Москва

Хранитель

ACT Астрель

Практически весь XX век человечество, воодушевленное успехами научно-технической революции, верило в победу Науки над Природой и скорое завоевание Вселенной. Победы так и не получилось, и даже хуже того: Природа и Вселенная оказались весьма строптивыми дамами и не только отказались подчиняться Науке, но весьма недвусмысленно продемонстрировали свою способность строго наказать зарвавшегося человечка с его «мирным» атомом, хай-теком и прочими атрибутами механического прогресса. Ученые все чаще разводят руками, признавая свою несостоятельность и неспособность объяснить тот род явлений, которые люди традиционно называют «чудесами».

И в этой затянувшейся паузе все яснее слышны голоса тех, для кого чудеса стали (и были) всего лишь проявлением законов существования мироздания — настоящего, реального мироздания, где мир материальный неразрывно связан с миром духовным, который, увы не желает вписываться в рамки традиционной науки.

Вот почему автор этой книги считает ее не просто попыткой жизнеописания своего старшего друга, Михаила Петровича Черноярцева, а скорее, по его собственным словам, «криком в сторону истины». Равнодушие и невнимательность к окружающему стали слишком уютной и привычной ловушкой, из которой так не хочется выбираться — подчас обдирая мясо с костей о тесные рамки общепринятых взглядов. Тех взглядов, для которых конфетная обертка — всего лишь мусор, а не частичка Вселенной со своим устройством и историей.

Автор обращается ко всем, в ком еще не угас внутренний зов, глубинное стремление обрести истинное зрение и увидеть картину, скрытую за гранью наших привычных шести чувств, то Зазеркалье Зазеркалья, где ищущему приоткрывается О́ЭМНИ — проявление Божественного, которое сверкающей нитью связывает все слои реальности — и условной, и подлинной, открытой пока только для посвященных.

Кстати, само слово О́ЭМНИ (именно так, с ударением на первом слоге) — вовсе не эффектная выдумка автора, оно было дано человеку задолго до откровений, впоследствии собранных в Тибетской «Книге мертвых». Человек, вступивший на этот ПУТЬ, приобщается к важнейшим знаниям, вполне способным изменить сам ход цивилизации. При этом автор далек от попытки чему-то учить и к чему-то призывать. Он просто делится своим опытом, но делает это так легко и прозрачно, что только люди, неспособные пролагать новые пути мысли, могут не прочесть послания, скрытого в этих фрагментах. Читателя не спихивают в кроличью нору, и он не летит навстречу чудесам сломя голову, подобно девочке Алисе обмирая от любопытства. Безыскусное на первый взгляд, повествование выверено настолько точно, что мы сами не замечаем, как вместе с автором начинаем учиться взаимодействию с силами мира.

Для того, кто только интересуется законами духовного мира и сам пока не знает, примкнуть ли ему к лагерю материалистов, оспаривающих саму возможность «тайного знания», или принять тайное знание как нечто достойное уважения, эта книга послужит прекрасным «кратким вводным курсом». А тот, кто сам пытается овладеть зрением духа, без труда найдет в этой книге отправные точки для своих занятий и материал для правильного внутреннего настроя.

Мы сочли возможным включить в книгу несколько фрагментов из книги «Пригоршня шепчущих сказок», чтобы полнее представить автора не только как последователя учения О́ЭМНИ, но и как поэта, мастера гиперкоанов.

Коан — это короткая история, либо содержащая в себе некоторый вопрос, либо описывающая ПРОСВЕТЛЕНИЕ. Причем ответить на вопрос или понять коан путем простого логического рассуждения нельзя. Ученик не размышляет над ответом учителя: он находит его в себе, в окружающем, в космосе — где угодно — тем самым пытаясь оказаться на ПУТИ.

И пусть проводниками вам на этом пути послужат «Шепчущие сказки». Ведь для автора этих сказок одиночество усталого странника давно преобразилось в торжество пробуждения, постижения О́ЭМНИ.

Эта книга об изумительном и прекрасном человеке, Мастере О́ЭМНИ, — Михаиле Петровиче Черноярцеве. Из тех, чьи жизни пересекались с его, сто двенадцатилетней жизнью, — многие воспринимали Черноярцева искажённо, стереотипно-зигзагово: для кого-то он был колдуном или Антихристом, для кого-то — волшебником или Мессией… нежитью… стихийным духом… наваждением… Да только… — не так всё это! не так! Он — другой; он — Обладатель Несказанно-Яркого Сердца, Букетик Солнечных Лучей, сверкающий на ПУТИ… добрый и тёплый человек.

О Михаиле Петровиче — исподволь, втуне — в разное время ходило множество легенд и слухов, обретавших иной раз обличье причудливое… далёкое от ясности-явности, далёкое от понимания…О нём пробовали писать (мне известно о двух таких попытках: в середине 30-х и в начале 50-х годов). Никто не довёл этого до конца, и рукописей тех судьба туманна ныне и неотзывна… Верно, не пришло ещё тогда время.

Я знаком с Черноярцевым семнадцать с половиной лет, и когда — теперь — возникло желание рассказать о нём, — эти семнадцать лет встали передо мной стеной-барьером… Как написать? Каждый фрагмент общения, каждая встреча — потенциальная книга. Потратить же целую жизнь на создание трёхсот-четырёхсоттомной эпопеи не было ни желания, ни сиюминутного хотенья. Да и зачем?.. Старому Мастеру биографы не нужны, но — совершенно другое… совсем-совсем другое.

И тогда я решил (просто представив вас друг другу…) вместо трёхсот-четырёхсот — написать три-четыре небольших книжки; три-четыре полудневниково-мемуарных книжки, пробежав в них — легонько, в одно касание — многое, очень многое… Наверное, кому-то покажется написанное хаотичным, сумбурным (да так оно, верно, и есть), кому-то — туманным (но: я старался писать как можно проще, безыскуснее)… Впрочем: что вышло — то вышло.

…Что вы различите в этом повествовании: странника…? мираж…? друга…? Не знаю… Но — Доброго Пути!

Всеволод Шмаков

(Миша всегда обожал петь. Песенки эти (их писал для него — давным-давно — один человек…) просты и незатейливы, мотив их лёгок и монотонен. Мне они нравятся, всегда нравились, — и одну из них я поставил в самое начало, как эпиграф):

Ну надо же…

Широко разинувши рты, бомжи смотрели на резко сгустившееся и потемневшее пламя. Недогоревший хворост, кромка пылающих углей, дым — всё как бы втягивалось в твердеющий, сплюснутый с боков шар костра. Втянулось… Обрело очертание высокой сумрачной птицы… Прояснилось…

На поляне, посреди окраинного пустыря (где ещё недавно весело потрескивал жаркий и говорливый весенний костерок) стоял, строго оглядывая забалделых пустырных бродяг, светло-чёрный аист…Пооглядывался… переступил разок-другой тростинками-лапами… встряхнулся… улетел.

— Надо же…

— Да, осерчал Миша-то… Осерчал…

— А чего он? Чего?..

— Да…

— Ну а чего он?.. Мы же — ничего…

— А картошка, картошка-то где…?

— Ох…

— С ним всегда вот так… Не поймёшь… Осерчал… — Ох…

— Да чего тут понимать! По сердцам нашим пробежался — ему и хватило!.. Объурудились…

— Да…?! Сам-то ты не урод, что ли?!!

— И я…

— Ох…

— На то он и колдун, чтоб чудить…

— Миша не колдун!.. Нет, не колдун…

— Да? А кто же?..

— Ангел…

— Ага, ангел… Как же…

— Ох…

Увлечённый обсуждением-бормотанием, бомжовый контингент не сразу заметил высветлившего, омывшего пустырь рассвета…Затихли. От рассвета пахло теплом, ветром и — разлитыми от края до края, окунувшими в, себя всё и вся — небесами.

…А ещё: впервые за этот год — по кочкам, в оврагах, в полёгших-поникших за зиму сохлых зарослях многотравья — замелькали крохотные жёлтые цветы. Первые. Никем и ничем не затмеваемые. Солнечные.

И ни малейшего предчувствия — вот что любопытно!

Я сидел у края дороги на обломке бесцельной бетонной плиты. Ленивая была дорога, полупрозрачная и тёплая, словом — такая, какой и должна быть дорога в начале октября.

Ни единой подводы, ни единого грузовичка, — ничего, на что я рассчитывал после объявления на вокзале о поломке единственного на этот день автобуса. Нет, не то чтобы пройти десяток-другой километров было утомительно и в надрыв: погода ласковая, не жаркая, лёгкий прохладный ветерок, примятая и успокоенная недавним дождём пыль… Но — лениво как-то шлось, как-то неохотно и равнодушно.

Я отпил из фляги воды, достал из рюкзака тетрадь со стихами и, положив её под голову, растянулся на приятно шероховатой плите.

Задремал…

— Вы гусёк или гусик?

Этот голос (звончато-мягкий, не без приятности) тотчас же вытряхнул меня из сладкого сквозняка дрёмы. Я приподнял надвинутую на глаза кепку и покосился в сторону говорившего.

Передо мной стоял типичный деревенский мужичонка, лет сорока-сорока пяти. Спутанные светлые волосы, какой-то совсем уж бесцветный пух на подбородке, серая телогрейка, серые же засаленные брюки, кирзовые сапоги.

— Удобно ли вам? не твёрдо ли? — заботливо осведомился мужичонка.

— Нормально, — ответил я и снова надвинул на глаза кепку. Было досадно и даже несколько утомительно, что — вот, вытряхнули из чего-то приятственно-аморфного, разбередили, потревожили. Я повернулся на левый бок — спиной к мужичку — и попытался вернуться в дрёму.

— Так вы гусёк или гусик…?

Это было уже слишком! Я резко развернулся, рассадив при этом о выступающий камешек колено, и оказался лицом к лицу с назойливым аборигеном.

— Слушайте, дядя, — не без злости сказал я, — шли бы вы!.. Куда шли — туда и идите! Вам что, заняться нечем?!

— Есть, конечно…

— Ну так идите и занимайтесь!..И дайте, наконец, не трогавшему вас пешеходу покоя.

— Я бы дал… — в голосе мужичка появились совершенно искренние грустные нотки, — я бы дал, но у меня и самого нет… О, ну конечно, изредка — бывает! да — ой-йой-йой… — изредка.

— Вы о чём, собственно? — Я несколько растерялся.

— О покое, — ответил мужичонка. Он сказал это с какой-то укоризненной ласковостью, а потом — подшмыгнув штаны — преспокойно ухватил с плиты мою тетрадку со стихами и начал её листать.

Так, подумал я, на лицо встреча с местным дурачком. Этого ещё не хватало! Сначала — автобус накрылся, потом — накатила лень к передвижению и мне светила в ближайшем будущем ночёвка без всякого укрытия да ещё с дождём в перспективе… а теперь — юродивый шалун…!

— Отдайте тетрадь, — я сказал это мрачно и зачем-то — нервное, должно быть — облизнул губы.

Он поднял голову. Он посмотрел на меня (внутри вдруг шевельнулась, неизвестно откуда, жутковатая весёлость).

Он улыбнулся.

— Вы — не гусёк, вы — не гусик… Вы — поэт! Ха! Шёл себе, шёл и подобрал на обочине поэта! Ха!..Снимаю перед вами шляпу, маэстро!

На его голове появилась драная, вся в сохлой соломе и ошмётках непонятной шелухи фетровая шляпа. Он поклонился, сдёрнул её с головы и широким (опять же — искренним!) взмахом отправил вверх. После чего на нём появилась другая шляпа — зелёная, из искусственной кожи. И её он подбросил. Потом ещё одна — женская, из каракуля… И ещё… И ещё…

Я смотрел на землю, на всё увеличивающийся раскид пёстрого многошапочья. Это было похоже на причудливую грибную поляну… причудливую и нелепую. Я не старался понять то, что вижу, не было и мыслей во мне (ни единой!), только: откуда-то издалёка тренькающее удивление по поводу своевременно (!) сломавшегося автобуса и — смотренье на ворох шляп…

— Отдайте тетрадь, — повторил я, обнаружив, что несколько охрип. Не дожидаясь, — выхватил из его рук свою тетрадь.

— Я не дурачок, маэстро… И я не местный.

Шляпы исчезли. Все. Разом… Но то что они были — не вызывало ни малейшего сомнения: пригнувшаяся трава на месте их недавнего лежанья ещё не распрямилась, а нераспрямлённые участки отличались округлостью.

Я молчал. Совсем не знал, что сказать. Но зато понял, что нет во мне больше замкнутости и раздражения, а есть — интерес, даже восторг какой-то! Мне вдруг стало удивительно здорово жить!

— Давайте разведём костёр, маэстро. У вас есть чай, а у меня — котелок.

Он достал (я так и не понял — откуда) закопчённый алюминиевый котелок и помахал у меня перед носом.

— А…

— А я — букетик.

— Что?..

— Не что, а кто, — букетик-букетончик. Букётушка.

— Это что, вас так зовут? — Я попытался съехидничать, но почувствовал себя при этом довольно неловко.

— Не совсем, — голос у мужичка был спокойным и улыбчатым. — Я — бродячий букетик солнечных лучей, — совершенно серьёзно заявил мой новый знакомый, — а зовут меня — Михаил Петрович Черноярцев, можно — Миша.

— Всеволод, — представился я в ответ.

— Нет, лучше — маэстро. Если вы, конечно, не против…

— Да пожалуйста…

— …И давайте на «ты»? а?…Мне кажется, что мы с вами уже почти родственники.

Этот вечер и ночь мы провели неподалёку от дороги, у костра. Меня очень мало занимали, разве что удивляли (но — отдалённо, где-то на заднем плане) его странности, хотя странностей выявилось предостаточно.

Ну например: как-то по-особому сложив палочки и травинки, он дунул — еле-еле — и полыхнул огонь; он поднял с земли маленький камешек, облизал его, повалял в пыли и бросил в котелок (я заглянул туда — котелок был полон воды); он прошёлся вокруг костра, низко нагибаясь и прихлопывая ладонями землю, прошёлся несколько раз (потом— сидели на обхлопанных им местах: тепло, мягкость, освежающая расслабленность; мне редко доводилось располагаться более уютно!). Всё это было, конечно, удивительно, но куда более удивительным было то, что возникло между нами в первый же час сидения у костра: мы друг друга понимали! Понимали с первых же слов, с полуслова и даже — без слов вовсе. Наверное, это было то, что он заметил сразу, а я — постепенно и по чуть-чуть: мы родственники… Хотя говорить — говорили, и говорили много, и говорили о многом.

(Лет в шесть на меня вдруг очень сильно накатило желание понять: зачем я живу? Зачем? Для чего? Почему? Да и вообще: в чём смысл жизни? Моей жизни… всех жизней… всего-всего!..?..

Несколько месяцев я мучился, пытаясь выцарапать из откуда-то оттуда ответ. Был рассеян к окружающему, стал плохо спать. Пропал аппетит. В одно время даже поднялась температура, и меня поволокли к врачу (поскольку ничего, кроме температуры не было, — врач, махнув рукой, поставил ОРЗ)… Я искал, искал, искал, искал, искал…

Ну правда! Как же можно жить на свете (да попросту — жить!), не зная: зачем. Мои руки, ноги, голова, сердце, чувства, желания, радости, обиды… — зачем?.. Деревья, реки, облака, ветер, пыль, солнце, болезни, эхо, трещины на асфальте, злость, песни, тишина, нежность, дождь… — зачем??! Так много всего во мне. Так много всего вокруг меня. И так много всего возникает, когда я и то, что вокруг, — соприкасаемся. Уже тогда я сочинял стихи, маленькие песенки (для себя); это было очень дорого, это было сокровенным, заветным… и вдруг: осознанная неосмысленность бытия придавила, накренила, смяла радость поющих, танцующих слов.

Поначалу я приставал к взрослым, этим всезнающим и серьёзным персонам. Увы! В их ответах — многоречивых и маловразумительных — детская интуиция мигом выхватывала несостоятельность и беспомощность (даже в коротких: «Вот вырастешь — узнаешь!» «Есть такая наука — философия, но сейчас ты ничего не поймёшь, это не для детских мозгов!»). Честнее всех и отчётливее ответил мой папа: «Не знаю, Севка…». «Как же так, — спросил я, — ты столько лет живёшь, и живёшь без этого?!» «Трудно без этого, — согласился он, — иногда — совсем плохо. Можно придумать много ответов, красивых, сложных ответов… грубых, безыскусных… Люди, как правило, вполне обходятся этими фальшивками». «А философия…?» «А что философия, сынок?.. Философия — попытка познать истину с помощью разума. Пустое это дело, никчёмное». И папа процитировал мне слова Лиса из «Маленького Принца» Экзюпери: «Прощай, — сказал Лис. — Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь…» «Ищи, сынок, ищи…, но — сердцем. Понимаешь?»

Я понял. И протягивался, протягивался (не разумом, но — сердцем!) во всё, что было во мне и вокруг. Протягивался-истягивался до состояния дрожащей струны. Казалось, что — вот-вот! — что-то взорвётся во мне, размечется в клочья, в пыль…

И вот, месяца через три метаний-горений, пришёл несказанный сон (один из немногих, помнимых с детства, снов). На то он и несказанный, — не смогу я его описать…, но — главное: меня растворила в себе ВСЕЛЕННАЯ, всего, без остатка…; разнесла по крошечке в каждое из своих проявлений-творений. А потом…

Проснувшись утром, я ощутил себя сверкающей серебристой шкатулкой, в которой — на синем пушистом бархате — лежали три слова:

БЕСКОНЕЧНОЕ

СЧАСТЬЕ

В БЕСКОНЕЧНОСТИ

Я редко кому за десять прошедших с того сна лет говорил эти слова. Непонимание, как правило, подобно жёсткой острогрудой стене, о которую ты (часто — с разбега) разбиваешься в кровь. Такое не очень хочется повторять.

…Вы только представьте, что для меня было встретить человека, который не просто — принял ЭТО, но для которого ЭТО было — как и для меня — однозначно и безоглядно родным!

Почти сразу же выяснялось, что Миша знает обо мне столько, сколько я вряд ли сумел бы ему рассказать даже за неделю бурного общения.

…Он знал, как в пионерском лагере, где меня упорно и язвительно высмеивали за пристрастие писать стихи и разговаривать с деревьями, я, пытаясь подружиться со своими сотоварищами по отряду, устроил ночью в палате пляску игральных карт, зубных щёток и бумажных самолётиков (Это стоило мне сильнейшей головной боли, онемела спина). Ребята сами просили об этом представлении, но после него (хватало и воплей, и даже слёз… перепугались жутко!) со мной все перестали разговаривать, обходили, как зачумлённого, даже в лагерной столовой — за столиком на четверых — я сидел один.

…Миша знал и о мытарствах в психиатрической больнице, куда меня любезно, но настойчиво поместили по рекомендации Комитета Госбезопасности (предварительно исключив из школы и обвинив в антисоветской пропаганде). Там было трудно» тяжело. Там было учительно; я многое перемерял в себе: что-то — принял без остатка, что-то — выбросил навсегда. Но — главное! — прочно закрепил умение, невзирая ни на какие тягости и пакости, оставаться самим собой.

…Миша знал и о том, что около двух месяцев назад умер мой папа… Всё это время мне было безумно плохо, и он принимал, бережно, как равного товарища в нашей прикостровой ночёвке мою боль…

«Маэстро, — говорил мне букетик-Миша, — ты разбрасываешь свои ветви сразу повсюду… немудрено, что они так часто попадают под топоры и садовые ножницы! Почему ты забываешь о корнях? отдай свою силу им:..»

Закипела вода. Я достал из рюкзака жестяную коробочку и заварил чай.

«Маэстро, — говорил мне букетик-Миша, — ты собираешь тишину с поверхности листьев, с расширяющихся к середине луговых трав… Но почему — почему? — ты избегаешь озёр? Ты приблизься к ним… Как же можно без этого? Ты найди свою тропиночку к ним… найди…»

Чай настоялся. Мы прихлёбывали по очереди из котелка, сидя рядом, почти упираясь плечами. Нынешний вкус моего старого затхлого чая был совершенно иным, необычайным и находился в удивительном резонансе с тёмно-синим, затянутым тучами небом, с переливчато мерцающей прямизной пламени, с хрипким шёпотом птиц из недалёкой рощи…

«Маэстро, — говорил мне букетик-Миша, — ты пристально вглядываешься в звёзды и цветы, в ветер и камни… Ты пытаешься прильнуть к их сущности, угадать и приблизить к себе их сердцевину, узнать все вопросы и, все ответы, которые есть у них… Твоё хождение извилисто и смутно, ты одинок… Напрасно это, ну посуди сам! Зачем, зачем не спросишь у них? Они щедры — о! — нет скупости в соприкосновении! Они щедры, и лишь твоя гордыня помеха вашей встрече…»

Костёр горел уже второй час. Вначале я порывался поискать хвороста в окрестностях, но Миша удержал меня. Незачем, сказал он, без нужды топтать землю, гораздо проще — попросить у сухих кусочков древесных тел, которые уже соединились с огнём, побыть с нами подольше. Он отставил в сторону котелок, прижал руки к коленям, подался вперёд, вытянув шею… и — запел; не было у этой песни слов, не было сколько-нибудь явной мелодии, — только скользящие отблёскивающие осенней прозеленью звуковые чешуйки, понятные (и мне — тоже) в своей просьбе, очевидные в своей благодарности.

Костёр горел долго. Всю ночь.

— Миша, почему ты остановился возле меня?

— Просто… Просто так. Мне понравился твой свет.

— О чём ты?..

— О свете, о чём же ещё! Я шёл. Я смотрел по сторонам. Во мне было предчувствие хорошего, предчувствие доброй встречи. Я посмотрел налево — и ничего не увидел. Я посмотрел направо — и увидал лежащего на какой-то бетонной плите юношу, а из него и вокруг него — глубокая пронзительная синева с яркими фиолетовыми сполохами! Мне это очень понравилось, и я остановился посмотреть-полюбоваться. Потом — потянуло окликнуть тебя; уже окликая — понял: это — встреча.

— А я этого не понял…

— Ну, маэстро, ты был в дрёме. Ты был в липком и утягивающем: дорога обиделась на тебя, обволокла, стала обгладывать…

— Обиделась? Но за что?!

— За насилие. Ты совершал насилие над собой, перемещаясь туда, куда вовсе не хотелось перемещаться. Ты ведь и теперь не хочешь идти туда, куда собираешься отправиться утром? Так? Ты приобщил к насилию над собой дорогу, и она возмутилась, обиделась. К тому же здесь недавно произошло что-то тяжёлое, и дорога до сих пор напряжена. Ты попался под горячую руку, но, как мне кажется, поделом: не насильничай.

(«Не насильничай…» Я возвращался из краткой домашней побывки в село Селиваново, где учился в лесном техникуме. Проучился я всего месяц, но уже отчётливо убедился, как по-идиотски влез в совсем чужое для меня, совсем бессмысленное.

Всё дело в том, что я с детства мечтал быть лесником. Лес всегда был для меня родным и желанным существом. Я мечтал: избушка, деревья, птицы, звери, цветы, речушка (а может — болотце), и — тишина… тишина…, и — стихи… стихи… стихи…! Ох!..

Лесной техникум был не так уж далеко от Тулы. Приняли меня сразу же, без экзаменов… Переезд в общежитие… Начало учёбы… Я принюхался, осмотрелся, вник, и — ужаснулся: это ж надо было так попасть впросак! Не лесники выходили отсюда, а полуграмотные и тускловзглядые чиновники лесного хозяйства. (Караул! Помогите!) Пора уже было думать о сборе чемодана и поспешном — опрометью! — бегстве.

Да. Но пока… Пока я действительно — насильничал; страшно не хотелось возвращаться! — волок себя в сторону техникума буквально за шиворот.)

— Не бери в голову, маэстро, — Миша слегка приобнял меня и заглянул в глаза, — ну вляпался в какашку, так вынь ногу да обмой!

— Вот так вот: взять и вынуть. И всё. Да? — Я рассмеялся. Рассмеялся и Миша.

— Возвращайся в Тулу. Это — твой город; ты будешь часто покидать его, разбрасывая свои следы причудливо и интересно, но — всегда возвращаться… Тебя ждёт очень бурная жизнь, маэстро! И придётся быть очень внимательным, иначе — разобьёшься и никто тебя больше не склеит.

Он протянул мне раскрытую ладонь с двумя сухими земляными ломтиками. Всмотревшись, я понял, что оба этих ломтика — я, и оба моих «я» — одиноки… Это было до того печально и сиротливо, что у меня навернулись слёзы.

Миша сжал ладонь в кулак, стиснул, но — вновь развернул в ладонь: на ладони сидела бабочка. Она была в строгом и простом рисунке по крыльям, с крохотными, но заметно мерцающими глазками. Она вообще больше походила не на бабочку, а на птицу, — строгую и непонятную.

Миша прошептал: «Удачи тебе!..» и подбросил бабочку вверх. Та немножко покружила над нами, присаживаясь мимолётно то на мою, то на Мишину голову, потом — по спирали, нарастающими витками — поднялась в небо и стала неразличима…

Как ни покажется странным, но меня эти чудеса не ошеломляли. Так получилось, что удивительное и необычное — довольно часто встречались мне в жизни, с самого детства. Конечно, слабо и мало, — но кое-что я умел и сам… а с четырнадцати лет проснулась способность слышать (и — всё чаще и чаще — понимать) голоса деревьев, травы, ветров, зверюшек, камней… Позже я научился слышать голоса пустых конфетных бумажек, крутящихся в приасфальтовом сквозняке, кастрюль, проводов, домов… свитера, обнимающего моё тело… и многое-многое другое… Улавливать и понимать их чувства… Это неразличимо вплелось в жизнь, став такой же неотъемлемой частью меня, как дыхание, как ежедневный приём пищи, как повсевременно копошащиеся и пляшущие мысли. То, что делал Миша, — не проходило мимо понимания, было очевидным до капельки, но эта очевидность находилась где-то на грани восприятия, на тонкой паутинной кромке, где место только тончайшим из чувств. Очевидность фиксировалась как нечто ясное и отчётливое, но — вместе с тем — и зыбкое: мне бы совсем не удалось её сформулировать, даже фрагментарно, даже для самого себя. Я воспринимал исходящее от Михаила Петровича Черноярцева как подарок, — с радостным удивлением и радостным замиранием, как нечто неотделимое от Миши, без чего он — уже не он, не он вовсе.

Но, тем не менее, потянуло спросить:

— Скажи, ты часто чудотворствуешь вот так…?

— А разве я чудотворствую? — Он посмотрел на меня с некоторой обалделостью, достаточной, чтобы я почувствовал себя дураком.

— Прости… Я хотел спросить: часто ли ты бываешь публичен в своих естественных проявлениях, или — только так, наедине, тет-а-тет?

— Как умно и красиво ты говоришь, маэстро!.. — Миша вперился с явно издевательским восхищением.

— Как могу — так и говорю, — буркнул я, уцепляя от углей котелок с чаем.

— …Да по-разному. Мне редко удаётся смотреть на себя со стороны. Иногда, когда приходится подолгу бывать среди людей (например — остановиться на пять-шесть деньков в какой-нибудь деревеньке), я очень быстро начинаю чувствовать отвращение и страх вокруг себя. Это очень тяжело, Сева, чувствовать себя чем-то, вызывающим отвращение и страх!..Я беру свою сумчонку и — ухожу.

— А за фокусника не принимают?

— Принимают… И за фокусника, и за чёрта, и за галлюцинацию… За что ни попадя! Да это, впрочем, не важно. Меня очень мало интересуют люди сами по себе, — они слишком одинаковы для интереса, слишком предсказуемы. Мне их жалко… Но поваленное ради нового нужника дерево куда как жальче…! И рыбёшку с разодранным крючками ртом — тоже. И плачущую под буром или лопатой землю, с кишащими в ней корешками и жучками… Я не хочу сейчас говорить об этом, маэстро. Давай лучше петь, а? Давай!

Он объяснил мне, как искать в пространстве песню, как принимать её, ничего не спутав, как преломлять её собою, ничего не перемешав. Всё оказалось очень просто и — очень-очень здорово!

Это было похоже на плытиё в тёплой переливчатой пушистости. Мелодия менялась каждое мгновение, разбрызгивалась, мерцала; она была срощена со словами в одно, со словами какого-то напрочь забытого и невероятно старого языка (я не знал этого языка, но понимал его без малейшего изъяна; каждый звук… каждый оттенок звука…). Мы пели, чуть раскачиваясь, пригасив взгляд — и вместе с нами раскачивалось пламя костра, заросли крапивы, пульсирующий многоцветными вспышками воздух.

…Но — песня закончилась. Неожиданно. И погас костёр.

Рассвело.

Миша сладко потянулся, обтёр драным рукавом телогрейки сапоги, встал. Встал и я.

— Помоги мне, — Миша огляделся. — Нужно как можно больше маленьких и — по возможности — круглых камешков.

— А зачем они тебе? — Я тоже оглядел окрестности: камешков видно не было.

— Нужны. Мне пора уходить.

— ?

— Мы ещё встретимся, маэстро. Не переживай!..Но сейчас мне нужны камешки. Помоги их собрать, пожалуйста.

— Ну, нужны так нужны…

Мы стали собирать камешки. Дело оказалось занудливым и долгим. Миша принимал не всякий камешек, бо́льшую часть собранного мной он браковал.

Часа через полтора, однако, сборы подошли к концу. Перед остывшим костровищем высилась целая горка небольших и близких к сферической форме камней. Я смотрел на них весьма оторопело, совершенно не чувствуя, на фига мы занимались столько времени такой ерундой.

Миша сунул руку в горку, вытащив один, пожалуй — самый маленький, камешек (вся — тщательно складываемая — горка развалилась…) и, размахнувшись, бросил его вперёд. Камешек упал совсем рядом (метрах в трёх), несмотря на то, что брошен был с приложением изрядного усилия. Миша встрепенулся, отряхнул зачем-то брюки, подбежал к месту падения.

— Здесь, маэстро!

Мы стали выстраивать из камешков крут. Я носил, он строил. Я носил, он строил. Выстроил.

— Сева, окажи милость, когда я уйду — камушки-то поразбросай. По разным сторонам их поразбросай… да! — по разным сторонам.

Сморщил нос, поправил на мне сбившуюся на бок кепку, шагнул в крут и — исчез.

Да, конечно, я разбросал камешки. Я собрал рюкзак и приготовился идти…

…Но идти мне совсем не хотелось: не хотелось уходить отсюда, а хотелось — это я точно помню — зареветь.

Не заревел; вышел на дорогу и пошагал в сторону Селиваново.

— Привет, старик!..

— Привет! Ты что, обалдел, — занятия пропускаешь?!

— Привет!..

— Привет!..

— Здоро́во!..

— Севка, ты жратвы припёр?..

— Салют! Ну как там, в Туле?..

— Привет!..

Кто-то стукал меня по плечу, кто-то заглядывал в рюкзак… Всё это воспринималось будто бы в полусне…Сиротские запахи общежития, тоскливые, усталые стены, снующие по лестницам четырёхэтажки люди…; дряблая вялая энергия, скользящая и свивающаяся в тряские, неровные кляксы.

«Нет, бежать отсюда, бежать, — подумал я, — и чем быстрее — тем лучше…!»

Лёжа ночью в своей кровати — я попытался разобраться: что это была за встреча? что мне в ней? и вообще — что теперь? как…? Очень многое во мне шевельнулось. Очень многое во мне разбередилось. Выявилось. Вспомнилось.

С этого дня я совсем забросил техникумовскую бредятину и принялся за упорную безотдыховую работу.

Всего за один месяц мне удалось очень многое. Ощущение пространственных линий стало чётким и твёрдым, закрепилось. Появилась возможность проникновения в инородные психологизмы. Я забирался на какую-нибудь крышу и, попросив ветер учить меня, — танцевал, запоминая каждое движение, приносимое ветром. (Это позволяло — сдвигая близлежащие слои пространства — видеть и слышать многие, длящиеся по параллелям, бытия.) Выявилось и закрепилось умение улавливать песни (а с их помощью — понимать то, что воспринимал, но не понимал в детстве: пробредающие между людей тени… мечущихся всяко шарообразных существ, коих особенно в изобилии — по городам… провисшие — то тут, то там — и разнообразные по своей геометрии дыры… и т. д. и т. п.). Но более всего: окрепла (прямо-таки — расцвела!) возможность воспринимать и осознавать голоса всего сущего, что промеж и окрест людей (в данном — Условно-Конкретном — бытие).

Всего за один месяц!

Напряжение нарастало, и через какое-то время я оказался в кардиологии местной районной больницы, с сердечным приступом (потом — ещё раз…). Выписавшись — забрал свои документы из лесо-чиновного заведения и вернулся в Тулу.

Огромная благодарность к Мише, появившаяся у меня в то время, — сохранилась по сей день. И кстати: за семнадцать (с половинкой) лет общения — ни капелюшечки разочарования или отторжения! Ни малейшей!

В 1987 году мне было шестнадцать лет, а Мише (Михаилу Петровичу Черноярцеву) — как узналось позднее — девяносто четыре года.

Здесь и далее — вперемешку — появляются рассказы о встречах с Мишей других людей. Видите ли…: дороги перекрещивались, проскакивали (и иногда не гасли) искры, судьбы соприкасались друг с другом…

Пусть всё это было редко, мимолётно, но в мимолётности присутствовали и насущность каждого из моментов, и их наполнение (до краешка, под завязку). А иногда и не мимолётно вовсе, но — на всю жизнь.

(Разные люди. Разные времена. Разные события.)

«Я познакомилась с Михаилом Петровичем в 1976 году, в Ленинграде.

В то время у нас с бабушкой (мы жили вдвоём) были затруднительные денежные обстоятельства и мне много приходилось подрабатывать частными уроками (музыка и английский язык). Несколько моих учеников — так получилось — проживали в пригородах; нередко доводилось возвращаться домой к ночи, в последних, замирательно пустых электричках.

Так и в тот вечер. Я вошла в вагон, отряхнула снег, села. В вагоне было пять или шесть человек, а напротив меня, через проход, сидел пожилой мужчина в стареньком коротком пальто. Я ещё заметила, что шнурок на правом его ботинке развязался и как-то длинно, неряшливо стелился по полу, а из кармана пальто торчал засохший обломок чёрного хлеба.

Все, кто был в вагоне, поглядывали на мужчину с брезгливостью, но мне он понравился. Его лицо было удивительным: очень тонкое, одухотворённое, мягкое, но вместе с тем — вымотанное, отяжелевшее.

Я смотрела на него какое-то время, а потом спохватилась: бессовестная, нахально разглядываю человека, без всякого повода с его стороны! Каждый имеет право на уединение, и моя беспардонность может оказаться излишне тягостной и неуместной.

Я отвернулась, стала смотреть в окно.

…Он подсел ко мне минуты через три. Сел тихонько на противостоящую лавку и заговорил.

— Девушка, — сказал он, — я вижу в вашей авоське яблоки… Не могли бы вы дать мне одно?

Меня угостили яблоками в том доме, где я давала урок. Неожиданное обращение было несколько странным, но я охотно предложила этому человеку яблоко. Он взял его, поблагодарил; стал есть вприкуску с чёрным хлебом, который достал из кармана.

И тут на меня накатила волна чуть ли не родственной заботы. Я набралась смелости и осведомилась, не голоден ли он. Выяснилось, что — да. Отдала ему остальные яблоки. Съел. Тогда я набралась ещё большей смелости и спросила, где он будет ночевать. Он сказал, что ещё не знает, где-нибудь…И я (аж дух захватило!) предложила переночевать у нас с бабушкой. Он какое-то время смотрел на меня, потом улыбнулся^и сказал, что согласен, очень рад, что я — прелесть и, наверное, ужин будет очень вкусным.

Мы познакомились. Немного поговорили о вчерашнем сильном морозе, причём разговор о морозе он закончил заявлением, что мне давно пора замуж.

Постепенно, понемногу мне начали примечаться разные необычности в его движениях, манерах, речи… Мелькнуло некоторое сожаление: уж не поторопилась ли я, так решительно и бесповоротно предложив гостеприимство совершенно незнакомому человеку?..

И тут произошла первая несусветица.

В вагон вошёл милиционер. Сначала он прошёл мимо нас, потом вернулся и стал с довольно презрительной настороженностью разглядывать моего спутника. Потребовал документы.

Михаил Петрович поднялся с лавки, ухмыльнулся и, достав из заднего кармана брюк мелко сложенную газету, подал её милиционеру. Тот взял, покрутил газету, развернул… Я с замиранием сердца ждала, что сейчас будет…

— Михаил Петрович Черноярцев…

— Да, это я. Вот фотография, взгляните.

— Взглянем, взглянем… Так… Прописка… Так…

— Ну что?

— Ничего. В порядке документы. Вы бы, товарищ, одевались более пристойно и по сезону…

— Во что могу.

— Возьмите паспорт. С такой девушкой — и чёрте в чём!..

Милиционер сердито развернулся и пошагал дальше по

вагону… Совсем ушёл. Михаил Петрович улыбнулся, засунул газету обратно в карман и сел на место.

Я чувствовала себя как стукнутая самоваром. Помесь фарса и фантасмагории за один раз… А может, это у меня с головой что-нибудь не в порядке?

— Успокойтесь, Леночка, ваша головка и очаровательна и рассудком вовсе не ущербна. Это иллюзия.

— Что?.. — переспросила я.

— Иллюзия. Старшина видел то, что я посчитал для него нужным.

— А я?

— А вы видели газету. Кусочек «Литературки». Подобрал в тамбуре; если проложить под пальто — здо́рово утепляет!

— Я всё равно ничего не понимаю, Михаил Петрович.

Он хмыкнул и вынул из кармана коробку спичек.

— Зажгите одну.

Я открыла коробку, достала спичку и зажгла.

— Хорошо горит? Зажгите ещё одну.

Я зажгла ещё одну.

— Сожмите коробку в кулаке.

Я сжала.

Он дунул — мягко так… — мне в лицо и попросил разжать кулак. Я разжала. Там была пуговица…

— Это иллюзия, гипноз? — спросила я.

— Нет, девочка, не гипноз… Гипноз — это варварство и глупость. Всего лишь — иллюзия…

— Объясните… Пожалуйста!

— Весь мир, Мироздание — иллюзия, Условная Реальность; и эта пуговица, и ты, и я, и поезд, в котором мы едем к Ленинграду, и Ленинград, и всё — иллюзия… Понимаешь?

— Но ведь это вы заставили меня поверить в то, что эта пуговица — спичечная коробка! Да?..

— Нет. Кстати, пуговица от моего пальто. Пришейте мне, пожалуйста, когда будем у вас дома.

— Вы меня не сбивайте! Пуговица — вот она, а вгони спички — мираж, наваждение, гипноз. Вот так!

— Ну-ну, — сказал он и ткнул пальцем в пол.

Я посмотрела, куда он показывает, и увидела на полу две обгорелых спички.

Он поднял их с пола и протянул мне.

— Пуговицу вы мне пришьёте, а спички останутся вам, на память.

Бабушка встретила его поначалу настороженно. Но прошло совсем немного времени, и она чуть ли не влюбилась; выставила все сорта варенья, какие только были у нас в буфете, постелила новую скатерть, достала прикупленную к своему дню рождения копчёную колбасу.

Моя бабушка — в прошлом — историк, кандидат наук, специалист по Древнему Китаю. Михаил Петрович заговорил о Древнем Китае…

То, что он рассказывал, было для меня интересным — и только, бабушка же просто ошалела. Сначала она спорила, потом бросалась в свою комнату листать какие-то книги, рисовала на салфетке иероглифы (Михаил Петрович их поправлял и рисовал в свою очередь)… Кончилось всё тем, что бабушка замолчала и слушала нашего гостя два часа без перерыва, с открытым ртом.

Когда Михаил Петрович пошёл умыться перед сном, бабушка оттащила меня в дальний угол и страшным шёпотом спросила:

— Где ты откопала это чудовище?!

— В электричке… Но почему — чудовище?

— Его же надо под микроскопом в специальном институте изучать! Он такое знает!.. Такое!..

— Да что «такое»… Ну — знает много. Может быть, всю жизнь изучал.

Бабушка посмотрела на меня, как на закоренелую двоечницу, и, махнув рукой, ушла мыть посуду. Из кухни сразу же раздался грохот и звон: что-то разбилось…

Я стала готовить постель нашему гостю.

Вошёл Михаил Петрович. Он ухватил литровую банку с клубничным вареньем, уселся в угловое кресло и стал это варенье лопать, улыбаясь и жмурясь от удовольствия.

— Вы произвели на бабушку большое впечатление, — сказала я.

— А на вас? — Он перестал лопать варенье и, склонив голову набок, посмотрел на меня.

— На меня — тоже…

— Ну-ну, — сказал он и снова принялся уписывать клубнику.

Я закончила стелить постель, объяснила Михаилу Петровичу, где выключать свет, и, пожелав ему спокойной ночи, пошла к двери.

Тут, из кухни, раздался бабушкин вскрик.

Прибежав на кухню, я увидела, что бабушка сильно поранила руку осколком чашки (взволнованная разговором, она умудрилась во время мытья посуды разбить две чашки и блюдце). Судя по всему, она повредила какой-то кровеносный сосуд: из рваной, но маленькой раны лилось очень много крови. Мы обе растерялись… Очень растерялись!..

На кухне появился Михаил Петрович. Он быстро схватил со стола стакан, набрал под краном воды, пошептал в неё и стал лить воду на рану.

Рана затягивалась. Тут же! Михаил Петрович медленно лил из стакана воду, и к тому моменту, как вылилась вся вода, — рана исчезла. Не осталось даже рубца.

Мы с бабушкой оторопело стояли посреди кухни, уставившись на её здоровую, в бледных кровяных разводах руку. Обалдели до такой степени, что даже не догадались сказать «спасибо»…

А потом он вдруг запел (это была одна мелодия, без слов). Откуда-то подул ветер. Запахло лесом, морем… И — резко оборвалось.

Михаил Петрович молча поклонился, поставил стакан на стол, вышел…

…Но самым удивительным оказалось то, что когда мы принялись разбираться на кухне, выяснилось: чашки и блюдце, которые бабушка разбила, — целы и невредимы, на них даже не было ни одной трещины!..

Утром постель нашего гостя оказалась аккуратно застеленной, а его самого уже не было.

Больше всего меня почему-то удручало, что так и не успела пришить к его пальто пуговицу. Пуговица осталась у меня (вместе с двумя обгорелыми спичками).

Михаила Петровича я встречала ещё два раза, и вы знаете, Сева, оба раза, при встрече, вместо «здравствуйте» говорила «спасибо»!

(После той ночи у Лениной бабушки открылся дар целителя. Она снимала — в одно прикосновение — любую боль, а также — очень удачно — лечила сердечные болезни.

А Лена через два месяца вышла замуж. По любви. Взаимной.)

А повстречались в семьдесят пятом…

Была у меня одна приметная деревушка, на Урале. Ездил я туда на охоту. Считай, каждый отпуск ездил! Поехал и нынче…

Что там в деревушке да как — рассказывать не буду, лишнее. Приехал к ночи, утром — завтрак примяв — на охоту.

Есть там одна чащобинка интересная, — и дышится легко, и зверь бывает, и под ногами на земле мало что в помеху. Я сразу туда направился.

Иду. Зверя нет. Солнышко сверху продирается…Вдруг, справа от меня ломанулись кусты; я даже не заметил, как ружьё-то в руках оказалось! И палец — на курке…

Мужик оттуда вылез. Плюгавенький такой, в дерюжной будто бы рубахе, в штанах каких-то замусоленных… Босиком… А меня трясёт всего: я ж по нему чуть не пальнул!

Мужик сердито на меня посмотрел, да и пошёл куда-то в сторону, ни слова не говоря.

— Ты чего гут… — это я ему крикнул, — ты кто!?!

— Черноярцев. — И на ходу, даже не обернувшись ко мне, добавил: — А ты можешь не представляться. Ты — охотник. У таких фамилии не бывает.

— Не понял… — начал я.

— Цыц, — говорит, — гуляй пока. Зверя тут всё равно сейчас нет, а с тобой я разберусь позже.

И ушмыгнул.

Я подумал: всяких дураков на свете хватает! Пошёл себе дальше.

Живности — ну хоть какой! — и впрямь не встретил, а где-то через часок вышел к муравьиному холму.

Есть там такое место: поляна лесная, небольшая, а посреди поляны — холмик. Муравейников там — видимо-невидимо! Здоровущих! Вся поляна в муравьях. На неё даже ступать боязно — того и гляди сожрут.

Вышел я, значит, глянул, — а там давешний мужик: прямо посерёдке на холмике уселся, и муравьи по нему шлындрают, как по тротуару. Сидит, ножки скрестил, руки на коленях сложил, глаза закрыты — не шелохнётся…

— Эй! Э-гэ-гэй, — кричу, — Черноярцев! Ты что, совсем сбрендил?!! Вали давай оттуда!!

Он глаза-то открыл, на меня глянул… И ты знаешь, Севка, враз холодок какой-то по спине прошёл… даже озноб…

— Эй так эй, — сказал он, — как скажете. Вот сейчас я тобой и займусь, охотничек.

Пальцами, значит, щёлкнул — и все муравьи с него (прямо-таки колоннами!) потянулись вниз. И те, что по полянке кишели, — раздались по сторонам: дорога-тропиночка получилась в моём направлении.

Отродясь я пугливым трясохвостом не был, но тут, как пошёл он на меня — медленно так, задумчиво — будто что помутилось: двустволку с плеча содрал и на него наставил.

Черноярцев хихикнул, остановился и… — запел! Что-то непонятное запел, на подвывание похоже…И тут у меня стали ржаветь стволы, ржаветь — и рассыпаться (может, они и не ржавели — не знаю, но расыпались за несколько секунд, а приклад стал горячим и липким… — бросил я его…)

Подошёл Черноярцев ко мне, за руку взял, посадил на ближнюю замшелую сушину и сам рядом сел,

— Ты что, — спросил он, — всегда голодный, из последней крошки живёшь? Зачем за зверьём рыскаешь?

— Это спорт, — промямлил я, — мне это нравится… Так многие делают!..

— Знаю, что многие, — сказал Черноярцев, — я с тобой сейчас говорю. Многим — свой черёд.

— Что вы от меня хотите? — Тряс-то уже прошёл, а помутнение осталось; ощущение какого-то бреда…

— Ты ведь убийца, — строго сказал Черноярцев, — а тюрьмы-то как — не боишься?

— Убийца — это тот, кто людей убивает! — возразил я.

— Вот й говорю: тюрьмы, значит, не боишься… Значит: людей — ни-ни, а прочую живность — пожалуйста. В ошмётки! Так чтоб кровь — фонтаном!..А по какому праву?

— Человек — венец природы…

— Это тебе кто-то сказал, мальчик, или ты сам придумал? — Он смотрел на меня, как на заплутавшего в степи идиота.

— Да это вообще… везде… — попытался я аргументировать свои позиции. — Закон природы: сильный пожирает слабого.

— Ты — сильный??! — Черноярцев снова захихикал. — Ты мне про силу не говори, а то ведь я могу и медведку позвать, ну, а ружьё-то твоё — тю-тю. А? Хочешь — позову? Он тут, рядом…

Мне стало нехорошо. Я понял: он позовёт, с него станется!.. Вот влип…

Тут Черноярцев уставился на меня… так уставился, будто через глаза — в глубину зашагнул. А потом начал выдавать всю мою биографию, словно анкету заполнял. И то, что семьи нет… и что пить — не пью… и что — инженер, работаю там-то… что читаю мало… что характер добродушный… и т. д. и т. п…Потом говорит:

— Да… Ну и что с тобой делать, терновый венец природы?

Я молчал. А чего тут скажешь…?

— А ну пошли, — говорит. Ухватил меня за руку и поволок в сторону болотца.

Остановились на краю болотца. Я стою, дурак дураком, жду, что будет. Черноярцев хлопнул в ладоши, прислушался, хлопнул ещё раз…Из ельника появился медведь. Здоровый! Я зашарил на поясе, где у меня висел охотничий нож, и обнаружил, что ни пояса, ни — соответственно — ножа на мне уже не было.

Медведь шёл прямо на меня; неспешно шёл. Я стал пятиться. Он идёт — я пячусь, он идёт — я пячусь…, а он — идёт и идёт! Но пятился я недолго: через несколько шагов свалился в болото. Заорал, забарахтался и как-то уж очень быстро стал тонуть.

…Вроде бы я даже утонул, но не было ощущения смерти. Вместо этого — меня закрутило, замотало и началось такое, что это такое я помню до последней чёрточки и по сей день.

Сначала меня обхлестнули яркие (всех цветов!) шелковистые водоросли. Они обмотали всё тело, образовав подобие кокона. Я бился в коконе, пытаясь разорвать, разрушить его, но стенки были прочными, хотя и податливыми, упругими. Потом кокон распался и вынесло меня в ночь, на опушку леса.

Яркая луна. Безветрие. Тёмные, строгие деревья. Тишина…И из тишины — прямо из воздуха, со всех от меня сторон — стали появляться звери и птицы: зайцы, волки, белки, лисы, тетерева, утки… Я уже знал: это — все те, кого я убил за свою недолгую (недолгую, но — жестокую…) жизнь. Появлялись не только убитые мной, но и их отцы, матери, дети, возлюбленные… Столько страдания, боли, тоски, сколько я видел в их глазах — и океан бы в себя не вместил! И это я, я один принёс им беду!

Звери не собирались мне мстить, не собирались меня убивать… Они пришли (все, кто пришёл) посмотреть на меня, взглянуть мне в глаза.

«ГОСПОДИ, — подумал я, — пусть всё, что происходит сейчас со мной, будет смертью!..Да какое у меня, сотворившего всё это, право на жизнь?! Да и какая у меня, подонка, может быть теперь жизнь??!!»

Я катался по земле, плакал, даже выл. Очень многое во мне, о чём я прежде и не задумывался, оказалось перекрученным и смятым.

…Кто-то дотронулся до плеча. Я поднял голову и увидел маленькую, очень милую лису с запёкшейся на боку раной. Лиса посмотрела на меня — внимательно-внимательно — и отбежала в сторону, качнула хвостом. Стало понятно: нужно идти за ней.

Мы шли, очень долго шли… Сначала под ногами была трава… потом — песок… потом — захрустел снег… Мы остановились на обрыве; внизу — насколько хватало глаз — пропасть.

Лиса махнула головой в сторону пропасти и выжидательно посмотрела на меня. Я не шевелился, осознавал… Она махнула головой ещё раз, посмотрела (ласково, грустно…), вздохнула и, повернувшись, ушла…Я перекрестился и прыгнул в пропасть.

…Открыл глаза. По глазам полыхнуло солнце. Возле меня сидел, заунывно бормоча, Черноярцев. Одежда была мокрой, но находились мы уже вдали от болота, — почти что рядом с деревней, где я остановился.

— Черноярцев, — позвал я его, — вы простите меня…

— Меня зовут Михаил. Можно — Миша. И лучше всего — на «ты».

— …Миша, мне сейчас очень плохо…

— Так это-то и хорошо, что сейчас тебе плохо. С днём рождения, милый мой!

— Что это было…?..

— А ты что — всё забыл?

— Нет…

— Ну так и спрашивай не у меня. У себя спрашивай, с собой говори.

Он достал из-за пазухи трубку, уже набитую табаком, коробку спичек. Закурил.

— Миша, что мне сейчас делать?..

— Спи.

Он пыхнул мне в лицо табачным дымом, и я отключился.

…Проснулся уже утром, в избе, где снимал комнату. Местные мужики наткнулись на меня ночью, перенесли в дом, приволокли фельдшера-пенсионера. Фельдшер осмотрел, не нашёл никаких повреждений и посоветовал по пробуждении дать мне водочки.

Водку я пить не стал. И есть не стал, хотя не ел уже давно. Во мне что-то произошло, что-то переменилось, причём настолько, что я чувствовал себя рождённым заново, существом с одним-единственным оглавлением на обложке книги (чистой книги, не тронутой ещё никакими словами…).

Поднялся. Оделся. Пошёл в лес.

Направился я сразу к муравьиному холму. Черноярцева там не оказалось, но зато я увидел и подобрал приклад с брезентовым ремнём (он и теперь висит у меня в пещерке). Потом стал ходить по лесу и звать Мишу.

Нашёл я его к вечеру. Он сидел у реки и, кажется, разговаривал с нею.

— Что мне делать, Миша?

— А что ты хочешь?

— Не знаю… Я знаю только то, что я не хочу всего, что у меня было прежде. Люди живут — так кажется на первый взгляд — ярко и разнообразно, но на самом деле их жизнь бессмысленна, пуста и жестока. Я теперь понял это… Помоги мне!..

— Ты хочешь попробовать, каково это — быть медведем, синицей, змеёй, деревом…? Я могу научить тебя… Не только этому, конечно, но начало твоё — с преобразований форм. Трудно и долго. Хочешь?

— Да. Хочу. Очень хочу!

— Тут есть одно условие, мальчик. Многое дозволено и — одновременно — не позволение в скользящих мирах. Мы идём по тонкому осеннему ледку, и доходит до берега только тот, кто не спускает с берега взгляда, мысли, сердца. Ищущий удовольствия бродить над бездной — бездной, рано или поздно, съедается. Ты понимаешь?

— Да… Теперь — да.

— Я могу подарить тебе многое, но сперва мне нужно понять, что я действительно имею право это сделать. Ясно?

— Да.

— Тогда слушай. Ты останешься сидеть здесь, на берегу, пока не поймёшь в чём смысл жизни.

— Для меня?

— В Бесконечности, Потапушка, для всего бесконечья проявлений, миров и форм смысл жизни один. Вот за ним и отправляйся.

— И мне сидеть здесь?

— Нуда.

— …А если я умру с голоду?

— Значит — не судьба…

И Миша ушёл.

Ну, конечно, я не умер от голода, хотя ослабел изрядно. Миша оставил мне для сидения хорошее место, очень сильное и щедрое, — оно помогло.

Прошло две недели, и когда мой Наставник появился — я уже знал ЭТО. И ещё: я знал, что ЭТО теперь останется со мной навсегда, на все грядущие жизни.

Черноярцев объяснил, как найти его на Арале. Оставалось только: вернуться в Минск, раздать всё то немногое имущество, что у меня было, по знакомым, попрощаться со всеми, собрать рюкзак и — начать новую жизнь.

С тех пор прошло двадцать лет, Севка. О-го-го — каких лет! Да.

… А Миша у меня — частый гость. И для опекаемых моих появление Ткача-праздник. Всегда!

(Лин живёт в Саянских пещерах. Он — Мастер, Мастер изумительный и редкостный. А ещё: лёгкий и крылатый человек. Мы видимся с ним не слишком часто, но всегда — с радостью и взаимным удовольствием!

У Лина мало учеников. Он очень разборчив и привередлив: жить в Саянских катакомбах — не сахар А может быть — и сахар, да только не для всякого.

Лин — солнышко, а солнышко может светить где угодно.)

В Туле я безобрывно продолжил начатую в Селиванове работу, но уже без лихорадки и надрыва, спокойно. Работа давалась легко. Почти без напряжения вскрывались огромные участки прошлого; струйками, а то и целыми ручьями просачивались в меня, нынешнего, умения и знания из прежних жизней. Потянуло на экспериментальные пробы.

В числе прочего — заинтересовала (ярко, зазывно) возможность привнесения элементов некоторых мистерий в практику современного театра. Современный театр я знал крайне плохо и, решив это исправить, поступил в наиболее известный и популярный (на тот момент) в городе молодёжный театр.

Репетиция. Ничего не ладится. Режиссёр нервно и суетливо носится между рядами кресел. Актёры на сцене скучают, потихоньку рассказывая друг другу анекдоты и свежие сплетни, кто-то — забившись в уголок — заинтересованно ковыряет шпагой кулису. В дальних рядах зрительного зала разместилась стайка приблудных панков; они оживлённо переговариваются, трясут крашеными гребнями, брякают многим железом, — им интересно, с наслаждением и смаком впитывают незнакомую атмосферу театрального мирка.

Снизу, из полуподвальчика, загремели шаги, и над сценой зависла полуоблысевшая голова игривого любимца муз Серёжи Стёпина.

— Сева, там тебя какой-то охламон спрашивает.

— 1Йе он?

— В курилке. Дикий тип.

Я спустился в подвал, прошёл мимо галдящих в гримёрке девчонок и открыл дверь в боковушку перед чёрным ходом (она и служила у нас курительной комнатой).

На диване, развалясь и посасывая маленькую трубочку, сидел Миша.

В этот раз он был одет с некоторой претензией на моду: кроссовки (довольно дырявые), залихватские зелёные джинсы, линялая сине-лиловая майка с улыбчатым крупным зверем (смутной породы).

— Миша…

— Маэстро, радость моя! — Он вскочил с дивана. — Как ты оказался в этом гадюшнике?

— Ну уж прямо и гадюшник…

Мы обнялись. Уселись. Я тоже закурил.

— Нет, ну правда, у тебя прямо-таки удивительное пристрастие залезать туда, где тебе делать, в общем-то, нечего.

— Ну уж и нечего… Ты лучше скажи, где это тебя так вырядили?

— На свалке, — Миша с довольным видом оглядел свои кроссовки. — Неплохо, да? Я там помогал местным аборигенам избавиться от ночных кошмаров и несварения желудка… Ну вот — чем смогли.

В курилку вползла компания панков. Разыскивая по карманам сигареты, они так скрежетали и брякали железяковыми причиндалами, что невольно приходили на мысль рыцарские турниры.

Один из панков — Юра (милый и мягкий человек, но обличья — жуткого) — восторженно уставился на Мишину трубку.

— Травка?

— Травка.

— Конопля?!

— Табак.

— Так ты что, дядя, табак из этого половника куришь?

— Угу.

— Ну ты даёшь, дядя! Прямо с Урала какой-то…

Все панки, как один, с осуждением и укоризной посмотрели на Мишу.

— Да, я с Урала, — оживился он, — а как вы узнали?

Завязалась оживлённая беседа. Поговорили об Урале, о

латунных заклёпках, о брюнетках… За полчаса мне это здорово обрындело и я, ухватившись за лиловую майку Черноярцева, поволок его на улицу. Выйдя на улицу, Миша осмотрелся, вздохнул и сказал:

— Знаешь, Сева, всё-таки мне всегда больше нравились шатенки!

— А лысые? — ехидно спросил я.

— Ну… если они потенциальные шатенки — то почему бы и нет…?

— Так, — говорю, — весенние бациллы проникли?

— Да какие там бациллы… — он махнул рукой и хмыкнул. — Пойдём-ка лучше лавчонку какую-нибудь поищем.

Лавчонку мы нашли неподалёку, в соседнем дворике. Уселись. Помолчали, прислушиваясь к пространству вокруг нас.

— Маэстро, почитай какие-нибудь стихи… Свои…

Я прочитал.

— Ещё. Пожалуйста…

Я прочитал ещё… И ещё… И ещё несколько…

Помолчали.

— Ты знаешь, — сказал он, — я всегда мечтал быть поэтом… Но со стихами у меня не ладилось; не ладилось — и всё тут! Это я уж потом понял, что быть поэтом — вовсе не значит обязательно писать стихи… или картины… или музыку… Можно светить на тёмной дороге и иначе… А среди тех, кто пишет стихи, картины, музыку — так мало настоящего, подлинного… Ну просто уму непостижимо, до чего обильно развелось плодовитых и успешных пустышек! Тебе, маэстро, часто придётся с ними сталкиваться. Мне жалко тебя…

— Вот ещё…

— Ты сильный. Но сила твоя — стеклянная, тебя легко разбить. Ты уж поберегись…

Я молчал.

— Поэты — светлячки на Тёмной Дороге, по которой идут мёрзнущие и стенающие… Казалось бы: ну много ли от светлячка света?.. Но гаснет один из них, и сразу же очевидность — стало темней… — Миша резко развернулся ко мне: — Маэстро, я прошу тебя… У тебя впереди столько соблазнов и пакостей! столько всяческих очарований и давилен! Сохрани в себе поэта, пожалуйста, сохрани! Будь осторожней!!

Какая-то старушка, проходя мимо, в испуге шарахнулась в сторону.

— Миша, успокойся… Что ты, право… Давай лучше покурим.

Мы закурили. Черноярцев пыхтел трубкой, я — папиросой; над деревьями поднимался молодой изумрудный дым весенней зелени.

— Сева, хочешь песенку?..

— Ага… Давай…

— Когда-то я был знаком с одним человеком — вот уж двадцать лет как его нету — …с женщиной, она писала для меня песенки… Я пою их иногда…

Миша запел, вполголоса. И пока он пел, я успел докурить папиросу, а заодно и понять: совсем мне неизвестен этот человек, яркий, чудесный и очень хрупкий человек… Но мне так хочется узнать, почувствовать, прикоснуться к его огромному горячему сердцу, и всегда — всегда! — ощущать Мишино присутствие рядом, даже когда его рядом не будет.

Песенка кончилась (я поместил её в конце главы; лишь текст, а мелодия — очень проста (расслабьтесь — и она зазвучит..). Миша пел иногда и другие песенки той женщины, имя которой я не стал узнавать… Мне они всегда нравились.

…Я сбегал в театр и принёс нам по чашке чая. Чай (он это умеет!) придал нашему разговору плавный и раздумчивый характер. Черноярцев рассказал о Саянских пещерах, о Бахроме-Коридоре, где размягчается любая тяжесть и человек способен почувствовать своё отражение в любом существе, в любом мгновении. А ещё он рассказал об Аральском Песчаном Цветке…

…Раз в пятьдесят лет, на острове расцветает Песчаный Цветок. Он показывается в разных частях острова и всего на несколько мгновений, но цветёт — целый год. Цветок — ключ, но ключ этот насущен не для всякого, а лишь для того, кто упорно движется по тропинке раскрытия своего глубинного потенциала; движется и не раскрывается, не может никак размягчить закаменелых парусов своего духа (закаменелых в прежних жизнях).

Достаточно всего один раз соприкоснуться взглядом с Песчаным Цветком — и глубинный потенциал упорного раскрывается (мгновенно и полнокровно). Только — есть условие: это должно произойти неожиданно, случайно; нуждающийся в раскрытии не должен ничего знать ни о самом Цветке, ни о его силе.

— Может быть, тебе это пригодится…

Я рассмеялся:

— Мне же теперь известно о Цветке! Как я смогу им воспользоваться?

— А тебе и не нужно, ты обойдёшься и без него. Но, возможно, это понадобится кому-то из тобой опекаемых.

— Каких ещё опекаемых??

— Ну, это что-то вроде учеников…

— Миша, у меня нет учеников! И — ну их! с собой бы разобраться!

— Ну их… Появятся! И довольно скоро…Ишь, расхихикался… Запомни: следующий год цветения Цветка — двухтысячный.

— Ты сегодня озверевший какой-то. То пророчишь мне духовные катаклизмы, то — учеников… Ещё чаю принести?

— Давай.

Я сбегал за чаем. Пока чай грелся — заглянул на сцену; всё оставалось по-прежнему: бегающий режиссёр, скучающие полусонные актёры, панки в уголке… (не было только того, кто ковырял шпагой кулису, но зато в самой кулисе имела место дыра…).

Вернулся.

Черноярцев рассматривал мятый обрывок прошлогоднего календаря с репродукцией картины Бубнова «Утро на Куликовом поле».

— Вот чего я не знаю, — вздохнув, сказал он, — так это с какого ляда им вздумалось устроить побоище именно на Куликовом поле…

— Кому — «им»…?

Я поставил бокалы с чаем на асфальт и подсел к Мише.

— Историкам… Это ж надо: побоище — на Куликовом поле! Да там отродясь никто не воевал! Это священное поле; там никто не осмелился бы не то что массовую резню устроить, а и простую драку до первой крови!

— Расскажи, — попросил я.

— Да что рассказывать… Старое место, очень старое. Ещё лет триста-четыреста назад помнили об этом, теперь — забыли… Когда-то Куликово поле было почитаемо всеми окрестными народами, ещё до того, как к здешним местам прибились люди с северных островов (Миша имел в виду Арктику). Здесь собирались мудрейшие и сильнейшие люди, здесь проводились мистерии в каждое равноденствие и солнцестояние…Кстати: под Куликовым Полем — глубоко под землёй — до сих пор сохранились галереи и залы для Лунных мистерий. Да…

— Сходим?

— Можно и сходить… Только — зачем?

— А преобразующее начало? Оно же должно было сохраниться!.. или — фрагменты…

— Ты об этом… Ладно, сходим. Чем бы дитя ни тешилось…

— Ты это брось! Знаешь, как туда попасть?*

— Знаю. Но имей в виду: эти самые фрагменты есть и на поверхности. Вовсе не обязательно тревожить змей и чёрный народец.

— О чёрном народце я слышал… Познакомь!

Миша расхохотался:

— Маэстро, ты неугомонен! Я тебе что — экскурсовод?

— Миша, не вредничай.

— Да ты можешь сам — и сходить, и познакомиться, и пятое, и десятое… Поменьше всякой ерундой занимайся, навроде этого замшелого театрального заведения, и — всё что угодно! Я подскажу, как, а дальше ты сам.

— Ладно… Но чем тебе так театральная студия не угодила? Ну — не Камерный… не МХАТ… но люди получают свою порцию удовольствия, тусуются в экзотическом ракурсе.

— А искусство?

— Да, здесь его нет… Но при чём тут «гадюшник»?

— ГЬлубчик, ты присмотрись повнимательнее! Конечно, по большей части сюда приходят люди, которым скучно жить. Но — хоть и редко — приходят и такие, кто ищет здесь ИСКУССТВО, в ком затрепетало, позвало! И что?.. Вместо стартовой площадки для взлёта они попадают в яму ароматной полубогемной клоаки… и — гибнут. Ладно, кто-то почувствует опасность — уйдёт, а кто-то — погибнет. Таких людей, как здешний руководитель, надо изолировать и лечить. Он — махровый вампир (правда, сам себя таковым вряд ли осознаёт). Понимаешь?

— Ну, я-то здесь по своим делам. Скоро закончу — уйду.

— Ты-то по своим, а они? Те два молодых человека, которых мы встретили у выхода…

— ?

— Волосатенькие такие, худенькие…

— А! Валера и Игорь.

— Так вот: они уже с печатью. С печатью, если не физической, то уж (а это страшно!) духовной смерти. И не они одни. Нет, маэстро, это гиблое местечко…Пойдём, кстати, отсюда; отнеси кружки и пойдём.

Черноярцев повёл меня через частные дома к пустырю (я ещё не знал тогда, что этот пустырь — Долина Тёплых Туманов). Он повел меня берегом реки…

Мы шли, никуда не спеша, разговаривая обо всём, что попадалось на глаза: об ивах, облаках, пустых консервных банках, жучках… Шли себе и шли… Шли, пока не уткнулись в небольшой пригорок с возвышающимися над ним двумя молодыми липами с переплётшимися ветвями. Черноярцев остановился.

— Ты свободен сегодня ночью?

— Да… Да, конечно.

— Приходи сюда. К трём часам.

— Именно к трём?

— Именно.

— Хорошо.

— Тогда — до ночи. Сейчас мне нужно идти.

— Ладно. Пока.

Я повернулся и ушёл.

По дороге — то и дело — лезли в голову мысли о театральной студии. Мне там было не то что бы уютно, но — без явного дискомфорта. Были среди студийцев и люди, к которым ощущалась искренняя симпатия…Да, это была, скорее, пародия на искусство, но — не унылая, без надрыва. А может быть, всё проще: я слишком увлёкся своими расчётами и маленькими экспериментами…? не заметил? Или — Черноярцев сгустил краски?..

(Я ушёл из студии через несколько месяцев, уже убедившись, что Миша прав. Но, помимо того, мне довелось — через определённые отрезки времени — ещё дважды побывать там.

Студия стала уже бюджетной организацией, с громким названием «Муниципальный Театр Русской Драмы», и я оказался в этой драме на должности завлита. Кошмар! Без преувеличений: жадная до чужой энергии ароматная клоака, беспардонно калечившая и тупившая! Несмотря на некоторую привязанность к зарплате — продержаться утерпелось только три месяца.

Во второй раз — пригласили поставить спектакль. Это было интересно! Подумалось: вдруг встряхну всю эту пакостную жижицу, отмою от неё, приведу в чувство! Нет, не

отмыл и не привёл… Куда там…)

В три часа я был у пригорка. Накрапывал дождик. Миша появился со стороны… (Да не знаю я, откуда он появился! Как всегда — невесть откуда…)

— Пошли.

— Куда?

— Вон под те деревца.

И мы вошли под сросшиеся деревца…

…ГОРОД. Это был тот же самый город — город Тула, только совсем (совсем-совсем!) безлюдный.

Непонятно какое время года… По сухим холодным улицам, мерцая, неспешно прокувыркивались обрывки газет, окурки, рваные пакеты, куски каких-то тряпок. Ночное небо — ясное, спокойное, но — совершенно беззвёздное. Фасады домов накренились и даже — как будто — переливались; от них исходило свечение: мягкое, многоцветное, наполняющее дома до последнего пятнышка-штриха… до последней прощелинки… Фонари, запрокинутые лампами в небо, отливали сиреневым…

— 1^е мы, Миша?..

— Ты что, не узнаёшь свой город? — …улыбнулся, глядя на меня с подчёркнутым удивлением.

— А где люди?..

— А что им тут делать? Нечего им тут делать! Это пространство твоего города без людей. Пошли, пройдёмся, пока есть время; нас сюда пустили совсем на немножко…

Я шагал по ворсистому, словно ковёр, асфальту и — от шага к шагу — нарастало ощущение, что город оборачивается вокруг меня, закутывает собою, поднимает — рассматривая и вглядываясь — на ладонях. Отовсюду — сверху, снизу, со всех сторон — слышался шёпот. Обрывки бумаги, какие-то нитки, паутина — порхая — прилипали к лицу и одежде, планировали в руки…; возникало понимание: с тобой знакомятся.

Из арки выскочила кошка. Остановилась, уставившись на нас с тревожным (как мне показалось) возмущением. Потом — мявкнула, подбежала к Черноярцеву и прыгнула — с разбега — к нему на руки. Зажмурилась.

— Это пространство, — сказал Миша, поглаживая кошку, — существует уже давно. Здесь перебывало много всего: городов, морей, пустынь…, катаклизмов, и вновь — городов. На этом месте. С очень-очень далёких времён. Со всегда…Всё собралось здесь, всё запомнилось. Ты закрой глаза, обеззвучься…

Я закрыл глаза, расслабился, глубоко вдохнул и — выдохнул…

То, что наплыло, то, что накатило, что пронеслось сквозь меня — описывать не берусь: не получится ничего… Будто бы проглотил я миллион лет разом (а то и миллион миллионов…): вся история этого места — от начала и до конца (да! — до конца) всеми своими углами, округлостями, запахами, красками, бедами, надеждами, какофонией и тишиной — прошла сквозь меня навылет…Как опишешь такое?

Меня закрутило, понесло…понесло…

Крик кошки. Резкая боль. Я открыл глаза.

— Эк она… — Миша с любопытством разглядывал моё лицо. Кошка, по-прежнему сидевшая на его руках, была несколько вздыбленна, а вид имела — сердитый.

— По мордам она тебя съездила, — Миша достал из кармана грязноватую тряпицу и вытер с моей щеки кровь. — Так нельзя, маэстро. Надо контролировать приходящее; вспышка неконтролируемого контакта может и в порошок стереть.

Мы стояли у пригорка, рядом со сплетёнными липами.

— …Нас выбросило или это ты меня уволок?

— Мы, — сказал Черноярцев.

— Пошли обратно!

Я шагнул к липам.

— Сейчас нельзя, маэстро. Успокойся. Отложи на потом.

— Так проход же закроется!

— Ну зачем проход? к чему?.. Ты теперь в любое время, когда захочешь, сможешь почувствовать и услышать ГОРОД…Но лучше — на рассвете.

Я присел на ржавое жестяное ведро и закурил. Миша сел рядом; прижал поплотнее кошку, прижался к ней щекой.

— А кошку-то зачем уволок? Как она обратно…

— У-у…, кошка — не мячик на ножках, кошка гуляет где вздумается и пролезет всюду. Ты за неё не беспокойся.

Миша вдруг расхохотался и боднул меня легонько головой в плечо:

— Маэстро, ты похож сейчас на одурелого с после дождичка воробья! Умылся бы, что ли… Пойдём, тут недалеко колонка.

Кошка спрыгнула с рук, потянулась, зевнула.

— Спасибо, — сказал я ей. — Спасибо, милая…

Кошка зевнула ещё раз.

Дома матушка повозмущалась некоторое время по поводу изрядных царапин, но — недолго: день был будний и она спешила, спешила, спешила…

— Смажь как следует йодом! — крикнула от дверей.

— Непременно!.. — ответил я и плюхнулся на постель. Стоило только закрыть глаза — город сразу пришёл:…такой, какой он есть… такой, какой он есть на самом деле: ГОРОД.

(Мишина песенка):

С Петушком я познакомился в Туле, в девяностом году.

…Зима. Ночь. Я расположился в заброшенном двухэтажном доме (на окраине, под снос), разложил костёр, вскипятил воды под чай, испёк картошки. И только, понимаете ли, разлакомился приступить к позднему ужину, как от оконного проёма послышался тонкий хрипловатый голосок: — Не могли бы вы и меня покормить? Кушать хочется… холодно… Извините, пожалуйста.

От костра я не видел в темноте говорившего, но никакой угрозы или хотя бы напряжения в возникшей ситуации не почувствовал. Ты сидишь у огня, у тебя есть пища…, у другого нет ни огня, ни пищи… — надо делиться. Разве не так?

Я махнул рукой, приглашая, и в окно влез здоровенный лохматый мужчина, при изрядной бородище. Одет он был явно не по сезону: неутеплённое пальтецо, короткая зелёная шапчонка, явно летние брюки и явно не зимние ботинки.

— Я вижу, тридцатиградусный мороз вас не смущает?

— Да по-разному… — тоненько прохрипел мой гость, облапив большущими ручищами кружку с кипятком.

— Ну, по-разному, так по-разному… — я выложил на газетный лист картошку, лук, насыпал соли. — Давайте есть.

Приятного аппетита!

Мужчина взял картошину, посыпал солюшкой и, не счищая обугленной корки, целиком отправил в рот.

— …Пётр. Меня Пётр зовут, — чавкнул он, улыбаясь.

— Всеволод…

— А вы тут живёте, Всеволод? — Не переставая жевать, Пётр с интересом поогляделся.

— Нет. У меня есть более комфортное обиталище.

— A-а… Выгнали?

Я рассмеялся:

— Да никто меня не выгонял. Всё гораздо проще: брожу ночами по городу, часто брожу, — разговариваю, общаюсь с ним, понимаете? — иногда останавливаюсь там, где позовёт, куда потянет, откуда пахнёт уютом. Вот и теперь…

— Понимаю!

Я присмотрелся к выражению его лица, и мне понравилось подвижное, будто б — переливающееся, сочетание простодушия и глубины…

— Это приятно. — Это действительно было приятно: понимание — редкость. Слишком часто (пообщавшись, поговорив с кем-то) мне доводилось ловить за спиной упоминание о дурдоме. — За психа не посчитали…?

— Да вы что! Ну! Вот ещё!

— Приятно, приятно… Чайку?

— Ага… Вы мне его покажете?

— Кого-его…?

— ГОРОД. Я здесь уже два дня, и никак не могу нащупать перехода… Не слышу… Как барьер какой-то…!

— Вы что — серьёзно? Вы хотите пройти между граней? Зачем…? — В первый раз я встретил в Туле человека, который знал, что есть город и ГОРОД (это даже вызвало немалое ошеломление).

— Нужно. Очень нужно.

— Нет, я могу показать вам тропинку, Пётр, но сумеете ли вы по ней пройти… Вы — умеете?

— Да, меня мой Наставник учил. Миша.

— Кто?!

— Миша… Ткач…

— Черноярцев??

— Да… Вы что, знаете Мишу…? Ой, здорово!

— Да уж куда здоровее. Это он вас в Тулу отправил?

— Погодите… Вы — маэстро?.. Миша, говорил, что я обязательно встречу вас здесь! Ну чудесно просто!

Мы перешли на «ты», подложили в костёр несколько старых досок и углубились в активную беседу. Выяснилось, что два месяца назад, где-то на задворках Ненецкой автономии, Миша — сурово и решительно — развернул Петра в Тулу. Зачем — не объяснил (тот должен был сам узнать — зачем…). Пётр добирался почти два месяца, на перекладных (как придётся), намёрзся и наголодался досыта, два раза попадал под какие-то облавы с перестрелками… И — наконец — добрался (по-прежнему не зная — зачем…).

— Погоди… Я видел Черноярцева три дня назад. Этот старый обормот ни словом о тебе не обмолвился!

«Старый обормот» несколько смутил Петра: к Черноярцеву он относился с благоговейно-трепетным почтением. И с робостью. Миша был для него — Ткач, Мастер, Наставник, потустороннее явление и — вместе с тем — отец родной (всё в одной куче)… Ну, а для меня — букетик… солнышко… и — конечно же — брат, старший брат.

— Ты не напрягайся, мы с Мишей при встречах ещё не так обзываемся! Это — вовсе не проявление неуважения, а — наоборот…

— Я его люблю очень… Но знаешь, Сева, иногда — боюсь… Почему так? Нечего мне его бояться! — никого нет ближе!.. Но вот поди-ты — проскакивает… Вот ведь как…

Мне Пётр понравился. Представьте себе двухметрового, с пышной смоляной бородой сорокалетнего мужчину; несмотря на частое недоедание, сквозь демисезонное пальто просто-таки пропирались бугры мышц, и при этом — тоненький голосок и нежные-нежные, мечтательные глаза очень доброго и искреннего человека.

— Может быть, он поэтому тебя сюда и отправил? Боязнь — неважное подспорье для взаимного понимания, да и вообще — дляблизких людей… Мишу многие боятся: он непонятен, он странен, иногда — оглушительно непонятен и ослепляюще странен…Но для тебя-то он — Наставник, так ведь? А в страхе — какой в наставленьях толк?

— Ох, да я это понимаю…, а вот ведь — никак…

В ту же ночь я показал Петру проход в ГОРОД и пошёл с ним. А в следующую ночь он уже пошёл один. И в следующую…

Петушок (как называл Петра Черноярцев) пробыл в Туле почти неделю. Я поселил его у своих знакомых. Приняли знакомые Петушка вначале с некоторой натугой, неохотно: «Сева, он бомж, да? Сева, а вши у него есть?», но потом (особенно после того, как избавил их дочку от астмы) — души в нём не чаяли; расставались с долгими поцелуями и сборами «вкусненького, домашнего» в дорогу.

…Он нашёл в ГОРОДЕ всё, что ему было необходимо, даже — более того… Но я совсем не собираюсь рассказывать о том, о чём может (и имеет право) рассказать только сам Петушок…А вот о его первой встрече с Черноярцевым — да, об этом — пожалуйста!

— В деревушке, в которой мы мимоходом останавливались, идти к Лысой Поляне нам не советовали. Мол, места там действительно — хорошие, но если молнией шарахнет, так чего тут хорошего?.. Дедок, который нас уговаривал, был весь какой-то мятый: в соре, крошках, и вроде бы даже — в курином помёте! Да ещё — драные валенки, несмотря на летнее время… Как уговариватель — никакого авторитетного уважения к себе он у нас не вызвал. А остальные: бабка, у которой покупали молоко, и молодая женщина, очень симпатичная (очень! глаза — зелёные, глубокие, спокойные… чудо!), — так они в разговор вовсе не встревали. Хотя, было заметно: наше любопытство к Лысой Поляне воспринимается ими как дурная и вредная блажь. Ну да мы были молодые, нам это пугание только в пущий розжиг! Надели рюкзаки и…

— Ты погоди, Петруш, как вы вообще в тайге-то очутились? И кто — вы?.. Ты уж по порядку давай, что ли…

— Да неинтересно это! неважно! Ну — молодые, свободные, через несколько месяцев в армию… Взяли палатку напрокат, — отправились ноги топтать, тайгу поглядеть. Недели две по буреломам дурака валяли, а на третью — наткнулись на другую компанию, вроде нашей (только там народ постарше был). Они-то нам и рассказали о Лысой Поляне: мол, есть такая поляна недалеко отсюда, вся как сковородка — голая и ровная, — молнии по ней часто лупцуют. А вокруг — благодать. Ягод, грибов — навалом, лес — чистый, и — тишина… Вот мы туда и отправились — за грибками да молниями! Любопытно было…

— Понятно…

— Вышли мы туда к вечеру. Нагребли сушняка, развели костёр, палатку поставили (метрах в пятидесяти от поляны). А места кругом и впрямь были душевные, спокойные. Тихо так…

Поужинали. Легли спать.

Разбудил нас (на рассвете, часа в четыре) удар грома. Тряхануло так здорово, что сон слетел, как и не было! Мы выползли из палатки, и — ошалели…

Над поляной зависло несколько багровых, с желтоватыми прожилками туч. И то ли сквозь них, то ли из них — выплясывались, долбаясь о землю, жёсткие шнуры молний. Воздух вокруг был какой-то заледеневший. Мы так уставились на всё это, что не сразу заметили на поляне человека…

Человек плясал. Его движения были энергичны, резки, коротки; он запрокидывал голову, топал ногами, пел. Молнии били прямо по нему: одна за другой, одна за другой…! Я заметил, что от ладоней, живота и лба этого человека тоже исходили молнии; он их будто бы бросал, и они уходили вверх, ввинчиваясь в тучи. Его молнии отличались от тех, что сыпались сверху: синие, более тонкие и, как чувствовалось, более жёсткие, сильные.

А ещё я заметил, что всё вокруг — деревья, трава (всё!) — как бы замерло… или — нет: замедлилось… И ведь что удивительно: ничего не горело, никакая травиночка не обуглилась, хотя сама Лысая Поляна чуть ли не дымилась! (Правда, когда я позже попытался узнать время, выяснилось: все части механизма моих наручных часов — слиплись, расплавились и слиплись… Но никакого ожога на руке не было.)

Все мы перепугались. До жути перепугались! Но — ни двинуться, ни шевельнуться: столбняк накатил;…ощущение провала в гулкую гигантскую паузу.

…И вдруг синие молнии полыхнули из человека особенно сильно; он весь выгнулся, вытянулся в струночку’, казалось: вот-вот, ещё немного, и — порвётся! Тучи съёжились, сбились в комок, а потом — …взорвались!! совершенно бесшумно, мгновенно, целиком (даже мелких клочков не было)!

…Человек вскрикнул — жалобно, тонко — и упал.

А только весь этот бред закончился — столбняка как не бывало.

Мои приятели кинулись собирать вещи. Я сказал им, что там человек, что он лежит, — может быть, ему надо помочь… На меня посмотрели, как на безнадёжно спятившего. Ничего не сказали — быстрее стали собирать, веши, а я пошёл на поляну.

Человек лежал неподвижно; как-то всё в нём было скрюченно, неестественно. А глаза… — широко распахнутые, остановившиеся, и из них — слёзы, крупные… прозрачные… Я это на всю жизнь запомнил!

Встал перед ним на колени, приподнял (обмякший он весь был), пригляделся к нему: лицо в морщинах глубоких, усталое, измятое, — старик-стариком… Я потряс его немного, пытаясь привести в чувство, да куда там: весь захолоделый, застывший будто…

Оглянулся я на своих, а уж никого и нету! Сгинули со всем барахлом: с палаткой, с харчами…; только рюкзак мой валялся в траве.

Ну что ж, они — домашние, я — детдомовский; у нас не принято в беде бросать. Страх я понимаю, он и во мне тогда сидел (а какими-то кусочками — по сей день остался…), ну и что? На то нам и жизнь дана, чтоб от всякой пакости в душе избавиться, а если не выходит — то хоть не набрать её ещё больше!

Взвалил я старика на одно плечо, рюкзак — на другое и потопал в ту деревню, где мы про поляну расспрашивали да молоко брали. Там километров десять-то всего и было, а старик — лёгкий.

Пришёл. Крикнул людей, — никто не высунулся. А деревня хоть и маленькая (домов десять всего), но — широкая: дом от дома далеко стоит. Стал стучать в окна к молочнице нашей. Та выглянула, заохала, велела старика в баню нести, и сама со мной в баню пошла — с одеялками, с подушкой.

В бане она застелила лавку — широкую, прямо двуспальная кровать! — я уложил бедолагу, прикрыл одеялом.

«Врача надо, — говорю». «Да где ж у нас тут врачи, поди — не столица! — отвечает бабка. — В лесу подобрал?» «В лесу, — говорю (а что ещё сказать..?). Делать-то что? Помрёт ведь старик!» «Нет, — отвечает бабка, — не помрёт! У нас тут свои врачи; Вера Афанасьевна-то вылечит! Мигом!» «А она кто, — спрашиваю, — знахарка?» «И знахарка, и ведунья, и всё что хочешь! У них с испокон веку вся семья такая: хоть на ноги поднять, хоть в землю вогнать. Сиди здесь, сейчас приведу».

Сижу. Мыслей в голове — никаких. Как истукан сижу.

Пришла Вера Афанасьевна. Я думал — ведьма какая дремучая окажется, но — нет: пожилая невысокая женщина, опрятная; глаза пристальные, строгие. Вошла она в баньку одна. «Поди-ка, — прямо от дверей говорит, — отсюда. Живенько поди! Мне тут одной надо». Да только не успел я выйти. Глянула она на моего старичка, подошла поближе, — и аж затряслась вся! Да! Наперёд меня из бани вылетела. Ухватилась на улице за огородку, — стоит, дышит, как загнанная лошадь, озирается. Я сразу понял: испугалась эта Афанасьевна до смерти!

Ей водицы подали; попила, отдышалась, присела на лавочку. Потом меня углядела — и прям вызверилась глазищами: «Ты откуда его приволок, ирод?!»

Рассказал я всё как было. Что помнил… У них челюсти отвисли, а молочница наша даже за сердце стала хвататься. И ты знаешь, Сева, смотрели они на меня, как давеча — приятели: мол, свихнулся, спятил дуролом сопливый!

Тут я малость рассердился: «Вы лечить-то его будете или нет!»

«Его…? Лечить…? — Вера Афанасьевна тоже схватилась за сердце. — Он сам себя вылечит… либо — не вылечит. Тут ему никто не помощник!» «А он кто?» «Не знаю, — говорит». «Но вы же что-то видели, — возмутился я. — Вы же ведунья!» «Кто я — не твоего ума дело, а кто он — не моего. То, что я видела, — я отродясь не видела! Понял?» «Нет…» «Ну и не надо тебе. Шёл бы ты лучше отсюда куда подалее…» «Нет, я не могу так… Да вы что, бабки, сдурели, что ли, — здорово разозлился! — Ему же плохо! Он же помереть может!»

«Ох, бестолочь…» — сказала Афанасьевна, и — ушла. И все ушли. А я в баню вернулся; от всего, что с утра со мной приключилось, уже мутило, хотелось не то чтобы спать, — а забиться в уголок, и подальше, и посидеть там тихонько суток трое: сидеть и ни о чём не думать…

— Что ж эта ведунья-попрыгунья — так и слиняла? Вообще никто не пришёл?

— Да навроде того… Хотя — потом — я нашёл у двери корзинку с едой и небольшое ведёрко молока. Тоже хорошо! А насчёт всего прочего — я не в обиде: каждый сам к своей совести линейку прикладывает, тут уж — кто как умеет… Да и потом: не сахар дело… Вот у тебя, маэстро, с Мишей всё просто складывается; вы с ним — ну будто б! — со времён царя Гороха друг друга знаете! А я… Я ведь в тот вечер и в ту ночь и впрямь чуть не спятил! — Пётр помолчал немного, улыбнулся: — Вообще-то, за всё, что мне тогда хлебнулось и потом (за двадцать с лишним прошедших лет) — благодарен я судьбе, всем собою благодарен! Непонятно только: как могут жить другие — все прочие, кто не встретил на пути Мишу — так, как они живут. Сберёг меня ГОСПОДЬ от такой напасти!

— Сберёг… Ты молодец, Петруша, ты — сильный, только прозрачный и ломкий до невозможности.

— Ну уж…

— Давай, рассказывай дальше. Что дальше-то было?..

— Лежал он недвижный. Глаза закрыты. Весь прямой, замерший… Иной раз лезло в голову: уж не помер ли…? Дыхания совсем слышно не было.

Чем я мог помочь? Тряпку мочил — на лоб клал… Губы смачивал… Что ещё? Вот и всё…

Ближе к ночи (я тогда задремал малость) вдруг затрясло его. Побагровел весь.

Вскакиваю. Кидаюсь в угол за ковшиком с водой: оплесну, думаю, его — может, к пользе будет, может, полегчает… Разворачиваюсь с ковшиком, а он — взмыл!

Ты понимаешь, вроде бы и лежит, как лежал, и колотит — по-прежнему, только не на кровати лежит, а — над кроватью. В полуметре, а может и больше…

Ковшик-то я выронил. Прислонился к стенке (закачало меня несколько). На него смотрю…

Смотрел не долго. Старик захрипел и бухнулся на постель. А керосинка — погасла… Мгла полнейшая.

Я за спички ухватился, керосинку принялся запаливать по-скорому. Запалил… И опять меня закачало (только на этот раз — я по стенке вниз съехал, на корточки): на постели сидел мальчишка, лет семи-восьми, голый и ел яблоко.

Он ест-хрустит и на меня смотрит…, а будто б и не на меня — сквозь меня. Маэстро, ты будешь смеяться, но — прохватило: вот яблоко он сейчас доест — и за меня примется… А я не шелохнусь, и из бани-то кинуться не могу: оторопь насквозь взяла!

Не доел мальчишка яблоко; застыл. Яблоко на пол упало; покаталось покаталось, да как-то непонятно и сгинуло. Он встал, пошёл к ведру с водой, что на табурете стояло…Поднять ли он его пытался, ну а может — другое что… только — опрокинул ведро; по всему полу растеклась вода, а мальчишка заплакал.

Тут у меня перед глазами всё завертелось: пятна… вспышки… сполохи… А как сошло — мальчишки нет, старик же лежит по-прежнему, вытянувшись. И колотит его.

Худо совсем стало с головой. Жуть навалилась. Выскочил я из бани и на земле растянулся, — отдышаться не могу. Дышу-дышу, дышу-дышу — вроде полегчело. А как полегчело — стыдно стало: «Что ж я, — думаю, — здоровяк такой, ребёнка испугался!..Да и не было никакого ребёнка. Померещилось. Бред это всё!»

Возвращаюсь; захожу осторожно; стараюсь не смотреть на постель — смотрю в пол. А на полу — за границей разлитой воды — мокрые детские следы в сторону постели… «Да что же это, — думаю, — такое!..Надо тряпку взять…, подтереть воду…» Поднимаю глаза: мальчишка! Тот же, только стал он как будто бы поменьше… в том смысле, что — помоложе, младше: года четыре, ну может — пять, не больше. И — смотрит…

Я в дверях стал, с краешку. Зайти — боюсь.

Малыш вёл себя очень свободно и легко: болтал ножками, хлопал в ладоши, что-то напевал. В такт его хлопкам — всё в бане подрагивало, а чуть погодя — стало лопаться.

Первой лопнула жестяная кружка (ну как стеклянный стакан под кипятком! честное слово!). Потом — таз, корытце, бадья, табуретка… По стенам бани прошли прошли вертикальные трещины… И — щёлк!: посреди помещения возник размытый голубоватый шар, небольшой…

Я ахнул: «Это ж шаровая молния, не иначе! Сейчас как шандарахнет!»

Малыш протянул руку к шару — шар сразу оказался у него в руке…И малыш стал его есть! Как яблоко! И ел он его с таким удовольствием, таким аппетитом!!.

…В общем: грохнулся я в обморок. Впервые в жизни. Начисто отключился.

— Ничего не расшиб?

— Да нет…

— И то хорошо… Но почему всё это так напрягло тебя, Петруш? Ты чувствовал опасность, тяжесть?..

— Нет! Наоборот: от происходящего веяло ласковостью, нежностью… Просто, для меня (тогдашнего) такое было слишком! Нереально было. Нет, не так… Было, как бред, который вдруг перестал быть бредом и, подойдя к тебе вплотную — заглянул в глаза! Вот.

— Сейчас тебя подобное уже не смущает?

Пётр рассмеялся:

— За двадцать лет общения с Мишей я столького навидался и напробовался, что смущаюсь с очень большим трудом…!

— Ага… И в обморок больше не падал?

— Да сколько раз! С Мишей не соскучишься!..

— Это верно…А знаешь, я никогда не видел его плачущим. Никогда… Вот что, наверное, по-настоящему страшно!

— Это единственное, Сева, что кажется мне до сих пор наваждением. Он же — как комочек радуги! Вот только каково ему самому достаётся быть радугой…

— Давай-ка, Петушок, рассказывай дальше…!

— А дальше… Очнулся я на травке. Да. И не рядом с баней… Вроде как луг небольшой; ручеёк рядом со мной журчит, бабочки летают… Головой потряс, сел, огляделся.

Горы вдали. Ближе — метрах в двухстах — развалины неясные, что-то вроде заброшенного здания. А невдалеке — валун, а на валуне старичок мой сидит: голову запрокинул, раскачивается, поёт.

«Эй, — позвал я, — дедушка!..» Старичок петь перестал; резво так с камня спрыгнул, — я и ахнуть не успел, как он рядом очутился.

«Очнулся, Петушок? — сказал он. — Вот и славненько!»

Гляжу на него — вроде как расправился дед, помолодел; лет сорок, много — пятьдесят.

«Где мы?» «В горах, не разглядел разве…?» «В каких горах, дедушка? — слабо спросил я». «В каменных, внучек, — ухмыльнулся, сел рядом. — Дедушки… бабушки… дяди с тётями… Меня Михаил Петрович зовут, а лучше — Миша. Договорились?» «Как же так — Миша… Да вы мне в дедушки годитесь!» «Нет, — говорит, — не гожусь я тебе в дедушки. В друзья — да, если захочешь…Я тебе, Петушок, хороший мой! жизнью обязан». «Да что там» — отвечаю, — я ж и не сделал ничего… Сами вы с хворью да болячками разобрались». «А не будь тебя — может, и не разобрался бы. Дружить будем?»

Что я мог сказать…? Вот он сидел рядом, и было мне хорошо. Хорошо-хорошо!..А друзей — настоящих — никогда не было; ни друзей ни родных. До восемнадцати лет дожил — воспитатели да приятели…, столько одиночества накопил — мочи недоставало!..

«Да, — говорю, — а вы…» «Ты». «Хорошо… А ты — кто? колдун?»

Миша хохотал минут пять (может и больше). От души хохотал.

«Нет, Петушок, — сказал он, отсмеявшись, — не колдун. Я самый что ни на есть обыкновенный Мастер. Ткач».

Опять я обалдел. Как-то сюда совсем не вязались ткачи…

«Так ты что, на ткацкой фабрике работаешь, Миша…? — спрашиваю осторожно».

Тут его от хохота совсем повалило. Снова минут на пять.

«Дикий ты. Петушок! — сказал он, утирая слёзы. — Да не обижайся! Среди дикости расти — как диким не стать. В том твоей вины нету. — Миша посмотрел на облака. Улыбнулся. — Я — Мастер О́ЭМНИ; в далёкой-далёкой давности идущих по тропке О́ЭМНИ называли Ткачами». «А что это — О́ЭМНИ…?» «Хм… Тут, дружок, языком объяснить затруднительно… Само слово можно перевести так: сверкающая нить. НИТЬ-основа, НИТЬ — проходящая сквозь все нити Условной Реальности, и, вместе с тем, — вне их… Непонятно?» «Не очень, — честно ответил я». «А само слово нравится?» «Да. Очень!»

Действительно, сразу почувствовалось что-то… Вот что-то… Ну — волшебное! и — родное, родное-родное!

«Тогда — пошли». «Далеко? — спрашиваю я». «Далеко, — отвечает Миша. — И — навсегда». «Как — навсегда…?…Мне же в армию скоро…»

Ух, как он рассерчал!

«Нечего тебе в армии делать, — говорит, — там вообще никому нечего делать. Ишь, взяли моду: ать-два! пиф-паф!..Паскудники! Нравится в смертушку играть — никак наиграться не могут!» «А как же, — спрашиваю, — Родину защищать?..» «Родину? — сурово посмотрел, строго. — Родина — это то, что родное для тебя, близкое. А родное и близкое — беречь надо; от дураков беречь, да от собственной дурости — заодно! Тогда и защищать не потребуется…Да из насилия и защита — какая…? Никакой! Насилие — насилие рождает, насилием кормится… Дай-ка сюда паспорт!»

Я достал паспорт и положил на протянутую Мишину ладонь. Только положил, как паспорт — прямо на ладони — вспыхнул, и сгорел буквально за несколько секунд. Миша аккуратно опустил пепел на землю, махнул мне рукою — приглашая за собой, и пошёл в сторону заброшенного здания.

Здание было как здание. Из простого кирпича. Судя по всему, здесь лет десять-пятнадцать назад начинали что-то строить, но так и не достроили — бросили. Окна пустые. Из дверных проёмов — только на одном дверь, дощатая, с остатками зелёной краски. Крыши нет. И снаружи и внутри — всё заросло высокой травой, а четыре бетонных ступеньки перед дверью промелькивали из травы, как маленькие речные волны. Красиво!

«Куда мы?» — спросил я Мишу. «Туда…» — показал он на дверь.

Я сунулся в окошко и оглядел внутренности здания: густо заросшие холмики строительного мусора, какие-то балки… Тянуло сыростью…

«Зачем? Там даже ночевать негде. И крыши нет…» «Ночевать? — Миша удивился. — Ты же вроде выспался!» «Выспался…»

Миша поднялся по ступенькам и — остановившись перед дверью — обернулся ко мне:

«Знаешь, почему петухи голосят солнцу навстречь?» «Нет, не знаю…» — «Они просят научить их летать!»

Подул тёплый ветерок. Миша вдохнул, глаза его засверкали:

«Пора. Пойдём, Петушок».

Ничего не понимая, я поднялся по ступенькам и остановился. Во мне была растерянность.

«Открывай!»

Я потянул за ручку и распахнул дверь…

За дверью было море…

Петушок мечтательно и ласково улыбнулся, вспоминая.

— Купались?

— Ага. Я никогда раньше не был на море, а тут: чайки, дельфины, камушки разноцветные, ракушки… Барахтался, пока голова кругом не пошла!

— Это стоит паспорта.

— Ещё бы!.. К тому же Миша научил меня без паспорта обходиться.

— Ай-яй-яй…

Петушок рассмеялся:

— Ну так же правда проще! Сколько леса для дурной игры в документы перевели! А тут: подбери любую бумажку — она тебе и паспорт, и справка любая, и всё что угодно…

— Аи-яи-яи!..

Петушок подобрал со снега бумажку от конфеты, и она тут же в его руках превратилась в забавную открытку с летящим на шариках Винни-Пухом. Потом картинка замерцала, стала трёхмерной, — и Пух нам подмигнул.

Я пихнул Петушка плечом о плечо:

— Хватит шалить. Отпусти фантик — у него свои заботы. Давай дальше рассказывай.

— Ой:… а что — дальше?.. Ты же просил рассказать о встрече! Ну вот: мы — встретились…

— А чем тебя там, кстати, кормил Миша? Мёд у диких пчёл таскал, небось?

— He-а. К вечеру появился Ади́ с сыновьями. Два мешка еды принесли. Доверху! Вкуснющей!.. — Петушок облизнулся.

— Это ты правильно. Пора бы и нам что-нибудь скушать. Пошли?

— Ага. Пошли!..А молоко и еду у дверей баньки та — зеленоглазая — девушка оставила. Ну, помнишь, я рассказывал.

— Помню. Симпатичная…

— Да. Она такая серьёзная была, старше казалась, а так — почти мне ровесница.

— Больше вы не встречались?

— Встречались…

И Петушок почему-то очень здорово покраснел…

(С тех пор мы виделись с Петушком часто, но — промельками, мимолётно. Миша то и дело засылал его в какие-то джунгли, пески, болота, катакомбы всевозможные… В одну из наших встреч, когда выглядел Петушок особенно жалостно, я не выдержал и посоветовал:

— Запустил бы ты в Черноярцева чем-нибудь…

— Как это?..

— Да вот так! Взял бы да и запустил. Табуреткой, к примеру…

— Да ты что! Что ты!.. — Петушок прямо-таки ужаснулся.

Совет был и впрямь не из лучших. Мише и без табуреток доставалось от жизни всяко. А Пётр… И моя жалость, и его (иной раз вырывающиеся) вздохи — пустое. Пустое до донышка! Кому, как не настоящему Мастеру, знать: так или иначе. Помочь расправить крылья, подтолкнуть на взлёт, поддержать в первых испуганных взмахах, — кому, как не Мастеру? В нём есть и жалость, и место для каждого твоего вздоха… Но — главное! — в нём есть сила, способная очистить в тебе от плесени и скорлупы СОКРОВЕННОЕ.

Петушку повезло: он встретил настоящего Мастера.

Ади́, которого я видел всего два раза (с интервалом в три дня) был старым молчаливым казахом. Замкнутое, в глубоких морщинных бороздах смуглое лицо, пронзительные пылающие штрихи суженных глаз, хрипкая отрывистая речь…

Ддй поздоровался со мной поклоном и тут же уставился в глаза. Я ответил тем же. Мы стояли, как два вполне благодушных фехтовальщика, которым не известно:…для чего они, собственно говоря, обнажили шпаги? зачем? но вот ведь — обнажили…

Прервали нашу упёртую позицию бешеные и заливистые хлопки. Я оглянулся: Миша сидел на крыше сарайчика и, дурашливо оскалясь, бурно проплёскивал ладошками.

— Извините… — Ади́ неожиданно резко смутился, даже отшатнулся.

— Да за что же, — во мне отчётливо тренькнула досада, что наша игра в смотрелки так быстро и недоговоренно оборвалась. — Напротив: было приятно и поучительно…Михаил Петрович, будьте любезны — слезьте с крыши! Крыша-то трухлявая, не ровён час…

Миша отмахнулся (даже гримасу состроил), но с крыши всё-таки слез. Слез и подошёл к нам.

— Мы на твой спектакль, маэстро.

— Ну-ну…

— Название вот только длиннёхонькое… — Миша выволок из-за пояса штанов мятую афишу. — Симфония Трагикон… или… Осенняя Модель Мироздания…, — покряхтел. — И что, как ты думаешь, ожидает публика, отправляясь на спектакль с таким названием?..

— Понятия не имею, — откровенно и бодро ответил я. — Посмотрим. Актёрам тоже интересно…

Миша хихикнул:

— А что ты будешь делать, если актёры разбегутся? Они, небось, перепуганы, передёргались все.

— Авось! Кто-нибудь да останется…

— Сева, ты думаешь, никто не поймёт, что учудится на сцене под видом спектакля?

— Думаю — нет. Зритель будет преимущественно элитнобогемного разлива; эти люди заранее уверены, что всё на свете знают и понимают, зная и понимая при этом крайне мало! А ребята мои скорее всего и впрямь — перепуганы-передёрганы, как ты это и сам прозорливо предположил… Жаль… Но главное — не их понимание, а пространство, в которое они попадут.

— И мы хотим попасть. Пожалуйте два билета, господин режиссёр!

Во время этого разговора Ади́ стоял в сторонке и — улыбаясь — внимательно рассматривал прыгающих вокруг нас воробьев. Услышав о билетах — встрепенулся, подошёл ближе.

(Меня всегда интересовал старый казах. Лин говорил о нём, как о самом лучшем и самом успешном ученике Черноярцева. Обращению с пещерами Лина учил именно Ади́…, и не только этому…)

— Завтра — премьера, на премьеру вход без билетов…

— Ха, премьера! Думаешь, тебе дадут повторить это безобразие?

— Ха, — согласился я. — Вряд ли. Так что — спешите видеть! Хотя… Послушай, а тебя-то что здесь заинтересовало? Всего-то и навсего — плавающие фрагменты…

— Мало ли! Всегда можно увидеть что-нибудь новенькое. Редко я в городах бываю… Да вот и мой малыш хотел посмотреть.

— Да-да, я хочу посмотреть! — встрепенулся «малыш» лет семидесяти-восьмидесяти. — Очень. Да. Вы позволите, Сева?

— Позволю. Валяйте, смотрите, на здоровье!

(Тут, судя по всему, нужно прояснить вопрос о спектакле-действе «Осенняя Модель Мироздания».

Перед премьерой, намеченной на завтрашний день, ходило немало толков о предстоящем, особенно — среди актёров. Дело в том (и это больше всего нервировало коллектив), что я не ставил никакого спектакля. Были расклеены афиши, была собрана куча рваного тряпья, на предмет причудливого костюмированна, было — довольно диковато и интересно — задумано декорирование зала, сцены… И — всё. Никто понятия не имел, что нужно будет делать, когда соберётся публика…

А всё объяснялось просто: никакого спектакля не будет; вместо спектакля я собирался завертеть между участниками и зрителями пролог одной из Орфических Мистерий. Пролог-инициацию…

Зрители здесь вообще не имели сколько-нибудь самостоятельного значения. Зрительный зал был необходим как создающая круговой экран и отражающая линза. Действо — только для участников, для тех, кто пришёл за три месяца до того (со смутными чаяниями… с невнятными желаниями…) в экспериментальный театр-лабораторию «ТРАГИКОН».)

Я пришёл в театр за два часа до начала. Трагиконовцы собрались далеко не все (кое-кто морально не сдюжил и увильнул от грядущей невнятицы), но те, кто явился — в полной мере отдавали должное мандражу и нервическому стукозубыо.

Костюмировались. Прошли в засценье. Краткий инструктаж о принципах начала действа… о чёткой координации и предельном внимании… о спонтанной инициативе… Три месяца даром не прошли: теперь почти все были уверены, что что-нибудь да будет (по крайней мере — бить чем придётся за несостоявшийся спектакль не станут; это утешает).

Начало…

Действо (по версии администрации: измывательство над публикой) длилось часа четыре. Мистериальный пролог, несмотря на оборванность, сработал отлично. Проникновение было даже глубже, чем я изначально предполагал…

Большая часть участников зависла в ошалелом недоумении, типа: «Что это было…? Что же это мы такое накуролесили…?..» Недоуменная пауза в них ничуть не мешала Проникновению, скорее — мне: сколько же ещё надо работать, чтобы расшевелить, растрясти лакомую упрямую духовную спячку!

…Одним словом — надо работать.

А зрители-слушатели… Их реакцию вполне правомерно будет обобщить высказыванием одного моего знакомого: «Это было похоже на одно из двух: либо кошмарный бред, либо бредовый кошмар…!» «Значит, — участливо спросил его я, — тебе не понравилась моя импровизация?» «…А это была импровизация?» «Да». «Значит — только одно, и второго не дано: наглое глумление над нормальными людьми окончательно спятившего и беспардонно, распоясавшегося шизофреника!»

Ну, наглое — так наглое… Чего уж тут…

Миша и Ади́ подскочили ко мне всего на пару минут, мельком.

— Не очень складно у тебя вышло, маэстро, но — хорошо! Жаль только, что пролог оборвали. Проникновение может быть неполноценным.

— Администрация не вовремя влезла… Казус…

— Ну ничего, может — обойдётся, — Миша обнял меня. — Сейчас мы уходим; увидимся через три дня.

А Ади́, посмотрев на меня (и на этот раз штрихи его глаз были тёплыми…), сказал:

— До встречи, брат…

Через три дня я встретился только с Ади́.

…Он тише облака сидел на обломке из слипшихся кирпичей, мягко гудя однотонную простенькую мелодию. На правом колене — подпертая локтем — лежала толстенькая малоформатная книжка.

При первом обмене взглядами — стало понятно, что мы уже перешли на «ты». Естественно. Не суетливо.

— Что за книга?

— Близкая мне. Друг.

— Можно взглянуть?..

— Конечно. Тебе — да. Возьми…

Увесистая…, изрядно потёртая…, отсыревшая чуть… Цвет обложки — золотисто-ржавый, тёплый. Без автора. Название — по-русски, но — витиевато, трудноразборчиво: «ПРИКОСНОВЕНИЕ. СЕРДЦЕ».

Я раскрыл книгу. Первая страница (из желтоватой плотной бумаги) оказалась чистой… Вторая — тоже… И третья… И все остальные…

Подсел к Ади́. Раскрыл наугад страницу. Расслабился.

… И — колыхнулось…качнулось…взнеслось…: летящее и скользящее…сверкающее…прозрачное… Приподняло… Омыло…

Я вернул книгу Ади́:

— Спасибо.

— Если хочешь — оставь её у себя на какое-то время…

— Нет, Ади́… Здесь всё уже написано, а я — не всё ещё написал… Мне рано быть рядом с этой книгой…

Мы сидели долго, не шевелясь. Ни гул, нависающий над городской окраиной, ни острый холодный ветер, — вовсе не мешали нашему теплу, нашему совмещению в щедрости тепла друг к другу. Во мне метнулся малый краешек сожаления, что разнотропье — хоть и соседствующее, но редко пересекающееся — отделяет меня от Миши, Ади́, Лина…

Ади́ это почувствовал, услышал. Нагнувшись — поднял с земли два камешка, протянул один мне.

— Сожми его.

Я сжал камешек, и то же сделал он. От камешка — в ладонь — толкнулась упругая горячая волна.

Разжав кулак — я увидел лежащую на ладони маленькую плоскую медную спираль. И на ладони Ади́ лежала спираль, точно такая же, спираль-близнец, только — серебряная.

— Мы плывём на разных судах, но по одной реке. Наши суда часто стукаются бортами, — мы можем перекинуть сходни и наведать друг друга. Понимаешь? Даже если река в каком-то месте разольётся широко, изовьётся штормом, разбросает — разделив и поставив преграду из жёстких течений, — всё равно: мы будем знать, что плывём в одну сторону, по одной реке…

Ади́ уронил свою спиральку на землю. Уронил и я. Спиральки-близнецы вновь закутались в камешковый образ.

— А где Миша?

— У него там кучка неприятностей образовалась. Маленькая кучка… нужно было идти.

— Совсем маленькая?., или…

— Да. Совсем. Ничего серьёзного. Да.

— Хм…

— Маэстро, мы с Мишей разложили из камешков твой гороскоп на ближайшие пару лет…

— И…?

— В нескольких неделях от этого времени тебя ожидает раскрытая дверца…

— Что это, Ади́? Что за дверца?

— Не знаю. Миша промолчал, а я такой дверцы никогда не видел. Что-то огромное, очень огромное…!

(Во мне последние полгода часто возникало некое Предощущение; оно нарастало, становилось сильнее, отчётливей… Значит — несколько недель. Ладно…)

Ади́ смотрел на небо…Тяжёлое небо, свинцовое, в потёках низких туч с провислыми лохматыми боками. Давно уже следовало быть дождю, но — дождя не было, и эта вспученная упруго-налитая задержка создавала стойкое ощущение дискомфорта.

— Ты не против дождя, Сева?

— Нет…Давно пора!

Ади́ внимательно огляделся вокруг, встал, подошёл к лежавшему метрах в четырёх обломку прессованного мрамора. Взял обломок в руки, поговорил с ним и, резко крикнув, опустил на землю сантиметрах в десяти-пятнадцати от прежнего (откуда взято было) места…Тут же, без всякого громового предупреждения, без первых редких капель — рухнул ливень.

Мы перебрались на автобусную остановку под ржавый козырёк остановочного навеса.

— Я бы не смог так быстро найти связку. Ты просто чудо, Ади́! Здорово получилось!

— Связок было несколько… Дождь держали. Кто-то держал дождь…

Дождь… Дождь бурлил вокруг остановки, перемешиваясь с холодным ветром — захлёстывался внутрь, плясал брызгами, грохотал тысячами барабанных палочек по жести навеса. Воздух стал сырым и плотным. Быстро стемнелось.

— Ты отсюда — на Арал?

— Да. Сыновья ждут.

— Мне Петушок рассказывал, как твои сыновья гонялись за ним, пытаясь накормить какой-то гадостью.

Ади́ улыбнулся:

— Национальное кушанье….Но Петушок и угощатёлей и кушанье забросал песком. Так что — всё обошлось.

Он перетянул к коленям висевшую на плече холщовую сумчонку и, покопавшись, достал круглый ароматный хлеб, мешочек с какими-то сушёными ягодами и старинную овальную флягу с водой. Расстелил на скамейке тряпицу. Пригласил к ужину.

Мы поели. Пока Ади́ убирал остатки трапезы в сумку, я поудобней приёрзался, закрыл глаза и на меня накатила лёгкая дождливая дрёма.

— Маэстро…

— А?

— Там… У той дверцы вокруг тебя было много людей, некрепко, но явно соединённых с тобой людей… Это — опасность. Дверца откроется только для тебя.

— Я вообще не смогу никого туда провести?

— Не знаю… Во всяком случае — войти тебе лучше одному, иначе — опасность.

— Дверца… дверца… Что же это за дверца…? А?

— Судя по всему — Сокровенная Дверца…

— Сокровенная для меня?

— Для всякого…

Помолчали. Дождь усилился. Усилился ветер. Барабанные палочки больше не стучали по навесу, — они сплелись в один сплошной гул.

— Послушай, Ади́, а как ты встретился с Мишей? Как вы познакомились?

Тот поднял брови, удивился:

— А зачем тебе? Так важно?..

— Кто его знает… Нравится. Интересно. Я ко всем пристаю с этим вопросом. Кто не против рассказать — рассказывает, кто против — я не настаиваю…

— Здесь нет никакого секрета, но рассказывать — не люблю, не умею. Да и давно было: почти семьдесят лет… — Ади́ задумался. Встал, отложил сумку в сторону. — Я покажу тебе. Так будет лучше, понятнее.

Мы стали друг напротив друга, соединили руки — ладонь к ладони — и я увидел… (даже — нет, не увидел: перенёсся в туда…)

Пустыня… Горячий песок… Безветрие… Яркое размыто-слепящее солнце…

По песку идёт мальчик. Он полусогнут в ходьбе, он то и дело спотыкается, падает…; почти не смотрит, куда идёт.

Сколько лет мальчику — не угадывается. Может — семь, может — восемь, а может и десять-двенадцать. Очень измождён…, черты лица обмялись — понять трудно…

Ощущается (расплывчато, бессвязно) происходящее с этим ребёнком: беда… большая беда… он уходит от беды, бежит от неё… несколько дней в пустыне… плохо понимает — зачем…? куда…?., невероятно — до крика! — хочется пить… он едва отдаёт отчёт, что — передвигается, идёт…

Склон бархана. Мальчик падает на спину. Рядом — застывшая, много-оттенково-изумрудной расцветки, ящерица. Она медленно подбегает к лежащему, смотрит на него внимательно, даже как-то сурово… Забирается на грудь. Ребёнок делает слабую попытку согнать с себя рептилию; руки плохо слушаются…, почти не поднимаются…

Ящерица соскакивает — очень резво — в сторону, и тут же, там, где она упала в песок, возникает тонкий высокий крутящийся вихрь…Множество песчинок обрушивается на мальчика, он кашляет.

Моментальным обрывом, секундой — вихрь рассыпается. Возле лежащего стоит мужчина (в длиннополой хламиде, белой шапочке…). Он присаживается на корточки; берёт горсть песка, растирает его в ладонях, — и вот в полуоткрытый рот ребёнка падают капли прозрачной свежей воды.

Мальчик не удивлён; его чувства притупились. Он ловит капли воды, а они падают… падают… обжигая губы, расплёскивая по телу надежду.

Я не сразу узнал в мужчине Мишу. Выражение его лица было мне не знакомо, да и само лицо — подёргивалось, переливалось…

Миша взял мальчугана на руки и пошёл куда-то вправо, буквально через несколько шагов — смазавшись и исчезнув…

Дождь перестал. Ади́ забросил на плечо сумку, поклонился:

— Рад буду видеть тебя вновь, маэстро.

— Ятоже, Ади́…

— Появляйся у нас. Мягкой постели, котла с бараниной — не обещаю, но добрую встречу-да…До встречи, брат!

— До встречи!

Так вышло, что за прошедшие с того времени десять лет мы с ним ни разу не виделись. Слышать о нём — слышал…, и всегда — расспрашивая об Ади́ — представлял себе не старого задумчивого казаха, а — мальчика, худенького полуживого мальчика на руках у Михаила Петровича Черноярцева, спасшего и выходившего его, ставшего ему отцом…

…Но вскоре (я чувствую!) мы встретимся. Хорошо встретимся. Обязательно!

Вернулся я домой из театра поздно.

Сын спал. Жена, закутавшись в кофту, занималась вдумчивым штопаньем.

— Привет, родная моя!

— Привет…

Особого восторга у жены приход мой не вызвал… Депрессия была у неё, очередной приступ.

Я прошёл на кухню и поставил чайник.

…Неладное что-то в нашей семье. Всё чаще и чаще возникают трещинки, заболоченности, зябкие туманы… И вроде — любим друг друга, а вроде — всё дальше, дальше размывает по сторонам… (Да оно и понятно… Маленькая девочка выходила замуж за овеянного романтической дымкой поэта, с репутацией не то сумасшедшего, не то волшебника. Ко всему прочему — этому поэту пророчили блестящие материальные перспективы…А вышло так, что за годы совместной жизни девочка хорошо познакомилась и с нищетой, и с голодом, и с протекающими крышами случайных жилищ… и с моим бодро-равнодушным отношением ко всем этим перипетиям; в ней такого равнодушия не было…)

Неспешно пил чай. Смотрел в окно. Грустилось немного…, совсем немного, но — протяжно как-то.

Через час вернулся в комнату. Жена уже спала, щедро отбросив на мою сторону постели большую часть одеяла; бормотала что-то во сне.

Лёг. Не спалось. Спустя какое-то время — понял: очень хочется к морю.

Перевернулся на спину, расслабился; убрал из себя мысли, чувства, ощущения этого мира, и — метнулся к морю… в море…

…Шторм. Бурные, буро-зелёные волны перебрасывают меня с одного пенистого гребня на другой… Ошмётки водорослей, спотыкающиеся о тело… Прикосновение к пальцам, к горячей коже доверчивых ниточек глубины…

Я ныряю в глубину, уходя всё дальше, беспросветней… Вода податливо оскальзывает из моих рук, приближая к тишине, покою…

Плеск. Что-то — подпихивая — настойчиво выталкивает меня на поверхность. Поднимаюсь. Выныриваю из волны; встаю на волне, уверенно ощущая подошвами гладкий морской шёлк.

…Море начинает замерзать: сначала — тонкая плёночка льда проплёскивается по внезапно успокоившимся водам, потом — лёд начинает твердеть, грубеть, утолщаться, напоминая вспухающую броню. По многодальному ледовому полю — из края в край — проносится, проплясывая и мельтеша, голубая сухая позёмка.

Я напрягаюсь, пытаясь растопить лёд, вернуть своё весёлое гостеприимное море, но — не выходит… Я напрягаюсь ещё сильней, — попусту: лёд прочен, и позёмка дотошливо, цепко охраняет его. Топаю ногой. Чувствую: мёрзлые окраины, раскинувшиеся окрест, воспринимают меня как капризного расшалившегося ребёнка, и — выпроваживают, стараясь сделать это побережней, поделикатней… Им будто бы тоже не хочется расставаться со мной, но — пора.

Из далёкой медленной, идущей клубами пурги появляется бегущая маленькая фигурка. Вглядываюсь, стараясь узнать… Фигурка приближается… Узнаю…

Он не останавливается; пробегает мимо, крича:

— Что ты здесь делаешь?! Уходи! Уходи отсюда!!

— Миша… — оборачиваюсь я вслед за ним.

— Уходи! Тебя ждут!..

Пурга» идущая за Мишей, — кутает, поднимает, несёт…

…Постель. Тихое посапывание спящей рядом жены. Замедленный стук… стук капель в ухающий чугун раковины… из подтекающего крана… на кухне… Ветер за окном. Комната пропитана серебристо-синеватой дымкой…пульсирующей… дрожащей…

Встаю. Иду на кухню. Наливаю в стакан воды…Но выпить не успеваю, — меня опрокидывает… Одним прыжком — сквозь меня — во всё, — прорастает бесконечность.

(Со мной такое уже было, один раз, лет за десять от этого времени. Ощущение бесконечности, ощущение каждой частички твоего «Я», сросшейся с каждой частичкой МИРОЗДАНИЯ, конца и начала не имеющего…

Я пробыл там и так — бессчётье эпох, секундная же стрелка на моих часах едва одолела малую пригошню делений…

А потом… Потом во мне открылось очень многое: новый уровень ви́дения, слышания, понимания, умений…)

Здесь и сейчас повторилось сперва то же самое: бесконечность, ощущение одномоментности и одноравности нашего совместного с ней существования-пребывания; всё безграничье форм иллюзорной реальности — трепетной сохлой горошиной уместилось на моём выгнутом ладошками сердце…

Дальше… Дальше — горошина стала увеличиваться, полниться; разбухли и смазались складки сохлости, проступило — ярчась и сильнея: — алое свечение…Два сердца дышали, прижавшись друг к другу, единым (не разделённым на два) позывом к дыханию.

Сердца соединились — войдя одно в другое, — стали Единым Сердцем.

И сияло ОНО, сияло несказанно! Всё озарено было сиянием тем, всё озарялось! Озарилось — и я увидел сквозь марево иллюзорной условной реальности изначальное ровное серебро Реальности Абсолютной!!!

…Только на мгновение!.. Потом — проступающее кануло, заслонилось…Но остались тонкие серебряные ниточки-паутинки со сверкающими — то тут, то там — алыми бликами. И было ЧТО-ТО, что держало серебро нитей (как бы на вытянутых руках), не давало погаснуть ему, быть захлёстнутым, затопленным… И это ЧТО-ТО — шептало…; только тогда, услышав ЕГО шёпот — понял: я слышал шёпот БОГА с самого рождения, он был во мне, как и в каждом из разбрызнутых в многообразьях, только — не слушал…только — имел нелепость не слышать ЕГО.

Я провёл рукой по ближним ко мне ниточкам: они были и светом, и музыкой, и движением, и словом, и всем-всем-всем…! Я пригляделся: сквозь ниточковое серебро просверкивала ещё одна — глубинная — нить, Единая Сверкающая Нить, О́ЭМНИ.

Мне хотелось броситься в серебряную паутину, как в гамак, — это сулило невероятное наслаждение! Но (почти сразу) понял: нити хрупки́, одно неверное пустое, движение — и они порвутся, лопнут, провиснут гаснущими вялыми стебельками… И кому-то придётся всё это чинить, заращивать, исцелять; трудная работа, работа на износ, до капельки.

Сверкающая Нить толкнулась в меня, вошла, укрепилась. Возникло неизбывное, предельно комфортное состояние тепла и мудрости. Я стал наполняться ясностью: ЧТО, КАК, ПОЧЕМУ, ЗАЧЕМ… Наполнился… Растворился..

Очнулся…Настойчивый стук в дверь. Я вскочил и побежал открывать.

На пороге стоял Миша (почему-то в мокрых валенках).

— Проходи… Только — тише, мои все спят.

— Ничего! Сегодня, даже если мы начнём барабанить тазами по полу, — никто не проснётся. Спят — и хорошо. Пусть спят.

Мы прошли на кухню. Я набрал в чайник воды и поставил на плиту. Черноярцев сдвинул табурет в сторону и уселся на пол.

— Ой, тараканчик! Какая прелесть!..Куда это он?

— Валенки твои побежал уволакивать. Да вряд ли уволочёт — мокрые, тяжёлые. Ты бы хоть калошами обзавёлся…

— Ишь, у самого сапоги драные, а другим советует!

— Починим…

— Сева, ты понял, что открылось в тебе?

— Да. ПУТЬ.

— Чай пить будем? А?

— Нет. Заварка отсутствует. Будем пить кипяток.

— И то славно… — Миша покладисто поёрзал по половицам, вздохнул: — Будь осторожен, маэстро. Будь теперь осторожен…

— Да ты погоди с осторожностью! Я почувствовал О́ЭМНИ — полнокровно, до витка, — а теперь не чувствую. Почему?

— Почему, почему…

— …Почему? Ты — Мастер; проясни, сделай милость.

— Ты сам теперь Мастер…

— Я??!

— Ты. Но не думай, что теперь так вот, сразу сможешь полноценно коснуться Преображения О́ЭМНИ. Нужно какое-то время, пока это приживётся, врастёт…

Я бухнул горячий чайник на стол:

— Какое?…Год? два? три?.. Какое «какое-то время»?

Миша нацедил в пиалку кипяточек, покрошил туда сухого хлеба, хлебнул. Нацедил себе и я.

— Год… два… три… Хе! — ещё хлебнул. — Я могу сказать, конечно, только — приблизительно; у каждого, понимаешь ли, по-своему… — ещё хлебнул, зажмурился. — Пять-шесть, может-семь…

— Лет?

— Жизней. Не так уж и долго, если не делать беспрестанно глупости.

— Обожаю делать глупости!

— Знаю, потому и предупредил.

Сквозило. Я понял, что, впустив Черноярцева, — забыл закрыть дверь. Встал, пошёл в прихожую.

Вернувшись, увидел что Миша высыпал на пол груду

камешков и лепит из них какой-то узор.

— Обрывы. И так и сяк — почти везде обрывы…

— Угу… О чём ты, собственно…?

— Послушай сам…

Я уселся на пол перед камешковым узором и положил на него руки. Узор распахнулся, впустил меня.

…Удары. Закон самосохранения Условно-Конкретной Реальности. Шаг на ПУТИ — удар. Чем сильнее и шире шаг — тем сильнее и шире удар. Удары проходят со всех сторон: чем ближе тебе какая-то ситуация, чувство, человек, — тем очевиднее прохождение удара именно через них… Кошмар какой-то!

Я выдернул себя из узора и одним махом руки сгрёб камешки в кучку.

— Бред!

Миша молча собирал камешки в мешочек. Тщательно. Аккуратно.

— Да. Именно так, маэстро… Вот так вот…

— Ты хочешь сказать, что все родные мне люди…и жена моя…и друзья — все! — станут чем-то вроде пусковых шахт для ракет?!

— Эк ты образ замудрил… А впрочем — да. И близкие люди, и твоё здоровье, твой дух, каждое проявление твоих возможностей (с ними — особенно осторожно!) — всё, и — через всё. Ты это пойми, это — важно.

— И сколько жизней ты сам живёшь на минных полях?

— Много. Зачем тебе это? Очень много…

Миша поднялся и пошёл в прихожую напяливать свои мокрые валенки. Когда мы проходили мимо комнаты — жена вскрикнула во сне.

— Тяжёлый сон для лёгкого человека — вдвойне тяжёл. Хорошая она у тебя, светлая, только — слабая…

Он подошёл к постели и провёл указательным пальцем между бровями спящей. Вздохнул:

— Всё. Сегодня у неё будут только хорошие сны. И добрые.

— Спасибо, Миша.

— Да за что спасибо? Сегодня — сегодня, а за его плечами — завтра, имеющее такое же право на место в этом мире… и оно знает об этом.

Я закрыл за Мишей дверь, вернулся в комнату, разделся, лёг (покрепче обняв соседствующее мне родное и любимое существо)… уснул.

Утром — в размышлениях — проступила очевидность: затея с театром закончилась.

Театр «ТРАГИКОН» был задуман как некая школа-лаборатория для выявления глубинного творческого потенциала. (Того, что есть в каждом человеке. В каждом, без исключения.) Прошедший все ступени этой школы, все утлы её, все завитушки — не только приближался к своему изначальному ядру, но и приобретал возможность стать проводником для других.

Прошло всего несколько месяцев от намеченного трёхлетнего процесса, и вот теперь надо было всё сворачивать, комкать. Надо было, резко развернувшись, покинуть поверивших в тебя людей. Это попахивало предательством…

…А что, если взять их — тех, кто и впрямь верит — с собой…? Во мне появилось отчётливое тяготение к компромиссу…, но, при всей отчётливости, — не радостное.

В тот день я не поехал в театр, а отправился (через системы канализации) в маленький уютный подвальчик, где, будучи в Туле, устраивал свою берложку Черноярцев.

— Эй, — крикнул я, всматриваясь в темноту, — есть какая живность?

— Живность, между прочим, баиньки собиралась, — прогудел недовольный Мишин голос. Загорелась свечка, посветлело. — Может, что покушать есть?

— Есть, — я выложил на газетку полбуханки чёрного хлеба и несколько луковиц.

Миша выполз из тряпкового гнезда, придвинулся к газете и с удовольствием приступил к скромной трапезе.

— Миша, тут кое-что надумалось…

— Что?

— Я решил взять с собой в пространство Дороги тех из трагиконовцев, кто на это отважится, кто поверит…

Миша отложил в сторону луковицу и оторопело посмотрел на меня.

— Зачем?!?..

— Попробовать приблизить их к открытию ПУТИ, зачем же ещё? Ну, не всех, конечно… кто доберётся…

— Маэстро, твоя школа талантов — замечательная затея, но ты взялся за неё слишком поздно. Теперь тебе надо всё это бросить, и как можно быстрее!

— Я могу повести оба процесса параллельно…

— И что? — сожжёшь себя таким темпом, а они — разбегутся, так ничего и не поняв. Маэстро, тебе нужна сейчас дальняя глубокая ниша для внутреннего преображения. И чтоб сиденье было мягким, удобным, без малейшей шероховатости… А ты что собираешься делать? — ты собираешься медитировать на бочке с порохом! Да! И кто знает, что останется от тебя после взрыва…

— Авось…

— А где ты возьмёшь силы для контроля за параллельным движением?

— Понятия не имею. Вся надежда на поговорку: нужда припрёт — из-под хвоста жемчуг посыпется.

— Ага… Посыпется… Жемчуг… Навроде овечьего! Только прежде чем собирать его, — лучше подождать, пока подсохнет.

— Однако…

— Ты — начинающий Мастер, ты — как свечка без стеклянного футляра: любой налетевший сквозняк… и — тютю!

— Вот взял бы и помог.

— Нет, милый. Каждый свою кашу варит. Возле твоей кастрюли моей ложке делать нечего. — Миша опять принялся за трапезу. — Лично тебе — помогу. Если расплющит…Если, конечно, будет кому помогать.

— И на том спасибо… Я пойду. Ты здесь ещё долго?

— Нет. Ждут меня. Вот только вздремну…

— Ты появляйся, Миша. Хоть и есть у меня родные люди, а без тебя одиноко как-то, ветренно.

— Ну куда я денусь? Появлюсь. Твои выкрутасы — лучшее в мире зрелище! Ни за что не пропущу.

Я медленно направился к выходу. Миша окликнул:

— Сева, ты же сам не хочешь того, что затеваешь. И — боишься.

— Да.

— Похоже, ты из тех, кому надо получить несколько ударов копьём, прежде чем понять, что ты — жив.

— Пока…

Миша легонько подул в мою сторону, и тяжесть слизнулась, ушла. Я выбрался на поверхность и в довольно жизнерадостном настроении зашагал к дому.

…Трагиконовцы находились в изряднейшей паузе.

Я рассказал (то, что мог рассказать) и объяснил (то, что мог объяснить), но почти никто ничего не понял. В зрачках большей части коллектива плавала очевидная сумятица, которую можно было сформулировать примерно так: «Мэтр окончательно спятил. Караул! Спасайся кто может!»

Я не мешал сумятице. Не помогал определиться. Ждал.

Несколько дней продолжался разброд. Многие жалели, что такое чудное театральное начинание накрылось медным тазом, с грохотом! А взамен — запахло какой-то сектой… (кстати: слово «секта» с тех пор частенько наведывалось к нам в гости, без всякого приглашения и с разных сторон).

По одному (а то и парами) трагиконовцы стали разбегаться. Осталось восемь человек; все они были разными: по характерам и возрастам, по образованию и воспитанию, по желаниям и стремлениям. В одних я видел твёрдость в решённом, в других — поверхностность и недомыслие…, но и для того и для другого цензор один — время.

.. Так, в начале 1996 года в Туле возникла община, о которой прображивало немало смутных и противоречивых слухов, далёких от достоверности и ума…. А у меня появились опекаемые, те самые «навроде учеников», которых некогда с пророческой непререкаемостью посулил мне Миша.

Округляя — ситуация общины длилась пять лет (с 1996 по 2001). За эти пять лет мы редко виделись с Мишей» да и то — чаще урывками.

Как и прежде, он категорически отказывался знакомиться с кем бы то ни было из числа моих родных и друзей, утверждая — и вполне резонно, — что подлинные встречи происходят иначе. Понятие «знакомиться» было для него вообще чуждым. (Знакомство без встречи воспринималось Мишей как дело заведомо пустое и зряшное. Знакомство, это — в лучшем случае — возможность контакта, встреча — возможность соединения; здесь такая же разница, как — к примеру — между любопытством и интересом.) Да и вообще: за годы прорисовалась забавная закономерность: мои «странные» знакомые с неукоснительным упорством избегали контакта с моими «не странными» или «странными слегка» знакомыми. Всё время приходилось общаться на два изолированных по отношению друг к другу круга (хотя — нет: «странные» знакомые знали почти всё о «не странных», а те, в свою очередь, — знали о «странных» очень немногое, обрывками, почти ничего).

Я немало досадовал на такое (пусть — естественно образовавшееся) раздвоение; и там, и там, — были те, кого я любил, к кому тянулся сердцем и кто тянулся сердцем ко мне. Ну не в досаду ли такое?..

Осень. Ночь. Чавкательно-непролазная, обильная в замусоренности и потёмках набережная Упы (ул. Дрейера). Поговорив о многом — многое обсудив и многому улыбнувшись, — мы с Мишей подходим к дому, в пристройке которого проживало одиннадцать (крайне пугающих своей необычностью соседей) человек.

Осенний дом спал. Окна были тёмными и холодными. Торопливо — за обрывом, за голым кустарником — шумела река. Моросил дождик; мягкий дождик, почти тёплый.

— Зайдёшь?…Сегодня вечером мы работали с протоком лёгкой энергии, так что — все спят, крепко спят.

— Зайду. Посмотрю на них.

Мы миновали скрипучие коридоры и зашагнули в кухню. Я включил свет и увидел прямо-таки восторг Миши от зрелища великого множества тараканов, хлынувших по углам.

— Ну куда же вы??! — воскликнул он и протянул ладонь.

Два таракана, бежавших по тумбочке к стене, развернулись и на полном бегу ткнулись в его ладонь.

— Хорошие мои… Страдальцы…

(Черноярцев просто-таки обожал насекомых. Мог принимать любой из их образов, общаться на любом расстоянии и с любым видом. Я же к насекомым был нейтрален; из всех соседствующих с людьми форм существования ближе и роднее всего воспринимались мною деревья. С детства. С многих-многих прежнерождений. Ну а он… Он был протянут — одновременно и равнозначно — ко всем формам-проявлениям (без исключений!). Подобные умение и глубина всегда были мне желанны и вызывали безусловное восхищение.)

Миша присел на корточки и бережно спустил тараканов на пол. Те не спешили уходить, жались к Мишиным ботинкам.

— А твои ребятки их не обижают, вот оно как… Молодцы!

— Мои ребятки никого не обижают. Они хорошие…Голодные только всё время.

— Ага… — Миша стеснительно поскрёб макушку. — Я, кстати, тоже… Найдётся какая-нибудь корочка на вашей сиротской кухне?..

— Корочка… Хлеба-то у нас и вовсе нет, — ни в виде буханок, ни в виде корочек… Но есть зато немного чаю, свежие огурцы и чеснок. Будешь?

— Огурцы, с чесноком и чаем?.. Хм… Буду.

Пока грелся чайник, мы прошли в комнату. Все спокойно спали. Почему-то пахло вишнями…

Миша пробрался к окошку и оттуда внимательно оглядел лежащих. Поднял руки и под потолком возникла — размытой шёлковой нитью — серебряная спираль. Она поколыхалась, покачалась немного, приобретая чёткость, яркость, и — расплеснулась множеством лучиков, соединившись с висевшими у каждого на груди малыми медными спиральками. На макушках крепко держащихся за сон людей заплясало горячее бело-золотистое свечение.

— Спасибо, Миша… Только — зачем…? Привычка к донорским вливаниям — опасная привычка. Они должны сами добраться до источника…

— Так дети же ещё…

— Ничего себе, дети! Они — мои ровесники; кто — чуть помоложе, кто — чуть постарше.

— Они — твои опекаемые…Дорога только началась, а ты уже начинаешь выматываться. Не заметил?

— Заметил.

— Как там жемчуг из-под хвоста?.. Ещё не сыпется?

Я рассмеялся:

— Ехидная вы личность, Михаил Петрович, даром что со сколопендрами о философии беседуете! А пойдёмте-ка лучше чай пить, с огурцами. Ладушки? И тараканов пригласим.

Миша направился к двери.

— А! Этого я знаю!..Женя? Поэт?

— Да.

— Это тот который со мной знакомиться не пожелал? Правильно?..

(Как-то, спускаясь с Женей по Ленинскому проспекту, мы остановились у пешеходного перехода. Ему — домой, мне — в магазин. И тут я увидел на углу кукольного театра приветственно машущего шапочкой Черноярцева. Обрадовался — не виделись два месяца! — повернул к нему.

«Женечка, — спрашиваю, — хочешь, я тебя с интересным человеком познакомлю? Невероятно интересным!»

Женя, будучи в мрачном настроении, оскользнул Мишу хмурым взглядом и, буркнув: «Что я, бомжей никогда не видел?..» — махнул через переход.)

— Не судьба, видать.

— Ну, он у тебя в бомжах не задержится, — очень уж угловат… А — жаль! Настоящий поэт. Я видел его стихи: хорошие стихи!

— Хорошие… — Из кухни донеслось шальное гудение. — Пошли быстрей, там чайник выкипает!

…Первым делом Миша налёг на огурцы.

— Ладные огурцы, — чавкал он, — сладкие, душистые…

И вдруг перестал чавкать.

— А знаешь, маэстро, что меня несказуемо удивляет?

Я промолчал, старательно разжёвывая огурец.

— А удивляет меня, что в общем пространстве есть место для твоей общины, и вписался ты с ней аккурат между слоями, — тютелька в тютельку! Знал об этом?

— Нет. Ну, а чему тут удивляться? Чему? Удивляется он…

— Да всему! Шансов на реализацию твоего бредового замысла почти нет, а место в пространстве — есть!

— Глядишь — и шансы появятся…

— Ну откуда? Начал ты — замечательно, темп взял ещё замечательнее — на зависть просто! — но на этом всё замечательное и обрывается. Ты ведь уже заметил: они смотрят на тебя всё чаще не как на обучателя, а как на дарителя…Ты сумел прикрыться зеркальным куполом и большая часть ударов в тебя — не проходит. Так?

— Так.

— Но удары-то, те, что до тебя не добрались, куда-то да деваются?

— ?

— В них! Как в консервных банках. До поры…

— Миша…

— И самое главное, — оборвал он меня, — ты по-прежнему слабо чувствуешь О́ЭМНИ; и ориентируешься с трудом, и почти не способен восполнить ту энергию, которую плещешь из себя с щедростью Рога Изобилия…Что — Миша…?

— Миша, тебе чаю налить?

Да знал я всё это, знал! Но вариантов-то не было… Так что говорить? Если дорога под твоими ногами становится раскалённой, как сковородка, а свернуть-обойти — негде, то остаётся только одно: стиснуть зубы покрепче и — идти. Да.

…Ребят стало втягивать в провалы. Вот, к примеру, целую неделю идёт работа: успешная работа, обильная по результатам. Ступенька — закрепление, ступенька — закрепление. Всё чудесно! И вдруг, в конце этой недели — проснувшись поутру — обнаруживается, что вся недельная работа стёрта! Вся! Только какие-то обрывки и ошмётки плавают. И — сначала…И снова — провал… И они этого почти не осознают! Огромные пласты духовной лености, прижившиеся и не разогнанные (это, в свою очередь, позволяет провалам разгуливать-маневрировать как заблагорассудится; в одиночку за ними — как угонишься?).

Да что — провалы! Они — лишь немногое из того, что, лавинообразно нарастая, сыпалось со всех сторон. Нигде, как в ситуации общины, я не наблюдал столь яркого и почти что вовсе не камуфлированного проявления Закона Самосохранения Условно-Конкретной Реальности. О, Закон умело играл на клавиатуре комплексов и пороков, бесспросно квартирующих в каждом! Да, ребят уже не слишком смущало голодать, спать на полу под истёртым одеяльцем (они научились спать и на земле, и на камнях, и в сугробах), но как много было ещё такого, что смущало (явно и прямоударно), провоцировало, размалывало неокреплые духовные приобретения-образования!

…Ну и, разумеется, приблизился критический момент, когда духовное движение-развитие стало угрожать превращением в духовное выживание;…кучка застывших посреди трещинного горного склона скалолазов, на пронизывающем ветру, плюс — со слабой волей к неукоснительному продвижению в сторону вершины.

Всё, что я мог теперь для них сделать, — это закрепить (закольцевав в потенциал) то, что они уже сумели приобрести, и перекинуть мостки для достойного и ненадрывного ухода…И — продолжить дальше, с тем (или с теми) кто по мосткам не то что не побежит, а и не дёрнется бежать.

Я решил сыграть роль Бармалея (в переводе на язык взрослых: умной концентрированной сволочи). Подобная роль сложности не представляла. Уже давно — закоулками — бродили по мой адрес красочно-мрачные ярлыки, как то: «монстр», «инопланетянин», «колдун», «антихрист», «охотник за душами», «чёрный психолог» и т. д. и т. п. Одним словом: бредятины и самой что ни на есть обычной глупости хватало с избытком. Мои братья и сестры, те, кто жил со мной бок о бок изо дня в день, относились к подобной ерунде с нормальным здоровым смехом…Но, тем не менее, незаметно для них — что-то да просачивалось, что-то да оседало, а осев — жило самостоятельно.

Выбрав день, я объявил, что ситуация совместной Дороги была — всего-навсего — психологическим экспериментом, а эксперимент оный предназначался для целей столь далёких и сложных, что объяснить-растолковать более подробно я не имею ни возможности, ни желания. Всё. Всем спасибо! И — смиренно извинился…

Все, кроме двух человек, приняли эту соломинку, цепко обхватив её уставшими лапками. Хотя — такое трудно не заметить! — никто в глубине души «психологическому» вздору не поверил.

С семьёй и двумя недрогнувшими я переселился (почти на год) в полузаброшенную лесную деревеньку, в пустой — не слишком пригодный для жилья, но очень уютный — дом.

Черноярцев в тех местах не показался ни разу. Для него это был трудный год, год многих отяжелений и малого солнца. Мне с трудом удавался контакт с ним. Нередко (часто!) контакт резко обрывался, можно даже сказать — срезался (и срез был чистый, гладкий…). А иногда, вместо общения с Мишей, — меня попросту заносило в куда-то непонятное: тоннели… красивые низкорослые люди… озёра с фосфоресцирующим чем-то… странные животные… огромные дрожащие кристаллы…

«Вот ведь, — думалось, — эк его носит всё время, неугомонного!.. Может — помощь нужна, да ведь — не попросит, не скажет…» Как только у меня получалось почувствовать Мишу, — я благословлял его и желал Доброго ПУТИ.

Идущий по тропке О́ЭМНИ — ни с кем не враждует, всему — в надежду…Но как объяснить, не предложив ощутить собственным хребтом, какова тяжесть груза на плечах идущего?.. Редко кто предложит помощь (фи — тяжести таскать!..куда там! — подавай героизм: чтоб меч-кладенец сверкал, чтоб белый конь под тобой выплясывал, и — конечно! — аплодисменты с облаков…). А тяжесть великая, несомая почти в одиночку, часто оборачивается великой болью. И я знаю (знаю!), — хватало, хватало боли в жизни букетика-Миши, боли пронзительной и боли глухой, боли, раскрашенной всевозможнейшими красками, и боли — обесцвеченной (до полной истёртости, до расплыва)…

«Эй, Миша, отзовись…!»

Мы вернулись в Тулу. У нас появился свой собственный — маленький и невероятно родной — Домик. Домик стоял почти у самого края огромного городского пустыря, который был вовсе и не пустырём (вовсе!), а — сердцем ГОРОДА, Долиной Тёплых Туманов.

И именно там, в Долине, я наконец-то встретился со старым Ткачом после долгого напряжённо-тягостного перерыва…Миша недужил, — его здорово потрепало; теперь он не производил впечатления сорока-пятидесятилетнего мужчины: все его сто с лишним лет (и ещё — столько же) были при нём… Ввалившиеся потускневшие глаза, рытвины морщин…

— Что с тобой, Петрович…? Хороший мой, что с тобой?

— Устал… Устал я, маэстро, лихо устал!..

Мы сидели в тени недостроенного — оборванного посерёдке — заброшенного моста. Интересный мост: никуда не вёл, ни над чем не стоял (ни речки, ни оврага); мост — сам по себе…

— Я поживу здесь денька два. Ты приходи ко мне почаще… Сможешь?

— Конечно!..Миша, может-лучше ко мне? в Дом… А?

— Нет… Мне твои — в тягость… нынче — в тягость. Не обижайся! Нет… я-тут… тут хорошо, светлое место…

— Не обижаюсь. Привык. Ты сиди, а я пойду что-нибудь поесть соберу, да и постель тебе надо устроить… Жди!

В Долине, под мостом, Миша задержался не на два дня, а почти на неделю. Долина Тёплых Туманов берегла его, выхаживала. Я ощущал — остро, отчётливо — как этот заросший многотравьем и многодревесьем простор берёт на колени, ласкает, баюкает маленького болящего старичка.

(Долина Тёплых Туманов — изумительное место! Обомкнутое со всех сторон городом, — оно живёт своей, не похожей на обомкнувшие её пределы жизнью.

Внешне (для взгляда мимоходного, случайного, для взгляда суетливого) это разнообликовый пустырь: рощицы…, останки строений…, болотца…, поросшие травой груды строительного (и всякого иного) мусора…, речушки — ручеёчки… Для человека же, протянутого к ней и сердцем, и вниманием, — Долина постепенно начинает раскрывать — дверцу за дверцей — свои необычности… Их много!

Долина Тёплых Туманов — живое, очень мудрое и чуткое существо. Если (пусть этого не будет!) озабоченные и ретивые чиновники вдруг решат расчищать и застраивать это место — город начнёт задыхаться. Без преувеличений! Стоит только — слепо и грубо — влезть в Долину с экскаваторами, бульдозерами и прочими несчастными железяками во имя расширения цивилизации — город оплеснётся болью, начнёт гнить, гаснуть…

О, только не безобразничайте там, прошу! Так мало осталось в мире такого, до чего — в высокомерии, безразличии и невежестве — не докоснулся бы человек, изгаживая и калеча!.. Придите — и сядьте на верхушке недостроенного моста, вдохните небо (оно там совсем другое!..), улыбнитесь… Всем вашим печалям — найдётся утешение, сомнениям — верная ясность, грохоту и мукам — тишина и покой.)

…Несколько раз у моста появлялся Ловец.

Видел я его всего один раз — минут двадцать, — он делал Мише массаж длинной костяной палочкой с насечкой из каких-то диковинных физиономий. Кажется, мы друг другу понравились, хотя не было сказано и слова. Ловец обращался с больным сердито-нежно, очень по-родственному.

Миша мне рассказал о нём очень немного. Ловец — Мастер О́ЭМНИ (далеко уже не в первом воплощении), индус, ста сорока лет. Последние два с лишним года живёт в Антарктиде…

— И не мёрзнет? Индус как-никак…

— Нет, — засмеялся Миша, — он никогда не мёрзнет. А потом, у тебя неверные представления о южном материке; внизу — тепло… жарковато даже, по моему разумению.

— Везде?

— Не везде. Но в большинстве регионов — особенно на глубине — тепло. И-хорошо…

— А где ж тебя так прохватило?

— Меня не прохватило, меня — хватило… И вовсе не там…Ошибся в фигурах кристаллов… оплошал…

— Как это?..

— Маэстро, не сейчас… Ладно?

— И-эх… Ладно, конечно. Пойду до колонки, воды тебе наберу.

— Пару бутылок, не больше, — привстал, качнувшись. — Я завтра ухожу.

— А то бы задержался…?

— Меня Петушок ждёт, — Миша улыбнулся. — Очень ждёт…

А работа в моей, уже — крохотной, общине тем временем продолжалась. В двухтысячном году наконец-то удалось подвести одного из опекаемых к раскрытию. Ему оставался всего один шаг. Но — барьер… Он никак не мог сделать этого шага! Я решился отправить своего застрявшего брата к Песчаному Цветку… Не дошёл, вернулся. Снова отправил… Снова не дошёл. Барьер.

…С конца 2000 года, с декабря, надо мною (и вокруг меня) завис тёмный, с багровыми прожилками, кокон. Это была сгустившаяся и пять лет отодвигаемая кувалда, вполне способная не только раскроить череп, но и расплющить. Я лихорадочно искал просветы-варианты, в которых нашлось бы решение для всех провисаний сразу…И просвет-вариант возник, высветился: энергия Моря. Если только оно позволит… Если только оно согласится оделить меня от своих изрядно оскудевших капиталов…

Звал к морю и Миша. Настойчиво. Непонятно.

В конце весны 2001 года я уехал. Уехал с тем, чтобы — вернувшись — быть в состоянии разобраться со всеми смутностями-неурядицами.

.. С электрички — на электричку, с электрички — на электричку… Дело известное.

В первом же прогоне, на первой же станции в вагон неожиданно впорхнул Петушок.

— …Вот здорово! — выдохнул он. И кинулся обниматься.

Дальше — до моря — мы добирались вместе.

Тот год, который я провёл в деревне, — Миша провёл в Саянских пещерах (недалеко от Байкала), у Лина. Он проводил Малую и Большую Зеркальные Мистерии.

Работа эта, требующая огромных сил и неимоверного труда, поначалу не задалась. Ученики Лина в течение полугода никак не могли прошагать первые три ступени Малой Мистерии. Но потом всё пошло на лад: большинство из них — продравшись-таки через первые ступени — легко (в течение трёх недель) преодолели и остальные восемнадцать. Преодолев — это были уже другие люди: люди, похожие на прекрасных новорождённых бабочек… Миша наконец-то смог, вместе с Ади́, приступить к Большой Мистерии.

Такое здорово выматывает, как выматывает любое безоглядное движение в сторону однозначной нужности, однозначно подлинной цели. Ади́ — по завершении мистериальных витков — приходил в себя несколько месяцев, Черноярцев же — две недели отлёживался в Туле (в Долине Тёплых Туманов).

Я попробую (вкратце и бегло) пояснить-рассказать, что же такое Зеркальные Мистерии. Не описать — нет; неописуемое описать невозможно… (Пережить — это другое дело! Мне думается, что пережить подобное было бы необходимо всякому ныне живущему. Всякому, да! Малую Мистерию можно сравнить с чаном, после омовения в котором с человека сходит первый — самый липкий и жирный — слой коросты, а прочие слои — размокают (в той или иной степени). Главное: продолжить очищение, не останавливаться, не дать размокшему засохнуть вновь…)

Зеркальные Мистерии проводились с незапамятных времён, проводятся и поныне (и не только в нашей форме бытия, — во всех). Но, конечно, на пике Железной Эпохи они редки…

Тропинка Малой Зеркальной Мистерии начинается обрушением мостов. Ступивший на тропинку — насовсем (насовсем!) отделяет от себя возвращение (возможность возвращения) к себе прежнему: либо — пройти, либо — сгинуть: нет мостов за спиной, — вспять не развернёшь. Это — решение сильного. Осознание безоговорочной нужности такого решения уже само по себе свидетельствует о пробуждении в человеке прочно встающей на ноги духовной зрелости. Но, разумеется, прохождение состоится только в том случае, если Мастер-Ведущий различит в соискателе явную (стопроцентную) способность дойти до венчающего витка.

Благополучное проведение Малой Мистерии в основном зависит от двух слагаемых: места (во всех отношениях пригодного и — обязательно! — благосклонного к проведению), и — Мастера (его возможностей, желаний, состояния). Впрочем: где нельзя — там и не будет, кто не сможет — тот и не начнёт.

Начинает идущий с прохождения системы коридоров-миражей, пройдя которые — забывает всё: своё прошлое, свои разноцветные многоликие «я» и даже — что он находится в каком-то процессе, что он отважился ступить (и ступил) на тропинку Мистерии… И идёт теперь по тропинке человек как таковой: руки, ноги, голова, туловище, внутренности…, плюс — все пороки, все слабости (но — и достоинства, и сила), — всё что есть и к а к есть, без скорлупы, распахнутый вихрящийся клубок.

А дальше… Каждая ступенька — жизнь, целая жизнь, прожитая острыми пиковыми фрагментами. Как правило, на первых ступенях идущего буквально захлёстывают кошмары, боль, отчаяние. Он всё это принёс с собой, в себе (из прожитости нынешней и из прожитостей предыдущих). Теперь принесённое — раскинувшись, обретя полную свободу — создаёт вокруг него индивидуальную условно-конкретную реальность; страх, безумие, ощущение обречённости — характерные черты первых ступеней.

Следом (невидимо для идущего) скользит по подземному лабиринту Мастер. Он сплетает из коридоров-миражей узоры, и узоры идущего в себя втягивают, заключают в себе, уподобляясь многоходовым бережным руслам. Мастер поддерживает вокруг индивидуальной реальности экран, не позволяя тяжкому и ранящему вырваться на волю, покинуть окольцовку лабиринтов. И, разумеется, — внимательно следит за идущим, позволяя кризису мять его, но — не позволяя смять и раздавить; внимателен, чуток.

Жизнь… жизнь… жизнь… Каково это: прожить десять лет узником Бухенвальда?.. неделю — цветком, срезанным для вазы?., век — застрявшим в ущелье ветерком?.. Все страдания — и те, которым ты был причиной, и те, которые взрастил твой страх — настигают, захлёстывают, окутывают… Но — они больше не пропитывают тебя, они — вокруг, а то, что в тебе сильного и прекрасного — понемножечку заполняет покинутые ими ячейки «тебя». Так, постепенно, омывается и высвечивается подлинное «Я», соединённое тончайшими прозрачными ниточками с БОГОМ.

Шаг идущего становится всё крепче и мелодичней; ёмкость лабиринтов исполняется простором, годным не только для широкого вдоха, но и для взмаха крыльев; отражения — блики Мистерии, — начинают отражать и н о е. И это иное (воистину!) учит тебя летать… — духом, порывами, сердцем, всем-всем-всем…! Вот ты уже и летаешь, летаешь так, будто бы — летал всегда!

Виток за витком, — идущий приближается к венцу, к последней ступеньке. Он вспоминает себя прежнего, но вспоминает как сон…развеивающийся сон… исчезающий За обводом всех ступеней — рядом с Мастером — стоит совсем другой человек:

ЧЕЛОВЕК.

Большая Зеркальная Мистерия — танец-песня Ткачей. И если Малую Мистерию проводят в подземных пещерах, то Большую — на вершинах гор. Изъясняясь предельно строго и сжато: смысл Большой Мистерии — в создании идеально отражающего зеркала, способного отразить всю силу и ясность Ткача, а отразив — выплеснуть в мир, в мироздание.

(Конечно, для мироздания это — капельки… Но именно из капелек возникают наполненные до краёв чаши. Именно из них! Из чего же другого?..)'

Танец-песня, с перерывами, — продолжается много, много дней (и ночей). Огромный труд, великий труд, изнурительный. В Долине Миша не просто — появился, а — появился-приплёлся; весь выжатый, весь больной и очень-очень старый…

(Но… Но, кажется, на ПУТИ стало чуточку светлее… Да нет! — не кажется, — так и есть: светлее! Мне вовсе не показалось.)

Большая Зеркальная Мистерия — соединение с прямым (открытым) потоком О́ЭМНИ, при котором происходит исцеление-восстановление наиболее разрушенных, наиболее повреждённых его участков. Одновременно — растёт уровень Мастера-Ткача; он, миновав изнурения и недуги (эта работа — работа на пределе), становится выше, пронзительнее, сильнее.

(Люди слишком заняты копошением в своих муравейниках, слишком увлечены пожиранием-потреблением всего, до чего могут добраться. Но… но ведь кому-то ж надо и работать! За всех, для всех (для всего…). Что поделаешь, если все остальные так заняты, что им недосуг задуматься, а задумавшись — приблизить (хоть на чуть-чуть!) СЧАСТЬЕ, БЕСКОНЕЧНОЕ СЧАСТЬЕ В БЕСКОНЕЧНОСТИ.

БОГ — во всём, в каждом. Но не каждый позволяет себе слышать ЕГО, а уж тем более — слушать… Люди во многом себе разрешают прикасаться к имени БОГА: выпрашивать, клянчить, ругать, умолять, обвинять, требовать благословения…а зачастую и попросту — присваивать себе право определять и судить от ЕГО имени! А вот задуматься, что ОН нуждается в помощи и благословении куда больше, чем все мы, вместе взятые, — куда там!..)

…Случается, что во время проведения Больших Зеркальных Мистерий Мастера гибнут (в физическом смысле). Но, разумеется, рождаются вновь, по-прежнему — Мастерами О́ЭМНИ.

Очень важной составляющей подготовки к прохождению витков Мистерии (и Большой и Малой) является работа с пряжей — активными, генерирующими миры сгустками, имеющими условно-конкретное орамье той или иной формы. Я называл их всегда метафиксациями. Это могут быть стихи, живопись, музыка… Не любые — нет! — живые.

То, что в нашем бытийном объёме называется Искусством, возникло как побочное (и весьма чахлое…) ответвление некоторых из практик О́ЭМНИ. Увы, проблески подлинного сверкания — от века к веку — становятся всё более и более редкими в Искусстве. Трудно прижиться в цветочном горшке отломанной от дерева ветке, почти невозможно. А что делаем мы?.. Вместо того чтобы дать себе отчёт в усыхании оной, схватиться за голову, принять хоть какие-нибудь (но — срочные) меры, — делаем вид (чего там…) что всё вполне чудесно; нет листочков — начеканим из золота да серебра и приклеим-повесим, кора стала отваливаться — подкраси́м-расцветим. Ох… Хотя — вполне закономерно: от того, кто отламывает (игнорируя сиротство и боль) частичку от живого — иного и ждать не приходится.

В своих проброждениях Миша (и не только он) часто, но — не заметно, не явно, — идёт на контакт с художниками, поэтами, музыкантами. Реже — с представителями театральных форм. И — случается! — находит живую сверкающую пряжу. Не часто, конечно, совсем не часто… Практика метафиксаций уже сама по себе обратилась затерянным в

высокой траве ручейком, полноводной раздольной рекой некогда бывшим. Но ведь он опять может стать рекой, это возможно! С теми, кто был рядом, я занимался (в «ТРАГИКОНЕ», и — позже — в общине) азами этой практики; я убедился: дух, даже изначально отчуждённый и слабый, очень чутко реагирует на подлинное сверкание, жадно тянется к нему…, но — с трудом пропитывается (очень уж ссохлось всё…). И именно поэтому, без изначального вхождения в пространство метафиксаций — вхождения тончайшего, в унисон — прохожденье по виткам Малой Зеркальной Мистерии попросту невозможно. А в Большой — это лекарство для повреждённых нитей; куда без него?..

…Вы бы слышали, как во время венцового витка резонируют горы! Такое не передашь…

Как-то я был свидетелем, как один человек упрашивал Лина допустить его к прохождению Малой Мистерии. Лин сказал, очень мягко:

— Ты же совсем неготов. Совсем.

— Но я чувствую, что смогу! — горячился человек.

— Нет, это не так. Ты — не готов.

— Я уже двадцать лет занимаюсь йогой и всяческими восточными практиками! Я не новичок!.. Да я…

— Бедолага, — сочувственно и совсем уж мягко сказал Лин, — как же тебя так угораздило… Э-хо-хо…

— Я смогу. Обязательно! Допусти, очень прошу, — для меня сейчас нет ничего важнее…!

Лин присел на корточки, сгрёб в большую горку песок и, отойдя от горки метров десять, расстелил на земле платок.

— Хорошо. Я возьму тебя, но при условии: ты перенесёшь всю песчаную горку на мой платок. Всю. По одной песчинке.

— Как это?..

— Так: берёшь песчинку — относишь к платку — кладёшь — возвращаешься — берёшь следующую — …и т. д.

Темпераментный соискатель сначала оторопело посмотрел на Лина, потом — умоляюще — на меня. Я развёл руками: полез, мол, через проходную — показывай пропуск…

Он начал носить песчинки. Два часа… Три… Пять… На платке (за пять часов) появилась всего-навсего крохотная щепотка песка.

На шестом часу соискатель не выдержал: ударил ногой по песчаной горке, развалив её, и — выругавшись — ушёл.

Мне всегда было любопытно наблюдать, как Михаил Петрович Черноярцев общается с людьми. Да что там, любопытно! — интересно.

Миша прекрасно умел быть невидимым (если, конечно, хотел этого). Вроде бы он — тут, а вроде бы — и нет никого…

Как-то, когда шли мы, прогуливаясь, вместе по улице, к нам — повстречавшись — присоединился один мой знакомый, поэт. Идём втроём. Беседуем. С этим самым знакомым-поэтом (его имя Андрей) мы работали в то время вместе над литературным ежемесячником «Авторская Газета». Беседа свернула на газету: на литературу вообще и на поэзию в частности. Я мало участвовал в говорении, в основном имел место диалог между Черноярцевым и Андреем. Андрей, будучи человеком не только с отменным чувством вкуса, но и с живым, дышащим интеллектом, вполне оценил парадоксальность и многослойную необычность говоримого Мишей. Диалог развивался весьма оживлённо.

Но: нам — в одну сторону, Андрею — в другую. Попрощались. Разошлись.

На следующий день я встретился с моим знакомым в нашей полулегальной редакции. Первые же вопросы (хотелось поразузнать о впечатлениях) показали: Андрей не

только не помнит о Черноярцеве, но и вообще — о беседе… Да, он помнил, что мы с ним встретились, что какое-то время шли вместе, что перекинулись несколькими словами по поводу некоторых авторов, печатаемых в нашей газете… и-всё.

— Андрюшенька, ну хоть жёлтополосую шапочку помнишь? Она яркая такая, запоминаемая…

— Какую шапочку?

— С жёлтыми полосками, рыжую. Она была на том субъекте, с которым ты так многоречиво беседовал.

— Да не было никого! — Андрей рассмеялся: — Вечные твои розыгрыши!.. Всё, считай — оценил…

— Ну-ну…

Несколько раз Миша появлялся в «ТРАГИКОНЕ». Сидел на репетициях, болтал с ребятами в перерывах, даже участвовал в нескольких этюдах! С ним говорили, с ним вместе работали, здоровались и прощались, пожимая руку… но — как будто не видели; забывали, как только пропадал контакт — зрачок в зрачок…

— Миша, зачем тебе это?..

— Не хочу наматывать на себя лишние ремешки. Если бы всякий раз, когда мне случается с кем-либо соприкасаться, я оставлял бы это соприкосновение на себе — то уже давно запутался бы в эдаком месиве! Оставлять надо только то, что просверкнёт как родная необходимость…Вот тебе, Сева, разве не трудно передвигаться с многорядной грудой людей вокруг себя? и с ещё большей грудой разнородных мнений в свой адрес?

— Трудно, конечно. Но я, периодически, расчищаю личное пространство: обрываю контакты, меняю формы и методы общения, образ… ну и так далее.

— Очень громоздко! Да и, кстати, — может быть очень-очень болезненно… Нет уж, я — по старинке…!

О Мишу стукнулся — в тороплении и рассеянности — Андрей (тот самый «знакомый»; теперь мы вместе были в театре).

— Ой, извините!

— Чего ты выкаешь? — Я притормозил его и развернул в сторону Миши. — Ты с этим человеком уже два раза переходил на «ты»!

Андрей растерянно заморгал. Миша улыбнулся:

— Дядя шутит. Не обращайте внимания. Можем, если хотите, познакомиться.

— С ним и не разберёшь: шутит ли, всерьёз…, — Андрей несколько обиженно хмыкнул, — как на минном поле… — Протянул руку: — Андрей.

— А по-отчеству…?

Руки сжались в рукопожатье.

— Владимирович.

— Крайне приятно. Михаил Петрович.:. Ну, вот и познакомились!

(Замечу: к гипнозу это не имело ни малейшего отношения. Миша — всего лишь — создавал вокруг себя скользкостенный экран, работавший, как правило, на двух уровнях: либо — после общения — из человека выскальзывал — удалялся сам факт такового (как намыленная резиновая игрушка из рук ребёнка), либо он совсем не замечал Мишу, хотя бы тот и стоял рядом с ним. Ги́пноз же — ни в коем случае! Этот метод воздействия — метод насильственный, разрушительный даже в самых незначительных и благожелательных формах.)

Действие экрана никогда не затрагивало детей. Здесь Черноярцев ничего не мог поделать!..Человек рождается близким к совершенству, и — увы — по мере возрастания всё шире и активнее деградирует. Если бы многие взрослые вспомнили, что они видели, умели и знали, будучи малышами, то их закостенелый разум навряд ли б выдержал подобное испытание! Жизнь, с педантичной аккуратностью непревзойдённого цензора, густо замазывает в памяти не только опыт предыдущей жизни, но и яркие фрагменты из опыта жизни нынешней (в изобилии приобретаемые людьми в младенчестве). (К примеру: знаете ли вы, что — приблизительно — семьдесят-восемьдесят процентов ныне взрослых имели (в детстве, будучи малышами) опыт полётов? Не во сне, нет, — наяву!..А разговоры с подобранной в пыли стекляшкой или — деревом?.. Если сейчас вы и вспомните об этом, то только как о наивной забавной игре. Нет! Это не было игрой! В вас (нынешних) попросту что-то закаменело, затёрлось, и вы теперь со снисходительным или умилительным пренебрежением смотрите на аналогичные «игры» своих — пока ещё маленьких — детей…) Долго можно перечислять забытое, список огромен. Только зачем? не проще ли — вернуться…

…Так вот: дети видели-помнили Михаила Петровича Черноярцева, несмотря на все его усилия (пытался, иной раз) избежать этого. Более того: многие малыши мгновенно замечали многоцветную серебристую пульсацию вокруг Миши (огромную, чуть ли не до неба!) и им она очень нравилась.

Одна моя знакомая, у которой я как-то оставил Мишу на полчаса, спустя несколько дней не без озабоченности и досады заметила:

— Как ты у нас побывал, мой оболтус всё какую-то ерунду несёт. Ну прямо бредит, будто!..

(У неё был сынишка, лет пяти.)

— Ты о чём?

— Ну, приходил ты, помнишь? Неделю назад…

— Помню.

— Он говорит, что с тобою дядя-волшебник приходил. Да… Суп у нас ел, картошку…!

— Вот как…

— Я ему говорю: дядя Сева приходил один. А он: нет, дядя Сева приходил с волшебником, и тот весь сиял и переливался и дал говорящую конфету…

— А ты?

— А что я… Говорю: вот скоро Новый Год, придёт настоящий волшебник — Дед Мороз, с целым мешком конфет и шоколадок… Слушай, он мне с этим волшебником неделю покоя уже не даёт… — нахмурилась, — …а может, мне его к врачу отвести? к психиатрическому, детскому… а? Вдруг что-то не так…

— Не вздумай! Уж лучше сразу через мясорубку проверни и котлеты сделай!

— Ты чего городишь-то!

— А что? Это, знаешь ли, мало чем отличается от твоего предложения. Чем тебе волшебник помешал?

— Но он же говорит, что это на самом деле было!

— Ох…

(А с дитём мы договорились так: мама заколдована и ничего-ничегошеньки не понимает. И не надо маме рассказывать о том, чего она не видит (а ведь видела когда-то!), а то ей обидно… Угу? Угу! Тем дело и обошлось.)

В общем-то, Миша прав: слишком обильное, и, в основном, — никчёмно-обильное коловращение людей в твоём личном пространстве чревато мешаниной пустых следов. Глядишь, и опомниться не поспеешь, а ты — уже не ты, а покрытый трещинами и истёртый многими подошвами клочок асфальта.

…Но тем не менее я знавал достаточно людей, встречавшихся с Черноярцевым всего один-два раза, но запомнивших встречу на всю жизнь (как, например, Лена и её бабушка). И не так уж мало — много даже! — людей (и не людей), которые входят в круг постоянного Мишиного общения. Так что экран его — не нечто приросшее, а — так…, одёжка, надеваемая по нужде (но носимая в таковой с благодарностью).

А вообще-то, он всегда (по возможности) старался избегать длительного пребывания в любых населённых пунктах — от мегаполисов до полузаброшенных деревень. Случалось, конечно, что приводили его дороги в то или иное людское поселение, но — будучи в поселении — Черноярцев бережно размещался вне человеков и человечиц: в подземьи, на пустырях, в нежилых развалинах… А кушал… да что придётся — то и кушал! Его жизнь вообще никогда не была особо сытой, ну а минимум пропитания как-то да находился. Миша никогда не стеснялся подобрать заплесневелые корки в мусорном баке (скорее — стеснялся за тех людей, которые этот хлеб выкинули). Просить же — он никогда не просил. В том не было гордыни — отнюдь! — всё проще: то, что тебе необходимо, так или иначе само появится, само придёт…, ну а уж коли не пришло — значит, так оно и нужно; не стоит, находясь на ПУТИ, теребить пространство окрест своими желаниями: желания многоголосы и не мудры, ПУТЬ же — мудр, О Н лучше знает твои потребности-необходимости. И Миша спокойно голодал, день за днём, если ничего съестного в тот или иной лоскуток времени-жизни не образовывалось. Мне доводилось отведать, каков он на вкус — голод…, и понимал…, и удивлялся: сколько терпения, сколько тишины терпения было в этом изумительном старичке, которому (между прочим…) достаточно было шевельнуть рукой для того, чтобы ахнулся ураган (или чтобы лежащий перед ним кирпич превратился в густо цветущий маслом каравай хлеба…)! Удивляюсь и поныне.

Здесь я, кстати, подошёл к тому, что у некоторых людей, из числа знавших Мишу (или — о Мише), вызывало недоумение: соотношение его возможностей с его частенько пустым животом и хронически драным свитером.

…А действительно: почему?.. Почему он не наколдует себе — ну пусть не лимузина со смокингом и не мегадворца с малахитовым унитазом, — но хоть самый что ни на есть насущный (?) минимум бытового комфорта…? Почему??! Почему человек, обладающий сверх (а может быть — мета…?) — возможностями, никаким образом не прилагает оные к своим обиходным нуждам?

Да потому!.. Если где-нибудь на просторах нашей техно-бумажной цивилизации бдительные и бездельные стражи потребуют у него документы — он, подняв с земли фантик или обрывок газеты, предъявит им всё что будет угодно (если, конечно, не предпочтёт попросту остаться вне замеченное™). Но он никогда — никогда! — не уподобит фантик или обрывок газеты деньгам, для покупки батона колбасы и новых ботинок! Он может спасти кого-нибудь от голода или от жажды, приблизив из песка, камня (чего угодно!) сущности воды, хлеба… (Миша столько людей спас за свою жизнь, сколько женщины целого посёлка не нарожают!..)

Но он никогда — никогда! — не расстелит скатерти-самобранки перед собой! Почему?.. Да всё потому же!

Михаил. Петрович Черноярцев — не маг, не колдун, не волшебник. Букетик-Миша — Мастер О́ЭМНИ, Ткач; всё, что есть в нём (включая его самого), принадлежит ПУТИ, все его силы и вся его жизнь — направлены на ПУТЬ, и взять для себя он может только то, что предложит ему ПУТЬ, — не меньше, но и не больше… Да и что значат все эти ваши разносолы и многие-всяческие чехлы для уснащения телес по сравнению с тем, что он — чудесный, лёгкий человек — постоянно (всегда!) слышит в себе отчётливо, без пауз и неясностей, голос БОГА! По мне — так лучше в лохмотьях и с плесневой коркой в кармане, но — с этим. (!)…А? (А как по-вашему?..)

(Мне доводилось встречаться с магами («маг» — наиболее подходящий, универсальный из существующих терминов), с магами силы необычайной… настолько огромной, что они давным-давно вычеркнули из себя потенцию закрепления какой бы то ни было формы, давным-давно потеряли — в себе и помимо себя — границы в длениях преображения материи…!..Но: мне их всегда было очень-очень жалко. Эти смерчевые столпы, распластанные в бесконечность по горизонтали своих желаний, не имели, по сути дела, ничего… Более того: они так далеко ушли в это «ничего», что уже неизбывно и прочно осознали пустотность своей дороги, а равно — почти полное отсутствие шансов на возвращение… Даже самый обыденный (и — стабильный в обыденности) обыватель рядом с ними — богач!..

Миша говорил о них так: «Бедолаги… Уж на что весь мир — чаша сиротская, а эти — сироты стократ. Разделённое ЕДИНОЕ (Условно-Конкретная Реальность) — бессчётные ямы страданий; мы все сидим по таким ямкам. Кто-то — пытается выбраться, имея целью помочь выбраться всем-всему, кто-то — пытается выбраться только для «я» (бесполезное занятие…), кто-то — просто сидит на дне ямы, пытаясь убедить себя, что сидит на вершине горы, кто-то — сидит и плачет… А эти — сидючи в яме — ещё и старательно присыпали себя землёй (умудрившись, в стараниях и усердиях небывалых, ещё и притрамбоваться)… Сироты стократ!»

Я до звенящей отчётливости чувствовал беду таких людей-существ, и даже (по молодости и самонадеянности) пытался кое-кому помочь… Для Анны (О, Анна! Это существо всегда появлялось в образе феерически красивой женщины… настолько красивой, что не возникало и намёка на плотские порывы. Нечто ювелирно-музейное…) я написал-построил поэму-метафиксацию «ЗАОКОНЬЕ». Никакого толка, право. Ей так и не удалось войти в метафиксацию. Только разбивала образ за образом… Отчаянно… Жутковатое было зрелище!..Впрочем, Миша о том обсказал мне заранее: «Что слону дробинка, маэстро… Тобой руководит сострадание, а не мудрость. Сострадание без мудрости — дело пустое и даже опасное, опасное обоюдно!..Оставь Анну в покое: ни у тебя, ни у меня, ни у кого! нет ковша, способного вместить её беду. Всему своё время…» Всему своё время…)

— Миша, а в тебе никогда не возникало омерзение к людям?

(…Как-то Владимир Николаевич (Вова-хромоножка, как поименовывали его бродяжки. Владимир Николаевич — бомж с двадцатилетним стажем, в прошлом — доктор наук, гурман и философ) рассказал мне историю о том, как Мишу норовили убить, целой деревней.

…Глухоманная лесная деревушка, Сибирь, двадцатые годы… Случилось так, что навалились на тамошних обитателей-торемык голод и неясная быстросжирающая болезнь-эпидемия. В самый разгар этих бедований появился Черноярцев. Он выручил горемык, накормив (уж ему ведомо — как…) и уняв — в два дня — эпидемию. Но, видать, методы спасения чем-то не угодили спасённым, и они попытались (всяк благодарит по своему!..) забить Мишу вилами да кольями, да иным — что под руку глянется… Это был не единственный случай.)

— Хм…

— Неужели не возникало?..

— Hex маэстро.

— Совсем-совсем?

— Совсем. — И тихонько добавил: — Возникала усталость, — она часто цепляется за мои следы. Иной раз — довольно сурово…

— И что ты делаешь тогда?

— Ухожу в тишину. В тишине не остаётся следов, дружок, там усталость вовсе не назойлива… Да.

— Михаил Петрович, вы — прелесть!

— Спасибо, Сева. Ты всегда умел говорить комплименты. Только я не прелесть, я — букетик. Ты разве забыл?

— Нет, Миша, не забыл. А если б и забыл, то, увидев тебя, — вспомнить об этом не трудно.

Тишина… Прозрачная солнечная тишина…

Вот, пожалуй, что наиболее желанно и отчётливо ощущал тот, кто был рядом с букетиком-Мишей. Много ли в мире людей, рядом с которыми ощущаешь такое? Вы часто их встречали?.. Я — нет. И поэтому мне всегда становилось радостно и легко, когда я (вдруг ни с того ни с сего) вспоминал, что по земле, где такое изобилие глупости и насилия, глухости и незрячести, изнемогающей жертвенности и безнадёжного отчаяния, — бродит невероятно утешительный и солнечный старичок Михаил Петрович Черноярцев.

С Петушком мы расстались уже в приморье: мне нужно было в Новороссийск, ему — в Анапу (и далее — в Крым). Петушок посулил скорую встречу, и, бодро подхватив рюкзачок, полез — по уговору — в тарахтучий пыльный грузовик. (Увиделись же мы с ним только через два года…)

Море… Встретило оно так ласково, так приимно, что половину напряжения и тревог — как корова языком слизнула (слизнула, и сплюнула подальше). А вторая половина — под первым же ударом волны отлетела куда-то на задворки и там залегла, затаилась.

Бродил. Слушал. Смотрел на расположившихся у Моря людей: загорающих, кушающих, болтающих, купающихся (немногих купающихся: конец мая…); вялых и энергичных, весёлых и сумрачных, — разных, всяких… Но было заметно: никто из них не обращает ни малейшего внимания на Море, воспринимая его — всего лишь — как просторно-огромное обилие солёной воды (и только… и всё…). И над этой нелепицей-несуразицей — недоумение, печаль; казалось, Море говорит… говорит… говорит… спрашивает… Но, вопрошая, — сквозь вопрос — говорит… говорит… говорит…

…А может быть, и не казалось. Видно, оно и впрямь — говорило… Или — спрашивало… Или — горюнилось вслух… Или

«Скажите, а вы умеете ходить, не ударяя подошвами землю, а — лаская? Не хлебать — ожаждев — воду, а — принимать её в себя? Не разрубать воздух вечно спешащими куда-то телами, а — наполнять воздух собою?…Умеете?

О! каждый (каждый!) день над вашей головою небо! Каждый день… День — это: птицы и солнце, облака и тучи, хрустальный и гонговый гомон… Ночь — это: луна, и тьма, и звёзды… звёзды… звёзды…звёзды… звёзды… Когда вы, в последний раз, смотрели на небо? Когда вы, в последний раз, угадывали в облаке плюшевого медвежонка своего детства? Когда вы, в последний раз, видели звёзды? Когда?..

О! А доводилось ли, доводилось ли вам в этой жизни проветривать сердце, улыбаясь и удивляясь его свободе, его — вовсе! — не скрежетному голосу, его всеприимности и огню? А доводилось ли вам беседовать с совестью, сидя в креслах — напротив друг друга, — мило беседовать с ней о пустяках, поскольку о главном вы уже давным-давно переговорили и главное в вас — нераздельно…?

О! Милые мои…, бедолаги, сиротливо скользящие в стеклянном барабане… в бешено вращающемся стеклянном барабане…! Что же вы делаете с собственными жизнями и с жизнями, лежащими окрест вас?!.. Неужели, за важностью своего прохождения от зеркальца к зеркальцу, вы забыли, что зачем-то родились на свет??!

…Ну а теперь…: разве сумеете угадать в песчинке (в круглой маленькой песчинке, остывающей к ночи) ту самую планету, где вы тычитесь из угла в угол, перепрыгиваете с линии на линию, и всё это — в смятении-испуге от морозно-скрежетовых фанфар орущей в вас пустоты… Вы даже не знаете, зачем живёте. (Вы шарахаетесь от этого вопроса. Вы, судорожно дёргаясь, бросаетесь в него тяжёлым и острым, — норовя поранить, убить. Вопрос приводит вас в ярость, и из этой ярости, как из прозрачной предутренней лужи, вы познаёте отражение собственного бессилия, лакомого и добровольного.)

Ну разве хватит всей моей воды, всех водорослей, всех камней и всего моего желания, чтобы отмыть, отчистить, отскрести… чтобы вылечить…

Э-эх..!

…Эй, малыш, иди в меня! смотри в меня! дыши мною! запомни… И, может быть, в старости, когда над левым плечом прозвенит настойчиво-укоризненный голосок смерти, у тебя будет возможность вспомнить что-то более огромное, нежели пересыхающее влажное пятнышко своей жизни… Эй, малыш, не убегай к шоколадке и яркому резиновому утёнку, которыми подманивает тебя мама! Хоть разочек, хоть в самом начале житья-бытья, — удержись от соблазна (их столько ещё будет… столько!., о! — соблазны не оставят тебя своим вниманием…)! Удержись… Иди ко мне!..»

…Монолог Моря… Впрочем, мне могло это показаться. Море могло вовсе ничего не говорить. Море могло повернуться спиной, не замечая высокомерно отдыхающего люда, и — смотреть в небо…

Этот день был у меня весь… ну какой-то ударятельный, честное слово! Ударятельный — это об меня то и дело ударялись (на улице и в транспорте) почтенные гражданки и не слишком почтенные граждане…И когда я вечером, часу в одиннадцатом, вышел из дома, первое, что случилось, — в меня врезался на полном ходу юркий и довольно скоростной старикашка, бомжевато-суворовской наружности.

— А вроде бы пожилой человек, — сказал я, потирая порядком обдолбленный за сегодняшний день живот, — а так носитесь! Что же это вы!

Старикашка, поелозив, стал подниматься с асфальта, бормоча что-то вроде: «Ходят где ни попадя всякие шкафы, продохнуть нельзя!..»

— Вам помочь?

— В колхоз езжай помогать! там-таки комбайнам самое место!

«Экая ядовитая персона!» — подумал я и, отвернувшись, стал открывать бутылку с минеральной водой.

За спиной раздался железный скрежет. Оглянулся: ядовитый старикашка с тоскливой настырностью ковырял — уцепись за расщелину — железную дверь подъезда (выходя — я её захлопнул). Пыхтел. Не сдавался, — дверь и так и сяк уцепливал, егозил плечом.

Стало любопытно.

— Не тягостен ли вам сей труд? — благожелательно спросил я. — В ваших-то преклонных годах?.. По силам ли?.. Может — с разбегу…?

Старикашка сердито обернулся:

— Иди отседа, амбал! Иди! Разбулькался тут, как коза на водопое!..

Он достал из кармана — то ли проволоку, то ли инструменты какие-то замысловатые, — и стал, изогнувшись дугой, ёрзать своим металлоломом в замочной скважине. Я наблюдал…Взломщик из старикашки был явно аховый, — средства взлома сыпались из рук, дверь же — не реагировала, вовсе; плевать ей было на этого обормота! Мне стало совсем весело.

— Дедуся, может — в обход?.. Не столь прямолинейно, а? — Вид старикашки излучал свирепость: вспотевший Суворов, да и только! — Помните, как Александр Васильевич, в Альпах…? Сверху — вниз!..Вы бы с крыши попробовали, что ли…

— Зашибу! — прохрипел «Суворов», глядя на меня с явным расположением к драке.

Драться не стал (различие весовых категорий…возраст…). Сел на лавку. Я подошёл, протянул ему бутыль с минералкой:

— Остудитесь, сударь.

Тот сердито зыркнул, но воду взял.

— Всё образуется. Рано ли, поздно ли… При вашем-то темпераменте!

— …Это второй подъезд?

— Да, Ёторой.

— Ох…

— Может — не примите за дерзость! — вам открыть?

— Как это?..

— Ключом. Я живу в этом подъезде и у меня, естественно, есть от подъездной двери ключ.

Я открыл. Старикашка сидел, хлопая ресницами и растерянно поглядывая внутрь подъезда.

— Вы только, если не застанете к кому шли, — не изголяйтесь над квартирной дверью, а то соседи вызовут милицию.

— Да, может, его и нет…

«Суворов» явно оробел и выглядел как-то обеспокоенно. Мне сразу представился его героико-победоносный близнец, который — ну как на картине — съезжая с Альп на собственной заднице, неожиданно (где-нибудь посерёдке съезда) наткнулся на выступающий камешек…

— Вы поднимитесь, позвоните…

— Угу…

— Вам какой этаж?

— Второй. Квартира…

Он назвал номер моей квартиры. Очень любопытно.

— Мне Всеволод Сергеевич нужен. Шмаков…Не знаете?

— Знаю. Я Всеволод Сергеевич.

Старичок поднялся. Мордашка его неумеренно удлинилась.

— Вы?

— Я. Паспорт могу показать. Показать?

— …Маэстро?..

Так я познакомился с Далычем (Андреем Даниловичем), внешне — непоседливо-язвительным, а на самом деле — очень милым, талантливым и добросердечным человеком.

Он приехал ко мне со своими стихами… со стихами, которые были хороши как стихи, но мертвы как поэзия. Отлично сработанные пустышки, хотя — с просверками возможного наполнения. Для того его, собственно, Миша ко мне и отправил: разобраться. (Забегая вперёд, скажу: разобрались. Не сразу, конечно, — неделю с хвостиком потратили, но — разобрались. У Далыча был скошен акцент восприятия Открытого Потока; вдохновение лишь краешком, кромкой задевало его, — распахивая, но не наполняя. Это частое явление! Увы, совсем не мало потенциально талантливых людей существующих как графоманы! Их тянет к ручке… тянет к бумаге… они даже могут — со временем — стать весьма и весьма изрядными профессионалами, да: пусто… пусто… пусто…

Для букетика-Миши стихи всегда были очень насущной и яркой частью жизни. Миша часто (очень часто) работал со стихами-метафиксациями: он ходил в них, он дотрагивался через них до тончайших (не находимых по-иному) ниточек ПРОСТРАНСТВ.

Находиться в метафиксациях Далычу очень понравилось. Да только — в не своих… Не получались у него свои. Чувствовал — может, но слова — раз за разом — падали на бумагу мертворождёнными. Миша поначалу утешал, говоря, что метафиксаций — множество; пользуйся ими! будь в них! Да только Далыч не унимался. И тогда Черноярцев уфутболил его на лечение (и не его первого, меня при том особо не спрашивая…).

Как-то (в одну из ночей, в Парке) я попросил Далыча рассказать мне о своей встрече с Мишей. Далыч жутко засмущался, запунцовелся, зашмыгал носом. «Ты чего?» — спросил я. — Да, понимаешь, коряво как-то вышло… — вздохнул. — Петушистости во мне — пудами, хоть в тачку складывай и огород удобряй. С детства маюсь… — опять вздохнул, — никак не избуду. Нескладуха, да и только…» «- «Ну, расскажи как есть…» Повздыхал Далыч, поохал, но — рассказал. Причём начал издалека, чуть ли не с младенчества (а повстречались они года три назад!). Впрочем, не потянуло меня очень уж сокращать его повествование…

«Родился я в тридцатом…Ты понимаешь, как-то пронесло меня мимо всякой дряни, кровей, грязи. Война — никак не коснулась, разве что недоеданием; на фронт — рано, пацан ещё (как представлю, что могло бы довестись стрелять по живому — жуть берёт!), сам я с Северного Урала — никаких оккупаций, никаких приграничных угроз… Ну, а позже, — два раза лагеря обминул; в первый раз — с этапа бежал, в самом начале (в бегах документами разжился, — блатные помогли), во второй — накатило: сам пришёл в органы и заявил начальнику, до которого меня пустили (сказал: по важному делу), что вот эти вот — ткнул пальцем в портреты над его столом — падлы вонючие, и — в морду (пока он глазами-то в углу хлопался подхватился и — тю-тю!). Документики потом пожёг, обзавёлся со временем новыми.

Ты знаешь, Сергеич, никогда никому задницу не лизал и не понимал этого в других! И на верёвочке не ходил!..Вот сейчас всё пишут, всё говорят: репрессии… миллионы жертв… пол страны по тюрьмам… тирания… произвол… Да они же как барашки на убой шли! Блеяли, но — шли! Миллионами! Покорно! Говнясь на всё это уродствие только у параши, между собой (да и то — шёпотом, озираясь…). Рабы… Я, Сергеич, ещё тогда понял: рабство — оно не вне человека, оно внутри него; кто свободен — тот и в цепях свободен, а кто раб — тот всяко раб (и во всякое время, и при любых условиях…).

…Отвлёкся, вообще-то… Да, так вот, — мотался по стране, работал то здесь то там… бывало, где и осяду, но не чересчур, — не засиживался.

Не женился. Детишками не обзавёлся…А на пятом десятке вдруг прошибло меня что-то, потрясло: стихи стал писать. Грудами! Да… Бывало, как пьяница — сутками, запершись: строчку к строчке, строчку к строчке. Сколько раз меня через то с работы гнали — не сосчитать (да и фиг с ними!)…Поманило, позвало, улыбнулось… ну ровно надежда какая невидимая полыхнула…!

Тут ещё вот что: свело меня в жизни (ох, спасибо!) с одним дедком, с дедушкой нашего бухгалтера заводского; я на том заводе в вахтёрах подъедался. Подрядился полки книжные делать, кой-что по сантехнике подлатать… Пришёл. Ёлки-палки! Там такая библиотека была!.. Не библиотека — библиотечище! Везде книги: в комнатах, в коридоре, в ванной, на кухне… Десятки тысяч! И не то чтоб в какой библиотечке государственной, где большая часть книг окромя как в макулатуру не годна… Нет. Всё — книжечка к книжечке, жемчужинка к жемчужинке! Каждую копеечку — на них (сам-то дед — обтёрханный, залатанный; спал на коечке узкой — промеж книг, — как в окопах).

Я ему говорю: всё, что есть работы по дому — сделаю, бесплатно, только допустите меня до книг. Дед не жадный оказался. Допустил. Ой-ёй-ёй!..»

Всё — равнозначно. Это так элементарно! Это — простейшее логическое изначалье (изначалье, как точка отсчёта в подлинном осознании любых — всякоуровневых — процессов):

1) Бесконечность — бесконечна;

2) В бесконечности, при бесконечном дроблении-множестве (Условно-Конкретная Реальность) не может возникнуть ни одного проявления (элемента, фиксации), не являвшегося бы бесконечностью;

3) Проявления — в любой форме, в любых (применительно друг к другу) соотношениях, в любом статусе — не могут не быть равнозначными.

Все проявления (бесконечные) в бесконечности — равнозначны.

…Но — увы! — всякая бытийная форма (в охвате: от микро-Я (Я) до до макро-Я (МЫ) (неизбежно определяет (в этом — отчётлив и явен закон самосохранения Условно-Конкретной Реальности) именно себя как точку отсчёта; закукливаясь, теряет (условно) свойства бесконечности. И теперь — уже не будучи бесконечностью (условно) — закрепляет себя и как точку отсчёта, и как меру определений.

Мания человечества, «Венцов Природы», вбивать в прокрустово ложе своего ограниченного психологизма, затуманенного сознания, куцего духа всё, что под руку подвернётся, — не есть мания, присущая исключительно данной бытийной форме, но — любой. Бесконечность, будучи в статусе Условно-Конкретной Реальности, раздроблена на бесконечное множество условно-конечных элементов.

…И, казалось бы — так просто понять: всё-всё-всё — равнозначно (!). Ан — нет, не просто, оказывается, совсем не просто (почти что — не оказывается вовсе…). Мы так привыкли к чёрному и белому, добру и злу, великому и малому… Мы разрушительно и нелепо мотаемся по миру, размахивая — будто б рогами! — тискающей нашу болящую голову Короной Разума…Есть глупые (их много), есть умные (их несколько меньше), — и умные со снисходительным высокомерием смотрят на глупых, совсем позабыв древнюю (очень-очень древнюю) истину: умностъ — это завуалированная глупость. Мы совсем забыли о мудрости…..Но мы помним, помним: есть чёрное и белое, есть добро и зло, есть великое и есть малое.

Вы можете спросить: а зачем, собственно, я всё это вам говорю…? Отвечу: не знаю. Захотелось — и написал. Приспичило.

(Право, не имеет значения, кто сейчас читает эту книгу: глупый?., умный?.. — …всё равно. Мне только хотелось бы (это надежда), чтоб была в читающем — вне зависимости: глуп он или умён — капелька (пусть — крохотулечная!) мудрости. Мудрости нет разницы: капелька ли… океан… Она во всём — бесконечна…И тогда мои полудневниковые записи вам на что-нибудь да сгодятся.

Возможно, кто-то — пролистнув и захлопнув — скажет: «Странно это всё…» Я разведу руками: «Да чего ж тут странного-то?» Кто-то скажет: «Не верю!» Я опять разведу

руками: «Сочувствую Ну и что?..» Кто-то скажет:

«Вздор. Глупость» и с умным видом возьмётся читать газету…Тут уж я не буду разводить руками, — промолчу. А кто-то…..)

Когда я сообщил Мише, что хочу написать о нём дневниковообразную книжицу, он очень удивился:

— Зачем, маэстро?..

— Хочу, — честно ответил я.

А что я ещё мог сказать…? Это возникло одномоментно и однозначно. Отчётливо. Не скажу, что мне до невтерпёжа хотелось заниматься такой работой: не моё это… Но — возникло. Вот так.

— Хочешь — что…? Несколько этюдов из жизни бродяги-ветерана?.. или — ночное пугало для добросовестных домохозяек и не менее добросовестных научных работников?..

— Понятия не имею! Откуда я знаю, что получится?

Миша посмотрел на меня весьма ехидно.

— Миш, не будь занудой!..Я всегда избегал разговоров о тебе, причём не только публичных, но и тет-а-тет. Меня самого эта идея несколько смущает…

— А может — чудишь?

— Нет. Пришло. Пришло и всё тут.

— Тогда — пиши.

— Так ты не против?

— Сева, меня это не слишком радует… но и не слишком огорчает. Раз пришло — значит, надо. Пиши.

Этот разговор был у нас в начале февраля данного (2005) года. Лёгкий мороз. ГЬлолёд. Мы часа два бродили с Мишей по закоулкам Серебровки, спотыкаясь и периодически шлёпаясь.

Букетик-Миша вот уже несколько дней как появился в Туле. Появился почти одновременно с моей долгожданной (почти НЕ-жданной) радостью: трёхлетний (с хвостиком…) кошмар — закончился, тучи размыло, боль ушла. И хотя я по-прежнему был весь в гирляндах недугов, но — встал на ноги, распрямился… Кое-что произошло, очень огромное и пронзительное КОЕ-ЧТО. Я не буду рассказывать об этом.

…Мы вышли с Мишей к ограде Парка, миновали калитку, побрели мимо старых заледенелых кустов — в глубь… Деревья тянулись к Мише; они узнали его, они звали, звали, звали — радуясь — в Старый Лес.

— Миша, по-моему, тебя знают все, кроме людей…

Он хмыкнул, и тут же — оскользнувшись — невесомо повис на моей руке.

— О-ох…

— Ты бы шагал не так размашисто… в калошах-то стёртых.

— Ерунда. — Миша распрямился и с восторгом оглядел свои калоши. Я в них и месяца ещё не проходил. Новенькие!

— А то ты их в магазине добыл!

— Нет, конечно, — на свалке… Ну и что? На свалке всё добротнее! — Миша притопнул калошами и добавил: — А что до людей… С чего ты взял, что меня кто-то — книжицу прочитав — узнает? Да в меня и поверит-то мало кто; сам же в фантомах ходил, так неужто не понимаешь?!

Да, действительно… Мне несколько раз приходилось слышать, что такого человека, как Всеволод Сергеевич Шмаков — попросту не существует. Бред. Вымысел. Один раз мне излагали это прямо в лицо, причём настолько вразумляюще и убедительно, что я долго потом себя ощупывал, а вернувшись домой — внимательно осмотрел в зеркало (малодоказательно, но — успокаивает…)…Что же тут говорить о Черноярцеве! (А уж о Ткаче…)

— Да мне, Петрович, признаться — без разницы: поверят… не поверят… Всяк сам себе ответчик и цензор. А вот познакомить — познакомлю! Дудки. Приспичило.

И тут Миша опять шлёпнулся… Очень неустойчивые калоши! Добротные, но неустойчивые.

(Мне нравилось (хотя всегда тому сопутствовало удивление) узнавать в людях, встречавшихся мне по жизни, тех, кого я встречал раньше… прежде… С кем встречался не раз, и — по-разному…

О, такое случалось часто! Хотя и не всегда распознавался в том, кто рядом прежний знакомец, враг, родной человек… не сразу… но — обязательно.

Ну, а Мишу я вспомнил в первую же встречу: мы много-много раз оказывались рядом, близко… И — не было удивления; до такой степени это явилось само собой разумеющимся, естественным и очевидным, что удивление отодвинулось в сторонку, и оттуда — со сторонки — наблюдало за нами, улыбаясь вдумчиво и хорошо.)

…Ни с того ни с сего вспомнилась история о собаке, рассказанная мне Натой возле одного из дольменов… Вспомнилась, и так показалось нынче, что именно здесь ей будет самое место. И время.

«Миша оставил меня в лесу, в одном из больших старых кругов, — сидеть, думать. Он сказал, что вернётся через неделю, погладил по голове и ушёл.

Я очень нуждалась в этом: сидеть… думать… Что-то стучалось в мою дверцу, а я ни ощутить, ни угадать не могла. Мишу спросила; он не знал, но привёл меня сюда, к кругам. Он много и сильно пел, он просил мои тропинки сойтись ко мне… И лес — шумел, лес раскачивался… Миша сказал: лес принимает тебя, оставайся.

Ночью было так хорошо! — совсем не страшно… тепло… Ото всего вокруг — уют и доброта: порывы ветра, шум листвы… светящиеся — мягко, глубоко — стволы деревьев… колыханье высокой травы… далёкие звериные рыки… Мне казалось, что я лежу в колыбельке…, а иной раз — на маминых руках…»

Ната надолго замолчала. Сначала мне подумалось, что она уцепилась взглядом за далёкую бирюзовую полосу моря, но потом понял: она на руках у мамы…

Ната тихонько плакала…

— Нат, — я осторожно приобнял её и взъерошил короткие, почти совсем-совсем седые волосы, — скоро сюда туристы набегут… Пойдём собирать ежевику, а?

— Нет, не набегут, — она улыбнулась. — Я закрыла гору.

— Ну всё равно… Туристов нет, а ежевика — есть. Пойдём?

— Вот расскажу, и — пойдём… — вздохнула. — …Что ты, Сева, я совсем не горюю! — мне радостно это вспоминать. Рассказывать?

— Рассказывай…

«Ночь прошла так быстро! Мне даже захотелось кинуться за ней вдогонку… догнать… вернуть обратно А утром пришла собака.

Большая старая собака. Лохматая. Она подошла к кругу, в котором я сидела, остановилась на окоёмке…Посмотрела… Ох, как посмотрела! Я пригласила её в круг. Она вошла и легла рядом со мной; головой к коленям приткнулась, моргала…

Ты знаешь, я сразу почувствовала, что это существо очень родное. Несказанно!..И что собака испытывает ко мне те же чувства… что она искала меня… Всё воспринималось немножечко размыто: очень хотелось спать… всю ночь не спала. Не прочь была поспать и собака. Мы как-то свернулись вместе с ней в один клубочек и — заснули…

Проснулась — уже день. Круг-то был на полянке, солнышко припекло — разбудило… Собаки не было. Ушла. Мне грустно очень стало, одиноко…И вот тут, теперь, сейчас пришло понимание: одиночество всегда было рядом, с детства. Оно потихонечку изъедало меня, придавливало, гасило… Хотя — были родители, был Миша, был Ади́… да и другие, которых любила всегда, вместе с которыми сердце пело. Но всё равно: они — рядом, а одиночество — во мне.

Я до вечера проревела. Без остановки, как из дырявой тучи: кап… кап…кап… Ни лес не слышала, ни себя…А вечером она вернулась.

«Собаченька, милая, — шептала я, — не уходи, пожалуйста… Больше не уходи, пожалуйста! Не бросай меня…» Жмусь к ней, ласкаю. И она жмётся, поскуливает, дрожит вся.

Осталась. Если и отбежит — то совсем ненадолго, к роднику, и сразу назад. Так всю эту неделю мы вместе и провели. Рядышком…Ты представляешь, даже когда дождь был — ливень! — она не уходила; мне-то из круга — куда? а подружка моя и под деревце не отбегала, нет: всё — рядом со мной…

…В конце недели, днём, я проснулась от того, что собака надрывно скулила. Вскакиваю. Смотрю: большая смоляная ворона расхаживает по внешней границе круга.

Важная ворона: шаг упругий, крылья за спиной, голова поднята высоко… Ну прямо председатель колхоза, а не птица! Ходит, поглядывает на нас, молчит.

Чувствую, подруженька моя перепугалась очень: скулит, притискивается… причём притискивается так, что будто бы закрывает меня от этой птицы. Я пригляделась к вороне попристальнее: странная птица… большая чересчур… странная. Пгаза — никогда не видела у птиц таких глаз — как два маленьких глубоких озера, бездонных! и — блики, зелёные рассыпчатые блики… Жуть!

Только я успела это разглядеть, — как ворона зашагнула внутрь круга и медленно направилась к нам.

Я вскакиваю, собака визжит… а рядом с нами, согнувшись, стоит Миша и хохочет, хлопая себя по коленкам.

— Ну, девочки, — хохочет, — ну, молодцы! Сразу раскусили дядю-птичку!

— Миша… — обрадовалась, конечно, но и рассердилась тоже, — я же испугалась… зачем ты так?

— А не пугайся, — говорит. — Чего путаться-то? Вот если бы у вороны был автомат и пулемётные ленты крест на крест, — тогда другое дело! А так…

Он уселся на траву, достал из сумки (вот откуда сумка взялась — не пойму…) огромный сырный шар и разломил пополам — мне и собаке. Та взяла сразу; не боялась больше, вся-доверие.

Мы кушали сыр, а Миша смотрел на нас (ласково так…) и тихонько напевал.

— С повстречаньицем, Натонька! Что решила?

— Ты о чём, Миша?

— О собаке, — он смотрел на меня с удивлением. — Вы что же, ещё не разобрались? не разъяснились?

Собака доела сыр и тоже смотрела мне в глаза. Вопросительно. Я погладила её.

— Совсем ничего не понимаю, — говорю, — объясни, пожалуйста… О чём вы оба?..

— Вот балда! Чем же ты тут целую неделю занималась?! — он фыркнул, посмотрел досадливо. — Чем?..

— Сидела…

— Может, ещё и лежала?

— Лежала…

— А на голове стояла?

— Нет…

— А надо было! И ещё — облака ушами разгонять… при безделье это крайне занимательно!

— Миша, ты объясни… — я уже чуть не ревела.

— Да объясню, объясню…Не реветь!..Объясню, куда я денусь.

И он объяснил мне, что с собакой — в разных образах — встречались мы много раз. Из жизни в жизнь — родными существами. Давно. (У меня было такое ощущение! Никак не пойму, почему я отнеслась к нему небрежно, почему не вгляделась повнимательнее…??!)…Именно поэтому, сказал Миша, я перестала чувствовать одиночество рядом с ней.

В этой жизни, будучи разлучёнными, мы тосковали друг о друге, искали друг друга, но — неосознанно, не ведая причин своей маеты. Теперь — нашли.

Я левой рукой обхватила собаку покрепче и прижала её к себе.

— Значит, она не уйдёт от меня? останется со мной?

— Хм… Не совсем… — Миша потёр пальцами щёку, нахмурился. — Видишь ли, пришла пора умирать ей. Может быть, в чём-то, это и помогло вам встретиться.

— Как “ умирать…!?!

“Тише, тише, не шуми. Смерть — не обида; смерть никогда никого не обижает, разве что — глупцов и негодяев! Не шуми, “ Миша вздохнул, — всё так, как надо. Собака пришла к тебе с тем, чтобы ты позволила ей стать частью тебя в этой жизни, существовать рядом.

— Как…?

— Если ты согласишься, то (после смерти; думается, через три-четыре дня…) её душа сблизится с твоей. Ты забеременеешь. У тебя родится дочь.

Я растерянно поглядывала то на Мишу, то на собаку. Они — оба — внимательно, с ожиданием смотрели на меня.

— Но… но как я забеременею? У меня нет мужчины… И не было никогда, ты же знаешь!

— Ерунда! Зачем здесь мужчина? Вот выдумали! Никаких мужчин природе не нужно, ты прекрасно забеременеешь без этого вздора!

— Ну, а что мне надо делать?..

— Так ты согласна?

Собака смотрела на меня с терпеливой ожидательной грустью. С надеждой… «ГОСПОДИ, — подумала я, — да если это только возможно — разве я не соглашусь? Да, согласна! Сто раз-да!!!»

Собака высвободилась из моих рук, лизнула щёку. Глаза её светились. Миша подошёл к нам вплотную и присел на корточки.

— Вот и всё. Так-то…

— Всё…?

— Да. Ты — согласилась, она — услышала. Теперь подосвиданькайся с ней, да — отпусти. Отпусти… Пора…

Миша, широко раскинув руки, обнял нас.

— Скоро у тебя, малышка, будет дочь. У малышки будет малышка, золотоглавая и со светлым сердцем. Да…»

(- Вот и всё, — Ната поднялась с обломка кварца, расправила куртку, потянулась, широко распахивая ноздри встречь свежему ветерку. — Идём собирать ежевику!

Мы направились вниз по серпантину. Метрах в ста были отменные ежевичные заросли, непролазные.

— Сколько лет этой истории, Нат?

— Двадцать, Сева. Столько же, сколько и моей дочери, только с разницей в девять месяцев…

— Давно… Ну и почему мы вдвоём ягоды собираем? где она?

— О! Далеко-далеко, но — рядом, совсем рядом. Скоро увидишь её, она тебе понравится, обязательно понравится, — светлая у меня доченька, хорошая.

— Да я, вообще-то, женат… — нога больно проехалась по острому камушку, вот я и буркнул невпопад какой-то вздор.

Нату так заколотило в смехе, что она чуть не охнулась с откоса в многоягодное колючее кишение ежевики.

— Эй, принцесса, осторожней! Давай руку!)

Шёл снег. Он беспечально и незаметно ложился на лапы высоких елей, на исхудалые строгие зонтики сухих трав, на истоптанную — в мелких ворсинках хвороста — прогалину прикостровья….

Мы с Мишей долго сидели у огня. Молча. Среди огромных, распрямивших спину деревьев, среди ровных плотных и непрозрачных лоскутков неба над нашими головами — молчалось легко и просто… молчалось раздольно, многоречиво…

Нигде, как только зимой, у костра, — чай не бывает ближе… загадочнее… откровенней… Терпкий душистый излом аромата, соединяющий обоняние с мечтой… приближающий мечту к Дороге, на обочине которой ты остановился и развёл костёр…Оскользь иззябших пальцев по горячей гладкой эмали жестяной кружки… проседающий — синий-синий — пар тишины над крохотным кипятковым озерком…

…В нас с Мишей желание испить чаю проявилось одновременно, без какой бы то ни было взаимной оговорённости или упрежденья. Я встал, и взяв котелок — отправился к недалёкому (метрах в двухстах) тонкоструйному, в обмерзи — теплящемуся едва, родничку. Пока с трогательной, колокольцево-грохотной неспешностью вода укладывалась в котелок, — меня потянуло что-нибудь написать на просторном и чистом снежном листе…Я поднял лежащую рядом коротенькую веточку и стал аккуратно вдавливать штрихи и окружья в груды сверкающих снежинок… Штрихи и окружья соединились в слова: «МЕНЬШЕ ВСЕГО НА СВЕТЕ ВЕРЯТ ИМЕННО В ТО, ВО ЧТО БОЛЬШЕ ВСЕГО НА СВЕТЕ ХОТЕЛИ БЫ ВЕРИТЬ»…

И, ухватив наполненный доверху котелок за дужку, я тихонько побрёл по сугробам, стараясь несомое не расплескать… Я тихонько побрёл, размышляя о только что (неизвестно к чему…) написанном…

Вошёл к костру. Миша улыбнулся, заботливо отряхнул с моего одеяла-сиденья снег и стал формировать из пылающих углей затон-лежбище для кипяченья воды.

Усевшись, я почти сразу заметил на чуть диагональной, чуть выпуклой плоскости соседствующего со мной сугроба — буквы… слова… надпись…

— Мне захотелось сделать крестцовую поперечину к тому, что ты писал у ручья, — Миша посмотрел на мейя с немножечко озорной грустью. Шмыгнул носом. — Вот только видишь ли, маэстро, если налетит вьюга — она может скосить через нас пришедшее перекрестье в икс… А? Как ты думаешь?

— Ничего. Поправим…

— Думаешь…? Ну что ж, может, оно и так. Может, и так…

Когда чай подоспел и подоспело время пить чай — я нацедил себе полную кружку, поёрзал, усаживаясь поудобней, и — ещё раз — перечитал сделанную Мишей надпись: «ТОТ, КТО ВЫНУЖДЕН ОБЕРНУТЬСЯ, ЧТОБЫ РАЗГЛЯДЕТЬ ЖЕЛАННОЕ ЗА СВОЕЙ СПИНОЙ — ВРЯД ЛИ ЭТО ЖЕЛАННОЕ УВИДИТ, ДАЖЕ ЕСЛИ ОНО И ЗА ЕГО СПИНОЮ»…

ОКОНЧАНИЕ ПЕРВОЙ КНИГИ

2005 год/апрель