9 марта 1500 года из Лиссабона отплыла флотилия из тринадцати кораблей, на которых находились тысяча двести человек. Командовал флотилией тридцатидвухлетний фидальгу[4] Педру Алвариш Кабрал, которому король Мануэл Первый поручил совершить экспедицию в Индию, по следам Васко да Гамы[5]. Многим из нас великие мореплаватели представляются этакими беспокойными искателями приключений, которым не сиделось на одном месте, но давайте не будем забывать, что у каждого предприятия имеется финансовая сторона, которая и определяет все прочее. Педру Кабрал происходил из мелкой дворянской семьи, причем был одним из младших сыновей, иначе говоря, его знатности не сопутствовало богатство. А как начальник экспедиции он получал от короля десять тысяч крузадо, что в переводе на чистое золото составляло немногим более тридцати семи с половиной килограммов. Но это еще не все – к золоту прилагалось право беспошлинного ввоза тридцати тонн черного перца, самой популярной специи того времени, и десяти ящиков любых других специй. Не углубляясь в расчеты, можно сказать, что при удачном исходе предприятия к полученному от короля золоту Кабрал мог бы добавить еще столько же или около того. Риск соответствовал оплате, ведь впереди была полная неизвестность.

Педру Алвариш Кабрал.

Гравюра XIX век

Цель путешествия Кабрала лежала не на западе, а на востоке, но в благословенные парусные времена морякам приходилось закладывать большие «крюки», повинуясь ветрам и течениям. У португальцев эта навигационная техника, разработанная в конце XV века, носила название вольта-ду-мар (поворот моря). Прежде чем обогнуть Африку, приходилось плыть в южном полушарии далеко на запад. И вот 22 апреля 1500 года на семнадцатой параллели южной широты Кабрал и его спутники увидели неизвестную землю, которая была принята ими за крупный остров. Но на самом деле то была восточная оконечность Южной Америки. Двумя днями позже португальцы высадились на незнакомый берег, пообщались с коренным населением и отслужили мессу. Кабрал назвал новое владение португальской короны Терра да Вера Круш (Земля Истинного Креста). Один из кораблей был отправлен с донесением в Лиссабон, а остальные поплыли в Индию.

Праздник в честь Св. Розалии, покровительницы негров

Гравюра. XIX век

Так была открыта Бразилия. Данное Кабралом название не прижилось. Первым природным богатством новой земли, на которое обратили свое внимание португальцы, было дерево «пау-бразил» (цезальпиния шиповатая, она же – фернамбуковое дерево), древесина которого использовалась для изготовления красно-фиолетовой краски и предметов мебели. Название «острова» изменилось на Терра да Бразил, которое впоследствии сократилось до «Бразилии».

В 1494 году в кастильском городе Тордесильяс Испания (тогда еще бывшая союзом корон Кастилии и Арагона[6]) и Португалия подписали договор о разделе сфер влияния, согласно которому граница пролегла по 49°32’56” западной долготы. То, что лежало восточнее этого меридиана, отходило к Португалии. Стороны договаривались наугад, не имея представления о реальной географии Атлантики. Изначально граница проходила восточнее, но португальский король Жуан Второй настоял на том, чтобы ее передвинули к западу, и, благодаря его настойчивости, земля, открытая Педру Кабралом, стала владением португальской короны. В будущем пришлось изрядно постараться ради того, чтобы продвинуть границу владений далеко на запад, но главной задачей было закрепиться в Новом Свете.

Местное население, по уровню развития находившееся в каменном веке, встретило португальцев дружелюбно, и это обстоятельство еще сильнее подогрело интерес португальцев к новым владениям короны. С 1501 по 1504 год были проведены две экспедиции, посвященные исследованию берегов Бразилии. Достоверно известно, что в первой из них принимал участие флорентинец Америго Веспуччи, от имени которого впоследствии произошло название новой части света. В ходе этой экспедиции впечатление о коренном населении Бразилии было подпорчено, поскольку при первой высадке у португальцев произошла стычка с индейцами, которые съели одного из незваных гостей на глазах у его потрясенных товарищей. Но дело было не столько в населении, сколько в природных богатствах. Ценная древесина – это хорошо, но она не может сравниться с золотом или серебром, а драгоценные металлы в своих владениях португальцам никак не удавалось найти, ввиду чего интерес к Бразилии вскоре ослабел. Азия выглядела более перспективным направлением, нежели Америка. К тому же в более-менее исследованной прибрежной зоне ценные деревья вскоре были вырублены, а углубляться в незнакомые земли португальцы опасались – дальняя транспортировка стволов была весьма проблематичной, а кроме того, добыча древесины быстро испортила их отношения с местным населением. Португальцы активно привлекали индейцев к рубке деревьев с последующей очисткой стволов от сучьев и погрузкой их на корабли. В лучшем случае тяжелая работа оплачивалась какими-нибудь безделушками, но нередко индейцев заставляли работать силой, а заодно еще и пользовались местными женщинами.

Й.М. Ругендас. Литография. Бразильские индейцы. 1835

Однако же для того чтобы удержать колонии в своих руках, их следует осваивать, иначе они станут легкой добычей соперников, а в соперниках у Португалии значилась не только Испания, но и Франция, не признававшая Тордесильясского договора. Французские корабли нападали на португальские, а кроме того, французы пытались заключать союзы с коренными жителями, настраивая их против португальцев. В 1526 году португальский король Жуан Третий отправил к бразильским берегам эскадру, которая потопила несколько французских кораблей, а с 1530 года началась организованная колонизация Бразилии, пионером которой стал фидалгу Мартим Афонсу де Соуза, состоявший в родстве с королевским семейством.

Великая Португальская империя испытывала постоянную нехватку средств, да и вообще колонии должны приносить прибыль, поэтому первые поселенцы занялись изготовлением сахара из тростника, семена которого они привезли с собой. На какое-то время сахар стал главным продуктом португальской колонии.

22 января 1532 было основано поселение Сан-Висенте, ставшее первым постоянным португальским поселением на бразильской земле. Поселения колонистов представляли собой хорошо укрепленные форты, рядом с которыми ставились жилые дома. При нападении врагов жители укрывались в форте. Кстати говоря, удобное место для закладки поселения Соузе показали индейцы.

Ехать за океан ради выращивания сахарного тростника охотников было немного. Нужен был иной стимул, такой, который выглядел бы привлекательным. Владения португальской короны поделили на так называемые капитанства или донатарии[7], которых изначально было пятнадцать. Капитанства передавались в аренду с правом наследования. Донатарий мог заполучить в прямую собственность не более пятой части территории полученных земель, все остальное оставалось собственностью короны. В своих владениях донатарий пользовался практически неограниченной властью, вплоть до права вынесения смертных приговоров. Принцип был простым – вот тебе земля, осваивай ее на собственные средства и делай на ней что хочешь, но не забывай платить казне положенное и соблюдай коронные монополии. В казну уходило не так уж и много, особенно с учетом того, что учет добытого и произведенного велся самими донатариями (наиболее высокими налогами облагалась добыча драгоценных металлов и камней – казна забирала пятую часть). Сделка выглядела взаимовыгодной – корона слагала с себя все заботы о колонии, но получала от нее регулярные денежные поступления, а донатариям неограниченная власть сулила невероятное обогащение, и размеры потенциального богатства зависели только от их энтузиазма. Особенно ценным приобретением выглядела возможность передачи полученных земель по наследству, ведь так и до основания нового королевства за океаном было недалеко…

Капитанства представляли собой полосы шириной примерно в пятьдесят лиг[8], тянувшиеся параллельно экватору – подразумевалось, что все земли, лежавшие в глубине материка между двумя пограничными параллелями, являются территорией данного капитанства. Первыми донатариями стали Мартим де Соуза и его младший брат Перу. Мартиму досталось два «надела», а Перу – целых три, правда из-за нехватки средств и людей каждый из братьев сосредоточился на одном капитанстве. И если Мартиму удалось привести свое капитанство к процветанию, то Перу был вынужден расстаться с мыслью о колониальных владениях, поскольку ему не дали как следует закрепиться здесь враждебно настроенные индейцы. Из пятнадцати капитанств шесть так и не начали осваиваться, четыре донатариям пришлось забросить, так что прогресс наблюдался только в пяти капитанствах, из которых настоящего процветания достигли всего два. Короче говоря, затея оказалась не такой уж и выгодной, как представлялось на первых порах. Вложения в освоение заокеанских земель были сродни карточной игре – то ли сорвешь банк, то ли разоришься, – а богатые люди предпочитают вкладываться в более надежные предприятия. Вдобавок время показало, что корона расценивала идею с учреждением капитанств тоже слишком оптимистично – приток денег в королевскую казну не возрастал соответственно росту благосостояния в колониях, поскольку каждый из донатариев больше заботился о собственном благе, нежели об интересах государства.

Колонисты, которых привлекали донатарии, получали довольно крупные земельные участки, с которых выплачивали две десятины, одну церкви, другую – короне. Как вассалы донатария, колонисты мужского пола обязывались к несению военной службы в случае необходимости – небольшой контингент королевских солдат не мог обеспечить надежную защиту от врагов (индейцев, французов и испанцев), так что каждый поселенец рядом с лопатой держал саблю и ружье. Освоение земель сдерживалось острой нехваткой рабочей силы, поэтому колонистам пришлось перейти к насильственному обращению индейцев в рабов. К середине XVI века стало ясно, что идея с капитанствами себя не оправдывает, и в 1548 году король Жуан Третий учредил должность генерал-губернатора Бразилии, который должен был обеспечивать в колонии «справедливость, правосудие и соблюдение интересов королевской казны». Права донатариев были существенно урезаны, отныне они не чувствовали себя «тенью короля», а превратились в подобие наместников, подчиняющихся губернатору. Губернаторской резиденцией стал основанный в бухте Баия-де-Тодос-Сантос город Сидаде-ду-Сан-Сальвадор-да-Баия-де-Тодос-ос-Сантос, ныне известный как Сальвадор, столица штата Баия.

Помимо прочего, генерал-губернаторам поручалось оказывать противодействие нападениям на мирных индейцев и обращению их в рабов. Не стоит искать гуманизм там, где его не было и в помине, – все упиралось в практические соображения. Прежде всего, в Лиссабоне поняли, что для короны гораздо выгоднее сделать из туземных жителей податное сословие, нежели обращать их в рабов, ведь взимаемые подати пополняют королевскую казну, а рабы способствуют обогащению своих непосредственных хозяев. Кроме того, французы не прекращали попыток использования индейцев в борьбе с португальцами и нужно было лишить их такой возможности. Однако же король находился за океаном, губернатор сидел в Сальваторе, а на местах всеми делами заправляли богатые плантаторы-фазендейро[9], которые не желали платить за то, что было можно получить даром, и потому продолжали охотиться за индейцами. Если же индейцев нанимали на работу, то поступали с ними бесчестно, оплачивая их труд по мизерным ставкам. Для того чтобы свести концы с концами, индейцам приходилось регулярно брать взаймы у своих работодателей, и по истечении определенного времени долг вырастал настолько, что выплатить его не было никакой возможности, и «свободный» индеец превращался в закрепощенного раба, который не мог уйти от хозяина-кредитора. Как гласит старая португальская поговорка, «Хоть на жаркое, хоть в суп, а все равно быть курице съеденной».

Карта капитанств Бразилии. 1763

Первым генерал-губернатором был назначен еще один представитель фамилии де Соуза по имени Томе, памятник которому установлен в Сальвадоре на площади, названной в его же честь. Томе де Соуза заслуживает почета, потому что он сделал многое для того, чтобы наладить жизнь в Бразилии. На первом месте для него стояли закон и справедливость, без которых не может быть нормальной жизни. Твердой рукой Томе де Соуза обуздал донаритариев, которые, пользуясь бесконтрольностью, творили в своих владениях что им вздумается и так же жестко усмирял индейцев, изгоняя и истребляя тех, кто проявлял враждебность. Ангелом он не был, да и добрым человеком его назвать нельзя, но в то время Бразилии требовался именно такой руководитель.

Ближайшими помощниками генерал-губернатора были главный судья, главный казначей, капитан-майор, командовавший вооруженными силами, и алькальд-майор, которому подчинялось местное ополчение. Формально Томе де Соуза был губернатором капитанства Баия, которое корона выкупила у донатария, но на деле ему подчинялись все капитанства колонии.

Действия Соузы в какой-то мере смягчались деятельностью прибывших с ним иезуитских миссионеров, главой которых был Мануэл да Нобрега, происходивший из знатной сановной семьи. Иезуитов пригласил в Бразилию король Жуан Третий, придававший первостепенное значение обращению туземных жителей в христианство. Примечательно, что в самом начале колонизации индейцев считали дикарями, неспособными воспринять христианское учение, но в 1537 году папа римский Павел Третий издал буллу[10], в которой коренные жители Америки признавались «настоящими людьми», могущими стать добрыми христианами.

Иезуиты оставили о себе добрую память. В отличие от фазендейро, они не стремились закабалять или порабощать индейцев, обучали их грамоте и ремеслам, справедливо оплачивали их труд, бесплатно лечили и предоставляли выходные по воскресным и праздничным дням. В миссиях устанавливалось самоуправление – так индейцев приучали к административной деятельности. Помимо общей земли, доход с которой шел на обеспечение существования миссии, каждой индейской семье выделялся земельный участок, урожай с которого был собственностью этой семьи. Иногда миссионерам ставят в вину ограничение свободы их подопечных, которым запрещалось выходить за пределы миссий, но это ограничение было вынужденным и делалось для того, чтобы соплеменники-язычники не сбивали новообращенных христиан с избранного пути.

Деятельность иезуитов вызывала большое недовольство у фазендейрос[11], которые считали, что святые отцы «портят» индейцев, поднимая их на одну ступень с белыми людьми. Нередко дело доходило до нападений на миссии, которые, по сути, превращались в столкновения между индейцами – одни шли на поводу у фазендейрос, а другие защищали свою миссию. Противоречия между светской знатью и духовенством обострились в 1553 году, когда на место отозванного в Лиссабон Томе де Соузы прибыл Дуарте да Кошта. Глава епархии Сан-Сальвадор-де-Баия Перо Сардинья, обладавший прямым и независимым характером, позволил себе публичную критику поведения губернаторского сына Альваро да Кошты, после чего губернатор и епископ вступили в открытую конфронтацию. Теперь уже фазендейрос громили миссии с одобрения губернатора, помогая ему в борьбе с епископом и всем духовенством. Конфликт предсказуемо закончился победой светской власти над духовной. В июне 1556 года епископ отбыл в Лиссабон, чтобы найти защиту у короля, но корабль, на котором он плыл, потерпел крушение у северо-восточного побережья Бразилии. Троим морякам удалось спастись, а все остальные, включая и несчастного епископа, были съедены индейцами (так, во всяком случае, рассказали спасшиеся).

Одной из миссий, основанных Мануэлем да Нобрегой при содействии его ближайшего помощника Жозе ди Аншиеты, стала коллегия Сан-Паулу-душ-Кампуш-ди-Пиратининга, первую мессу в которой отслужили 25 января 1554 года. Со временем небольшое поселение выросло в город Сан-Паулу, численность населения которого (вместе с пригородами) превышает двадцать миллионов человек.

С 1538 года французский король Франциск Первый начал решительно и безжалостно бороться с еретиками. 1 июня 1540 года в Фонтенбло был издан эдикт о беспощадном истреблении еретиков-гугенотов, которые были протестантами кальвинистского толка. Кальвинистов короли не любили гораздо больше, чем лютеран[12], которые, при всем своем еретичестве, признавали над собой королевскую власть, в то время как для кальвинистов выше всего стояла община.

Французский адмирал Николя Дюран де Вильеганьон хотел помочь гугенотам найти безопасное убежище за пределами Франции и с этой целью обратил внимание на Бразилию. В ноябре 1555 года Вильеганьон приплыл на двух кораблях в залив Гуанабара[13], захватил остров Серигипи и построил здесь форт, названный в честь Гаспара де Колиньи, будущего лидера гугенотов. Колиньи был другом Вильеганьона и приближенным короля Генриха Второго, сменившего на троне Франциска. Генрих был не прочь наконец-то закрепиться в Южной Америке, и по его приказу Колиньи занимался организацией экспедиции, так что нет ничего удивительного в том, что форт назвали в его честь. На побережье, там, где сейчас находится Фламенго (район Рио-де-Жанейро), французы основали поселение, которое назвали Анривиллем в честь Генриха Второго.

По своему обыкновению, французы заключили союз с индейцами, которые уже год как воевали с португальцами, составив коалицию из нескольких племен, известную как Конфедерация Тамойо. Индейцы рассматривались не только как военные союзники, но и как рабочая сила. Четырех сотен колонистов, приплывших вместе с Вильеганьоном, было недостаточно для быстрого обустройства на месте, особенно с учетом того, что многие из них не были намерены изнурять себя тяжелым физическим трудом. В то время заокеанское будущее рисовалось европейцам в следующем ключе: «Туземцы будут на меня работать, а я стану жить в свое удовольствие».

Охотники племени Бооткудо

(Айморес)

Помимо кальвинистов, среди колонистов были и католики (в основном преступники, выбравшие эмиграцию вместо смертной казни), так что очень скоро начались распри на религиозной почве. Сам Вильеганьон, при всем своем сочувствии протестантам, оставался убежденным католиком и часто вступал в дискуссии с ними. В конечном итоге дело закончилось тем, что протестанты были изгнаны из островной крепости в Анривилль.

Отношения с индейцами испортились очень скоро. Во-первых, индейцев перестали интересовать вещи, получаемые от французов за работу. Потребности у «первобытных дикарей» были минималистичные – если есть один нож, то зачем нужен второй? К тому же французы действовали точно так же, как и все прочие колонизаторы – со временем старались увеличивать объемы работ, снижая при этом оплату. Во-вторых, не всем индейцам было по душе сожительство их женщин с колонистами. Вильеганьону такая практика не нравилась, и он пытался настаивать на заключении церковных браков с индианками, надеясь одним махом приобрести две выгоды – искоренить грех и упрочить связи с местным населением. Из хорошего намерения получился плохой анекдот – в феврале 1556 года вспыхнул мятеж, который возглавил переводчик, первым женившийся на индианке по принуждению Вильеганьона. Неподчинение стало в колонии обычным делом, поскольку у мятежников всегда был под рукой спасительный выход – можно было сбежать к индейцам, которые безжалостно съедали всех попавших в их руки португальцев, но к французам, как к своим «друзьям», относились хорошо.

Бенедиту Калишту. Отбытие Эштасиу ди Са. XIX век

Колонизация Южной Америки проходила на фоне очередной (и последней) франко-итальянской войны за господство на Апеннинском полуострове и в Средиземноморье[14]. Европейские дела интересовали Генриха Второго гораздо больше, чем заокеанские, так что о колонии пришлось заботиться адмиралу Колиньи, который в конце 1556 года отправил сюда три сотни швейцарских кальвинистов и французских гугенотов. Надо сказать, что идея передачи протестантов под начало католика Вильеганьона была заведомо провальной, потому что рано или поздно разногласия между губернатором колонии и его подданными могли привести к катастрофическим последствиям. Закончилось тем, что Вильеганьон приказал казнить троих протестантских пасторов как еретиков, после чего все протестанты сели на корабль и уплыли во Францию, а в колонии осталось около восьмидесяти человек. Для развития и обороны этого было мало, а помощь из метрополии не приходила, и потому в 1559 году Вильеганьону пришлось вернуться во Францию для того, чтобы оправдаться и получить необходимое – людей, средства, корабли. Руководство колонией Вильеганьон передал своему племяннику Лежандру де Буасси.

Португальцы, давно наблюдавшие за положением дел у французов, решили, что настал благоприятный момент, и в середине марта 1560 года захватили все французские корабли, стоявшие в Гуанабара, а затем потребовали от Буасси сдать островную крепость, но тот отказался. На суше действовал португальский отряд из двухсот восьмидесяти человек, большинство из которых составляли лояльные индейцы, а на море – флотилия из двух парусников и нескольких шлюпов под командованием Бартоломеу да Кунья, прибывшая из Юго-Западной Африки. В распоряжении Буасси имелось восемьдесят французов и около шестисот индейцев, но исход противостояния был предопределен блокадой французской крепости с моря. В ночь на 17 марта гарнизон оставил крепость и бежал вглубь материка, на индейские земли, после чего форт и вообще все постройки французов были разрушены португальцами.

Настойчивость французов была хорошо известна. Рано или поздно в Гуанабару приплыли бы новые французские корабли, которым оказали бы поддержку профранцузские индейцы. С целью укрепления береговой обороны, к началу марта 1565 года на месте Анривилля было создано укрепленное поселение Сан-Себастьян-ду-Рио-де-Жанейро, ныне известное как Рио-де-Жанейро. Можно сказать, что этот город «подарили» бразильцам французы.

Предосторожность оказалась весьма своевременной, потому что уже 6 марта поселение было атаковано тремя французскими кораблями, которым пришлось уплыть обратно.

Основателями Рио-де-Жанейро стали офицер Эштасиу ди Са, племянник тогдашнего генерал-губернатора Мема ди Са, и Мануэл да Нобрега. Отцы-иезуиты сыграли большую роль в налаживании хороших отношений с местными индейцами, поддерживавшими французов. Из нового поселения регулярно совершались экспедиции вглубь материка, в которых непременно принимали участие иезуиты, выступавшие в привычной для них роли дипломатов.

Португальцам приходилось отбивать атаки французов, которые никак не могли смириться с потерей столь выгодного плацдарма для своей экспансии в Южной Америке, до начала 1567 года. В 1568 году на некотором отдалении от берега начали строить город, так что у Рио-де-Жанейро существует две даты основания – в 1565 и в 1568 году, но первая более правильная, поскольку город все же начался с укрепления.

Кстати говоря, французы не только вынудили португальцев основать Рио-де-Жанейро, но и поспособствовали его расцвету. В 1808 году Рио-де-Жанейро, в который бежала из Европы от Наполеона Бонапарта португальская королевская семья, стал столицей королевства, а затем – столицей Бразильской империи.

Очертания Бразилии на планисфере Кантино. 1502

Потерпев неудачу в одном месте, французы решили попытать счастья в другом. В начале сентября 1612 года около пятисот французских колонистов (на этот раз не протестантов, а католиков) высадились на северо-восточном побережье Южной Америки в районе современного штата Мараньян[15]. Основанная ими колония известна под названием Экиноксиальной (Равноденственной) Франции, поскольку находилась она у экватора, где продолжительность дней и ночей круглый год практически одинакова. Главой французов был капитан Даниэль де ла Туш. Заложив поселение, названное Сен-Луи в честь святого покровителя французского короля Людовика Тринадцатого, колонисты приступили к строительству крепости, но закрепиться на равноденственной земле французам не удалось – в 1615 году их изгнали португальцы, переименовавшие Сен-Луи в Сан-Луис. Крупнейший город на северо-востоке Бразилии с населением более миллиона человек французы подарили бразильцам без каких-либо кавычек, ведь заложили его они, и это единственный бразильский город, основанный французами.

Удача на южноамериканской земле улыбнулась французам только в Гвиане[16], которая не имеет отношения ни к Бразилии, ни к ее истории. Что же касается индейцев, то они доставляли португальцам гораздо больше проблем – локальные войны вспыхивали то там, то здесь. Следует честно признать, что подавляющее большинство конфликтов провоцировалось самими португальцами. На королевский приказ, запрещавший войну с мирными индейцами, никто не обращал внимания, ведь при желании мирных индейцев легко можно было выдать за немирных – не будут же в Лиссабоне разбираться, кто именно начал войну, а поверят донесению, составленному генерал-губернатором.

Обращение индейцев в рабство было поставлено на широкую ногу. Очень скоро этим начали заниматься профессиональные охотники за рабами, именуемые бандейрос. Они объединялись в крупные, хорошо вооруженные отряды и регулярно совершали набеги на индейские поселения. Охотник легко мог стать добычей и быть съеденным, но игра стоила свеч, ведь рабы стоили недешево и один удачный набег мог превратить нищего в богача.

С индейцами заигрывали только в тех случаях, когда их нужно было перевести из-под стороннего влияния под свое (например – рассорить с французами). Во всех остальных случаях светские власти совершенно не считались с индейцами и их правами. К счастью для португальцев, местные жители не могли объединяться в крупные союзы, в лучшем случае их коалиции составлялись из нескольких племен, а с такими силами победить более развитую цивилизацию, постоянно получавшую помощь из метрополии, было невозможно.

Наиболее крупными войнами с индейцами стали война с племенем айморес 1558 года, в результате которой португальцы на некоторое время были изгнаны из капитанств Ильеус и Порту-Сегуру, а также война с племенем тупи, начавшаяся в 1561 году, в ходе которой индейцы осаждали столицу Эспириту-Санту, капитанства Сан-Висенти, а также Сан-Паулу и Сан-Сальвадор. Эта война растянулась почти на два года и была прекращена при содействии все тех же отцов-иезуитов, а именно – Мануэла да Нобреги и Жозе ди Аншиеты. В подтверждение своих миролюбивых намерений генерал-губернатору Мему де Са пришлось освободить захваченных в плен индейцев, а также часть тех, что были незаконно обращены в рабов.

Со временем обе стороны постепенно притирались друг к другу – индейцы начинали понимать, что изгнать пришельцев они не в силах, стало быть, нужно переходить от войн к сотрудничеству, а португальцы старались действовать не только принуждением, но и убеждением.

Рождение кабокло

К 1590 году в бразильских капитанствах проживало около сорока тысяч выходцев из Португалии. Именно «выходцев из Португалии», а не «португальцев», поскольку формирование бразильской нации уже началось. Пока что основой бразильской экономики продолжало оставаться производство сахара. Число энженьо[17], на которых производился сахар, близилось к двум сотням, а все мало-мальски пригодные земли на побережье были отданы под выращивание сахарного тростника. Основу энженьо составляли большие мельницы, которые выдавливали из стеблей тростника сладкий сок. Владельцы производства могли не заниматься выращиванием тростника, сдавая свои земли в аренду с условием, что выращенный арендаторами тростник будет обрабатываться на конкретном энженьо – так капитализм делал первые шаги на бразильской земле.

Рабы-индейцы имели один большой недостаток – они пытались бежать при каждом удобном случае и легко находили прибежище среди своих соплеменников. Нередко свободные индейцы нападали на хозяйства колонистов для того, чтобы освободить своих сородичей. Сама жизнь подталкивала португальцев к тому, чтобы завозить рабов из Африки, колонизация которой шла активными темпами. Фазендейрос были согласны покупать более дорогих африканских рабов, потому что вложение в них денег выглядело более надежным – редко кто из африканцев решался на побег, ведь места вокруг были неведомыми, населенными совершенно незнакомыми людьми, к тому же белые усердно сеяли рознь между индейцами и африканцами. В первой половине XVI века на бразильских плантациях нечасто можно было увидеть раба-африканца, но к концу века их число перевалило за пятнадцать тысяч, а в XVII веке в Бразилию было доставлено около трехсот пятидесяти тысяч африканцев!

Сливками колониального общества были «рейноес»[18] – португальцы, рожденные в метрополии. Ступенью ниже стояли креолы – потомки португальских колонистов. В первом и втором поколениях креолы продолжали ощущать себя португальцами, но со временем местное брало верх над «метропольным» и креолы превращались в горячих патриотов Бразилии. Открытые прямодушные креолы, всегда готовые прийти на помощь ближнему (при условии, что ближний того заслуживает) противопоставлялись коварным расчетливым португальцам, мерившим все на деньги. Как от коварных и расчетливых португальцев могли произойти открытые и прямодушные креолы? Все очень просто – о португальцах, настоящих «рейноес», главным образом судили по чиновникам, занимавшим различные начальственные посты, а карьеру без расчетливости и коварства редко когда получается сделать. Кроме того, к начальникам и контролерам люди обычно не испытывают симпатий. Вот так и рождаются стереотипы. Мы сейчас называем «креолами» потомков португальских переселенцев, но в старину в Бразилии так называли рожденных в колонии негров, так что в старых книгах или документах можно встретить словосочетание «раб-креол», и пусть оно не вызывает у вас удивления.

Метисы с португало-индейскими корнями назывались «кабокло», что в переводе с местного наречия означало «вышедшие из леса», или же «мамелуко» (мамелюками)[19]. Индейцы относились к кабокло с презрением, да и белые их не очень-то жаловали, но все же кабокло стояли выше чистокровных индейцев, поскольку в большинстве своем были цивилизованнее. Кабокло занимали третье место в иерархии после креолов и ни при каких условиях не могли обращаться в рабство, ведь их отцами были добропорядочные христиане (союзы индейца и португалки были нонсенсом – во‑первых, в колонии наблюдался дефицит европеек, поскольку в основном сюда прибывали мужчины, а во вторых, индейца, посягнувшего на белую женщину, пусть даже и с ее согласия, убивали на месте). Многие кабокло становились бандейрос, знание индейских привычек помогало им в этой жестокой «работе». После того, как потребность в рабочей силе была полностью покрыта за счет африканских рабов, бандейрос не остались без дела – они переквалифицировались в надсмотрщиков и охотников на беглых рабов. Следует отметить, что африканцы были не совсем беспроблемными. Иногда они сбегали от своих хозяев, а, бывало, что и восставали. Первое задокументированное, то есть довольно серьезное, восстание африканских рабов, для подавления которого пришлось привлекать военных, произошло в капитанстве Баия в 1607 году. Но в целом иметь дело с африканцами, оторванными от своих корней, было спокойнее, чем с индейцами.

На четвертом месте стояли мирные индейцы (воинственных считали чем-то вроде диких животных). Пятое место делили между собой кафузо – потомки белых и чернокожих, и жагунсо – в жилах которых индейская кровь смешалась с негритянской. Эти метисы могли быть и чаще всего были рабами, но при этом стояли выше «чистокровных» негров, которых очень долго вообще не считали за людей, а называли «прÓклятым отродьем Хама»[20], которое было обречено влачить рабское существование из-за сыновней непочтительности своего праотца.

Иерархические группы делились на подгруппы, что было закономерно, ведь судью или епископа нельзя было равнять с солдатом или мелким торговцем на основании того, что все они были рождены в метрополии. Креол-фазендейро стоял много выше своего конюха-креола или какого-нибудь бандейрос. Даже среди полностью бесправных африканских рабов были существенные различия – слуги стояли выше тех, кто трудился на полях, ну а те, кто владел грамотой и арифметикой, были crème à la crème[21]. Кто в те времена мог вообразить, что настанет день, когда бразильцы начнут гордиться своими африканскими и индейскими корнями? Тем не менее этот день настал, и если раньше квартероны[22] пудрились, чтобы походить на чистокровных белых, то теперь белые обзаводятся загаром, чтобы походить на темнокожих.

Первым поселенцам земля предоставлялась в пожизненную аренду, но довольно скоро, как это бывает повсюду, пожизненное превратилось в наследуемое, ведь заполучив землю, человек сделает все возможное для того, чтобы не выпустить ее из рук. Да и вообще, земля требует серьезных вложений (и денежных, и трудовых), которые возможны лишь при понимании того, что стараешься не только для себя, но и для своих детей, внуков, правнуков и тех, кто придет за ними. Чиновников, планировавших на старости лет вернуться в метрополию, владения в колонии не интересовали, землей обзаводились лишь те, кто решил осесть здесь навечно, поэтому помещичий класс был представлен креолами. И как вы думаете, с чего началось освободительное движение в колонии? С того, что помещикам-креолам захотелось чувствовать себя полновластными хозяевами на своей земле, а чиновники-рейноес всячески этому препятствовали, поскольку считали хозяевами жизни (и всех земель) себя. Никакое богатство не могло помочь креолу занять одну из высших должностей, ни светскую, ни духовную. «Олимпийцы-небожители» прибывали из метрополии, поскольку управление колониями короли поручали только тем, кого знали лично.

Фазендейрос обладали определенной властью благодаря наличию камер[23] – выборных органов местного самоуправления. Предполагалось, что камеры будут дополнять власть генерал-губернатора, но на деле они ее существенно ограничивали, поскольку обладали не только исполнительными, но и законодательными функциями. В камерах заседали помещики из тех, кто побогаче, а небогатые креолы не могли подняться выше мелкого чиновника. Социальным лифтом служило богатство, нажитое торговлей или какими-то прибыльными предприятиями вроде удачной охоты на индейцев. Знатность происхождения в колонии не имела значения, никого не интересовали далекие предки, важны были два обстоятельства – богатство и чистота крови. Примесь индейской или негритянской крови закрывала перед человеком девять из десяти дверей. Для кабокло, кафузо или жагунсо венцом карьеры могла стать должность старшего надсмотрщика на плантации, как вариант – предводителя отряда бандейрос. Выбиться в люди могла помочь торговая удача, но выше определенной планки подняться было невозможно – крупные дела требовали крупных капиталов и членства в обществе богатых людей, доступного лишь людям с «чистой» кровью. Мастерское владение каким-либо ремеслом тоже повышало статус человека, но при этом самый мелкий чиновник стоял выше самого лучшего кузнеца, и только ювелиры, ввиду благородства их ремесла, связанного с драгоценными металлами и камнями, пользовались бÓльшим почетом, но ювелиров в старой Бразилии было очень мало, не то что сейчас.

Алонсо Санчес Коэльо. Портрет Филиппа II.1570

Генерал-губернатор, в руках которого была сосредоточена гражданская и военная власть, был главнокомандующим всех вооруженных сил колонии, однако в случае войны образовывался Генеральный совет, в который, наряду с генерал-губернатором и его подчиненными, входили представители камер. Формально, члены совета обладали совещательным голосом, а все решения губернатор принимал единолично, но на деле ему приходилось считаться с мнением общества.

С момента перехода земель из аренды в собственность появилась тенденция к укрупнению земельных владений. Богатые скупали участки у тех, кто разорился или не хотел заниматься сельским хозяйством, а также захватывали земли, на которых жили индейцы. Такие земли считались условно ничейными («условно», потому что теоретически вся земля в колониях принадлежала короне), и тот, кто ими завладел, мог на них хозяйничать. Крупные фазендейрос были похожи на средневековых феодалов. Помимо рабов, у них были закрепощенные крестьяне, попавшие в долговую кабалу, и свое войско, как регулярное, так и иррегулярное. Регулярным войском были отряды храбрых парней (тех же бандейрос), которые охраняли владения своего хозяина, ловили беглых и вообще следили за порядком. Но при необходимости фазендейрос могли вооружать всех мужчин в своих поместьях, вплоть до рабов, так что армии получались нешуточные. В случае нападения индейцев защитой владений дело не ограничивалось, непременно совершался карательный рейд, представлявший собой большую охоту на новых рабов. Со временем организованные нападения индейцев сошли на нет ввиду их полной бесперспективности, и все проблемы свелись к угонам скота. Кстати говоря, оружие, предназначенное для ополчения, фазендейрос покупали не по своему усмотрению, а в обязательном порядке, согласно установленному регламенту, что тоже напоминало отношения между средневековым сюзереном и его вассалами, строившимися по принципу: «за эту землю ты должен выставлять столько-то воинов». И точно так же, как и в европейском Средневековье, местное духовенство зависело от феодалов, поскольку именно на средства феодалов строились и поддерживались храмы. Епископ, пребывавший в городе Баия, осуществлял лишь общее руководство своей епархией, распоряжался финансами и возглавлял духовный суд, но о положении дел на местах он имел весьма отдаленное представление и довольствовался предоставляемыми отчетами.

Со временем жители метрополии все охотнее переселялись в Бразилию в надежде разбогатеть. Естественный отбор, если можно так выразиться, приводил к тому, что колонистами становились наиболее смелые и предприимчивые, готовые терпеть лишения ради сияющих перспектив. К тому же в колонии жилось свободнее, здесь власть не давила на каждого подданного так сильно, как в Португалии.

В начале 1580 года умер король Португалии Энрике из Ависской династии, правившей с 1385 года. Энрике, оказавшийся на престоле волею случая, был монахом, которого папа римский Григорий Тринадцатый не пожелал освободить от обета ради продолжения династии, да и вряд ли на пороге семидесятилетия король сумел бы обзавестись потомством. Выбором преемника пришлось заниматься Совету пяти регентов, который правил государством после смерти Энрике. Совет избрал испанского короля Филиппа Второго, который стал еще и португальским королем под именем Филиппа Первого. Слияния владений не произошло, поскольку главным из условий, сопровождавших передачу престола, было сохранение государственной самостоятельности и территориальной целостности португальского королевства вместе со всеми колониальными владениями. Так Бразилия на шестьдесят лет попала под владычество испанской короны. В анналы истории этот союз двух корон вошел под названием Иберийской унии[24].

Запрет на присоединение не означал запрета на разорение. Испанские короли рассматривали Португалию как дойную корову. Португальцы страдали от тяжелого налогового бремени и произвола испанских чиновников. Положение в колониях было немного лучше, чем в метрополии, но и здесь произошли изменения – значительно усилился контроль короны над деятельностью генерал-губернаторов и были урезаны полномочия камер. Если прежде существовала только одна королевская монополия – на торговлю ценным деревом пау-бразил, то при испанцах корона стала контролировать практически всю внешнеторговую деятельность. Отныне иностранные корабли не могли заходить в бразильские порты, а вся торговля шла через Лиссабон, то есть, по сути – через Мадрид. Грабительский экспорт сочетался с грабительским импортом, который тоже полностью перешел в руки метрополии. Пользуясь отсутствием конкуренции, испанские торговцы устанавливали на отправляемые в колонии товары высокие цены. Экономике Бразилии, которая только-только начала «вставать на ноги», был нанесен существенный урон. Разумеется, власть португальской короны не была идеальной, и смысл наличия колоний заключается в том, чтобы выкачивать из них как можно больше различных благ, но португальские короли заботились о своих колониях подобно рачительным хозяевам, думающим о завтрашнем дне, а испанцы, понимавшие, что случайно доставшаяся им власть над Португалией не будет вечной, никакой заботы о португальских владениях не проявляли. Кроме того, переход под власть испанской короны сделал Бразилию мишенью для англичан и французов, которые враждовали с испанцами. До прямой интервенции дело не доходило, но французские и английские пираты регулярно нападали на побережье Бразилии.

Но самой большой проблемой стали голландцы, создавшие в 1621 году Вест-Индскую компанию, которая получила монопольное право торговли и колонизации в Америке и Африке, подкрепленное правом вести военные действия. По сути, эта компания, управляемая советом из девятнадцати наиболее именитых амстердамских купцов, была инструментом, с помощью которого Соединенные провинции[25] пытались завоевать мир.

В конце декабря 1623 года голландская флотилия, состоявшая из тридцати пяти кораблей, на которых находилось шесть с половиной тысяч человек, отплыла в Америку. Командовал флотилией адмирал Якоб Виллекенс, который в свое время от добычи сельди перешел к каперству[26], а затем стал одним из ведущих флотоводцев Соединенных провинций. Примечательно, что испанский двор получил сообщение об этом событии, но оно было проигнорировано графом-герцогом де Оливаресом, фаворитом короля Филиппа Четвертого и реальным правителем объединенного испано-португальского государства. Приоритетным внешнеполитическим направлением для Оливареса были европейские дела, а заокеанским он практически не уделял внимания. Да и вообще его нельзя было назвать ни хорошим правителем, ни умным человеком. Но это не главное, главное, что король Филипп ему безгранично доверял.

8 мая 1624 года голландцы подошли к городу Салвадор-да-Баия и атаковали его не только с моря, но и с суши, для чего был высажен тысячный десант. В распоряжении португальского губернатора Диего де Мендонсы Фуртаду было три тысячи необученных ополченцев, которые не могли противостоять профессиональным воякам и разбежались чуть ли не после первого залпа, так что голландцам легко удалось захватить город. С целью пополнения своих сил они пообещали свободу всем рабам, которые примут участие в борьбе против португальцев, и эта затея увенчалась успехом – к пятистам голландским солдатам, оставленным для обороны захваченного города, добавилось вчетверо больше ополченцев из бывших рабов. Однако оставившие город португальцы пока еще не сдались – укрывшись в лесах, они начали партизанскую войну, которая доставляла интервентам изрядные неудобства. Годом позже португальцы при поддержке испанцев сумели отбить Салвадор-да-Баия, но это не положило конец голландской экспансии.

В 1630 году голландцы заняли города Олинда и Ресифи[27], которые стали плацдармом для захвата капитанства Пернамбуку, завершившегося к 1635 году, а в 1640 году голландцам удалось захватить капитанство Мараньян. Так под их властью оказалась северная половина южноамериканских владений португальской короны. Следом за этим голландцами была захвачена значительная часть португальских колоний в Африке, снабжавших Бразилию рабами. Ресифи голландцы перестроили из небольшого поселения в крупный, по тем временем, город, переименовали в Маурициусштад (по имени губернатора Иоганна Морица Нассау-Зигенского, приходившегося внучатым племянником самому Вильгельму Оранскому[28]) и сделали столицей Голландской Бразилии. Отдадим должное Иоганну Нассау-Зигенскому, он старался быть хорошим правителем и всячески заботился о своих подданных, только эта забота не простиралась дальше интересов крупных землевладельцев, а те, кто стоял ниже, с тоской вспоминали старые добрые времена, и у каждого были на то свои причины. Даже африканцы, вначале с энтузиазмом откликнувшиеся на призыв голландцев «свобода в обмен на лояльность», поняли, что их цинично обманули – стоило только новой власти укрепиться, как все они были низведены до прежнего рабского положения. Одним из национальных героев Бразилии стал Энрике Диас, родившийся в семье чернокожих рабов, отпущенных на свободу. Диас набрал крупный отряд из африканцев, который сражался против голландских интервентов. Авторитет Диаса был настолько велик, что он получил прозвище «Губернатор чернокожих», которое впоследствии изменили на «Губернатора всех креолов (в смысле – рожденных в колонии негров), чернокожих и мулатов». О храбрости Диаса слагали легенды, но лучше легенд о ней свидетельствует то, что африканец был удостоен внимания короля Жуана Четвертого, который наградил его орденом. Правда, королевская милость не помешала Диасу умереть в нищете, но, как известно, все проходит, в том числе и слава.

Итак, голландцы сумели укрепиться в Южной Америке, и у них получилось развить свой успех. Оно бы и хорошо, только старая народная мудрость гласит, что суметь откусить – это только полдела, нужно еще и суметь проглотить. Неизвестно, как бы повели дело испанцы, но, к счастью, в декабре 1640 года Португалии удалось вернуть себе самостоятельность под властью короля Жуана Четвертого[29], основателя династии Брагансов. За возвращением независимости последовало и возвращение утраченных заокеанских территорий.

Следует уточнить, что смена верховной власти не означала перераспределения частной собственности на землю. Фазендейрос остались при своем, только теперь они были вынуждены играть не по испанским, а по голландским правилам, иначе говоря, все экономические «пенки» снимали голландцы и они же вели крупнооптовую торговлю. В принципе, голландцы могли бы рассчитывать на лояльность большинства португальцев, если бы не одно важное обстоятельство – голландцы были протестантами, в то время как бразильские христиане исповедовали католицизм. В наше миролюбивое (отчасти) время конфессиональные различия не имеют столь важного значения, как в старину, когда они выставляли между людьми непреодолимые барьеры. В целом находиться под относительно мягкой властью голландцев было выгоднее, нежели под жестким диктатом испанцев, но испанцы, при всех их недостатках, были католиками, то есть – своими. Ну а лучше всего было бы вернуться под руку португальской короны. Как говорится – «в своем доме дышится легко, а на своей постели спится сладко».

Энрике Диас. Гравюра. XIX век

На счастье португальцев, в июле 1652 года голландцы вступили в войну с англичанами, которая растянулась почти на два года и стала первой из англо-голландских войн XVII века. Незадолго до ее начала Иоганн Мориц Нассау-Зигенский попытался завоевать Сальвадор-де-Баия, но потерпел неудачу – кампания захлебнулась еще на подходе к городу.

С октября 1642 года в Голландской Бразилии начали вспыхивать восстания, развивавшиеся по единому стандарту, – португальцы, привлекшие на свою сторону индейцев и негров, убивали голландцев и захватывали их имущество, а то, что не удавалось унести с собой, уничтожали. Земля буквально горела под ногами голландцев, которые, несмотря на все старания, не могли подавить повстанческое движение – стоило погасить восстание в одном месте, как оно сразу же вспыхивало в другом, и так без конца. К началу 1654 года португальцы обрели такую силу, что осадили Ресифи, надеясь, наконец-то положить конец голландскому владычеству.

Надежды сбылись – 26 января 1654 года бразильскую землю покинул последний голландец, но политические жернова мелют медленно, и договор, по которому Соединенные провинции отказывались от претензий на владения португальской короны, был подписан в Гааге лишь спустя шесть с лишним лет – 6 августа 1661 года. Отказ обошелся недешево – голландцы получили взамен восемь миллионов гульденов (проще говоря – более шестидесяти тонн золота), к которым прилагались Цейлон и Молуккские острова[30]. А что поделать? Голландия на тот момент была сильна, и спокойствие стоило того, что пришлось заплатить. Вдобавок голландцы обязывались не вторгаться в Португальский Тимор[31], так что в целом сделка получилась выгодной.

Борьба с голландцами консолидировала бразильское общество, позволив разным слоям общества ощутить свое единство и выступить сообща против общего врага ради пылкой мечты и сияющего луча[32].

Памятник Томе де Соуза. XIX

После войны с голландцами предсказуемо обострились отношения с индейцами. «Предсказуемо», потому что фазендейрос пытались компенсировать понесенные во время войны убытки наиболее простым способом – порабощением новых индейских племен. Действия колонистов вызвали цепь индейских восстаний, наиболее крупным из которых было восстание, поднятое на северо-востоке Бразилии в 1686 году племенами жандуин и карири под предводительством вождя Канинде. Пятнадцатитысячная коалиция, составленная двумя весьма воинственными племенами, оказалась крепким орешком, «разгрызть» который никак не получалось. После шести лет войны португальцам пришлось пообещать, что они не станут порабощать восставшие племена, после чего был заключен мир. Индейцы гордились тем, что они свято соблюдают данные обещания, но в этом была не сила, а слабость, потому что португальцы всегда действовали по обстановке и легко нарушали свои клятвы, если это приносило выгоду. Использовав передышку для накопления сил, португальцы снова напали на племя жандуин и в 1710 году одержали победу. Правда, спокойствие длилось недолго, поскольку уже в 1713 году вспыхнуло восстание в соседнем Мараньяне. Примечательно, что порой миссионеры-иезуиты становились на сторону восставших индейцев, признавая их действия спровоцированными жестокостью португальцев. Во время восстаний миссионеры оказывались между двух огней. С одной стороны, их редукции (так назывались миссии) громили повстанцы, а с другой против редукций выступали колониальные власти, считавшие, что миссионеры «портят» индейцев, вместо того чтобы прививать им покорность.

Пользуясь попустительством властей, фазендейрос часто нападали на редукции и находившиеся возле них индейские поселения, ведь мирных индейцев порабощать было куда проще, чем «диких». Эти нападения сводили на нет всю деятельность миссионеров, подрывая доверие к ним со стороны индейцев. Выглядело так, будто все португальцы действуют сообща и миссионеры помогают помещикам порабощать индейцев.

По мере того, как африканские рабы осваивались на новой земле, они все чаще и чаще бежали от своих хозяев. Африканцы основывали в непроходимых лесах поселения, называемые киломбу, и возвращались к свободной жизни, которую вели на исторической родине их предки. Беглецы жили не только охотой и собирательством, но также обрабатывали землю и разводили скот, причем нередко использовали труд рабов. Да – именно рабов. Беглые рабы не видели ничего зазорного в том, чтобы заставлять работать на себя менее удачливых товарищей по несчастью, которых они захватывали во время набегов на поселения колонистов. Киломбу, они же – мокамбу, находились в труднодоступных местах, вдобавок вокруг них устраивалось множество ловушек-ям, так что борьба с беглыми рабами представляла собой весьма сложную задачу – сначала найди в глухих лесных дебрях поселение, а потом сумей обойти все ловушки.

Бежавшие рабы считались неисправимыми, поэтому при захвате киломбу колонисты казнили всех, за исключением маленьких детей. Даже те, кто находился в рабстве у беглецов, не могли избежать расправы, потому что колонистам недосуг было разбираться, кто тут раб, а кто нет. Можно представить, насколько ожесточенно сражались люди, которым нечего было терять.

В капитанстве Пернамбуку, там, где сейчас находится город Порту-Калву, примерно в 1630 году появилась даже «республика» беглых рабов, получившая название «Пальмарис»[33] из-за своего расположения в пальмовых лесах. Республика образовалась стихийно – к одному киломбу добавился второй, ко второму – третий и так постепенно выросло государство. Разумеется, жители Пальмариса не имели никакого понятия о республиканском правлении. Название «республика» было дано этому квазигосударственному образованию историками по причине некоторого сходства первобытнообщинных порядков, царивших в Пальмарисе, с республиканской демократией. Верховный вождь избирался, многие работы выполнялись сообща, помимо частных участков существовали общинные земли – ну чем не республика? С другой стороны, все важные посты вождь раздавал своим родственникам и приближенным, что совершенно нехарактерно для настоящей республики.

С индейцами пальмарийцы уживались хорошо, многие женились на индианках, поскольку в государстве беглых рабов отмечался дефицит женщин[34], а вот с белыми отношения складывались по принципу «как придется» – меновая торговля сочеталась с нападениями на португальские и голландские поселения. Пленных пальмарийцы обращали в рабов, так что Пальмарис можно считать единственным «государством» в Америке, где были рабы-европейцы.

Памятник Ганга Зумбе. XX век

В период своего наивысшего расцвета Пальмарис занимал территорию площадью около тридцати тысяч квадратных километров, а численность его населения составляла более двадцати тысяч человек. «Пальмарис населен неграми, которые бегут от своих хозяев из всех соседних и различных других капитанств, – писал один из португальцев-современников, – и живут они со своими женами и детьми в таком огромном лесу, который больше всего португальского королевства». Здесь селились и индейцы – многих индейских рабов отправляли далеко от родных мест, и потому им проще было осесть в Пальмарисе, чем пробираться к своему племени. Попадались и белые, бежавшие от долговой кабалы или от наказаний за совершенные преступления, а также не пожелавшие тянуть лямку солдатской службы. В Пальмарисе принимали любого, кто соглашался жить по здешним законам.

«Донесли мне, что у них уже есть кузницы и разные другие мастерские, в которых они могут делать оружие, поскольку хорошо умеют пользоваться огнем, – докладывал в 1671 году генерал-губернатору Афонсо де Мендонсе губернатор капитанства Пернамбуку Жуан де Соуза Коутинью, – а ремесла получили у них распространение благодаря многим опытным беглым, сведущим в механике и прочих делах».

Сельское хозяйство Пальмариса тоже было развитым. Здесь выращивали не только маниок[35] и кукурузу, но и сахарный тростник, и другие культуры, а также выжимали масло из плодов масличной пальмы. В наше время принято относиться к пальмовому маслу скептически – мол, не такое уж оно и вкусное, и не такое уж полезное, но это масло является одним из самых древних масел, известных человечеству еще со времен Древнего Египта. Добывается оно относительно просто, а масличная пальма невероятно продуктивна. Короче говоря, пальмовое масло сильно выручало пальмарийцев. Потребность в мясе частично покрывалась за счет охоты, а частично за счет разводимых животных. Добавьте к этому рыбу, которую в бразильских реках того времени можно было ловить буквально руками, а также те плоды, которые сами по себе росли в лесах, и вы поймете, что рацион пальмарийцев был весьма разнообразным. Ну а то, чего нельзя было добыть на месте (в первую очередь – порох и свинец для пуль), выменивали у колонистов. Те колонисты, которым судьба определила жить по соседству с Пальмарисом, старались поддерживать с его жителями хорошие отношения, надеясь, что это поможет избежать набегов «лесных людей». Пальмарийцам же контакты с колонистами были нужны для обмена товарами. Биологи могли бы назвать сложившие отношения «взаимовыгодным симбиозом». С колониальными властями и крупными помещиками дело обстояло иначе – для них Пальмарис был проблемой, которую хотелось ликвидировать как можно скорее, но воевать с «лесной республикой» было сложно, опять же, до середины XVII века рядом имелся гораздо более опасный враг – голландцы.

После изгнания голландцев губернаторы начали снаряжать экспедиции против Пальмариса. Пальмарийцы, у которых имелась регулярная армия (а также другие атрибуты цивилизации, например – суды), отбивали атаки одну за другой. В 1674 году генерал-губернатор Афонсо де Мендонса сместил Жуана де Соуза Коутинью с должности губернатора капитанства Пернамбуку за неспособность ликвидировать «гнездо смутьянов». Новый губернатор Педро де Альмейда повел дело решительнее, и в 1676 году верховному вождю Пальмариса Ганга Зумбе пришлось просить мира. Пальмарийцам пообещали прощение в случае их переселения в места, доступные для контроля колониальных властей, а также потребовали выдать всех беглецов, то есть тех, кто был рожден не в Пальмарисе. Зная повадки португальцев, вряд ли можно было рассчитывать на то, что после переселения пальмарийцев оставили бы в покое, но Ганга Зумба принял поставленные условия, после чего против него восстал некий Зумби, предположительно являвшийся племянником верховного вождя.

Судьба Зумби сложилась затейливо – он родился в Пальмарисе в 1655 году и в шестилетнем возрасте был захвачен португальцами. Малыша передали на воспитание священнику по имени Антониу Мелу, который окрестил его под именем Франциск, обучил португальскому и латыни, а также арифметике. В пятнадцатилетнем возрасте Зумби сбежал от португальцев в Пальмарис, где, благодаря своим лидерским качествам, стал вождем одного из племен. Став верховным вождем вместо Ганга Зумбы, Зумби призвал своих подданных к сопротивлению. Большинство пальмарийцев пошли за ними, но нашлись и такие, которые переселились поближе к португальцам и предсказуемо были порабощены – фазендейрос не могли позволить потомкам беглых рабов жить на свободе, ведь это противоречило основам их общества.

Пальмарис успешно противостоял атакам португальцев до 1694 (!) года. Поняв, что в одиночку им с пальмарийцами не справиться, португальцы стали привлекать на свою сторону коренное население районов, окружавших государство беглых рабов. Значительная часть той силы, которой обладал Пальмарис, происходила из хороших отношений с индейцами. Случалось так, что во время очередного похода португальцев на Пальмарис какое-то из индейских племен поднимало восстание, чтобы отвлечь внимание на себя и сообща разгромить общего врага. Но недаром же говорится, что если хорошенько постараться, то можно и родных братьев рассорить, – португальцам все же удалось посеять раздор между беглыми рабами и коренным населением. Главным средством был подкуп, а кроме того, португальцы играли на самолюбии индейцев – в обычае беглых рабов было похищение индейских женщин, которых они брали в жены, поэтому всегда можно было напирать на то, что «беглые собираются напасть и забрать всех ваших жен и дочерей».

Командование решающей кампанией губернатор Пернамбуку Жуан да Кунья Суто-Майор поручил опытному бандейро Домингошу Хорхе Велью и генерал-капитану Бернарду Виейра де Мело. Сотрудничество опытного офицера и человека, хорошо знакомого с местностью и досконально изучившего повадки беглых рабов, обещало предприятию успех. Солдат усилили ополченцами, набранными из колонистов и индейцев, вдобавок Велью привлек к участию в походе на Пальмарис большое количество бандейрос, которым Жуан да Кунья разрешил оставлять у себя всю добычу и пообещал распределить между ними земли, освобожденные от беглых рабов. Общая численность губернаторского войска превышала шесть тысяч человек.

На сей раз поход оказался успешным – в начале 1694 года португальцам удалось взять пальмарийскую столицу Черка-ду-Макако, расположенную на горе Серра-да-Баррига.[36] Раненому Зумби удалось бежать, но ноябре следующего года, благодаря предательству одного из тех, кому он доверился, его поймали и обезглавили. Голова Зумби, по обычаям того времени, была выставлена на шесте на центральной и единственной площади города Ресифи, в назидание всем рабам. В наши дни бюст Зумби можно увидеть в Бразилиа, а день его смерти, 20 ноября, отмечается как День самосознания темнокожих.

После падения Черка-ду-Макако разрозненные отряды пальмарийцев в течение некоторого времени продолжали сопротивление, но игра уже была проиграна – в конечном счете все «партизаны» были уничтожены, а Пальмарис разрушен до основания. Кое-каким отдаленным киломбу удалось избежать разрушения, но о возрождении централизованного государства беглых рабов не могло быть и речи. «Спешу довести до сведения Вашего величества о славной победе над Палмарисом, которая, по своему значению, может сравниться, по меньшей мере, с изгнанием голландцев», – писал королю Педру Второму генерал-губернатор Антониу Луис Коутиньо да Камара в феврале 1694 года.

Отношение современных историков к личности Зумби двойственное. С одной стороны, он считается героем, который отдал жизнь в борьбе за свободу угнетенных. С другой стороны (да простят автора его снисходительные читатели), Зумби дважды в жизни совершил предательство. Сначала он убежал от священника, который его вырастил и воспитал, а заодно и отверг Бога, будучи крещеным. Бежав из Черка-ду-Макако, Зумби скрывался, не принимая участия в борьбе, которую продолжали его соратники, а ведь он мог сплотить всех вокруг себя и мало ли чего они могли бы достичь, если бы действовали сообща, например – могли бы уйти далеко на запад. Но это так, мысли вслух, не более того.

Бытует мнение, будто капоэйра[37] родилась в Пальмарисе, но на самом деле этому нет никаких подтверждений. Во всех документах, содержащих информацию о государстве беглых рабов, говорится, что они были вооружены копьями и луками, а также огнестрельным оружием, купленным или захваченным у португальцев. Ни о какой пальмарийской технике рукопашного боя нигде не сказано, а уж такую диковину авторы не преминули бы отметить. Да и зачем пальмарийцам понадобилось бы разрабатывать сложную технику рукопашного боя, ведь им никто не мешал иметь оружие? Нет, капоэйра сформировалась много позже – в конце XVIII века, пройдя сложный путь от развлечения, призванного скрасить досуг, до боевого искусства. Корнями она уходит в ритуальные танцы и игры африканцев, но сама по себе является типично бразильским явлением. Как «неосязаемое культурное наследие» бразильцев, капоэйра находится под защитой ЮНЕСКО[38], но вряд ли она в этой защите нуждается, поскольку защищена любовью двухсот двадцати миллионов бразильцев – разве этого мало?

Начало борьбы бразильцев за независимость от португальской короны принято отсчитывать от 1789 года, когда в Минас-Жерайсе[39] был раскрыт заговор инконфидентов[40], но на самом деле все началось гораздо раньше – в шестидесятых годах XVII века, когда в Рио-де-Жанейро и Ресифи, независимо друг от друга, вспыхнули восстания, вызванные недовольством действиями португальских колониальных властей. Чиновники вели себя как им вздумается, всячески злоупотребляя своей властью, а найти на них управу было невозможно из-за крепкой корпоративной спайки – при любых обстоятельствах вышестоящие защищали нижестоящих. Доведенные до отчаяния жители нападали на резиденции местных правителей, отстраняли их и пытались установить свою, справедливую власть. В обоих случаях эти попытки провалились, поскольку восставшие не могли долго противостоять правительственным войскам и не имели четкой программы действий. Но, тем не менее, семена недовольства были брошены в почву.

По-хорошему, и генерал-губернаторам, и короне нужно было сделать выводы из случившегося, но верховная власть считала себя правой во всем, воспринимая любую критику в свой адрес как государственную измену. До поры до времени такая жесткая политика была эффективной, но, как известно, пружину нельзя сжимать бесконечно, рано или поздно она «выстрелит».

В 1684 году в капитанстве Мараньян восстали землевладельцы, недовольные политикой недавно созданной Companhia do Comércio do Maranhão, которая на двадцать лет взяла в свои руки всю торговлю и старалась выжать последнее из жителей этого небогатого региона. Самой крупной проблемой Мараньяна была нехватка рабочих рук, а компания, пользуясь своим монополистическим правом, сильно взвинтила цены на африканских рабов. Все прочее тоже продавалось очень дорого, а при этом сельскохозяйственная продукция скупалась по заниженным ценам. Грабительская политика компании (по сути – колониальных властей, поскольку компания пользовалась их поддержкой) вызвала сильное недовольство как у фазендейрос, так и у всех остальных жителей капитанства.

В феврале 1684 года, воспользовавшись отсутствием губернатора Франсиско де Са де Менезеша, двое помещиков – братья Мануэль и Томаш Бекман – подняли восстание. Повстанцы захватили правительственные здания, а также склад ненавистной компании, который был разграблен дочиста. Колониальные чиновники были арестованы, вся власть перешла в руки хунты[41], которую возглавил Мануэль Бекман. Состав хунты был весьма представительным – в нее входили не только землевладельцы, но и торговцы, а также представители духовенства. В целом порядки остались прежними, и никто не отвергал власть португальской короны, цель у повстанцев была одна – прекращение деятельности компании-монополиста и возвращение былой свободы торговли. Томаш Бекман отправился в Лиссабон для того, чтобы подтвердить верность королю Педру Второму и сообщить ему о злоупотреблениях Companhia do Comércio do Maranhão. Однако в Лиссабоне никто не собирался вникать в детали. Сразу же по прибытию Томаш Бекман был арестован как бунтовщик.

В середине мая 1685 года из Португалии, во главе крупного военного отряда, прибыл новый губернатор Гомеш Фрейре де Андраде, которому король поручил навести порядок в мятежном капитанстве, к тому времени целиком оказавшемся под правлением хунты. Порядок был наведен быстро, поскольку силы сторон были неравны. Мануэля Бекмана и его ближайшего помощника Хорхе де Сампайо де Карвалью повесили, Томаша Бекмана приговорили к изгнанию (все его имущество, как и имущество казненных, отошло короне), а прочих лидеров восстания – к заключению. Примечательно, что новый губернатор положил конец деятельности Companhia do Comércio do Maranhão, тем самым признав справедливость требований повстанцев. Так или иначе, но жители колонии поняли, что сопротивление может привести их к желаемой цели, пусть и не самым приятным путем.

Какое-то время в Бразилии было тихо, но в октябре 1710 года вспыхнуло восстание в капитанстве Пернамбуку, одном из ведущих производителей сахара, наряду с областями Баия и Рио-де-Жанейро. Экономическая ситуация здесь была хорошей, совсем не такой, как в Мараньяне, но все торговые «вершки» снимали португальские купцы, в то время как местным торговцам доставались условные «корешки». Подобная практика была распространена во всех колониях – метрополия доминировала и забирала все лучшее. Но времена меняются, и настал день, когда бразильские торговцы выступили против засилья «рейноес». Надо сказать, что к началу XVIII века концепция «все мы португальцы» уже не работала. Креолы не ощущали себя португальцами, они были бразильцами, которых португальцы всячески угнетали. Да и португальские чиновники не воспринимали креолов, как своих – для них они были чужаками, беспокойными жителями колоний, которые спят и видят, как бы причинить короне какое-нибудь неудобство. Хороший креол должен был безропотно платить налоги, бремя которых возрастало год от года, и понимать, что португальцы – как чиновники, так и торговцы, являются людьми первого сорта и заслуженно пользуются своими множественными привилегиями. Правда, с течением времени хороших, то есть лояльных, креолов оставалось все меньше и меньше.

Восстание в Пернамбуку вошло в историю под названием «Войны коробейников», поскольку его движущей силой выступили мелкие торговцы, несмотря на то что во главе восстания встали фазендейрос, которые были недовольны политикой португальских купцов не меньше торговцев. Беспорядки в Ресифи вынудили губернатора Себастьяна де Кастро-и-Калдаш бежать в Байю. Один из лидеров повстанцев, сержант-майор Третьего Пальмарисского полка Бернарду Виейра де Мелу, призвал к созданию независимой республики на территории капитанства и то был первый официальный призыв к независимости, провозглашенный на бразильской земле. У повстанцев был и запасной вариант – переход под руку какой-то иной европейской державы, которая будет вести себя более уважительно по отношению к бразильцам (и наиболее вероятным новым сюзереном выглядела Британия, которой очень хотелось закрепиться в Южной Америке).

На сей раз дело закончилось «малой кровью». В октябре 1711 года в Пернамбуку из Португалии прибыл, с военным отрядом, новый губернатор Феликсу Мачадо, но все повстанцы, за исключением Мелу, были амнистированы – корона начала проявлять осторожность в отношениях с колониями. Мелу под стражей отправили в Лиссабон и поместили в тюрьму Лимуэйру,[42] где он и умер в 1718 году.

У всех антипортугальских восстаний, вне зависимости от места и обстоятельств, была одна общая черта – возглавляли их видные представители бразильского общества, чаще всего – крупные помещики, а не какие-нибудь маргиналы или выходцы из низших слоев общества. Фазендейрос, чувствовавшие себя полноценными хозяевами на своей земле, более не желали мириться с диктатом португальской короны – пусть король правит в метрополии, какое ему дело до нас? Надо сказать, что интересы фазендейрос не всегда совпадали с интересами других слоев бразильского общества, порой случалось так, что люди были вынуждены искать у португальских властей защиту от произвола помещиков, которые считали себя королями на своей земле и творили все, что им вздумается. Но дело было не во взаимоотношениях между бразильцами, а в том, что появились новые претенденты на власть в колониях. Королевская власть пока еще была крепка, но тревожные звонки звенели со всех сторон. Настанет день, и эти звонки сольются в громоподобный клич героического бразильского народа[43]. В самом начале борьбы за независимость требования выдвигали только белые бразильцы, индейцам и африканцам, озабоченным борьбой за выживание, было не до «высоких материй». Но со временем они начнут принимать участие в освободительной борьбе, и тогда эта борьба примет воистину всенародный характер.

Клондайк и Эльдорадо[44] известны всем, но об Ору-Прету[45], в основном, знают только бразильцы, хотя бразильская золотая лихорадка стала самой массовой и наиболее продолжительной в истории человечества. Более четырехсот тысяч старателей с девяностых годов XVII века до двадцатых годов XIX века искали свое счастье на бразильской земле и, что самое удивительное, некоторым из них на самом деле удалось разбогатеть. Некоторым из сотен тысяч. Считается, что во время бразильской золотой лихорадки было намыто около тысячи тонн золота, но можно с уверенностью предположить, что реальная добыча была гораздо больше, ведь старательское дело не любит широкой огласки. Возможно, причина относительно малой известности бразильской золотой лихорадки заключается в том, что у нее не было такого известного «летописца», как Брет Гарт[46]. Но зато легенд о золотоискателях было сложено великое множество.

«Человек не может расстаться с заветной мечтой», сказал Алмейда Гаррет[47]. Первые колонисты прибыли в Бразилию, надеясь найти здесь золото, серебро и алмазные россыпи, и их потомки питали те же надежды. Ну не может же не быть никаких сокровищ на столь огромной территории! Испанцы гребут золото и серебро лопатами, а португальцам остается только завидовать соседям и сетовать на несправедливость высших сил…

Жозе Фрейра. Виды региона Куяба. 1790

Сетования продолжались до тех пор, пока один бандейро не решил выпить воды из ручья Трипуи в горной области, известной в наше время под говорящим названием Минас-Жерайс[48]. На дне бандейро увидел несколько крупных камней желтого цвета, которые оказались золотыми самородками. У безымянного героя легенды не хватило ума скрыть свою находку и продолжать добычу золота тайно. Нет – он поведал миру о своей удаче, и в горы хлынул поток золотоискателей. Даже не поток, а лавина, которая на сей раз не спускалась сверху, а поднималась снизу.

Вообще-то отдельные слитки или немного золотого песка в горных реках находили и прежде, об этом несколько раз упоминается в документах XVII века. Но находки оказывались единичными, словно бы ангелы клали их в воду для конкретных людей, а на сей раз в горах на юго-востоке были обнаружены мощные золотоносные жилы.

Принято говорить о четырехстах тысячах старателей, но к этому количеству надо добавить не менее полумиллиона рабов, труд которых широко применялся на рудниках. Бедняки покупали раба в складчину – одного на двоих или на троих, чтобы он делал самую тяжелую работу, а богатые ставили дело на широкую ногу, превращая рудники в подобие плантации, где за рабами надзирали надсмотрщики, а учет добытого вели конторщики. Корона не ограничивала добычу золота, а вот с алмазами дело обстояло иначе – для того, чтобы избежать обвала цен, на алмазном руднике запрещалось использовать более шестисот рабов.

Люди бросали привычные занятия и устремлялись на юго-восток, где к 1725 году сосредоточилась половина населения Бразилии. Одни добывали, другие продавали, третьи охраняли или грабили, в общем – каждому находилось дело. Внезапно разбогатевшие бедняки, на которых богатство буквально свалилось с неба, легко тратили деньги, проще говоря – швыряли их налево и направо, что стимулировало развитие торговли и ремесел. На поиски счастья в Минас-Жерайс прибывали не только бразильцы, но и европейцы – иммиграция резко возросла, и мало кто возвращался на родину, большинство иммигрантов оставались в Бразилии. Тем, кто не нашел счастья, попросту было не на что возвращаться, а удачливые добытчики понимали, что за те деньги, которые на родине придется выложить за небольшой участок земли, в Бразилии можно обзавестись ранчо, границы которого не обскачешь за день[49].

Разумеется, колониальные власти сразу же попытались взять добычу золота под строгий контроль, но к каждому старателю невозможно было приставить чиновника, поэтому о полном контроле не могло быть и речи. Тем не менее принятые меры были довольно жесткими. На приисках были учреждены интендантства, руководители которых напрямую подчинялись Лиссабону. Границы областей, где добывались золото и алмазы, патрулировали вооруженные стражники, которые не столько боролись с бандитами, сколько следили за тем, чтобы старатели не выносили утаенную добычу. Не сильно надеясь на совесть подданных, королевское правительство устанавливало минимальные квоты ежегодных поступлений в казну, составлявших пятую часть от добытого. Если минимум не набирался, недостающее изымали силой, у всех подряд, без разбору. «Богатый не тот, кто нашел много золота, а тот, кто хорошо спрятал найденное», – шутили старатели.

Бенедиту Калишту де Жезус. Потрет Жозе Бонифасиу ди Андрада-и-Силва. XIX век

Вопреки пословице, гласящей, что радости приходят поодиночке, а беды всегда заявляются толпой, на сей раз радости шли одна за другой. Впору было подумать, что высшие силы собрались щедро вознаградить бразильцев за их терпение. В 1719 году золото нашли далеко на западе, можно сказать, на очень диком западе в реке Куяба, впадающей в Сан-Лоренсу[50]. Некоему Мигелю Сутилу удалось добыть здесь за день более семи килограммов золота, которое буквально валялось под ногами, ожидая, пока его подберут. Очень скоро на Куябу прибыло около семи тысяч старателей. Не надо удивляться относительно небольшому их количеству, ведь дорога от Сан-Паулу до этих благословенных мест составляла три с половиной тысячи километров (по суше и по рекам) и, в основном, пролегала по неосвоенным местам – десять раз подумаешь, прежде чем отправляться в такую глушь. Ежемесячная добыча составляла около шести тонн золота, но то, что легко добывается, заканчивается быстро – к концу тридцатых годов XVIII века «куябское» золото закончилось.

Вот история, показывающая, что урвать свой кусочек счастья хотели все, вплоть до португальских чиновников, контролировавших золотодобычу. В 1728 году в Лиссабон, в рамках очередной выплаты коронной пятой части, прибыли сундуки с золотом, добытым на Куябе. Открыв сундуки, королевские казначеи обнаружили в них… свинец. Конкретного виновника найти так и не удалось, но ясно, что это сделали не простые старатели.

Что же касается алмазов, то с ними вышла еще более удивительная история. В 1695 году старатель по имени Антоний Ардао, нашел на территории современного города Диамантина[51] необычные прозрачные камушки. Все помыслы доброго малого были заняты золотом, поэтому он не сообразил, что это алмазы, но, тем не менее, сохранил найденное, чтобы использовать для нехитрой игры, в которой один участник зажимал в кулаке камушки, а другой угадывал – четное количество или нечетное. Но, к счастью, не все золотоискатели были такими простаками, как Ардао, и в середине двадцатых годов XVIII века в Минас-Жерайсе к золотой лихорадке добавилась алмазная.

Алмазов в Бразилии добывали гораздо больше, чем в Индии, которая на протяжении двух веков была единственным их поставщиком в Европу. С алмазами дело обстоит лучше, чем с золотом, – новые месторождения находят по сей день, правда, большинство их находится в труднодоступных местах, о которых бразильцы говорят: «там, где черти вакежаду[52] устраивают». Пик же добычи золота пришелся на период с 1741 по 1760 год, а дальше начался постепенный спад, и к двадцатым годам XIX века Бразилия «излечилась» от золотой лихорадки.

Во время золотой и алмазной лихорадок статус Бразилии поднялся до вице-королевства. Собственно, титул вице-короля Бразилии встречается в документах с 1640 года, но его присвоение было эпизодическим – не все генерал-губернаторы становились вице-королями. Но с 1763 года, в котором столица была перенесена из Сальвадора в Рио-де-Жанейро, Бразилией стали управлять вице-короли – колонии, которая по своему богатству превосходила метрополию, было несообразно находиться под властью «простого» генерал-губернатора. Перенос столицы тоже был обусловлен «лихорадками» – золото и алмазы отправлялись в Португалию через Рио-де-Жанейро, ставший основным связывающим звеном между колонией и метрополией, так что правительственным учреждениям было удобнее располагаться здесь.

Надо сказать, что золотая и алмазные лихорадки приносили бразильской экономике не только пользу, но и вред. В начале XVIII века многие северные районы практически обезлюдели, плантации и ранчо приходили в запустение, потому что на них некому было работать. Рабов начали ввозить в невиданных прежде количествах – по пятьдесят тысяч в год, но все они оставались на рудниках. Покупка рабов для использования на сельскохозяйственных работах стала очень дорогим «удовольствием», но ведь золотом невозможно питаться, и одежду из него не сошьешь… К счастью, повальное безумие длилось недолго, да и цены на продовольствие и прочие сельскохозяйственные товары резко возросли, что побудило многих искателей счастья вернуться к традиционным занятиям отцов и дедов.

Настает день, когда повзрослевшие дети начинают превосходить своих родителей, и именно это произошло с Бразилией в середине XVIII века. Бразилия богатела и развивалась, в то время как Португалия совершенно некстати ввязалась в Войну за испанское наследство[53] на стороне Англии. Никаких выгод из этой войны Португалия не извлекла, напротив – попала под сильное британское влияние, которое с годами все усиливалось и усиливалось. Ничего удивительного в этом не было, ведь Великобритания динамично развивалась, в то время как Португальское королевство пребывало в стагнационном упадке, поскольку не могло избавиться от феодальных пережитков, тянущих его назад. Жизнь требовала перемен, требовала перехода от феодализма к капитализму, но Португалия не была готова к этому. Верность традициям – хорошее качество, до тех пор, пока она не превращается в оковы, препятствующие развитию. Вдобавок португальская государственность сильно ослабла в период Иберийской унии, когда португальскими территориями управляли испанцы.

Домингуш Антониу де Секейра. Портрет Жуана VI. (1802–1806)

Короче говоря, к середине XVIII века Португалия уже не была одной из сильнейших морских держав. От былого величия остались только воспоминания. В Индии она сохраняла свои колонии, но влияние в этом регионе полностью перешло к Британии. В Индонезии португальцев теснили голландцы. Да что там говорить! Португалия не смогла удержать даже ближайшую свою колонию – город Сеуту[54], который испанцы оставили у себя после расторжения Иберийской унии, и Лиссабону пришлось смириться с этим наглым грабежом.

Стремясь удержаться на плаву, Португалия сделала ставку на союз с Великобританией, который был скреплен рядом торговых договоров, выгодных только на первый взгляд, – сотрудничество с британцами наносило крупный политический ущерб, превращая Португалию в британского сателлита.

Если в Португалии наблюдался регресс, то Бразилия активно развивалась. К концу XVIII века на долю Бразилии приходилось около восьмидесяти пяти процентов португальского колониального импорта и примерно половина всего импорта королевства. Порядки в колонии были не такими жесткими, как в метрополии, но проблем хватало, и главной из них было повсеместное использование малоэффективного рабского труда. Низкая производительность хозяйств, в которых трудились рабы, была всего лишь одной стороной медали. Наличие дешевой рабочей силы не располагало к внедрению технических новшеств, и таким образом тормозился прогресс.

Метрополия, державшая в своих руках всю внешнюю колониальную торговлю, была заинтересована в определенных товарах, ввиду чего бразильское хозяйство было узкоспециализированным, ориентированным на производство ограниченного ассортимента сельскохозяйственной продукции и добычу золота, алмазов, а также ценных пород дерева. Промышленность совершенно не развивалась, что давало метрополии возможность сбывать в Бразилии импортные промышленные товары по высоким ценам. Бразильцы традиционно используют мало соли, предпочитая подчеркивать вкус пищи при помощи малагеты[55] и прочих пряностей. Считается, что эта привычка берет начало с давних времен, когда, из-за королевской монополии, соль стоила очень дорого и не всякий мог позволить себе вдоволь солить пищу.

Какие-то отрасли хозяйства не развивались ввиду отсутствия соответствующих условий, а какие-то находились под запретом властей, как, например, культивирование оливковых деревьев (импорт оливкового масла приносил большие доходы португальским торговцам). Промышленная выработка тканей тоже была запрещена, поскольку они ввозились из метрополии. Бразильскими были лишь низкокачественные ткани кустарного производства, которые шли на одежду бедняков и рабов. Пожалуй, наиболее абсурдным из этих абсурдных ограничений был запрет на кораблестроение, и это в заокеанской колонии, которая сообщалась с миром (Европой и Африкой) водными путями и была богата корабельной древесиной.

В XVIII веке к сахарному тростнику добавились еще две популярные сельскохозяйственные культуры, без которых невозможно представить современную Бразилию – кофе и хлопок. Трудно представить Бразилию, без кофе, ведь сейчас на долю нашей страны приходится треть его мирового производства), но до 1723 года о нем здесь не знали и довольствовались мате[56], пока из Кайенны[57] не привезли первую партию зерен для посадки. Во второй половине XVIII века Бразилия уже импортировала и кофе, и хлопок. По мере затухания золотой лихорадки земли Минас-Жерайса начали отводить под земледелие и скотоводство и таким образом в Бразилии появился новый сельскохозяйственный регион.

Панорамный вид на Ору-Прету. Кон. XIX века

До определенного момента метрополия всячески старалась стимулировать эмиграцию за океан, поскольку неосвоенные земли – это ничьи земли, мало того, что они не приносят пользы, так еще их в любой момент могут захватить враги – испанцы, или, скажем, британцы. Но золотая лихорадка вызвала такой интенсивный отток населения из метрополии, что в 1732 году Совет заморских владений выразил беспокойство по этому поводу – мол, если дело пойдет и дальше такими же темпами, то скоро в Бразилии будет больше португальцев (имелись в виду и потомки португальских колонистов), чем в метрополии, а резкое сокращение численности населения метрополии было невыгодно короне. Однако же интенсивность иммиграции начала снижаться лишь по мере угасания золотой лихорадки, и к концу XVIII века в Бразилии проживало более трех миллионов человек (не считая рабов).

Если колония по экономическим показателям и по количеству населения начинает опережать метрополию, то рано или поздно она захочет стать самостоятельной, ибо сильным не пристало подчиняться слабым. Но всему свое время, как говорят бразильцы. Известный журналист Луис да Камара Каскудо, великий знаток бразильского фольклора и национальных традиций, писал в своей «Истории бразильской кухни», что «фасоль, сваренная с водой, мясом и солью – это еще не фейжоада,[58] а грубая фасолевая похлебка, которую могут есть лишь бедняки. Между такой похлебкой и фейжоадой существует огромная разница. Фейжоада подразумевает отбор и тщательное приготовление мяса, бобов и овощей». Точно также и борьба за независимость подразумевает, что общество должно дойти до определенной кондиции, чтобы откликнуться на призыв к свободе. Тщательную подготовку тоже нельзя сбрасывать со счетов, ведь серьезные дела не делаются наспех и наобум.

Король Жозе Первый, взошедший на португальский престол в июле 1750 года, был большим любителем охоты и оперного искусства. Скучные дела правления Жозе передал своему фавориту Себастьяну Жозе де Карвалью-и-Мелу, более известному как маркиз де Помбал. Маркиз проводил реформы в духе просвещенного абсолютизма, который приветствовал прогрессивные преобразования при условии сохранения абсолютной монаршей власти. Главной целью де Помбала было оздоровление португальской экономики и, как следствие этого, освобождение Португалии от британского влияния. Маркиз разрешил бразильцам строить мануфактуры – при нем здесь начали делать ткани, в том числе и парусные, строить корабли, занялись перегонкой спирта и многими другими, прежде недоступными делами. Другой положительной стороной новой политики стал образовательный прогресс – в Бразилии значительно увеличилось количество начальных школ, а ее уроженцы получили возможность обучаться в Коимбрском университете, старейшем высшем учебном заведении Португалии, где стали уделять больше внимания естественным и точным наукам[59].

Маркиз де Побмал отличался от многих реформаторов того времени настойчивостью и решительностью. Он всегда старался довести начатое до конца и не давал своим начинаниям «буксовать». В частности, маркиз задался целью окончательно искоренить практику обращения индейцев в рабство, которая все еще сохранялась в отдаленных уголках Бразилии. Это встретило сопротивление со стороны отцов-иезуитов, которые со временем превратились из защитников индейцев в их эксплуататоров. Миссионерская деятельность иезуитов практически сошла на нет, а их редукции превратились в прибыльные сельскохозяйственные предприятия, использующие труд порабощенных индейцев (давно канули в Лету те времена, когда иезуиты платили индейцам за работу по честным ставкам, теперь все шло по рабской схеме «труд в обмен на пищу, одежду и кров». Действия властей по освобождению индейцев иезуиты встретили в штыки. «В штыки» в прямом смысле слова, кое где доходило до вооруженных столкновений между обитателями редукций и теми, кто исполнял королевскую волю (то есть волю маркиза де Помбала, поскольку король Жозе Первый был далек от колониальных дел, настолько, что вряд ли смог бы перечислить все бразильские капитанства). Бразильских иезуитов поддержали их португальские «коллеги», развернувшие кампанию по очернению маркиза. Ответом Помбала стала ликвидация иезуитских миссий в португальских колониях, произошедшая в 1756 году. Редукции со всем их имуществом переходили под управление колониальных властей, а монахи изгонялись. А в 1759 году иезуитов вообще изгнали за пределы владений португальской короны. Скажи кто-нибудь лет десять назад, что такое может случиться, его бы объявили безумцем. Но подчеркнем еще раз, что освобождение индейцев от рабства было продиктовано не соображениями гуманизма, а стремлением увеличить число налогоплательщиков.

К сожалению, в 1777 году маркизу де Помбалу пришлось прекратить свою полезную для государства деятельность. Жозе Первый умер, а его дочь и преемница, королева Мария Первая, которую в Португалии называют «Благочестивой», а в Бразилии «Безумной» (второе прозвище более соответствует действительности»), придерживалась консервативно-реакционных взглядов. Воспользовавшись благоприятной ситуацией, недруги Помбала составили против него заговор, результатом которого стало смещение маркиза со всех занимаемых им должностей и высылка из Лиссабона. С отстранением маркиза политические ветры подули в обратную сторону. В 1785 году были закрыты все бразильские промышленные предприятия, за исключением хлопчатобумажных мануфактур, на том основании, что их «слишком много». Кроме этого, иностранцам запретили въезд в Бразилию, что на корню подрубило торговлю с другими государствами в обход коронной монополии, которая начала развиваться при Помбале.

Все больше и больше бразильцев задумывалось о том, как славно было бы освободиться от гнета метрополии. Настал день, и люди начали переходить от размышлений к делам. Первым шагом стало возрождение различных промышленных предприятий, без которых уже было невозможно обойтись. Колониальные власти смотрели на это сквозь пальцы, не желая портить отношения с местной элитой, ну и взятки тоже играли свою роль, недаром же говорилось, что португальский чиновник сначала заглядывает в карман просителя и только потом читает поданное прошение.

Первый в истории Бразилии заговор борцов за свободу не случайно возник в Минас-Жерайсе, ведь здесь активно развивались и торговля, и производство, и вообще во второй половине XVIII века этот регион стал наиболее передовым. Поэтому королевский указ о запрещении открытия новых производственных предприятий и разрушении уже имеющихся сильнее всего ударил по Минас-Жерайсу. Кроме этого, местное население страдало от непомерного налогового гнета. Добыча золота перманентно снижалась, а, как уже было сказано выше, налоги с добычи золота и алмазов взимались по установленной правительством квоте – отдавай, сколько сказано, вне зависимости от обстоятельств. Надо отдать должное португальской короне – по части сбора налогов и акцизов она всегда была на высоте. Да, порой налоги приходилось буквально выколачивать из подданных, но что с того? Главное, чтобы казна получила свое, все прочее не так уж и важно.

Местом зарождения заговора стала столица капитанства Минас-Жерайс город Вилла-Рика, где в конце 1788 года было создано тайное общество инконфидентов[60], в которое вошли тридцать четыре человека. Состав общества был разнородным – интеллигенты, военные, торговцы, священнослужители, что свидетельствует о широком распространении патриотических настроений среди местного населения.

Во главе заговора встал прапорщик местного драгунского полка Жуакин Жозе да Силва Шавьер, имевший прозвище Тирадентис[61]. У Жуакина было бурное прошлое – поступил в семинарию, но скоро оставил ее и занялся мелкой торговлей, попутно изучая хирургию (в том числе и зубное дело), посидел недолго в тюрьме, после пытался хозяйствовать на земле, а закончил тем, что поступил в драгуны. Это был решительный, смелый и закаленный невзгодами человек, бунтарь с обостренным чувством справедливости. Идейными вдохновителями заговора были поэты Клаудиу Мануэл да Кошта, Томас Антониу Гонзага и Инасью Пейшоту, сочетавшие занятия поэзией со служением Фемиде[62]. Духовным окормлением заговора занимался викарий[63] Карлус Коррея ди Толеду, а силовую поддержку должен был обеспечивать подполковник Франсиску ди Паула Фрейри ди Андради, командир драгунского полка, в котором служил Тирадентис (у тайных обществ своя иерархия, и здесь подполковник может подчиняться прапорщику). Также в верхушку заговора входил инженер Жозе Альварес Масиел, набравшийся либеральных идей во время пребывания в Европе, где знакомился с местной промышленностью. От Томаса Джефферсона, бывшего в то время послом Соединенных Штатов Америки во Франции, Масиел получил заверения в том, что США поддержат провозглашение независимости капитанства Минас-Жерайс (ни о чем большем пока что речи не шло). Соединенным Штатам хотелось распространить свое влияние на Южную Америку, и они использовали любую возможность, могущую этому поспособствовать.

Планы у заговорщиков были грандиозными – введение республиканского правления, провозглашение свободы торговли и производства, отмена монополии на добычу алмазов, налоговая амнистия, основание университета… Даже рабы не были оставлены без внимания. Об отмене рабства речи не шло, инконфиденты не были настолько прогрессивными, но планировалось принять меры к облегчению тяжелого положения рабов – нормированный рабочий день, предоставление выходного дня по воскресеньям и праздникам, частичная оплата труда, позволявшая скопить сумму, необходимую для самовыкупа и т. п.

Тирадентис

В первой половине 1789 года в капитанстве Минас-Жерайс планировалось проведение очередной кампании по взиманию недоимок с населения, и лучший момент для выступления выбрать было невозможно. Заговорщики рассчитывали, что, услышав о полном прощении всех недоимок, население капитанства безоговорочно пойдет за ними. Разумеется, одним капитанством они ограничиваться не собирались, ведь свободной должна была стать вся Бразилия, но, как говорится, великие свершения начинаются с малых дел.

Незадолго до запланированного начала восстания Тирадентис отбыл в Рио-де-Жанейро с целью закупки крупной партии оружия для патриотического ополчения. Желая избежать риска конфискации оружия колониальными властями, Тирадентис планировал доставить его в Вилла-Рику сразу же после начала восстания, но восстание так и не началось… Среди инконфидентов нашелся предатель, сообщивший властям о планируемом выступлении. Звали его Жоаким Сильверио дос Рейс, он был полковником кавалерийской дивизии, расквартированной в Борда-ду-Кампу,[64] и владел несколькими золотыми рудниками, дела на которых шли не лучшим образом (прибыли практически не было, а недоимки копились). 11 апреля 1789 года Рейс написал донос губернатору штата Минас-Жерайс виконту де Барбасене, попросив для себя полного прощения, а также списания всех недоимок, пожизненной пенсии и еще кое-каких привилегий. Неизвестно, что Рейс получил от властей, но патриоты совершили на него несколько покушений, вынудивших его бежать в Лиссабон, откуда Рейс вернулся в Бразилию только в 1808 году.

Все заговорщики были арестованы и следствие по их делу растянулось почти на три года. 18 апреля 1792 года двенадцать наиболее активных участников заговора были приговорены к смертной казни, но королева Мария Первая заменила ее на пожизненное изгнание для всех, кроме Тирадентиса, который благородно объявил себя единственным организатором заговора. 21 апреля Тирадентис был повешен в Рио-де-Жанейро, а тело его было четвертовано с последующим выставлением фрагментов на всеобщее обозрение в Вилла-Рике (колония просвещенной Португалии, конец XVIII века – и такое варварство в духе мрачных традиций средневековья!). Предполагалось, что казнь главного заговорщика послужит назиданием для всех вольнодумцев, но уже в 1798 году в Байе был раскрыт новый заговор патриотов (на сей раз казнили четверых лидеров). Факел свободы, который поджег Тирадентис вместе со своими товарищами, уже нельзя было погасить.

Сейчас Тирадентис – национальный герой Бразилии и небесный покровитель страны. 21 апреля бразильцы отмечают День Тирадентиса. В честь героя названы город в штате Минас-Жерайс (бывший Вила-де-Сан-Жозе-ду-Рио-Мортес) и площади в разных городах Бразилии от Рио-де-Жанейро до Сан-Паулу. Также имя героя носит одно из подразделений бразильской армии. В городе Ору-Прету есть музей, посвященный Тирадентису. Бразилия помнит своих героев.

В ноябре 1807 года французы при поддержке испанцев вторглись в Португалию, которой в то время правил принц-регент Жуан Шестой (он был регентом при своей матери Марии Первой, которую в 1792 году пришлось официально признать безумной). Португальский двор бежал в Бразилию под охраной британского флота. Новой столицей империи стал Рио-де-Жанейро.

В Латинской Америке к Наполеону Бонапарту относятся без особого пиетета, но надо признать, что Корсиканский дьявол[65], сам того не желая, сделал для Бразилии много полезного.

Во-первых, пребывание королевского двора в Рио-де-Жанейро способствовало бурному развитию города. Строились новые здания, Рио хорошел день ото дня и вскоре стал похож на «настоящий столичный город» в европейском понимании этого слова.

Во-вторых, переезд двора привел к экономическому прогрессу. Прибывшие в Рио португальцы нуждались во множестве товаров, что дало толчок развитию местного производства. К тому же Жуану Шестому пришлось считаться с интересами бразильской элиты, иначе велик был риск того, что двору придется бежать и из Рио. Еще одним фактором, поспособствовавшим введению свободы торговли и производства, стало давление Британии, бывшей единственной опорой Португалии в этот сложный период. Под нажимом британцев принцу-регенту пришлось открыть бразильские порты для иностранных кораблей и отказаться от большинства коронных монополий.

В-третьих, наряду с экономическим прогрессом наблюдался и культурный, ведь столице империи требовались такие «атрибуты», как театры, академии, библиотеки, правительственная типография и так далее, вплоть до ботанического сада. До 1807 года Рио мог похвастаться только Королевской академией артиллерии, фортификации и строительства, основанной в 1792 году, а вот Академии художеств или Морской академии в городе не было… Помимо правительственной типографии открывались и частные, количество печатаемых книг, газет и журналов резко возросло, просвещение набирало обороты.

В-четвертых, возрос статус Бразилии. 16 декабря 1815 года Жуан Шестой издал указ, согласно которому Бразилия была возведена в ранг королевства, а королевства Португалия, Бразилия и Алгарве объединялись в единое государство под названием Соединенное Королевство Португалии, Бразилии и Алгарве[66].

20 марта 1816 года королева Мария Первая скончалась, и принц-регент стал королем Жуаном Шестым (вообще-то ему полагалось именоваться Жуаном Первым, поскольку он был первым носителем этого имени среди правителей Соединенного Королевства, но Жуан предпочел сохранить нумерацию португальских правителей). К тому времени Наполеон Бонапарт пребывал на острове Святой Елены в качестве британского пленника, а Португалией управлял генералиссимус Уильям Карр Бересфорд, которого Жуан назначил командующим сухопутными португальскими войсками. Жуан не торопился возвращаться в Европу – Наполеон был дважды побежден, но вольнолюбивые настроения преобладали повсюду.

Помощь британцев обходилась Жуану Шестому весьма дорого. Так, например, пошлина на ввозимые в Бразилию британские товары составила пятнадцать процентов от их стоимости, в то время как свои, португальские товары обкладывались шестнадцатипроцентной пошлиной, а все прочие импортеры платили двадцать четыре процента! По сути, диктатура португальского импорта сменилась диктатурой британского импорта, все доходы от которого получали британцы, буквально наводнившие Бразилию, где они пользовались правом экстерриториальности – жили по своим законам и были неподсудны местным судам (иначе говоря, могли творить все, что им вздумается). Тем не менее торговля существенно оживилась, и ради этого можно было на многое закрыть глаза. Но были моменты, вызывавшие резкое недовольство у бразильских коммерсантов, значительную часть которых составляли торговцы «черным товаром»[67]. Сначала британцы вынудили Жуана запретить португальским и бразильским купцам торговать рабами за пределами португальских владений, а немного позже этот запрет был трансформирован в запрет торговли рабами севернее линии экватора. Работорговля была одним из наиболее выгодных видов коммерции. Несмотря на высокий процент смертности рабов при транспортировке (двадцать процентов считалось нормой), прибыль работорговцев исчислялась сотнями процентов, а если очень везло, то один вложенный реал[68] мог принести десять. Можно представить, насколько были недовольны бразильские работорговцы, да и португальские тоже. Ограничивая португало-бразильскую работорговлю, Великобритания преследовала две выгоды – создавала благоприятные условия своим работорговцам и, кроме того, сдерживала развитие бразильского производства, основанного на рабском труде, а также и сельского хозяйства, так что фазендейрос и промышленники тоже были недовольны.

Рио-де-Жанейро в XX веке

Потери, понесенные при бегстве из Лиссабона, а также расходы по обустройству двора на новом месте, в сочетании со снижением поступлений в казну, вынудили Жуана Шестого повысить налоги. Надо ли уточнять, что эта мера вызвала недовольство в бразильском обществе. Царившая при дворе роскошь вызывала недоумение не только у простых людей, но и среди крупных землевладельцев и богатых торговцев, которые при всех своих богатствах, не привыкли швыряться деньгами налево и направо. Жителям колонии, многие из которых (или их предки) разбогатели благодаря умению считать каждый грош, расточительность никогда не была свойственна. Глядя на то, как шикуют при дворе, бразильцы поневоле задумывались, надо ли им финансировать все это за счет выплачиваемых налогов. А от подобных мыслей до независимости – рукой подать. Португальская знать смотрела на бразильскую элиту свысока – вот вам еще одна монета в копилку недовольства. Но хуже всего было засилье британцев. Португальцы, при всех их недостатках, были своими, родословные всех фазендейрос уходили корнями в Португалию, так что к португальцам бразильцы относились с определенной долей снисходительности, но вот поведение британцев, чувствовавших себя хозяевами на бразильской земле, возмущало бразильцев невероятно и наводило на вопрос: «Кому нужна власть, позволяющая чужакам угнетать своих?».

Перефразируя старую португальскую пословицу: «Чем ближе к очагу – тем теплее», можно сказать, что близость королевского двора способствовала росту патриотических настроений, а политика Жуана Шестого подливала масла в огонь народного недовольства. Тем временем соседи подавали пример бразильцам – в результате Майской революции 1810 года колониальное вице-королевство Рио-де-ла-Плата[69] освободилось из-под власти испанской короны и стало суверенным государством Объединенные провинции Рио-де-ла-Плата (ныне это Аргентина). Годом позже полковник Хосе Хервасио Артигас поднял освободительное восстание в испанской провинции Восточный берег (ныне это Уругвай). Артигас выступал не только за независимость от испанцев, но и за независимость от Объединенных провинций, его идеалом был суверенный Уругвай. Пока Восточный берег находился в руках испанцев, португальцам не стоило даже мечтать о его захвате, но почему бы не подобрать с земли то, что испанцы выпустили из рук? В начале 1820 года Восточный берег, частично находившийся под португало-бразильским контролем с 1816 года, вошел в состав Соединенного королевства Португалии, Бразилии и Алгарве под названием Сисплатинской провинции[70]. Пришлось немного повоевать, но игра стоила свеч и позволяла надеяться на дальнейшую аннексию бывших испанских владений.

В августе 1820 года в Португалии произошла либеральная революция, итогом которой стал приход к власти временной хунты, приступившей к подготовке новой конституции страны. Португальцы требовали возвращения короля, на том же настаивали и британцы, которым совершенно не хотелось, чтобы Португалия попала под испанское или французское влияние. Того же хотело и командование португальских войск, расквартированных в Бразилии. Под нажимом военных правительство приняло решение о возвращении короля, и в апреле 1821 года Жуан Шестой отбыл из Рио-де-Жанейро в Лиссабон, оставив Бразилию на попечение своего двадцатидвухлетнего сына Педру, который был назначен принцем-регентом. Согласно легенде, на прощанье Жуан сказал Педру: «Сын мой, если Бразилии суждено стать независимой, то пусть во главе ее станешь ты, уважающий меня человек, а не какой-нибудь авантюрист». Кстати говоря, когда военные подняли мятеж, от имени короля с ними разговаривал Педру, не по воле отца, а по своему собственному почину. И если бы Педру, подобно своему отцу, занял выжидательную позицию, то власть могла бы перейти в руки лидера восстания генерал-лейтенанта Жорже де Авилеса, которому явно не терпелось стать бразильским Бонапартом. Однако не сложилось.

Португальская революция вызвала всплеск патриотических настроений в Бразилии. С одной стороны, бразильское общество жаждало прогрессивных перемен, а с другой не желало обратного превращения Бразилии в «окраинную провинцию» после отъезда королевского двора в Лиссабон. Определенные надежды возлагались на новую конституцию, которая была принята португальскими кортесами[71] 23 сентября 1822 года. В период работы над проектом в Лиссабон прибыло пятьдесят делегатов от Бразилии, желавших присоединиться к разработке главного закона империи, однако эта инициатива не встретила понимания у португальцев.

Одно время бразильцы надеялись на то, что в текст конституции будут включены статьи, касающиеся их родины, то есть предоставляющие им право на самоопределение, но надежды оказались напрасными. У создателей конституции был шанс на упрочение связей между Португалией и Бразилией, но они не пожелали им воспользоваться. Более того, незадолго до принятия конституции кортесы издали декрет, согласно которому центральные правительственные органы Бразилии упразднялись и провинции переходили в непосредственное подчинение Лиссабону (ну как тут не вспомнить древний принцип divide et impera – «разделяй и властвуй»?). Кроме этого унизительного для бразильцев декрета, вышел еще один, предписывавший принцу-регенту Педру незамедлительно прибыть в Лиссабон, но принц его проигнорировал. Решение принца побудило португальские войска, расквартированные в Рио-де-Жанейро, к новому восстанию, но бразильские части, при поддержке городского ополчения и всего населения столицы, напомнили португальцам, что в гостях надо вести себя прилично. Поняв, что игра проиграна, португальцы вернулись в свои казармы и вскоре отбыли в метрополию.

Некоторые плодовитые на версии историки склонны считать, что независимость Бразилии, провозглашенная принцем-регентом Педру, была частью сговора между ним и королем Жуаном Шестым. Мол, Жуан понимал, что Бразилию уже «не удержать в стойле» и потому решил, что ее должен привести к независимости Педру, который впоследствии унаследует от отца португальскую корону и оба государства вновь объединятся, на сей раз под личной унией, которая легко может перерасти в наследственную… Что можно сказать по этому поводу? Первое – для Жуана Шестого, который, мягко говоря, не блистал умом, подобная расчетливость вряд ли была возможна. Второе – любому здравомыслящему человеку было ясно, что никакая уния не заставит Бразилию расстаться с долгожданной независимостью. Умный не мог не понимать этого, а дурак не мог разработать столь изощренный план. Нет, на самом деле все было иначе. После того, как слабовольный и недалекий отец отплыл в Лиссабон, умный сын получил полную свободу действий и решил привести Бразилию к независимости, чтобы сохранить свою власть.

Отличительной чертой бразильского движения за независимость была его всеохватность – независимости жаждали и бедняки, в поте лица добывавшие хлеб насущный, и высшие слои общества, для которых власть португальской короны была что застрявшая в горле кость. Если бы Педру выступил против отделения от метрополии, то его бы свергли, не задумываясь. Если бы он уехал в Лиссабон, то стал бы марионеткой в руках либерально настроенных парламентариев. Можно сказать, что у принца-регента не было выбора или что его выбор был предопределен заранее.

Первым шагом к независимости стало формирование нового правительства Бразилии, которое начало работу в январе 1822 года. Принц-регент поставил во главе правительства ученого-естествоиспытателя Жозе Бонифасиу ди Андрада-и-Силву, уроженца провинции Сан-Паулу и горячего патриота своей страны. Любой здравомыслящий человек не увидит ничего необычного в том, что бразильское правительство возглавил бразилец, но для того времени назначение Андрады было революционным, ведь до него Бразилией всегда правили португальцы, назначенные Лиссабоном. Будучи прогрессивно настроенным либералом, Андрада в то же время не был сторонником радикальных мер, могущих потрясти основы бразильского общества. Его можно сравнить с врачом, который в первую очередь заботится не о том, чтобы победить болезнь, а о том, чтобы не нанести вреда пациенту.

30 января принц-регент обратился ко всем провинциям с призывом признать его власть в качестве верховной. Это был второй шаг, за которым последовал третий – всем португальским воинским частям, находившимся в Рио-де-Жанейро, было предписано незамедлительно отбыть в метрополию. Расклад сил был таким, что португальцам пришлось безропотно подчиниться, но при этом крупный португальский контингент, которым командовал генерал Инасиу Луиш Мадейра де Мелу, оставался в Байе.

Перец сорта малагета

Надо сказать, что принц Педру поначалу пытался усидеть на двух конях. Он не хотел окончательно разрывать связи с португальской короной и надеялся ограничиться добавлением к своему титулу принца-регента титул Конституционного и Постоянного защитника Бразилии. Однако эта уловка не сработала – бразильское общество требовало от принца четкого определения по принципу «кто не с нами, тот против нас». Камера Рио-де-Жанейро потребовала созыва Учредительного собрания, которому предстояло решить судьбу страны. И 3 июня 1822 года вышел правительственный декрет о созыве Учредительного собрания…

Умный человек всегда действует на опережение. 7 сентября на берегу реки Ипиранга[72] Педру провозгласил лозунг «Независимость или смерть!», вошедший в историю под названием «Клич Ипиранги». Эта дата стала Днем независимости Бразилии, а Ипиранга удостоилась чести быть упомянутой в национальном гимне:

«На тихих берегах Ипиранги раздалсяГромкий клич героического народа.И сияющие лучи солнца СвободыОсветили небо Родины в этот час…»

Собственно, манифест, провозглашавший независимость Бразилии, был издан еще 1 августа 1822 года. «Бразильцы! – обращался к своим подданным Педру. – Сделан великий шаг! Вы получили независимость, и отныне вы сможете пользоваться всеми благами, которые она может дать вам. В качестве суверенной нации вы вошли в великое сообщество независимых наций мира…». Но этот манифест был проигнорирован португальскими кортесами, которые были согласны только на временное признание Педру правителем Бразилии, с условием, что все его министры будут назначаться Лиссабоном. «Дай голодному напиться, и он будет счастлив», – говорят бразильцы, когда получают совсем не то, что хотели получить. Последней каплей, переполнившей чашу их терпения, стал декрет, изданный кортесами 19 сентября 1822 года, согласно которому национальное бразильское правительство подлежало ликвидации, а Педру предписывалось вернуться в Португалию.

Волей-неволей принцу-регенту пришлось перейти к более решительным действиям, кульминацией которых стало провозглашение его конституционным императором Бразилии под именем Педру Первого, состоявшееся 21 сентября 1822 года. 12 октября прошла торжественная инаугурация императора и отныне все политические связи между Бразилией и Португалией были разорваны окончательно и навсегда.

Путь первого бразильского императора не был усыпан розами. Не все провинции сразу же согласились признать его власть. Как известно, крупная рыба лучше всего ловится в мутной воде, и местные власти надеялись на то, что «под шумок» и им удастся добиться независимости (сепаратистские тенденции – вечная «головная боль» Латинской Америки). Более того – против новоизбранного императора выступил его ближайший сподвижник Жозе Бонифасиу ди Андрада-и-Силва, который был недоволен политикой Педру, старавшегося удержать бразды правления в своих руках. 27 октября 1822 года Андрада Бонифасиу подал в отставку, что на деле было не попыткой уйти на покой, а попыткой шантажа императора. Шантаж удался – Педру предложил Бонифасиу возглавить новое правительство и предоставил ему широкие полномочия, которыми тот воспользовался для сведения счетов со своими политическими противниками и окончательного разрыва с Португалией. Вся собственность португальцев была конфискована, а сами они (те, кто еще оставался) выдворялись из страны. Торговля с бывшей метрополией отныне велась на общих основаниях, с уплатой двадцатичетырехпроцентной пошлины на ввозимые португальские товары, в то время как для британских товаров сохранялась льготная пятнадцатипроцентная пошлина.

Если на юге новая власть сталкивалась лишь с единичными случаями сопротивления, например – с поджогом португальцами своих складов с товарами, подлежащими конфискации, то на севере, где находились португальские войска, сопротивление приобрело организованный характер. Опираясь на штыки, португальские чиновники и торговцы учреждали в городах хунты, которые заявляли о своей верности королю Жуану, а те населенные пункты, в которых не было португальских войск, переходили под контроль патриотов. Столкновения между роялистами и патриотами могли бы перерасти в гражданскую войну, если бы первым оказала помощь метрополия, но метрополии было не до этого, к тому же с моря Байю и прилегающие районы блокировал флот патриотов под командованием англичанина Томаса Кокрейна[73], ставшего первым адмиралом независимой Бразилии. Сознавая обреченность своего положения, в середине 1823 года португальские части капитулировали и получили возможность вернуться на родину.

Многие португальцы оставались в Бразилии – одни продолжали вести здесь дела, другие поступали на службу к императору Педру, третьи были женаты на бразильянках и считали Бразилию своей новой родиной. Гражданских лиц, не запятнавших себя действиями против новой власти, не выдворяли насильно, от них требовалось только одно – официально, то есть при свидетелях, признать независимость Бразилии.

3 мая 1823 года начало работу Учредительное собрание, а к 1 сентября завершилась работа по созданию проекта конституции. Согласно этому проекту, Бразилия должна была стать конституционной монархией. Император не мог распускать парламент и накладывать вето на законы, принятые депутатами. Такое ограничение императорской власти вызвало неприятие в придворных кругах и среди армейского командования, где было много португальцев знатного происхождения, впитавших роялистские идеи, что называется, с молоком матери. Многие члены правительства также выступали против проекта, а Бонифасиу не мог напрямую повлиять на несогласных, поскольку еще в июле был вынужден уйти в отставку из-за очередного конфликта с императором. Как это часто бывает, лишившись своей высокой должности, Бонифасиу стал лидером парламентской оппозиции и использовал любую возможность для того, чтобы досадить Педру. Ближайшими сподвижниками Жозе Бонифасиу стали его родные братья Антонио Карлос и Мартин Франсиско, также избранные депутатами собрания.

Так возник первый в истории независимой Бразилии правительственный кризис. Ни одна из сторон не хотела идти на уступки. 11 ноября депутаты приняли решение не расходиться до тех пор, пока правительство не одобрит проект конституции. На следующий день здание, в котором заседало собрание, было окружено войсками. Депутатам зачитали императорский указ о роспуске собрания, после чего наиболее активные оппозиционеры были арестованы и спустя некоторое время высланы из страны. Можно считать случившееся первым в истории независимой Бразилии государственным переворотом.

Роспуск Учредительного собрания вызвал волнения в провинциях. 13 декабря 1823 года городской совет Ресифи сместил правительство провинции Пернамбуку и избрал новое, главой которого стал богатый коммерсант Мануэль де Карвальо Паес де Андраде. Примеру Ресифи последовали в столицах некоторых других провинций. Перед императором Педру замаячила угроза низложения. 2 июля 1824 года президент провинции Пернамбуку Паес де Андраде издал манифест, провозглашавший образование Конфедерации Экватора, в которую вошли шесть северных провинций – Пернамбуку, Баия, Риу-Гранди-ду-Норти, Пара, Параиба и Сеара. Предполагалось, что к Конфедерации присоединятся остальные бразильские провинции и таким образом Бразилия из монархии превратится в федеративную республику.

Ф.-Р. Моро. Император Педру I,провозглашающий независимость Бразилии в 1822 году. Фрагмент. XIX век

В ответ на создание Конфедерации императорский флот блокировал Ресифи с моря, после чего крупный военный отряд при поддержке ополчения, созданного местными фазендейрос, 12 сентября атаковал город. Президент Паес де Андраде вместо того, чтобы руководить обороной, уплыл прочь на британском корабле. Его бегство оказало деморализующее воздействие на защитников города, сопротивление пошло на спад и 17 сентября правительственные войска вошли в Ресифи, в котором не осталось ни одного целого здания (артиллерийский огонь по мятежникам велся не только с суши, но и с моря). К концу ноября 1824 года с восстанием было покончено, и на всем севере страны утвердилась императорская власть.

Республиканцы могли бы победить, если бы провозгласили отмену рабства. В этом случае численность республиканского ополчения выросла бы в несколько раз, а заодно, было бы подорвано могущество фазендейрос, главных противников республиканцев на местах. Но рабство сохранялось в Бразилии до 1888 года…

Император Педру Первый решил создать конституцию самостоятельно, чтобы она полностью отвечала его представлениям. За основу он взял португальскую конституцию 1822 года и французскую конституцию 1814 года. В результате получилась конституция, «достойная Бразилии и ее императора», как выражался Педру.

Конституция 1824 года, которую называют «Имперской конституцией» или «Первой конституцией» состояла из восьми разделов, которые, в свою очередь, подразделялись на несколько глав. Помимо трех традиционных ветвей власти (законодательной, исполнительной и судебной), конституция учреждала четвертую ветвь – регулирующую (или примиряющую), в рамках которой император получал полномочия созыва и роспуска парламента и кабинета министров, утверждения кандидатур сенаторов, одобрения законопроектов, назначения судей и т. п. Сдерживающая власть принадлежала лично императору, который объявлялся священной и неприкосновенной особой. Император был не только главой государства, но и главой правительства. Статья сто вторая гласила, что «император является главой исполнительной власти и осуществляет ее с помощью министров». До 1847 года в Бразилии не существовало должности премьер-министра (председателя совета министров), но после того, как она появилась по воле Педру Второго, император все равно продолжал возглавлять правительство, а премьер-министр выступал в качестве его помощника или заместителя.

Широкие полномочия, предоставляемые императору конституцией, не были диктаторскими – император не имел права издавать законы или вершить суд. Законодательная власть принадлежала Генеральной Ассамблее, состоящей из Имперского Сената и Палаты депутатов. Сенат состоял из пятидесяти членов, избираемых Палатой депутатов. Кандидатуры сенаторов должны были быть одобрены императором. По сути, император выбирал сенаторов по своему усмотрению из предоставленного депутатами перечня имен. Членство в Сенате было пожизненным. Сто два депутата избирались (на деле – назначались императором) на четырехлетний срок. Тринадцатая статья конституции наделяла Генеральную Ассамблею правом не только принятия законов, но и их отмены, а также приостановки их действия.

Независимые суды состояли из судей и присяжных. Статья сто шестьдесят третья учреждала Верховный Суд, состоящий «из судей, выбранных по их заслугам».

В провинциях создавались местные законодательные органы – хунты (советы), состоявшие из небольшого количества избранных депутатов. Все постановления, изданные хунтами, подлежали одобрению Генеральной Ассамблеи. Сбор налогов и акцизов был прерогативой центральной власти, а бюджеты провинций утверждала Генеральная Ассамблея. По сути, хунты были совещательными органами при президентах провинций.

При императоре тоже была своя хунта – Государственный совет, который обладал бÓльшими полномочиями, чем правительство. Члены Государственного совета отбирались императором и пребывали на своих местах пожизненно. «Пожизненно» надо понимать как «неограниченный срок», но достигнув преклонного возраста, в котором они уже не могли исполнять свои полномочия, члены Совета и сенаторы подавали в отставку.

Для характеристики государства, созданного Первой конституцией, лучше всего подошло бы определение «президентская монархия», а императора Педру Первого можно было назвать «императором-президентом».

10 марта 1826 года скончался король Португалии Жуан Шестой, после которого португальский престол должен был перейти к Педру. Незадолго до того, в августе 1825 года, Португалия официально признала независимость Бразилии. Если бы Педру взошел на португальский престол, то обе империи снова объединились бы под его личной унией, которая легко могла бы перерасти в наследственную, если бы каждый преемник одновременно занимал оба престола. Объединения ни хотело ни бразильское, ни португальское общество (если бразильцы считали португальцев жестокими угнетателями, то те, в свою очередь, считали бразильцев коварными и неблагодарными авантюристами).

Педру поспешил отречься от португальского престола в пользу своей старшей дочери, семилетней Марии, которая стала королевой Марией Второй. Регентом при несовершеннолетней королеве был назначен младший брат Педру Мигель, который с 1824 года, после неудачного выступления против отца, жил в Вене. Педру не хотел передавать престол брату, но и не мог игнорировать его, опасаясь, что тот развяжет новую гражданскую войну. Поэтому была придумана хитрая комбинация – Мария выходила замуж за Мигеля (подобное кровосмешение в правящих династиях не редкость), который становился регентом до ее совершеннолетия.

Однако у Мигеля были свои планы. В марте 1828 года он сместил Марию и занял престол. Гражданской войны избежать не удалось. Педру пришлось лично заняться защитой прав свергнутой дочери (которая вернулась на престол только в мае 1834 года). 7 апреля 1831 года император Педру Первый отрекся от бразильского престола в пользу своего пятилетнего сына и тезки, ставшего императором Педру Вторым. После этого он отплыл на британском корабле в Европу, где умер от туберкулеза 24 сентября 1834 года, на тридцать шестом году жизни.

Отречение Педру Первого было обусловлено не столько необходимостью отъезда из страны, сколько обострением отношений императора с либеральной частью бразильского общества. Противостояние между сторонниками императора и либералами достигло пика в ночь на 13 марта 1830 года, которая вошла в анналы истории как «Ночь драки бутылками». Во время торжественного вечера, устроенного по случаю прибытия императора в Минас-Жерайс, враждебно настроенные местные жители напали на приглашенных с камнями и бутылками. С этой ночи начался политический кризис, закончившийся отречением императора.

Правилами хорошего тона, принятыми среди монархов, предписывается оставлять своему преемнику больше земель, чем было получено. Педру Второму досталось меньше того, что получил его отец. С октября 1825 года по август 1828 года между Бразилией и Объединенными провинциями Рио-де-ла-Плата шла война за обладание провинцией Сиспалатина, спровоцированная действиями повстанцев, известных как Тридцать три Ориенталес[74]. «Яблоко раздора» не досталось никому – бÓльшая часть Сиспалатины в 1828 году стала независимым государством Уругвай, а территории, лежавшие на востоке провинции, остались под контролем Бразилии. Утрата Сиспалатины сильно ударила по престижу Педру Первого – подданные не прощают своим правителям проигранных войн.

Его Императорское Величество Дон Педру Второй, Конституционный Император и Бессменный Защитник Бразилии, пробыл на престоле пятьдесят восемь лет и был свергнут 15 ноября 1889 года в результате государственного переворота, который он не пытался подавить. Известие о своем смещении Педру Второй встретил словами: «Если так сложилось, то мне пора в отставку. Я слишком много работал и устал, теперь я стану отдыхать». Еще в 1862 году Педру Второй написал в своем дневнике: «Я был рожден для того, чтобы заниматься литературой и науками. Что же касается политики, то, будь у меня выбор, я бы предпочел моему нынешнему императорству пост президента Республики или ее министра». В другой раз император написал: «Если бы я не был императором, то хотел бы быть учителем, поскольку я не знаю задачи более благородной, чем направлять молодые умы и готовить людей завтрашнего дня».

Аурелиу ди Фигейреду. Педру I передаёт парламенту письмо об отречении. 7 апреля 1831 года. XIX век

Юному императору можно было только посочувствовать. В годовалом возрасте он лишился матери, императрицы Марии Леопольдины. Отец им никогда особо не интересовался, а когда Педру шел шестой год, передал ему корону и отбыл в Европу, откуда уже не вернулся.

С матерью же вышла вот какая история. Император Педру Первый был неисправимым романтиком, или, если уж говорить прямо, – отъявленным бабником. Его брак с матерью Педру, дочерью австрийского императора Франциска Первого, Каролиной Жозефой Леопольдиной Франциской Фердинандой, был сугубо политическим актом, взаимовыгодным союзом двух корон. Муж увидел свою жену спустя полгода после церемонии бракосочетания, состоявшейся 13 мая 1817 года в Вене (особу жениха на церемонии представлял дядя невесты, эрцгерцог Карл). Полная Мария Леопольдина не понравилась Педру, предпочитавшему изящных субтильных красоток. Да и красотой она особо не отличалась – симпатичная, но не более того. Разница в возрасте была небольшой – Марии Леопольдине шел двадцать первый год, а Педру за месяц до их встречи исполнилось девятнадцать, но по части жизненного опыта муж-повеса намного опережал жену-скромницу, у него за плечами было множество интрижек, а на момент прибытия Марии Леопольдины в Рио-де-Жанейро он открыто сожительствовал с французской танцовщицей Ноэми Тьерри, которая оставалась при нем и после. Для того, чтобы удалить ее от двора, понадобилось вмешательство Жуана Шестого. Короче говоря, свою первую жену Педру Первый не любил и нисколько с ней не считался. Вдобавок ко всему они не сходились в политических взглядах, а для монарших семей это имеет важное значение. Педру, по выражению самой Марии Леопольдины, «любил новые идеи», а она была консервативна и боялась «новых идей», точнее не самих идей, а революций, к которым они приводили.

Среди многочисленных любовниц Педру Первого выделялась Домитилия де Кастро ду Канто и Мелу, с которой Педру познакомился за несколько дней до провозглашения независимости Бразилии. Он поселил Домитилию в Рио-де-Жанейро, помог ей расторгнуть брак с нелюбимым мужем, появлялся с ней в свете, награждал титулами, а в апреле 1825 года назначил ее фрейлиной императрицы… В качестве фрейлины Домитилия сопровождала императорскую чету во время поездки в Байю, причем ей Педру уделял гораздо больше времени, чем своей жене, которая была беременна их первенцем, будущим императором Педру Первым.

Официально было объявлено, что причиной смерти Марии Леопольдины, умершей 11 декабря 1826 года, стал послеродовой сепсис, но многие историки считают, что виной всему были побои. Педру, собиравшийся отбыть на войну за Сиспалатину, хотел устроить прием, частью которого была церемония протокольного целования руки императора. Педру хотел, чтобы во время целования руки рядом с ним стояли и жена, и любовница, ставшая к тому времени маркизой Сантос. Для Марии Леопольдины это было унизительно, поэтому она, вопреки приказу мужа, проигнорировала прием. Педру впал в ярость, начал бить жену, которая в тот момент носила их второго ребенка, ударил ее ногой в живот… В общем, у императрицы произошел выкидыш, осложнившийся сепсисом.

Каково жить ребенку, зная, что его отец убил его мать? Мало этого, так у Педру не было детства, в полном понимании этого слова. С младых ногтей его готовили к правлению, и чтение серьезных книг заменяло ему игры. Но, несмотря на это, Педру вырос хорошим человеком – добрым, сострадательным, покладистым и совершенно не чванным. У монархов, как известно, не бывает друзей, и в основном Педру общался со своими сестрами. Отец поручил заботу о нем троим людям. За обучение и воспитание Педру отвечал Хосе Бонифацио де Андрада, которому в 1829 году было разрешено вернуться в Бразилию. При всех былых трениях император Педру Первый решил, что лучшего наставника ему не найти. Второй была донна Мариана де Верна, гувернантка Педру, старавшаяся заменить ему мать. Третьим опекуном стал дворцовый служитель Рафаэль, бразилец с африканскими корнями, пользовавшийся доверием Педру Первого.

Пока юный император готовился к правлению, государством управлял избранный Генеральной ассамблеей регентский совет, в который вошли генерал Франсиско де Лима э Сильва, видный политик Хосе да Коста Карвалью и депутат Жуан Браулио Мунис, происходивший родом из Мараньяна и пользовавшийся влиянием на севере страны. Юг в триумвирате представлял Карвалью, длительное время живший в Сан-Паулу, а генерал де Лима э Сильва представлял военную верхушку и придворные круги. Все члены триумвирата были сторонниками правой Реставрационистской партии, которая желала возвращения Педру Первого и установления в Бразилии «твердой» императорской власти. В какой-то степени это желание было обоснованным, поскольку в стране то и дело вспыхивали восстания, да и вообще обстановка была нестабильной. Кстати говоря, Бонифацио, воспитывавший Педру Второго, тоже был реставрационистом. И вообще, во властных кругах, в том числе и в сенате, у реставрационистов было много сторонников.

Тем не менее противникам возврата к старым порядкам удалось провести через Генеральную ассамблею «Дополнительный акт» к конституции 1824 года, принятый в июле 1834 года. Этот акт упразднил насквозь консервативный Государственный совет, заменил регентский триумвират одним регентом и создал вместо «декоративных» провинциальных хунт законодательные ассамблеи, наделенные более широкими полномочиями (в частности, правом утверждения местных бюджетов). Новым регентом стал умеренный либерал, точнее – конституционный монархист Диогу Фейжо, прежде занимавший пост министра юстиции. Таким образом, пока Педру Второй готовился к правлению, его полномочия несколько урезали, правда спокойнее в государстве от этого не стало – одно восстание сменялось другим. «Наши основы шатаются, империи угрожает опасность, – сказал Фейжо в 1836 году, – вулкан анархии может уничтожить ее…».

Нет смысла уделять внимание каждому восстанию периода регентства, но об одном все же следует упомянуть. В сентябре 1835 года началось восстание на крайнем юге Бразилии, в провинции Риу-Гранди-ду-Сул, получившее названия «Война Фаррапус» и «Революция Фарропилья»[75]. Местные скотоводы были недовольны конкуренцией со стороны Уругвая и Объединенных провинций, предлагавших говядину по более низким ценам, а пастухи-гаучо и батраки-агрегадос, практически низведенные до положения рабов, хотели для себя лучшей жизни и уменьшения налогового бремени. Когда верхи и низы общества едины в своих стремлениях, успех не заставляет себя долго ждать. В сентябре 1836 года повстанцы создали свое государство – Республику Риу-Гранди, девизом которой стало: «Свобода, равенство, человечность!». Самопровозглашенная республика, поддерживаемая Уругваем, просуществовала до марта 1845 года – нешуточный срок! – и вернулась к Бразилии с согласия ее правительства и граждан, измученных длительной войной и сознававших отсутствие политических перспектив. К слову, раб, вступавший в республиканскую армию, получал свободу.

Педру II (1875)

Педру Второй был не по годам умен, так что ради спокойствия в государстве его привели к правлению раньше положенного срока. 23 июля 1840 года Генеральная ассамблея официально признала его совершеннолетним, а годом позже состоялась коронация. Спокойнее в Бразилии не стало, но надо отдать Педру должное – он всячески старался достичь стабильности в своей империи. Но монархия уже изжила себя и держалась лишь потому, что подданные выражали свое недовольство порознь, а не сообща – восстаний было предостаточно, но ни одно из них не охватило всю страну, и властям всегда удавалось загасить пламя недовольства, пусть даже и не сразу, как это было с республикой Риу-Гранди.

Разумеется, в силу своей молодости и неопытности Педру попал под влияние придворной группировки, возглавляемой крайне консервативным сенатором Аурелиано де Соуза и Оливейра Коутиньо. По его настоянию Педру издал указ о восстановлении Государственного совета и произвел ряд кадровых перестановок, заменяя либералов реставрационистами. Войдя во вкус, консерваторы решились на рискованный шаг – 1 мая 1842 года правительство распустило Палату депутатов, в которой преобладали либералы. Ответом на это стало очередное восстание в провинциях Сан-Паулу и Минас-Жерайс. К сентябрю восстание удалось подавить, но консерваторам был преподан хороший урок, а кроме того, восстание показало, что либеральные идеи разделяют многие представители бразильской элиты. В Минас-Жерайсе повстанцев возглавил сенатор и президент провинции Жозе Фелисиано Пинто Коэльо да Кунья, а в Сан-Паулу лидером восстания стал генерал Рафаэль Тобиас де Агиар, бывший один из крупнейших местных землевладельцев. В феврале 1844 года маятник качнулся в другую сторону – на смену консервативному правительству пришло либеральное.

С 1846 года Педру начал править самостоятельно. Правление Педру Второго представляло собой нескончаемое «сглаживание острых углов» во внутренней политике. С 1847 по 1889 год он сформировал и распустил тридцать министерских кабинетов, которые возглавлялись двадцатью тремя премьер-министрами (эту должность, как уже было сказано выше, учредил он). Идеалом Педру было такое правление, при котором император мог бы просто наблюдать за тем, что творится в его государстве, не прикладывая никаких усилий для умиротворения страстей и консолидации общества.

Личная жизнь Педру Второго сложилась не лучшим образом. Подобно своему отцу он был «заочно» помолвлен с Терезой Кристиной, дочерью короля Обеих Сицилий[76] Франциска Первого. Присланный жениху портрет невесты оказался слишком комплиментарным, и при очном знакомстве Педру испытал разочарование, схожее с тем, что испытал его отец, увидев его мать. Но Педру все же женился на Терезе Кристине – долг есть долг! – и жили они если не счастливо, то, по крайней мере, во взаимоуважении. Любовь император находил на стороне, в том числе и у гувернантки своих дочерей, но не фраппировал общество своими интрижками так, как это делал его отец, – соблюдение приличий он ставил превыше всего. Сами восставшие всегда были не прочь объединиться с единомышленниками в других провинциях, но их призывы обычно не находили отклика в тех местах, где на текущий момент царило спокойствие.

Кстати, к середине XIX века Бразилия стала крупнейшим в мире экспортером кофе. Страна поставляла на внешний рынок более сорока процентов от мирового объема производства кофе, и доля кофе в национальном экспорте тоже составляла сорок процентов, такое вот совпадение. Кофе выращивали на юго-востоке и, надо сказать, для развития этого региона «волшебные зерна» имели гораздо бÓльшее значение, нежели золото.

Сельское хозяйство бразильцы вели по старинке, полагаясь на труд рабов и экстенсивные технологии. Еще 7 ноября 1831 года, с подачи регентского совета, бразильское правительство издало закон о запрете ввоза рабов в Бразилию, иначе говоря – о запрете работорговли. Закон начинался словами: «Все рабы, вступившие на территорию Бразилии или прибывшие в ее порты из-за границы, становятся свободными». Но пока речь шла не об освобождении живших в Бразилии рабов, а только о свободе для новоприбывших. Закон настолько шел вразрез с интересами крупных землевладельцев, этих столпов бразильского общества, что его попросту проигнорировали и продолжили ввозить в страну рабов, примерно по пятьдесят тысяч в год. Работорговцев никто не задерживал в портах и вообще никто не чинил им никаких препятствий, словно и не было никакого запрета. Единственными, кто проявлял беспокойство по поводу несоблюдения закона о запрете ввоза рабов, были британцы, изрядно поспособствовавшие его принятию, не из соображений гуманизма, а с целью устранения конкуренции со стороны португальских и бразильских работорговцев.

С одной стороны, владение рабами приносило выгоды, но с другой использование рабского труда стало тормозом на пути к прогрессу. Постепенно и до самых твердолобых сторонников рабства начало доходить, что труд человека, не заинтересованного в результатах, по определению не может быть высокоэффективным.

4 сентября 1850 года вышел новый закон, запрещавший работорговлю, и на сей раз за его соблюдением стали следить со всей строгостью. К середине 1851 года работорговля сошла на нет, но рабство пока еще оставалось, потому что император не мог сразу решиться на столь радикальный шаг, особенно с учетом напряженной внешнеполитической обстановки (о трех войнах, произошедших в правление Педру Второго – Лаплатской, Уругвайской и Парагвайской, будет рассказано в следующей главе, отдельно).

Постепенно промышленники начали отказываться от использования рабского труда, предпочитая ему более эффективный труд наемных рабочих. Их примеру последовали плантаторы. Одновременно правительство перестало отягощать себя заботами по поимке беглых рабов. Раб, сбежавший от хозяина, уходил подальше и нанимался там на работу, как свободный человек. В начале восьмидесятых годов XIX века в провинции Сан-Паулу беглые рабы создали крупное киломбо Жабакара, в котором проживало около тысячи человек. Времена изменились, и теперь беглым рабам оказывали широкую поддержку белые бразильцы, сознававшие позорность такого явления, как рабство. Восхищаясь мудростью Педру Второго, который предпочитал убеждение принуждению, иностранцы называли Бразилию «демократической монархией», но разве в демократической стране возможно рабство?

Гильерми Литрана. Наступление кавалерии Фаррапус. XIX век

Педру успел полностью отменить рабство до своего свержения. Хотя формально это сделала его старшая дочь Изабелла, замещавшая отца во время его длительных заграничных поездок. 13 мая 1888 года, когда Педру находился на лечении в Европе, принцесса-регент Изабелла подписала так называемый «Золотой закон», положивший конец рабству в Бразилии. Императора на тот момент больше заботило состояние своего здоровья, а Изабелла уже успела устать от политики и всего, что было с ней связано, так что ни отец, ни дочь не смогли извлечь никаких политических выгод из отмены рабства. Популярность Педру все снижалась и снижалась, несмотря на то что ему все же удалось добиться относительной стабильности и экономического прогресса. Люди, которые помнили, с чего начиналось правление Педру Второго и понимали, сколько полезного сделал для Бразилии император, постепенно уходили. Им на смену приходили те, кто не видел ничего особенного в процветании и в «демократической монархии», ведь на их памяти так было всегда. Республиканские идеи все сильнее увлекали бразильское общество, и творец прогресса Педру воспринимался уже как тормоз на прогрессивном пути. Сам император переживал по поводу отсутствия наследников мужского пола – старший сын его умер на третьем году жизни, а младший не дожил и до двух лет. Когда корону некому передать (дочери не в счет, ведь они станут продолжать род своих мужей), то и вкус к правлению пропадает. К шестидесяти годам Педру сильно подустал и во многом разочаровался, в первую очередь – в своих подданных, которые вели себя как капризные маленькие дети.

Отмена рабства лишила Педру симпатий его главной опоры – крупных землевладельцев, которые боялись республиканского вольнодумства примерно так же, как черти боятся освященной воды, но не могли простить императору отмены рабства. Но, даже если бы Педру и сохранил популярность среди помещиков-монархистов, то это вряд ли помогло бы ему избежать свержения – фазендейрос были слабой опорой, поскольку уже не пользовались былым влиянием, ведущую роль в политической жизни страны стали играть промышленники, финансисты и военные.

С военных, этой главной движущей силы латиноамериканских революций, все и началось. Точнее, не с военных, а с Паулистской республиканской партии, которая была основана в Сан-Паулу в апреле 1873 года. В июне 1888 года к Паулистской республиканской партии добавилась Республиканская партия Минейру, основанная в Минас-Жерайсе. В мае 1889 года на национальном конгрессе республиканцев, созванном в Сан-Паулу, была образована Национальная республиканская партия… Процесс республиканизации бразильского общества набирал обороты, а император наблюдал за этим, ничего не предпринимая. Проводниками республиканских идей были не столько партии, сколько республиканские клубы, которых в Бразилии насчитывалось около трех сотен, и, конечно же, газеты, издаваемые республиканцами (их тоже было немало).

Лидеры республиканцев – политик и журналист Аристидес Лобо да Сильвейра, журналист Квинтино Антониу Феррейра де Соуза Бокайува, профессор математики Бенджамин Констан Ботельо де Магальяйнс и юрист Руй Барбоза ди Оливейра – запланировали на осень 1889 года государственный переворот. Без военных нечего было и рассчитывать на успех, так что в качестве руководителя восстания его организаторы привлекли маршала Мануэла Деодору да Фонсеку, заслуженного вояку, участника Парагвайской войны и будущего первого президента Бразилии.

Император Педру знал, что республиканцы затевают переворот, но отнесся к этому фаталистически – будь что будет, на все воля Божья.

В ночь на 14 ноября 1889 года два полка, расквартированных в Сан-Кристоване[77], покинули свои казармы и направились в Рио-де-Жанейро, где перешли под командование маршала Деодору да Фонсеки. Полки встали на центральной площади столицы, где к ним присоединились другие воинские части и революционно настроенные граждане. Фонсека объявил действующее правительство низложенным, но при этом заявил об уважении прав императора, что было всего лишь уловкой – нужно было дать время на то, чтобы народные массы как следует прониклись бы республиканским духом – мокека[78] должна как следует потомиться на огне, иначе она получится невкусной.

Вечером 15 ноября в Рио-де-Жанейро прошла демонстрация горожан, закончившаяся провозглашением Бразильской республики. Воля народа была оформлена соответствующим декретом. Было сформировано временное республиканское правительство, которое возглавил маршал Деодору да Фонсека. Аристидес Лобо стал министром внутренних дел, Квинтино Бокайува – министром иностранных дел, Бенжамин Констан, бывший не только профессором, но и военным инженером в чине подполковника, возглавил военное министерство, а Руй Барбоза получил портфель министра финансов.

Уже 17 ноября низложенный император вместе со своей семьей был вынужден отправиться в Европу. Педру пожил некоторое время в Каннах, а затем переехал в Париж. Императрица Тереза Кристина, тяжело переживавшая случившееся, умерла вскоре после прибытия в Европу, Изабелла с мужем поселилась отдельно от отца, так что Педру остался один (его младшая дочь Леопольдина умерла в 1771 году от брюшного тифа). Лишенный всех денежных поступлений с родины, Педру жил скромно и тихо, стараясь не напоминать о себе никому.

5 декабря 1891 года второй и последний император Бразилии скончался в Париже от пневмонии. На родину он смог вернуться только тридцать лет спустя.

В отличие от большинства низложенных монархов, Педру продолжал пользоваться уважением среди бразильцев, повышению которого способствовало его поведение во время государственного переворота и после него – император спокойно отдал власть и отправился в изгнание, подчиняясь воле своего народа. Такая позиция не может не вызывать уважения.

Как говорят британцы: «водой не дорожат до тех пор, пока не высохнет колодец». О том, каким правителем был последний император, бразильцы смогли полноценно судить только после того, как сравнили его с пришедшими к власти республиканцами. Особым почтением Педру Второй пользовался среди афробразильцев. В большинстве своем республиканцы были убежденными противниками рабства, но все же ликвидировала его принцесса Изабелла, следовавшая намерениям своего отца.

Известие о смерти Педру ввергло Бразилию в траур, который был неофициальным, но повсеместным. Точнее даже не неофициальным, а скорее нелегальным, поскольку республиканское правительство, опасавшееся проблем от сторонников монархии, запретило любые официальные отклики по этому поводу. В современной Бразилии Педру Второй считается одним из лучших правителей в истории страны.

В декабре 1829 года Палата представителей провинции Буэнос-Айрес, входящей в конфедерацию Объединенных провинций Рио-де-ла-Платы, избрала губернатором провинции тридцатишестилетнего Хуана Мануэля де Росаса и предоставила ему неограниченные полномочия для наведения порядка. Время было неспокойное – в Объединенных провинциях шла борьба между унитаристами, выступавшими за создание единого централизованного государства, и федералистами, идеалом которых была конфедерация самостоятельных провинций.

Плакат 1888 года, посвященный отмене рабства в Бразилии

Хуан Росас был человеком неординарным и крайне амбициозным. Сначала он существенно приумножил семейное, и без того немалое, богатство, став крупнейшим землевладельцем провинции Буэнос-Айрес, а затем пошел в большую политику. Власти над одной провинцией Росасу было мало, он намеревался прибрать к рукам всю конфедерацию. Не все складывалось гладко, в конце 1832 года Росасу пришлось оставить губернаторский пост, но в апреле 1835 года он снова стал губернатором и снова получил неограниченные полномочия, которые позволили ему подчинить своей воле остальные провинции Рио-де-ла-Платы. Формально Росас так и оставался губернатором «столичной» провинции Буэнос-Айрес, то есть первым среди равных, но на деле он был кем-то вроде президента конфедерации.

По характеру Хуан Росас представлял полную противоположность Педру Второму. Он правил единолично, используя любые удобные рычаги, вплоть до тайных внесудебных расправ над своими противниками. Сочетание методов «морковки» и «палки»[79] было эффективным – губернатор провинции или какой-то иной политик, следовавший указаниям Росаса, мог рассчитывать на политическую, финансовую или военную поддержку с его стороны, а к непослушным являлись убийцы…

Неизвестный художник. Портрет Хуана Мануэля де Росас. XIX век

И аргентинцы (то есть жители Объединенных провинций), и бразильцы считали Уругвай своим, ведь сначала Восточный берег входил в испанское вице-королевство Рио-де-ла-Платы, а затем стал бразильской Сиспалатиной. Кроме того, Бразилия и Объединенные провинции соперничали друг с другом за влияние в южноамериканском регионе.

В 1839 году в Уругвае началась гражданская война, которой было суждено растянуться на двенадцать лет и заслужить название Великой войны. Сторонники консервативной Национальной партии, также известной как Белая партия, воевали с либералами, поддерживавшими Красную партию[80]. Лидером «красных» был генерал Хосе Фруктуосо Ривера и Тоскана, первый президент Уругвая (1830–1834), а «белых» возглавлял генерал Мануэль Сеферино Орибе и Вьяна, второй президент Уругвая (1835–1838). Консерваторов традиционно поддерживали крупные землевладельцы, а либералов – представители деловых кругов, аргентинская буржуазия и торговцы. Хуан Росас, желавший присоединить Уругвай к Объединенным провинциям, сделал ставку на «белых», которые были близки ему не только по целям, но и по духу, как богатейшему латифундисту[81] Южной Америки (находясь у власти, он значительно приумножил свои владения). Ну а Педру Второму ближе были «красные», и по духу, и как противники Росаса.

К середине XIX века Бразилия стала сильнейшим государством Южной Америки, но бразильские позиции отчасти ослаблялись тем, что для большинства уругвайцев, имевших испанские корни, португалоязычные бразильцы были чужаками. Своими их считала примерно шестая часть населения Уругвая, для которой португальский был родным языком.

Император Педру не имел желания снова присоединить Уругвай к своему государству. Во-первых, Педру не был завоевателем по натуре, а во‑вторых, как умный человек, он понимал, что ничего хорошего из этого выйти не может – вновь присоединенная Сиспалатина (допустим такое) стала бы постоянным источником беспокойства, незаживающей язвой на теле окрепшего бразильского государства. Но в то же время Педру беспокоила активность Росаса, который мог превратить Уругвай в плацдарм для нападения на Бразилию. Повод для нападения имелся довольно убедительный. Бразильская провинция Риу-Гранди-ду-Сул, граничащая с Уругваем, по Тордесильясскому договору стала владением испанской короны, но впоследствии эту область завоевали португальцы (завоевание растянулось на сто двадцать лет, началось оно в 1680 году, а окончательно завершилось только в 1801 году). Педру было выгодно и необходимо иметь по соседству дружественный Уругвай, служивший буфером между Бразилией и Объединенными провинциями, поэтому он занялся созданием антиросасовской коалиции, в которую вошли Боливия и Парагвай. Президент Парагвая Карлос Антонио Лопес согласился поставлять бразильцам лошадей, а боливийский лидер Хосе Мигель де Веласко Франко обязался не заключать союзов с Росасом и усилил оборону границ своего государства. При этом оба союзника не выразили желания оказать Педру военную помощь. Также императору удалось привлечь на свою сторону две из аргентинских провинций – Энтре-Риос и Корриентес. Провинция Энтре-Риос, столицей которой был город Парана, традиционно соперничала за влияние в конфедерации с провинцией Буэнос-Айрес, а ее губернатор генерал Хусто Хосе де Уркиса-и-Гарсиа спал и видел, как бы ему избавиться от Хуана Росаса. Богатая провинция Корриентес, расположенная между Уругваем и Парагваем, была заинтересована в торговле с Бразилией, а от торгового союза до политического – рукой подать. Была возможность заручиться поддержкой кого-то из великих держав (на первом месте в списке потенциальных союзников стояла Франция), но в конечном итоге бразильское правительство решило обойтись своими силами и «малой кровью» – не объявлять мобилизацию, а использовать в Уругвае регулярную армию, которую с моря поддержит флот. 16 марта 1851 года Бразилия открыто заявила о поддержке уругвайской Красной партии, которой прежде оказывала помощь тайно. После этого война стала неизбежной.

2 августа 1851 года на уругвайской земле был высажен с моря десантный отряд из трех сотен солдат, которому предстояло оборонять стратегически важную береговую крепость Форталеза-дель-Серро, служившую «ключом» к столице Уругвая, городу Монтевидео. 18 августа Хуан Росас объявил войну Бразилии, а 4 сентября семнадцатитысячная бразильская армия, которой командовал генерал Луиш Алвеш ди Лима и Силва, вошла в Уругвай, где к ней присоединились силы «красных». Также на уругвайской территории находилось объединенное войско провинций Энтре-Риос и Корриентес под командованием генерала Уркисы.

«Красная» коалиция имела выраженный перевес над противником, и победа ее была предопределена изначально. К концу ноября с «белыми» было покончено – кто погиб, кто бежал из страны, кто сдался на милость победителей. 21 ноября в Монтевидео Бразилии, Уругвай, Энтре-Риос и Корриентес заключили новый союз, целью которого стало свержение Росаса. Как говорят бразильцы: «Раненую змею обязательно нужно добить». Впоследствии к этому союзу присоединилась аргентинская провинция Санта-Фе.

Цепь небольших побед союзников завершилась победой в решающем сражении, состоявшемся 3 февраля 1852 года в провинции Буэнос-Айрес, на территории, принадлежавшей семьи Касерос, отчего оно вошла в историю как сражение при Касеросе. В распоряжении генерала Уркисы было около двадцати пяти тысяч солдат, пеших и конных, Росас имел на две тысячи меньше, но в целом силы можно было считать равными, поскольку в рядах союзников находилось много ополченцев из аргентинских провинций, которые привыкли держать в руке лассо, а не саблю. Качественное преимущество было на стороне Росаса, войско которого состояло из регулярных частей.

Бывает так, что правильные действия приводят к поражению, но случается и обратное. С точки зрения военной науки генерал Уркиса повел себя неправильно – вместо того, чтобы руководить ходом сражения, он возглавил кавалерийскую атаку на левый фланг росистов, предоставив своим подчиненным действовать по их собственному усмотрению. Но сложилось удачно – одновременно с атакой на левый фланг был атакован и правый. Росисты дрогнули, а после того, как рухнули фланги, разгромить центральную группировку уже не составляло труда. Росас бежал в Буэнос-Айрес, откуда уплыл в Британию.

Генерал Уркиса сначала был избран временным главой Аргентинской конфедерации, а в марте 1854 года стал ее президентом. Положение в Уругвае продолжало оставаться нестабильным, поскольку «белые» мечтали о реванше, но в любом случае Уругвай уже не мог стать плацдармом для Росаса. Педру Второй избавился от своего заклятого врага, обеспечил спокойствие на южной границе и показал миру, что Бразилия является самым сильным государством Южной Америки, способным добиваться поставленных целей без помощи великих держав. Но был еще и Парагвай, а парагвайский диктатор Франсиско Солано Лопес, сменивший своего отца Карлоса Антонио Лопеса на президентском посту в сентябре 1862 года, тоже хотел стать ведущим игроком на южноамериканской политической арене. Уругвай служил для Парагвая морскими воротами, поэтому Лопес был крайне заинтересован в том, чтобы Уругвай сохранял самостоятельность и там правил дружественный Парагваю режим.

В апреле 1863 года в Уругвае снова вспыхнула гражданская война. Генерал Венансио Флорес Барриос, поддерживаемый аргентинцами, выступил против президента Бернардо Берро, лидера Национальной партии. Политика Берро вызывала недовольство у населения, жившего по обе стороны бразильско-уругвайской границы. На приграничной территории Уругвая в основном жили португалоязычные уругвайцы, имевшие крепкие связи с Бразилией, а кроме того, здесь покупали землю бразильские фазендейро. Граница была условной, до определенного времени она практически не охранялась, и торговля в этих местах шла весьма бойко. Однако Берро принял меры к укреплению пограничного режима и попытался обложить трансграничную торговлю налогами, что вызвало недовольство у местных жителей. Часть бразильцев из приграничных районов присоединилась к генералу Флоресу, что послужило причиной для нападений уругвайских проправительственных отрядов на бразильских фазендейрос. Педру Второй, обеспокоенный обострением ситуации в Уругвае, решил использовать необходимость защиты интересов своих подданных в качестве предлога для нового вторжения.

После того, как 1 марта 1864 года истек срок президентских полномочий Бернардо Берро, исполняющим обязанности президента Уругвая стал председатель Сената Атанасио де ла Крус Агирре Агуадо. Генерал Флорес и стоявший за его спиной император Педру надеялись на то, что Агирре окажется сговорчивее Берро, но этим надеждам не суждено было сбыться. После свержения Росаса аргентинцы стали поддерживать «красных», поэтому «белым» пришлось налаживать контакты с Парагваем и Францией.

14 сентября 1864 года бразильские войска снова вошли на территорию Уругвая. История прошлой войны повторялась – «красные» при поддержке бразильцев стали теснить «белых». Аргентинские войска в боевых действиях не участвовали, помощь Аргентины генералу Флоресу ограничивалась поставками оружия и продовольствия. Видя, что события развиваются не в пользу «белых», решил ввязаться в драку и президент Лопес. 12 ноября 1864 года парагвайцы захватили бразильский торговый пароход «Маркиз Олинда», перевозивший военное снаряжение и золото по реке Парагвай. Объявлением войны захват парохода не сопровождался, историки до сих пор спорят о конкретных мотивах, которыми руководствовался Франсиско Лопес, отдавая приказ о захвате, – то ли он хотел отвлечь внимание Бразилии от Уругвая, то ли решил испытать терпение Педру Второго, то ли просто позарился на большой груз оружия, к которому прилагались золото и персона губернатора штата Мату-Гросу Фредерику де Кампуса, за которого можно было потребовать крупный выкуп.

Но, вне зависимости от мотивов Лопеса, вероломный захват мирного парохода стал началом войны, известной под названием Парагвайской. Однако прежде чем переходить к ней, нужно сказать о том, чем закончилась Уругвайская война, поскольку параллельный рассказ о двух войнах рискует получиться путаным и громоздким.

В конце января 1865 года бразильцы и «красные» подошли к Монтевидео, оплоту «белых». С отвлекающей целью «белые» устроили вторжение в Бразилию полуторатысячного отряда под командованием Басилио Муньоса. 27 января Муньос перешел границу, но уже через сутки был вынужден уйти обратно. Попытка интервенции обернулась банальным разграблением приграничных бразильских территорий, никак не отразившимся на ходе войны. 31 января началась осада Монтевидео, который также был блокирован с моря. Тем не менее город так и не был взят – война закончилась перемирием, подписанным 20 февраля. Временным губернатором Уругвая с трехлетними полномочиями стал генерал Флорес, кандидатура которого устраивала не только Бразилию и Аргентину, но и Великобританию с Францией, которым было важно, чтобы Уругвай сохранил свою независимость.

В январе 1865 года, пока Бразилия завершала уругвайскую кампанию, парагвайцы захватили южную часть провинции Мату-Гросу, пользуясь тем, что в этих малонаселенных местах Бразилия не держала крупных сил. Следующим недружественным шагом стала предпринятая в марте 1865 года попытка Парагвая отправить на помощь «белым» уругвайцам двадцатипятитысячный корпус. Но войскам нужно было пройти через территорию аргентинской провинции Корриентес, а президент Аргентины генерал Бартоломе Митре отказался их пропустить.

18 марта 1865 года Парагвай объявил Аргентине войну и оккупировал Корриентес. 1 мая 1865 года Бразилия, Аргентина и Уругвай заключили договор о тройственном союзе против Парагвая. Главнокомандующим союзными войсками был назначен Бартоломе Митре.

Франсиско Лопес. ок. 1870 года

Выше было сказано, что во времена, о которых идет речь, Бразилия была самой сильной страной южноамериканского материка. Да, так оно и было, только вот бразильская армия не могла похвастаться многочисленностью. Ставка делалась на относительно небольшой регулярный контингент, к которому, в случае необходимости, могли добавляться ополченцы. То же можно сказать и об Аргентине, ну а вооруженные силы Уругвая порядком поистрепались во время гражданской войны. Короче говоря, совокупно союзники могли выставить против шестидесятипятитысячной армии Парагвая около семидесяти пяти тысяч человек.

Что же касается бразильского флота, то 11 июня 1865 года ему был нанесен крупный урон во время сражения при Риачуэло[82], ставшего крупнейшей водной баталией в истории Южной Америки. Бразильцы победили, потеряв всего один корабль из девяти, но остльные получили повреждения и надолго вышли из строя. Но зато парагвайцы понесли гораздо бÓльшие потери – четыре корабля из семи и все семь барж, участвовавших в сражении.

Изначально союзники рассчитывали разделаться с Парагваем очень быстро – в речи, произнесенной президентом Митре 4 мая 1865 года, было обещано взять парагвайскую столицу Асунсьон через три месяца. Однако Парагвай оказался крепким орешком, а президент Лопес ставил под ружье и женщин, и детей. Парагвайцы сражались отважно, отчасти из патриотизма, отчасти из-за страха перед своим президентом, жестокость которого превосходила все мыслимые границы. Одна из легенд гласит, что в 1868 году Лопес приказал выпороть, а затем казнить свою семидесятилетнюю мать, которая имела неосторожность рассказать сыну, что его настоящим отцом был не Карлос Антонио Лопес, а другой мужчина.

Три месяца растянулись на четыре года, и в Асунсьон бразильские войска вошли лишь 1 января 1869 года. А заключительное сражение Парагвайской войны состоялось 1 марта 1870 года, когда бразильцы атаковали последний оплот парагвайцев – лагерь в горной долине Серро-Кора на востоке Парагвая, в котором находился Франсиско Лопес. Сам Лопес был убит при попытке взять его в плен, воскликнув напоследок то ли «Я умираю за свою нацию!», то ли «Я умираю со своей нацией!».

Побежденный Парагвай понес самые крупные потери, о размере которых до сих пор спорят историки. Во всяком случае, парагвайские потери исчисляются сотнями тысяч, а бразильские составили около пятидесяти тысяч, причем эта цифра также включает в себя и жертвы среди мирного населения, по отношению к которому Парагвайская война была крайне жестокой. Далеко не все солдаты погибли от пуль, множество жизней унесли инфекционные болезни, в первую очередь – холера.

После победы Аргентина предложила Бразилии поделить территорию Парагвая примерно поровну, но Педру Второй отверг это предложение, считая, что для его страны выгоднее иметь буферную зону между собой и Аргентиной, которая в любое мгновение могла превратиться из союзника в противника. Территориальные приобретения Бразилии и Аргентины были относительно небольшими – примерно по семьдесят тысяч квадратных километров для каждой из сторон (с разоренного войной Парагвая больше нечего было взять, никакой контрибуции он выплатить не мог).

Сражение при Касеросе. Литография. XIX век

Пятилетняя война с Парагваем нанесла крупный ущерб бразильской экономике. БÓльшая часть вооружения закупалась за границей, там же строились броненосцы, которые были должны усилить бразильский флот, из-за войны сильно страдала торговля. Для того, чтобы свести концы с концами, правительству пришлось прибегать к зарубежным займам, а при трудностях с выплатами процентов по этим займам кредиторам передавался контроль над бразильскими предприятиями, железными дорогами, портовой инфраструктурой и всем прочим, что могло приносить хорошую прибыль. О былом процветании пришлось надолго забыть. Многие историки считают, что именно Парагвайская война вызвала в бразильском обществе всплеск республиканских настроений, закончившийся свержением монархии.

Бразильские войска оставались на парагвайской земле до 1876 года, пока окончательно не исчезла угроза аргентинской интервенции в Парагвай.

Отмена рабства сопровождалась предоставлением компенсационных субсидий рабовладельцам, которые в одночасье лишились своей собственности. Поступить иначе бразильское правительство не могло, поскольку отъем собственности без какого-либо возмещения вызвал бы сильное негодование фазендейрос, а с этими столпами общества нельзя было не считаться.

Мануэл Деодору да Фонсеку

В итоге к началу республиканского правления на руках у бывших рабовладельцев оказались крупные суммы денег, и не совсем было понятно, что с ними нужно делать. Разумеется – вкладывать, ведь деньги должны работать, но куда? Отмена рабства в сочетании с установлением республиканского правления вызвали всплеск деловой активности, способствовавший разгулу биржевых спекуляций. Бразильцы открыли для себя такой легкий и беспроблемный (на первый взгляд) вид заработка, как вложение средств в ценные бумаги. Надо ли объяснять, к чему это привело? К спекулятивной биржевой горячке, в процессе которой сотнями создавались фиктивные предприятия, обещавшие своим вкладчикам баснословную прибыль. Республиканское правительство могло бы выправить ситуацию, но не сделало этого и даже простимулировало спекулятивную горячку увеличением эмиссии наличных денег (в благословенные стародавние времена в этом не видели ничего плохого – деньги есть деньги, разве не так?). За короткое время, с 1889 по 1891 год, общий капитал бразильских акционерных обществ увеличился в четыре раза, но, к сожалению, этот прогресс был фиктивным и отражался только на бумаге. За горячкой ожидаемо последовал кризис – в 1891 году мильрейс[83] обесценился более чем наполовину, инфляция стала набирать обороты, росла безработица, и многие бразильцы начали с тоской вспоминать «старые добрые имперские времена».

Но возврат к прошлому уже был невозможен, несмотря на то что сторонники монархии предпринимали определенные попытки с целью ее реставрации. 15 сентября 1890 года прошли выборы в Учредительное собрание, а в декабре начала работу Конституционная ассамблея, которой предстояло разработать проект новой республиканской конституции. За основу был взят аналогичный документ Соединенных Штатов Америки. Вторая конституция Бразилии, известная как Конституция Старой республики, была принята Конституционным конгрессом 24 февраля 1891 года.

Флориано Пейшоту

Отныне Бразилия стала называться Соединенными Штатами Бразилии. Исполнительная власть принадлежала президенту, наделенному весьма широкими полномочиями, начиная с права назначения министров и заканчивая правом введения чрезвычайного положения в случае возникновения угрозы национальной безопасности и целостности государства. Президент и вице-президент избирались на четырехлетний срок посредством прямого голосования. Избирательным правом обладали грамотные граждане мужского пола, достигшие возраста двадцати одного года, – таким образом большинство мужского населения страны отсекалось от участия в выборах, поскольку было неграмотным. Нижние чины и монахи тоже не могли участвовать в выборах. В виде исключения первые президент и вице-президент избирались Учредительным собранием.

Конгресс, представлявший законодательную власть, состоял из палаты представителей и сената. Депутаты и сенаторы также избирались прямым голосованием, срок действия депутатских полномочий составлял три года, а сенаторских – девять, при условии обновления состава на одну треть каждые три года. От семисот тысяч жителей избирался один депутат, каждый штат, а также Федеральный столичный округ, представляли три сенатора.

Судебная власть принадлежала Верховному суду, которому подчинялись суды низшей инстанции. Члены Верховного суда назначались президентом на пожизненный срок из числа сенаторов. Также президент назначал состав кабинета министров и в ряде случаев мог накладывать вето на решения конгресса.

Конституция провозглашала равенство граждан перед законом, свободу совести, слова, печати, занятий, собраний и вероисповедования, а также объявляла неприкосновенной частную собственность. Церковь была отделена от государства. Провинции преобразовывались в штаты, возглавляемые избираемыми президентами. Штаты могли иметь свои конституции, но важнее этого были широкие финансовые полномочия, вплоть до права заключения контрактов с иностранными государствами.

Если в городах жизнь сильно изменилась, то в сельской глубинке перемен практически не было. Власть по-прежнему находилась в руках крупных землевладельцев, которые раньше говорили: «на своей земле каждый сам себе император», а теперь стали говорить: «на своей земле каждый сам себе президент». Рабство было отменено, но положение наемных работников фазендейрос или тех, кто арендовал у них земельные участки, мало чем отличалось от положения рабов. Конституциональное провозглашение неприкосновенности частной собственности успокоило землевладельцев и настроило их на лояльный лад по отношению к республике, не покушавшейся на их владения. Более того – экономическая независимость штатов была для фазендейрос гораздо выгоднее прежних порядков, когда бÓльшую часть экономических рычагов контролировала столица.

Казалось, что отныне Бразилия будет навеки избавлена от политических потрясений и восстаний, но жизнь очень скоро доказала обратное.

Форма государственного правления имеет важное значение, и республика обладает рядом веских преимуществ перед монархией, но личность главы государства тоже определяет многое. Своего первого президента Мануэла Деодору да Фонсеку бразильцы сравнивали с императором Педру Вторым, и сравнение было не в пользу президента.

Деодору да Фонсека происходил из семьи потомственных военных. В 1847 году, в возрасте двадцати лет, он окончил военное училище и начал делать карьеру. К 1886 году он дослужился до маршала[84]. На первый взгляд, потомственный офицер, достигший таких высот в правление императора, должен быть рьяным сторонником монархии, но жизнь любит удивлять. В 1886 году, за время своего недолгого пребывания на посту президента провинции Риу-Гранди-ду-Сул, Фонсека сблизился с видными республиканцами Бенжамином Констаном и Руем Барбозой, внесшими большой вклад в разработку республиканской конституции. Констан и Барбоза сумели найти подход к Фонсеке, сыграв на его непомерных амбициях. Для успешного переворота республиканцам требовалась поддержка армии, которую и должен был обеспечить маршал Фонсека. Монархия полностью устраивала Фонсеку, прожившего при ней шестьдесят лет, но учреждение республики открывало перед ним манящую перспективу обретения верховной власти, и он стал на сторону республиканцев. Решение оказалось верным – сначала он возглавил временное правительство, а 25 февраля 1891 года Учредительное собрание избрало его президентом. Констан, Барбоза и другие лидеры республиканцев рассчитывали на удержание реальной власти в своих руках, а Фонсеке отводили сугубо декоративную роль, но маршала такой расклад не устраивал – при поддержке военной верхушки избрание все же состоялось. Вице-президентом стал другой маршал – Флориану Виейра Пейшоту, который занимал пост военного министра во временном правительстве 1890–1891 годов.

Купюра в 500 рейсов (период Бразильской империи)

Несмотря на принадлежность к одному сословию, между Фонсекой и Пейшоту не было согласия и понимания, недаром же говорится, что две собаки не могут поделить одну кость. Фонсека не собирался делиться властью со своим заместителем, а Пейшоту считал, что он гораздо лучше подходит на роль президента, чем Фонсека.

У Фонсеки не было никакой президентской программы, кроме упрочения собственной власти и личного обогащения. Министры, бывшие его ставленниками, получили неограниченные полномочия в рамках своих ведомств, что привело к множественным финансовым злоупотреблениям. Сам Фонсека тоже не упускал случая «погреть руки». Одним из наиболее скандальных президентских решений стал указ о передаче Торрес[85] в концессию одной из иностранных компаний, но этот указ был всего лишь одним из многих подобных.

Разбазаривая и прикарманивая государственное имущество, Фонсека и его министры проявляли пассивность в сложные моменты, когда от власти следовало ожидать решительных действий. Во время экономического кризиса 1891 года правительство ограничилось ролью наблюдателя, после чего к Фонсеке стали плохо относиться даже фазендейрос, которым прежде он нравился гораздо сильнее, чем «болтуны-либералы» из Конгресса. Фазендейрос охотно помещали свои капиталы в «выгодные» предприятия, обещавшие баснословные прибыли, а когда их ценные бумаги превратились в ничто, стали предъявлять претензии правительству. Вообще-то спекулятивный пузырь начал раздуваться еще при императоре, а республиканское правительство не агитировало граждан вкладываться в сомнительные предприятия, но в детали никто вникать не собирался – пострадавшие обвиняли в своих бедах правительство, допустившее подобное «беззаконие», и, как подозревали многие, допустившее не без выгоды для себя (невозможно было представить, чтобы нечто подобное думали бы о свергнутом императоре Педру Втором). Фазендейрос, считавшие себя главной опорой любой власти, надеялись на помощь со стороны правительства, а обманувшись в своих надеждах, превратились в оппозиционеров.

Слабых людей неблагоприятные обстоятельства могут сломать, а сильные люди стараются смести со своего пути все препятствия. Маршал Деодору да Фонсека был сильным человеком, прошедшим закалку в горниле Парагвайской войны и не только там. 15 июля 1891 года открылась первая сессия Конгресса, в ходе которой много внимания уделялось мерам, направленным на усиление контроля за деятельностью президента и министров. Пока депутаты разглагольствовали, Фонсека действовал, объединяя вокруг себя все антиреспубликанские силы. Опираясь на их поддержку, а главным образом – на поддержку армии, 3 ноября 1891 года он издал декрет о роспуске обеих палат конгресса. Заодно в столичном округе было введено чрезвычайное положение, иначе говоря, столица перешла под контроль военных. Непосредственным поводом для роспуска послужил отказ депутатов утвердить закон об увеличении численности вооруженных сил, предложенный президентом.

Фонсека надеялся, что граждане поверят его сказкам о том, что отсутствие согласия между исполнительной и законодательной властью может привести к реставрации монархии и для того, чтобы это предотвратить, президенту пришлось распустить парламент. На самом деле монархию (условно) стремился восстановить сам Фонсека, желавший править единолично, и все умные люди это прекрасно понимали.

Дельфим Морейра

Обстановка сложилась крайне неблагоприятной для президента. Республиканцы призвали граждан к сопротивлению, и этот призыв был услышан повсеместно. В столице, несмотря на введение чрезвычайного положения, проходили митинги и забастовки. В провинциях одновременно вспыхнуло несколько восстаний, сопровождавшихся формированием ополченческих отрядов, которые двинулись на столицу. Наибольшего накала возмущение действиями Фонсеки достигло в штатах Сан-Паулу, Минас-Жерайс и Риу-Гранди-ду-Сул. Младшие армейские офицеры, многие из которых придерживались республиканских взглядов, также выражали недовольство действиями президента. Но самым сильным ударом для Фонсеки стало восстание на флоте, которое возглавил командующий флотом адмирал Кандиду Жозе ди Меллу. Объявив, что флот «находится в состоянии войны против незаконного захвата власти», Меллу потребовал немедленной отставки президента и правительства, пригрозив обстрелом правительственных зданий из корабельных орудий в случае невыполнения требования.

Служба на флоте традиционно считалась самой почетной разновидностью военной службы. На флоте быстрее делались карьеры, престижно было иметь дело с техническими новшествами прогресса, да и вообще, как говорил маркиз Тамандаре:[86] «Дышать морским воздухом гораздо приятнее, чем глотать дорожную пыль». В большинстве своем флотские офицеры были выходцами из знатных семейств – белая кожа, белая кость, белый воротничок. И вдруг флот выступает в защиту республиканцев?

Пруденти Жозе ди Морайс

На самом деле флотские офицеры, в том числе и сам адмирал ди Меллу, с превеликим удовольствием вздернули бы всех республиканских лидеров на фонарях. Поддержка республиканцев была всего лишь маскировкой истинных намерений адмирала, который собирался восстановить монархию, но до поры до времени предпочитал не раскрывал свои карты.

Вице-президент Флориану Пейшоту постарался извлечь из сложившегося положения как можно больше выгод для себя. Дистанцировавшись от президента, он выступил в роли переговорщика-миротворца. Пообщавшись с мятежным адмиралом, Пейшоту сообщил президенту, что тот настроен крайне решительно, и предложил вариант силового подавления мятежа с помощью верных правительству частей. Расчет делался на то, чтобы окончательно скомпрометировать маршала ди Фонсеку, которому бразильское общество не простило бы попытки развязывания гражданской войны. Понимал это и Фонсека.

Когда все против тебя, то выход один – признать поражение и сдаться. 23 ноября 1891 года Фонсека объявил, что оставляет свой пост, и передал президентские полномочия Пейшоту. Спустя девять месяцев Фонсека умер в возрасте шестидесяти пяти лет. При всех своих недостатках он все же был первым президентом Бразилии и заслуженным военным, поэтому в его честь переименовали город Алагоас да Лагоа-ду-Сул. В Марешал-Деодору есть музей Фонсеки, расположенный в доме, где будущий маршал и президент родился в 1827 году. Музеи, посвященные той или иной исторической личности, пользуются у бразильцев особенной любовью – интересно же увидеть, в какой обстановке жила знаменитость.

Согласно сорок второй статье недавно принятой конституции, вице-президент, получивший президентские полномочия, мог пользоваться ими до истечения срока полномочий своего предшественника лишь в том случае, если предшественник занимал свой пост не менее двух лет. Проще говоря, затевать внеочередные выборы не имело смысла, если речь шла не более чем о двух годах. Но Фонсека занимал президентский пост менее девяти месяцев, с 26 февраля по 23 ноября 1891 года, так что Флориано Пейшоту был обязан в кратчайшие сроки провести президентские выборы. Но он отказался их проводить, что дало оппозиционерам возможность считать его пребывание у власти нелегитимным.

Девяностые годы XIX века в Бразилии можно было назвать «бурными девяностыми» по аналогии с «бурными двадцатыми»[87] в США. Если установление республиканского правления прошло на удивление спокойно, то далее потрясения следовали одно за другим.

За непреклонность и умение настоять на своем Флориано Пейшоту прозвали «Железным маршалом». Несмотря на свою непопулярность, он пробыл на президентском посту до 15 ноября 1894 года, когда должны были истечь полномочия его предшественника.

Первыми выступлениями против Пейшоту стали волнения в провинциях, где местные власти намеревались под шумок урвать себе как можно больше полномочий, ведь полномочий и денег никогда не бывает чересчур много. Идеалом, к которому стремились руководители штатов, которых удобнее называть не «президентами», а «губернаторами», тем более что впоследствии второе слово придет на смену первому, была конфедерация, где, по выражению губернатора штата Риу-Гранди-ду-Сул Хулио Пратса де Кастильоса, «центральная власть осуществляет руководство тем, что находится в столице, а также почтовым ведомством». Разумеется, Пейшоту не мог смириться с происками губернаторов. Он смещал нелояльных как при помощи войск, так и опосредованно, организуя восстания недовольных политикой губернатора.

Поскольку каждый мятежный губернатор действовал сам по себе, подавить волнения в провинциях не составило большого труда. Но не успело еще установиться спокойствие в провинциях, как начались волнения среди матросов, на сей раз инспирированные снизу, а не сверху. В декабре 1891 года вспыхнул мятеж на крейсере «Примеро де Марсо», вызванный жестоким обращением офицеров с матросами (надо сказать, что матросам приходилось несладко, их третировали куда сильнее, чем солдат). А месяцем позже восстали гарнизоны столичных морских крепостей Форт Санта-Крус-да-Барра и Форт-де-Лажи. Оба мятежа были подавлены, но спокойствия это не принесло, потому что в провинции подняли голову монархисты. Идея реставрации монархии не пользовалась большой популярностью среди бразильцев, но расчет делался на то, что общее недовольство удастся обратить в нужное русло. Экс-император Педру Второй умер в начале декабря 1891 года, не оставив наследника мужского пола, а его дочери Изабелле было не до бразильской короны, так что каждый из лидеров монархистов мог воображать на престоле себя.

Адмирал Кандиду Жозе ди Меллу не мог оставаться в стороне от происходящего. 6 сентября 1893 года он поднял новое восстание на флоте, а именно – на кораблях, находившихся в бухте Гуанабара. Рио-де-Жанейро. Бразильская общественность поступила по правилу «из двух зол следует выбирать наименьшее» и поддержала Флориано Пейшоту. Сухопутные силы, в которых влияние «железного маршала» было весьма велико, выразили готовность к подавлению восстания. Тем не менее мятежникам удалось добиться определенных успехов – они захватили несколько крепость морских фортов и создали в штате Санта-Катарина[88] временное правительство во главе с капитаном первого ранга Фредерико Гильерме Лореной. Адмирал ди Меллу не скупился на обещания, привлекая к себе союзников. Его монархические настроения не были ни для кого секретом, но при этом ему удалось привлечь на свою сторону федералистов южных штатов – сторонников местного суверенитета.

Первое издание Утрехтского мирного договора.1713

9 февраля 1894 года мятежники попытались высадить десант в окрестностях Рио-де-Жанейро, намереваясь захватить столицу, но правительственным войскам удалось сорвать эту попытку. Положение правительства, несмотря на всю оказываемую ему поддержку, было незавидным – столица была блокирована с моря, а с юга на нее надвигались федералисты, взявшие под свой контроль штаты Санта-Катарина, Риу-Гранди-ду-Сул и Парана. Однако верные правительству корабли смогли освободить столицу от блокады, после чего стало возможным усилить правительственную армию, воевавшую с федералистами. Адмирал ди Меллу пытался прийти на помощь своим союзникам, но ему не удалось закрепиться на южном побережье, и в конечном итоге он был вынужден увести свои корабли в Буэнос-Айрес.

Что же касается федералистов, то в их рядах не было единства и слаженности, каждый из командиров старался действовать по своему усмотрению, и эти анархические настроения сильно ослабляли их ряды. 24 июня 1894 года у городка Кампо Осорио, находившегося близ уругвайской границы, произошло решающее сражение между правительственными войсками под командованием генерала Ипполито Рибейру и мятежниками (федералами и примкнувшими к ним моряками), которыми командовал адмирал Луиш Фелипе Салдана да Гама, ближайший сподвижник адмирала ди Меллу. Мятежники были разгромлены, а их командующий пал на поле брани. На этом мятеж, получивший название Федералистской революции, по сути закончился, лишь кое-где особо упрямые продолжали сопротивляться, но их подавление было вопросом времени.

Флориано Пейшоту успел принять некоторые меры по стабилизации обстановки (в первую очередь сместил с ключевых постов тех, чья лояльность вызывала сомнения) а 15 ноября 1894 передал полномочия адвокату-республиканцу Пруденти Жозе ди Морайсу Баррусу, избранному третьим президентом Бразилии. Большинство современных историков оценивает правление Пейшоту положительно. Да, он допустил нарушение конституционных норм и мало считался с Конгрессом, но он сделал многое для укрепления центральной власти и обуздания сепаратистских тенденций, которые могли бы привести к распаду Бразилии. Флориано Пейшоту можно поставить семь баллов по десятибалльной шкале и накинуть еще один за то, что он не стал препятствовать очередным президентским выборам, хотя мог бы попытаться сделать это.

Кандидатура Морайса выдвигалась еще на первых президентских выборах, состоявшихся 25 февраля 1891 года, но тогда из двухсот тридцати четырех членов Учредительного собрания за маршала Деодоро да Фонсеку проголосовало сто двадцать девять человек, а за Морайса – девяносто семь (не такой уж и большой разрыв).

Пруденти Жозе ди Морайс стал первым избранником бразильского народа, то есть – президентом, избранным посредством всенародного голосования. Условно всенародного, поскольку в выборах принимали участие только грамотные мужчины, но тем не менее.

Морайс был сугубо гражданским человеком, он окончил юридическую школу в Сан-Паулу, некоторое время занимался юридической практикой, а затем занялся политикой, проделав на этом поприще путь от монархиста до республиканца. Морайс был председателем Учредительного собрания, потом стал вице-спикером сената, а когда Флориано Пейшоту начал исполнять президентские полномочия, Морайс возглавил сенат. Пожалуй, нельзя было найти лучшей кандидатуры на пост президента, так что победа Морайса на президентских выборах была не просто обоснованной, а предопределенной. Хотя его соперником на выборах 1894 года был опытный политик Афонсу Аугусту Морейра Пена, занимавший министерские посты еще при императоре (в 1906 году он станет шестым по счету президентом Бразилии). Морайс набрал более двухсот семидесяти шести тысяч голосов, в то время как Пена получил около тридцати восьми тысяч.

Главной задачей нового президента стало укрепление бразильской экономики, изрядно подорванной гражданской войной и предшествовавшими ей событиями. Для того, чтобы как можно скорее восстановить спокойствие в обществе, президент Морайс объявил амнистию всем повстанцам. К августу 1895 года федералисты окончательно прекратили сопротивление. Но времена были такие, что надолго спокойствие не устанавливалось. В ноябре 1896 года на северо-востоке штата Баия вспыхнул вооруженный конфликт между правительственными силами и жителями поселения Канудус, число которых составляло около тридцати тысяч.

Канудус возник стихийно в конце восьмидесятых годов XIX века, когда здесь, на свободных землях, стали селиться освобожденные рабы. К ним добавились безземельные крестьяне, индейцы, беглые преступники и прочие любители вольной жизни. Неформальным главой Канудуса был бродячий проповедник Антониу, прозванный Консельейру[89], убежденный враг республики и сторонник монархии, которая дала свободу рабам. Впрочем, монархистские взгляды Консельейру не простирались дальше сожалений о «старых добрых временах», фактически он был анархистом, выступавшим за общинное самоуправление свободных земледельцев (именно земледельцев, а не землевладельцев, поскольку, по мнению Консельейру и его последователей, земля должна была принадлежать тем, кто на ней работает).

Мануэл Феррас ди Кампус Салис

Существование вольного поселения вызывало беспокойство у властей, тем более что жители Канудуса занимались не только земледелием, но и грабежами на окрестных территориях. Они чувствовали себя в полной безнаказанности, потому что до определенного момента полицейские не рисковали соваться в Канудус. Однако чаша терпения властей переполнилась довольно скоро, к тому же к концу XIX века достигла пика так называемая «каучуковая лихорадка» – возросший спрос на каучук вызвал массовое выращивание каучуковых деревьев в Бразилии и других странах Амазонского бассейна. Неосвоенные земли интенсивно осваивались каучуковыми компаниями, и Канудус тоже попал в сферу их внимания.

Начиная с ноября 1986 года, полиция штата предпринимала попытки взять Канудус под свой контроль, но местным жителям, благодаря численному превосходству, удавалось отбивать все полицейские атаки. Поняв, что своими силами проблему не решить, власти штата Баия запросили помощи у центрального правительства. Нашелся и удобный предлог, позволявший властям штата «сохранить лицо», – жители Канудуса были объявлены сторонниками реставрации монархии.

Надо сказать, что проповеди Консельейру не призывали к реставрации как таковой. Консельейру критиковал «богопротивные» республиканские власти, одобрительно отзывался о монархии как о власти, данной свыше, и предрекал возвращение короля Себастьяна Первого, правившего Португалией во второй половине XVI века. Добрый король должен был воскреснуть для того, чтобы освободить добрых людей от ига республиканцев, служивших Антихристу-президенту. Подобная интерпретация истории второго пришествия Иисуса Христа пользовалась в Канудусе большой популярностью, но при этом местные жители не собирались предпринимать активных действий по свержению республиканского правительства. Вся их антиправительственная деятельность выражалась в грабежах помещиков и торговцев – почему бы бедным не позаимствовать немного у богатых?

Сначала правительство отправило против Канудуса небольшой отряд в сто человек, но этого оказалось мало и пришлось задействовать бóльшие силы. Партизанская война продолжалась до начала октября 1897 года, и для того, чтобы покончить с Канундусом, потребовался восьмитысячный отряд, вооруженный не только винтовками, но и артиллерией. Сам Консельейру, показавший себя не только харизматичным оратором, но и хорошим стратегом, умер в сентябре 1897 года от дизентерии.

Обе стороны сражались ожесточенно, пленных не брали. Взяв Канудус, правительственные войска разрушили его до основания, и скоро на этом месте были высажены каучуковые деревья.

Желающим совершить «путешествие во времени» можно порекомендовать роман перуанского писателя Марио Варгаса Льосы «Война конца света»[90]. Конечно же, надо понимать, что вы читаете не хронику, составленную очевидцем событий, а художественное произведение, написанное человеком, родившимся спустя сорок лет после Войны Канудус, но, тем не менее, автору удалось уловить дух того времени и передать его на страницах своей книги, которая начинается с описания внешности проповедника, ставшего предводителем повстанцев: «Этот человек был высоким и настолько худым, что всегда казалось, будто он повернут к вам боком. Высокие скулы были туго обтянуты кожей, на смуглом лице выделялись ярко горящие глаза. Он был обут в пастушеские сандалии и носил лиловый балахон, напоминавший облачение миссионеров… Никто не знал, сколько ему лет, кто он и откуда он родом, но в его всегдашнем спокойствии, в его простоте, в его степенной невозмутимости проглядывала сила, привлекавшая к нему людей еще до того, как он начинал говорить».

Главной внешнеполитической проблемой конца девяностых годов XIX века стал франко-бразильский территориальный спор, тянувшийся с далекого 1713 года, когда по Утрехтскому мирному договору, положившему конец Войне за испанское наследство, граница между французскими и португальскими владениями на северо-востоке южноамериканского материка была проложена по реке Ояпоки. Пользуясь тем, что у португальцев долго не доходили руки до освоения далеких окраин, французы заняли обширные территории к югу от Ояпоки, захватывающие целиком современный штат Амапа[91] и часть сопредельных земель. Такое положение сохранялось долго, но бразильское республиканское правительство решило привести границу в соответствие с договором, что едва не привело к войне с Францией. Со временем спорные земли, площадь которых превышала полмиллиона квадратных километров, стали «золотыми» в прямом смысле слова, поскольку на них были открыты золотые месторождения, и французы ни в какую не хотели отдавать их бразильцам. К счастью, дальше локальных приграничных стычек дело не зашло, но опасность полномасштабной войны была весьма велика.

В конце XIX века на спорной территории дважды – в 1886 и 1887 годах возникали самопровозглашенные республики со столицей в поселке Кунани. Первую республику в 1887 году ликвидировали французские войска, а вторую, возникшую вскоре после первой, ликвидировали в 1891 году бразильцы. Появление этих республик, во главе которых стояли французы, создавало определенную напряженность на северо-востоке Бразилии. Откровенно говоря, при наличии возможности (то есть при уверенности в своей победе) бразильцы могли бы попытаться решить вопрос силой, но в конечном итоге он был решен путем независимого арбитража. 1 декабря 1900 года швейцарский президент и министр иностранных дел Вальтер Хаузер, избранный на роль арбитра, решил спор в пользу Бразилии.

Пользуясь тем, что бразильская власть на возвращенных территориях поначалу была сугубо номинальной, в 1904 году французский офицер Адольф Брезе создал здесь Свободное государство Кунани, а себя провозгласил его президентом. «Свободное государство» просуществовало до 1912 года, оно установило дипломатические отношения с Бурскими республиками[92] и на радость филателистам выпускало почтовые марки, ставшие в наше время раритетом. Авантюрный проект заглох сам собой, без участия бразильского правительства. Впоследствии сторонники независимости Французской Гвианы пытались использовать государство Кунани как повод для обретения независимости, но бразильцам до этого не было никакого дела.

Проповедник Жуан Мария

С Великобританией тоже были трения. В июле 1895 года британцы захватили бразильские острова Триндади-э-Мартин-Вас[93], имевшие важное стратегическое значение. Эти острова были открыты португальскими мореплавателями в 1502 году, что не помешало англичанам объявить их в 1700 году своим владением. В конце XVIII века Португалия вернула себе власть над архипелагом, но гарнизон здесь размещать не стала.

Как известно, у всего бесхозного непременно найдется хозяин. В 1893 году француз американского происхождения Джеймс Харден-Хикки, писатель и авантюрист, провозгласил себя Джеймсом Первым, принцем Тринидада. Наглость самозваного принца простерлась до учреждения представительства княжества Тринидад в Нью – Йорке и торговли государственными облигациями. Эта клоунская затея не вызвала беспокойства у бразильского правительства, но в 1895 году на Тринидаде высадились британские военные, которые устроили здесь телеграфную станцию. К счастью, проблему удалось решить путем переговоров, до противоборства, подобному Фолклендской войне[94], дело не дошло. В 1896 году британцы покинули Тринидад, после чего здесь был установлен ориентир, подтверждающий принадлежность архипелага Бразилии. В настоящее время на Тринидаде расположена база военно-морских сил Бразилии (как говорится, лучше охранять, чем отвоевывать).

Президенту Пруденти ди Морайсу, несмотря на все старания, не удалось «вылечить» бразильскую экономику, и это благое дело было продолжено его преемником Мануэлом Феррасом ди Кампус Салисом, правление которого началось в середине ноября 1898 года. При президенте Деодору да Фонсеке Салис был министром юстиции, затем заседал в Сенате, а при Морайсе стал губернатором родного штата Сан-Паулу, в котором когда-то начинал адвокатскую практику. От финансовых дел государственного масштаба Салис был далек. Устанавливать экспортные пошлины в своем штате или же предоставлять производителям каучука налоговые льготы – это одно, а вытягивать экономику страны из кризиса – совсем другое. Кроме того, Салис слишком уж полагался на «волшебную палочку» – иностранные займы. На первый взгляд, в займах нет ничего плохого, ведь заемные деньги превращаются в нужную стране для развития инфраструктуру – железные дороги, линии связи, портовые сооружения, электростанции и т. п. Но займы – это финансовый инструмент, с которым нужно обращаться осторожно, иначе велик риск оказаться в долговой кабале. Кроме того, деньги любят счет, то есть – контроль. Если контроль слаб, то много средств будет утекать сквозь пальцы, иначе говоря – разворовываться.

Политика внешних займов сочеталась с такими «хирургическими» мерами, как сокращение расходов на социальные нужды, повышение налогов и увеличение денежной массы. Результат оказался совсем не тот, какой хотелось получить, – всплеск инфляции и рост безработицы грозили обернуться новыми волнениями. Ни стабильности, ни оздоровления экономики добиться не удалось, но неискушенный наблюдатель мог бы подумать, что в стране наступило долгожданное процветание: прокладывались железные дороги, строились промышленные предприятия, появлялись новые кофейные и каучуковые плантации (к началу ХХ века три четверти продаваемого в мире кофе было бразильским). Но займы делались без четкого плана по их погашению, проще говоря, правительство брало столько, сколько ему давали. За двадцать лет, с 1895 по 1914 год, бразильское правительство только от британских кредиторов получило более восьмидесяти миллионов фунтов, а фунт тогда был совсем не такой, как сейчас: британский рабочий в среднем получал шестьдесят фунтов в год, и этого было достаточно семье из трех-четырех человек. Кроме британских кредиторов были еще и французские, которые за тот же период дали кредитов на полтора миллиона фунтов (триста миллионов франков). Это основное, а ведь было и много мелких кредитов – американских, немецких и пр., – не попавших в поле зрения статистиков.

Можно обратиться и к иным цифрам, взглянуть на проблему с другой стороны – в 1910 году внешний долг Бразилии дорос до ста тридцати миллионов фунтов, ведь на основные суммы займов активно нарастали проценты. Очень часто правительству приходилось расплачиваться по долгам не «живыми» деньгами, а активами, построенными на заемные средства. Грубо говоря, на одолженные средства строился завод, который переходил под контроль кредиторов и приносил им прибыль, а бразильское правительство никакой пользы не получало, но оставалось с висящим на шее долгом.

«Выгоднее привлекать не кредиты, а инвестиции», – могут подумать сейчас многие читатели и будут тысячу раз правы, потому что недаром же говорится, что сто партнеров выгоднее тысячи кредиторов. Но иностранные инвестиции приносят государству пользу лишь в том случае, если они являются партнерскими, а не грабительскими. Условия, на которых привлекались инвестиции, были плохо продуманными, а иной раз и совершенно невыгодными для Бразилии (но не для человека, который подписывал контракт), контроль за деятельностью иностранных предприятий был слабым, кроме того, с контролирующими органами всегда можно было договориться – коррупция была и остается одной из главных бразильских проблем. Да, разумеется, инвесторы создавали новые рабочие места, но чаще всего на этом польза от иностранных инвестиций заканчивалась. Рабочие места в обмен на возможность бесконтрольного использования национальных ресурсов – это невыгодная для правительства сделка. Иностранцы предпочитали вкладываться в добычу сырья и сельскохозяйственное производство, а также в легкую промышленность. Развивать тяжелую им было невыгодно с двух сторон – и с точки зрения прибыли, и с точки зрения сокращения импорта промышленных товаров в Бразилию (сырье вывозилось по низким ценам, а импортные товары, которые в стране не производились, продавались по высоким).

Президент Бразилии Венсеслау Брас подписывает декларацию об объявлении войны Германии

Согласно переписи 1907 года, на двадцать миллионов жителей Бразилии приходилось три тысячи двести пятьдесят промышленных предприятий. По французским или британским меркам такое количество предприятий выглядело бы смехотворным, но давайте не будем забывать, что Бразилия лишь недавно начала развивать промышленность – в конце правления Педру Второго предприятий было менее семисот. Правда, бÓльшая часть бразильских предприятий не могла похвастаться должным оснащением. Современного оборудования было мало, преимущественно использовался ручной труд, объемы производства не впечатляли. Ситуация с инженерно-техническими кадрами откровенно удручала, поскольку подавляющее большинство среди них составляли иностранцы.

Для достижения своих целей, точнее – для того, чтобы сделать депутатов и губернаторов послушными исполнителями воли правительства, президент Салис активно использовал подкуп в виде предоставления различных льгот и преференций. Подобная политика в какой-то мере работала на стабильность, но и повышала коррумпированность государственного аппарата, превращала служение народу в супервыгодный бизнес и способствовала появлению олигархии. Поскольку большинство олигархических семейств владело кофейными латифундиями в Сан-Паулу или же обширными ранчо в Минас-Жерайсе, бразильская политика получила название política do café com leite – «политика «кофе с молоком».

Республиканское правление выглядело более привлекательным для потенциальных иммигрантов (особенно издалека), поэтому в девяностых годах XIX века темпы иммиграции возросли до ста пятидесяти тысяч в год. Интенсивный приток иностранцев в определенной мере дестабилизировал обстановку в стране. Во-первых, среди иммигрантов были распространены революционные настроения, определенная часть их приезжала в Бразилию не только в поисках лучшей жизни, но и в надежде на свободы, недоступные в монархических европейских странах. Во-вторых, между иммигрантами и коренным сельским населением Бразилии нередко возникали конфликты, наиболее крупный из которых вошел в историю под названием Войны в Контестаду[95].

События в области Контестаду, которую не могли поделить штаты Парана и Санта-Катарина, представляли собой практически непрерывную цепь восстаний, начавшуюся в 1902 году. В 1912 году «мелкоочаговая» партизанская война переросла в масштабную гражданскую войну, продлившуюся до середины 1916 года. Причины восстаний напоминали ватапу[96], настолько много было там намешано всего разного.

Прежде всего, в этих благословенных местах, где с XVIII века ничего, казалось, не изменилось, ждали мессию. В 1895 году здесь появился проповедник по имени Жуан Мария, который обещал крестьянам вернуться на землю после смерти и принести всеобщее благоденствие. В 1900 году Жуан Мария умер, а вскоре… воскрес, как и обещал. Но благоденствия с собой не принес, а объяснил крестьянам, что хорошую жизнь для себя нужно добывать самостоятельно. Можно предположить, что «воскресших» Жуанов было несколько, как минимум – двое, но дело не в количестве, а в последствиях. Крестьяне откликнулись на призыв и начали борьбу за хорошую жизнь. Все они арендовали клочки земли у местных помещиков, но в начале ХХ века в этих местах начали прокладывать железную дорогу. Железная дорога – дело государственного значения, поэтому землевладельцам приходилось продавать правительству участки, на которых планировалось класть рельсы. Крестьяне при этом сгонялись с насиженных мест и лишались единственной возможности заработка. Не так уж просто перейти с места на место, новый участок еще нужно найти, да и получишь ты вместо окультуренной земли дикую, которая начнет кормить тебя не сразу. Наняться на прокладку железной дороги сельские жители не могли, поскольку эта ответственная задача поручалась рабочим-иммигрантам, как более опытным и образованным. При этом большинство иммигрантов, задействованных на прокладке дороги, составляли итальянцы, то есть абсолютные чужаки по местным меркам. Очень скоро между местными жителями и иностранцами начались стычки. Те из крестьян, кто ушел куда подальше и осел на «ничейной» земле, недолго жили спокойно, поскольку считавшиеся ничейными земли были государственными, которые на законных основаниях раздавались иммигрантам. Что оставалось делать людям? Бразильское правительство не собиралось им помогать, приходилось надеяться только на себя. Крестьяне начали объединяться в отряды и воевать против пришельцев. Угли недовольства долго тлели, вспыхивая то там, то здесь, а в 1912 году, когда железнодорожное строительство и приток иммигрантов набрали максимальные обороты, вспыхнул пожар…

Пожар войны разжег бродячий целитель Мигель Лусена де Боавентура, выдававший себя за Жозе Марию, родного брата покойного Жуана Марии, которого в этих местах чтили как святого. «Жозе Мария» призвал крестьян объединиться и изгнать чужаков с родной земли. Доведенные до отчаяния крестьяне охотно откликнулись на призыв. В молодости «Жозе Мария» был солдатом, поэтому под его командованием повстанцы начали действовать весьма успешно. Первая попытка подавления восстания закончилась разгромом правительственных войск. В решающем сражении «Жозе Мария» погиб, но его гибель вдохновила повстанцев на более активные действия. Они создали Армию Святого Жозе Марии, основали на контролируемой территории Южнобразильскую монархию и провозгласили одного из своих предводителей императором. Так в Бразилии была восстановлена монархия, правда не повсеместно и ненадолго.

Потерпев ряд неудач, правительство осознало серьезность проблемы и в 1914 году направило против повстанцев крупный отряд, снабженный пулеметами и артиллерией. Командовал отрядом генерал Карлос Фредерико де Мескита, в свое время успешно действовавший в Канудусе. Разгромив ставку повстанцев, доблестный генерал решил, что с восстанием покончено, но не успели в столице порадоваться этому, как война началась вновь – разбежавшиеся повстанцы объединились и продолжили наносить удары. К сентябрю 1914 года под их контролем находилось около двадцати пяти тысяч квадратных километров (это побольше, чем площадь Сальвадора)[97].

В 1915 году на подавление восстания был отправлен шеститысячный отряд, поддерживаемый не только артиллерией, но и авиацией, только-только появившейся в Бразилии. Помимо «палки» была задействована и «морковка» – всем, кто сложит оружие, были обещаны прощение и земельные наделы. В то же время те, кто продолжал оказывать сопротивление, подлежали казни на месте. Среди повстанцев возник раскол – одни верили правительству и были готовы принять предложенные им условия, а другие собирались сопротивляться до конца.

Эпитасиу Линдолфу да Сильва Песоа

После того, как 5 апреля 1915 года правительственными войсками было разгромлено поселение Санта-Мария, служившее повстанцам главным оплотом, восстание пошло на спад и к августу 1916 года было окончательно подавлено. Как и следовало ожидать, никаких улучшений в жизни местного населения не произошло. В июне 1917 года была предпринята очередная попытка мятежа, но на сей раз власти были настороже и сразу же ее подавили. Крестьянские волнения вспыхивали и в других местах, но правительство предпочитало усмирять восстания вместо того, чтобы принимать меры по их предотвращению. На деле Старая республика была ничем не лучше монархии – власть имущие совершенно не считались с нуждами и чаяниями бразильского народа (тогда как последний император Педру Второй проявлял заботу о подданных).

В июле 1914 года началась Первая мировая война, в которой Бразилия сначала не принимала участия, но это не означало, что страна осталась в стороне от этого масштабного конфликта. Значительная часть установившихся торговых связей была нарушена войной – новые обстоятельства порождали новые потребности. Спрос на кофе резко упал (более чем на треть от довоенных объемов), а падение спроса всегда сопровождается падением цен, и это нанесло дополнительный удар бразильской экономике. Также снизился спрос на каучук. Это в наше время без каучука (уже синтетического) невозможно обойтись – он применяется везде и повсюду, а в начале прошлого века сфера применения природного каучука была не столь широкой, для военных нужд больше требовалась кожа.

Экспорт сокращался, а государственный долг рос. В 1915 году внешний долг Бразилии составлял около ста десяти миллионов фунтов, а внутренний – сорок миллионов. Правительству, которое возглавлял девятый президент Венсеслау Брас Перейра Гомис, пришлось прибегнуть к испытанному средству – брать новые займы для расчетов по старым, а также всячески стимулировать индустриализацию, поскольку война привела к выраженному ограничению импорта, и во многом теперь приходилось полагаться на собственные возможности. Определенный успех был достигнут – к 1920 году в Бразилии работало около тринадцати с половиной тысяч промышленных предприятий, причем более трети их было сосредоточено в штате Сан-Паулу, который из аграрного штата начал превращаться в промышленный.

Политика нейтралитета казалась наиболее разумной, поскольку Бразилия не имела собственных интересов в текущем конфликте, но не всегда обстоятельства складываются так, как хотелось бы. Война изменила внешнеполитические ориентиры, и теперь ведущим партнером Бразилии вместо Великобритании стали Соединенные Штаты Америки, которые довольно активно настаивали на вступлении Бразилии в войну на стороне Антанты[98]. Вдобавок германские подводные лодки совершали нападения на бразильские корабли, которые шли в британские или французские порты. Действия против транспорта, плывущего под флагом нейтрального государства, противоречили законам войны, но немцы, старавшиеся блокировать вражеские порты, действовали по принципу «поставщик нашего врага – наш враг». В начале апреля 1917 года близ пролива Ла-Манш был потоплен большой корабль «Парана», водоизмещением в четыре с половиной тысячи тонн, и это событие переполнило чашу терпения бразильского правительства – 11 апреля дипломатические отношения с Германией были разорваны. Следующим шагом стало интернирование сорока девяти германских пароходов, находившиеся в бразильских портах, а 26 октября 1917 года Бразилия объявила Германии войну.

По большому счету, вступление Бразилии в войну ничего не изменило. Непосредственного участия в боевых действиях бразильские войска не принимали, за исключением кораблей военно-морских сил, занимавшихся патрулированием южной части Атлантического океана, бразильских летчиков-добровольцев, летавших на самолетах британских военно-воздушных сил, и одного сводного полка добровольцев, сражавшегося в рядах французской армии. Союзники, и в первую очередь британцы, настаивали на отправке крупного экспедиционного корпуса в Европу, но бразильское правительство хорошо сознавало слабость своих сухопутных сил, которые с трудом подавляли крестьянские восстания, и потому отклонило эту идею, что было к лучшему – какой смысл воевать на чужой земле за чужие интересы? После вступления в войну главные торговые партнеры Бразилии остались прежними – США, Великобритания, Франция. Правда, превратившись из партнеров в союзников, они могли рассчитывать на более низкие цены.

Настроения в бразильском обществе были диаметрально противоположными – одни поддерживали участие Бразилии в войне, а другие выступали против. Не раз случалось так, что провоенные демонстранты сталкивались с демонстрацией, устроенной пацифистами, и тогда мирные шествия перерастали в ожесточенные потасовки. Плюрализму настроений способствовал разномастный состав общества, в котором наличествовали иммигранты из многих европейских стран. К счастью, до больших потрясений на этой почве дело не доходило, чего нельзя сказать об экономических проблемах.

В июле 1917 года в Сан-Паулу вспыхнули волнения, вызванные гибелью молодого активиста рабочего движения, который был убит полицейскими. В течение четырех дней продолжались столкновения между рабочими и стражами порядка, а затем началась массовая забастовка, в которой, помимо рабочих, приняли участие ремесленники и мелкие торговцы. Очень скоро забастовали и в Рио-де-Жанейро, где был свой повод – в результате обрушения непригодного для эксплуатации производственного здания погибло около пятидесяти рабочих. С большим трудом, где-то силой, а где-то уговорами и уступками, забастовку удалось подавить, но с начала 1918 года в Рио-де-Жанейро они стали проходить одна за другой. Правительство было сильно обеспокоено тем, что в ряде случаев солдаты, которым было поручено охранять порядок, присоединялись к бастующим рабочим – для полного «счастья» не хватало только восстания в армейских рядах.

На фоне непрекращающихся столкновений рабочих с полицией и армейскими частями Анархистский альянс Рио-де-Жанейро, созданный в январе 1918 года, начал подготовку к свержению правительства. Анархисты отвергали идею существования государственного аппарата и само понятие «буржуазное государство». Их идеалом было общинное самоуправление на местах – рабочие или крестьянские советы. В то время подобные утопические идеи пользовались широкой популярностью. Действия заговорщиков ограничивались столичным округом, предполагалось, что после объявления о свержении федерального правительства власть на местах обрушится сама собой, под давлением народных масс. Выступление было назначено на 18 ноября. Подготовка велась тайно, но, благодаря полицейскому агенту лейтенанту Хорхе Элиасу Аджузу, внедренному в Анархистский альянс, власти были в курсе происходящего и заранее подготовились к подавлению восстания.

Жоржи Амаду

Утром 18 ноября первыми забастовали текстильщики в Рио-де-Жанейро и соседних со столицей городах. К ним присоединились металлурги и строители. Во второй половине дня начались столкновения с полицией и армейскими частями, при этом часть солдат сражалась на стороне повстанцев. Борьба была ожесточенной, но, тем не менее, к утру следующего дня восстание было подавлено, хотя забастовки продолжались еще в течение двух недель. Эти события привели к закрытию профсоюзов металлистов, строителей и текстильщиков и разгрому анархистских организаций, в том числе и тех, которые не принимали участия в заговоре. Дельфим Морейра, исполнявший обязанности президента с 15 ноября[99], требовал от полиции принятия самых решительных мер по искоренению «революционной заразы», и его можно было понять – попытка свержения всегда неприятна, но если она предпринимается на четвертый день пребывания на посту, то получается неприятной втройне.

Несмотря на все военные проблемы и сокращение экспорта по отдельным статьям, в том числе и такой важной, как кофе, во время Первой мировой войны в бразильской экономике наблюдалось некоторое оживление, перешедшее в 1919 году в рецессию, закончившуюся кризисом 1921 года. Благополучие Бразилии, продолжавшей оставаться крупным экспортером сырья и сельскохозяйственной продукции, зависело от спроса на экспортируемые товары и мировых цен на них. С этим правительство ничего поделать не могло, оставалось лишь подчиняться реалиям, играть по действующим правилам. Но правительство могло бы принять меры к равномерному развитию всех регионов страны, что поспособствовало бы укреплению экономики Бразилии. Однако же в этом направлении практически ничего не предпринималось. Интенсивно развивались четыре штата – Сан-Паулу, Минас-Жерайс, Рио-де-Жанейро и Риу-Гранди-ду-Сул, а остальные пребывали в упадке, и с каждым годом это неравенство становилось все более выраженным.

Одиннадцатый президент Бразилии Эпитасиу Линдолфу да Силва Песоа относился к категории self-made man. Правда, дядя Эпитасиу по материнской линии Энрики ди Лусена, который воспитывал мальчика после смерти его родителей, был губернатором штата Пернамбуку, но в число элиты «кофе с молоком» он не входил – обычный чиновник, да и штат не из самых передовых. Находясь на попечении дяди, Эпитасиу жил в весьма скромных условиях, которые бразильцы определяют фразой: «ничего, кроме необходимого».

В 1886 году Песоа окончил юридический факультет Ресифи[100] и остался преподавать в alma mater[101]. Возможно, он сделал бы карьеру на педагогическом поприще, но с установлением республиканской власти Эпитасиу Песоа занялся политикой, путь в которую ему открыло знакомство с маршалом Деодоро да Фонсекой. Будучи депутатом Учредительного собрания, Песоа участвовал в разработке проекта конституции 1891 года. Он приобрел популярность благодаря речи, касавшейся политической ответственности президента. Четкие формулировки и всесторонний охват темы продемонстрировали глубину мышления двадцатипятилетнего юриста, который после избрания президента был назначен генеральным секретарем правительства штата Параиба[102].

Песоа пользовался расположением первого президента Фонсеки, и это обстоятельство помешало ему оставаться на своем посту после прихода к власти вице-президента Флориана Пейшоты, который активно очищал государственный аппарат от всех сторонников Фонсеки, а также от тех, кого считал таковыми. В 1894 году Песоа пришлось уехать в Европу, где он пробыл четыре года, а по возвращении на родину стал министром юстиции в правительстве Кампуса Салиса, с 1902 по 1905 год был генеральным прокурором Бразилии, а позже занимал другие высокие должности и возглавлял бразильскую делегацию на Парижской мирной конференции, которая подвела итоги Первой мировой войны…

Звездный час Эпитасиу Песоа наступил в 1918 году. Избранный президент Франсиско де Паула Родригеш Алвеш, уже занимавший высший пост в 1902–1906 годах, не смог приступить к исполнению своих обязанностей, поскольку тяжело заболел гриппом (тогда как раз набирала обороты пандемия гриппа, получившего название «испанского»). Состояние Алвеша было тяжелым, и болезнь закончилась летальным исходом, наступившим 16 января 1919 года. Президентские обязанности пришлось исполнять вице-президенту Дельфиму Морейре да Коста Рибейру, который тоже не отличался крепким здоровьем, да вдобавок имел проблемы психического характера, так что реальным правителем государства на тот момент стал министр транспорта и общественных работ Афраниу де Мелу Франко, которого журналисты прозвали «республиканским регентом».

Большинству членов правительства, а также многим депутатам не нравилось «регентство» Франко, который ловко воспользовался обстоятельствами и своим влиянием на слабовольного Дельфима Морейру. Франко пытался максимально отложить проведение следующих президентских выборов, явно надеясь на то, что Морейра будет оставаться исполняющим обязанности президента не менее двух лет, но выборы состоялись уже 13 апреля 1919 года. Эпитасиу Песоа, кандидатура которого была выдвинута Республиканской партией штата Параиба, набрал семьдесят один процент голосов избирателей, а его основной соперник, семидесятилетний Руй Барбоза, получил всего двадцать девять процентов. Примечательно, что в предвыборный период Песоа находился в Париже – как глава делегации, он не мог прервать свое участие в работе конференции даже по такому важному поводу, как участие в президентских выборах.

Принято считать, что избрание Песоа президентом прервало правление олигархической группы «кофе с молоком», но на самом деле олигархи продолжали пользоваться былым влиянием, которое нисколько не уменьшилось из-за того, что президентское кресло занял «человек из Параибы». На самом деле приход к власти «человека из Параибы» был вызван чрезвычайными обстоятельствами – после смерти Родригеса Алвеса кланы Минас-Жерайса и Сан-Паулу не смогли избрать из своей среды нового кандидата и потому договорились по принципу «ни мне, ни тебе», сделав президентом «нейтрального» Эпитасиу Песоа. Но при этом президент Песоа, как и его предшественники, не был марионеткой в руках олигархов. Он управлял государством самостоятельно, соблюдая при этом интересы тех, кто стоял за его спиной.

Президентство Песоа совпало со сложным периодом послевоенного экономического упадка, но, как известно, хорошие администраторы в кризисных и близких к ним ситуациях работают лучше обычного. «Фирменным стилем» президента Песоа была способность всесторонней оценки проблем, а такой подход способствует принятию правильных решений. Внутренняя политика Песоа была довольно жесткой, что неудивительно, если вспомнить события 1917–1918 годов. По его инициативе был принят Закон о подавлении анархизма, сделавший невозможным деятельность анархических организаций на территории Бразилии. Профсоюзные комитеты находились под пристальным вниманием полиции, старавшейся пресекать в зародыше любые антиправительственные настроения. Но в то же время Песоа заявлял, что «рабочим вопросом должна заниматься не только полиция», и уделял много внимания социальной политике, а также инициировал принятие ряда законов, регулировавших отношения между работодателями и работниками. «В корне любого бунта лежит недовольство, – говорил Песоа, – довольный человек бунтовать не станет». Эту прописную истину приходилось буквально вбивать в головы владельцев предприятий, которые привыкли считать, что к выступлениям рабочих подталкивает чье-то «вредное влияние», а не плохие условия труда и скудная заработная плата.

Обойтись без иностранных займов было невозможно, но Песоа постарался сделать так, чтобы заемные средства расходовались максимально эффективно, в строгом соответствии с финансовыми планами. Его можно считать отцом бразильского финансового планирования, поскольку именно в те годы были заложены основы этой системы. Разумеется, прежде тоже создавались финансовые планы, но они не прорабатывались «до последнего сентаво»[103] и не было строгого контроля за их исполнением. Много средств Песоа вкладывал в развитие северо-восточных регионов, в первую очередь – в штаты Параиба и Риу-Гранди-ду-Норти. Строительство крупных водохранилищ позволяло решить проблему нехватки воды, а мощные гидроэлектростанции обеспечивали регион необходимой энергией. При Песоа на северо-востоке было построено более двухсот (!) плотин. Юг тоже не оставался без внимания, в частности здесь было проложено свыше тысячи километров железных дорог.

Только у Песоа дошли руки до отмены закона об изгнании бразильской императорской семьи, которая давно уже не могла представлять ни малейшей опасности для республиканской власти – единственными «реставраторами монархии» в ХХ веке были упомянутые выше повстанцы из области Контестаду, но их попытка реставрации выглядела откровенно карикатурной и совершенно нежизнеспособной. Закон об изгнании был отменен в 1920 году. Возраст и состояние здоровья не позволили проживающей во Франции принцессе Изабель посетить родину, но ее сын принц Педро Энрике Орлеанско-Браганский побывал в Бразилии, а в 1945 году переехал сюда на постоянное жительство.

С именем Эпитасиу Песоа связаны такие знаменательные события, как основание Университета Рио-де-Жанейро и постройка первой бразильской радиостанции. Но историки чаще всего вспоминают не обо всем, что было сказано выше, а о том, что Песоа потряс «основы основ», назначив горного инженера Жуана Пандию Каложераса на пост военного министра (прежде тот был министром сельского хозяйства). Более того – Каложерасу была доверена реорганизация отсталой бразильской армии, и надо признать, что он хорошо справился с этой задачей. Принято считать, что по каким-то личным причинам Песоа не любил военных, но это не так – он не любил засилья военных на высоких должностях. Дисциплина и приверженность к порядку – безусловно хорошие качества, но для менеджера высокого уровня их недостаточно. Управление должно быть гибким, мгновенно реагирующим на изменение обстановки и соответствующим требованиям времени. Стуча кулаком по столу, дела не сделаешь, а военные именно так и пытались управлять.

Противоборство президента с военными закончилось попыткой переворота, предпринятой в июле 1922 года. Эта попытка известна под двумя названиями: «Восстание в форте Копакабана»[104] или «Восстание восемнадцати из форта».

Вдохновителем переворота принято считать маршала Эрмеша Родригеша да Фонсеку, приходившегося племянником первому президенту Бразилии, но на самом деле действия маршала и ответные действия президента Песоа стали искрой, от которой вспыхнуло восстание. Кстати говоря, в 1910 году маршал Фонсека был избран восьмым президентом страны и именно при нем военные заняли большинство ключевых должностей в государственном аппарате.

Маркуш Антонио Португал

В 1921 году Эрмеш Родригеш да Фонсека стал председателем Военного клуба, негосударственной организации, пользующейся большим влиянием в армейских кругах. Вскоре после этого стартовала предвыборная президентская кампания, в разгар которой столичная газета «Коррейо да Манья»[105] опубликованы письма за подписями одного из кандидатов в президенты Артура да Силвы Бернардиса и сенатора от штата Минас-Жерайс Рауля Соареша де Моуры. В письмах содержалась резкая критика бразильской армейской верхушки и самого Фонсеки, которого называли «неистовым сержантом». Комиссия, созданная для расследования скандала, подтвердила, что письма настоящие[106], и тогда руководство Военного клуба издало манифест, в котором заявило, что в случае победы Бернардиса на выборах армия не признает его президентом.

Артур Бернардис все же победил, и 15 ноября 1922 года ему предстояло приступить к исполнению президентских обязанностей. Пролетевший мимо президентского кресла Нилу Прокопиу Печанья оспорил результаты выборов (скажем честно – там было что оспаривать) и призвал провести новые выборы. Обвинения в адрес Бернардиса и президента Песоа были использованы военными – каковы бы ни были твои истинные мотивы, всегда полезно выглядеть поборником справедливости.

Армейская реформа, которую проводил Жуан Каложерас при содействии французских офицеров-консультантов, вызвала недовольство среди офицеров, причем не только в высших кругах, но и среди младшего офицерства, которому не нравилось многое, начиная с падения престижа военной службы и заканчивая медленным чинопроизводством. Но особое недовольство у молодых офицеров вызывало засилье олигархии, которую им хотелось заменить подлинно демократическим конституционным режимом.

Движение демократически настроенных молодых офицеров бразильской армии, развернувшееся в двадцатых годах прошлого века, получило название «движение тенентистов»[107].

Президент Песоа подлил масла в огонь недовольства, попытавшись использовать армейские части для обеспечения победы своего ставленника на выборах губернатора штата Пернамбуку. Узнав об этом, маршал Фонсека отправил командующему размещенными в штате войсками телеграмму с призывом не вмешиваться в политические интриги президента. Дело закончилось арестом маршала и роспуском Военного клуба на шесть месяцев – даже под конец правления решительности у Эпитасиу Песоа не поубавилось. И с умением просчитывать ходы вперед у него тоже все было в порядке, в частности, в декабре 1921 года в армии была организована тайная агентурная служба, наблюдавшая за настроениями среди военных, так что о Восстании восемнадцати фортов правительству было известно заранее.

5 июля 1922 года, в час ночи, жителей столицы разбудили орудийные выстрелы, доносившиеся из форта Копакабана. К восставшему гарнизону форта присоединилось шестьсот кадетов Военного училища. Ожидалась поддержка со стороны других воинских частей. План восставших был простым – собраться вместе, и как можно скорее захватить президентский дворец и отстранить от власти президента Песоа. Однако верные правительству войска, находившиеся в столице, сначала разогнали кадетов, а затем приступили к осаде форта Копакабана. На следующий день из трех сотен защитников в форте осталось всего двадцать восемь молодых офицеров под командованием лейтенанта Антониу ди Сикейра Кампуса, все остальные предпочли сдаться. Лейтенант Эдуарду Гомеш, будущий маршал авиации и командующий Военно-воздушными силами Бразилии, предложил товарищам выйти из крепости и попытаться пробиться через ряды правительственных войск. Предложение было принято, офицеры вышли из крепости, но в бой вступило только восемнадцать из двадцати восьми. Почти все погибли, тяжелораненые Кампус и Гомеш были взяты под арест. На этом восстание в Рио-де-Жанейро завершилось. Оно было поддержано лишь гарнизоном штата Мату-Гросу, где восставших возглавил генерал Клодоалду да Фонсека, двоюродный брат маршала Эрмеша да Фонсеки. Выдвинувшись к границе со штатом Сан-Паулу, повстанцы узнали о крахе выступления в Рио-де-Жанейро, а также об отсутствии его поддержки в других штатах, после чего вернулись обратно.

Тенентисты проиграли, но не сдались. 5 июля 1924 года они подняли восстание в гарнизоне Сан-Паулу и смогли взять весь город под свой контроль, но на этом восстание захлебнулось и было разгромлено. В октябре того же года вспыхнуло восстание в штате Риу-Гранди-ду-Сул, в ходе которого был сформирован крупный партизанский отряд под командованием капитана Луиса Престеса. Действия правительственных войск вынудили Престеса уйти на север страны, чтобы соединиться с отрядом генерала Изидора Лописа, возглавившего тенентистское восстание в Сан-Паулу. В апреле 1925 года оба отряда объединились в один, численностью в полторы тысячи человек, получивший название «колонны Престеса». Колонна создавала правительству проблемы до февраля 1927 года, пока ее остатки не были вытеснены в Боливию и интернированы там.

Слабостью тенентистов было отсутствие широкой народной поддержки – их призывы не находили отклика в сердцах простых бразильцев и не побуждали присоединиться к ним. Впоследствии тенентисты разделились на правых, которые сотрудничали с правительством Жетулиу Варгаса, и левых, боровшихся против него, но об этом речь пойдет в следующей части книги.

Бразильская культура пользуется популярностью во всем мире, и это неспроста, ведь она представляет собой сплав южноамериканской, европейской, африканской и отчасти североамериканской культур (да, в поисках лучшей жизни сюда переселялись и жители Северной Америки, правда не столь массово, как европейцы). Среди иммигрантов были даже японцы. В этом отношении Бразилия напоминает Ноев ковчег, в котором каждой твари было по паре, а выражаясь более деликатно – понемногу от всех культур. Из всего этого разнообразия и сформировалась единая бразильская культура, отличительными признаками которой являются яркость и искренность.

Яркость – наше всё. Пастельные тона и сдержанность чувств в Бразилии совершенно непопулярны. Здесь если любят, то любят в полную силу, «на всю катушку», и точно так же ненавидят. Если иностранец хочет сразу понять и прочувствовать бразильскую культуру, то ему нужно посетить карнавал в Рио-де-Жанейро, который проводится с пятницы по вторник перед Великим постом. Буйство эмоций, буйство красок, феерическое веселье… Бразильцы умеют радоваться жизни, этого у них не отнять, и от всех искусств они требуют радости, яркости и искренности.

Искренность – это вторая составляющая бразильской культуры. Если хочется смеяться, то надо смеяться, а если хочется плакать, то надо плакать. Главное, не смеяться, если хочется плакать, и наоборот. Притворство у бразильцев не в чести. Притворяются только коварные люди, от которых не стоит ждать ничего хорошего как в жизни, так и в искусстве.

Кангасейро Вергулио Феррейра да Сильва

Бразильцы предельно демократичны и лишены предрассудков, как расовых, так и кастовых или снобистких. Если где-то в Европе посещаемость выставки художника или концерта исполнителя определяется набором регалий действующего лица, то бразильцы оперируют категориями «нравится или не нравится». В Бразилии довольно легко поведать миру о своих талантах, и у них непременно найдутся ценители, если таланты яркие и искренние, но в то же время здесь очень сложно перешагнуть барьер, отделяющий талант от гения, – уж очень много кругом талантов.

Про всех гениев в одной главе не рассказать, ведь каждый из них достоин отдельной книги, а то и нескольких, так что мы отметим только самых-самых, начиная с писателей, ибо этот вид творчества наиболее близок рассказчику. По тиражам на первом месте среди бразильских писателей стоит Пауло Коэльо, но дух Бразилии полнее всего отражен в произведениях Жоржи Амаду, автора знаменитых «Капитанов песка»[108].

Если говорить о бразильских поэтах, то впереди прочих стоит Карлус Друммонд ди Андради, в жилах которого португальская кровь смешалась с шотландской. Может показаться странным, что чиновник, посвятивший всю жизнь государственной службе, стал первым поэтом Бразилии, но, как говорят бразильцы, «хорошему наезднику никто не мешает быть хорошим поваром». Другими словами, талантливый человек талантливо проявит себя повсюду – хоть на чиновном поприще, хоть в творчестве.

«На что способно это существоЖивущее среди себе подобных,Любить?Любить и позабыть?Любить и от любви сходить с ума?Любить, забыть, и пусть все будет снова?Любить всегда, пускай и второпях, наощупь…»[109]

Впечатление будет неполным, если не упомянуть о бразильском фольклоре, в котором индейские предания смешаны с африканскими поверьями и щедро приправлены португальскими сказками. Братья-обманщики встречают на своем пути лесного духа Кайпору, а тот отправляет их к Повелителю дождя, в котором угадывается ангольский бог Касоне. Отличительной особенностью бразильского фольклора является обилие деталей. Взять хотя бы Саси Перерé, хитрого и надоедливого проказника, передвигающегося на одной ноге. У Саси черная кожа, он носит волшебную красную шапочку, которая отвратительно пахнет, но если украсть ее, то можно будет вернуть в обмен на исполнение какого-нибудь заветного желания. Саси курит трубку и любит жонглировать мелкими предметами, чаще всего – угольками. Быстро вращаясь на единственной ноге, Саси вызывает смерчи. Только что он был здесь и вдруг унесся далеко-далеко. Саси можно заманить в темную бутылку, которую нужно запечатать пробкой с вырезанным на ней крестом, тогда он не сможет выйти и станет служить владельцу бутылки. Также можно заарканить Саси с помощью освященных четок. Впрочем, с ним можно и подружиться, если регулярно оставлять в укромном месте немного табаку для его трубки. Кашаса[110] тоже подойдет – Саси любит выпить, но учтите, что, будучи под хмельком, он озорничает еще больше. О первооткрывателе Бразилии Педру Алварише Кабрале нам известно гораздо меньше, чем об озорнике Саси, день которого отмечается 31 октября (и совпадение с Хэллоуином, поверьте, не случайно).

Культурное наследие бразильского народа – это не только фольклор, но и песни с танцами. Известный танец бой мей бумба является не просто танцем, а пьесой, исполнители которой поют и танцуют. Сюжет пьесы незамысловат – Катерина, беременная жена вакеро[111] Пай-Франциско, захотела полакомиться говяжьим языком. Пай-Франциско убил лучшего быка, чем вызвал гнев своего хозяина. Тот поставил Пай-Франциско перед выбором – вернуть быка к жизни или отправляться в тюрьму. Лекари и священник пытались оживить быка, но потерпели неудачу. Тогда Пай-Франциско обратился к шаману, и тот сумел оживить быка, в честь которого устроили веселый праздник.

Сюжет незамысловат, но зрелище получается фееричным. Зрители не выдерживают и тоже начинают подпевать и танцевать – так уличная постановка перерастает в карнавал. Каждое лето в штате Мараньян проводятся фестивали бой мей бумбы. По улицам проходят карнавальные шествия, а на стадионах соревнующиеся команды артистов разыгрывают представления, в которых, кроме людей, также участвуют и куклы. В столице Мараньяна Сан-Луисе есть особый стадион, который называется Бумбадромом по аналогии с Самбадромом в Рио-де-Жанейро.

Бумба – это своеобразная «визитная карточка» северо-востока Бразилии, а вот самба, возникшая в Рио-де-Жанейро в начале ХХ века, стала символом Старой столицы и всей Бразилии. «Бразилия – это самба, капоэйра и футбол», – шутят бразильцы. В то, что самбе, этому символу национальной бразильской идентичности, немногим более ста лет, невозможно поверить. Кажется, что она была всегда, точно так же, как и карнавалы, хотя на самом деле их начали проводить в двадцатых годах прошлого века. Самба многогранна, у нее много разновидностей, и каждый танцует ее по-своему. Есть бальный танец самба, а есть самба фавел[112] – танец бедняков.

Но бразильцы играют не только на барабанах, агого[113] и реку-реку[114], но и на скрипках, фортепиано и прочих благородных инструментах. Среди композиторов, заложивших основы классической бразильской музыки, на первом месте стоит Жозе Маурисио Нунес Гарсиа (1767–1830), написавший свыше четырехсот произведений. Жозе Гарсиа можно назвать «настоящим бразильцем», отец его был белым (не то портным, не то офицером), а мать – африканкой. Жозе с детства увлекался музыкой и продолжал заниматься ею после того, как стал священником. В 1807 году португальский принц-регент Жуан (будущий король Жуан Шестой), бежавший в Бразилию от французов, назначил Гарсиа руководителем королевской капеллы. Такое решение было принято во время выступления Гарсиа, который услаждал слух принца церковной музыкой. Правда, неискушенный в придворных интригах Гарсиа недолго оставался королевским капельмейстером – недоброжелатели-завистники выжили его. Но, тем не менее, случай невероятной карьеры, сделанной бедным священником благодаря своим талантам, вошел в историю. К слову, в должности капельмейстера Гарсиа сменил другой выдающийся композитор – Маркуш Антонио Португал, переехавший в Рио-де-Жанейро из Лиссабона следом за королевским двором. Португал был одним из учителей будущего императора Бразилии Педру Первого и сумел привить своему августейшему ученику любовь к музыке. Наряду с мессами и псалмами Маркуш Португал написал более пятидесяти опер (!), но в историю он вошел прежде всего как автор первых официальных национальных гимнов Португалии и Бразилии.

Вообще-то автором «Гимна независимости» 1822 года принято считать императора Педру Первого, но на самом деле музыку написал Маркуш Португал и уступил авторство своему монарху. Это же так символично, когда провозгласитель независимости сам пишет гимн в ее честь. А текст гимна написал Эваристу Феррейра да Вейга-и-Баррос, довольно яркая для своего времени личность – сенатор, издатель столичной газеты «A Aurora Fluminense»[115], да вдобавок еще и поэт. Текст получился незамысловатым, но пронзительным:

«Сыны Отечества, вы уже можете,Увидь свою прекрасную мать счастливой!Свобода уже взошлаНа горизонте Бразилии…Храбрый бразильский народ,Прочь гони страх рабства!Или жить в свободном Отечестве,Или умереть за Бразилию!»

Что же касается современных бразильских композиторов, то среди них на первом месте стоит Антониу Карлос Брасильейро Де Алмейда Жобин, более известный как Том Жобим (эстрада, как известно, не любит длинных имен). В честь этого выдающегося композитора и певца назван международный аэропорт в Рио-де-Жанейро, а ведь ворота страны абы чьим именем не назовут, не так ли?

В содружестве с гитаристом-виртуозом Жуаном Жилберту, Том Жобим создал новый музыкальный жанр босса-нова, в котором бразильская фольклорная музыка гармонично соединилась с джазом. О рождении босса-новы миру в 1958 году возвестил Жуан Жилберту, исполнив песню Тома Жобима «Довольно грустить»,[116] а визитной карточкой этого жанра стала песня Жобима «Девушка из Ипанемы»[117], впервые прозвучавшая в 1962 году.

У «Девушки из Ипанемы» есть своя история. Восемнадцатилетняя Элоиза Пинейру, жившая в Ипанеме, элитном районе Рио-де-Жанейро, ежедневно, по дороге на пляж, проходила мимо популярного среди богемы кафе «Велозу», где пили кофе Морайс и Жобим. Так родился главнейший бразильский хит всех времен. По количеству записанных на нее кавер-версий «Девушка из Ипанемы» уступает только «Yesterday» The Beatles.

«Ах, если бы она знала,Что, когда она проходит мимо,Весь этот чертов мир наполняется благодатьюИ становится более прекрасным из-за любви,Ради любви,Ради любви…»

Элоиза Пинейру стала известной моделью, можно считать, что «Девушка из Ипанемы» оказалась для нее «счастливым билетом».

В бразильской живописи на протяжении двух столетий, до начала XIX века, доминировал стиль барокко, вывезенный из Португалии. Толчок развитию национальной живописи и скульптуры, а также архитектуры, дал в 1816 году король Жуан Шестой, основавший в Рио-де-Жанейро Императорскую академию изящных искусств, которая после провозглашения Республики была переименована в Национальную школу изящных искусств, а в наше время стала Школой изящных искусств Университета Рио-де-Жанейро.

Отойдя от барокко, художники пришли к распространенному в XIX веке сочетанию неоклассицизма с романтизмом и реализмом. Бразильское изобразительное искусство невероятно патриотично, и темы почти всех произведений так или иначе связаны с Бразилией, ее историей, ее героями, ее жителями и ее природой. Классические сюжеты бразильских художников не интересуют. Наряду с уроженцами Бразилии, такими как Виктор Мейрелеш да Лима или Педро Америко де Фигейредо и Мелу, интересы которого простирались от поэзии до философии, в создание бразильской художественной школы внесли крупный вклад иностранцы, среди которых на первом месте стоят Иоганн Георг Гримм и Никола Антонио Факкинетти.

Руководители первого крупного восстания тенентистов в Копакабане

Уроженец Баварии Иоганн Георг Гримм, приехавший в Рио-де-Жанейро в 1878 году, открыл в себе талант пейзажиста во время составления топографических карт по заказу владельцев поместий. Сначала зарисовки местности помогали в работе, а потом стали основным занятием художника. Итальянец Никола Антонио Факкинетти, которого сподвиг на эмиграцию крах революции 1848–1849 годов[118], по прибытии в Рио-де-Жанейро стал театральным художником-декоратором, но с 1870 года обратился к пейзажной живописи и марине[119]. Отличительной чертой творчества Факкинетти-пейзажиста стала фотографическая точность его картин, дополнявшихся комментариями автора с указанием местоположения натуры и точного времени ее зарисовки.

ХХ век ознаменовался появлением множества новых стилей, от абстракционистской живописи до поп-арта, но дух бразильской живописи остался прежним – бразильским.

В конце XIX века на северо-востоке Бразилии начали появляться крестьянские банды, которые называли «кангасу» от слова canga – «ярмо». С ярмом кангасейрос[120] сравнивали свои винтовки – когда винтовка висит на спине, она и впрямь отдаленно похожа на ярмо. Кангасу принято называть «социальными бандами», поскольку в разных слоях общества к ним относились по-разному. Богатые считали кангасейрос бандитами, а бедняки – героями, этакими бразильскими Робин Гудами, которых вынудили к грабежам крайняя нужда и невозможность заработать на жизнь иным путем в сочетании с полным бесправием. В XIX веке порядки в северо-восточных штатах оставались такими же, как и в XVII веке – вся власть принадлежала крупным землевладельцам, которые содержали свои собственные армии, подчас весьма немалые, и были сами себе законом и президентом. Они всячески угнетали крестьян и препятствовали индустриализации этих отсталых мест. Власть губернаторов (реальная власть) не распространялась дальше столиц штатов. Чиновников, рискнувших вступить в конфликт с фазендейрос, попросту убивали, нравы здесь царили суровые.

Вообще-то первые кангасу появились еще во второй половине XVIII века. В то время на всю провинцию Пернамбуку гремело имя Жоакима Гомеша, прозванного Кабелейра[121] за свои длинные, до плеч, волосы. Но тогда социальный бандитизм не приобрел таких масштабов, как на рубеже XIX и XX веков. Помимо грабежей, кангасейро часто прибегали к такому прибыльному промыслу, как похищение с целью получения выкупа. Сделав дело, они словно бы растворялись в воздухе, поскольку могли укрываться в труднодоступных местах, а могли и в самом деле «растворяться» в крестьянской среде. Поддержка народа делала кангасейро неуловимыми и непобедимыми – покончить с кангасу удалось только к началу сороковых годов ХХ века.

Среди кангасейрос можно было встретить женщин, не просто помощниц, а настоящих бойцов, которые воевали наравне с мужчинами. Если в конце XIX века женщины были исключением из общего правила, то со временем их доля начала расти, и существенную роль в этом сыграл прогресс – огнестрельное оружие стало таким, что с ним без особого труда могли управляться женские руки.

Самым известным кангасейро был Вергулио Феррейра да Сильва, прозванный Лампиао за мастерство быстрой стрельбы из винтовки с затвором – он стрелял настолько быстро, что вспышки выстрелов сливались, и в темное время суток казалось, будто он держит в руках не винтовку, а масляную лампу. Впрочем, Вергулио Феррейру могли бы прозвать и «Очкариком», поскольку зрение у него было плохое, как принято считать – из-за пристрастия к чтению. Но «Лампиао», согласитесь, звучит лучше.

Биография Вергулио – типичная биография кангасейро. Он родился в 1898 году, в деревне Сьерра Талхада, расположенной в наиболее засушливой части штата Пернамбуко. Земли там были малоплодородными, к тому же не каждый год удавалось снять урожай, случалось и так, что палящее солнце выжигало его на корню. Вергулио был третьим из девяти детей небогатого фермера. Он помогал отцу вести хозяйство, а заодно еще и овладел ремеслом кожевника, дающим возможность дополнительного заработка. Когда Вергулио шел двадцать второй год, его отец Жозе Феррейра был убит в стычке с полицией, которая стала следствием давней вражды семьи Феррейра с другими местными семьями.

Стремление отомстить за смерть отца привело Вергулио в один из кангасу. Ум, хитрость и жестокость позволили ему быстро выдвинуться в лидеры и стать правой рукой Себастьяна Перейры, одного из наиболее известных главарей того времени. В 1922 году Перейра решил отойти от дел, и Вергулио «унаследовал» его кангасу.

Среди прочих кангасу отряд Вергулио Феррейры выглядел чем-то вроде гвардии – люди были отборными, каждый стоил пятерых. Если другие главари старались набрать к себе как можно больше людей, то попасть в кангасу Лампиао было непросто, он принимал только лучших и никогда не гнался за количеством, предпочитая ему качество – под его началом бывало максимум около сотни человек. Отряд Лампиао перемещался так быстро, что порой его пытались ловить сразу в нескольких штатах, а он в это время наносил очередной удар там, где его совершенно не ожидали. При необходимости Лампиао мог притвориться и офицером полиции, и священником, и чиновником, благо внешность у него была совершенно не крестьянская и говорил он как образованный человек. Умение играть разные роли помогало собирать нужные сведения и уходить от опасности. Лампиао тщательно планировал свои действия, никогда не делал ничего наугад и сурово расправлялся с теми, кто пытался ему навредить, благодаря чему его кангасу действовало на протяжении шестнадцати лет – до середины 1938 года. «Если тебе нужно убивать, убивай быстро, – говорил Лампиао. – Но для меня убить тысячу – все равно что убить одного». Разумеется, важную роль сыграла поддержка населения, видевшего в Лампиао своего защитника, – он не только делился награбленным с бедняками, но и мог выступить в роли поборника справедливости, наказав какого-нибудь чиновника или помещика.

Широко известно о том, как отряд Лампиао в декабре 1929 года захватил городок Кеймадас в штате Баия. Войдя в город, кангасейрос первым делом установили посты на выходах из него и захватили телеграф, чтобы предотвратить сообщение с внешним миром. Семерых полицейских Лампиао приказал казнить, но командовавшего ими сержанта оставил в живых, поскольку за того заступились горожане. Всем богачам пришлось заплатить «налог», сумму которого им назвали, но больше никто не пострадал – если кангасейрос брали что-то у местных торговцев, то честно расплачивались. Вечером были устроены танцы, после которых состоялся кинопросмотр. Истосковавшиеся по женским ласкам кангасейрос вели себя с местными жительницами крайне деликатно, поскольку этого хотел их главарь. Утром отряд покинул город. Уставший Лампиао одолжил у одного из горожан мула, который впоследствии был возвращен хозяину. Подобное благородное поведение способствовало росту популярности Лампиао – одно дело, когда бандиты грабят всех без разбора, и совсем другое, когда от их действий страдают только плохие люди (на нищем северо-востоке все богачи по умолчанию считались плохими людьми).

В 1930 году бразильский Клайд встретил свою Бонни[122] – в городе Санта-Бригида (штат Баия) Лампиао познакомился с двадцатилетней Марией Дейя, получившей прозвище Мария Бонита[123], которое полностью соответствовало ее внешности. Подобно многим подругам кангасейрос, Мария стала полноправным членом отряда и воевала наравне с мужчинами. В 1932 году она родила дочь Экспедиту. Держать детей в кангасу не было возможности, поэтому всех младенцев пристраивали куда-нибудь на воспитание – к родственникам, к знакомым или же отдавали в церковные приюты. Известно, что Экспедиту воспитывал ее дядя Жуан Феррейра, единственный из пяти братьев Феррейра, кто вел жизнь добропорядочного обывателя. В отличие от Бонни, Мария была не такой жестокой, как Лампиао, она не раз заступалась за тех, кого он собирался казнить.

Кангасу Лампиао было разгромлено в конце июля 1938 года из-за предательства одного из местных жителей. Головы Лампиао, Марии Бониты и еще девятерых кангасейрос были выставлены на всеобщее обозрение в городе Пираньяс[124] (чудовищная практика публичного выставления отрубленных голов преступников сохранялась в Бразилии до середины ХХ века).

После гибели харизматичного и суперпопулярного Лампиао, который был идеалом всех кангасейрос, кангасу просуществовали недолго – до середины 1940 года. Лампиао стал народным героем, в честь которого слагаются песни и ставятся памятники (пока что – в помещении музея) и которому артисты посвящают свои выступления. Конечно же, образ Короля всех кангасейрос сильно идеализирован, но таковы уж обычаи бразильцев – они помнят хорошее, а о плохом предпочитают забывать или просто делают вид, что забыли.

Крупнейший экономический кризис в истории человечества, начавшийся 24 октября 1929 года с биржевого краха в США и прозванный «Великой депрессией», нанес сильный удар по бразильской экономике, ведь если страдают покупатели, то продавцам и подавно придется страдать. Резкое снижение объемов экспорта, в первую очередь – экспорта кофе, сократившегося наполовину, оставило Бразилию практически без денег. Иностранным инвестициям, на которые бразильцы возлагали такие же надежды, как и на экспорт, тоже настал конец, а о займах и говорить было нечего – в плохие времена взаймы обычно не дают. Бразилия оказалась в положении крестьянина, которого засуха оставила без урожая, – есть нечего, и непонятно, как можно выкрутиться из создавшегося положения. Поначалу были надежды на то, что в следующем году все вернется на круги своя, но и следующий год, и тот, что был после него, оказались такими же плохими – острая фаза Великой депрессии длилась до 1933 года включительно, а ее отголоски ощущались вплоть до 1939 года, в котором началась Вторая мировая война, принесшая человечеству очередной ворох проблем.

Помимо кофе сократился экспорт прочих основных товаров бразильских товаров, но если от кофе и какао в тяжелые времена люди отказываются относительно легко, то потребность в хлопковых и шерстяных тканях или продуктах животноводства сохраняется, поскольку людям нужно чем-то питаться и во что-то одеваться. Поэтому, если в благословенные докризисные времена ведущую роль в политическом тандеме «кофе с молоком» играли кофейные плантаторы из штата Сан-Паулу, то с наступлением Великой депрессии в более выигрышном положении оказались животноводы Минас-Жерайса и Риу-Гранди-ду-Сул. В Сан-Паулу хозяйство велось по старинке, а в Минас-Жерайсе и Риу-Гранди-ду-Сул прогресс давал о себе знать, так что противостояние «кофейщиков» и «молочников» можно было расценивать как противостояние феодальных и буржуазных отношений, борьбу нового со старым.

Рабочие на кофейной плантации

У противостояния была и другая ипостась. В Сан-Паулу традиционно продолжали пользоваться влиянием британцы, тогда как в Минас-Жерайсе и Риу-Гранди возрастала роль американского капитала, стремившегося прибрать к своим рукам всю страну. О зависимости Бразилии от кредиторов можно судить хотя бы по сумме годовых процентов по займам, которая в период Великой депрессии превышала десять миллионов фунтов (и это были только проценты). Дошло до того, что в сентябре 1931 года бразильское правительство было вынуждено официально признать себя банкротом, но это печальное событие не уменьшило энтузиазма американских корпораций, которые буквально старались пролезть в каждую щелку.

То была преамбула, а сейчас мы переходим к сути. «Голодный не думает о друзьях», – говорят бразильцы. Кризис привел к распаду союза между «кофе» и «молоком». Доминирование кофейных плантаторов Сан-Паулу, которых называли «полковниками», давно вызывало недовольство у элиты Минас-Жерайса и Риу-Гранди, и вот настал долгожданный момент сведения счетов, к которому подталкивали своих партнеров американцы.

Тринадцатый президент Бразилии Вашингтон Луис Перейра ди Соза, правивший с 1926 по 1930 год, несмотря на свое «американское» имя, придерживался пробританской ориентации, что неудивительно для богатого плантатора, который до своего президентства занимал пост губернатора штата Сан-Паулу. В целом Вашингтон Перейра ди Соза был прогрессивным президентом, старавшимся подражать Эпитасиу Песоа, но у него был один крупный недостаток, пагубный для политика – он не улавливал своевременно изменений обстановки, иначе говоря, не обладал политическим чутьем. Времена изменились, позиции «кофейщиков» и британского капитала были уже не такими незыблемыми, как прежде, но президент этого не понимал или же просто не хотел с этим считаться и проталкивал в свои преемники Жулиу Престиса ди Албукерки, очередного кофейного плантатора, с 1927 года занимавшего пост губернатора Сан-Паулу.

Однако в бразильском обществе консервативные «кофейщики» Сан-Паулу не пользовались популярностью, в то время как прогрессивные (на первый взгляд) «молочники» Минас-Жерайса и Риу-Гранди-ду-Сул привлекали сердца людей обещаниями перемен, на которые они, как это водится у политиков, не скупились. «Молочники» сделали ставку на губернатора штата Минас-Жерайс Антониу Карлуса Рибейру ди Андраду, которому полагалось победить на президентских выборах 1930 года, – согласно договоренности между «кофейщиками» и «молочниками», «кофейного» Вашингтона Луиса должен был сменить «молочный» Антониу Рибейру ди Андрада. Пытаясь сделать президентом Жулиу Престиса, «кофейщики» не только нарушали уговор, но и пытались воспрепятствовать проникновению американского капитала, позиции которого были гораздо крепче, чем позиции британцев. Иначе говоря, действия президента Луиса и стоявших за ним кофейных плантаторов были неоправданными как с субъективной, так и с объективной точек зрения. В противоборстве «британцев» с «американцами» все перспективы были на стороне последних. Но власть пока что находилась в руках «кофейщиков» и британцев, поэтому на выборах, состоявшихся 1 марта 1930 года, победу одержал Жулиу Престис, набравший свыше миллиона голосов избирателей, в то время как кандидат оппозиции Жетулиу Дорнелис Варгас получил немногим более шестисот пятидесяти тысяч голосов…

Но ведь кандидатом «молочников» был Антониу Рибейру ди Андрада. Откуда же взялся Жетулиу Варгас? С 1928 года он был губернатором штата Риу-Гранди-ду-Сул и пользовался большим влиянием среди «молочников», которые, в конечном итоге, выдвинули его кандидатом в президенты вместо Андрады. Андраде не хватало гибкости и умения ладить не только с друзьями, но и с политическими противниками, в то время как Варгас обладал этими качествами.

Варгас, до своего губернаторства бывший министром финансов в федеральном правительстве Артура Бернардеса, создал политический блок, известный под названием Либерального альянса. В этот альянс вошли Освободительная партия штата Риу-Гранди-ду-Сул, Демократическая партия Сан-Паулу и ряд других политических движений, в том числе и умеренные тенентисты, делавшие ставку на сотрудничество с либеральными силами (радикальные тенентисты, близкие по взглядам к коммунистам и анархистам, продолжали надеяться только на революцию и не признавали никаких политических компромиссов).

Поначалу либералы не имели такого влияния, как консерваторы-«кофейщики», что и обусловило победу на президентских выборах консервативного кандидата Жулиу Престиса. Но время работало на либералов, у которых с каждым днем прибавлялось сторонников. Иначе и быть не могло, ведь они выступали за демократические перемены, которых так жаждало бразильское общество, уставшее от засилья кофейных олигархов (к молочным олигархам бразильцы относились лучше, поскольку в тандеме «кофе с молоком» те играли вторую скрипку и не были завзятыми консерваторами). Определенную роль сыграли и пропагандистские усилия американских бизнесменов, которые, в отличие от своих британских собратьев, придавали большое значение общественному мнению. Консерваторам тоже приходилось заигрывать с обществом, притворяясь радетелями за интересы народа, но им уже мало кто верил.

Артур да Сильва Бернардис

Если отбросить детали и оценить коренную суть разногласий между «кофейщиками» и «молочниками», то станет ясно, что она являлась примером вечной борьбы буржуазии с феодалами. В противостоянии старого и нового новое обычно побеждает, пусть и не всегда сразу.

Хорошо понимая, что без поддержки народных масс нельзя рассчитывать на победу, либералы декларировали своей целью победу «великой общенациональной либеральной революции, защищающей интересы всего бразильского народа». Реальные же интересы либералов были гораздо уже – прийти к власти и вытеснить британский капитал.

Можно было сколько угодно говорить о том, что результаты президентских выборов были сфальсифицированы, но обвинения в мошенничестве не приносили никакой пользы, поскольку Вашингтон Луис крепко держал власть в своих руках и готовился передать ее Жулиу Престису. Несмотря на все старания либералов, им не удалось устроить скандал общенационального масштаба, который спровоцировал бы смену правительства. Тогда было решено устроить революцию. Момент для выступления был выбран самый удобный – начало октября, незадолго до «смены караула».

3 октября 1930 года в нескольких штатах одновременно вспыхнули антиправительственные восстания. Сильнее всего обстановка накалилась в Минас-Жерайсе, Риу-Гранди-ду-Сул и Паране. Президент Луис, поддерживаемый карманным Конгрессом, ввел в перечисленных штатах чрезвычайное положение, которое очень скоро распространилось на всю Бразилию. Заодно была объявлена мобилизация резервистов. Но либералы не дали правительству возможности собрать силы. После того, как под контроль восставших перешли штаты Риу-Гранди-ду-Сул, Парана, Параиба, Пернамбуку и Санта-Катарина, правительству было предложено капитулировать, и наиболее здравомыслящие люди выступали за принятие этого предложения. Соединенные Штаты официально демонстрировали невмешательство в бразильские дела, но на деле щедро снабжали повстанцев оружием. Исход восстания решился в ночь на 23 октября 1930 года, когда в Рио-де-Жанейро восстал полк, считавшийся одним из наиболее надежных.

3 ноября было объявлено о том, что вся власть переходит в руки временного правительства, которое возглавил Жетулиу Варгас. 8 ноября новое правительство было официально признано руководством США. «Американцы» победили.

Либеральные революционеры «защищавшие интересы всего бразильского народа», повели себя крайне недемократично. 11 ноября 1930 года Временное правительство издало закон, согласно которому к нему, помимо исполнительной власти также переходила вся законодательная власть. Конгресс и местные законодательные органы были распущены. Вместо губернаторов, штатами стали управлять так называемые «интервенторы», которых назначал президент. Интервенторы, в свою очередь, назначали своих ставленников префектами муниципалитетов. Таким образом была выстроена вертикаль власти, на вершине которой находился президент Варгас, диктатор с неограниченными полномочиями. «Бразилия тяжело больна, – говорил Варгас. – Наша страна превратилась в огромный госпиталь… Народ Бразилии слаб и нездоров. Стране нужен врач – диктатура».

Историки, политологи и журналисты любят порассуждать о «феномене Варгаса» или «загадке Варгаса», о том, как этот человек мог захватить власть и удерживать ее на протяжении многих лет в стране, которая за период Старой республики должна была окончательно проникнуться, пропитаться насквозь демократическими идеалами.

Начнем с того, что пропитываться особо было нечем. После свержения монархии некоторое время правили военные, методы которых были далеки от демократических, а затем власть захватили олигархи, у которых все ходы были расписаны на много лет вперед, – сегодня правит ваш кандидат, через четыре года будет править наш, а штаты мы поделим следующим образом… В отдаленных же областях, как уже говорилось выше, вообще ничего не менялось, если не заглядывать в календарь, то впору было подумать, что на дворе стоят времена Педру Второго Спокойного или Жуана Пятого Великодушного[125].

Война Канудус, выступления тенентистов, наличие на северо-востоке социального бандитизма, с которым ничего нельзя было поделать, и прочие проблемы наглядно свидетельствовали о том, что Бразилия серьезно больна и нуждается в лечении. В «старых» политиках, то есть в деятелях Старой республики, народ окончательно разочаровался, поскольку все они действовали исключительно в собственных интересах. Радикальные призывы коммунистов и анархистов не находили отклика у большинства бразильцев. Подобные идеи были популярны только в крупных городах среди рабочих и революционно настроенной молодежи, но изменить ситуацию в стране ни коммунисты, ни анархисты не могли (а если бы и смогли, то ничего хорошего из этого бы не вышло – пример Кубы тому порукой). Бразильский народ пребывал в безысходности, и тут на политической сцене появляются либералы, которые выступают против ненавистных кофейных «полковников», предлагают народу убедительную программу преобразований, а их харизматичный и демократичный лидер разговаривает с народом на равных. Ну, не совсем «на равных», а как старший брат.

«Загадка Варгаса» разгадывается просто – Жетулиу Варгас понимал, что новому времени нужны новые лидеры, не такие, которые дистанцируются от народа, пребывая в своих горних сферах, а такие, которые апеллируют к народу и просят его поддержки. Ничего изобретать не пришлось – достаточно было понаблюдать за теми же коммунистами и анархистами, которые своими пламенными речами доводили толпы до состояния, близкого к экстазу. Не нужно скупиться на обещания, ведь человек живет мечтой, но обещания должны быть продуманными, и часть их непременно должна исполняться. Чтобы люди охотно тебе подчинялись, ты должен им нравиться.

Такую недемократическую меру, как принудительный роспуск парламента, бразильский народ воспринял с одобрением, поскольку поведение народных избранников дискредитировало саму идею парламентаризма. Эти досужие болтуны только и делали, что плели интриги и думали, как бы потуже набить свой карман. Иногда бразильцам везло – появлялся такой президент, как Эпитасиу Песоа, который делал что-то полезное для народа, но его преемник Артур Бернардис заботился только о том, как удержать власть, которую у него то и дело пытались отобрать политические оппоненты. Сама жизнь подталкивала бразильцев к осознанию двух ключевых положений. Первое – от парламента народу нет никакой пользы. Второе – хороший президент, стремящийся помочь простым людям, должен оставаться на своем посту долго, чтобы успеть воплотить в жизнь все свои полезные начинания. Можно сказать, что неограниченная власть упала Жетулиу Варгасу с неба, нужно было только подставить руки.

Жетулиу Дорнелис Варгас

Несмотря на происхождение Жетулиу Дорнелиса Варгаса, его жизненный путь был довольно тернистым. Жетулиу родился 19 апреля 1882 года в Сан-Борхе, старейшем городе штата Риу-Гранди-ду-Сул, который прозвали «Землей президентов», поскольку здесь, кроме Варгаса, родился еще и двадцать четвертый президент Бразилии Жуан Бельчиор Маркес Гуларт, свергнутый в результате военного переворота 1 апреля 1964 года.

Жетулиу был третьим из пяти сыновей бригадного генерала Мануэля ду Насименту Варгаса и Кандиды Дорнеллес Варгас, происходившей из знатного семейства, корни которого тянулись к Азорским островам[126]. С 1907 по 1911 год Мануэл Варгас был муниципальным интендантом (то есть мэром) Сан-Борхи, но при всем своем высоком положении начинал он с низов – служил волонтером в армии Республики Риу-Гранди, затем поступил в императорскую армию и за время Парагвайской войны дослужился от капрала до полковника (во время особо кровопролитных войн карьеры делаются очень быстро, поскольку гибель командира открывает для подчиненного дорогу к следующему званию или более высокой должности). Еще до революции 1889 года Мануэл Варгас примкнул к республиканцам, а после свержения монархии стал главой местного отделения Республиканской партии.

У генеральских сыновей был один путь – в кадетское училище, но Жетулиу и его старшие братья Вириато и Протасио были исключены после трагического инцидента – гибели одного из курсантов, к которой сам Жетулиу был непричастен. На тот момент Жетулиу видел себя военным, поэтому в 1898 году он пошел по стопам своего отца, добровольно поступив на военную службу. Дослужившись за год до сержанта, Жетулиу Варгас поступил в военное училище в Рио-Пардо, которое ему пришлось оставить в 1901 из-за участия в политической акции. Спустя некоторое время Варгас получил возможность продолжить учебу, но армейская служба его уже не привлекала – он поступил в юридическую школу в Порту-Алегри[127], которую окончил в 1907 году. Учебу Варгас совмещал с активной общественной деятельностью, что было довольно обычным делом для студентов-юристов, ведь большинство политических деятелей того времени были служителями Фемиды или Марса.

Еще в школе Варгас умел обратить на себя внимание. Ум, харизма и связи обеспечили ему в двадцатипятилетнем возрасте должность генерального прокурора штата Риу-Гранди-ду-Сул. В 1909 году Варгас стал депутатом законодательного собрания штата. В его политической карьере наряду со взлетами были и падения, точнее – периоды стагнации, но в 1928 году он был избран губернатором Риу-Гранди-ду-Сул и заодно стал лидером «молочной» оппозиции. До президентского кресла было рукой подать.

Нравы в Бразилии свободные, подчас (например – во время карнавалов) даже очень, но тот, кто хочет иметь уважение, должен быть или хотя бы выглядеть примерным семьянином. В 1911 году Жетулиу Варгас женился на пятнадцатилетней Дарси Сарманью, которая родила ему пятерых детей и стала не только женой, но и политической соратницей, активно занимавшейся общественной деятельностью, направленной на благо бразильского народа и упрочения авторитета супруга. В семейной жизни случается всякое, но даже в тяжелые моменты, когда Варгас активно заводил романы на стороне, Дарси помнила о своем долге жены главы государства и делала хорошую мину при плохой игре.

Интересы «молочных баронов» Юга отличались от интересов молодой бразильской буржуазии, взгляды либералов во многом расходились со взглядами правых тенентистов, низы хотели одного, а верхи – совсем другого, но Жетулиу Варгас умел примирить всех со всеми и заставить действовать в своих интересах; он был виртуозным конформистом и не менее виртуозным манипулятором. «Он может продать овцу за быка», говорят бразильцы о ловком человеке. Варгас умел больше – он мог преподнести свою диктатуру в качестве высшего блага. «Старая политическая формула, попиравшая права человека, оказалась провальной, – говорил он. – Вместо индивидуализма, символизирующего торжество свободы, и коммунизма, являющегося новым аналогом рабства, должна господствовать идеальная координация различных инициатив, ограниченная рамками государственных интересов». Иными словами: «Бразильцы, если вы хотите жить хорошо, присягните на верность сильной руке».

Ничего волшебного Жетулиу Варгас не придумал, да и не мог придумать. Первыми своими указами он повысил пошлины на импорт, одновременно максимально понизив обложение экспорта, запретил на три года импорт машин и прочей техники, ограничил иммиграцию, упорядочил деятельность профсоюзов, лишив их возможности проявлять политическую активность, и создал министерство труда, промышленности и торговли, которому предстояло регулировать взаимоотношения между работодателями и работниками. Именно при Варгасе, в феврале 1932 года, женщинам было предоставлено избирательное право, а тремя месяцами позже продолжительность рабочего дня ограничили восьмью часами, и продлевать его отныне стало возможным только с согласия работников (прежде нормой был двенадцатичасовой рабочий день, а десятичасовой считался благом).

Вербовочный плакат периода конституционалистической войны 1932 года в Бразилии

Отношение к Жетулиу Варгасу в современной Бразилии неоднозначное – одни его любят, другие не любят, а третьи не могут разобраться в своих симпатиях и антипатиях. Но в целом Варгас считается самым влиятельным бразильским политиком ХХ века, который сделал многое для блага своей родины. Были у него и ошибки, но, как известно, не ошибается только тот, кто ничего не делает.

«Полковники» проиграли важное сражение, но войну с Варгасом они надеялись выиграть, несмотря на то что диктатор заботился и об их интересах. Иначе и быть не могло, ведь кофе являлся основой бразильской экономики. Бесконечное и бездумное наращивание объемов производства кофе приводило к перепроизводству и в хорошие, докризисные времена, ввиду чего часть его приходилось отправлять на хранение, в надежде реализовать запасы в недалеком будущем. Но в недалеком будущем случилась Великая депрессия, наполовину обрушившая экспорт кофе и почти втрое обрушившая его цену – с двадцати трех центов за фунт до восьми. С 1931 года правительство Варгаса начало выкупать излишки кофе у производителей и уничтожать их (мешки сжигались или выбрасывались в море). Эта мера позволила поддержать экспортные цены на кофе на таком уровне, который позволял отрасли выживать. Подсчитано, что за период выкупа излишков, продлившийся до 1944 года, было уничтожено более семидесяти восьми миллионов мешков кофе. Этого количества миру хватило бы на три года.

«Но чего стоят деньги, если на них нельзя купить власть?». Эти слова, приписываемые великому герцогу Тосканскому Козимо Второму из дома Медичи[128], могли бы стать лозунгом «полковников». Вскоре после победы либералов кофейная олигархия создала альянс, получивший название «Единый фронт». Главными участниками альянса были Паулистская республиканская партия и Паулистская демократическая партия, вокруг которых сконцентрировались все недовольные приходом к власти либералов-«молочников», начиная с мультимиллиардера графа Франческо Матараццо и заканчивая правыми тенентистами, выступавшими за парламентскую форму правления. Среди населения штата Сан-Паулу, благосостояние которого было тесно связано с деятельностью «полковников», также преобладали оппозиционные настроения.

Отмена конституции и введение прямого диктаторского правления были и основой власти Жетулиу Варгаса, и его «ахиллесовой пятой в которую постоянно целилась оппозиция, требовавшая восстановления конституционного правления. Расклад сил не позволял Варгасу покончить со своими противниками, особенно с учетом того, что оппозиционеров поддерживала Великобритания. Приходилось лавировать, идти на уступки. 14 мая 1932 года Варгас издал указ о выборах в Национальное учредительное собрание, которые должны были состояться 3 мая 1933 года. Заодно пришлось заменить интервентора штата Сан-Паулу на кандидата, угодного оппозиции.

Уступки были восприняты «полковниками» как проявление слабости, и они решили окончательно «дожать» Варгаса. Ночью 9 июля 1932 года в Рио-де-Жанейро, Сан-Паулу, Минас-Жерайсе и Риу-Гранди-ду-Сул вспыхнуло антиправительственное восстание. Центром восстания стал Сан-Паулу, в котором находилось новое правительство. Силы были примерно равны – по восемьдесят тысяч солдат с каждой стороны, имевших на вооружении артиллерию и танки (впоследствии подручные Варгаса раздуют численность повстанцев до двухсот тысяч, чтобы объяснить, почему восстание было подавлено только к началу октября).

Под предлогом защиты своих граждан американцы направили к берегам Бразилии два военных корабля, а британцы – один, но до прямого вмешательства иностранных держав дело не дошло, и США и Великобритания ограничили свое участие в конфликте поставками оружия и предоставлением финансовой помощи воюющим сторонам.

Такой масштабной и ожесточенной гражданской войны Бразилия еще не знала. Был момент, когда казалось, что «полковники» одержат верх над либералами, но к середине сентября стало ясно, что победят либералы, у которых было больше ресурсов. 2 октября 1932 года дивизионный генерал Бертольдо Риттер Клингер, командовавший вооруженными силами повстанцев, подписал акт о капитуляции, после чего был взят под стражу и отправлен в изгнание в Португалию, откуда смог вернуться на родину уже в середине 1934 года, – организаторов и руководителей восстания наказывали мягко, потому что Варгас не хотел обострять ситуацию, которая только-только стабилизировалась. Формально победили либералы, сумевшие удержать власть в своих руках, но и побежденные «полковники» добились определенных успехов, показав либералам, что с ними нужно считаться. А как же иначе? Ведь кофе неразрывно связано с молоком…

Выборы в Учредительное собрание прошли, как и было запланировано, 3 мая 1933 года. В ноябре собрание начало свою работу и к середине следующего года разработало новую, третью по счету, конституцию Бразилии. 15 июля 1934 года она была утверждена Учредительным собранием, а на следующий день ее утвердил Жетулиу Варгас, избранный президентом страны.

Главным отличием Третьей конституции от Конституции Старой республики стало упразднение должности вице-президента республики, исполнявшего функции председателя сената. Теперь сенат возглавлял президент, что позволяло ему диктовать свою волю обеим палатам Конгресса. Отныне каждый штат был представлен в сенате двумя представителями вместо трех. Уменьшилось и число депутатов Палаты представителей, теперь один депутат выдвигался от ста пятидесяти тысяч избирателей, а не от семидесяти тысяч, как было раньше. Новшеством стало избрание в нижнюю палату представителей профсоюзных организаций, таким образом Варгас привлекал симпатии рабочих и одновременно получал возможность держать профсоюзы под своим контролем. В сторону женщин тоже был сделан «политический реверанс» – отныне женщины могли голосовать на выборах, но это право предоставлялось только грамотным.

Ввиду значительного снижения объема полномочий, Палата представителей из законодательного органа превратилась в совещательный. Что же касается сенаторов, то их кандидатуры отбирались лично Варгасом. История с конституцией напоминала сказку про Саси и глупого крестьянина, который наутро обнаружил, что золотые монеты, полученные от духа в уплату за свободу, превратились в бесполезные камешки. Варгас дал своим оппонентам конституцию, сумев при этом удержать всю власть в своих руках.

Закрытая Сессия Конгресса интегралистов. В центре сидит Плиниу Салгаду (Блуменау, 1935)

Варгас не собирался проводить кардинальные демократические реформы, которые могли пошатнуть его власть. Образно говоря, он не шил новую одежду, а старался залатать старую, но старался весьма активно и продуманно. К личности Жетулиу Варгаса можно относиться по-разному, но у него есть заслуги, которые признают даже самые рьяные критики. Так, например, он существенно улучшил положение бразильских рабочих. Восьмичасовой рабочий день, право на заключение коллективных договоров с работодателями, предоставление оплачиваемого отпуска и пенсий, одинаковая оплата труда мужчин и женщин. Можно сказать, что все это делалось не по гуманистическим соображениям, а ради стабильности, для того чтобы покончить с бесконечными выступлениями рабочих, но не так важны мотивы, как важен итог – именно при Варгасе работодатели начали относиться к рабочим не как к своим рабам, а как к партнерам. Деятельность профсоюзов была взята под жесткий контроль, но при этом профсоюзы получили новые возможность, вплоть до представительства в нижней палате Конгресса. О крестьянах Варгас заботился меньше, поскольку они, в силу своей разобщенности, не представляли такой опасности, так что в отношениях с крестьянами власть делала ставку на силу, а не на подкуп.

Но кофейная олигархия не собиралась сдавать свои позиции, и обстановка в стране, несмотря на все усилия Варгаса, продолжала оставаться нестабильной – то там, то здесь вспыхивало недовольство, в основе которого лежало несоответствие между реалиями и надеждами. Было ясно, что в сложившихся политических рамках не получится долго удерживать власть в своих руках и тогда президент Варгас «пошел ва-банк», инициировав подготовку новой конституции, текст которой был обнародован 10 ноября 1937 года.

Четвертую конституцию Бразилии часто называют «Польской конституцией», поскольку она была создана на основе конституции Польской республики, принятой в 1935 году. Также Четвертая конституция известна под названием «Конституции Нового государства» («Новым государством» называлась диктатура Варгаса, установившаяся в 1937 году). Отныне президенту не требовалось манипулировать понятиями или же подменять их – Палата депутатов и Сенат снова были распущены, деятельность всех политических партий запрещалась, также под запретом оказались забастовки, а законодательная власть реализовывалась посредством президентских указов. По сути, Варгас восстановил централизованную монархию, но при этом чуть ли не в каждой своей речи он рассуждал о высоких демократических идеалах и политическом прогрессе.

В январе 1938 года президентские полномочия Варгаса истекали, но он столько старался не для того, чтобы выпустить бразды правления из своих рук, и только самые наивные могли рассчитывать на то, что на пике своего могущества он оставит президентский пост. 29 сентября 1937 года генерал Эурику Гаспар Дутра, будущий шестнадцатый президент Бразилии, представил вниманию общественности фальсифицированный документ, известный под названием «План Коэна», который якобы был конфискован армейским Генеральным штабом. Из этого плана следовало, что бразильские коммунисты готовили государственный переворот при поддержке Коммунистического интернационала[129]. Перед лицом такой угрозы (пусть и несуществующей) президенту пришлось ввести в стране режим чрезвычайного положения. Конгресс беспрекословно утвердил новую конституцию, после чего был распущен. Президентские выборы 1938 года отменили.

События 10 ноября 1937 года принято называть «государственным переворотом», но на самом деле «переворачивать» было нечего – просто Жетулиу Варгас окончательно утвердился в роли диктатора, которую он примерил на себя еще в 1930 году. После этого он приступил к «закручиванию гаек», то есть к расправе со своими оппонентами. Времена компромиссов и уговоров канули в Лету, отныне вопрос стоял так – «кто не с президентом, тот против него».

Запрет на деятельность политических партий вызвал особое негодование у сторонников ультраправой политической партии Бразильское интегралистское действие, основанной в октябре 1932 года писателем и журналистом Плиниу Салгаду по образцу Национальной фашистской партии Италии. Разница между бразильскими интегралистами и итальянскими фашистами заключалась лишь в том, что интегралисты сторонились расизма, что было отражено в их лозунге: «Единство всех рас и народов», в остальном же политика интегралистов полностью соответствовала «Доктрине фашизма» Бенито Муссолини[130]. После прихода к власти Варгас начал сотрудничать с интегралистами в надежде на то, что они станут его надежной опорой. Но интегралисты не годились на роль опоры, они сами рвались к власти и располагали значительными ресурсами – хорошо структурированной и разветвленной организацией, в которую входило около миллиона человек, сетью типографий, в которых печаталось несколько десятков газет, партийными школами, в которых готовились руководящие кадры. Все это содержалось благодаря щедрой поддержке гитлеровской Германии и ряда бразильских толстосумов, имевших прогерманскую ориентацию или просто считавших, что нужно сотрудничать с разными державами, а не только с США или Британией.

После того, как 2 декабря 1937 года президент Варгас издал декрет о роспуске всех политических партий, интегралисты попытались остаться на плаву, переименовав свою партию в Бразильскую ассоциацию культуры, но эта уловка не сработала – деятельность «ассоциации» тоже была запрещена, после чего интегралисты начали готовить свержение Варгаса, который продлил свои президентские полномочия на шесть лет.

11 мая 1938 года вооруженный отряд интегралистов окружил президентский дворец и попытался взять его при поддержке дворцовой охраны, перешедшей на сторону мятежников. Однако застигнутые врасплох сторонники Варгаса оказали ожесточенное сопротивление. Тем временем интегралисты успели захватить две столичные радиостанции и объявить по радио о свержении правительства Варгаса. Ожидалось, что после этого к мятежу подключатся отряды, созданные в провинциях, но с этим вышла задержка, а на помощь Варгасу подоспела рота пулеметчиков, сыгравшая ведущую роль в подавлении мятежа.

С 10 ноября 1937 года начался период Нового государства или Третьей Бразильской республики, которая на самом деле была авторитарной диктатурой Жетулиу Варгаса. Авторитаризм сочетался с национализмом и антикоммунизмом. К интегралистам, выступившим против Варгаса с оружием в руках, диктатор относился гораздо мягче, чем к коммунистам, в которых видел своих главных политических врагов. Интегралисты же были полезны своими связями с Германией. Варгас не собирался «складывать все яйца в одну корзину», развивая политические и экономические отношения только с США, Германия казалась ему приемлемой и выгодной альтернативой. А Германия, в свою очередь, не хотела отдавать Бразилию американцам, так что охлаждение германо-бразильских отношений, вызванное попыткой интегралистского переворота, длилось недолго. В октябре 1938 года американские партнеры заставили Варгаса разорвать дипломатические отношения с Германией в форме временного отзыва послов, но торговые контакты между Берлином и Рио-де-Жанейро сохранились и продолжались даже после того, как летом 1940 года Варгас заявил, что в грядущей войне Бразилия выступит на стороне США и Великобритании.

Жесткую централизацию власти, лишившую бразильские штаты остатков самостоятельности, Варгас подавал как заботу о провинциях. «У нас больше нет региональных проблем, – говорил он. – Все они являются национальными проблемами и представляют интерес для всей Бразилии». Отличительной чертой политики Варгаса было наличие веского (хоть и не всегда правдивого) обоснования любого решения. Все что ни делал президент, делалось, по его словам, на благо Бразилии и ее народа. Так, например, создание Департамента прессы и пропаганды, который осуществлял цензуру печати, объяснялось необходимостью контроля за деятельностью иностранных журналистов, очернявших бразильскую действительность и наносивших ущерб репутации бразильского правительства в глазах мировой общественности. Всплеск национализма преподносился как забота об интересах бразильского народа. Из мятежа интегралистов Варгас извлек личную выгоду, использовав его для создания многочисленной президентской охраны, которую бразильцы прозвали «Черной гвардией» не только из-за цвета формы, но и из-за страха, который она всем внушала. Заводить личную охрану без повода было несообразно, получалось бы, что президент отгораживается от своего народа, который его боготворит (так, во всяком случае, считалось официально). А мятеж был замечательным поводом – враги не дремлют, но и мы всегда начеку.

С точки зрения государственных интересов, а также интересов простых бразильцев, власть авторитарного диктатора, при всех своих недостатках, была предпочтительнее власти «кофейно-молочной» олигархии. Олигархи думали только о собственных интересах, а Варгас, считавший всю Бразилию своей фазендой, проявлял заботу о государстве. В частности, проводимая им политика импортозамещения стимулировала индустриализацию Бразилии с упором на развитие тяжелой промышленности, а жесткая централизация власти и контроль за деятельностью всех звеньев государственного аппарата позволили обуздать коррупцию и расхищение государственных средств, которое для «кофейных» и «молочных» олигархов было чем-то вроде спорта, они словно бы соревновались в том, кто глубже запустит руку в государственный карман. О мерах, направленных на улучшение положения рабочих, уже было сказано выше. В определенной мере улучшилось и положение крестьян, которых землевладельцы уже не могли эксплуатировать так беззастенчиво, как прежде. Принято считать, что в период Нового государства авторитет президента Варгаса достиг своего пика.

Вторая мировая война, начавшаяся 1 сентября 1939 года, сильно ударила по окрепшей бразильской экономике. Главной проблемой импорта стал дефицит нефти и каменного угля, что сократило выработку энергии на тепловых электростанциях и объемы железнодорожных перевозок, а ведь железные дороги в тот период обеспечивали основную связь между севером и югом страны, перевозили сырье из северных штатов на переработку в южные. Правительство оперативно приняло меры – регламентировало потребление электроэнергии, увеличило, насколько это было возможно, добычу угля, переориентировало производство в свете новых условий, запустило строительство гидроэлектростанции на реке Сан-Франциско. Централизация власти позволяла правительству действовать эффективно. К моменту вступления Бразилии в войну на стороне США и их союзников, что произошло 22 августа 1942 года, экономика страны в целом уже была переведена «на военные рельсы».

По своему обыкновению Варгас намеревался извлечь из сложившейся ситуации максимальную пользу – развить военную промышленность и перевооружить бразильскую армию на американские деньги. На тот момент военная промышленность Бразилии была представлена тремя заводами – на одном, построенном бельгийцами, выпускали винтовки, на другом – патроны, а на третьем за год собирали несколько устаревших фанерных бипланов[131] (как говорится, смех и слезы, но зато можно гордиться тем, что уже в тридцатых годах прошлого века Бразилия имела авиационную промышленность). Американское правительство не горело желанием развивать бразильскую промышленность, но все же проспонсировало постройку завода по сборке современных самолетов из импортированных деталей. Кроме того, была достигнута договоренность о вооружении американцами стотысячного бразильского корпуса, которому предстояло принять участие в боевых действиях. Однако эта договоренность вызывала определенное беспокойство в американских политических кругах. Окружение президента Франклина Делано Рузвельта пыталось убедить его в потенциальной опасности наличия хорошо оснащенной армии у авторитарного южноамериканского государства (некоторые политики прямо называли режим Варгаса «фашистским»).

Тем не менее летом 1944 года двадцать пять тысяч бразильских солдат под командованием генерала Жуана Батисты Маскареньяша ди Мораиша были переброшены в Италию, где сражались до конца войны. Также в войне приняло участие около семи тысяч бразильских моряков, как военных, так и гражданских, занимавшихся транспортировкой подразделений и их снабжением. Сорок восемь бразильских летчиков совершали боевые вылеты на американских самолетах.

С помощью американцев в годы войны были построены металлургический комбинат в городе Вольта-Редонда[132], несколько авиационных заводов, локомотивный завод и завод по производству авиационных двигателей. Последний завод начал работу лишь в 1946 году, когда потребность в авиационных двигателях была гораздо меньше, чем во время войны, поэтому его пришлось перепрофилировать на производство грузовиков и товаров народного потребления, таких, например, как велосипеды и бытовые холодильники. В 1940 году правительство Варгаса приняло пятилетний план индустриализации страны (такие планы вошли в моду с подачи Советского Союза), и вышло так, что в целом этот план был выполнен, несмотря на участие Бразилии в войне. Однако этот крупный успех уже не мог помочь Варгасу удержаться у власти.

Обусловленное войной снижение уровня жизни вызвало массовое недовольство в бразильском обществе, и этим сразу же воспользовались политические оппоненты Варгаса. В декабре 1944 года был создан Национально-демократический союз, объединивший бÓльшую часть оппозиционных сил. Деятельность союза формально была нелегальной, поскольку политические партии продолжали оставаться под запретом, но оппозиционеры не особо-то и таились. В начале 1945 года лидеры Союза потребовали демократической реорганизации бразильского общества под руководством временной правительственной хунты, в состав которой должны были войти представители военной верхушки. Проще говоря, Союз потребовал отставки Варгаса. Уступки вроде отмены цензуры, разрешения деятельности политических партий или освобождения политических заключенных не смогли утихомирить страсти, с каждым днем разгоравшиеся все сильнее. После того как Верховный суд Бразилии обвинил Варгаса в незаконном захвате власти в 1937 году и злоупотреблении ею, президенту пришлось отказаться от диктаторских полномочий и объявить о восстановлении республиканского правления. Это объявление, сделанное Варгасом 28 февраля 1945 года, 11 марта было дополнено обещанием не выставлять свою кандидатуру на предстоящих президентских выборах, которые должны были состояться 2 декабря 1945 года. Правительственным кандидатом в президенты стал военный министр генерал Эурику Гаспар Дутра, занимавший этот пост с 1936 года, – Варгас хотел уступить президентское кресло своему человеку, а не какому-нибудь ярому врагу. Для агитации за генерала Дутру была создана Социал-демократическая партия. Кандидатом от Национально-демократического союза стал другой генерал – командующий военно-воздушными силами Эдуарду Гомеш, один из восемнадцати мятежников из форта Копакабана, которые сражались до конца.

Предвыборные программы Гомеша и Дутры во многом совпадали, альтернативные выборы снова свелись к противоборству «кофейных» и «молочных» олигархов, первые поддерживали Гомеша, а вторые – Дутру. «Идет ветер к югу, и переходит к северу, кружится, кружится на ходу своем, и возвращается ветер на круги своя…»[133].

Держал ли Жетулиу Варгас в уме возможность удержания власти в своих руках? Разумеется, держал, ведь он был из тех, кто сражается до последнего. Варгас рассчитывал на поддержку рабочих, которые стояли в стороне от политических интриг олигархов. Ради этого он пошел на отмену контроля министерства труда над профсоюзными организациями и разрешил провести в октябре 1945 года перевыборы профсоюзного руководства. Еще в марте 1945 года под патронажем Варгаса была создана Трабальистская партия[134] в которую, кроме рабочих, вошли представители мелкой буржуазии. На первое место трабальисты выдвигали не требование демократических преобразований, а «заботу о благе нации».

25 октября 1945 года президент Варгас сделал весьма опрометчивый, хотя и тактически обоснованный ход – он назначил начальником полиции Федерального столичного округа своего младшего брата Бенджамина Варгаса. Как говорят бразильцы: «Ружье берут в руки не для того, чтобы копать землю». Президенту, который вот-вот готовится передать власть своему преемнику, нет никакого резона назначать своего брата главой столичной полиции, а брату нет никакого резона соглашаться на назначение, потому что очень скоро ему придется оставить эту должность. И дураку было ясно, что Варгас готовится к объявлению чрезвычайного положения, которое позволит ему остаться в президентах.

Медлить было нельзя, тем более что противники Варгаса, хорошо знавшие характер своего президента, давно были готовы к решительным действиям и не раз намекали на это в своих выступлениях. Государственный переворот возглавили генерал Эдуарду Гомеш и генерал Педру Аурелиу де Гоеш Монтейру, сменивший кандидата в президенты Эурику Дутру на посту военного министра (иначе говоря, переворотом руководил блок социал-демократов и национал-демократов). 29 октября 1945 года воинские подразделения, которыми командовал генерал Монтейру, заняли все стратегически важные столичные объекты и блокировали президентский дворец. Все прошло тихо, потому что Варгаса некому было защищать, кроме его телохранителей, полиция столицы приняла сторону военных. Варгасу было предложено подать в отставку, что он и сделал, поскольку другого выхода у него не было. Временным президентом Бразилии стал председатель Верховного суда Жозе Линьяриш, уроженец Сан-Паулу, тесно связанный с местными «полковниками».

Линьяриш начал с ротации кадров – в считанные дни с ключевых должностей в государственном аппарате были смещены все ставленники Варгаса. Ротация тоже прошла спокойно – раз уж сам президент подал в отставку, то его подчиненным не было смысла сопротивляться.

На выборах, состоявшихся 2 декабря 1945 года, победу одержал Эурику Дутра. 31 января 1946 года Жозе Линьяриш передал ему власть. В истории Бразилии началась новая эпоха – эпоха Четвертой республики.

Кстати говоря, президентские выборы 1945 года считаются одними из самых честных выборов в истории страны, а если уж говорить начистоту, то самыми честными, поскольку слова «одними из» используются только из соображений деликатности.

Жетулиу Варгас ушел с поста президента, но не из политики. На выборах 1945 года он был избран сенатором сразу от двух штатов – Сан-Паулу и Риу-Гранди-ду-Сул, но ожидаемо принял полномочия от родного штата. Сенатор Варгас не отличался особой политической активностью, но не раз позволял себе выступать с критикой в адрес своего преемника.

Он ждал своего часа, своего нового шанса.

Генерал Дутра был типичным демократом в плохом смысле этого слова. Обещания он раздавал так же легко, как и Жетулиу Варгас, но если Варгас старался исполнить хотя бы бóльшую часть обещанного, то Дутра предпочел забыть о своих обещаниях сразу же после инаугурации. А какой смысл напрягаться? Пика своей карьеры он уже достиг, в течение пяти лет можно править, а на второй срок переизбраться нельзя – новая конституция, пятая по счету, обнародованная 18 сентября 1946 года, воспрещала такую возможность.

В целом Конституция 1946 года дублировала Конституцию Старой республики, но были и некоторые изменения. В частности, она декларировала право государства на национализацию природных богатств и экспроприацию собственности в интересах общества, с оговоркой относительно того, что отчуждение собственности должно сопровождаться «справедливой компенсацией». Формой правления, утвержденной конституцией, стала президентская республика, которая в 1961 года была заменена парламентарной республикой, а в 1963 году вновь восстановлена – бразильское общество пыталось найти оптимальный вариант правления, но в конечном итоге эти поиски закончились установлением военной диктатуры (так часто происходит, во всяком случае – в Латинской Америке).

Эурико Дутра на открытии Чемпионата мира по футболу 1950 года

Если Варгас делал акцент на импортозамещении и разборчивом привлечении инвесторов, отбирая тех, кто мог принести наибольшую пользу бразильской экономике, то президент Дутра гостеприимно распахнул двери настежь перед американским капиталом. Иностранные инвестиции снова приобрели грабительский характер, что вызвало недовольство бразильских предпринимателей, снова оказавшихся на второстепенных ролях, несмотря на задекларированный Конституцией 1946 года приоритет отечественного предпринимательства над иностранным.

С возвращением демократии жизнь бразильского народа не стала лучше. Над улучшением нужно было работать и работать, но у правительства были другие, более интересные занятия. Про «более интересные занятия» – это, конечно, же шутка, в которой кроется намек. На самом деле правительство Дутры благодушно наблюдало за нарастающим притоком американского капитала и считало, что прогресс во всех сферах не заставит себя ждать. Но…

Но, во‑первых, прибыли от иностранных вложений уходили за границу, причем – в неограниченных количествах, несмотря на изданный в 1946 году декрет, согласно которому ежегодный объем выводимых за рубеж прибылей не мог превышать восьми процентов от первоначально зарегистрированного капитала иностранного предприятия. Задекларировать можно все что угодно, но если исполнение декрета невозможно контролировать, то какой от него может быть толк?

Под давлением американских концернов, правительство Дутры было вынуждено отменить все ограничения на импорт товаров, поставив тем самым бразильскую промышленность в крайне невыгодное положение – отечественное производство не могло конкурировать с дешевыми импортными товарами, а кроме того, за импорт приходилось платить твердой валютой, главным образом – американскими долларами, а не хилым бразильским крузейро, пришедшим на смену реалу в 1942 году[135].

Вот несколько цифр, не нуждающихся в комментариях. Отрицательное сальдо внешней торговли[136] в 1947 году составило миллиард шестьсот миллионов крузейро, что соответствовало примерно ста тридцати миллионам долларов США (а доллар тогда весил гораздо больше, чем в наше время). Количество бумажных денег в обращении в 1945 году составляло восемнадцать миллиардов крузейро, а в 1950 году оно превысило тридцать миллиардов. Дефицит платежного баланса[137] в 1950 году приближался к шести миллиардам крузейро. Нестабильная экономическая ситуация создавала богатые возможности для разного рода спекулятивных сделок, от которых бразильскую экономику лихорадило еще сильнее.

Рост иностранных инвестиций означал усиление иностранного вмешательства во внутренние дела Бразилии, а вмешательство это преследовало одну-единственную цель – выкачать из страны как можно больше денег и ресурсов. Одним из главных ресурсов была рабочая сила, дешевая рабочая сила, обеспечивающая низкую себестоимость производимой продукции. Правительству Дутры с одной стороны было выгодно привлекать иностранные инвестиции низкой стоимостью труда, а с другой стороны, оно не собиралось проявлять никакой заботы о рабочих, поскольку опорой ему служили буржуазно-помещичьи круги. С крестьянами была та же самая ситуация, что и с рабочими. В результате недовольство среди простого народа нарастало и в 1949 году о правлении Варгаса большинство простых бразильцев вспоминало с сожалением. И тогда были проблемы, причем немалые, но все познается в сравнении, и «просто плохо» котируется выше, чем «очень плохо». Тем более что у Варгаса было веское оправдание – мировая война, в которой Бразилии пришлось принять участие, – а послевоенное правительство действовало в благоприятных условиях, но все же не смогло (не захотело, не сумело) улучшить жизнь простых бразильцев. Избранная им политика невмешательства в экономику на деле была не чем иным, как «умыванием рук», желанием избавить себя от лишней обузы. Кроме того, «демократическое» правительство Дутры не стеснялось принимать антидемократические меры, такие, например, как ограничение деятельности профсоюзов и попытка вернуть их под государственный контроль.

Сейчас имя Эурико Гаспара Дутры у бразильцев в первую очередь ассоциируется с запретом азартных игр, введенным шестнадцатым президентом страны в 1946 году, вскоре после прихода к власти. Принято считать, что к такому решению Дутру подтолкнула его жена Кармела, ревностная католичка и, как можно предположить, та еще ханжа. Но если кто-то думает, что бразильцам с 1946 года негде попытать счастья, то сильно ошибается: по самым скромным оценкам оборот нелегальных игорных заведений составляет в наше время около двадцати пяти миллиардов реалов (!). Лучше бы было направлять отчисления с этих сумм в бюджет, нежели позволять им оседать в карманах донов игорной мафии. При этом в Бразилии можно легально делать ставки на спорт и на лошадей, эти виды азартных игр считаются «благородными» и не столь пагубно действующими на психику игроков.

На президентские выборы 1950 года Национально-демократический союз выдвинул генерала Эдуарду Гомеша, Социал-демократическая партия – сенатора от штата Минас-Жерайс Криштиану Машаду, Бразильская социалистическая партия – депутата от штата Байя Жуана Мангабейру, а трабальисты в союзе с Социально-прогрессивной партией, основанной в 1946 году губернатором штата Сан-Паулу Адемаром Перейрой де Барросом, выдвинули своим кандидатом Жетулиу Варгаса.

Социально-прогрессивную партию в шутку называли «самой эффективной избирательной машиной», а о ее лидере Адемаре де Барросе говорили: «Этот украдет, но получит желаемое». Если самая эффективная избирательная машина выдвигает кандидатуру самого популярного популиста, то результат можно считать предопределенным. Борьба за президентское кресло развернулась между Гомешом и Варгасом. На выборах, состоявшихся 3 октября 1950 года, Варгас набрал сорок девять процентов голосов, а Гомеш – тридцать. Вице-президентом (Конституция 1946 года вернула эту должность на политическую орбиту) был избран Жуан Фернандеш Кампуш Кафе Филью, ближайший соратник Адемара де Барроса. В историю Жуан Кафе Филью вошел как первый президент Бразилии протестантского вероисповедования и первый президент, родившийся в республиканские времена, а именно – в 1899 году.

Возвращение к власти в качестве демократически избранного президента, одержавшего убедительную победу на альтернативных выборах, стало большой победой Жетулиу Варгаса. Большой победой, которая в конечном итоге обернулась сокрушительным поражением…

«Я был диктатором, потому что к диктатуре меня привели обстоятельства, в которых находилась страна, но теперь я хочу быть конституционным президентом в рамках, установленных конституцией», – сказал Варгас в 1953 году новоназначенному министру юстиции и внутренних дел Танкредо де Алмейде Невешу.

Быть конституционным президентом в рамках, установленных конституцией, с одной стороны, легче, поскольку ответственность за принятые решения «размывается», делится с Конгрессом, с вице-президентом, с губернаторами штатов и их законодательными собраниями. Да и министры в демократическом (или условно демократическом) правительстве не являются послушными исполнителями президентской воли, у них есть свое мнение, которое они вправе высказать. Кроме того, существует общественное мнение и «четвертая власть»[138], которая его формирует. Особо сложные или особо спорные вопросы можно выносить на плебисцит… С другой стороны, все перечисленное в определенной степени отягощает человека, привыкшего править авторитарно, по принципу «сказано – сделано».

Критиковать всегда легче, чем делать – это общеизвестно. Жетулиу Варгас на пять лет «выпал из обоймы», то есть был отстранен от руководства государством. Управлять – это не то, что наблюдать со стороны и выявлять ошибки, тот, кто управляет, имеет лучшее представление о ситуации, нежели наблюдатель. Казалось бы, Варгас владел искусством управления государством виртуозно, но времена меняются, а вместе с ними меняются и обстоятельства. Так, например, развитие промышленности привело к росту численности рабочих, непосредственно занятых на производстве. Если в 1940 году их было около восьмисот тысяч, то в 1950 году стало вдвое больше. Под руководством профсоюзов, освободившихся от пут диктаторского режима, рабочие стали представлять собой весьма грозную и хорошо организованную силу, обладавшую гораздо более значительным политическим влиянием, нежели раньше.

Американские компании за первое послевоенное пятилетие сильно укрепили свои позиции в Бразилии, буквально вросли корнями в бразильскую экономику, и теперь противостоять их влиянию было гораздо сложнее, чем в довоенный период. Одновременно возрастало влияние национальной буржуазии, объемы вложений которой в бразильскую экономику сначала сравнялись с иностранными, а затем и превзошли их. Правда, здесь крылась одна статистическая погрешность – в большинстве предприятий, формально считавшихся национальными, контрольные пакеты принадлежали дочерним подразделениям иностранных фирм. В 1953 году Варгасу с большим трудом удалось установить государственную монополию на разведку, добычу, перевозку и очистку нефти, а вот провести через Конгресс закон о национализации производства электроэнергии ему не удалось – американские компании EBASCO[139] и Light and Power Company, контролировавшие эту отрасль, оказались сильнее президента. В былые времена Варгас провел бы свое решение в жизнь одним росчерком пера, но сейчас бывшему диктатору приходилось играть по новым правилам. Еще в начале 1952 года он издал декрет о перерегистрации иностранных капиталов, который действовал задним числом – с 1945 года, но перерегистрация откровенно саботировалась, и президент ничего не мог с этим поделать.

Положение в сельскохозяйственной сфере было откровенно удручающим. Освободившись от диктата федеральной власти, которая пыталась развивать сельское хозяйство, исходя из государственных интересов, крупные землевладельцы вернулись к старым добрым экстенсивным методам, не требовавшим больших капиталовложений. Основной целью каждого помещика было заполучить в свои руки как можно больше земли и сдать ее в аренду по максимальной цене – всю или ту часть, которую невозможно освоить самостоятельно. Правительство Дутры многократно поднимало вопрос об аграрной реформе, основы которой в свое время заложил Варгас, но все попытки разбивались о сопротивление латифундистов, не желавших, чтобы кто-то вмешивался в их дела. При этом положение крестьян, немного улучшившееся при диктатуре, снова ухудшилось. Забастовки сельскохозяйственных рабочих следовали одна за другой, продолжался самозахват земли безземельными крестьянами, которые оказывали вооруженное сопротивление при попытках прогнать их, после некоторого перерыва в провинции снова начали появляться крестьянские банды.

Наибольшую опасность для президента Варгаса представляли ожидания, которые связывали с его возвращением к власти бразильцы. От него ждали чуда, а чудес, как известно не бывает. Правда, на первых порах это «ожидание чуда» играло на руку Варгасу, которому для осуществления задуманных реформ требовалась поддержка широких масс.

Главные предвыборные обещания Варгаса были следующими: социальная поддержка трудящихся при полной свободе деятельности профсоюзов; продолжение индустриализации, в сочетании с развитием сельского хозяйства, а также энергетической сферы и транспорта, регулирование закупочных цен на сельскохозяйственную продукцию, «обуздание» неконтролируемого импорта и миролюбивая внешняя политика (две мировые войны научили бразильцев дорожить миром).

Противники Варгаса, отстранившие его от власти в 1945 году, сначала пытались воспрепятствовать его вступлению в должность на том основании, что популистская политика Варгаса может ударить по интересам буржуазно-землевладельческой верхушки бразильского общества и иностранных компаний. Когда это не удалось, оппоненты стали выжидать удобный момент для выступления. Они раскрыли свои карты сразу – для того чтобы удержаться у власти, Варгас не должен был допускать масштабных выступлений рабочих, поскольку за этим сразу же бы посыпались обвинения: «президент потакает смутьянам», а потом последовало бы его отстранение (у государственных переворотов может быть множество разных причин, но официальная всегда одна и та же – все они совершаются ради блага страны и ее народа).

Варгас на плакате, пропагандирующем Новое государство

В январе 1953 года, уступая давлению иностранных инвесторов и бразильских помещиков, всячески стремившихся увеличить экспорт производимой продукции, Варгас ввел свободный обменный курс бразильского крузейро, что ожидаемо привело к снижению стоимости национальной валюты. Экспортные товары стали более привлекательными по цене, иностранные инвесторы радовались снижению стоимости сырья и труда в пересчете на твердую валюту, а уровень жизни бразильцев резко упал. Цены росли, а зарплаты оставались прежними. Варгас повысил минимальную заработную плату до тысячи двухсот крузейро, но этого было мало – по всей стране проходили митинги и демонстрации с требованием адекватного повышения заработной платы и обуздания спекулятивного роста цен. Минимальную заработную плату нужно было увеличить еще раз, но во время обсуждения этого вопроса правительство подверглось критике со стороны буржуазной верхушки и военного руководства. Военные хотели видеть в президентском кресле Эдуарду Гомеша или какого-нибудь другого генерала, а кроме того, им категорически не нравилось «заигрывание» правительства с рабочими. Перед принятием решения о повышении зарплатного минимума правительству был направлен манифест, получивший название «Манифеста полковников», в котором армейское командование предупреждало, что в случае уступок рабочим оно не сможет обеспечить дисциплину в рядах своих подчиненных. По сути, манифест был ультиматумом, но Варгас предпочел его проигнорировать, поскольку выступления рабочих казались ему опаснее угроз военных. Собственно, положение президента было безвыходным – он оказался между Сциллой и Харибдой[140].

1 мая 1954 года правительство Варгаса вдвое увеличило минимальную заработную плату, а также сделало трудящимся еще несколько уступок, но не «заморозило» розничные цены. Без фиксации цен повышение заработной платы не имело смысла, поскольку очередной виток инфляции «съел» бы всю прибавку. Но на «замораживание» цен правительство пойти не могло. В результате недовольство среди трудящихся росло, и выходило так, будто Варгас своими уступками только подливает масла в огонь недовольства и еще сильнее дестабилизирует обстановку в стране.

Противники Варгаса активизировались. На октябрь 1954 года были назначены парламентские выборы, итог которых нельзя было предсказать заранее – могло случиться и так, что большинство в Конгрессе составили бы сторонники Варгаса. Следовало поторопиться со смещением президента.

Непосредственным пусковым фактором государственного переворота стал инцидент, известный как «Нападение на Руа Тонелеро»[141]. 5 августа 1954 года, около полудня, было совершено покушение на одного из лидеров Национально-демократического союза журналиста Карлоса Фредерико Вернека ди Ласерду, одного из наиболее активных критиков президента Варгаса. Ласерда поручил ранение в ногу, а сопровождавший его майор ВВС Рубенс Флорентино Ваз был убит на месте. Одним из нападавших оказался сотрудник президентской охраны, а наскоро проведенное следствие, достоверность которого подвергалась сомнению, установило, что организатором покушения был начальник президентской охраны Грегорио Фортунато, действовавший по наущению младшего брата президента Бенжамина Варгаса.

Проводы тела Жетулиу Варгаса из Рио-де-Жанейро для захоронения в Сан-Борже в 1954 году

Нападение на Руа Тонелеро – дело темное, и правда о нем вряд ли когда-нибудь станет достоянием общественности, но с точки зрения логики президенту Варгасу не было никакого смысла убивать Карлоса Ласерду. Смерть оппозиционного журналиста, который был всего лишь рупором в руках истинных противников Варгаса, ничего бы не изменила – сразу бы нашелся другой рупор. Личная неприязнь вряд ли имела место, поскольку в своей критике Ласерда не переходил границ приличия и не опускался до прямых оскорблений – в те времена журналисты были гораздо сдержаннее нынешних. В то же время покушение на публичную персону должно было вызвать (и вызвало) большой общественный резонанс, а на вопрос: «Кому это было надо?» ответ напрашивался сам собой – «Президенту Варгасу!». Скорее всего, Ласерда был избран соратниками на роль сакральной жертвы, принесенной ради избавления от ненавистного президента.

После покушения на Ласерду оппозиция обратилась к военным, «как к единственной силе, способной противостоять президентскому произволу», с призывом вмешаться в происходящее ради спасения отечества. Военных не пришлось долго уговаривать. 22 августа 1954 года генералы Военно-воздушных сил выдвинули ультиматум с требованием немедленной отставки президента, в которой они видели единственное средство для разрешения национального кризиса. Летчиков поддержали моряки и около половины «сухопутных» генералов. Почему только половина, а не все полностью? Дело в том, что престижные «технические» роды войск, такие как авиация и флот, привлекали юношей из привилегированных слоев общества, а сухопутные войска такой привлекательностью не обладали (можно вспомнить слова маркиза Тамандаре, который говорил, что «дышать морским воздухом гораздо приятнее, чем глотать дорожную пыль»). Поэтому среди «сухопутных» генералов нередко встречались выходцы из низов общества, которым политика Жетулиу Варгаса во многом импонировала.

Американское правительство поддержало ультиматум в неофициальной форме, через одну из самых популярных газет США «Нью-Йорк таймс», где была опубликовала статья, содержащая острую критику «политики неоправданных уступок» президента Варгаса и уверенность в том, что «смута и стагнация» долго не продлятся.

Варгас не мог ничего противопоставить ультиматуму. Единственным его оружием могла бы стать поддержка народа, но на нее нельзя было рассчитывать. Президент попытался выиграть время, объявив о своем уходе в отпуск на девяносто дней, но генералы на это не согласились – им была нужна полная отставка. Вечером 24 августа в президентском дворце Катете Жетулиу Варгас покончил с собой, выстрелив в грудь из пистолета. В предсмертном письме он написал: «В очередной раз силы и интересы, направленные против народа, направлены против меня… Им нужно заставить меня замолчать и помешать мне действовать, чтобы я не мог, как делал всегда, продолжать защищать людей и особенно – простых. Я следую судьбе, которую сам избрал для себя. После десятилетий грабительского господства международных финансовых корпораций я возглавил революцию и победил. Я начал работу по освобождению страны и установил режим социальной свободы. Мне пришлось уйти в отставку. Я передал правительство в руки народа. Подпольная кампания международных корпораций объединилась с национальными кругами, восставшими против режима гарантий занятости… Справедливый пересмотр минимальной заработной платы вызвал волну ненависти… Они [политические противники] не хотят, чтобы рабочий был свободен… Я боролся месяц за месяцем, день за днем, час за часом, сопротивляясь постоянному, непрекращающемуся давлению, запасшись терпением и забыв о себе, я пытался защитить людей, которые остались без защиты. Больше я ничего не могу им дать, кроме своей крови… Я выбираю это средство, чтобы навсегда остаться с вами. Когда вы будете унижены, вы почувствуете, как моя душа страдает рядом с вами. Когда голод постучит в вашу дверь, вы ощутите в груди силы для борьбы за себя и своих детей. Когда вас оскорбят, вы почувствуете мою мысленную поддержку… Моя жертва объединит вас, и мое имя будет вашим боевым знаменем… На ненависть я отвечаю прощением. И тем, кто думает, что победил меня, я отвечаю своей победой. Я был рабом народа, и сегодня я освобождаю себя для вечной жизни. Но этот народ, рабом которого я был, больше не будет ничьим рабом. Моя жертва навсегда останется в его душе, а моя кровь станет ценой его спасения… Я не боюсь. Я спокойно делаю свой первый шаг по дороге в вечность и расстаюсь с жизнью, чтобы войти в историю».

Оценки предсмертного письма Жетулиу Варгаса сильно разнятся – от «исповеди благородного человека» до «демагогии ловкого интригана». Письмо приведено с незначительными сокращениями, не искажающими ни смысла, ни духа его, так что каждый из читателей этой книги может дать ему свою оценку.

Самоубийство примирило Варгаса с бразильцами. Толпы народа провожали его в последний путь, и память о нем живет по сей день. «Второй Варгас» – это почетное прозвище для бразильского политика, надо хорошо постараться для блага народа, чтобы заслужить его. После гибели Варгаса народ обратил свое недовольство на тех, кто довел президента до фатального конца. Карлосу Ласерде, считавшемуся главным врагом Варгаса, пришлось на год уехать в США после того, как редакция газеты «Трибуна да импренса», в которой он печатал свои критические статьи, была разгромлена демонстрантами.

После самоубийства Жетулиу Варгаса президентские полномочия перешли к вице-президенту Жуану Кафе Филью. Эдуарду Гомеш стал министром авиации, а военным министром был назначен другой организатор антиваргасовского заговора Жуарес ду Насименту Фернандес Тавора. Но главным членом правительства на тот момент стал министр финансов Эухениу Гудин Филью, которому было поручено достичь экономической стабилизации. Гудин сделал ставку на экономию – он резко сократил государственные расходы и «прикрутил кран» кредитно-денежной экспансии. В какой-то мере ситуация в экономике стабилизировалась, но в ряде промышленных отраслей начался кризис, а это привело к очередному повышению цен на товары первой необходимости.

3 октября 1955 года состоялись очередные президентские выборы, на которых кандидат от Социал-демократической партии, бывший губернатор штата Минас-Жерайс Жуселину Кубичек де Оливейра с небольшим перевесом одержал победу над генералом Жуаресом Таворой, выдвинутым Национально-демократическим союзом. Кубичек набрал немногим менее тридцати шести процентов голосов, Тавора – тридцать, а баллотировавшийся от Социально-прогрессивной партии Адемар де Баррос – почти двадцать шесть процентов голосов. По этому раскладу можно судить, что на тот момент в бразильской политике не было доминирующей силы, не было крепкого стержня, вокруг которого могли бы сплотиться все партии и движения.

Жуселину Кубичек де Оливейра, имевший по матери чешские и цыганские корни, прежде всего известен тем, что в его правление столица Бразилии была перенесена из Рио-де-Жанейро в специально построенный для исполнения столичных функций город Бразилиа. Создание новой столицы было одним из предвыборных обещаний Кубичека. Город построили за три года, и 21 апреля 1960 года Бразилия получила новую, третью по счету, столицу, которую, недолго думая, назвали именем страны[142]. Также при Кубичеке, в 1958 году, сборная Бразилии по футболу впервые победила на чемпионате мира (год переноса столицы вам сможет назвать далеко не каждый бразилец, но год первого чемпионства помнят все, даже маленькие дети). Но сам Кубичек хотел войти в историю своей программой национального развития, получившей название «Пятьдесят лет за пять» – за пять лет его правления Бразилия должна была пройти путь, на который при обычных условиях могло понадобиться пятьдесят лет.

На бумаге все выглядело замечательно – шесть направлений развития и тридцать одна цель, главной из которых было строительство новой столицы. Кубичек делал ставку на привлечение иностранных инвестиций (а где еще он мог взять деньги для своего «большого скачка»?). Иностранные инвесторы могли получать экономические привилегии только в случае сотрудничества с бразильскими предпринимателями. Идея хороша, но на практике она часто приводит к созданию совместных компаний, в которых местные партнеры являются подставными лицами.

Итогом «большого скачка» стал небывалый рост внешнего долга страны. На момент прихода Кубичека к власти он составлял восемьдесят семь миллионов долларов, а к концу его президентства дорос до трехсот миллионов долларов. Инфляция росла наравне с долгом, поскольку печатный станок работал без остановки, засилье иностранных компаний разоряло страну, в 1959 году прожиточный минимум вырос на пятьдесят два процента (!) по сравнению с прошлым годом. Правительство Кубичека хвасталось такими достижениями, как прокладка восемнадцати тысяч километров автомобильных дорог или постройка новой столицы, но при этом основная масса бразильцев жила все хуже и хуже. По примеру промышленных рабочих начали бастовать труженики сельского хозяйства. Практически ежедневно в газетах появлялись сообщения о новых забастовках. Дошло до того, что в 1958 году правительству пришлось «заморозить» цены на ряд продуктов первой необходимости, но при отсутствии каких-то кардинальных перемен в экономике эта мера была сугубо паллиативной[143]. Помимо заморозки, в президентство Кубичека трижды – в 1956, 1958 и 1960 годах – повышался уровень минимальной заработной платы, но и это не могло улучшить положение простых бразильцев в условиях непрекращающейся «галопирующей» инфляции. Реально действующей мерой социальной поддержки стало введение в 1958 году права на пенсию по возрасту или болезни, которое предоставлялось всем рабочим и служащим, платящим взносы по социальному страхованию.

Внешняя политика правительства Кубичека была направлена на развитие сотрудничества с различными государствами, но по духу являлась проамериканской. При нем на бразильской земле, а именно – на архипелаге Фернандо-ди-Норонья[144], появилась первая американская военная база. Но все же кроме того Кубичек заключил трехгодичное торговое соглашение с Советским Союзом, с которым тогда не были установлены дипломатические отношения, развивал сотрудничество с Боливией и другими странами Латинской Америки, а также пытался активно привлекать инвестиции из Западной Германии[145].

Главным политическим противником Кубичека являлся Карлос Ласерда, ставший лидером правоконсервативных сил. Ласерда критиковал буквально все действия Кубичека, в том числе и строительство новой столицы (точно так же, как критиковал все действия Жетулиу Варгаса). Примечательно, что именно перенос столицы дал Ласерде возможность занять высокую должность губернатора штата Гуанабара, который был учрежден вместо старого Федерального столичного округа и включал в себя только город Рио-де-Жанейро. Штат Гуанабара просуществовал до 1975 года, в котором город Рио-де-Жанейро стал частью и столицей штата Рио-де-Жанейро (непонятно, почему нельзя было сделать так сразу).

Жуселину Кубичек де Оливейра

Если Кубичеку критика Ласерды не помешала доработать до конца президентского срока, то его преемник Жаниу да Силва Куадрус, вступивший в должность 31 января 1961 года, был вынужден подать в отставку уже 24 августа, после разгромного выступления Ласерды по национальному телевидению. В этом выступлении Ласерда сказал, что президент не имеет реальной власти, а в стране готовится государственный переворот, однако на тот раз до переворота дело не дошло – исполняющим обязанности президента ненадолго стал спикер Палаты депутатов Паскуал Раньери Мадзилли, который 7 сентября передал полномочия вице-президенту Жуану Бельшиору Маркису Гуларту, вернувшемуся из Китая, где он находился с продолжительным визитом.

На самом деле причиной скоропалительной отставки президента Куадруса стала попытка проведения независимой внешней политики. В частности, Куадрус установил дипломатические отношения с Советским Союзом, поддержал кубинскую революцию и даже наградил одного из ее лидеров, Эрнесто Че Гевару[146], высшей государственной наградой Бразилии – орденом Южного Креста. Подобная независимость не нравилась ни американцам, ни бразильским толстосумам, интересы которых были тесно связаны с США, ни военной верхушке, для которой сотрудничество с американцами являлось залогом благополучия.

Есть мнение, что отставка Куадруса могла быть частью плана, направленного на то, чтобы остаться на посту. Дело в том, что еще во время выборов 1955 года у военного руководства вызвала резкое неприятие кандидатура Жуана Гуларта. Военные не хотели видеть на посту вице-президента лидера трабальистов, бывшего вдобавок одним из доверенных лиц президента Варгаса – в 1947 году Гуларт пошел на выборы в Палату представителей по настоянию Варгаса, в июне 1953 года Варгас назначил Гуларта министром труда в надежде, что он сумеет найти общий язык с бастующими рабочими, и именно Гуларту Варгас передал свое предсмертное письмо. Куадрус мог понадеяться на то, что военные «выберут из двух зол наименьшее» – согласятся на его возвращение ради того, чтобы не допустить к власти ненавистного им Гуларта. Но Гуларт все-таки принял президентские полномочия, правда не без приключений.

Пока Мадзилли замещал президента, реальная власть находилась в руках военного министра маршала Одилио Дениса, министра военно-морского флота вице-адмирала Сильвио Хека и министра военно-воздушных сил генерала Габриэля Грюн Мосса. Этот триумвират стремился воспрепятствовать инаугурации вице-президента Гуларта, требуя проведения новых выборов. По сути, это была попытка государственного переворота, поскольку армейское руководство не обладало правом наложения вето на инаугурацию действующего вице-президента, который формально стоял выше министров. Доводы триумвирата, объяснявшего свои действия тем, что при «левом» Гуларте Бразилия рискует стать коммунистическим государством, звучали не очень убедительно. Любой умный человек понимал, что суть происходящего кроется в нежелании делиться властью, а не в противостоянии коммунистической угрозе.

Лозунг военного диктаторского режима. Бразилия: люби ее или брось ее

Некоторые губернаторы, и в первую очередь губернатор Гуанабары Карлос Ласерда, поддерживали военное руководство, но этой поддержки было недостаточно для проведения вето в жизнь – большей части бразильского общества не понравилось вмешательство генералов в процедуру передачи власти (надо сказать, что недовольные этим вмешательством были и в армейской среде). Губернатор штата Гояс Мауро Борхес Тейшейра и губернатор штата Риу-Гранди-ду-Сул Леонел ди Мора Бризола, приходившийся Гуларту шурином, сразу же после отставки президента Куадруса организовали кампанию, известную как Легалидаде[147]. Резиденция правительства штата Гояс стала штабом сторонников законной власти, обращения которых местная радиостанция транслировала на всю страну. Армейское командование на местах в большинстве своем поддерживало Гуларта. Под руководством комитетов демократического сопротивления и при поддержке военных сторонники законной власти разоружали полицию и формировали отряды самообороны. В случае затягивания противоборства Гуларт намеревался объявить всеобщую мобилизацию. Триумвират пробовал запугать жителей Гоянии[148] угрозой военного вторжения, в частности несколько самолетов барражировали над городом, но подобные действия возымели обратный эффект, увеличив поддержку Гуларта. Сам Гуларт находился за границей, поскольку в Бразилии его могли арестовать, а то и убить. Он вернулся 5 сентября 1961 года, когда стало ясно, что противостояние с генералами закончилось победой. Правда, сторонникам Гуларта пришлось сделать своим оппонентам одну важную уступку: парламент принял конституционную поправку, ограничивающую власть президента – из президентской республики Бразилия превратилась в парламентскую, иначе говоря, бÓльшая часть полномочий перешла от президента к парламенту. Была учреждена должность премьер-министра, который, как лидер парламентского большинства, получил возможность руководить внешней и внутренней политикой. Таким образом, была соблюдена законность – Гуларт становился президентом, но реальной властью он уже не обладал и исполнял сугубо представительские функции.

Карлос Ласерда

7 сентября состоялась его инаугурация. Днем позже премьер-министром стал Танкреду ди Алмейда Невис, лидер Социал-демократической партии. В столь сложной ситуации, когда страна балансировала на грани военно-политического кризиса, у Невиса был только один вариант действий – политика компромиссов, позволяющая сгладить противоречия между противоборствующими политическими силами. С одной стороны, такая политика весьма удобна, поскольку ни с кем не приходится обострять отношения, но с другой, она может привести к утрате доверия. Бесконечное лавирование часто заводит в тупик. Дипломатичность – весьма ценное для политика качество, но иногда приходится делать выбор и вставать на чью-то сторону.

Показательным примером, демонстрирующим недостатки тактики Невиса, может служить его главная политическая инициатива – попытка проведения аграрной реформы. Положение в сельском хозяйстве стало настолько удручающим, что волнения среди крестьян и сельскохозяйственных рабочих начали беспокоить правительство гораздо сильнее, нежели забастовки промышленных рабочих. Невис объявил аграрную реформу «безусловным приоритетным вопросом». В феврале 1962 года для решения этого вопроса был создан Национальный совет по аграрной реформе, деятельность которого вызвала недовольство и у помещиков, и у тех, кто на них работал. Помещикам не нравилось правительственное вмешательство в их дела, а крестьяне и работники фазенд были недовольны половинчатостью предлагаемых решений, им казалось, что правительство поддерживает помещиков (тогда как помещики считали, что правительство чрезмерно «нянчится» с простонародьем). В результате напряженность в сельской местности не уменьшилась, а наоборот усилилась, а на вечно проблемном северо-востоке страны впору было ожидать очень крупных неприятностей, поскольку у бедняков сформировалось стойкое убеждение в том, что никто не может им помочь, кроме них самих, а от таких убеждений рукой подать до вооруженного восстания. В промышленности сложилась аналогичная ситуация – правительству не доверяли ни владельцы предприятий, ни рабочие. Работу парламента блокировали нескончаемые споры между сторонниками реформ и консерваторами, а недееспособность парламента грозила очередной попыткой военного переворота.

В сложившейся ситуации Танкреду Невис принял единственно верное решение – уйти, пока его политическая репутация еще не полностью уничтожена. 6 июня 1962 года он подал в отставку. Согласно установленному порядку, президент в трехдневный срок должен был предложить Палате депутатов кандидата на пост премьера. Если предложенная кандидатура не утверждалась, президент, также в трехдневный срок, выдвигал нового кандидата, а в случае его отклонения мог выдвинуть еще одного. Если же и третья кандидатура не получала одобрения депутатов, следующего кандидата выдвигал сенат.

Новым премьер-министром стал Франсиско де Паула Брошаду да Роша, прежде занимавший пост министра финансов. Будучи тяжело больным, он оставался в премьерах лишь до 18 сентября 1962 года и за столь короткий срок не успел сделать ничего существенного. Его преемником стал министр труда Гермес Лима, слабый и непопулярный политик, который окончательно дискредитировал идею парламентского правления.

При установлении парламентской республики вместо президентской на апрель 1965 года назначили проведение конституционного референдума, которому предстояло окончательно определить форму правления. Ввиду сложившихся обстоятельств референдум состоялся раньше – 6 января 1963 года. Большинство голосов было подано за президентское правление, и 23 января Жуан Гуларт взял власть в свои руки.

Гуларт принялся за осуществление плана, известного под названием «Базовые реформы». Реформы должны были осуществляться по нескольким направлением – борьба с неграмотностью и перестройка высшего образования, введение прогрессивного подоходного налога и ужесточение контроля за движением прибылей транснациональных компаний, предоставление избирательного права неграмотным и солдатам, перераспределение непроизводственной земельной собственности площадью свыше шестисот гектаров среди населения.

Последняя мера, означавшая экспроприацию неиспользуемых земель, вызвала огромное недовольство у собственников, которые предпочитали поднимать арендную плату за освоенные земли, вместо того чтобы вкладываться в неосвоенные. Помимо потери земельных участков, экспроприация наносила крупным землевладельцам еще один удар в виде снижения доходов от сдачи земель в аренду, ведь массовое освоение территорий грозило снижением спроса.

Танкреду Невис

Жуан Гуларт подтвердил свою репутацию опасного прокоммунистически настроенного президента, отказавшись в октябре 1962 года от участия бразильских войск во вторжении на Кубу, которое на фоне Карибского кризиса[149] планировал президент США Джон Кеннеди. Более того, Гуларт направил кубинскому лидеру Фиделю Кастро письмо, в котором заявил, что выступает против вторжения.

Настроив против себя консервативные круги и президента США, Жуан Гуларт подписал себе приговор. Вопрос его отстранения от власти стал делом времени, причем – недолгого времени. Джон Кеннеди поручил своему помощнику Ричарду Гудвину и послу США в Бразилии Линкольну Гордону установить связи с командованием бразильской армии и оказать ему поддержку в борьбе против президента Гуларта.

О том, что военные, поддерживаемые американцами, готовят переворот, президент Гуларт и его окружение знали с конца 1962 года. Перед тем как приступить к действиям, Джон Кеннеди предпринял попытку «образумить» Гуларта, для чего в декабре 1962 года направил к нему своего младшего брата Роберта Кеннеди, бывшего на тот момент Генеральным прокурором США. Роберт прибыл в Бразилию не в качестве Генерального прокурора, обязанности которого не предусматривали выполнение дипломатических поручений, а как доверенное лицо своего брата-президента, что свидетельствовало о высоком значении его визита. Но Жуан Гуларт не оценил проявленного уважения и отказался изменять состав своего «прокоммунистического» правительства и свой политический курс.

В действиях заговорщиков не было четкой слаженности, каждый хотел играть ведущую роль в перевороте, надеясь на будущие дивиденды. Утром 31 марта 1964 года генерал Олимпио Мурао Филью, командующий четвертым военным округом, штаб-квартира которого находилась в Жуис-ди-Фора[150], двинул подчиненные ему части к Рио-де-Жанейро. Почему к Рио-де-Жанейро, а не к новой столице Бразилиа? Да потому что, несмотря на перенос столицы, Рио продолжал оставаться центром политической жизни страны и тот, кто владел Рио, владел всей Бразилией (ну, примерно так).

Для начальника Генерального штаба бразильской армии генерала Умберту ди Аленкара Кастелу Бранку, который возглавлял антипрезидентский заговор, инициатива генерала Филью стала неожиданностью, но что поделать? Пришлось играть по навязанным правилам. Когда войска повстанцев подошли к бывшей столице, к ним присоединились местные воинские части. Под натиском военных утром 2 апреля Конгресс объявил пост президента страны вакантным и к присяге в качестве президента был снова приведен спикер Палаты депутатов Паскуал Раньери Мадзилли. Жуан Гуларт предпочел не оказывать сопротивления повстанцам, несмотря на то что такая возможность у него имелась. Но за спиной повстанцев стояли Соединенные Штаты, которые непременно вмешались бы в гражданскую войну, да и вообще Гуларт не хотел кровопролития (и, как можно предположить, к тому времени понимал, что его президентство в любом случае не закончится хорошо). 4 сентября Гуларт улетел в Монтевидео. Он умер 6 декабря 1976 года в аргентинском городе Мерседес, как принято считать – от сердечного приступа, но есть подозрения, что смерть была насильственной. С 1975 по 1989 год американские спецслужбы при поддержке реакционных южноамериканских правительств проводили масштабную террористическую кампанию против левых политиков Южной Америки, известную под названием «Операция Кондор»[151]. Вполне возможно, что Гуларта могли убить в рамках этой операции.

Мадзилли оставался временным президентом до тех пор, пока генералы не определились с кандидатурой нового главы государства, которым стал генерал Умберту Бранку, избранный Конгрессом 11 апреля 1964 года.

Надо сказать, что Жуан Гуларт поступил мудро, отказавшись от противоборства, которое могло бы привести к масштабному кровопролитию. Его игра была проиграна задолго до выступления заговорщиков – реформы буксовали, парламент не поддерживал начинания президента, а бразильская общественность видела в нем демагога-интригана, который сумел вернуть себе власть, но не знал, как воспользоваться ею для блага народа. Народ же устал от политиканов, сменявших друг друга у кормила власти (именно так воспринимались перемены на политическом Олимпе снизу). Если военные знают, что нужно делать и могут осуществить свои планы, то почему бы не дать им шанс?

Генерал Бранку пообещал передать в 1966 году своему законно избранному народом преемнику «единую нацию», иначе говоря – консолидированное общество. Действие Конституции 1946 года формально не отменялось, но ее дополнением стали так называемые «институциональные акты» и сопутствующие уточняющие акты, с помощью которых военная диктатура воплощала в жизнь свои реформы. Институциональный закон номер четыре существенно расширил полномочия исполнительной власти и послужил основой для введения строжайшей цензуры печати и принятия Закона о национальной безопасности, давшего зеленый свет массовым репрессиям.

Запретив деятельность существовавших политических партий, Бранку, ради соблюдения политических приличий, учредил двухпартийную систему из правящего Альянса национального возрождения[152] и Бразильского демократического движения, призванного изображать оппозицию. В Альянс вошли правые члены Национально-демократического союза и Социал-демократической партии, а левые социал-демократы вместе с трабальистами сформировали Бразильское демократическое движение. При этом обе партии не имели ни четкой программы, ни четко обозначенных целей, они всего лишь служили ширмой для правящей военной верхушки. Американские газеты взахлеб писали, что «падение режима левого президента Жуана Гуларта помогло Бразилии сойти с курса, который, отдалял ее от демократического мира», но на самом деле страна не сошла с этого отдаляющего курса, а встала на него. От демократии осталась только видимость. Например, согласно новой, шестой по счету конституции, принятой 24 января 1967 года, президент избирался Конгрессом, но на самом деле конгрессмены только утверждали кандидатуры, представляемые военным руководством. Конституция 1967 года усилила централизацию власти и расширила полномочия президента, который получил возможность приостановки действия конституционных положений – отныне, «в интересах безопасности государства», у граждан можно было отнять любые гарантированные конституцией права и свободы.

Практически все ключевые должности были заняты военными. Исключение составляли лишь министр финансов Антониу Дельфим Нетто и министр планирования Хелио Бельтрао, которых невозможно было заменить какими-нибудь генералами, поскольку их должности требовали глубоких специальных знаний и на них была возложена важная миссия по стабилизации экономической обстановки в стране.

Нетто вошел в историю как отец «Бразильского экономического чуда», о котором будет сказано ниже, а Бельтрао – как активный борец с бюрократией, которая в то время была раздута сверх всяких пределов. Вот показательный пример. При личном обращении в государственные органы полагалось прилагать к подаваемым документам atestado de vida – справку, подтверждающую, что данный человек жив, то, что он стоял пред глазами чиновника, значения не имело, нужна была бумажка с подписью и печатью.

В 1969 году в Бразилии произошел еще один государственный переворот, который можно назвать «камерным переворотом» или «условным переворотом», поскольку реальная власть из рук в руки не переходила.

Дело было так.

3 октября 1966 года Конгресс «избрал» (то есть – утвердил) президентом маршала Артура да Коста-и-Силву, прежде занимавшего пост военного министра в правительстве Умберту Кастелу Бранку. Президент Коста-и-Силва прославился тем, что 13 декабря 1968 года его правительство приняло Институционный акт номер пять, который фактически отменил действие конституции и прекратил деятельность Конгресса, а также тем, что в его правление из офицеров армии и спецслужб были сформированы «эскадроны смерти», которые вели внесудебную борьбу с организованной преступностью и политическими противниками действующей власти (проще говоря – истребляли всех неугодных)

Встреча Кеннеди и Гуларта в апреле 1962 года

В конце августа 1969 года у Косты-и-Силвы произошел инсульт. Власть официально перешла к военной хунте в составе военного министра генерала Аурелиу ди Лира Тавариса, министра авиации генерала Марсиу ди Соза-и-Мелу и военно-морского министра адмирала Аугусту Хамана Радемакера Грюневальда. Высказывалось мнение, что болезнь была лишь предлогом, пользуясь которым, более консервативно настроенные генералы сместили ставшего неугодным президента. Суть переворота заключалась в том, что генералы не позволили вице-президенту Педру Алейшу принять президентские полномочия, а правили втроем до 30 октября 1969 года, когда власть была передана новому президенту генералу Эмилиу Гаррастазу Медиси, прежде возглавлявшему Национальную информационную службу – разведывательное агентство, действовавшее как за рубежом, так и внутри страны.

В недопущении к власти Педру Алейшу не было ничего удивительного, ведь этот гражданский политик, юрист по образованию, никогда не рассматривался в качестве потенциального главы страны, его назначили на пост вице-президента сугубо в представительских целях, для того чтобы «разбавить» военных в высшем эшелоне власти.

«Бразильское экономическое чудо» и в самом деле было чудом – в период военной диктатуры среднегодовой прирост валового внутреннего продукта[153] превысил десятипроцентную отметку. Если в 1968 году рост составил девять целых и восемь десятых процента, то в 1973 году ВВП вырос на четырнадцать процентов! (Наибольший экономический прогресс пришелся на президентство Эмилиу Гаррастазу Медиси.) И это при том, что перед военным переворотом 1964 года годовой уровень инфляции пробил стопроцентный «потолок».

К чести военных нужно отметить, что они сосредоточились на политической сфере, которую жестко контролировали, а в экономику не вмешивались, предоставив заниматься ею профессионалам во главе с Антониу Дельфимом Нетто. Нетто показал себя выдающимся, можно даже сказать – гениальным экономистом, но одного гения для экономического прогресса недостаточно, нужны благоприятные условия для реализации всех задумок. Жесткая централизация власти, введенная военной диктатурой, позволяла воплощать в жизнь принятые решения без «пробуксовки». Суть экономической реформы Нетто и его команды сводилась к четырем главным пунктам – привлечение иностранных инвестиций, развитие инфраструктуры и активное наращивание экспорта при сохранении заработной платы на низком уровне. При этом особое внимание уделялось экспорту промышленных товаров. Если в 1968 году на промышленные товары приходилось двадцать процентов бразильского экспорта, то в 1980 году – уже пятьдесят семь! Промышленный экспорт наконец-то начал преобладать над сельскохозяйственным. В 1975 году общая стоимость бразильского экспорта составила восемь миллиардов семьсот миллионов долларов США. В сравнении с 1964 годом, когда аналогичный показатель составил один миллиард четыреста миллионов долларов США, экспорт вырос почти в шесть раз. И это за «какие-то» одиннадцать лет!

Ведущую роль в экономическом прогрессе сыграли инвестиции в автомобилестроение и энергетику, развитие которых влекло за собой подъем смежных отраслей, начиная с нефтехимической промышленности и заканчивая производством металлоизделий. Также шло активное дорожное строительство – развитию транспортных путей военные придавали первоочередное значение.

Банкнота в 10 бразильских крузадо

Привлечение иностранных инвестиций осуществлялось на фоне постоянного контроля за размером государственного долга – правительству не хотелось превращать развитие в закабаление, как это не раз случалось раньше. Но в октябре 1973 года разразился нефтяной кризис, вызванный тем, что арабские нефтедобывающие страны отказались поставлять нефть странам, поддержавшим Израиль в так называемой Войне Судного дня[154], проходившей с 6 по 25 октября 1973 года. Главным союзником Израиля были США, на которые ориентировалась вся бразильская экономика, сильно пострадавшая от кризиса. Цена на нефть подскочила в четыре раза – с трех до двенадцати американских долларов за баррель[155], а в Бразилии, несмотря на развитие производства этанола, нефть была основным видом топлива. Ввиду сложного положения контроль за размером государственного долга ослаб, а вскоре был отменен, и к концу семидесятых годов ХХ века Бразилия установила печальный рекорд – ее внешний долг, составлявший девяносто два миллиарда американских долларов, стал самым большим в мире.

«Замораживание» заработной платы было вынужденной мерой, необходимой для обуздания инфляции. «Не помышляйте о росте заработной платы, – говорил Нетто, обращаясь к бразильцам. – Прежде чем делить пирог, надо сначала увеличить его размеры». Но к тому времени, как подошла пора дележки, грянул энергетический кризис 1979 года, вызванной революцией в Иране[156]. Кризис положил конец «бразильскому экономическому чуду», которое уже было не таким чудесным, как в первые годы. В 1975 году прирост ВВП сократился до четырех процентов, а инфляция превысила тридцать процентов, и дальше все покатилось по наклонной.

Почему «бразильское чудо» оказалось столь недолговечным и почему по нему так сильно ударяли мировые кризисы? Главных причин было две.

Во-первых, движущей силой бразильской экономики продолжали оставаться иностранные инвестиции. Кризисы приводили к резкому снижению объемов инвестиций, и бразильская экономика попадала в положение человека, которому не хватает воздуха. Острая потребность в инвестициях порождала стремление получить их на любых условиях, пускай и не очень-то выгодных для страны. А как говорят бразильцы, «Если есть все подряд, без разбора, то живот обязательно заболит».

Во-вторых, гениальный Антониу Нетто и его коллеги не отказывали себе в удовольствии слегка «отлакировать» показатели, чтобы их достижения выглядели внушительнее и сохранялась возможность привлекать новые инвестиции (военные руководители в экономике не разбирались и принимали все, что им предъявляли, за чистую монету). Например, внешний долг в валовом исчислении был у Нетто и его команды непопулярным показателем, который якобы не мог дать истинного представления о состоянии дел в бразильской экономике. Правильнее было бы ориентироваться не на брутто-показатель, а на нетто-показатель – внешний долг минус сумма наличных ликвидных ресурсов. Экономисты могут переходить к следующему абзацу, а для всех остальных поясним, что суммой наличных ликвидных ресурсов можно замечательно манипулировать, увеличивая ее до нужных размеров. Статистика получится привлекательной для потенциальных инвесторов, а со временем все выправится-выровняется. Но не выправилось и не выровнялось – после 1979 года начался период рецессии, сопровождаемой гиперинфляцией.

Главной проблемой бразильской экономики была и продолжает оставаться зависимость от международных корпораций. Некоторые президенты пытаются с этой зависимостью бороться, но заметных успехов на этом поприще пока еще никому не удалось достичь. Паллиативные меры подаются как кардинальные, но спустя некоторое время очередные розовые очки разбиваются вдребезги и действительность предстает перед глазами в мрачном свете. В 2020 году государственный долг Бразилии составил почти девяносто семь процентов от валового внутреннего продукта.

С приходом к власти генерала Эрнесту Бекман Гайзела, занимавшего президентский пост с 1974 по 1979 годы, под давлением народа, который требовал возврата к демократии, начался постепенный процесс либерализации военного режима. Наиболее значительным новшеством стало предоставление оппозиционной партии Бразильское демократическое движение возможности баллотироваться в Конгресс. Преемник Гайзела генерал Жуан Баптиста ди Оливейра Фигейреду разрешил создание новых политических партий, объявил амнистию политическим эмигрантам и восстановил процедуру избрания губернаторов штатов всеобщим прямым голосованием. На введение прямых выборов президента Жуан Фигейреду не решился, но не стал препятствовать избранию новым президентом Бразилии оппозиционного кандидата Танкреду Невиса, бывшего премьер-министром во времена президентства Жуана Гуларта. Тяжелая болезнь помешала Невису приступить к исполнению президентских обязанностей, но, тем не менее, он вошел в историю как первый гражданский президент, пришедший к власти после двадцатилетнего периода военной диктатуры.

Вместо Танкредо Невиса президентские полномочия принял вице-президент Жозе Рибамар Ферейра ди Араужу Коста Сарней, адвокат, литератор и либерал. Он сделал много хорошего, в частности – восстановил всенародное избрание президента, отменил ценз грамотности на выборах, наделил землей (за счет экспроприации неосвоенных земель) около полутора миллионов крестьянских семей, – но главным достижением Сарнея стало принятие новой, демократической конституции, восьмой по счету, которая действует по сей день. Восьмая Конституция Бразилии была официально провозглашена 5 октября 1988 года, и этот день считается днем основания Новой республики, переход к которой, к счастью, состоялся мирным путем.

Жозе Сарней с Пеле и Рональдом Рейганом, президентом США, на церемонии в Белом доме в 1986 году

Создание новой конституции растянулось на три года. Сначала ее разработкой занималась Временная комиссия по конституционным преобразованиям, созданная декретом президента Сарнея в июле 1985 года. Комиссия разработала предварительный проект, который не получил одобрения в обществе, и дальнейшей работой по созданию конституции пришлось заняться новому собранию – Конституционной ассамблее, которая 9 июля 1987 года представила проект конституции на всенародное обсуждение. После внесения предложенных поправок окончательный текст состоял из двухсот пятидесяти статей, распределенных по девяти разделам, к которым добавлялись восемьдесят три «переходные» статьи, имевшие ограниченный срок действия.

Первая статья Конституции 1988 года провозглашает, что: «Федеративная Республика Бразилия, представляющая собой нерасторжимый союз штатов, муниципий и Федерального округа, образует демократическое правовое государство и провозглашает в качестве своих основ:

– суверенитет;

– гражданство;

– достоинство человеческой личности;

– социальную ценность труда и свободного предпринимательства;

– политический плюрализм.

Вся власть принадлежит народу, который осуществляет ее через выборных представителей или непосредственно в соответствии с установлениями настоящей Конституции».

Статья двенадцатая устанавливает, что президентом и вице-президентом Республики, председателем Палаты депутатов, председателем Сената, судьями Федерального верховного суда, дипломатами и офицерами вооруженных сил могут быть только бразильцы по рождению, и это единственное законно установленное различие между бразильцами по рождению и бразильцами по натурализации. Процедура натурализации довольно проста – достаточно прожить в стране четыре года, не иметь проблем с законом и владеть португальским языком. Для выходцев из португалоязычных стран срок необходимого проживания сокращен до года. В свою очередь, граждане Бразилии, проживающие на территории Португалии, пользуются рядом привилегий. Связи с метрополией сохраняются и развиваются по принципу «сначала я бразилец, потом латиноамериканец и португалец». В статье четвертой сказано, что «Федеративная Республика Бразилия стремится к экономической, политической, социальной и культурной интеграции народов Латинской Америки с целью формирования латиноамериканского сообщества наций».

Очень важное значение (с учетом бразильских политических традиций) имеет статья шестьдесят вторая, согласно которой «в особо важных или неотложных случаях президент Республики может принимать временные меры, имеющие силу закона», но при этом президент должен немедленно сообщить об этих мерах Национальному конгрессу, и если меры приняты во время парламентских каникул, то Конгресс созывается на внеочередную сессию. Если временные меры не будут преобразованы в законы (то есть одобрены Конгрессом) в тридцатидневный срок со времени их публикации, то они перестают действовать. Таким образом устанавливается препятствие для злоупотребления президентской властью в виде подмены законодательства указами и институциональными актами. Статья восемьдесят пятая гласит, что акты президента Республики, посягающие на конституцию, являются преступлением, квалифицируемым как злоупотребление властью. А следующая статья определяет подсудность президента в случае принятия решения о его осуждении двумя третями Палаты депутатов. За уголовные преступления президента судит Верховный суд, а за злоупотребление властью – Сенат.

Действующая конституция Бразилии – «живой» документ, в который, согласно шестидесятой статье, могут вноситься поправки. Их вправе предлагать президент или же палаты Конгресса, при условии, что за поправку проголосуют не менее трети депутатов, а также правом предложения поправок обладают местные законодательные собрания, если более половины их поддержат предложение большинством голосов. Но при этом поправки не могут упразднять ни федеративную форму государства, ни прямое, тайное и всеобщее голосование, ни разделение властей на законодательную, исполнительную и судебную, ни личные права граждан и предоставленные им гарантии. Принятие должно быть одобрено большинством голосов обеих палат Конгресса. Оговорено, что конституция не может быть изменена в условиях чрезвычайного положения, и, наверное, это уточнение не нуждается в комментариях.

Высшим судебным органом Бразилии, согласно конституции, является Федеральный верховный суд, состоящий из одиннадцати судей в возрасте от тридцати пяти до шестидесяти пяти лет. Сначала кандидатура судьи одобряется Сенатом, а затем утверждается президентом – такой подход лишает главу государства возможности сформировать «карманный» Верховный суд, состоящий из нужных людей.

Восстановление демократии в Бразилии получило название «политической открытости», которое как нельзя лучше отразило сущность происходящих перемен – Бразилия снова стала «открытой» страной, готовой к открытому взаимовыгодному сотрудничеству с другими странами и открытому диалогу со своими гражданами. Обретение свобод сопровождалось экономической регрессией и высокой инфляцией, которая достигла рекордной отметки в тысячу четыреста тридцать процентов в 1991 году, но, тем не менее, после долгих беспросветных лет у бразильцев появилась надежда на лучшую жизнь.

В 1986 году правительство президента Жозе Сарни ди Араужу Коста попыталось обуздать инфляцию, разогнавшуюся до восьмидесяти процентов в месяц, при помощи так называемого «Плана крузадо». Крузадо стал новой национальной валютой, пришедшей на смену введенному в 1967 году крузейро. Крузадо жестко привязали к американскому доллару, заморозили цены, привлекая к контролю за ними представителей общественности, и повышали заработную плату с каждым скачком инфляции на двадцать процентов. Первое время все было хорошо и даже замечательно, но вскоре возник дефицит множества товаров, которые исчезли с прилавков или же стали продаваться из-под полы по ценам, превышающим установленные. Другим неблагоприятным последствием фиксации цен стало ухудшение качества товаров – если нельзя продавать дороже, то будем продавать худшее по цене хорошего. Были и другие ошибки, в которые нет смысла углубляться, поскольку в этом «болоте» легко можно завязнуть. Достаточно будет сказать, что План крузадо, выглядевший на бумаге весьма заманчивым, с треском провалился. В 1989 году его попытались реанимировать, но попытка закончилась неудачно. Как говорят бразильцы «Даже самый хороший повар не сможет приготовить жаркое без мяса». И никакой экономист, будь он трижды гений, не сможет достичь стабилизации экономики, не говоря уже о ее прогрессе, без прочной, надежной основы. А основой бразильской экономики продолжали оставаться иностранные займы и инвестиции.

Правда, в XXI веке экономическая ситуация стала изменяться к лучшему, но пока еще рано делать выводы. По объему ВВП современная Бразилия входит в десятку ведущих стран мира, но при этом сильно уступает промышленно развитым государствам по отношению ВВП к численности населения страны (ВВП на душу населения). Экономический потенциал Бразилии велик, он считается самым большим среди стран Латинской Америки, но все зависит от того, как он будет реализован. В настоящее время бразильская экономика характеризуется высокой степенью внутренней закрытости и ведущей ролью государственного сектора. Хочется верить, что подобная политика в конечном итоге излечит страну от «инвестиционной зависимости» и поможет ликвидировать как выраженное неравенство доходов населения, так и сохраняющуюся разницу в развитии отдельных регионов страны.

Мало придумать хорошие законы, нужно еще и обеспечить их исполнение, а точнее – установить традицию, согласно которой законы будут исполняться всегда, при любых президентах и в любой ситуации. Иначе говоря, Новую республику нужно было строить на прочном демократическом фундаменте. И, как показало время, бразильцам удалось решить эту задачу. Доказательством может служить политический кризис 1992 года, вызванный разоблачением злоупотреблений президента Фернанду Колор ди Мелу, который управлял страной с марта 1990 года и был первым демократически избранным президентом Бразилии за двадцать девять лет.

Мелу пришел к власти на фоне гиперинфляции – «новый крузадо», получившийся из старого после отъема трех нулей в 1989 году, ежемесячно обесценивался на восемьдесят процентов. Колор ди Мелу начал проводить радикальные экономические реформы, которые вскоре привели к сокращению инфляции до двадцати пяти процентов в месяц. Но в мае 1991 года брат президента, Педру Колор ди Мелу, выдвинул против него обвинения в протекционизме по отношению к определенным финансовым кругам. В августе 1992 года Конгресс официально подтвердил справедливость этих обвинений и запустил процедуру импичмента, закончившуюся отставкой президента.

Возможность законного отстранения президента, уличенного в неблаговидных деяниях, свидетельствовала о том, что демократия установилась в Бразилии прочно. Военное руководство не стало вмешиваться в конфликт, хотя такая возможность у него была. Президентские полномочия перешли к вице-президенту Итамару Франку, который начал проводить свой вариант экономических реформ. Но дело не столько в реформах, сколько в факте законной передачи власти. Правление военных в Бразилии не было таким брутальным, как в Чили или Аргентине[157], но, тем не менее, хочется верить, что через подобный печальный опыт больше никогда не придется проходить.

Кстати говоря, уже в 1994 году Верховный суд снял с Фернанду ди Мелу обвинения в коррупции, однако это решение не смогло реанимировать политическую карьеру бывшего президента, которому в конечном итоге пришлось удовольствоваться креслом сенатора от штата Алагоас, одного из беднейших регионов Бразилии.

История с импичментом повторилась в 2016 году, когда Конгресс отстранил от власти Дилму Вану Русеф, получившую президентские полномочия в января 2011 года и ставшую первой женщиной-президентом в истории Бразилии. Скандал разгорелся в сентябре 2015 года, когда оппозиция выдвинула против Русеф обвинения в нарушении налогового законодательства и финансовых злоупотреблениях в ходе ее избирательной кампании 2014 года, когда она баллотировалась на второй срок. В декабре 2015 года парламент запустил процедуру импичмента президента Русеф. В апреле 2016 года за объявление импичмента проголосовало более двух третей депутатов нижней палаты, а в мае импичмент был утвержден Сенатом. Правда, сначала Русеф отстранили от должности на сто восемьдесят дней, до окончательного решения, которое было принято Сенатом 31 августа 2016 года. Русеф передала полномочия вице-президенту Мишелу Темеру, однако из политики не ушла – в 2018 году она баллотировалась в Сенат от штата Минас-Жерайс, но проиграла выборы. В 2022 году Федеральная прокуратура официально сняла с Дилмы Русеф обвинения в финансовых махинациях, послужившие основанием для ее импичмента.

Оставляя в стороне вопрос об обоснованности импичментов Дилмы Русеф и Фернанду Колор ди Мелу, можно констатировать, что демократические принципы прочно закрепились в бразильской политике – власть передается законным путем и президенты отстраняются после детального разбора обстоятельств. И то, что впоследствии решения могут быть пересмотрены, служит еще одним подтверждением демократизации бразильского общества.

Действующий президент Бразилии Луис Инасиу Лула да Силва, уже находившийся у власти с 2003 по 2011 год, был задержан в марте 2016 года по обвинению в организации коррупционной схемы, позволявшей строительным компаниям получать за «откаты» крупные подряды от государственной нефтяной корпорации Petrobras. Президент Русеф, пришедшая к власти благодаря поддержке да Силвы, попыталась вывести его из-под удара, назначив главой своей администрации, что делало да Силву недосягаемым для следствия – главе президентской администрации мог предъявить обвинение только генеральный прокурор. Однако эта уловка не сработала – оппозиция организовала массовые акции протеста против коррупции в высшем эшелоне власти, в которых приняли участие миллионы. Верховному суду пришлось отменить назначение да Силвы на том основании, что оно являлось препятствием для отправления следствия.

12 июля 2017 года Верховный суд приговорил да Силву к девяти с половиной годам заключения по обвинению в коррупции и отмывании денег. Да Силва подал апелляцию, но эффект получился обратным – вместо отмены обвинительного приговора срок заключения был увеличен до двенадцати лет и одного месяца. Какое-то время да Силва пребывал на свободе, но в апреле 2018 был выдан ордер на его арест.

Луис да Силва вышел на свободу 8 ноября 2019 года по постановлению Верховного суда, который, после отбытия им полутора лет заключения, вдруг «вспомнил», что приговор не вступает в силу до исчерпания всех возможностей его обжалования, а да Силва не подал всех апелляций, которые мог подать. Точка в этом деле была поставлена 8 марта 2021 года, когда Верховный суд снял с Луиса да Силвы все обвинения.

Дилма Вана Русеф

Конечно же, коррупционные скандалы, в которые замешаны первые лица государства, и практика сведения политических счетов посредством обвинений в нарушении закона не украшают бразильский истеблишмент. Но, как известно, драка лучше поножовщины, а спор лучше драки – пусть лучше власть имущие сражаются друг с другом в судах, нежели устраивают перевороты и начинают гражданские войны.

На руку интриганам-демагогам играет доверчивость бразильцев. Как сказал один из сенаторов, «Неграмотность мы ликвидировали, пора ликвидировать доверчивость». Страстные пылкие речи производят на бразильцев поистине магическое впечатление. Чем выше эмоциональный накал оратора, тем сильнее ему верят слушатели. Те же самые люди, которые голосовали в октябре 2022 года за Луиса да Силву, в марте 2016 года могли выходить на улицы с требованием его осуждения, и в этом нет ничего удивительного или необычного. Кстати говоря, организовывать акции могут не только политические партии и движения, но и отдельные граждане. В конституции записано, что «любой гражданин на законном основании может предложить осуществить народную акцию с целью аннулирования какого-либо акта, наносящего ущерб государственному имуществу, какому-либо учреждению, в котором участвует государство, служебной этике, окружающей среде или историческому или культурному наследию». Оговорено, что инициатор акции, кроме случаев доказанной недобросовестности, освобождается от судебных издержек и расходов, которые эта акция может за собой повлечь.

Луис Инасиу Лула да Силва

Современная Бразилия живет в ожидании очередного чуда, которое поможет ей сделать скачок в развитии и занять место среди ведущих мировых держав. Потенциал хорош, осталось правильно его реализовать. Большие надежды возлагаются на неразработанные запасы нефти на океанском шельфе, объем которых по самым осторожным оценкам составляет около шестидесяти пяти миллиардов баррелей. Начавшееся превращение Бразилии из импортера в экспортера нефти может существенно укрепить экономику страны. Но нефть – это частности, главное – иметь эффективную экономическую модель, создание которой началось при президенте Фернанду Энрики Кардозу, занимавшем свой пост с 1995 по 2002 годы и ставшем первым президентом, переизбранным на второй срок согласно действующей конституции. Многое еще предстоит сделать, но во всяком случае в экономической сфере удалось добиться устойчивости и перманентного прогресса. В 2012 году президент Бразилии Дилма Русеф «похвасталась», выступая на сессии Генеральной Ассамблеи ООН: «Нам удается держать государственные расходы под строгим контролем. Проводимая бюджетная политика позволила достичь значительного профицита бюджета без ущерба для социальной и инвестиционной политики. Также нами принимаются дополнительные меры по стабилизации экономики, необходимые для противодействия кризису, что делается за счет укрепления внутреннего рынка через политику распределения доходов и технологических инноваций». Отрадно видеть, что от принципа «как можно больше займов» бразильское правительство перешло к принципам «как можно больше рабочих мест» и «как можно больше эффективных новшеств».

В ХХ веке экономика Бразилии была самой быстрорастущей в мире – ВВП страны вырос в семьдесят восемь раз. Если и в текущем столетии удастся сделать подобное, то… Впрочем, не будем заглядывать очень далеко, ведь недаром же говорится, что не нужно думать о переправе до тех пор, пока не подойдешь к реке.

Подвести итог всему, что было сказано, хочется одной короткой фразой:

Бразилия – замечательная страна!