На уровне непосредственно сюжета — книга, которую вы собираетесь прочитать, посвящена истории того, как в Европе появился табак. Истории нелепой и анекдотичной, однако история эта — подлинная. А дело было так.

Впервые Европа узнала о табаке в XVI веке — его привезли мореплаватели из Вест-Индии (то есть из Америки), и поначалу он не выходил за пределы крупных европейских портов. Широкому распространению табака придал импульс испанский медик доктор Николас Монардес, выпустивший в 1571 году трактат «О табаке и его несомненной полезности», в котором провозгласил табак той самой Herba panacea, о которой писали античные философы, видевшие в нем некое универсальное лечебное средство. Через несколько лет француз Шарль де Леклюз перевел трактат на латынь, а англичанин Джон Фрэмптон — на английский. Доктор Монардес был в ту пору весьма уважаемым врачом, потому его книга быстро обрела известность среди членов медицинского сообщества, которые стали предписывать своим пациентам лечение табаком. В этом — главный парадокс: именно врачи способствовали привнесению табака в западную цивилизацию. Как я уже сказал до этого, он был принадлежностью узкой и вполне маргинальной группы населения, сосредоточенной вокруг морских портов, не более. Именно представители медицинского мира извлекли его оттуда, сделав достоянием всех абсолютно социальных слоев, объявив его универсальным целительным средством, излечивающим от любых болезней, Herba panacea.

Ну, а дальше в игру уже вступают коммерческие мотивации — как индивидуальные, так и государственные (налоги, акцизы). Постепенно табак превратился в самостоятельный бизнес. Всего этого никогда не могло бы случиться, если бы не врачи. Разумеется, такого развития событий они не имели в виду.

Итак, мой роман повествует о докторе Монардесе, а повествование это ведется от лица его ученика и ассистента Гимараеша да Сильвы, персонажа вымышленного. В романе 19 глав, в каждой из которых доктор Монардес и Гимараеш да Сильва с помощью табака сражаются с очередным недугом, причем неизменно добиваются успеха. Они побеждают чуму, разгоняют злых духов, в том числе самого дьявола, у одного из больных срастаются сломанные кости, у Мигеля де Сервантеса проходит зубная боль. Они лечат от паразитов и любовных переживаний, от рефлексии, нерешительности и от приступов головной боли. Одного из пациентов, уже умершего, они с помощью табака оживляют… Все эти истории, повторяю, заканчиваются выздоровлением. Потом они едут в Англию, где принимают участие в дебатах о табаке (реальное событие, имевшее место в 1605 году в Оксфорде). Вместе с блистательным полемистом и острословом доктором Чейнеллом и еще несколькими своими последователями они одерживают в этих дебатах победу, после чего возвращаются в Испанию к своей практике. Они обаятельны, энергичны и настойчивы — только вот идут они ложным путем. Впрочем, что про это думать, коль скоро все удается?.. Тем не менее, в какой-то момент их начинают посещать мысли, что то, чем они занимаются, — чудовищная ошибка. Но поздно: на кон поставлены их жизни, их карьеры и пути назад нет. Впрочем, возникает подозрение, постепенно все более настойчивое, что на самом деле доктор Монардес с самого начала обо всем знал. Так ли это? Вопрос… Очень может быть, что и так. Абсолютно очевидно другое: для доктора Монардеса это шанс — главный в его жизни и его карьере, в каком-то смысле, «плод любви», а он — его творец и его демиург, получивший тем самым возможность открыть миру нечто такое, чего мир до него не знал. Этой миссии он посвятил всего себя без остатка, в ней сошлись его невероятная энергия и его удача.

Таков сюжет романа и таковы главные герои. Хотя истинным его героем является природа и речь в нем идет о том, сколь неопределимо и неопределенно восприятие ее человеком, сколь многообразны их отношения друг с другом: отношения тела и души — тела, которое не более чем сочетание созданных природой органов, и духа (творения Бога?; или вновь — природы?), уживающихся в самом человеке. Казалось бы, все это лежит на поверхности: как-никак, наши герои — люди врачебной профессии. Но не стоит обманываться этой кажущейся очевидностью — что, надеюсь, с вами не случится, если вы дадите себе труд дочитать роман до конца.

И тем не менее: после всех этих очень серьезных предуведомлений — последнее. На самом деле моя книга в высшей степени смешная, забавная и ироничная. Думаю, именно в этом — одно из ее главных достоинств, поскольку на самом деле реальная история предоставляет столько поводов чтобы посмеяться, а я очень старался ни одного не упустить.

Милен Русков

Ненавидеть природу вполне естественно. Но люди не понимают этого в силу неадекватности своего восприятия. Например, многие считают, что этим миром правит сатана. Как утверждают древние, ему довелось видеть Царство Божие, и он захотел построить нечто подобное. По их мнению, сатана — всего лишь жалкий имитатор. Но бездарным его не назовешь, к тому же он очень жестокий. Однако все это вздор. Другие же считают, что этот мир принадлежит Господу. А если это и вправду так, то Он — совсем не тот, кем его считают, а просто неудачливый экспериментатор-недоумок. И это тоже вздор. Но если ни то и ни другое, то что же тогда? А вот это глупый вопрос. Все гораздо проще. Дело в том, что мир — это творение сумасбродной природы, поэтому он так и выглядит. Природа абсолютно безумна, она — воплощение хаоса, игра слепого случая. Я испытываю к природе глубочайшую ненависть. Да, именно так! Если и есть что-то в мире, что я больше всего ненавижу, так это природа. Существует ли в мире что-то более энергичное, более плодовитое и, вместе с тем, более бессмысленное? Разумеется, нет. Если бы природа вдруг обрела человеческий облик и прошлась по улицам Севильи, ее бы тут же арестовали как опасного для общества сумасшедшего, а, возможно, даже сожгли бы на костре Инквизиции. Несомненно, это было бы существо женского пола, которое каждые пять минут рожало бы детей, хохоча и танцуя одновременно. При этом неизвестно, кто оплодотворял бы ее, — возможно, ветер. Да, кроме как безумной, природу и назвать трудно!

Но именно она является прародительницей мира. Не сатана и не Господь Бог, не какой-то злой гений или безумец-экспериментатор, а еще меньше — добрый Бог, но именно сумасбродная, сотканная из случайностей, всесильная и слепая, хаотичная природа. Как представитель медицинской профессии я имею право так думать, но это всего лишь означает, что я просто оказался на своем месте.

Меня зовут Гимараеш да Сильва. Впрочем, дворянскую приставку «да» я придумал сам, потому как она придает имени благородный оттенок, заставляет людей более внимательно прислушиваться к моим словам. К тому же этого хотел и доктор Монардес, чтобы без стеснения представлять меня как своего ассистента. Теперь он обычно говорит: «Это мой ассистент да Сильва», и это звучит хорошо. Иногда он даже представляет меня как доктора да Сильву. Разумеется, никакой я не доктор, но надеюсь им стать. Сейчас же я — всего лишь ученик и помощник доктора Монардеса. Между прочим, он никогда не упоминает, что я португалец. В Севилье на португальцев смотрят косо. Считается, что португальцы дурно пахнут и разносят малярию, поскольку ходят чрез болота, окружающие город. К тому же они обычно выдают себя за людей благородного происхождения, случайно оказавшихся в Севилье, и пытаются выманить деньги у кого только можно.

«Я, — говорит обычно какой-нибудь Жоао, — приехал в Пиньян, чтобы выгодно купить участок земли». Или: «чтобы строить корабли в Кадисе». После чего начинает прикидываться дурачком, чтобы ты сдался и вошел с ним в долю — обычно, по его словам, это очень выгодное и дешевое начинание. А получив дукаты, как правило бесследно исчезает. Любопытно, что всем известная искусительная сила денег замыливает глаза и сознание того, кто их дает, и это — довольно- таки редкое и интересное явление, способствующее увеличению благосостояния многих мошенников, в частности, владельцев игорных домов. Ибо если бы человек мог сохранить присутствие духа и способность хоть немного рассуждать, он бы тут же задал себе вопрос, зачем кому-то приезжать в Испанию, чтобы купить землю или построить корабль, если в Португалии это стоит намного дешевле. Но в такие минуты люди явно перестают рассуждать. И потому в Севилье продолжают множиться фальшивые расписки от португальцев. Одна такая есть даже у доктора Монардеса.

Хозяева постоялых дворов уже стали требовать от португальцев предоплату, поскольку раньше те заселялись, ели, пили, но всегда знали меру, чтобы быть в состоянии проснуться утром еще до первых петухов и тихонько исчезнуть, не заплатив. Говорят, что обычно они давали деньги какому-нибудь слуге, чтобы тот разбудил их. И поскольку слуги на постоялых дворах тоже, как правило, португальцы, то постояльцам это выходило дешево. Португалец способен убить кого- то за один дукат, а за два дуката и себя может порешить. И если он все еще не делает этого, то лишь из страха, что потом деньги достанутся другому. Такой вот хитрец.

Разумеется, все эти отвратительные свойства ко мне не относятся. Я вообще считаю своих соотечественников полными идиотами, и если бы я был склонен обращать внимание на идиотов, то стал бы стыдиться своих соплеменников. Но я не обращаю внимания на подобные вещи, а в последнее время, пожалуй, вообще ни на что не обращаю внимания. Думаю, что именно этим фактом и объясняется моя бодрость и ясность сознания. Правда, побочным эффектом подобного свойства является бессонница. Но сам доктор Монардес посоветовал мне придерживаться такого безразличия. «Не уделяй особого внимания ничему, кроме медицины, — сказал он мне однажды, — ну, может быть, еще некоторым простым и житейски необходимым вещам, не требующим особого внимания. Нужно, — утверждал доктор, — всегда направлять свои мысли на важные дела. Ежели таковых нет, то вообще не надо сосредотачиваться. Хотя в этом случае хорошо бы задуматься, как ты дошел до жизни такой». Да-а, доктор Монардес многому может тебя научить — и не только в области медицины, но и в жизни вообще. Ибо он, как никто другой, понимает человеческую природу.

Конечно, о моем португальском происхождении каждый может легко догадаться, услышав, как меня зовут. А почему я ношу именно это имя? Когда доктор Монардес потребовал, чтобы я прибавил к имени приставку «да», указывающую на мое якобы аристократическое происхождение, я вспомнил деревню, в которой родился. Ее название ничего не означало, зато вокруг был чудный лес. Поэтому мне и пришло в голову прибавить к своему имени «да Сильва», что на латыни означает «лес». Доктор Монардес одобрил это имя, мне оно тоже нравится. Так что выбор был сделан удачно.

Читатель может возразить, что это никак не вяжется с моей ненавистью к природе. На это я отвечу, что отнюдь не обязательно, чтобы что-то с чем бы то ни было вязалось, если оно не относится к лечебной практике. Но даже и тогда это не обязательно, а порой невозможно и даже вредно. Я могу привести множество примеров, демонстрирующих, как самый логичный путь лечения оказывается убийственным. И наоборот, работая с доктором Монардесом, я не раз убеждался, как, на первый взгляд, самая нелогичная интуиция становилась спасительной.

Впрочем, сам доктор Монардес обладает исключительной интуицией. Применение им здравого смысла ограничено строгими рамками и всегда держится в узде, словно конь, которому многое запрещено. «У каждой болезни может быть три причины, — утверждает доктор Монардес. — Знание поможет тебе распознать их. Одна из причин приходит в голову сразу. Обычно она ошибочна».

Думается, если бы было не так, то любой мало- мальски начитанный человек мог бы стать целителем. Но почему я хочу им стать? Прежде всего потому, что эта профессия никак не хуже других, и, если быть честным, то по сравнению с другими она приносит немалые доходы. Кроме того, она дает мне возможность войти в соприкосновение с природой. Люди часто становятся ее жертвами. И говорю я это не потому, что очень уж люблю людей. Люди… Как бы это выразиться поточнее?.. Безумие мировой прародительницы полностью отражается в них, ибо они — ее дети. Но больной человек — жертва природы. В приступе сумасшествия она вложила в человеческое тело бесконечно сложный и плохо отлаженный механизм, всегда готовый сломаться, и в то же время — непредсказуемый, хаотичный, случайный. Он может сломаться из-за какой-то мелочи, но может выдержать и чудовищные нагрузки. Например, моряк Васко да Герейра, один из восемнадцати уцелевших в экспедиции Магеллана (который тоже был португальцем и именно это, наверное, стало одной из причин его нелепой смерти), пережил посреди Тихого океана трехмесячную лихорадку, лишенный всякой помощи, но потом умер, напоровшись на ржавый гвоздь. Причем это случилось в порту Севильи, когда он разглядывал каравеллу «Игиена», раздумывая, а не присоединиться ли ему к ее команде, хотя никакой материальной заинтересованности в том не было, так как пряности, привезенные им из экспедиции, сделали его богатым. Свое желание вновь подняться на мостик он объяснял предусмотрительностью, ибо жил с таким размахом, что его богатство таяло не по дням, а по часам, и лет через пять-шесть, как он сам утверждал, оно должно было полностью испариться.

Но о чем это я? Да… Такая непредсказуемость тела является следствием непредсказуемости самой природы. Я сказал: непредсказуемости? В сущности, это не совсем так. Если на земле и случаются чудеса, то одно из них — то, что природой иногда можно управлять. Разумеется, это не просто: нужны определенные знания и умения, но в принципе — возможно. Образно говоря, природу можно выпустить из сумасшедшего дома и заставить что-то делать. Она будет несуразно подпрыгивать на месте, лепетать что-то невнятное, но все же станет делать то, что ей прикажут. А может быть, и нет. Зависит от конкретного случая.

Существуют кое-какие средства воздействия, при наличии которых и при определенных обстоятельствах природу все же можно подчинить. Именно такое средство, почти всемогущее, было открыто нашими мореплавателями в Индиях[1] полвека назад. Это почти волшебное средство не было знакомо древним, в том числе Геродоту, Гераклиту и тому врачевателю, чье имя я сейчас запамятовал. Речь идет о всемогущем табаке. Именно его лечебные свойства описал в своей книге доктор Монардес. Надо сказать, что в этом отношении доктор Монардес — подлинный новатор, первопроходец. Его книга стала первой и единственной в своем роде в Европе того времени. Однако, полагаю, пора дать слово ему самому.

Мой помощник и коллега сеньор доктор да Сильва попросил меня написать несколько строк к его сочинению. Я с удовольствием откликаюсь на эту просьбу, будучи польщен оказанным мне доверием, и выражаю сердечную благодарность. В дальнейшем я буду краток (из-за безотлагательных дел).

Мой трактат был опубликован в Севилье под названием «О табаке и его несомненной полезности. Написано доктором Николасом Монардесом, M.D. LL.D. I.S.O. М.А. D.J. М.С.». Последние буквы, по сути, означают часть моих титулов. Под тем же названием трактат известен и во Франции (но уже без титулов). Упомянутый труд является частью моей книги «Медицинская история лекарства, привезенного из Западных Индий», или «Historia medicinal». В Англии эта книга вышла под названием «Радостные вести из вновь открытого мира». Видимо, это название показалось переводчику более оригинальным. После моего возмущенного вмешательства меня поторопились заверить, что в Англии никто не станет покупать и читать что-либо, если его название не начинается со слов «Радостные вести». Как я понял, англичане все книги, в том числе и медицинские, воспринимают единственно с точки зрения развлечения и приятного времяпрепровождения, в силу чего сейчас там каждое второе название начинается с «Радостных вестей». Например, даже если в книге рассказывается о резне в Ланкастере, то ее название все равно будет «Радостные вести о резне в Ланкастере». Я говорю это потому, что видел такой заголовок своими глазами. Одним словом, тогда мне пришлось уступить переводчику.

Я говорю об этом, чтобы внести ясность. А теперь хочу дать читателю несколько полезных советов:

Спать нужно ложиться рано. Самое лучшее время: зимой — около 8-ми, а летом — около 9-ти часов.

Сон должен длиться не менее восьми часов.

Выражаясь простым языком, спать ложись спустя час после заката и вставай за час до рассвета. Более внимательный читатель сразу подметит эту простоту языка. С течением времени я убедился в том, что не только в Англии, где это абсолютно необходимо, но и повсюду лучше выражаться недвусмысленно, проще, ибо только так можно быть уверенным, что тебя поймут. За исключением, пожалуй, Франции, где предпочитают выражаться как можно более туманно и лучше всего так, чтобы никто ничего не понял. В этом случае вас там объявят философом.

Есть нужно три раза в день. Обильный завтрак, средней тяжести обед и совсем легкий ужин. Такое питание можно представить, как ледяную горку: завтрак — ее вершинная часть, обед — где- то посередине, а ужин — в самом низу. При этом низ горки — не обязательно то место, откуда ты потом перемещаешься в клозет, чтобы зависнуть там на целый час.

Мясные блюда следует чередовать с постными, желательно в течение дня, а если не получается, то хотя бы через день. Злоупотребление мясными блюдами приводит к болезням почек, но постная еда ослабляет организм.

Умеренность в труде. Если можно, то вообще никакой работы. Избегай трудиться после обеда и особенно вечером. Не забывай, в Библии сказано, что Адам был наказан за свой труд.

Зимой одеваться нужно тепло. Если, выглянув наружу, ты решишь, что тебе понадобится один шерстяной свитер, то надень два. То же касается и носков. Держать ноги в тепле особенно важно. Огромное количество людей умирает от простуды, которой легко можно было бы избежать, если, конечно, речь не идет о бедняках, но наш читатель вряд ли к ним относится. Кроме этого, следует обматывать шарфом шею.

За. Достаточно заглянуть в какую-либо корчму, чтобы увидеть там объедающихся животных. Переедание собирает в желудке все телесные соки, ведет к тому, что человек испытывает тяжесть и нарушает деятельность всего организма (вся жидкость уходит в живот, чтобы помочь переработке пищи). При систематическом злоупотреблении это ведет к полноте, из-за которой ослабевают кости и замедляет свою работу сердце. Нельзя объедаться без меры!

36. (7). Об этом не раз говорилось, но мы еще раз повторим: не злоупотребляй алкоголем. В день не больше двух бокалов вина: один в обед и один вечером. Крепкие спиртные напитки — только зимой, максимум 75 грамм. Да, я знаю, что этого кажется мало. Твое мнение, читатель, не ново.

Все сказанное выше можно выразить проще (или обобщить — что одно и то же): кто много ест и пьет, тот мало живет. Наверняка тебе приходилось слышать так называемое благопожелание: «Ешь, пей и веселись!» С тем же успехом можно пожелать: «Умри скорее!»

8. Систематически употребляй табак, вдыхай его дым. Это предохраняет организм от инфекций и активизирует его деятельность. Сеньор да Сильва сообщил мне, что в данном труде он представит некоторые наглядные примеры лечебной силы табака, так что я завершаю письмо. Остаюсь

Вашим сердечным доброжелателем и самым смиренным слугой.

Ваш д-р Николас Монардес, M.D. LL.D. I.S.O. М.А. D.J. М.С.

P.S. О других примерах лечебной силы табака см. в моем вышеупомянутом трактате: «О табаке и его…»

В настоящей книге я намерен привести около 36 примеров целительной силы табака (это говорю я, Гимараеш). И не знаю, придется ли мне рассказывать обо всех них? Это станет ясно по ходу действия, но с полной уверенностью можно сказать, что упомянутая субстанция лечит около 30 или 40 болезней и телесных недугов. Итак, приступаю к описанию, начиная с самого показательного примера.

Я отдаю себе отчет, что смерть — это не болезнь, и тем более — не телесный недуг. Однако ее можно считать их следствием и конечным исходом, а потому она находится в несомненной — и неразрывной! — связи с ними. Я сказал неразрывной? Нет! И еще раз нет! Я сам был свидетелем того, как доктор Монардес с помощью лечебной силы табака воскресил человека из мертвых, подобно тому, как некогда Господь воскресил еврея Лазаря. Это случилось в деревне Касас Вьехас (я имею в виду новый случай!), куда нас вызвали, чтобы спасти человека, страдавшего от сильных болей в животе в сочетании с лихорадкой. Когда мы прибыли на место — а это из-за дорог в Андалусии получается не быстро, — его страдания уже закончились. Он лежал на деревянной кровати бесчувственный, бездыханный и желтый.

— Его убила природа! — подумалось мне. — Она сумасшедшая, а у всех сумасшедших очень тяжелая рука. Наверняка она ударила этого человека в живот или куда-то еще, а может быть, даже в несколько мест и убила его… Логично спросить, зачем она это сделала, ведь сама же вдохнула в него жизнь? Да просто она это делает ненарочно, не со злым умыслом. Просто этот человек неожиданно попал в одну из ее стихий в неудачном месте и в неудачное время, и вот теперь он лежал перед нами распростертый и, судя по всему, мертвый.

— Человек мертв, — сказал доктор Монардес. — Когда это случилось?

Спустя какое-то время мы, наконец, получили ответ, что это случилось не так давно. Тогда доктор Монардес достал из внутреннего кармана сигариллу, откусил кончик, огляделся по сторонам и, не найдя, куда его выплюнуть, выплюнул прямо на пол (дело происходило в простом деревенском доме), после чего раскурил ее. Здесь будет уместным разъяснить, что такое сигарилла. Это курительная трубочка, очень похожая на сигару, но только потоньше и более сырая, поэтому ее труднее разжечь, да и горит она, потрескивая. Моряки в портах обычно курят сигариллы, которые считаются более низкого качества, чем сигары. Но в силу того, что табачные листья, из которых они скручены, хуже высушены, их целебная сила больше. Так вот, как я уже сказал, доктор Монардес достал из кармана сигариллу и через минуту-другую сумел ее разжечь. Это настолько поразило присутствующих, что причитания тут же смолкли, и было слышно лишь пыхтенье доктора, разжигавшего сигариллу, и ее потрескивание, сопровождавшееся тяжелым табачным дымом, который нас окутал.

— Гимараеш, — сказал мне доктор, протягивая сигариллу. — Вдувай дым ему в рот.

Вот уж этого мне никак не хотелось делать. Всех этих селян какие только лихорадки не трясли, от каких только болезней они не страдали. Я боялся чем-нибудь заразиться. Доктор, заметив мою нерешительность, сказал:

— Не бойся, это идеальный антисептик.

Я знал, что это правда, но человеку свойственно бояться. Я несколько раз глубоко втянул в себя дым, поперекатывал его, будто полоскал рот, затем попросил принести мне рюмку перейры, т. е. грушевой водки, прополоскал ею рот, снова втянул в себя дым сигариллы и был готов к дальнейшим действиям.

Прежде всего нужно было открыть мужчине рот, но это оказалось отнюдь не легким делом. Подумав немного, я одной рукой обхватил щеки почившего, а другой сильно дернул вниз его челюсть. Рот раскрылся, и я стал вдувать внутрь табачные пары, изо всех сил стараясь не прикасаться к его губам своими губами. Но получалось не очень хорошо. Дым входил внутрь и тут же выходил обратно. И мне вновь приходилось дуть, чтобы загнать его назад. Вскоре я почувствовал, что наши головы окутались табачным дымом, но только небольшая его часть попадала в рот треклятого селянина.

— Нет, так дело не пойдет, — сказал доктор Монардес, не скрывая раздражения, которое было вполне объяснимо, и похлопал меня по плечу. — Дай-ка я.

Я, устыдившись, отошел в сторону, в глубине души испытывая облегчение. Стыдно, не стыдно, но «береженого бог бережет», как говорят у меня на родине, в Португалии, впрочем, каких только глупостей там не услышишь. В свое время издатель доктора Монардеса сеньор Диас объявил подписку, чтобы собрать средства на издание сборника под названием «Народные мудрости». Помнится, я тогда сказал ему, что такое название по сути неверно и что подобная книга должна называться «Народные глупости», и только в таком случае я пожертвую какую-то сумму. Кроме того, он спутал характер и предназначение подобной книги. Он представлял ее себе как некий сборник поучений, из которого каждый, кто станет его читать, будет извлекать что-то полезное и набираться ума. Только могло оказаться и наоборот. Книга бы стала сборником глупостей, который читали бы ради потехи. Однако сеньор Диас меня заверил, что так не случится, даже процитировал какое-то, как он считал, мудрое, народное изречение. Я спросил его мнение о двух поговорках: «День по утру познается» и «Не хвали день по утру», которые, кстати, он поместил впоследствии одну за другой в изданной книге. Тогда он мне ответил, что его дело как издателя — зарабатывать деньги и что никто не станет покупать книгу под названием «Народные глупости». Разумеется, это уже был весомый аргумент. Я сказал, что с этого и следовало начинать, и дал ему небольшую сумму, а книгу, которую я потом получил и с большим удовольствием прочитал как сборник анекдотов, впоследствии подарил одному нищему в Севилье. «Это тебе подарок от твоих собратьев», — сказал я ему. Правда, нищий не умел читать, но наверняка нашел книге применение. Такие люди обычно становятся изобретательными, когда им в руки попадает нечто, чем они смогут распорядиться. В конце концов, вся их жизнь посвящена именно этому.

Но вернусь к своему рассказу. Так или иначе, страх во мне был силен, поэтому я с облегчением отошел в сторону. Но каков доктор Монардес! Я бы сказал, что все его тело, осанка, его плечи и крепко стоявшие на земле ноги излучали уверенность и непоколебимость! Он два или три раза втянул дым сигариллы, выдыхая его через ноздри, словно огнедышащее животное. Две густые белые струи дыма устремились вверх по обе стороны его головы, и на мгновение доктор стал похож на мифического быка с рогами из табачного дыма, после чего он наклонился, и, буквально впившись губами в рот покойника, стал вдыхать в него дым.

— Гимараеш, — позвал он меня осипшим голосом спустя немного времени. Его глаза слезились. — Подойди к нему и пальпируй живот.

Пальпировать — значит пальцами надавливать на живот. Я так и сделал. Доктор вдувал дым в рот несчастного, а я, немного выждав, принимался пальпировать. Мне пришлось это сделать всего раз пять, не больше, после чего доктор отпрянул назад и с впечатляющей ловкостью приподнял голову мужчины, да так, что она оказалась на уровне моей головы, потому что в этот момент я наклонился. Мужчина вдруг открыл глаза… Но что читалось в этих глазах! Хотя я увидел их всего на миг, никогда не забуду! Выпученные, большие и круглые, как у рыбы, они были наполнены недоумением и ужасом! Я предполагаю, что именно так выглядит человек, вернувшийся с того света и не понимающий, что с ним происходит. Но это продолжалось недолго, потому что в следующий миг доктор Монардес повернул голову мужчины набок, ловко просунув ее у себя под локтем. А я в порыве счастливой интуиции пропальпировал еще раз. Счастливая интуиция потому и счастливая, что выражается в деталях, которым никто не может тебя научить, ибо, как правило, они мелки и незначительны, но часто становятся решающими. Так вот, недавний покойник глубоко вдохнул, в груди у него засвистело, заклокотало и в тот же момент его вырвало. Некоторое время его рвало, но доктор одной рукой придерживал ему голову, повернув ее набок, а другой протянул мне догорающую, уже потрескивающую сигариллу. Я взял ее в руки, снова затянулся один раз и сунул в рюмку с перейрой, где она с шипением погасла. В тот момент в голове мелькнула мысль: «Если ты умер, сигарилла вытащит тебя с того света, а если ты жив, то, наоборот, отправит тебя туда». Разумеется, это был ни на чем не основанный всплеск суеверия, вызванный мощными и необычными качествами сильной субстанции, каковой является табак.

Человек был спасен! Совсем скоро он пришел в себя, его дыхание нормализовалось, он даже мог отвечать на наши вопросы кивком головы.

— Он поправится, — сообщил доктор присутствующим, которые продолжали безмолвно наблюдать за происходящим. — Пусть лежит и набирается сил. Через неделю он будет в порядке.

Усталые, но довольные проделанной работой, мы сели в карету и отправились обратно в Севилью. Было уже поздно, солнце садилось за голые холмы Андалусии.

— Вечереет, — задумчиво сказал доктор.

— Да, вечереет, — согласился я. В такой момент, как водится, человек хочет насладиться красотой природы. Но где же эта красота? Покатые холмы, покрытые пожелтевшей осенней травой, и кое-где низкие, чахлые оливковые рощицы. Красное солнце плавно перемещается по темнеющему небу цвета выцветшего индиго, затянутому серой вуалью (да будет позволено мне так выразиться). Дорога, бегущая впереди, покрыта коричневой грязью, повсюду разбросаны бесцветные камни. Какая тоскливая серость, какая скука, какое уродливое, надоедливое однообразие!.. И только в этот момент я вдруг осознал, что произошло недавно.

— Сеньор, — сказал я, — ведь мы только что вернули человека с того света! Мы его оживили!

— Так он ведь снова умрет, — усмехнулся доктор Монардес, — только не сейчас… В другой раз…

Скромность красит человека! Вы никогда не увидите доктора Монардеса, горделиво хвастающегося своими достижениями или купающегося в самодовольстве, словно свинья в грязи. Он всегда подтянут, собран, движения его четки и энергичны. Он всегда внимателен, сосредоточен и, вместе с тем, спокоен. Неподражаемый врачеватель! Какое счастье, что мне встретился такой учитель. Я мог бы говорить о нем долго.

Описав этот яркий случай, нужно ли мне продолжать? И да и нет. Нет, потому что этот случай исключителен и показателен сам по себе. Абсолютно ясно, что столь мощная субстанция, которая может оживить кого угодно, не нуждается в аргументах в свою защиту. А для положительного ответа есть две причины. Во-первых, если я не продолжу, это сочинение может не увидеть белый свет, и лично мне это будет неприятно. Моя карьера явно связана с ним. А во-вторых, хорошо бы привести и другие, более простые случаи, чтобы читатель знал, как можно использовать столь мощную субстанцию, то есть табак, в ежедневной жизни, а не только на смертном одре. В конце концов, человек — не муха и не каждый день умирает. Ему приходится сталкиваться с другими досадными и даже постыдными, изматывающими его проблемами и болезнями. Я бы даже сказал, постоянно сталкиваться.

В молодости доктор Монардес, пытаясь обеспечить себе стабильную практику и тем самым спастись от унизительного и смертельно опасного капкана бедности, который, словно дамоклов меч висит над головой каждого молодого человека, и от которого не может избавить даже табак, специализировался на лечении от гельминтов, весьма тогда распространенных. В Испании от них страдает огромное число детей. Даже в Португалии их меньше. Здесь же ими заражаются и бедные, и богатые, абсолютно все. Конечно же, это объясняется плохой гигиеной. Руки обычно никто не моет, разве что перед молитвой. Впрочем, надо признать, некоторые моют и после молитвы. Так вот, доктор Монардес специализировался в лечении этого недуга, причем довольно успешно. Слава о нем, как об исключительном специалисте по этому заболеванию разнеслась по всей Андалусии, Севилье, некоторым районам Португалии и даже на севере, вплоть до Астурии и страны басков, куда молва о нем, передаваемая из уст в уста, дошла в несколько измененном виде. Там доктора уже знали как Масаньяса. Вот и надейся после этого получить от людей какую-то достоверную информацию! Но вернусь к своей теме.

Итак, доктор Монардес прославился в области лечения от паразитов и обеспечил себе этим богатую практику. Надо сказать, что успех частенько базируется на чем-то подобном. Основы его состояния были заложены именно тогда, и до сегодняшнего дня оно приумножается именно благодаря этому заболеванию, а не всем прочим, более серьезным медицинским достижениям доктора Монардеса. Можно сказать, что его богатство увеличивается благодаря гельминтам и что именно их он превратил в золото. А поскольку в этой стране, скажем прямо, наблюдается избыток паразитов, то растет и золотое изобилие доктора Монардеса. «Если хочешь разбогатеть, — любит повторять он, — займись чем-нибудь обыденным, что все используют или от чего все страдают. Паразиты или, наоборот, разные там пряности… Нечто подобное… Только глупцы ведутся на большие начинания, называя свою глупость и недальновидность смелостью и размахом».

Пустяковые вещи характерны для суетного мира… Но вернусь к своему рассказу…

Много лет спустя, когда я уже обучался у доктора Монардеса, его вызвали к королю Филиппу II, чей сын, будущий Филипп III, страдал от паразитов. Тогда я впервые увидел дворец Эскориал. По мнению одних, это самое уродливое большое здание в мире, другие же, наоборот, утверждают, что это самое большое в мире уродливое здание. Думаю, что оба этих мнения правильны. Еще когда я издали увидел дворец, душа моя сжалась, словно мокрый испуганный котенок. Никогда прежде мне не доводилось видеть что-либо подобное — он походил на огромную темницу с парадным входом. И верхом нелепости казались установленные над входом статуи иудейских царей. Центральное место было отведено Давиду и Соломону. И сделано это по велению человека, который столь безжалостно преследовал евреев. Я еще больше укрепился во мнении, что наш король — сумасшедший. А его вид еще больше тому способствовал: в роскошных царских одеждах, с Библией в руке, с которой он, по слухам, никогда не расставался, с массивным золотым крестом на шее, он казался воплощением абсолютно несочетаемых вещей, словно гибрид рака и щуки. И такой же опасный — в определенном смысле этого слова.

Несмотря на строгий, суровый вид снаружи, внутри дворец поражал своей роскошью. Он был богато обставлен и красиво расписан. Да-а, католические короли…

Нас сразу же отвели к отроку. Войдя к маленькому Филиппу, мы сразу заметили, что он чешет задницу. Многие считают, что спустя какое-то время Филипп сошел с ума. И если это так, то, наверное, этому в некоторой степени способствовала и наша с ним встреча. Доктор Монардес решил применить не обычное, а элитное лечение табаком, достойное королевской особы. Для этой цели мы сделали отвар из табачных листьев, а также табачный сироп. Сиропом мы смазали Филиппу область пупка и дали выпить отвар. Его тут же вырвало, но доктор Монардес сказал, что это хороший знак, потому что табак явно возымел на его организм очистительное действие, и заставил Филиппа выпить еще. После чего доктор решил сделать мальчику клизму. Для этой цели мне пришлось вставить ему в задний проход стеклянную трубочку.

— Ой, — вскрикнул Филипп.

— Никаких ой! — несколько раздраженно заявил я, поскольку мне предстояло выполнить процедуру, о которой я расскажу ниже. Но тут же одна мысль осенила меня и я продолжал: — Ваше величество, властителю самой большой империи в мире не пристало стонать и охать, он должен быть смелым и выдержанным.

Мальчик взглянул на меня и согласно кивнул. «Идиот!» — подумалось мне. Надо сказать, что я не люблю детей. И меньше всего — этих избалованных монстров из королевских дворцов. Тем более, если у них есть паразиты. И особенно, если мне нужно — а в этом и состояла следующая процедура — ввести им в задний проход трубочку и вдувать через нее табачный дым, дабы очистить кишечник изнутри. Я никак не мог отделаться от навязчивой картины, как какой- то паразит проползает через трубочку и вползает мне в рот. Но, верный своему долгу, я зажег сигариллу и стал вдувать табачный дым в трубочку, причем старался дуть как можно сильнее, чтобы он не возвращался назад. В то же самое время доктор Монардес дал маленькому Филиппу выпить еще отвара. Это усилило мои опасения, потому что я живо себе представил, что может произойти, пока я дую в трубочку. В Севилье живет один тип, которого называют Грязный рот из-за его привычки постоянно изрекать мрачные прогнозы, которые, впрочем, никогда не сбываются, кроме как по отношению к нему самому. Но в данном случае это выражение могло бы стать и буквальным. Я тут же представил себе, что стал бы рассказывать в тавернах Васко да Герейра, если бы такое со мной случилось: «А вот и он, наш друг Гимараеш, которому довелось попробовать королевское дерьмо».

— А если он… — вымолвил я, потому что не мог прогнать свои опасения.

— Это медицина! — пожал плечами доктор Монардес, словно прочитав мои мысли. — Очень трудная профессия, сеньор да Сильва, — добавил он, глядя на меня сверху вниз.

Да, трудная. Но иногда человеку везет. Вся процедура прошла успешно, мы сделали мальчику клизму, и доктор Монардес велел ему спать. Впрочем, у того и так был довольно сонный вид. Мы решили разбудить его часа через два, чтобы накормить и дать слабительное. Тем самым, как считал доктор, лечение бы успешно закончилось.

Пока мы мерили шагами коридор, появился священник, которого послали нам помогать, если возникнет такая надобность. Я забыл сказать, что это уродливое снаружи здание уродливо и внутри, сочетая под одной крышей дворец и монастырь. Здешние священники — или лицемеры, или фанатики, так что светские разговоры с ними абсолютно невозможны. Вот и этот тут же принялся плести что-то о спасении души. Доктор Монардес, в принципе, человек для своих пятидесяти лет спокойный. В минуты задумчивости он обычно поглаживает свою ухоженную седеющую бородку. Я говорю «спокойный», но слово «душа» может вывести его из равновесия. Так вот, я с любопытством наблюдал, как священник пространно рассуждает о душе, а доктор Монардес напряженно гладит бородку, стараясь не начать полемику. Но тот все не унимался. «Интересно, — подумалось мне, — и чего он разглагольствует? Может, потому что просто-напросто болтлив и сейчас обрел в нашем лице слушателей и никак не может остановиться? Или он просто фанатик, который решил прочитать нам проповедь? А может быть, он просто лицемер, рассчитывающий на то, что мы похвально отзовемся о его праведности и усердии перед вышестоящими лицами? Кто знает…»

В один прекрасный момент доктор не выдержал и, не желая больше слушать этот елейный голос, растягивающий слова, сказал:

— Вы говорите о душе, падре? А что именно вы называете душой? В медицине нет такого понятия. В медицине душа — всего лишь functio вашей телесности. У вашего тела есть четыре жидкости: теплая, холодная и две другие. Кроме того, есть органы, между которыми эти жидкости движутся. Ваше тело на восемь десятых состоит из воды. Воды, падре. И вот пока эти субстанции взаимодействуют согласно законам природы, вы придумываете что-то такое, что называете душой. Это всего лишь функционирование жидкостей и органов.

— Нет, сеньор, — возразил священник. — Душа бессмертна. Разве может то, что вы описываете, быть бессмертным? Тело тленно, оно распадается, а душа остается.

К счастью, доктор совладал с собой и не стал спорить. Последнее, чего бы мне хотелось, это чтобы церковные идиоты подвергли меня пыткам «железным сапогом», поскольку их вера и любовь к ближнему не мешают им подвергать этого ближнего пыткам во имя Бога. Таким образом в них проявляется жестокое сумасшествие, которое природа вложила в свои творения. Хорошо, что медикам многое прощают. Уже давно не было слышно об их преследовании Инквизицией. Все это потому, что сама профессия заставляет нас заниматься телом, и все наши убеждения снисходительно принимаются за профессиональную болезнь или ущербность ума. В противном случае им пришлось бы сжечь на костре почти всех докторов. А священники ведь тоже болеют и нуждаются в докторах, поскольку боль трудно лечить молитвой, что бы там ни говорили. Но при этом доктор все равно не может говорить все, что думает, иначе он рискует навлечь на себя неприятности, причем немалые. Доктор Монардес знал об этом не хуже меня и потому благоразумно замолчал. «Пытаться зависеть от благосклонности людей — это тяжелая форма сумасшествия или глупость, которой интеллигентный человек должен избегать», — любил повторять доктор Монардес. Разумеется, он утверждал это, имея в виду медицину: важно вести здоровый образ жизни, дабы не приходилось прибегать к благосклонности и знаниям докторов, которые могут быть и неблагосклонными, и глупыми — примеров тому множество. Но высказывание это верно по сути и имеет более широкий смысл.

Наконец пришло время будить маленького Филиппа. Когда мы вошли к нему, что-то в его виде недвусмысленно подсказало мне — с мальчиком творится неладное. Именно так и было: он не уснул, а находился в глубоком обмороке, что доктор сразу и установил.

— Да, у этого случая бывают осложнения, — сказал доктор Монардес. — Ну-ка, Гимараеш, быстро принеси цитронеллу.

Цитронелла — это субстанция, изобретенная доктором Монардесом, которая состоит из цитрусовых, глицерина и толченых роз и в виде тинктуры используется, когда человека нужно вернуть в сознание. Однако большинство лекарств находилось в тюке, который из-за его большой тяжести мы оставили в одном из помещений при дворцовом входе. Мы взяли с собой только сигариллы, табачный отвар и еще два- три предмета. Ну вот, подумал я, есть работа и для черноризца.

— Как там наш королевский отрок? — спросил меня святой отец, когда я вышел из комнаты.

— Очень хорошо, — ответил я, после чего велел ему принести тюк с лекарствами.

— Тебе нужно было пойти самому, — упрекнул меня доктор Монардес, когда я вновь вошел в покои маленького Филиппа.

— Я испугался, что потеряюсь в коридорах, так как не запомнил дороги, что вообще-то было правдой.

— Слушай меня внимательно, Гимараеш, — сказал доктор, протягивая мне одну сигариллу. — Если что-то случится с этим маленьким дурачком, у меня есть деньги в Сьерра-Морене и другие средства, которые я оставил под попечительство в Кадисе. Если что-то пойдет не так, поедем туда, возьмем деньги и сбежим во Францию.

— Но как мы отсюда выйдем, мы же не знаем дороги?

— Я ее запомнил, — заверил меня доктор. — Когда мы куда-то отправляемся, это первое, что я стараюсь делать.

— А как мы убежим во Францию? Нас повсюду станут искать…

— Ты об этом не думай, — ответил доктор. — До сих пор никто, кто располагает деньгами и знает, как их употребить, не был пойман, если, разумеется, он знает, что его ищут. Ты помнишь нашего друга Фрэмптона? Вот и мы убежим так же.

Фрэмптоном звали англичанина, который вел торговлю с Испанией, был схвачен Инквизицией и брошен в тюрьму в Кадисе, откуда сумел бежать и вернулся в Англию, где и перевел книгу доктора Монардеса. Разумеется, я его помнил, разве такое можно забыть! Надо признать, что к моему удивлению в тот самый момент я испытал радостное возбуждение. Возможность бежать во Францию с золотом доктора Монардеса вызвала у меня необычайный прилив сил. Я не желал ему зла — боже упаси! Но ведь всякое бывает! А вдруг, когда мы окажемся во Франции, с доктором Монардесом что-то случится? Тогда все деньги будут моими. Интересно, сколько их? Наверняка много — доктор был человеком прославленным, известным во всей Испании, хоть и под разными именами. А как хорошо жить не работая! Я бы даже сказал, что в этом и заключается смысл жизни…

В этот момент до нас долетел звук легкого покашливания. Кашлял маленький Филипп.

— Сигариллу, скорее! — воскликнул доктор Монардес.

В следующие секунды мы уже оба изо всех сил раскуривали сигариллы, пыхтя, как январские печки в Пиренеях. Моя знаменитая интуиция вновь подсказала мне встать ближе к больному, дабы лучше воздействовать на него. Доктор Монардес тоже переместился ближе. Филипп, еще не полностью придя в себя, открыл глаза и, несмотря на слабость, приподнялся на локтях, продолжая сильно кашлять, словно собираясь выкашлять все свои внутренности.

— Он может потерять сознание от дыма! — вымолвил я.

— Давай, давай! — возбужденно повторял доктор. — Куй железо, пока горячо!

И с этими словами он направил густую порцию дыма (как она вообще поместилась у него во рту!) прямо в лицо Филиппу.

Секунду назад я сказал, что мальчик может выкашлять свои внутренности? Нет, я должен был сказать это сейчас! На какое-то мгновение мне показалось, что королевский отрок рассыпется прямо у меня на глазах.

— Я могу пальпировать! — предложил я, опять же ведомый интуицией.

— Ни в коем случае! — жестом остановил меня Монардес. — У него кишечник совсем пустой.

Хваленая интуиция на сей раз меня явно подвела.

В тот же момент из коридора донеслось пыхтенье и звук тяжелого предмета, который волочат по полу. Это был падре с нашим тюком.

— Принеси мне цитронеллу, — приказал доктор. Я приготовился и, открыв дверь, выдохнул плотную струю дыма прямо в потное лицо падре, он тотчас отпрянул назад, словно его ударили чем-то тяжелым.

— Спасибо! — сказал я, но, спохватившись, добавил: — Втяни его внутрь!

Падре, согнувшись пополам и непрерывно кашляя, втянул тюк в комнату. Повернувшись к Филиппу, я увидел, что он сидит в кровати, не переставая кашлять, и смотрит на нас. Доктор протянул сигариллы священнику, велев вынести их из комнаты, а сам взял тинктуру, смочил ею губку и поднес к носу мальчика. Я открыл зарешеченное окно. На меня дохнуло холодным осенним воздухом. Все-таки, что значит природа! Сигариллы, конечно, сыграли свою роль, но вряд ли бы мы могли справиться только с их помощью. Что бы там ни говорил доктор, я думаю, природа проснулась в самом мальчике и, верная мощному инстинкту выживания, заставила его прийти в себя. Какое-то колесико в ее механизме закрутилось, определенный рычаг сдвинулся и весь механизм пришел в движение, застучал, загудел, но так, чтобы мы не услышали — где-то в скрытых недрах человеческого тела, в нижней бездне, а не в небесной, в микрокосмосе… И вот теперь маленький Филипп, которому промыли кишки, в полном сознании лежал перед нами на кровати, дрожа от слабости и холодного осеннего ветра, повернувшись набок среди скомканных шелковых простыней, а доктор Монардес, сидя на корточках, осматривал его. И если сейчас не закрыть окно, то мальчик, вероятно, схватит простуду, однако паразитов у него уже нет, о чем мне радостно сообщил доктор Монардес. Если Филипп простудится, то его будет лечить другой доктор, так как нас позвали сюда единственно из-за гельминтов. Но мне и самому стало холодно, так что я поспешил закрыть окно. Только простуды мне сейчас не хватало…

Потом нас пригласили к трапезе самого Филиппа II, короля этой пропащей, вконец обанкротившейся империи, несмотря на то, что ежедневно в ее порты прибывают галеоны, груженые золотом из Нового Света и редкими пряностями из Индий. Почему она обанкротилась? Из-за армий головорезов, защищающих католицизм от турок, а также воюющих в Нидерландах, Италии, Индиях? Нет, это, конечно, имеет значение, но не такое уж большое. Все из-за воровства, из-за чего же еще? Некоторые спросят, как можно украсть так много? Спросят те, кто плохо знает людей. Можно, отвечу я им! Еще как можно! В принципе, все плохое возможно. Но есть один человек, который может подробно рассказать, как это происходит, хотя, скорее всего, он унесет эту тайну в могилу. Это сеньор Васкес де Лека, корсиканец по рождению, который вырос в рабстве у алжирских пиратов, потом стал гражданином Севильи и сейчас он — первый министр. Да, судьба поистине непредсказуема и всесильна. Идет молва, что некоторых людей он сделал богаче испанской казны. Сандоваль, Эспиноса. Но не себя напрямую, не настолько же он глуп. У него внимательный, умный взгляд, изысканные манеры, учтивая речь. Говорят, что начало цепочки — в портах.

Говорят также, что он обладает железной хваткой, хотя этого не видно по его белым ухоженным рукам, которые украшает только один — но зато какой! — перстень с огромным рубином. Испания обанкротилась, потому что ее деньги плавно перетекли в чью-то личную собственность. Если стране нужны деньги, то обращаются напрямую к сеньору де Леке, который их обычно находит. Потому он и премьер-министр.

Между тем за столом король Филипп говорил что-то о Боге и католической церкви. Сеньор де Лека согласно кивал головой, доктор Монардес налегал на телячий окорок, а я пил мадеру. Мальчик спокойно спал в своих покоях, здоровый или нет, но, по крайней мере, без паразитов. Так что все было в порядке…

Когда мы шли к карете, я высказал некоторые соображения о сеньоре де Леке.

— Странный человек этот сеньор, — сказал я. — Если верить тому, что о нем рассказывали, то многих людей он сделал богатыми, а о себе забыл.

— И что ты в этом видишь странного? — ответил доктор Монардес. — Его влечет власть, а не деньги. Люди бывают разные. Ему подобные — самые утонченные экземпляры человеческого вида. Он хочет править. Принимать решения и воплощать их. А даруя людям богатство, он делает их зависимыми. Он связал их золотой цепью, которую никто не хочет рвать. Теперь они обязаны ему и по гроб жизни будут верны. В любых обстоятельствах и по любому поводу он всегда может рассчитывать на них, пока дает то, чего они хотят. Так, при дворе все должны торговцу Эспиносе. А Эспиноса набивает мошну благодаря де Леке. Если тот, кто состоит при дворе, будет делать то, чего требует де Лека, то он сможет сохранить свое имущество. Если же будет делать не то, что требуется, Эспиноса попросту отберет у него все, что он должен. Хорошая система. Работает безупречно.

— Но зачем ему это? — снова спросил я, хотя уже все отлично понимал. Просто мне хотелось услышать мнение доктора. — Он мог бы стать очень богатым и жить припеваючи.

— Но он не хочет жить припеваючи, кататься как сыр в масле, Гимараеш, — терпеливо ответил доктор. — Ведь именно это я и пытаюсь тебе растолковать: люди разные. Он не такой, как ты. Одним нужно богатство, другим — власть. Есть и третьи, но не о них сейчас речь. Что касается нашего случая, то разница налицо: богатство делает тебя свободным, а власть дает возможность управлять другими. Порой эти понятия несовместимы, поэтому приходится выбирать.

— Но почему несовместимы? — возразил я. — Если у меня есть торговая компания, то я стану управлять всеми, кто в нее входит.

— Не строй из себя дурака, Гимараеш, — немного раздраженно ответил доктор. — Это вообще несравнимые вещи. Могу себе представить, что испытывает сеньор де Лека ко всем, у кого есть торговые компании, даже к людям, подобным Кристобалю де Сандовалю и Эспиносе. Не сомневаюсь, что — глубокое презрение. И думаю, он прав. Пока у него в руках власть, у него будет все, в чем он нуждается, причем в таком количестве, которое ему нужно. Таким образом, де факто он находится в том же положении, что и богатые, но при этом имеет перед ними неоспоримое преимущество — он может в любой момент их уничтожить. Он может сделать так, что они потеряют свои богатства, а, может быть, и жизнь. Но те не смогут сделать то же самое с ним.

— Кто знает, — возразил я, на этот раз абсолютно серьезно. — Если он начнет преследовать кого-то из этих людей, они много чего смогут о нем рассказать.

— Но доказать они ничего не смогут, — сказал доктор, — поскольку он не привлекает их средства, то и следов никаких нет. Самое плохое, что с ним может случиться, — он потеряет пост из-за подозрений. А вот для них все может кончиться весьма плачевно: их просто вздернут на виселице. Впрочем, — помолчав немного, продолжил доктор, — он наверняка о себе позаботился. Если кто-то серьезно начнет копать, то улики против него можно найти. Но, во-первых, нужно очень глубоко копать, а это не так легко, и обычно ничего из этого не выходит. Да и потом, кто станет этим заниматься? Тот, кому поручено это делать, наверное, тоже успел пробраться к кормушке, и угадай, чью сторону он примет — сеньора де Леки или того человека, который вступил с ним в спор. Чем больше над этим думать, тем сложнее выглядит дело.

— Да-а-а, — протянул я задумчиво и замолчал.

Некоторое время мы ехали молча, потом доктор достал две сигариллы и одну протянул мне. Мы закурили.

— Что случилось, сеньоры? — прокричал с облучка наш кучер Хесус, — что там треснуло?

— Ничего страшного, — ответил я. — Это трещат сигариллы.

Доктор выпустил изо рта несколько колечек дыма и проговорил: — Многие хотят быть такими, как сеньор де Лека, но немногим это удается. Об этом еще в Священном Писании сказано: много званных, но мало избранных. Кто-то не может из-за недостатка ума, отсутствия дисциплины или просто удачи.

— И все-таки странно, — заметил я, выдыхая дым кверху, — что испанцы столь верны какому-то корсиканцу. Для меня это курьезный случай, что-то вроде народной присказки.

— А кому им присягать на верность? Филиппу? Но разве Филиппа можно назвать испанцем? Все его родственники в Вене. Здесь нет испанцев, Гимараеш. Ты не испанец, де Лека не испанец, Филипп не испанец, даже я не испанец. Как я тебе говорил, мой отец — владелец книжного магазина в Генуе, а мать — еврейка. В Испании нет испанцев. Когда-то здесь жили мавры, но их прогнали. Сейчас живут кастильцы, андалусцы, каталонцы и другие, пришедшие неизвестно откуда. Но испанцев в Испании уже нет. Может быть, только конюхи — испанцы.

— Нет, конюхи, как правило, португальцы, — возразил я.

— В таком случае, нет ни одного, — заключил доктор Монардес.

— Но если это так, то и в Португалии нет португальцев. По тем же самым причинам, — немного помолчав, сказал я.

— Очень может быть, — ответил доктор.

— Да, но ведь я же — португалец!

— Или думаешь, что португалец, — миролюбиво кивнул доктор. — Люди постоянно выдумывают разные вещи, которые в большинстве своем не имеют смысла, и твой случай относится именно к таким.

— Сеньор, — сказал я, решив сменить тему. — А ведь вы — не патриот…

— О, нет, наоборот! Как раз я — большой патриот! — воскликнул доктор Монардес. Потом, немного помолчав, добавил: — Или являюсь таковым во всех практических смыслах этого слова, которые не противоречат здравому смыслу.

«Но как можно сочетать две эти вещи?» — хотел было спросить я, но вдруг подумал, что им вообще не обязательно сочетаться. Однако я уже открыл рот и потому сказал первое, что пришло в голову:

— Интересно, сеньор, как вам удалось сделать такую карьеру, будучи иностранцем?

— Гимараеш, — укоризненно посмотрел на меня доктор, — я тебе уже сто раз об этом рассказывал. Не заставляй меня думать, что ты тронулся умом.

— Да, я знаю о паразитах, но все не могу поверить, что своей великолепной карьерой вы обязаны только им. Такая солидная практика…

— А я никогда и не говорил, что это именно так. Ты, Гимараеш, вообще-то слушаешь меня, когда я говорю?

— Да, сеньор, слушаю, — со вздохом признался я. — Просто мне хочется разговаривать. Так время проходит быстрее…

— А, вот в чем дело… Паразиты — паразитами, дружок… И мне действительно пришлось много работать. Но если бы я не женился на дочери доктора Переса де Моралеса, то мог бы и по сей день копаться за ничтожную плату в задницах бедняков. Но доктор Моралес оставил мне солидную практику. И 3000 дукатов. Я был его помощником. Точно так же, как ты сейчас. Сожалею, что мои дочки уже замужем…

— Не беспокойтесь, сеньор, — поднял я руку вверх. — Мне бы усвоить ремесло, а остальное приложится.

— Раз ты так говоришь… — произнес доктор Монардес, — я рад, что ты так думаешь. В твоем положении это большой плюс. Ты же знаешь, где находится мой кабинет, — в доме на Калье-де-лас-Сьерпес. Но ты не знаешь, что когда-то он принадлежал доктору Моралесу.

— Ах, вот как? — искренне удивился я.

— Да. Я унаследовал его практику и, соответственно, ко мне перешел его кабинет, с тех пор дела идут по-другому. Теперь мои клиенты в большинстве своем — люди иного круга.

— Вижу, — подтвердил я. — Сандоваль, Эспиноса, сам король…

— Вот именно. И все-таки я бы не достиг какого-то особого финансового благополучия, если бы не занимался торговлей. Мой отец обладал острым чутьем в торговых делах, и это умение я унаследовал от него, как и любовь к чтению.

— Да, но вы добились гораздо большего, чем он.

— Верно, — согласился доктор Монардес. — Он ведь торговал книгами, не рабами. Работорговля — намного более выгодное дело, и надо признаться, что здесь мне очень повезло. В свое время Нуньес де Эррера предложил мне вместе с ним поставлять рабов в Новый Свет. Ты ведь видел Нуньеса де Эрреру, не так ли?

— Всего один раз, — сказал я. — Он тогда только что приехал из Панамы.

— Да, земля ему пухом. Хотя это может показаться странным для такого человека, как он, но Нуньес всегда тосковал по родине. Ностальгия его просто сжигала. Мне кажется, именно это и сократило ему дни, поскольку у него не было радостей в жизни. Только когда возвращался в Испанию, он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Но это бывало очень редко, и ничего нельзя было изменить. В свое время, когда торговля разрослась, ему пришлось переехать в Панаму, что во многом облегчило его деятельность. Я же не смог уехать туда. У меня была практика здесь. Да и по правде говоря, из нас двоих именно он был настоящим торговцем. Начал с рабов, затем добавил золото и другие товары. Хочешь — верь, хочешь — не верь, Гимараеш, я хоть завтра могу отказаться от практики и только от торговли буду иметь достаточно средств, чтобы кормить, по крайней мере, сотню нищих в Севилье. И в большой степени я обязан этим сеньору Эррере. Тебе же я завещаю пресс для отжима масла из оливок, чтобы ты помнил меня добром. Он поможет тебе прокормить несколько человек…

— Сеньор, меня больше интересует торговля недвижимостью, которой вы занимаетесь, — ответил я.

— Можно было бы, — покачал головой доктор, — но это более рискованное дело. В свое время, когда Филипп объявил Севилью центральной таможней для всех товаров, прибывающих из Нового Света, город сильно разросся. Тогда многие хорошо зарабатывали на торговле домами, но сейчас все уже успокоилось и торговля замерла. Люди изменились. Раньше тот, кто сюда приезжал, сразу хотел купить себе дом или участок земли, на котором мог бы что-то построить. А теперь приезжают и спят прямо на улице, где ни попадя. Посмотри, что творится. Севилью заполонили нищие. Шляются по улицам толпами. Те, первые, что сюда приехали, были государственными чиновниками, купцами, достойными людьми. А нынешние — деревенские неудачники и всякая шваль.

— Но ваш друг Сервантес утверждает, что Севилья — это рай для нищих. Именно здесь обретаются самые упитанные, самые откормленные нищие, так он говорит.

— А, — махнул рукой доктор Монардес, — если слушать все, что он говорит… Наверное, эти россказни и привели его в тюрьму, где он сейчас сидит за кражи.

— Причем мелкие, — добавил я.

— Именно, — одобрительно кивнул головой доктор. — В противном случае я вообще не обратил бы внимания. Ведь это…

— Сеньоры, смотрите, Севилья, — раздался голос Хесуса, отлично знавшего дорогу.

Я выглянул в окошко кареты — действительно, вдали светилась огоньками Севилья. Огоньки были собраны группками, словно угольки в темном помещении. Чьем помещении? В силу какой причины? Помещении, принадлежавшем природе. Так, без всякой причины. Было бы странным увидеть неизвестно что в столь непроглядно темной ночи.

— Хесус, — неожиданно окликнул его доктор Монардес, — ты испанец?

— Разумеется, — ответил наш кучер. — Почему бы и нет!

— А откуда ты родом?

— Откуда я родом? Должно быть, из Севильи. Не знаю. Не помню.

— А отец твой откуда?

— Отец — совсем другое дело. Он прибыл из Святой земли, сеньор. Меня поэтому так и окрестили. Если бы я был женского пола, меня бы назвали Мария Иммакулата.

— Вот видишь, — повернулся доктор ко мне. — Ни одного. Ни одного…

Я хочу выразить благодарность доктору да Сильве за то, что он дал мне возможность высказаться откровенно. Etc.

Интересно, что вкладывают в слово «душа» разные там церковники, так называемые философы и прочие умники-пустомели? Что такое душа в их понимании? На этот вопрос они обычно дают сложные и непонятные ответы, ответы-головоломки. При этом рассчитывая на общее непонимание их мощного словоизвержения, дабы убедить вас в своей правоте. Умный человек, однако, очень скоро начинает замечать бессодержательность их речей и даже наивность, а также их абсолютное незнание человеческой природы. Доктор да Сильва уведомил меня, что в начале своего сочинения он отразил строго медицинский взгляд на так называемую «душу», заключающийся в том, что она, душа, является определенным видом взаимодействия и action pro function et junction четырех телесных соков и множества органов и прочее. Так что я не стану подробно рассуждать на эту тему. Отмечу только полную несостоятельность веры в существование души с точки зрения нормального здравого смысла. Взять хотя бы весь этот сброд, который можно увидеть на улицах Севильи, всех этих пьяниц, бандитов, пришлых португальцев, бродяг, чернорабочих, попрошаек, мошенников, убийц, безработных моряков, разную деревенщину и т. д. и т. п. Нам говорят, что у всех у них есть душа. Ладно, я готов это принять. Но потом нам говорят, что эта душа еще и бессмертна! Вот это уже слишком! Даже если следовать собственной логике этих людей, то получается бессмыслица. Но я — человек Ренессанса, гуманист. Подобных вещей я не приемлю! Из их слов следует, что Господь, как какой-то барахольщик, собирает и хранит все, что ему попадется под руку. Что за бред! Да нет же, говорят они, он не собирает их у себя, а посылает в ад, где они горят вечно. Вечно? Во-первых, смею заметить, это то же самое, то есть, эти никчемные, никому не нужные, безобразные, а порой и страшные души таким образом никуда не деваются. И если бы было так, то Вселенная очень бы скоро наполнилась этим отребьем и стала бы похожа на большую свалку. Во-вторых… Etc.

И еще. Они говорят, а фактически преподносят это как nativum dadenum, что каждая душа сама по себе имеет ценность. Но это верх глупости! Какую ценность может иметь душа убийцы? Или, если вы считаете такой аргумент крайностью, то разве можно назвать ценными души всего этого сброда, населяющего города, да и деревни тоже. И какую такую ценность имеет душа, так называемого «простого человека»? Никакой, скажу я вам. Если даже признать, что душа существует, то она бы походила на все остальное, что мы наблюдаем в природе и в мире, будь оно плохим или хорошим, ценным или не представляющим ценности, отличающимся друг от друга, как золото и уголь. Душа глупца была бы такой же, как он сам, то есть глупой, душа вора — вороватой и хитрой, душа бездарного человека — душой бездарной, душа нищего — нищей и т. д. и т. п.

Следовательно, мир был бы полон глупых, бездарных, бессмысленных и злых душ, никому не нужных и бесполезных, годящихся разве что только для свалки. Их было бы огромное множество, как и людей, которым они принадлежат. Неужели священники считают весь этот сброд Божьими созданиями? Это только еще раз доказывает, насколько ограниченны, а, может быть, лживы и лицемерны их собственные души. И раз уж природа освобождается от их тел после того, как они умрут, перемалывая и превращая в прах, так и Богу следовало бы избавляться от их душ, поскольку они не представляют никакой ценности. В Испании можно часто услышать: «Клянусь своей бессмертной душой!» Но такли уж бессмертна твоя душа? Скорее всего, дружок, твоя душа ничего не стоит и она абсолютно никому не нужна. Именно в этом и состоит их ошибка: они считают, что душа бесценна, и отсюда — целый ряд ошибочных выводов. А в действительности, душа, если она и существует, не может быть чем-то особенным — она вроде листьев на дереве, капель дождя, камней на дороге или травы в поле. Иными словами, она была бы обычной частью природы наряду со многим другим, что не занимает никакого особого места в ее системе, какое ей приписывают церковники и разные там философы, начиная со времен полоумного Платона, и до наших дней. Она была бы чем- то, не имеющим особого значения, просто частью большого природного цикла с естественным рождением и умиранием. И между прочим, хотя этот цикл повторяется, ничто и никогда не возвращается в том же виде, в каком оно существовало раньше, все это словоблудие. Если пришел твой час, то все кончено. Второй раз такого уже не будет. В природе действительно есть круговорот, но в его центре — не твоя так называемая «душа». Природа вращается вокруг самой себя.

А Платон и вправду был безумцем. Читателю достаточно ознакомиться с его описанием жизни в Афинах времен Атлантиды, чтобы понять: он строил свои сочинения на выдумках, приходивших ему в голову, хотя, надо сказать, более или менее связных. И воспринимать всерьез его выдумки и бред — большая, нелепая ошибка. Если бы все его произведения вдруг исчезли, человечество от этого ничего бы не потеряло. Впрочем, я считаю, что человечество ничего бы не потеряло, если бы оно само вдруг исчезло. Человечество не сломить, и это называется гуманизм. Но Платон нанес ему колоссальный вред. Именно с него началось то ошибочное понимание человека и его природы, на котором зиждется вся эта бессмысленная болтовня о душе. Я не стану подробно рассуждать об этом, только скажу, что с медицинской точки зрения человек — всего лишь биологический вид, один из множества, обладающий некоторыми способностями, отличающими его от других животных, но, в сущности, по своему устройству полностью соответствующий их природе, которая гораздо более разнообразна, чем мы себе представляем. Не каждый гуманист вам это скажет, но человек — всего-навсего просто труба. И таковыми являются все биологические виды, за исключением минералов и растений. Человек — просто одно из этих существ. Труба, через которую проходит природа — в один конец входит, а из другого — выходит. Это один из способов, с помощью которого она осуществляет круговорот, то есть находится в постоянном движении. (Спешу добавить, что тут напрашивается иное предположение, а именно: природа является той трубой, через которую проходит человек, — с одной стороны входит, с другой — выходит! Но это предположение ошибочно! Вообще-то, все вещи своей очевидностью в корне неверны. Самое жалкое и обычное нечто — ближе всего к истине). Какая душа? Какое бессмертие? Они хоть слышат то, о чем говорят? Взять хотя бы поросенка, которого поглощают на Рождество Христово. Неужели у него есть душа? И так ли уж трудно, связывая два эти понятия, доказать, какая бессмыслица заполняет их умы — есть ли душа у поросенка и бессмертна ли она? Так нет же! Они считают себя особенными, отличающимися от всех других. Несмотря на то, что сами живут, как свиньи, зачастую совершая гораздо более страшные, уродливые и бессмысленные поступки, чем эти добродушные животные. И, разумеется, все они — гораздо более ненасытны и суетны. Люди — самое страшное животное, говорю я вам, и неслучайно именно они властвуют в этом мире. Etc.

Поскольку я опасаюсь, что читателю, возможно, наскучили разные медицинские подробности, которыми изобилует этот опус, или, по крайней мере, будет изобиловать, я предложу ему развеяться, рассказав о нашем с доктором Монардесом посещении Англии, куда мы отправились по приглашению уже упомянутого сеньора Фрэмптона. В свое время сеньор Фрэмптон покинул Кадис на одном из кораблей доктора Монардеса и Нуньеса де Эрреры, перевозившем рабов, и с тех пор чувствовал себя у него в долгу.

Приятным летним днем мы вышли из Кадиса на каравелле «Игиена». Перед нами расстилался Океанус окциденталис.[2] Справа оставалась освещенная солнцем Коста-де-ла-Лус.

— Дураки, которые зачитываются Платоном, с давних пор заняты поисками Атлантиды, — заметил доктор Монардес, усевшись в плетеное кресло на палубе с книгой в руках и скрестив ноги на куче корабельных канатов. — А она здесь, прямо у них перед глазами.

Я осмотрелся вокруг: Коста-де-ла-Лус, Океанус окциденталис, портовый остров, каравелла «Игиена», доктор Монардес.

— В каком смысле? — с недоумением спросил я.

— В том смысле, что речь идет о Кадисе. Этот остров в свое время назывался Гадера. И имя города связано с ним. Сначала это был Гадиз, потом Гадес, а впоследствии Кадис. Сейчас это Исла де Кадис. О нем идет речь. Он лежит за Гераклитовыми столбами.

Заметив мой недоверчивый взгляд, доктор Монардес сказал: — Эта земля очень древняя, Гимараеш, это Андалусия. Здесь люди живут, можно сказать, с первых дней сотворения мира. В Англии, куда мы сейчас направляемся, еще ветер свистел между холмами, а здесь уже были людские поселения.

— Да разве же это люди! — хмыкнул я презрительно. — Страшно сказать! Обезьяны, дикари!

— Лучше уж обезьяны и дикари, чем ветер, дующий в задницу, — рассудительно возразил доктор Монардес. — А ты знаешь, дружок, что во дворе одного из своих домов, у реки Гвадалквивир, я однажды нашел древние глиняные сосуды. Напомни мне когда-нибудь, чтобы я тебе их показал.

— Обязательно, — заверил я его, зная, что говорю неправду. Вряд ли найдется что-то, что интересует меня меньше, чем древние глиняные черепки. Доктор Монардес, хоть и великий врач, не был лишен слабостей, подобно любому человеку (но не каждый человек становится великим врачом).

Некоторое время мы ехали молча, но потом доктор оторвался от книги, которую читал, и с раздражением сказал:

— Слушай, что пишет один простак из северных земель: «Часто смеяться и много любить; иметь успех среди интеллектуалов; завоевывать внимание к себе со стороны честных критиков; ценить прекрасное; отдавать всего себя чему-то; оставить мир после себя чуть-чуть лучше».[3]

В следующий миг доктор неожиданно резко захлопнул книгу и швырнул ее в море, выкрикнув вслед: — Глупец! Успех — это быть богатым и обладать идеальным физическим здоровьем. Богатым и здоровым! Только это и ничего другого! Нет сил больше терпеть это пустозвонство! — обратился ко мне доктор Монардес. — Чешут языками, лгут себе и другим, якобы они — нечто иное, а не самые обычные неудачники, и эту ложь называют «философией».

Произнеся это, он снова повернулся лицом к морю и продолжил: — Все сочинения нужно скормить рыбам. Глядишь, какая-то из них и заговорила бы мудро.

Я засмеялся и сказал:

— Вроде золотой рыбки, сеньор…

— Золотой? Ни в коем случае! — возразил доктор Монардес. — Она была бы глиняной.

— Но зачем вы читаете столь досадных авторов, сеньор? Читайте Рабле! Вот поистине великий писатель!

— Что дает тебе основание так думать? — спросил доктор Монардес, поскольку избегал читать подобного рода литературу и испытывал к ней презрение.

— Потому что он — медик, как и мы, — ответил я. — Три его первых книги изъяты, а четвертая запрещена парламентом.

— Ничего удивительного, — кивнул доктор. — Что представляет собой парламент? Это место, где собираются представители провинций. Чего можно от них ожидать, кроме наглого сочетания глупости и жульничества? Слава богу, что в Испании нет подобной мерзости!

— А из поэтов, — продолжил я вдохновенно, — самый великий — Пелетье дю Ман. Какая прекрасная о поэзия! Его книга «L’Amour des amours» — это цикл сонетов, за которыми следуют стихи о метеоритах, планетах и небесах. Кто-нибудь другой написал такую книгу? Никто!

— Действительно, — согласился доктор. — Но ты удивляешь меня, Гимараеш. Я думал, что тебя интересует только медицина.

— Так и есть. А подобные книги я читаю в свободное время, если они попадаются мне в руки. А вы себя зачем истязаете этими замороченными глупцами?

— Поскольку я человек Ренессанса и гуманист, — ответил доктор. — Я должен их читать.

— Ренессанс… Гуманист… Кого это интересует? — сказал я. — Вы, сеньор, человек богатый, многого добились в жизни, сделали карьеру. Зачем вам этот Ренессанс и гуманизм?

— А это дань моде, дружок, большая сила, словно крылатая птица. Это намного важнее, чем ты, должно быть, себе представляешь. Наверное, мне следовало тебе разъяснить кое-что для правильного понимания данного вопроса, дабы в один прекрасный день ты не упрекнул меня в том, что я научил тебя многим вещам, а этому — нет. Тебе, Гимараеш, следует научиться различать два вида модных тенденций. Одни из них — однодневки: утром появляются, а к вечеру о них уже забывают. Но другие дают результат лишь спустя какое-то время. И если ты хочешь добиться в жизни чего-то большего, ты должен научиться распознавать и придерживаться только их. Возможно, завтра никто не станет придавать значение тому, богат ты или беден, добился ты успехов в медицине или нет. Единственное, что будет иметь значение, так это то, являешься ли ты гуманистом и человеком Ренессанса.

— Да какая разница, что будет иметь значение завтра? — отмахнулся я. — Carpe diem. Лови момент сегодня. А что будет завтра — неведомо, как говорят арабы.

— Ну да, так они говорят, а видишь, что с ними сталось, — ответил доктор, указав сначала на берег Андалусии, а потом на африканский берег. — Завтрашний день непременно наступит, не сомневайся. Так всегда происходит.

Я не был в этом убежден, но предпочел промолчать. Меня и без того уже выворачивало наизнанку.

— Если тебя будет рвать, — сказал доктор Монардес, — будь осторожен. — И он указал мне на корабельный борт рядом с собой. — Это тот самый гвоздь, на который напоролся Васко да Герейра.

— Да что вы! — удивился я. — Он до сих пор здесь?

— В Испании, дружок, никогда ничего не теряется, — глубокомысленно произнес доктор и отправился к себе в каюту.

Англичане — приятные люди, хотя, возможно, и немного глуповаты. Во всяком случае, они мне кажутся глупее испанцев, быть может, и португальцев, да даже и неотесанных болгар, хотя последнее я утверждать не берусь. Чтобы казаться умными, они беспрерывно соревнуются в остроумии, хотя юмор у них довольно тривиальный. Можно сказать, что они прямо-таки излучают серую посредственность. Но я предпочитаю их испанцам. Испания, залитая солнцем, как бы купающаяся в свете, по сути, очень мрачная и горькая страна, а Англия, окутанная туманом и залитая дождем, выглядит зеленой и веселой. Во всяком случае, гораздо более мягкой и ласковой. Англичанину ты многое можешь сказать, и он продолжит строить из себя умника и упражняться в остроумии, а испанец, не говоря ни слова, просто набросится на тебя с ножом. Он считает это чувством гордости, но я — иностранец и отлично понимаю, что к чему. Это больное честолюбие, огромная самовлюбленность и вспыльчивость. С испанцем нужно держать ухо востро. Он опасен, и даже когда проявляет сердечность, его нельзя назвать веселым.

А англичане — люди веселые. Это мне особенно импонирует, так как я большой любитель бурлеска. Как говорит доктор Монардес, то, что в Испании считается бурлеском, в Англии воспринимают как трагедию. И это действительно так. В Испании ты не увидишь подобное английскому бурлеску. В Англии театр процветает, бурлески идут на всех сценах. Лопе де Вега у них считается комиком! Да какой же он комик?! Надо приехать в Англию, чтобы понять, что значит бурлеск или фарс!

Сеньор Фрэмптон познакомил нас с неким господином по имени Бен, который оказался человеком известным и большим знатоком театра, любителем комедии, в особенности, бурлеска. Он-то и поводил нас по театрам. Вчера, например, мы были в «Глобусе» и смотрели трагедию. Я не против трагедий, потому что, как я уже сказал, английские трагедии подобны испанским бурлескам. Человек всегда может проводить время весело и с толком, независимо от того, что он смотрит.

Поскольку нас тут считают талантами, мы уселись на боковых стульях прямо на сцене. Согласно здешним представлениям, талант — это человек, который, как сказал Бен Джонсон, приведший нас в театр «Глобус», одет в красивые одежды, у него красивой формы ноги, белые руки, завитые волосы, ухоженная борода, есть шпага и шесть пенсов, чтобы заплатить за это место. Мы отвечали почти всем этим требованиям и прежде всего — последнему.

Между прочим, здесь все таланты курят, правда, трубки. Это дань плебейскому обычаю, который они переняли у анабаптистов — мошенников-голландцев. Только мы с доктором Монардесом курим сигариллы. Поэтому сразу, как только мы вошли, слуги поставили на столики перед нами по одной свече. Все стали раскуривать трубки, а мы с доктором Монардесом — сигариллы. Тем временем действие началось. Мы были окутаны клубами дыма, над партером тоже стелился дым, поскольку и там многие закурили трубки. За ароматными клубами я почти не видел артистов, хотя отлично их слышал.

— Наш храбрый Гамлет убил Фортинбраса, — донеслось до меня со сцены, и я напряг глаза, чтобы увидеть происходящее, но сумел разглядеть лишь две фигуры, которые что-то говорили, объятые клубами дыма, точно ангелы, спустившиеся на землю.

В этот момент кто-то похлопал меня по спине. Я обернулся и увидел прислужника.

— Хотите фундук, сеньор? Яблоки, орехи?

— Мне — яблоки и фундук, — сказал сеньор Джонсон, сидевший рядом.

— Мне тоже, — сказал я.

— Слушай, Гамлет, идет молва, что я, уснув в саду, ужален был змеей; так ухо Дании поддельной басней о моей кончине обмануто[4] — донеслось до меня в этот момент…

Но я не видел на сцене никакой женщины.

— Кто такая Дания? — обратился я к сеньору Джонсону.

Дания… Это… Ай, не все ли равно… — махнул он рукой, раскуривая трубку и с наслаждением затягиваясь ароматным дымом. — Клянусь вот этой свечой, я не понимаю тех ненормальных, которые пришли, чтобы смотреть игру этих олухов, играющих, как продажные корабельные девки… (Надо заметить, что так Джонсон выражался везде, куда бы мы ни приходили). — Хорошо, хоть тут не поют, — продолжил он. — Их музыка отвратительна… Уши вянут слушать… А их монологи… жалкая картина, как и те люди, которые их пишут… несчастные поэты… Клянусь дымом, что если бы не табак… сдается мне… смрад, исходящий от них, просто бы отравил меня… я бы не решился даже приблизиться к двери театра…

С этими словами он вынул трубку изо рта и сжевал несколько орешков.

Лучше посетить пятнадцать тюрем или пару десятков больниц, чем хоть раз рискнуть близко подойти к этим артистам. Хотите еще орешков, сеньор?

— Нет, спасибо, — ответил я. — У меня есть.

В этот момент я услышал:

— Офелия? — В твоих молитвах, нимфа, всё, чем я грешен, помяни.

Я пристально всмотрелся в табачный туман и увидел неясные очертания женской фигуры, робко приближающейся к мужчине, который сказал эту фразу. В этот момент я едва не простился с жизнью. Сплюнув на пол и повернувшись к сеньору Джонсону, чтобы что-то ему сказать, я чуть было не напоролся на шпагу, кончик которой, к счастью, венчала долька яблока. Насколько я понял, какой-то тип наколол яблоко и решил дать его человеку, сидевшему по другую сторону от доктора Монардеса, при этом ему пришлось протянуть его через сеньора Джонсона и еще одного зрителя.

— Эй, приятель, ты чуть было не продырявил меня, — выкрикнул я.

— Тысячу извинений, сэр, — прокричал он мне в ответ. — Это мистеру Перки, что рядом с вами.

Я отпрянул назад, и в тот же миг мистер Перки, в свою очередь, протянул в обратном направлении шпагу, на которую был насажен, как мне показалось, кусочек потрошков. В первый момент я было решил, что из-за дыма мои глаза плохо видят, но поскольку шпага прошла прямо у меня перед носом, я уловил характерный запах, а потом заметил, что и доктор Монардес держит в одной руке сигариллу, а другой сжимает свой испанский нож, на который также были насажены потрошки. Доктор невозмутимо ел их, не сказав мне об этом ни слова.

— Откуда взялись эти потрошки? — спросил я Бена.

— Слуги принесли. По два пенса. Хочешь?

— Не откажусь, — ответил я.

— Эй, парень, — выкрикнул сеньор Джонсон и поднял руку.

— Кто меня зовет? — послышался голос из клубов табачного дыма.

— Подойди сюда… Сюда, — прокричал Бен.

— …таков вопрос. Что благородней духом — покоряться пращам и стрелам яростной судьбы, иль ополчасъ на море смут сразить их противоборством? Умереть, уснуть…

— Нет, нет, не покоряйся! Борись! — выкрикнул мистер Перки. Сеньор Джонсон пронзительно свистнул. Спустя мгновенье свистел уже весь зал. Я тоже свистнул. И партер отозвался свистом. Тот, на сцене, продолжал говорить, но слов было не разобрать. Потом откуда-то донеслось улюлюканье. И все стали улюлюкать. Вдруг из партера послышался рев истинного левиафана:

Тут же несколько человек в партере поддержали его. Затем заревел весь партер. В среде талантов также послышались голоса:

— Уууу! Уууу!

— Уууу! Уууу! — закричал и я.

— Кто там меня звал? — раздался чей-то голос, и словно сама Судьба заставила меня повернуться, так как обладатель этого голоса уже собирался уходить.

— Сюда, сюда, — выкрикнул я и поднял руку вверх. Разносчик меня заметил и наклонился ко мне над столиком. — Мне немного потрошков, — выкрикнул я ему.

— Сейчас, сэр, — прокричал он мне в ответ и растворился в дыму, словно дух святого Санчо в Каса-де-лас-Торресе, или святого Ансельма в Малаге, или святого Николая Чудотворца в Сьерра-Бланке. В Испании полно привидений, которые постоянно исчезают.

А публика тем временем стала топать ногами. Продолжая кричать, я тоже затопал. Тут кто-то потряс меня за плечо. Это был доктор Монардес.

— Гимараеш, — крикнул он мне прямо в ухо, — у тебя еще есть сигариллы?

— Уууу! — закивал я утвердительно, продолжая кричать. Сунув руку во внутренний карман, я достал одну сигариллу и через плечо протянул ее доктору.

— Дай тебе бог здоровья! — поблагодарил доктор.

— Увы, бедный Йорик, — послышалось со сцены, когда шум немного стих. -Я знал его, Горацио!

— И я его знал, — выкрикнул мистер Перки. Все засмеялись.

Между тем слуга принес мне потрошки, от которых исходил божественный запах. Мне захотелось попробовать, как это — передавать еду с помощью шпаги. Я попросил шпагу у мистера Джонсона, наколол на нее кусочек и протянул через доктора Монардеса мистеру Перки:

— Это тебе, мистер Перки!

Тот положил руку на сердце и слегка поклонился.

Сеньор Джонсон, весь окутанный дымом из трубки, в это время говорил о чем-то с соседом по другую руку, иногда сплевывая прямо мне на ноги. Разумеется, невольно. К слову сказать, те, кто курит трубки, много плюют. Поколебавшись немного, я похлопал его по плечу и сказал:

— Приятель, ты плюешь мне прямо на башмаки.

— Серьезно? — удивился сеньор Джонсон. — Тысячу извинений, друг.

Здесь все так говорят: «Тысячу извинений». Кто тебе станет извиняться в Испании? Если ты потребуешь от кого-то извинений, он воспримет это как обиду.

— Сейчас слушай внимательно, — сказал сеньор Джонсон, пыхтя трубкой, — великая фраза. Этот Бил… всегда так делает… добавляет какую-нибудь гениальную фразу в море глупости.

Он кинул в рот два орешка. — Вот, сейчас, сейчас, — поднял палец вверх сеньор Джонсон. — Сейчас!

— Что ему Гекуба, что он Гекубе, чтоб о ней рыдать? — послышалось со сцены.

— Потрясающе! — воскликнул я и взмахнул руками.

— Правда?! Браво! Браво! — зааплодировал сеньор Джонсон.

— Браво! — закричал и я.

Таланты поддержали нас. Но я думаю, что наш энтузиазм очень быстро сошел бы на нет, если бы к нам не присоединился тот могучий голос из партера.

— Браво! — загудел левиафан и зааплодировал. Его аплодисменты звучали, как пушечные раскаты.

«Интересно, кто этот гигант, этот Гаргантюа?» — подумал я и обернулся к партеру. Но он тонул в клубах сизого дыма, поэтому людей невозможно было различить.

Вскоре уже все зрители кричали «браво» и аплодировали. Кто-то начал свистеть. Мы тоже стали свистеть. Мистер Перки, доктор Монардес и сеньор Джонсон опередили тех, кто снова стал улюлюкать. Разумеется, я тут же присоединился к ним. И средиобщего крика из партера донеслось мощное «Уууу! Уууу!»

— Уууу! — подхватили и мы.

Вскоре все в зале кричали «Уууу!» и топали ногами.

«Вот так все и происходит в действительности», — внезапно подумалось мне, не знаю почему. Но в такой обстановке какие только мысли не лезут в голову человеку.

— А я, скорбя, свое приемлю счастье, — сказал со сцены прекрасно одетый господин и подошел к нам. Он взял из рук сеньора Джонсона трубку, затянулся два раза и вернулся на свое место, сопровождаемый громом аплодисментов.

— Это Фортинбрас! — прокричал мне сеньор Джонсон. — Он неповторим!

— Возьмите прочь тела! — продолжил «неповторимый» человек и поддел носком обуви одно из лежащих на сцене тел. — Подобный вид пристоен в поле, здесь он тяготит.

Спустя немного времени трупы поднялись с пола и стали раскланиваться публике.

— Что? Неужели кончилось? — выкрикнул я. — Великолепная пьеса.

Публика встала и разразилась бурными аплодисментами, сопровождая их приветственными возгласами.

В суете я невольно толкнул тарелку с потрошками. С невероятной ловкостью доктор Монардес сумел поймать ножом один кусочек прямо в воздухе и невозмутимо, молча отправил его себе в рот.

— Черт бы все побрал! — выругался я, глядя на разбросанные по полу потрошки, но не переставая при этом аплодировать.

На этом вечер закончился.

— Какая великолепная пьеса! — восхищенно сказал я сеньору Джонсону, когда мы вышли наружу и вдохнули прохладный лондонский воздух.

— Да, здешний зритель очень взыскателен и с отменным вкусом. Ему не подсунешь какую-нибудь ерунду, — ответил сеньор Джонсон. — Но это что! Это была трагедия. А теперь ты обязательно должен увидеть «У всякого свои причуды». Вот это подлинный бурлеск! Исключительная комедия!

— Да, — согласился я и, увлеченный беседой, чуть было не наткнулся на висельника, явно вора, на Тауэрском мосту. — Зачем их здесь вешают? — воскликнул я.

— О, никто не обращает на них внимания! — махнул рукой сеньор Джонсон. — Разве что когда они станут невыносимо вонять. Но это, — и он указал на трубку, — помогает ничего не ощущать.

Люди зачастую выглядят жалкими, а природа — суровой и безразличной. В таком мире куда лучше всего отправиться? — можешь спросить ты в искреннем недоумении.

«В города, — говорит доктор Монардес. — Ты должен любить города, конечно, если ты не какой-то тупой пейзан». Я все больше люблю города. Города и их огни. Особенно ночью, когда идет спокойный тихий дождь, омывая пустые пыльные улицы, над которыми плывут тонкие клубы прозрачного тумана, а уличные фонари освещают лужи, в которые падают капли, образуя пузыри, — словно горячий источник с вздымающимся над ним паром. В такие моменты города просто прекрасны. Когда я задумаюсь над своими увлечениями — любовью к городам и медициной, — то невольно задаю себе вопрос: а может быть, я тоже человек Ренессанса и гуманист? Во всяком случае, я думаю, что это возможно. Очень даже возможно.

После этого в моей голове, кто знает почему, начинают вертеться фразы: «Urbi et Orbi, Святой отец, Urbi et Orbi, Святой отец». Вечером я пошел на Улицу овнов и дальше, к Флит-стрит, в табачную лавку «Льюис энд Баркер», которая работала всю ночь. Кроме табака, в лавке, хотя и тайно, продавали алкоголь. Доктор Монардес уже ждал меня там. Пока я скакал по лужам, моя сигарилла постоянно гасла под моросящим дождем. До лавки еще было довольно далеко, но здесь было тихо. Только время от времени налетали порывы ветра. Мне даже казалось, а может, я ошибался, что вдали плещется Темза, которая, как я считал, очень похожа на Гвадалквивир. Urbi et Orbi — Городу и Миру, Святой отец.

— А вот и Гимараеш, — приветственно воскликнул доктор Монардес, когда я вошел в комнату.

Он сидел за столом вместе с двумя хозяевами лавки Тимоти Льюисом и Джоном Баркером. Тут же находились сеньор Джонсон, сеньор Фрэмптон и еще двое незнакомцев. Один из них выглядел, как-то средне между итальянцем и клоуном (если принять, что эти вещи отличаются друг от друга). Он сообщил, что его зовут Соглиярдо и что он итальянец. Свою речь он перемежал итальянскими словечками и жестикуляцией.

У доктора Монардеса есть уникальный, неописуемый жест, который выражается в следующем: он чуть прижмуривает правый глаз и приоткрывает только левую половинку рта, что означает «словесный понос». Именно такое выражение появилось у него на лице с началом болтовни этого Соглиярдо. Будучи по происхождению генуэзцем, доктор всегда мог определить, является человек итальянцем или нет.

Упомянутый Соглиярдо пришел вместе с другим джентльменом по имени Шифт, который зарабатывал себе на хлеб, давая уроки изысканного курения молодым джентльменам, главным образом, провинциалам, желающим стать талантами. Соглиярдо был его учеником, и незадолго до моего прихода они вернулись из Собора Святого Павла, на двери которого, по здешнему обычаю, расклеили объявления сеньора Шифта. Они даже показали мне одно такое объявление, которое у них осталось. В нем было написано:

Д-р Шифт из Оксфорда

научит каждого юношу курить как настоящий

ДЖЕНТЛЬМЕН & ГАЛАНТ,

а также передаст ему редкое умение

пускать кольца из дыма,

обучит “Кубинскому кипению”,

euripus, а также глубокому вдыханию дыма,

который он вдохнет в Лондоне,

а выдыхать будет в Аксбридже или еще дальше,

если пожелает.

— Аж в Аксбридже? — удивился я.

— Если он так пожелает, — утвердительно кивнул мистер Шифт.

И словно для того, чтобы подтвердить свои слова, он выпустил изо рта большой клубок дыма, а я, честно признаться, не видел, чтобы он затягивался.

После этого они с Соглиярдо принялись по очереди демонстрировать нам свои, я бы сказал, скучные умения. Соглиярдо выпускал довольно большие кольца, сквозь которые мистер Шифт, слегка наклонившись вперед, старался протолкнуть плотные круглые клубки. После этого Соглиярдо демонстрировал euripus, что означало выдыхать дым идеально прямыми полосками одинаковой ширины в начале и в конце. «Кубинское кипение» было оставлено доктору Шифту, как нечто особенно, по их мнению, трудное. Это тот самый номер, при котором человек вдыхает из трубки с очень большой скоростью и тут же выдыхает через нос, так что вдох и выдох происходят почти одновременно, поэтому клубы дыма вырываются то из ноздрей, то из трубки, быстро сменяя друг друга. Я должен признать, что мистер Шифт усвоил этот трюк довольно-таки хорошо, и вскоре его голова напоминала вулкан. «Как Везувий!» — воскликнул сеньор Льюис. Умения Шифта и Соглиярдо произвели впечатление на всех, но, разумеется, не на меня.

— Ничего особенного, сеньоры, — заметил я Шифту и Соглиярдо.

— Ничего особенного?! — воскликнул Соглиярдо. — Madre mia. Да ведь это совершенное умение курить, господин. Вот вы вряд ли сможете выполнить и половину из этих вещей.

Сидящие за столом смотрели на меня с сожалением, даже с некоторым осуждением, полагая, наверное, что я испытываю зависть. Разумеется, за исключением доктора Монардеса, который отлично знал, о чем идет речь. Своими жалкими умениями эти двое вообще не смогли бы произвести на кого-либо впечатление в Севилье. Там в любой таверне можно отыскать с десяток таких, как они. Но что поделаешь, в отношении табака Испания на полвека впереди Англии.

Что касается меня, то я оттачивал свое умение курить один год, восемь месяцев и три дня. И это благодаря небольшому наследству, которое оставил мне мой покойный дядя. В последние семь месяцев я зарабатывал себе на хлеб именно этим, пока однажды меня не увидел доктор Монардес и не пригласил стать его ассистентом. Эти английские дебилы вообще не знают, они даже не представляют себе, что значит добывать себе пропитание с помощью такого умения и в таком городе, как Севилья. За подобные вещи, которые они тут демонстрировали, самое большее, что они могли бы получить, — это тумаки у досточтимой публики, у которой зря отнимают время. Меня самого, к примеру, в самом начале моей карьеры несколько раз вышвыривали из «Святого якоря» и еще из двух-трех подобных заведений. Заставить раскошелиться разных там морских волков и прочих разбойников, которые целыми днями с утра до вечера смолят в тавернах, чтобы увидеть твое умение, — дело чертовски трудное, а если ты не справишься, — то и опасное. Семь месяцев я добывал себе хлеб именно таким способом, семь долгих месяцев. И если бы не доктор Монардес, возможно, я и до сих пор бы делал это. Но надо сказать, что зарабатывал я неплохо. С одним парнем по имени Фелипе Рохас мы поделили таверны в Севилье, чтобы не мешать друг другу, и он работал в одних, а я демонстрировал свои умения в других. Но не подумайте, что до меня место было свободным. Прежде там подвизался Педро де Альмейда, но я его выжил. Именно так, потому что это ремесло безжалостно.

— Смотри мне прямо в рот, — сказал я Соглиярдо. — Надеюсь, ты умеешь читать?

— Разумеется, — ответил он, слегка обидевшись.

Конечно, мой вопрос был неуместным. Но я задал его по инерции: в тавернах Севильи всегда нужно спрашивать.

— Отлично, — сказал я. — Смотри внимательно.

Я затянулся сигариллой, задержал дым во рту — нужно ощутить его, заставить слушаться, — несколько раз перекатил его от одной щеки к другой и выдохнул букву G.

Снова затянулся сигариллой и выпустил отвесную линию с точкой над ней: /.

Следующая буква была одной из самых трудных. Я затянулся и закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. В такой момент, если у тебя есть талант и, как бы нескромно это ни звучало, идеальная лицевая мускулатура: что-то срабатывает у тебя в голове, и голос подсказывает: «Сейчас!» Именно его я и хотел услышать. «Сейчас!» — подсказал мне голос, и я выдохнул т.

Потом было легко — а. После нее — г. Потом снова а с волнообразной черточкой (тильдой) сверху. Но тут что-то пошло не так — тильда перерезала а точно посередине. Вот так всегда: стоит лишь на миг расслабиться, отвлечься, вообразить себе, что все в порядке, и дым тут же тебя наказывает. Дым — очень капризная субстанция.

— Прошу прощения, сеньоры, — поднял я руку вверх. — Я повторю.

Разумеется, на этот раз не было никаких затруднений: сначала а, потом тильда, потом е и, наконец, s.

— Gimaraes, — произнес Соглиярдо, восхищенно глядя на меня.

— Гимараеш, — повторил я. — Так меня зовут.

— Невероятно, — воскликнул сеньор Джонсон. — Просто невиданно… Но, постой, а где w?

— Какое w? — спросил я.

То, в самом начале. Между G и i.

— Нет такого, — пожал я плечами.

— В Португалии и пишут снобы, — вмешался доктор Монардес. — Разные там попы и тому подобные. Сеньор да Сильва совсем не такой.

— Невероятно! — вновь воскликнул сеньор Джонсон и бурно зааплодировал.

Последующие сцены мне неловко описывать. Однако скажу, что я оказался в центре внимания не только сидевших за нашим столом, но во всей таверне, которые, оказывается, следили за моими действиями затаив дыхание.

Кто знает, сколько бы все это длилось, если бы после целого ряда восклицаний, на которые никто не обращал внимания, мы бы не заметили самого невзрачного человека, какого я когда-либо видел в жизни и с кем мог бы сравниться разве что только его спутник. Эти личности выглядели настолько нелепо, что я просто отказываюсь их описывать. К тому же они были вооружены, что в первую минуту заставило меня подумать, будто это артисты, заглянувшие сюда сразу после бурлеска. Но, как оказалось, это был местный шериф и его помощник.

— Льюис, — сказал шериф. — До каких пор я буду делать вам замечания? На вас снова поступили жалобы.

— Не может быть! — воскликнул сеньор Льюис.

— Вот что здесь написано, — сказал шериф и развернул какой-то свиток. Немного посмотрев в него, он откинул голову назад и прищурил глаза. За этим последовала длинная пауза, во время которой шериф и его помощник молча смотрели на свиток, а все посетители таверны, притихнув, напряженно смотрели на них. Неожиданно шериф быстро перевернул свиток и повторил: — Вот что здесь написано: «Жалоба на Тимоти Льюиса и Джона Баркера от имени…» впрочем, имя я не стану называть… «Сэр, эти двое держат свой табачный магазин всю ночь открытым. Они топят печь, но печной трубы у них нет. Они позволяют себе пить спиртное и продают его без лицензии, что беспокоит и раздражает жителей всего квартала. Подпись: Джек Свифт, торговец».

— Ну, — поднял голову шериф, — что вы на это скажете, господа?

— Наглая клевета! — воскликнул мистер Льюис. — Ложь от первого до последнего слова!

— Какая же это ложь! — возмутился шериф. — Разве вы не торгуете всю ночь в вашей табачной лавке?

— У нас есть разрешение, — отозвался мистер Баркер. — Мы платим в городскую управу по шесть лир в месяц, сэр. На эти деньги можно накормить толпы голодных сирот.

— Вот именно, сэр, — подхватил и мистер Льюис. — А куда уходят эти деньги, сэр?

— Уходят куда надо, — жестом остановил их шериф. — Вы лучше ответьте, в вашем магазине продается алкоголь? На который у вас нет лицензии?

— Ложь! — воскликнул мистер Льюис. — Все джентльмены приносят выпивку с собой. Разве я могу запретить им приносить с собой то, что они пожелают? Я ведь торговец, сэр, а не охранник.

Послышался одобрительный гул голосов: — Не охранник, да, он не охранник!

«А вот это ошибка!» — подумалось мне. Но сеньор Баркер, словно прочитав мои мысли, поторопился сказать:

— Но мы рады всем посетителям. И охранникам тоже.

— Даже больше других, — добавил мистер Льюис и кивнул.

— Прошу вас к нашему столу, — продолжил мистер Баркер, обращаясь к шерифу. — Там мы сможем все спокойно обсудить.

Мне показалось, что шериф только того и ждал, потому что тут же направился к нам. Стоит ли говорить, что спустя некоторое время все было оговорено и улажено. А как это было сделано, не столь уж важно. В Испании все происходит таким образом. Ведь сказал же доктор Монардес по поводу некоторых моих опасений, когда мы ехали в Англию: «В Англии нет людоедов, никто нас не съест». И был прав.

Но, разумеется, мы отличаемся друг от друга. Этот глупый шериф непонятно как завел разговор о Непобедимой армаде и о том, как англичане ее потопили.

— Что за глупости вы говорите! — не выдержал я. — Да ее специально направили, чтобы вы ее потопили.

— Как это? — удивился шериф.

— Сеньор, — сказал я, — эту армаду держали в португальском порту два года без всякого надзора. Вы знаете, что значит поставить на якорь в португальском порту и держать два года без всякого надзора?! Боже мой! Я думаю, что у вас нет ни малейшего представления об этом. Каждый тащил все, что попадет под руку. Мой друг построил себе дом из досок армады. До сих пор португальцы продают рубашки, сшитые из парусов армады. У меня самого есть такая рубашка.

— Но сейчас-то они лгут, что рубашки — те самые, — вмешался доктор Монардес, — просто такие считаются сувениром и продаются дороже.

— Да, это так, — согласился я. — Но вначале было иначе. Поверьте мне, сеньор, если бы это был английский флот, то после двух лет стоянки в Португалии он вообще не смог бы выйти из порта. А испанская армада не только вышла, но и плавала.

— И вообще вашим людям не нужно было ее преследовать, — снова вмешался доктор Монардес. — Она бы и сама потонула.

— Извините, но я вообще не понимаю, как воспринимать ваши слова. Как такое вообще возможно? — удивился мистер Шифт.

— По сути все очень просто, сэр, — ответил я. — В один прекрасный день сеньор де Лека отказался давать деньги на содержание армады, и вскоре они уже не знали, что с ней делать. Наконец решили погрузить на корабли всякий хлам и отправить в открытое море, чтобы там корабли потонули сами. Им хотелось немного очистить Испанию. На корабли погрузили кастильский сброд, разных там мятежных аристократов, был там и Лопе… Вам доводилось слышать о Лопе?

— У меня что-то вертится в голове, — ответил сеньор Джонсон.

— Лопе де Вега. Тот самый, который за один год написал четыреста двадцать пьес.

— Не может быть! — воскликнул мистер Джонсон. — Абсолютно невозможно!

— Ха! — насмешливо выкрикнул доктор Монардес. — Просто вы его не знаете. Мне иногда кажется, что вся армада была построена только для того, чтоб избавиться от Лопе де Веги.

— Да, — подтвердил я. — Мы когда узнали о гибели армады, вздохнули и сказали: «Всё, с Лопе покончено!» Ан нет! Именно он выжил и вернулся.

— И все еще пишет по четыреста двадцать пьес в год? — спросил сеньор Джонсон.

— Нет, — признался я. — Сейчас всего по сто-двести.

— Ну, значит есть польза от случившегося, — сказал шериф и отпил из рюмки, по-моему, уже третьей. — Законы, господа, должны соблюдаться. Нужно подчиняться вышестоящим лицам, и их приказы нужно выполнять. Даже если кажется, что они совершают ошибку, они всегда себе на уме и оказываются правы. Разве не так? — обратился он ко мне.

Я немного помедлил, не зная, что сказать, но потом сговорчивость взяла верх, и я кивнул, разведя руки в стороны в знак согласия:

— Конечно же так.

— Смотри, что я вычитал у одного северного философа, — обратился ко мне доктор Монардес, — «Тот, кто не готов умереть за что-то, не должен жить!» Представляешь?

— Не может быть! — возмутился я.

— Вот, смотри сам, — ответил доктор, показывая мне книгу.

И правда, именно так там и было написано.

— Чушь какая! — воскликнул я. — Тот, кто готов умереть за что-то, абсолютный болван!

— Да, за исключением медицинской практики, но там, чаще всего умирает кто-то другой, — как-то двусмысленно произнес доктор Монардес. — Если Создатель и впрямь существует, только представь себе, в какую ярость он впадает каждый раз, когда кто-то умирает за очередную громкую глупость или, скорее, громкое безрассудство…

— Хотя некоторые люди умирают за деньги, сами того не желая… — сказал я с сомнением в голосе.

— А это так вообще верх глупости! — отрезал доктор Монардес. — Или из их мертвых задниц начнут сыпаться золотые дукаты? Запомни, Гимараеш, богатые — такие же пищеперерабатывающие машины, как и все остальные. Если не более совершенные.

По словам доктора Монардеса, в одном из своих сочинений он описывает человека как природный механизм от начала и до конца, почти полностью игнорируя его значение как живого создания в богатом мире природы.

— Честно тебе признаюсь, — продолжил доктор, — когда я узнаю, что в таверне прикончили какого-нибудь богатея, я испытываю удовлетворение. «Сукин сын, — говорю я тогда себе, — получил наконец то, что давно заслуживал. Ну-ка, назад, в природу, мать твою!» Конечно, я тоже богат, — добавил доктор, — но мой случай совсем иной.

— Эти северные люди, по-моему, умалишенные, — вернулся я к прежней теме. — По всему видно, они страшные фанатики!

— В этом плане испанцы еще более ненормальные, — покачал головой доктор Монардес. — Но мы с тобой не можем служить примером: ты — португалец, а я, и ты никогда не должен забывать про это, генуэзец по отцу, а мать у меня — еврейка.

«Ни на миг об этом не забываю», — подумал я, а вслух сказал:

— Но, сеньор, вы утверждали, что испанцев не существует.

— Но это не мешает им обладать некоторыми качествами, — ответил доктор и вновь углубился в книгу.

Повернувшись лицом к океану, я продолжил размышлять обо всех, кто уже умер. Например, о мучениках, которых бросали на съедение львам или закалывали копьями… Какие безумцы! Или взять еретиков, которых сжигали на кострах. Патриоты! Воистину лестница безумств! И каждый следующий поднимается по ней на ступеньку выше! А те, кто умер за какую-то идею?! Не знаешь, чего они больше достойны — сожаления или презрения…

— Интересно, сеньор, кто-нибудь отдал свою жизнь за Ренессанс и гуманизм? — обратился я к доктору.

— О, да, — ответил он мне. — Я слышал, что такие случаи имели место в Италии. И это можно объяснить скорее упертостью характера, нежели чем-то иным.

— Но вы бы не стали так поступать?

— Как? — не понял доктор Монардес.

— Вы не стали бы отдавать свою жизнь за Ренессанс и гуманизм?

— Умереть за Ренессанс и гуманизм? Ты сам-то слышишь, что говоришь? — воскликнул доктор даже, как мне показалось, несколько раздраженно. — Да я бы и мизинца своего не дал за Ренессанс и гуманизм! Видишь ли, Гимараеш, есть две разновидности моды. Ты должен научиться их различать. Одна разновидность…

— Знаю, сеньор, вы мне уже говорили.

— Вот как? — удивился доктор. — Ну, хорошо. В таком случае ты знаешь… Но эта книга поистине отвратительна! — заявил доктор и с размаху швырнул ее в сторону. Потом сунул руку в мешок и достал другую. У доктора Монардеса было много книг.

Он снова углубился в чтение, а я повернулся к океану. Я представил себе, как рыбы съедают эти книги и сходят с ума. Потом выходят на поверхность и хотят принести себя в жертву во имя чего-то. Но поблизости нет рыбаков. Рыбы мечутся беспомощно, вода буквально вскипает от обилия рыб, которые ничего не могут сделать. «Что для тебя значит успех?» — спрашивает одна. «Успех, — отвечает другая, — это значит наполнить желудок добрым людям, понравиться им, чтобы при виде рыбы у них начинали течь слюнки». После чего вдруг рыбы исчезают в глубине, а я все так же продолжаю стоять на палубе. Океан безбрежен под серым неприветливым небом. Сейчас я ни о чем не думаю. Но когда я ни о чем не думаю, в голове почему-то начинает вертеться то самое «Urbi et Orbi, Святой отец; Urbi et Orbi, Святой отец». Что за напасть такая, как от этого избавиться?! Просто непостижимо! Интересно, кто-нибудь когда-нибудь умер во имя того, чтобы освободить свой разум от каких-либо навязчивых идей или слов? Например, мученики. Или еретики, сожженные на кострах… Может быть, они умерли, чтобы отделаться от возможности мыслить? Возможно, некоторые из них… Это я могу понять. Но в конце концов, «Urbi et Orbi, Святой отец» — это не самое ужасное, что может завладеть твоим умом.

— Гимараеш, — неожиданно сказал доктор, подняв голову. — Как ты считаешь, я много говорю?

— Наоборот, сеньор, — заверил я его. — Я думаю, что вы говорите слишком мало.

Доктор удовлетворенно кивнул и вновь углубился в чтение.

Да, я действительно так думаю. Доктор Монардес вообще не отличается многословием. Я тоже не особенно разговорчив. Именно это, как я считаю, и делает нас подходящими друг другу. Хотя я, возможно, предпочел бы компанию Васко да Герейры, который не переставал рассказывать небылицы и напоролся на тот самый гвоздь, на который я недавно положил руку. Господи помилуй, да твоя жизнь постоянно висит на волоске… А некоторые думают, что они ею рискуют…

— Ну, как вам эта книга, сеньор? — спросил я доктора Монардеса, проходя мимо него.

— А, эта намного лучше, — охотно ответил он. — Это римлянин Эпиктет.

— Терпеть не могу тех, кто жалуется. Помни, что дверь открыта. Если тебе не нравится, удались, а если остаешься, то не сетуй.

— Не совсем так, но смысл тот же, — доктор не мог скрыть своего удивления. — Дверь открыта и все такое прочее… Надо же…

Он считает меня почти неграмотным, но он ошибается. Считает, что я — глупый невежа, как все португальцы, но это не соответствует действительности. Я намного умнее многих португальцев. Именно так. И ироничные улыбки тут неуместны.

Я кивнул доктору и направился к нашей каюте.

Когда обогнешь мыс Сан Висенте, начинается Испания. «Игиена» несется по синим волнам — вперед, вперед «Игиена»! День солнечный, небо ясное. Волны ласково плещутся о борт судна. Ветер надувает паруса. Мимо проплывают пляжи, небольшие рощицы и скалы. И так по всему южному побережью. Коста дель Соль, Коста-де-ла-Лус…

Высоко в небе летают альбатросы, тезки нашего главнокомандующего дюкаде Альбы. Они направляются из Коста-де-ла-Лус в Коста дель Соль. Коста-де-ла-Лус находится с этой стороны, со стороны Кадиса, а наверху — Севилья, повернутая к океану. Коста дель Соль — с другой стороны, со стороны Малаги и Гренады, и смотрит на Средиземное море, которое древние римляне называли Mare Nostrum. Это два сине-зеленых глаза на смуглом лице Испании. Кстати, надо отметить, что Испания слегка страдает от косоглазия. Повернувшись через Андалусию на юг, она одним глазом смотрит на запад, на океан и Америки — это Коста-де-ла-Лус, а другим глазом созерцает Средиземное море и Европу на востоке — это Коста дель Соль. Солнце освещает обе Косты. И пока наша каравелла, как говорится, «вспарывает волны», «глаз» перед нами постоянно меняет свой цвет — из синего становится зеленым и наоборот. Пелетье дю Ман, где ты, чтобы все это описать?!

«L’Amour des amours» — Коста-де-ла-Лус. Длинная полоска побережья, словно скелет громадной рыбы, удивляет своей белизной, над которой в небе кружат птицы. Это низкие скалы из белого известняка с песчаными островками, побелевшими из-за ракушек и палящего солнца. Позади — низкие холмы с разбросанными на них редкими оливковыми деревьями, рыбацкими селеньями и одинаковыми домиками с плоскими крышами… И снова бесконечный берег с низкими серыми скалами, зеленые рощи и белые, как соль, пляжи. А вдали, куда ветер гонит наш корабль, — Кадис. Он открывается перед нами в самом центре Коста-де-ла-Лус — Пелетье, слушай! — открывается, словно мякоть арбуза с косточками-кораблями, людьми и домами, сочная и сладкая мякоть, словно капля дикого сердца природы.

Спустя месяц после нашего возвращения в Севилью я отправился в Театр Марии Иммакулаты за Хесусом (он подрабатывает там в свободное время). Мне он понадобился, чтобы отвезти нас с доктором к больному в Пиньян, черт бы его побрал. Но каково же было мое удивление, когда я, еще только входя в театр, услышал неподражаемый громовой голос:

— Энрике, Хесус, принесите ведро!

Я повернулся в ту сторону, откуда шел голос, и увидел… кого бы вы думали? Странный наряд — пышный и, вместе с тем, видимо, дешевый, напряженное, слегка наклоненное вперед тело, руки, впившиеся в спинку стула, слегка озабоченное выражение лица — да это же Лопе! Я никогда его раньше не видел, но вряд ли ошибся.

— Лопе, — говорю, — это ты?

Все так обращаются к Лопе — по имени и не называя себя. И он так же разговаривает с людьми, и точно так же не представляется. Но тем не менее, все его знают.

— А кто же еще? — громогласно отвечает он, скользнув по мне взглядом. — Или, может, я похож на Святую Агнессу? Хесус, ты что скажешь?

Наш кучер Хесус, который, как я понимаю, играет роль крестьянина с ведром, пожимает плечами:

— Я скажу: Святые угодники, моя жена отказалась стирать.

— Немножко живее, — гремит Лопе.

— Святые угодники, — Хесус молитвенно складывает руки, обращаясь к небесам, — моя жена больна, она отказалась стирать!

— Мертва! — выкрикивает Лопе.

— Святые угодники, — повторяет Хесус, — моя жена мертва, она отказалась стирать!

— Вот теперь хорошо. Запиши это, — говорит Лопе кому-то в сторону. — Потом обкатаем.

Там, в темноте, сидит его помощник, который записывает реплики.

— Лопе, — выкрикиваю я (потому что здесь все кричат), — что ты делал в Англии?

— Я никогда не был в Англии. Был где-то рядом, — отвечает он мне. Наверное, он имеет в виду свое возвращение с армадой, когда им пришлось обойти весь британский остров.

— Да ладно, будешь мне рассказывать! — заявляю я.

Читатель должен знать, что меня трудно провести, так как я отношусь ко всему скептически и не лишен проницательности. Очень трудно.

Лопе наверняка это почувствовал, потому что ничего не ответил, лишь пожал плечами.

— Хесус, — выкрикнул он, — толкни ведро ногой и зарыдай!

Хесус толкнул ногой ведро и завыл, как койот.

Лопе одной рукой отряхнул рубашку, а другой вытер лоб.

— Идиоты, кто вам велел налить в ведро воды? — выкрикнул он.

— Энрике, — тут же ответил Хесус.

— Лопе, — продолжаю я, — ты должен написать что-то про Англию.

— Возможно, — отвечает Лопе. — Завтра. Завтра я напишу пьесу про Англию.

— А та, которая о Марии де Бланка, сеньор? — спрашивает его помощник.

— Ну, значит послезавтра, — Лопе впервые смотрит на меня. — Послезавтра напишу пьесу про Англию.

— Лопе, — обращаюсь к нему. — Мне нужен Хесус.

— Можешь его забирать, — разрешает он.

Спускаясь со сцены, Хесус споткнулся, но сумел сохранить равновесие.

Правда, он что-то сказал при этом, но я не стану записывать.

— А что… — продолжает он говорить, но я не слышу его из-за громовых раскатов голоса Лопе. Жестом предлагаю ему выйти на улицу. Снаружи солнце ласково касается моего лица. Уличный шум напоминает журчание водного потока. Я вздыхаю.

— Нужно поехать в Пиньян, Хесус, — говорю я.

Он снова произносит нечто такое, что я не стану записывать. Я молча пожимаю плечами, и мы отправляемся к большому белому дому доктора Монардеса. А точнее, к тому дому, где он сейчас находится. Какой-то идиот идет впереди нас, постоянно путаясь под ногами.

— Эй ты, козел, — говорю я ему, — не путайся под ногами!

Тот попытался было что-то ответить, но вмешался Хесус, который снова произнес такое, что не стоит записывать. Если кто-нибудь вдруг решит написать сочинение, в котором употребит все слова, используемые жителями Севильи, то полкниги, несомненно, будет состоять из многоточий.

Идиот отошел в сторону, продолжая бормотать что-то себе под нос.

Мы с Хесусом продолжаем путь. Солнце нежно ласкает нас своими лучами, согревая кровь.

— Хесус, — говорю я, — а теперь скажи еще что-нибудь.

— Что мне сказать… — и следует новая тирада.

Увы, спасения нет.

Доктор Монардес ждет нас у калитки, ведущей во двор. Рядом с ним много детей, которых он угощает конфетами. Завидев нас, он прогоняет детей, замахнувшись тростью и говоря: «Пошли, пошли, у меня дела. Некогда мне с вами ерундой заниматься». Эту трость доктор использует скорее для красоты и пущей важности, а не для чего-либо другого.

— Ну наконец-то, Гимараеш, — выкрикивает доктор. — Я уже было подумал, что ты уехал в Португалию.

— Что мне там делать? В Португалии ничего нет, — отвечаю я, помогая Хесусу запрягать лошадей. — Лопе здесь.

— Не может быть, — восклицает доктор.

— Здесь он, здесь, — подтверждает и Хесус. — Будем с ним играть трагедию.

— И где же? — интересуется доктор.

— В «Марии Иммакулате», — отвечаю я.

В таком случае поехали. Чем раньше мы выедем и поймем, чего от нас хотят, тем скорее сможем вернуться. Кто рано встает…

— …тому Бог подает, — закончил я фразу.

Спустя несколько минут мы уже были в пути. Я высунул руку из окна кареты и ощутил легкий, приятный ветерок. Солнце прогрело воздух, и я закрыл глаза. Сквозь веки я ощущаю, как солнечные блики пробираются сквозь кроны придорожных деревьев и легонько перебегают по моим сомкнутым векам. Я слышу стук колес и цокот копыт. Рядом со мной доктор Монардес закуривает сигариллу. На секунду я открываю один глаз и смотрю на него. Он повернулся в сторону и задумчиво глядит в окно. Лицо его разделено пополам светом и тенью. Я снова закрываю глаза и слушаю звуки, сопровождающие нашу поездку. Urbi, Urbi et Orbi, римлянин Эпиктет.

В Пиньяне нас уже ждали. На этот раз — женщина, вся отекшая, лежала на кровати и громко стонала. Ее огромный живот занимал половину кровати.

— Спокойно, женщина, — сказал доктор, положив ей руку на лоб. — На каком ты месяце вздутия?

— На восьмом, — ответила она, продолжая стонать.

Поскольку я знал, что нужно делать в таких случаях, я попросил принести дров, разжег огонь в печи и стал ждать, приготовив большой лист табака.

— Как тебя зовут? — услышал я голос доктора у себя за спиной.

— Мария, — ответила женщина.

— Зачем я спрашиваю… — пробормотал доктор себе под нос.

Когда огонь в печи достаточно разгорелся, я разворошил дрова, отодвинул щипцами пару угольков в сторону и принялся вертеть над ними лист табака, словно мясо на вертеле. Листку предстояло нагреться, но не сгореть. Поскольку у меня уже был опыт в «поджарке табака», как называет этот процесс доктор Монардес, то очень скоро лист был готов. В свое время для достижения нужного результата мне нужно было два-три листка, но постепенно я добился большой ловкости в этом деле. Перебрасывая горячий листок из одной руки в другую, я подошел к кровати и осторожно положил его на пупок.

— Ох! — произнесла женщина.

— Это сеньор да Сильва, — представил меня доктор, — мой помощник. Этот листок сейчас тебя согреет, вытянет жидкость наверх и через пупок тепло проникнет точно туда, куда надо.

Но желанного эффекта не случилось. Обычно дело не ограничивалось только одним листком табака. Женщина продолжала стонать, и доктор, выждав немного, дабы увериться, что лист не поможет, сунул руку в карман и вынул оттуда сигариллу.

— Женщина, — сказал он торжественно, тремя пальцами держа, словно копье, нашу панацею у нее перед глазами — это сигарилла. Я попрошу тебя вдохнуть немного дыма, задержать его во рту, не глотая, и сразу выдохнуть. И так два-три раза. А потом сглотнуть слюну. Помни, совсем чуть-чуть, — снова повторил доктор, протягивая ей зажженную сигариллу, — иначе ты можешь нанести вред плоду.

— А что, если она возьмет да скинет? — встревоженно спросил меня муж женщины, который вместе со мной наблюдал за происходящим из дальнего угла комнаты.

— Ну, — сказал я, склонив голову набок, как обычно делаю в подобных случаях. — Как это так — скинет! Это тебе природа, а не фунт изюма. Это сила!

Мне вспомнился сонет Пелетье «L’Amour des amours», в котором он описывает, как молодая еще планета Земля на бегу наскочила на небесное тело в виде медузы и непроизвольно родила Луну. «Выпала из утробы малютка невинная» — вот его точные слова. Разумеется, речь идет о Луне — это она невинная. Иначе Земля должна была родить другую планету. Поэтому Марс, от которого Земля была беременна, был весьма обижен, разочарован и раздосадован. Он отвернулся от нее, а потом вообще охладел. С тех пор оба, некогда пылавшие любовью друг к другу, держатся на расстоянии, а Луна, рожденная преждевременно, кружит неживая в пространстве. Но нигде не говорится, что же произошло с той самой Медузой. Когда я впервые прочитал об этом, то в нетерпении пролистал книгу до конца, надеясь найти упоминание о Медузе, но ничего не нашел. Однако я не сдался и спустя какое-то время вновь прочитал внимательно каждую строчку и опять ничего не обнаружил. Зато открыл для себя прекрасного поэта. Как говорится, нет худа без добра.

Сигарилла сделала свое дело. Женщина успокоилась, боль стихла, капли пота струились по ее лицу. Она лежала на кровати с большим белым животом, вздувшимся, как… может быть, как щит Ахилла, как белый холм над рекой, как мраморный бочонок, как стог сена… Природа наполнила ей утробу и раздула женщину до предела. «Как это ужасно, — подумалось мне, — быть настолько близким к природе, настолько тесно связанным с ней. Она не уступит ни на йоту и никогда не пожалеет тебя. Если только табак не сомкнет свои корявые пальцы у нее на горле».

— Утихомирился, — сказала женщина, положив руку себе на живот чуть выше табачного листа.

— Конечно, как же ему не утихомириться… — покивал головой доктор. Потом он повернулся к мужу и сказал: — На всякий случай я тебе оставлю сигариллу, вдруг понадобится. Но смотри, не выкури ее! — строго предупредил он мужчину.

— Как же я могу ее выкурить! — ответил он и принялся рассуждать на эту тему. Доктор, поджав губы и не скрывая досады, слушал этот поток слов, пока я не выдержал и не прервал его:

— Хватит, замолчи, мы приехали не для того, чтобы все это выслушивать.

И он замолчал. Не хватало только из-за этого болтуна упустить нашего полоумного Лопе!

Когда мы вышли наружу, доктор сказал мне:

— Гимараеш, позволь сделать тебе замечание. Ты не должен был затыкать ему рот. Да, наша больная — женщина, но платит тебе он. Никогда не забывай, кто платит. В конце концов, для нас важен именно он.

— Да заплатит он, никуда не денется, черт бы его побрал.

— Да, так, но тем не менее… Впредь не забывайся… Это очень важно…

Потом мы уселись в карету и отправились в Севилью. Как-то само собой разговор зашел о женщине.

— Человеческая самка, — сказал доктор, — это любимое оружие Природы. Я абсолютно убежден, что в иерархии всех существ природа поставила ее на самую вершину, гораздо выше того места, что отведено тебе или мне. Нет существа, которое бы стояло выше самки. Ты, конечно, можешь сказать, что все самки способны плодиться, и некоторые даже более обильно, чем человеческие. Например, пчелы, гусеницы и т. д. Да, это так, хотя, может быть, и не так… Но не в этом дело. Женщина — она не только приумножает природу, она может поддерживать беседу, петь, играть на музыкальных инструментах, прихорашиваться перед зеркалом… Думать, — продолжил доктор, немного помолчав, — смеяться, плясать. Невероятно!

— Но природа и ее не жалеет, и ее мучает, — возразил я. — Настолько она безрассудна.

— Нет, нет, не из-за этого, — ответил доктор. — Ты должен понимать такие вещи, если хочешь стать хорошим врачом, — он назидательно поднял палец кверху. — Природа оказывает воздействие через изобилие. Она создает такое множество существ, что может позволить себе быть безразличной к каждому из них в отдельности. Человеческих самок, например, так много, что даже если половина из них вдруг исчезнет, ничего особенного не произойдет, разве что станет чуть потише.

Я вдруг вспомнил, как Хесус воскликнул в театре: «Святые угодники! Моя жена мертва, она отказалась стирать!»

— Могут появиться и неудобства, — заметил я.

— Не такие уж большие, — ответил доктор. — Во всяком случае, останется достаточно женщин, чтобы природа могла и дальше приумножаться. Словно листья на деревьях, не так ли, Гимараеш? Разве кто-то обращает внимание на один листок? Даже если все листья опадут, на следующий год они появятся снова.

— Но есть редкие, уникальные явления, — снова возразил я.

— Да, несносный старик Платон тоже так говорит, — кивнул доктор Монардес. — Между прочим, надо отметить, что все старики несносны по вполне понятным причинам. Но эту мысль я разовью как-нибудь в другой раз. Что же касается того, о чем ты говоришь — что ж, природа все равно расстанется с некоторыми из своих созданий, поскольку не знает, как их приумножить и вообще, что с ними делать. Так что нет смысла и говорить об этом. В том-то все и дело, что секрет — в изобилии, в нем же — и разгадка. И жизнь, и смерть объясняются стремлением к изобилию. Поэтому нельзя говорить о каком-либо особом смысле чего-то. За исключением, разумеется, медицины.

— Ваша мудрость, сеньор, тоже имеет склонность к изобилию, она полна смыслов, — заявил я. Я уже занял стойку, характерную для ситуации, когда меня что-то очень впечатляет. Я перенял ее у Васко да Герейры. Он утверждал, что стойка очень древняя и была известна еще в античности, а придумал ее некий Роден, если я не ошибаюсь. Этот Роден был греком по национальности. Я не знаю, откуда все это было известны Васко да Герейре. Предполагаю, что он узнал об этом во время плавания с Магелланом. Три года в открытом море — очень большой срок. Каждый станет рассказывать о том, что он когда-то видел, слышал, читал или о чем размышлял. Если подумать, что человек за пять минут или максимум за полчаса может рассказать о том, что с ним происходило на протяжении целого года, оторопь берет. Начнешь рассказывать и неминуемо сделаешь вывод, что жизнь была прожита зря.

— Изобилие, Гимараеш, — продолжил доктор Монардес, окрыленный, как мне показалось, моей реакцией, — это тайна всего сущего. Иначе изобилие стало бы единственной целью, но поскольку…

— Сеньоры, — раздался в этот момент голос Хесуса, который остановил карету, — я пойду… Не могу больше терпеть.

Он прошел мимо нас какой-то странной походкой, пересек дорогу и присел в высоких зарослях травы.

«Неужели и это тоже склонно к изобилию?» — подумал я.

— Хесус, — выкрикнул доктор Монардес, — Чего ты полез в траву? Еще подцепишь там какого-нибудь клеща…

— Не могу же я с…ть на дороге, сеньор, — ответил тот. Его задница неясно виднелась в уже опустившихся сумерках, белея среди травы, как старая, стертая временем серебряная монета в куче навоза, как сказал бы Пелетье (может быть).

— Почему не можешь, — возразил доктор. — Без того вся дорога покрыта фекалиями.

— Не могу, — упрямо повторил Хесус. — Лошади пугаются.

— Мда… Что? — прокричал доктор.

— Лошади! Лошади пугаются, сеньор.

— А, ясно, — сказал доктор, но по его взгляду было видно, что он ничего не понял. Я тоже не понял, но, честно сказать, меньше всего стал бы сейчас размышлять над словами нашего кучера.

— Поторопись, Хесус, — спустя немного времени крикнул доктор. — А то упустим Лопе.

— Иду, иду, сеньор, — ответил Хесус и спустя минуту-другую действительно появился, застегивая на ходу штаны.

— Что ж поделаешь, сеньоры, — сказал он, проходя мимо. — Все мы люди…

— И то правда, — пробормотал доктор. — Где есть одно, там есть и другое.

Я сразу понял, что он хотел сказать, и засмеялся. Без ложной скромности должен заметить, чтобы читатель впредь не удивлялся, что я схватываю на лету, догадываюсь о невысказанном, усваиваю новые знания с потрясающей быстротой и, как утверждают люди, со мной хорошо знакомые, с удивительной проницательностью. Не подумайте, что я хвастаюсь, просто воспринимаю эти свои качества как данность. В конце концов, я не мог бы быть иным, но только таким, каков я есть на самом деле. К счастью, в отличие от многих, мне другого и не нужно. Мысль об этом приносит мне глубокое удовлетворение, несмотря на то, что меня немного мучает моя нынешняя бедность. Но у таких людей, как я, это не продолжается долго. Взять хотя бы доктора Монардеса…

— Севилья, сеньоры.

— Да, действительно.

На сцене «Театра Марии Иммакулаты» Хесус, воздев к небу руки, вопит:

— Святые угодники! Жена моя мертва, она отказалась стирать!

Он принимается рыдать и рвет на себе рубашку, сшитую, наверное, специально по этому случаю из какой-то скатерти в желто-красных квадратиках, взятой в таверне. Потом изо всех сил пинает ведро с водой. Брызги попадают на зрителей, сидящих в первом ряду, и они начинают роптать. Но их недовольство заглушают бурные овации, которые устраивают люди Лопе, сидящие в левом углу партера. Поднявшись с мест, они восторженно рукоплещут. Делать нечего, я тоже следую их примеру. Хесус, улыбаясь до ушей, сбегает со сцены.

Дон Гарсия де Бланко строго отчитывает свою хорошенькую дочь, которая отказывается выходить замуж за хитрого мавра Альфонсо, представившегося аристократом из Арагона, хотя по сути он — мориск[5]из Гранады. Рядом с доном стоит местный священник Родригес. Смиренно сложив руки на груди, он убеждает красивую Марию отдать руку и сердце «аристократу» Альфонсо, потому что хитрый мавр пообещал ему сто дукатов за помощь. Кроме того, они договорились обмануть дона Гарсию, чтобы потом поделить его состояние. Девушка в рыданиях убегает, за ней следуют священник и сам дон Гарсия, в задумчивости положив руку на лоб.

На сцене появляется настоящий возлюбленный Марии — кабальеро Моралес. Он верхом на коне, с обнаженной шпагой в одной руке и знаменем Эрнана Кортеса — в другой. Конь накрыт желтым плащом с красными львами Габсбургов, из-под которого виднеются грязные порванные сапоги Энрике и еще две ноги. Но это не ноги Хесуса. На этот раз ему повезло.

Кабальеро Моралес пламенно говорит о любви. Он рассказывает, что во имя любви сражался в Америке, воевал против турок, берберов, а также в Италии и Нижних землях. Убил много врагов. Под бурные аплодисменты он размахивает шпагой и знаменем Кортеса. Конь в это время скачет от одного края сцены к другому. С моего места на балконе отлично видно, кто в это время имитирует ржанье коня за левой кулисой — разумеется, Хесус. Отличный выбор.

Внизу люди Лопе вскочили на ноги еще с появлением кабальеро и не прекращают хлопать и бурно выражать свои чувства. Я тоже не могу усидеть на месте. Наконец кабальеро Моралес клянется Святой Кровью, что завоюет руку и сердце красавицы Марии или погибнет. После чего он покидает сцену, а я могу сесть. Облегченно вздохнув, я закуриваю сигариллу. В темноте сцена словно отдаляется, долетающие до меня звуки я воспринимаю как далекое жужжание, как журчание потока. Дым обволакивает меня, убаюкивая…

Люди — словно этот маленький, полутемный театр, — думается мне, — где разыгрываются их пьесы. А когда выйдешь наружу, оказываешься в природе. Там все озарено другим светом. Без разницы — день это или ночь, свет совсем иной. Начинаются улицы, дома, Гвадалквивир, мосты вдали, люди, снующие туда-сюда, начинаются холмы, дороги, облака, оливковые рощи, виноградники, реки, ветер… И этому нет конца. Все бесконечно. Природа, одним словом.

Вдруг я замечаю, что все люди вокруг меня стоят, и быстро вскакиваю с места. Сигарилла мешает мне, и я бросаю ее вниз, в партер. Не знаю, что с ней сталось потом. Но зато вижу, что происходит на сцене. Кабальеро Моралес обнимает донью Марию, все так же не выпуская шпагу из рук. Рядом лежит пронзенный коварный мавр. Дон Гарсия де Бланко, подняв руку, торжественно благословляет влюбленных. В стороне Хесус и еще несколько деревенских пинают в зад продажного священника, размахивая знаменем Эрнана Кортеса и постепенно выталкивают его со сцены. В этот момент появляется якобы умершая супруга. «Ну ты даешь, Лопе, — думаю я. — У тебя уже люди воскресают». Но нет, она не умерла, а просто потерялась в лесу. Супруги обнимаются, и она начинает ругать за что-то Хесуса. Кабальеро и Мария, тоже обнявшись, подходят к ним. Кабальеро с улыбкой берет у Хесуса знамя Кортеса и дает ему в знак благодарности две мелкие монеты. Пока Хесус и его супруга раскланиваются, на сцене вновь появляется конь, на этот раз — с шестью ногами. Кабальеро Моралес и Мария взбираются на него, кабальеро произносит несколько напутствий публике, обещая ей счастливую жизнь в будущем. Помахав рукой, оба покидают сцену с правой стороны. Помнится, утром Хесус говорил, что это будет трагедия, но Лопе, судя по всему, в последний момент изменил свой замысел.

После этого дон Гарсия произносит заключительный монолог. Но в тот же момент зрители в партере начинает покидать зал — никто не любит слушать заключительные монологи. Люди Лопе пытаются им помешать, но тщетно — их слишком мало. Нужно отменить эту старомодную практику произносить заключительные монологи. В наше время люди не хотят слушать монологи, они хотят действий. Но артист быстро понимает, что к чему, и заканчивает монолог, выкрикнув: «Да здравствует король!» Все застывают на месте. На сцену взбирается Лопе. Прижав руку к сердцу, он раскланивается. Вскоре к нему присоединяются все артисты. Хесус тоже там, и я бы сказал, что он играл замечательно. Другие тоже играли недурно. В конце концов, и Лопе не так уж плох. Конечно, кое-что нужно усовершенствовать, но некоторые сцены ему удались блестяще. Если немного подумать, то я могу даже точно указать, какие места следует улучшить. Вокруг меня публика неистово аплодирует. Что делается! Доктор Монардес вышел на сцену и жмет руку Хесусу. Я бы тоже вышел, но мое место очень далеко. Я машу, чтобы они меня заметили. Наконец Хесус видит меня и говорит об этом доктору. Оба поднимают руки в приветствии. Я тоже их приветствую. Интересно, где дочери доктора Монардеса? Какой-то идиот ударяет меня по лодыжке. Да, пора направляться к выходу. Этот сброд тебя задавит и глазом не моргнет. Вместе с толпой пробираюсь к выходу, придерживая рукой кошелек с деньгами. И только я успеваю подумать, что это никогда не кончится, толпа выносит меня на улицу. Облегченно вдыхаю свежий ночной воздух. Теплая июньская ночь обволакивает меня, едва уловимый ветерок обвевает лицо, вокруг горят факелы и от людей на землю ложатся длинные колышущиеся тени. Вдали — там, где кончаются дома, — ярко сияют звезды, небо льет на землю прохладу, и этой ночью оно кажется светлее. Ночь Андалусии, Пелетье, небо Андалусии… Как жаль, что ты его никогда не видел… Или видел?

А где мой кошелек? На месте. Комары Гвадалквивира вьются вокруг, в ушах звенит от их противного писка. Я закуриваю сигариллу — и они тут же исчезают. Может быть, уже мертвы. Осматриваюсь по сторонам, пытаясь увидеть среди галдящей толпы доктора Монардеса и Хесуса. Неожиданно в голове всплывает вид тех маленьких островов, что расположены ниже по течению Гвадалквивира, и ласково омываются его водами. Я проезжал мимо и мне всегда было интересно, что там находится и что бы я мог увидеть, если бы находился там и смотрел на дорогу, по которой еду.

И тут я вижу доктора Монардеса и Хесуса. Они выходят из здания, продвигаясь маленькими шажками в клубке толпы, которая, постепенно раскручиваясь, растекается по улице, словно кто-то разматывает этот клубок. Я выкрикиваю их имена и, подняв руку, чтобы они меня заметили, направляюсь к ним.

Однажды мы были в Утрере, где лечили человека, страдавшего от болезни суставов. Возвращаясь обратно, проехали мимо местной церкви, перед которой стояла группа людей, оживленно обсуждающих что-то. Они утверждали, что в церкви поселился демон. Он пугает людей и творит зло. Люди утверждали, что демон и поныне находится там.

У меня по спине пробежал холодок. Мне это никак не нравилось, и я предложил доктору убираться отсюда как можно скорее.

— Ни в коем случае, — решительно возразил доктор Монардес. Мне даже показалось, что в его голосе я слышу радостные нотки. — Это все деревенские предрассудки, Гимараеш, — сказал он. — Духов не существует. Сейчас мы с тобой войдем внутрь и посмотрим, что там происходит.

Эта идея мне не понравилась. Есть некоторые вещи, с которыми я решительно не желаю сталкиваться. Но возбужденное состояние доктора красноречиво свидетельствовало, что сейчас мне не миновать этого столкновения. Я лишь вздохнул при мысли о неизбежных побочных эффектах научного мировоззрения и взял толстую палку, которую мне протянул доктор, — одну из трех, которые мы обычно держали в карете, чтобы, если понадобится, отбиваться от разбойников или диких животных. Доктор повертел палкой над головой, постучал ею по ладони и, видимо, удовлетворенный, направился к двери церкви. Я пошел за ним, а Хесус — за мной.

Большая деревянная дверь пронзительно заскрипела, когда мы ее открыли. В церкви царил полумрак. Лишь перед алтарем и там, где горели свечи, было светло. Перед алтарем на коленях стоял священник и молился. Он обернулся на скрип двери, и я увидел, насколько он испуган. И почти сразу понял почему: церковная утварь, собранная на длинном церковном столе, стоявшем у боковой стены, звенела, словно при землетрясении. Доктор довольно бодро двинулся туда между рядами стульев. Достигнув желанного места, он остановился и изо всех сил стал вертеть палкой над утварью, время от времени резко опуская ее, словно колотил кого-то невидимого в воздухе. Палка со свистом рассекала воздух, а утварь все так же продолжала звенеть. Как видно, это сильно разозлило доктора и он перестал церемониться. Удары посыпались во всех направлениях — по столу, по предметам на столе, повсюду.

— Давай, Гимараеш, — азартно выкрикнул доктор. Я сразу же понял его идею и, поскольку невозможно было пройти рядом с ним и не получить удара, я перепрыгнул через стулья в другой половине помещения и пошел к столу, быстро вращая палкой у себя над головой. Поднялся невообразимый шум: доктор изо всех сил колотил по столу с утварью. Сосуды разлетались во все стороны, со звоном падая на пол, падре громко молился, а Хесус носился по церкви с огромной горящей свечой и зажигал свечи во всех подсвечниках. Я, ощутив прилив смелости и почувствовав абсолютную уверенность в успехе нашего дела, изо всех сил ахнул палкой по правой половине стола, в то время как доктор орудовал своей палкой слева. В какой-то момент наши палки сошлись вместе и настоящее чудо, что они остались целы. Хотя ясень — дерево крепкое. В этот момент свечи в подсвечнике шагах в десяти от нас погасли, словно от порыва ветра. Чем бы ни было то, что заставляло утварь звенеть, но оно явно переместилось к правой стене церкви.

— За мной, Гимараеш, — выкрикнул доктор и бросился туда.

Мы перебежали к правой стене, продолжая вертеть палками над головой. Но то, неизвестное, появилось с другой стороны — свечи на подсвечнике возле Хесуса погасли, а пламя других закачалось, наклоняясь больше в одну сторону. Хесус, который стоял поблизости, прыгнул туда, также размахивая палкой. Он толкнул один подсвечник, и тот с грохотом свалился на пол. Доктор стал быстро пробираться между рядами, я же бросился к Хесусу, прыгая прямо по сиденьям стульев. Падре продолжал громко молиться.

— Ты не крестись, а возьми какую-нибудь палку! — крикнул ему доктор.

Я уже достиг места, где стоял Хесус и рубил палкой воздух, но неизвестное, наверное, где-то спряталось.

— Стой! — крикнул доктор, подняв руку, — остановись!

Мы завертели головами, оглядываясь по сторонам. Не было ни души, если не считать падре, который стоял перед алтарем с посохом в руках.

— Может, позовем экзорциста? — предложил падре.

— Не нужен нам экзорцист, — покачал головой доктор и, поразмыслив немного, добавил: — Вот что мы сделаем: падре пойдет по проходу между стульями, ты, Гимараеш, пойдешь вдоль правой стены, ты, Хесус, будешь двигаться вдоль левой, а я — перед алтарем.

Так мы и сделали. Я снова перебежал к правой стене и завертел палкой над головой. Поскольку я следил, чтобы не задеть какой-нибудь подсвечник, то не видел, что происходит в церкви, только слышал свист палок в воздухе, стук каблуков по каменным плитам перед алтарем, где должен был находиться доктор, и громкие молитвы падре. В какой-то момент раздался грохот — явно Хесус опрокинул какой- то подсвечник. Но от неизвестного не было и следа. Или оно убралось, или надежно спряталось. Об этом я и сказал доктору.

— Сеньор, — крикнул я, — оно или убралось, или спряталось.

— Нет, оно не исчезло, — ответил доктор. — Но все равно, так ничего не выйдет.

Мы остановились и стали оглядываться в надежде уловить хоть какое-нибудь движение. Мне даже показалось, что одна свеча стала мигать, и я взмахнул над ней палкой. Однако ничего не изменилось — она продолжала мигать.

— Что? — выкрикнул доктор.

Ничего, сеньор, мне показалось.

— Слушайте меня все, — сказал доктор, поглаживая бородку. — Мы с Гимараешем закурим сигариллы по обе стороны прохода и пойдем друг к другу. Давай, Гимараеш!

Я перебрался в дальний конец прохода, достал сигариллу и стал ждать сигнала доктора.

— Готов? — выкрикнул доктор Монардес, держа сигариллу в одной руке и свечу в другой. — Давай!

Я закурил сигариллу и медленно пошел к доктору.

— Вот, и вам тоже, — крикнул доктор и бросил по одной сигарилле Хесусу и падре.

— Ух ты! — крикнул Хесус, а падре попытался поймать сигариллу обеими руками, при этом выпустив посох, который с лязгом упал на пол.

— Иисусе Христе! — воскликнул падре.

Табачный дым поплыл у нас над головами, заполняя пространство в проходе.

— Зажги еще одну, Гимараеш, — крикнул доктор Монардес с другого конца прохода. Голову его плотно окутывал дым, и доктор двигался, словно в дымном облаке. Я закурил еще одну сигариллу. У меня было такое чувство, что я сейчас взлечу. Мне даже показалось, что ноги отрываются от земли и, если я взгляну вниз, то увижу, что парю в воздухе, словно Симон Волхв.[6]

В этот миг мы услышали странный звук — словно кто-то водил чем-то острым по стеклу. Скрежет быстро смолк, но когда мы посмотрели на витражное стекло, звук повторился, но уже с другой стороны.

— Хесус, — крикнул доктор, — открой дверь.

— Сейчас, сеньор, — ответил Хесус осипшим голосом, и я взглянул в его сторону, предварительно вытерев слезившиеся от дыма глаза.

Хесус открыл дверь, которая снова пронзительно скрипнула, и поток свежего вечернего воздуха хлынул в церковь. Пламя свечей снова закачалось, но теперь уже в обратную сторону, наружу. Я это заметил, наблюдая за тем, как легкое движение воздуха прошлось по свечам у противоположной стены, достигнув самого дальнего конца алтаря, затем вдоль левой стены церкви до самой двери. И исчезло. Теперь все свечи горели ровным, спокойным пламенем.

— Благодарение Господу! — воскликнул падре, молитвенно сложив руки.

Доктор хмыкнул и направился ко мне, стуча каблуками по плитам, с двумя сигариллами во рту, держа в одной руке палку, а в другой — свечу. Клубок дыма над его головой за ним не поспевал.

— Сеньоры, — сказал доктор, вынув сигариллы изо рта. — Мы свою работу выполнили. Я думаю, что в этой церкви больше не повторится явление такого рода. Но если вдруг повторится, — обернулся он к святому отцу, — теперь ты знаешь, что нужно делать.

Доктор взял у Хесуса палку и протянул ее священнику: — Ты не крестись, а лучше возьми эту палку и сигариллы.

Доктор погасил сигариллы и также протянул их падре. Потом быстро прошел мимо нас и вышел наружу. — Поехали, Хесус, — крикнул он, направляясь к карете, — не ночевать же здесь.

— Иду, сеньор, — ответил Хесус, который в эту минуту придерживал передо мной дверь, чтобы я мог пройти.

Снаружи уже почти стемнело. Толпа продолжала стоять, выжидательно глядя на нас.

— Слава богу, все цело, ничего не украдено! — крикнул доктор, выглянув из кареты, куда он уже успел забраться, и теперь придерживал дверцу рукой.

— Что случилось? Что это было? — загалдели люди.

— Внутри что-то было… — начал рассказывать я.

— Наука победила, глупцы, — прервал меня доктор, — вот что это было. — Наука восторжествовала!

Я забрался в карету, доктор закрыл дверцу со своей стороны, я тоже захлопнул со своей. Потом карета слегка качнулась — это Хесус вспрыгнул на козлы. «Но, трогай!» — вскричал он, и спустя секунду мы понеслись вперед.

Дорога от Утреры до Севильи неблизкая, и мы с доктором невольно заговорили о случившемся.

— То, что там находилось, сеньор, — необыкновенно подвижное, — начал я разговор. — Оно перемещалось из одного конца церкви в другой, подобно ветру.

— Конечно, — сказал доктор. — Духи — они такие.

— Но ведь вы же сказали, что духов нет…

— В принципе это так, хотя всякое случается, бывают и исключения. А духов и вправду не существует, — утвердительно кивнул доктор Монардес. — Недоразумения случаются. Точно так же, как в науке, Гимараеш. Есть правила, а есть исключения.

— Значит, получается, что духи все-таки существуют, — произнес я, немного поразмыслив.

— Почему ты так думаешь? — возразил доктор. — Духов нет. Просто попадаются какие-то недоумершие сумасшедшие идиоты, плод какого-то сбоя в деятельности природы, но даже они — большая редкость. Ты когда-нибудь видел мух, которые вдруг исчезают?

— Нет, — признался я.

— Иногда, — стал рассказывать доктор, — особенно в Испании, поскольку она находится на юге, — он предупредительно поднял палец вверх, — муха, которая до этого свободно летала у тебя в комнате, вдруг исчезает. И если ты, подобно мне, привык убивать каждую муху, которая осмелится влететь в комнату, рано или поздно ты обязательно отметишь этот факт. Нельзя сказать, что она где-то прячется или садится там, где ты можешь ее не увидеть. Это тоже возможно, но бывает реже. В случае, о котором я говорю, она просто исчезает. Вот так летает себе, летает и вдруг исчезает. Иногда снова появляется, а иногда нет. Это просто ошибка в деятельности природы, functia errуnea. То же самое касается и так называемых духов.

Доктор умолк, и некоторое время мы ехали молча. Наши тела раскачивались из стороны в сторону, потому что карета тряслась по неровной каменистой дороге. Вперед — назад, налево — направо; вперед — назад, налево — направо.

— В принципе, — снова заговорил доктор, — пять всегда больше трех. Если ты не веришь, дай мне пять дукатов, а я дам тебе три. Однако три арбуза больше пяти яблок, а порой и три яблока могут быть больше пяти других яблок.

— Разумеется, так, — согласно закивал я головой. — Три яблока из Педештры намного больше пяти яблок из Рокельме. Это местечки в Португалии, — пояснил я.

— Вот видишь! Но ты, тем не мёнее, не станешь утверждать, надеюсь, что три больше пяти. Это просто недоразумение. Обычно недоразумения можно разрешить, если к правилу добавить кое-какие уточнения. Но иногда требуется много уточнений. Духов не существует, но порой нужно уточнить. Необходимость в подобных уточнениях мы и называем недоразумением.

— Ясно, — сказал я.

— Во всяком случае, это совсем не так, как считают невежественные крестьяне, — что некая бессмертная душа носится туда-сюда в воздухе. Она якобы может размышлять, у нее есть память, она может чувствовать и может даже что-то нам сообщить. Это просто бестелесная масса, не до конца умершая субстанция, которая может стучать тарелками или другой посудой, но вряд ли способна на что-то большее. Это исключительно редкая ошибка природы, нечто подобное уродцу с тремя руками, и ее лучше сразу уничтожить, потому как она создает лишние проблемы.

— Но мы не знаем, как ее уничтожить, — заметил я.

— Не знаем, — согласился доктор, — но догадываемся. Палкой. Дубинкой. Огнем. Как любое другое животное. Держу пари, что они не выносят огня.

— Вы не выносите духов, сеньор, — сказал я. И тут же быстро поправился: — Не любите недоразумений.

— Я их ненавижу, — подтвердил доктор. — Я ненавижу все, чего не существует.

Я чуть было не ляпнул то, что вертелось у меня на языке, но, слава богу, в последний момент сдержался. Язык мой — враг мой, как известно, и может ужасно подвести. Так что нужно быть очень осторожным.

— Оно действительно очень противное, Гимараеш, — продолжил доктор. — Оно постоянно атакует жизнь. Хочет вернуться сюда, на эту и без того грязную планету, и продолжить загрязнять ее своим телом, давить на нее своей ничтожной душой, размножаться и довлеть над всем сущим, вроде тебя и меня. Мир был бы намного чище, яснее и проще, он был бы блестящим и стерильным, как хирургический скальпель, как на других планетах, если бы природа была более разумной. Но, увы, это не так. Природа непрерывно совершает ошибки. Поэтому ее надо постоянно контролировать и помогать ей. Именно это и делает медицина. У природы женская душа, женские инстинкты. Она все время хочет размножаться, рожать, дарить жизнь. И стремится сохранить все живое. Она хочет уберечь льва и антилопу, свинью и желудь. А это очень большое недоразумение, и оттуда проистекают многие проблемы, дружок. Даже намного больше проблем, чем мы думаем, — доктор назидательно поднял палец вверх. — Если бы все зависело от природы, она сберегла бы и уродов, поскольку не делает разницы между добром и злом, красивым и безобразным, полезным и бесполезным. Для нее все это ничего не значит. Если бы зависело от нее, она бы подарила жизнь всему иллюзорному. А оно огромно, неисчислимо, Гимараеш, — повернулся ко мне доктор. — Оно может нас залить, как океан, как гигантский потоп. Запомни: никогда не давай никаких шансов ирреальному.

— Но, сеньор, если бы мы всегда руководствовались этим принципом, мы бы никогда не открыли Индий, никогда бы не обнаружили табак, это великое лекарство…

Доктор покачал головой, но только повторил:

— Запомни, что я тебе сказал.

— Хорошо, — кивнул я.

Некоторое время мы ехали молча. Но потом я не выдержал (и кто только меня дернул за язык — наверное, это от скуки!) и сказал:

— Может быть, все не так просто, сеньор!

Вряд ли можно было сказать что-то более несуразное. Сказать доктору, что он проповедует элементарные, примитивные вещи… — это ли не смертельная обида!

— Значит, ты считаешь, что все, о чем я говорю, слишком примитивно? — сказал доктор обманчивоспокойным тоном, сделав бесстрастное лицо. Я хорошо знал и это выражение, и этот тон. — Ты полагаешь, что все, о чем я говорю, примитивно и поверхностно?

Я ожидал нечто подобное и заранее придумал, что мне ответить. Я собирался сказать следующее: «Нет, сеньор, просто я полагаю, что некоторые вещи все еще до конца не известны науке. Тем более, что они лежат за пределами медицины, а потому почти не касаются нас». Но вместо этого сказал:

— Нет, сеньор. Я всего лишь полагаю, что мы не можем закрывать глаза на очевидное. В этой церкви было нечто такое, что бренчало посудой. Разве не так? Называть его недоразумением — значит сделать вид, что мы его не заметили. Это, возможно, не дух, каким его считают невежественные крестьяне, но вряд ли это просто недоразумение. Может быть, это что-то другое, еще более сложное. Кроме того, я твердо знаю, что если кошка перейдет мне дорогу, мне не повезет. Это так, сеньор, ей-богу! И я считаю, что старый Агриппа прав, когда утверждает, что, если птица вылетит у тебя из-за спины с левой стороны, это плохой знак. А если полетит с правой стороны и навстречу, то тебе повезет. Я не раз в этом убеждался, сеньор. И когда замечаю птицу слева, всегда возвращаюсь.

— Гимараеш, ты слышишь, что говоришь?! — воскликнул доктор. — Не могу поверить своим ушам! Для чего тогда я обучал тебя столько лет? Что ты несешь? И между прочим, чтоб ты знал, это говорит не Агриппа, а Плиний Старший в своей «Естественной истории». И этот Плиний — самый большой глупец на свете, а его книги — целая куча небылиц. До чего же я дожил — ты цитируешь мне Плиния! Можно считать, что то время, которое я тебе посвятил, потеряно зря!

— Ну, и как мы должны называть все это? — продолжал настаивать я.

— Так, как я тебе уже говорил, — недоразумения, — твердо ответил доктор. — Ты просто не понимаешь значения этого слова, поскольку, как и все невежи, не видишь дальше своего носа.

— Нет, сеньор, я все понимаю, — возразил я. — Три яблока, пять яблок… Но мне это кажется слишком примитивным…

Доктор ударил себя рукой по лбу, потом дважды стукнул в крышу кареты — знак, чтобы Хесус остановился. Затем потянулся прямо через меня к дверце, открыл ее и приказал:

— Вылезай! — И, заметив мой недоуменный взгляд, повторил: — Вылезай, я тебе говорю!

— Но, сеньор, это же нелепо! — вскричал я.

— Как и почти все остальное, — спокойно ответил доктор. — Как раз тебе будет о чем размышлять по дороге в Севилью. Вылезай! Тебе необходимо проветрить мозги.

В голове мелькнула мысль, а не предпринять ли мне немного более радикальные меры, но в это время я услышал голос Хесуса:

— Давай, приятель, ты слышал, что сказал сеньор доктор!

Двое против одного — это многовато, поэтому я молча вылез из кареты и долго глядел, как она удаляется от меня. Не стану описывать здесь мысли, которые роились у меня в голове. Да и мыслями их назвать трудно…

Неожиданно, где-то в пятидесяти метрах от меня, карета остановилась, Хесус слез с облучка и направился ко мне, держа в руках палку.

Неужели дошло до этого? Я осмотрелся по сторонам и увидел у правой ноги увесистый камень. При необходимости он мог бы сослужить мне службу. Но пока не стоило торопиться. Приблизившись, Хесус протянул мне палку, помахал ею и прокричал:

— Это тебе.

В каком смысле? Я подождал, чтобы Хесус подошел ближе. Остановившись в двух-трех метрах от меня, Хесус вновь протянул мне палку и сказал:

— Доктор послал меня дать тебе палку. Может понадобиться.

Потом он повернулся и бегом вернулся к карете. Спустя некоторое время она исчезла в ночи, слышался лишь стук колес и топот копыт. Ночью дороги безлюдны, и звуки долго не смолкают в тишине. Вдоль дороги шумели деревья. Луна, достигшая второй четверти, достаточно ярко освещала ее, но лес с двух сторон тонул во мраке. Я снова задумался о том недоразумении, о так называемом «духе». Я представил себе, как он носится над темными кронами и глядит мне в спину. Мне вдруг показалось, что сзади кто-то есть. Вдали еще слышался стук колес, но звук становился все слабее, все тише. Да, теперь я мог поклясться, что у меня за спиной кто-то есть. Я изо всех сил сжал палку в руках и резко обернулся. Сердце подскочило к горлу. Но, разумеется, позади никого не было. Никого и ничего. Однако глубоко в мозгу уже поселился страх. Я знал, что за поворотом лес кончается и начинаются голые холмы. Я закурил сигариллу. Ее треск раздался в ночи, подобно выстрелу мушкета, который когда-то появился в Испании и по сей день не вышел из моды. С кончика сигариллы во все стороны полетели искры. Я чувствовал, что ко мне возвращается спокойствие, и с каждым шагом я становлюсь более уверенным. Суеверие — это настолько смешно! «Ты дурак, Гимараеш!» — подумал я. Вроде бы врачеватель, просвещенный медик, а где-то глубоко в твоем мозгу дремлет самое темное суеверие. Сигарилла вновь выстрелила, словно подтверждая мои мысли. Я почувствовал, как становится легко на так называемой «душе», как все телесные соки растекаются по своим местам и равномерно курсируют по отведенному им руслу. «Ты не должен ничего страшиться — это самое важное в жизни, — сказал я себе. — Нигде никого нет, это твои страхи тебя пугают. Жизнь спокойно идет своим чередом, и если ты не станешь нарушать ее ход и случайно не отклонишься в сторону в ненужном месте и в ненужное время, то с тобой ничего не случится. Такое происходит очень редко, но тебя постоянно мучают страхи и сомнения. Страхи сковали тебя, словно кокон».

А, Пелетье? Интересно, с ним когда-нибудь происходило такое?.. Мне что-то не верится. Подобные вещи происходят только с глупцами, которые не умеют держать язык за зубами.

Я посмотрел вверх. Днем небо обманчиво, а ночью оно выглядит бездонным, безбрежным, высоким и очень далеким, пустым и необъятным. Это из-за бесчисленных звезд, разбросанных на черном бархате. Интересно, во сколько раз путь до самой близкой звезды длиннее пути до Севильи? Я попытался себе представить какого-нибудь путника, которому надо попасть, скажем, на Андромеду. Это несколько приободрило меня, потому что мое положение, по сравнению с ним, было намного благоприятнее. Даже очень неплохим. А что бы я сделал, окажись я на его месте? Как бы поступил, если бы мне сказали: «Гимараеш, вот тебе еда, вода, все необходимое, и ты должен отправиться, скажем, на Андромеду?» И если бы у меня не было выбора? Мне кажется, я бы впал в отчаяние. Может быть, просто лег бы у дороги и стал ждать смерти. Или, возможно, пошел бы скитаться по бесконечным дорогам, подобно Вечному жиду. Какая нелепая судьба у Вечного жида! Я только сейчас вдруг задумался над этим. И все паломники, которые каждый год тащатся по дорогам в Иерусалим или другие места, — что это за люди? Или наоборот, подобно отцу Хесуса… Но они хорошо знают, насколько длинен путь от Испании — он может занять у них около двух лет. Кроме того, по всему видно, что им интересно знакомиться с миром. Бредут себе два года — из города в город, из страны в страну, а потом всю жизнь рассказывают об этом. Но мне такое не было бы интересно. По сравнению с ними у меня положение лучше. Что уж тогда говорить о Васко да Герейре? Он путешествовал не два, а три года, причем окруженный со всех сторон водой, — однообразный голубой океан, где и увидеть-то нечего, кроме бескрайней водной глади или, скажем, волн, готовых поглотить тебя в любую минуту. Страшно и уныло! А когда вернулся, напоролся на ржавый гвоздь и умер. По сравнению с ним мое положение, вне всякого сомнения, намного лучше. Васко да Герейра как раз собирался жениться перед тем, как умереть. Он несколько лет встречался с одной девицей, но все откладывал свадьбу. Я часто говорил ему: «Васко, хватит уже водить девушку за нос. Женись на ней!» А он отвечал: «Ну да, только деньги мои будет расходовать. Жена, детишки сопливые пойдут — это же какие расходы!» Но под конец сдался: «Вот заработаю немного денег, вернусь из этого плавания, тогда и женюсь!» Я предупреждал его, что девица может отказаться ждать еще два года, пока он будет плавать, и, помнится, мы с ним много тогда спорили по этому поводу — будет она его ждать или нет. А он от этого гвоздя взял да и умер.

Девица вышла замуж за другого. И теперь у нее жена, дети… Тьфу, муж, дети… Ага, эта темная полоса внизу, наверное, Гвадалквивир.

Я поднял камень и швырнул его в ту сторону. Уже было подумал, что не попал, но потом услышал всплеск. Ничего не скажешь — глубокая река. Невозможно ни с чем спутать. Одним словом — Гвадалквивир!

А эта палка только путается у меня в ногах. Вот и сейчас — чуть было не упал. Я так разозлился, что возникло непреодолимое желание и ее бросить вслед за камнем. Но я сдержался.

Urbi et Orbi.

А у той девушки, помимо всего прочего, было особенное имя — Хуана. Я вдруг задумался, какими разными сотворила природа мужчин и женщин! (Здесь нужно кое-что разъяснить читателю. Конечно, дорога в Севилью не столь длинна, как в Иерусалим, но и короткой ее не назовешь. Поэтому времени поразмышлять у меня было достаточно. Скорее, даже не размышлять, а просто перебирать в уме разные вещи, о которых в другое время я бы даже не вспомнил, так как они, по-моему, гроша ломаного не стоят). Женщина и статью поменьше, и вообще другая. Вот, например, смогла бы она построить дворец Эскориал? Я сильно сомневаюсь. Я попытался было представить себе, как группа женщин таскает огромные камни, необходимые для строительства дворца, и у меня ничего не вышло. Не потому, что у меня какое-то особое мнение об Эскориале. Напротив, я уже упоминал, что считаю его самым уродливым зданием на свете. Или, по крайней мере, самым уродливым большим зданием. Но все равно, я не вижу, как женщина могла бы соорудить самое большое уродливое здание на свете. Если бы природа состояла только из женщин, то таких зданий просто бы не было. А что это значит? А это значит Urbi et Orbi, Святой отец. Римлянин Эпиктет, «L'Amour des amours»… Интересно, мог бы Магеллан быть женщиной? И вообще, человеческая самка смогла бы открыть Америку? Что общего у нее с мореплаванием, с океанами? Конечно, женщина тебе скажет, что все, о чем ты говоришь, это абсолютные глупости. Как ты можешь заставить ее подняться на вонючую, качающуюся палубу и отправиться «вперед к закату», как любил говорить Васко да Герейра? Ничего у тебя не выйдет! Васко даже попытался посвятить этому (то бишь мореплаванию) стихотворение. На это его вдохновила поэма Лопе. Произошло это в таверне дона Педро «Три жеребца», что на площади Сан-Франциско. Но Васко смог придумать только две строчки, вернее, полторы…

Больше он не смог осилить. Я сказал ему тогда: «Васко, это не для тебя, не мучайся!» А он пыжился, пыжился, из кожи вон лез, а потом разозлился, да как заорет: «Твою мать! Эти поэты — полные идиоты!» А у меня зашумело в голове от выпитого хереса, и я стал с ним спорить, рассказывать о Пелетье дю Мане. И меня во второй раз вышвырнули из таверны, причем не Васко, а сам дон Педро. Должен вам сказать, что Педро — здоровенный, как скала. Он одной рукой мог бы поднять три лошади. «Я, — кричит, — не желаю слушать про разных там французских псов». «А мне что до этого, — кричу я ему в ответ. — Я Гимараеш, португалец из Португалии, самой прекрасной страны на свете» (я, как уже сказал, был немного не в себе). «А я, — заявляет мне Педро, — и португальских псов не хочу здесь видеть». Вот так-то.

Нет, я не думаю, что женщины способны открыть Америку. «Женщина, — говорил Пелетье дю Ман, — любит домашний очаг». Удивителен этот Пелетье дю Ман. Но в таком случае они не могли бы открыть и табак. Эта мысль настолько меня озадачила, что я даже остановился. Закурил сигариллу. Потом продолжил дальше. «Как хитро она распорядилась, эта природа, — думал я. — Создала и мужчин, и женщин. Если бы она создала кого-то одного, мир был бы совсем другим…»

Эх, Севилья, Севилья… Как ты далеко… Ужасно далеко. Если бы я был женщиной, то уже бы умер от страха. Один, вернее, одна на дороге, окруженная темным лесом, во мраке… Деревья шумят и вообще, кто знает, что там такое… Однако, с другой стороны, если бы я был женщиной, то вообще не оказался бы в таком положении. Ноги моей бы не было возле доктора Монардеса — это уж точно.

Не может быть! Не может, но именно так и есть: это холм Марии Иммакулаты. За ним я увижу Севилью! Я припустил вперед. Вот она! Огоньки, река, мосты, кафедральный собор… Я вприпрыжку побежал вниз и вскоре оказался в городе. Какой-то пьяница (или нищий) разлегся на дороге. И поскольку в этой части города улицы узкие, то он перегородил ее всю. Я потыкал в него палкой.

— Эй, мориск, — сказал я ему, — нашел, где разлечься! Люди о тебя спотыкаются.

В ответ он пробормотал что-то и перевернулся на другой бок. Я очень осторожно перепрыгнул через него, потому что некоторые бродяги любят притвориться пьяными, а когда ты решишь перепрыгнуть через них, вдруг хватают тебя за причинное место и начинают сжимать его, пока от боли ты не отдашь им свой кошелек. Впрочем, это случается очень быстро. Однако потом они еще сильнее принимаются сжимать его, и, пока ты корчишься от боли, вскакивают и убегают. Правда, мне рассказывали об одном мерзавце, которому не повезло и его прямо на месте убил какой-то кастрат. Но эту историю я расскажу как-нибудь в другой раз. Так вот, я перепрыгнул через ноги этого бродяги, а потом крикнул ему через плечо:

— Скажи спасибо, что Хесус тебя не задавил, это просто чудо!

Случившееся навело меня на мысль, что я, возможно, нахожусь в самой опасной части города. Ночью на улицах Севильи тревожно. Только этого мне не хватало — с легкостью преодолеть в ночной тьме леса и поля и попасть в переплет на улицах Севильи. Но это вполне могло случиться. Ночью Севилья гораздо более опасна, чем природа. Это потому, что природа зачастую безлюдна, а в Севилье полно людей. Неожиданно пошел дождь. Я побежал вперед. К счастью, со мной ничего не случилось. Когда я добрался до дома доктора Монардеса, то увидел, что Хесус выгуливает у хлева кобылу.

— Наконец-то, сеньор, — выкрикнул он. — Мы уже было подумали, что вы где-то потерялись.

— Я бы тебе сказал, ну да ладно… Что с ней? — я кивком указал на кобылу.

— Просто ей грустно, — ответил Хесус и погладил кобылу по холке.

У Хесуса не все дома.

Я обогнул его и вошел в хлев. Сегодня мне явно придется спать здесь. Паблито, почувствовав меня, всхрапнул.

— Привет, Паблито, — сказал я коню и легонько постучал палкой ему по лбу. Он появился здесь лет за пять-шесть до меня и с тех пор тут живет.

В углу хлева я нашел сухое место и блаженно опустился на солому. Солома была старой, слегка прогнившей, и от нее исходил пряный запах. Я закурил сигариллу, с наслаждением втянул в себя дым, лежал и слушал, как капли стучат по крыше. Легкий шум капель и дым сигариллы подействовали на меня успокаивающе, я почувствовал, как усталость постепенно проходит. В Севилье почти никогда не бывает сильных дождей, так, побрызжет немного и все. Как говорят старые люди, «La lluvia en Sevilla es una pura maravilla: Дождь в Севилье — это настоящее чудо!» И вправду чудо! Какое-то женское лицо всплыло у меня в сознании. Оно склонилось надо мной и несколько раз пожелало спокойной ночи. Кто это был? Лицо не показалось мне знакомым. Я постарался вспомнить, даже встал и подошел к окну, чтобы лучше разглядеть черты незнакомки, но не смог. В этот миг дверь отворилась и в комнату вошел Васко да Герейра, залитый солнечным светом. «Женщины, детишки сопливые…» — сказал он и покачал головой. Я повернулся к окну и выглянул наружу. Но то была не Севилья. Кругом простирались поля, низкие холмы с редкими оливковыми рощицами, между которыми извивалась черная лента дороги, уходящей вперед, где светило яркое солнце. «Как жарко!» — сказал я себе и вытер со лба пот…

После того, как сгорел хлев, я старался некоторое время не показываться доктору на глаза и никуда с ним не ходить. Я оставался дома и помогал Хесусу строить новый хлев. С этим пожаром вообще много неясного, но пусть я сначала расскажу о том, что известно. Благодаря тому, что Паблито сразу заржал, а Хесус все еще был снаружи, пожар быстро заметили. Хесус прибежал в хлев и разбудил меня. Просто чудо, что я не пострадал, так как вокруг меня бушевал огонь, и я запросто мог задохнуться во сне от ядовитого дыма. Пробудившись от сна, я было подумал, что нахожусь в аду, — вокруг меня плясало пламя и стелился черный дым. Потом решил, что туда же попал и Хесус, чье потное и, как мне показалось, огромное лицо нависло надо мной, и это мало меня удивило. К счастью, я быстро пришел в себя и выбежал из хлева, потом помог Хесусу отвязать Паблито и вывести его наружу. Не случайно говорят: «горит, как солома». Огонь охватил хлев невероятно быстро. И если бы не дождь, который, к счастью, полил как из ведра, и если бы не Хесус, который в то время еще не спал, то огонь сожрал бы не только хлев, но и дом рядом с ним, а, может быть, и другие дома вокруг. Обо мне и говорить нечего. Мне страшно повезло. И я должен признаться, что Паблито, дождь и, прежде всего, Хесус спасли мне жизнь.

Но меня ждали другие неприятности. Вряд ли стоит описывать, как выглядел доктор Монардес, наблюдавший за пожаром в хлеву, и в каком настроении он был на следующий день. Пока мы гасили пламя, он ни о чем не спрашивал, но утром стал размышлять, а также допытываться, как возник пожар. Я ожидал чего-то подобного. Меня не удивило и безапелляционное утверждение Хесуса, что во всем виноват я. Он предполагал, что я закурил сигариллу, а потом заснул, не погасив ее, и она подожгла солому. Разумеется, я категорически все отрицал. Конечно, я помнил, как раскурил сигариллу, но также ясно помнил, что погасил ее перед тем, как уснуть. Но если бы я это сказал, то доктор ни за что бы мне не поверил, и мне бы досталось по полной. И тогда прощай учение, прощай медицина… Назад, на улицу, в трактиры, где снова пришлось бы зарабатывать на хлеб фокусами с дымом… Нет, этого нельзя было допустить.

Доктор, однако, был склонен верить Хесусу. Я скептически поднял бровь, наклонил голову набок, сделал гримасу, которую трудно описать, но которая, я интуитивно чувствовал, могла подействовать убедительно в этой ситуации, и сказал (все это одновременно!):

— Сеньор, давайте рассуждать логически! Если бы я и вправду заснул с зажженной сигариллой, то она прежде всего подожгла бы солому возле меня, и я сгорел бы первым. А огонь, как утверждает Хесус, вспыхнул в глубине хлева, рядом со мной, но с другой стороны.

— Может быть, сигарилла покатилась туда… Или, кто знает, как это произошло, — возразил Хесус.

— Ну да, — махнул я рукой, — это тебе не холм у реки, чтобы она покатилась. Так не бывает!

Здесь я рискую отклониться от темы, чтобы высказать неожиданное, быть может, для читателя предположение: огромную роль в данной ситуации сыграла моя лицевая мускулатура, которая прекрасно развилась за время сеансов виртуозного курения в трактирах. Разумеется, я использовал все ее возможности, чтобы сопроводить свои слова убедительной мимикой. И должен вам сказать, что, к моей радости, это подействовало. Доктор оторвал от меня взгляд, медленно повернулся к Хесусу и холодно уставился на него. Я чувствовал, как в его груди набухает гнев.

— Нет, сеньор, нет, — испуганно сказал Хесус.

«Вот это он напрасно», — мелькнуло у меня в голове.

— Скотина, я тебя убью! — заревел доктор. — Что ты делал в тот час? Почему не спал?

Хесус бросился бежать, а доктор последовал за ним, размахивая тростью. Я уже упоминал, что доктор Монардес использует трость, только чтобы выглядеть элегантным, по сути он и без нее передвигается достаточно быстро. Однако и Хесус бегает быстро, к тому же он намного моложе. Оба промчались по площадке у дома и завернули за угол. Я облегченно перевел дух и, прислонившись к стволу груши, возле которой стоял, закурил сигариллу. Голова немного болела. Я подумал, а что если и вправду Хесус устроил пожар? Нет, честно говоря, это казалось маловероятным.

В конце концов доктор позвал нас обоих и сказал:

— Слушайте меня, сукины дети! Я не знаю, кто из вас устроил пожар и что точно произошло. Если кто-то из вас виноват, пусть считает, что ему крупно повезло. Колоссально повезло! А сейчас вы оба начнете работать, немедленно, не откладывая! Я требую, чтобы максимум за месяц вы отстроили хлев. А я на это время найму себе другого кучера, чтобы ездить по вызовам, потому как ты, дурак, не сможешь быть в моем распоряжении. — Доктор замахнулся тростью на Хесуса, но тот быстро отскочил в сторону.

— И вы будете работать, если понадобится, днем и ночью, — продолжил доктор уже более спокойно, — но я требую, чтобы через месяц здесь даже следов от пожара не осталось. Никакого огня! Никаких следов! Чтобы все было гладким, как каток! Как в Дании!

Дания… Верно, это же страна на севере! Как я сразу не догадался?

В общем, так и получилось, хоть и не за месяц, а за два. И поскольку в этот период я все равно не мог сопровождать доктора, то воспользуюсь возможностью и вернусь немного назад во времени, чтобы рассказать, почему мы вообще тогда поехали в Англию. Как мне кажется, это очень даже важная подробность.

Сеньор Фрэмптон уже давно приглашал доктора Монардеса посетить Англию, но доктор, скорее всего, никогда бы не отправился туда, если бы не получил от него одно интригующее письмо. Текст я приведу здесь дословно, поскольку однажды я обнаружил его, когда перебирал вещи доктора (искал я что-то другое, но нашел только дукаты, а рядом с ними лежала записка с точным указанием суммы денег. Доктора в то время не было, он уехал по вызову во Фронтеру, а простофиля Хесус, пень-пнем, колотил внизу молотком и беспрерывно звал меня тоже спуститься, словно я ему мать-кормилица!) Но вернемcя к письму. Вот та его часть, которая особенно заинтересовала доктора Монардеса:

«Мне рассказали об одном мирянине, — писал сеньор Фрэмптон, — который живет в Хаслингдене (очень бедный человек!) и целыми днями только и делает, что курит, тратя на табак деньги, на которые могла бы кормиться вся его семья, в чем его и упрекали тамошние невежи. Не стану комментировать их глупость, а перейду прямо к самой интересной части. Так вот, этому человеку приснился сон, будто он курит табак, а черт стоит рядом и набивает ему трубки одну за другой. Несмотря на это, утром он снова занялся своим любимым делом, сказав, что то был всего-навсего сон. Но когда он закурил трубку, его снова охватило чувство, что рядом стоит черти набивает табаком трубку, точно так же, как было во сне. Мужчина оцепенел и просидел так несколько минут, а когда пришел в себя, встал, открыл Библию, которая лежала на столе, и попал ровно на 55-ю главу Книги пророка Исайи, после чего бросил табак в печь, а все трубки разбил о стену».

— А что написано в Книге пророка Исайи? — спросил доктор.

Я открыл 55-ю главу и прочитал:

«Для чего вам отвешивать серебро за то, что не хлеб, и трудовое свое за то, что не насыщает? Послушайте Меня внимательно, и вкушайте благо, и душа ваша да насладится туком».

— Фу, какой отвратительный текст! — воскликнул доктор. — Получается, что человек это жалкое животное, которое должно думать только о том, как наполнить желудок.

— Сеньор, — заметил я, — мне кажется, что это метафора. О Небесном царстве и прочее.

— Конечно, это метафора, — ответил доктор и холодно посмотрел на меня. — Неужели ты думаешь, что я не могу различить метафору? Но это плохая, безвкусная метафора. Как будто нет ничего более важного, чем хлеб и жир.

Я промолчал, предпочитая не спорить с доктором.

— Мне нужно встретиться с этим человеком, — сказал доктор, погладив бородку. — Сеньор Фрэмптон уже давно зовет меня в Англию. Непременно поедем.

Вот так мы оказались на «Игиене».

Того человека звали Томас Джоли. Мы посетили его вместе с мистером Фрэмптоном в одно очень холодное утро. Застали его во дворе дома обнаженным до пояса. Он обливался водой из ведра, фыркая, отплевываясь и раскачиваясь из стороны в сторону. Сначала я даже не понял, что он делает, но потом догадался, что это физические упражнения.

— Этот даже безумнее, чем немецкий солдат, — заметил доктор Монардес, увидя его. — Именно так их закаливают. Кто не умрет от такой закалки, станет очень опасным.

Я с сожалением выбросил свою сигариллу и в снег. Немыслимо было курить в присутствии такого человека. Кроме того, никогда не знаешь, чего от него ждать.

Но в действительности мужчина оказалсяочень доброжелательным, а разговор — гораздо более сдержанным, чем мы ожидали. Томас поведал нам о своем сне, а также о том, как он открыл Библию и сразу попал на Книгу пророка Исайи. Поведал и о других вещах, о которых мы уже знали из письма сеньора Фрэмптона. Доктор поинтересовался, как точно выглядел дьявол, и попросил Томаса описать его до мельчайших подробностей.

— Не знаю, сэр, я не смог его разглядеть, — ответил мужчина. — Я бы сказал, что это был высокий муже-козел с седыми волосами и узким, вытянутым лицом.

Доктор спросил, что конкретно означает «мужекозел». И после обсуждения мы согласились с предположением сеньора Фрэмптона, что это нечто подобное двуногому кентавру.

— А как он был одет? — спросил доктор Монардес.

— Да обычно, сэр, — ответил Томас. — Только вместо обуви на ногах у него были подковы. Но остальное — штаны, рабочая куртка, похожая на эту, и широкая рубашка с низким воротом. Все было темного цвета, но не могу сказать, какого точно. Не забывайте, что я его видел во сне, и мое внимание было сосредоточено на его руках, пока он набивал трубки и подавал их мне одну за другой.

— Значит, у него были пальцы, а не какие-то крючья, или орлиные когти, или копыта, или нечто подобное, — вмешался в разговор мистер Фрэмптон.

— Копыта, сэр, — ответил Томас и непонятно почему указал на ноги мистера Фрэмптона. Мы с доктором Монардесом машинально посмотрели туда, а мистер Фрэмптон тут же поджал ноги. — Нет, сэр, у него были самые обычные человеческие пальцы. Может быть, только чуть длиннее и костлявее.

Доктор спросил его, что именно делал так называемый дьявол, чтобы заставить его принять, как он выразился, «судьбоносное» решение, — отказаться от табака. Мистер Джоли лишь повторил, что дьявол набивал табаком трубки, причем очень ловко, и подавал ему одну за другой. Он не помнил, делал ли дьявол что-либо еще, говорил ли о чем-нибудь. Просто наполнял трубки и протягивал ему.

— Может быть, он подал тебе какой-нибудь знак? Скорчил какую-то гримасу… или подмигнул? — спросил доктор Монардес.

— Нет, не помню, чтобы он мне подмигивал, — ответил мистер Джоли. — Нет, не делал он никаких знаков. Только набивал трубки и подавал их мне.

Удивительно, что когда люди слышат какую- то банальность, которая никого не удивляет, их лица приобретают задумчивое выражение. В этот момент мы все трое — доктор Монардес, я и мистер Фрэмптон — сидели с задумчивыми лицами. Возможно, это объясняется скукой, которую вызывают банальности разного рода. Тебя сразу начинает клонить в сон. Прибавьте к этому и разочарование по причине, что ты ожидал услышать что-то интересное, но не услышал, вот и получите задумчивое выражение. Я бы сказал, что это какая-то алхимия. Кроме того, люди с задумчивым выражением лица, как правило, ни о чем не думают. Им просто хочется спать. Во всяком случае, именно так было со мной. Я сидел с задумчивым видом и смотрел вперед, но моя голова была абсолютно пуста. В комнате стоял верстак, усыпанный стружками, поверх которых были разбросаны инструменты. «Как тоскливо», — мелькнуло у меня в голове. Неудивительно, что дьявол здесь посерел, или, быть может, именно он и оставил эту серость после себя.

Наконец-то мы покинули мистера Джоли, хотя, по сути, пробыли у него не так уж много, как показали нам часы в фаэтоне. Однако у меня было ощущение, что наше посещение длилось бесконечно долго. Потом мы направились в Итонский колледж, где доктору предстояло выступить с лекцией о табаке и других новых лекарствах, привезенных из Индий. Декан колледжа мистер Уитакер был ревностным почитателем трудов доктора Монардеса. Это был любознательный, открытый новым знаниям человек, который всегда стремился быть в курсе последних научных новинок, особенно в области медицины.

Во время последней эпидемии чумы в этом районе, случившейся несколько лет назад, именно он отдал распоряжение, чтобы все мальчики в Итоне по утрам выкуривали по трубке. И не удивительно, что там не было ни одного заболевшего. Как заверил нас мистер Фрэмптон, то же самое можно сказать и о хозяевах табачных лавок в округе. Смертельная зараза не посмела перешагнуть порог ни одной из них. Доктор слушал все это с сияющим лицом и только довольно кивал. Да, вероятно ему удалось открыть самое великое лекарство в истории человечества, и у него были все основания гордиться этим. Но его удовлетворение достигло апогея, когда мы оказались во дворе колледжа и увидели, что все мальчики, облаченные в торжественные черные тоги, были построены вдоль парадной аллеи, держа в руках дымящиеся трубки. По знаку декана все они дружно закурили, а он сам, приветственно раскрыв объятья, пошел нам навстречу, сопровождаемый громкими аплодисментами преподавательского состава. Неописуемый момент! От волнения доктор даже прослезился. Я тоже прослезился, но по другим причинам.

Потом доктор выступил в актовом зале с вдохновенной речью. «Только что, — сказал он с шутливыми нотками в голосе, — я встретился с одним человеком, который утверждал, что во сне видел дьявола и тот подталкивал его отказаться от курения табака». Публика восприняла эти слова со снисходительным смехом, к которому присоединились и мы с мистером Фрэмптоном. «Вот к чему приводит суеверие», — заключил доктор. Потом он долго говорил о новых временах, о том, что всем нам следует отказаться от суеверных предрассудков и воспринять новые научные открытия, устремившись к безграничным горизонтам, которые открывает перед нами наука. «Мы живем в новое время, — сказал доктор, — в котором наука смело отметает все предрассудки прошлого (я тут же вспомнил нищего, который валялся на улице в Севилье), волнующее и переменчивое время, когда закладываются основы новых знаний, золотые плоды которых будут собирать новые поколения. Это время подъема, Ренессанса, торжествующей силы разума и науки, своим светом разрывающей мрак. И этой науке, — обратился он к собравшимся, — вы, молодые друзья, должны посвятить свою жизнь под мудрым руководством ваших ученых наставников и лично мистера Уитакера, одного из самых светлых умов эпохи». Слова доктора были встречены бурными, долго не смолкавшими аплодисментами. Все рукоплескали стоя. Прижав руку к груди, доктор Монардес улыбался, кланяясь и поворачиваясь в разные стороны. Потом он долго рассказывал о новых лекарствах, полученных из Индий, в том числе, и о табаке, а также об огромном количестве болезней, которые он исцеляет. Новому лекарству он предсказал долгую и успешную жизнь. «Наступит время, — сказал доктор, — когда даже последний пейзан Старого Света будет знать, что такое табак, и, быть может, будет его употреблять. Табак будет присутствовать везде — на улицах, в трактирах, на постоялых дворах, в домах богачей и бедняков, аристократов, торговцев, ремесленников и крестьян — повсюду. Он станет самым знаменитым растением в мире, намного более известным, чем помидоры и перец, попомните мои слова. Он будет с триумфом шествовать по миру — предрек доктор, — и это произойдет намного раньше, чем многие думают. Мы уже видим первых предвестников той знаменитой эпохи, — провозгласил доктор. — Дух нового знания постепенно распространится: потихоньку, понемногу и сначала невидимо. Он появится и здесь, и там, в этом колледже и в другом городе, на другой улице. И так будет до того самого дня, когда вдруг, словно совсем неожиданно, мир полностью изменится. Самодовольные невежи прошлого почувствуют, как оно обрушивается им на головы, как привычная рутина знакомой им жизни утекает, словно вода сквозь пальцы. Они будут изумленно смотреть и спрашивать себя: Как же так? Что случилось? И ответ придется искать в прошлом, долго и подробно отслеживая его. Но мы-то знаем. В один прекрасный момент мир полностью изменится, — завершил доктор. — И в значительной степени благодаря нам».

Великолепные, превосходные, берущие за душу слова доктора Монардеса! Я испытывал гордость, что являюсь учеником такого человека. Словно античный оратор, он предстал перед совсем незнакомой публикой и покорил ее мощной убедительной речью, превосходными знаниями и острой проницательностью. Мистер Фрэмптон не мог найти слов от восторга. В некотором смысле, я тоже. Браво, доктор Монардес!

— Доктор Монардес — мой учитель, — гордо сообщил я одному преподавателю, стоявшему рядом, и ткнул себя пальцем в грудь. — Я ученик доктора Монардеса!

— Что ж, завидная судьба, сэр! — ответил он. — Искренне вам завидую, сэр, — повторил мужчина, не переставая аплодировать.

Той ночью, из-за перевозбуждения или сильных впечатлений, мне тоже приснился так называемый дьявол. Но я увидел его в садах Альгамбры. Он стоял на месте, где под прямым углом сходятся две аллеи, обнесенные по всей протяженности живой зеленой изгородью, словно бордюром, подстриженной на уровне колен. Позади изгороди виднелись кусты, на которых цвели темно-красные розы. Были и другие розы. Их цвет я могу назвать розовым. Над ними, высаженные в десяти метрах одна от другой, высились пальмы, а на протяжении всей аллеи, по которой пришел черт, как раз перед живой изгородью, в продолговатых каменных горшках росли алые маки и какие-то лиловые цветы, чье название мне неизвестно. Справа, метрах в ста от меня, виднелись высокие стены покрытого зеленью лабиринта. Великолепное место, очень-очень живописное.

Не менее живописным был и сам «дьявол», совсем непохожий на дьявола из сна Томаса Джоли. Этот, наоборот, был одет по последней моде, распространенной в среде испанских аристократов, — в брагетты, как называют короткие, подбитые ватой штаны до середины бедра, в зелено-белую полоску и шелковые чулки, которые доходили как раз до его копыт. Сверху на нем был черный хубон — жакет с золотой шнуровкой, стянутый в талии и разрезанный на плечах. Из-под него выходили рукава широкой рубашки тоже в зелено-белую полоску. Был и высокий гофрированный воротник, доходивший до подбородка, а также короткий, до пояса, плащ, перчатки, шпага и шляпа с фазаньим пером. На груди красовался большой золотой крест. Нет, он вообще не походил на дьявола сеньора Джоли, и, если бы не копыта, то я бы принял его за испанского аристократа. Мой сон искрился яркими красками, словно переливался под лучами обеденного солнца. Вокруг не было ни души, только мы — я и эта живописная фигура напротив. К моей чести должен подчеркнуть, что я нисколько не испугался.

— Ты, должно быть, видение, — сказал я ему. — Ведь дьявола не существует.

— Правильно, — ответил он мне, — я и не существую.

Сказав это, он подпрыгнул и описал круг.

— Что за нелепость, — возмутился я. — И что это за крест у тебя на груди?

— Тебе что, не нравится? — ответил он, приподняв крест кончиками пальцев. — Если так, то у тебя нет никакого вкуса. Посмотри, какая тонкая ювелирная работа!..

Я презрительно хмыкнул. Этот был просто клоуном. Верить в дьявола так же нелепо, как и вообще во что-либо свято верить.

— Имей в виду, что я читаю твои мысли, — погрозил он мне пальцем. А потом продолжил: — Я хочу испробовать свою новую шпагу на тебе. Давай, попробуй защищаться! Это не шутка!

Сказав это, он дважды подпрыгнул, словно фехтовальщик, вынеся вперед сначала правую, потом левую ногу и выставив вперед одну руку со шпагой, а другую уперев в бок.

— Смотри, прогадаешь, — сказал я ему и быстро сунул руку под куртку влево, где обычно держал свой испанский нож.

Ты только представь себе, как странно быть пронзенным кем-то, кого не существует. Завтра утром тебя обнаружат в постели мертвым и без единой раны на теле.

Я наклонил голову вниз, но не выпускал его из виду. С такого расстояния у него не будет времени даже дернуться. Я молниеносно метнул нож в его сторону. У меня получилось так быстро, что я сам не заметил, как это сделал. Но там никого не было. Нож со свистом вспорол воздух и исчез где-то среди пальм.

— Нет, мы так не договаривались, — услышал я позади его голос и, обернувшись, увидел его в десяти метрах от себя.

«Лучше бы мне проснуться», — подумал я и попробовал это сделать, но не сумел. Эта испанская надменная самоуверенность плохо на меня действует. Впервые я почувствовал страх, а точнее — растерянность. И в этот миг он, совершив гигантский прыжок, оказался в розовых кустах по мою левую руку.

— Тебе надо записаться в балаганную труппу, — сказал я ему. — С такими прыжками, да еще в таком виде, ты сможешь сделать головокружительную карьеру.

Я быстро сунул руку в правый внутренний карман, надеясь обнаружить там второй нож, хотя и знал, что там его нет, так как ношу его с собой лишь в исключительных случаях. Однако там я нащупал сигариллы и вынул одну, чтобы оттянуть время и собраться с мыслями.

— Странствующий артист — гораздо более широкое понятие, чем ты думаешь, — возразил он мне. — Я приглашу тебя на какое-нибудь свое представление, чтобы ты мог насладиться настоящим фейерверком… А что это за вонючая гадость у тебя во рту?

— Вот эта? — переспросил я, вынимая сигариллу изо рта. — Это сигарилла. Ее делают из…

— Знаю, знаю, — прервал он меня. — Но эта как- то особенно воняет…

— Поскольку сделана из сырого табака, — пояснил я. — Так она более полезна для здоровья.

— Если я тебя проткну, — продолжал рассуждать он, — то моя шпага пропитается неприятным запахом. И будет вонять, наверное, неделями.

— Лучше откажись от этой мысли, — ответил я, не зная, как его вразумить. Я не мог сообразить, что мне нужно сказать или сделать. Честно признаться, в голове было пусто. Мелькнула мысль, что надо спасаться бегством, но я тут же отбросил ее. Во-первых, умея делать такие гигантские прыжки, он тут же настигнет меня, а во-вторых, я помнил, что это все-таки только сон. Тем не менее, неясность ситуации меня сковывала по рукам и ногам, как бывало и раньше.

В этот миг, сделав еще один прыжок, он оказался на аллее прямо передо мной.

— И все-таки я тебя проткну! — сказал он и пошел на меня мелкими, быстрыми шагами, словно танцуя, но время от времени резко останавливаясь.

— Ты знаешь, — задумчиво сказал я, — в Англии рассказывают о таком же, как ты, только он мог запросто перепрыгивать через заборы и стены. Его называют Джек Пружинные Пятки.

— Я знаю, — ответил он и стал вкрадчиво приближаться ко мне мелкими шажками.

Даже не успев сообразить, зачем я это делаю, следуя инстинкту, я швырнул прямо в него сигариллу. Вернее, осознал, что сделал это, спустя мгновение, когда он был в пяти-шести шагах от меня. Я увидел, что сигарилла попала ему в лоб, и он… исчез. Просто испарился, словно растворившись в воздухе. Я обернулся, чтобы посмотреть, не перепрыгнул ли он через меня снова, и вдруг почувствовал сильную боль в боку. Я понял, что лежу на полу в одной из комнат дома мистера Фрэмптона и проснулся явно от падения с кровати. Взяв еще одну сигариллу, я закурил, чтобы окончательно убедиться в том, что не сплю. Сигарилла раскурилась с веселым треском, разбрасывая искры в темноте. Но сомнение не исчезло. Я поднялся, открыл дверь и, поколебавшись немного, решил, что дело нужно довести до конца. Я вошел в соседнюю комнату, где крепко спал доктор Монардес в белом ночном колпаке, подошел к кровати и потряс его за плечо.

— Это вы, сеньор? — шепотом сказал я.

— Что? — еще не до конца проснувшись, спросил доктор, но открыл глаза.

— Это вы, сеньор? — повторил я свой вопрос.

Он молча смотрел на меня широко открытыми глазами. Так продолжалось несколько минут.

— Нет! — наконец вскричал доктор. — Я святой Николай!

И вымолвив это, он швырнул в меня маленькую деревянную шкатулку, которая стояла на ночном шкафчике.

К счастью, я отреагировал быстро, присев на корточки, и шкатулка лишь ударила меня в плечо. Из нее выпали две запонки.

— Чего тебе надо, дурак? — в сердцах выкрикнул доктор.

— Ничего, ничего, сеньор, — я поспешил успокоить доктора, отступая к двери. — Мне просто нужно было убедиться, что это вы.

— И поэтому ты меня разбудил? — гневно продолжил доктор, но это был скорее риторический вопрос. Приподнявшись на кровати, он стал искать на тумбочке, чем бы еще в меня бросить, но ничего не нашел, да и я уже выскочил за дверь.

Доктор продолжал бушевать. Появился и сеньор Фрэмптон. Мне пришлось рассказать ему, что произошло, после чего я вернулся в свою комнату. Я слышал, как они вдвоем обсуждают случившееся.

— Вы должны прогнать этого болвана, сеньор, — донеслись слова Фрэмптона. «Ах ты, сукин сын!» — подумал я.

— Знаю, знаю! — ответил доктор и добавил еще что-то, но я не расслышал.

А потом он стал перечислять мои достоинства, особо подчеркнув сообразительность и любознательность, мои растущие и углубляющиеся познания в медицине. Наконец доктор выразил уверенность в том, что я стану его достойным преемником, предсказав мне успешную медицинскую карьеру благодаря моим, по его словам, исключительным качествам. Я до сих пор чувствую себя неловко, вспоминая эти комплименты. А вот и подтверждение — слова доктора Монардеса, собственноручно им записанные.

Доктор Монардес: «Сеньор доктор да Сильва является самым успешным и фактически единственным моим учеником. Все другие, называющие себя таковыми, — просто негодяи и самозванцы. Никто другой, кроме доктора да Сильвы (за исключением, конечно же, меня самого!) не знает, как лечить десятки болезней, используя целебную силу табака. И вместо того, чтобы бросать деньги на ветер, чтобы вправду избавиться от своих страданий, какими бы они ни были, или для того, чтобы, послушать поучительную лекцию о табаке в вашем колледже или университете (за скромное вознаграждение!) прошу обращаться единственно к доктору да Сильве. Непременно к нему!

Со всем почтением, Д-р Н. Монардес»

15 июля 15… года стоял ясный солнечный день. В два часа пополудни я споткнулся о бревно, которое мы принесли для строительства нового хлева, и чуть было не ударился головой о боковую дверь дома доктора Монардеса. Интересно, что случившееся вызвало в моей памяти воспоминания. Дверь была старой, ободранной, ею никто не пользовался. Раньше, когда дочери доктора Монардеса жили с ним, они ходили через эту дверь. А точнее, только одна из них, Магдалена. Старшая дочь Мария была уже замужем и жила с мужем — торговцем, которого звали Родриго де Бризела.

Но речь пойдет о младшей сестре. Как она была хороша! Тонкая в талии, красивая, так и хотелось сжать ее в объятиях. При этом была уверенность в том, что даже если ее согнуть в 8 (восемь) раз, она все равно продолжит лепетать что-то своими маленькими губками. Я часто наблюдал, как она суетится вокруг нас, подпрыгивая, словно козочка, с какой радостью бросается на шею доктору Монардесу, когда вечером он возвращается домой, как заливисто смеется. Всегда веселая, всегда смеющаяся. Даже если просто показать ей палец, она все равно начнет смеяться. Не скрою, я не мог оставаться равнодушным к такой красоте. Моя молодая кровь бурлила. Черные как смоль волосы, черные глаза, тоненькая, изящная фигурка и звонкий смех — она была одной из самых красивых девушек, которых я когда-либо встречал. Кроме того, она была наследницей тридцати тысяч дукатов, точнее, половины этой суммы, которая останется после того, как часть денег будет отдана ее сестре (я уже сказал, что она была замужем). С некоторых пор я стал оказывать Магдалене знаки внимания, задирал ее — как выражается наш народ с давних пор, когда у всех еще были собаки. Я не давал ей проходу, гримасничал, приставал к ней, и она, конечно, не могла не знать о моих чувствах. Однажды вечером, когда доктора и Хесуса не было дома, я топтался у нее под окном, надеясь, что она меня заметит. В уме я делил сумму в пятнадцать тысяч на разные части. Она вышла из дома, вроде как набрать воды из колодца, который был в саду. Я сказал себе: «Сейчас или никогда!» и решительно направился к ней. Так или иначе, мы оказались в беседке. Я упал перед ней на колени (при этом сильно ушиб коленку! Разумеется, виду не подал, но боль была ужасной). Я хорошо помню, что сказал ей тогда, поскольку репетировал свое признание много раз. Я сказал ей:

— Сеньорита, я влюблен в вас. Я безумно вас люблю, буквально сгораю от любви. Милое дитя, я напрасно пытался подавить в себе эти чувства. Только вы сможете облегчить мои страдания и погасить этот бушующий пожар своей маленькой белой ручкой. Протяните мне вашу руку, сеньорита, станьте моей женой!

Выпалив все это, я взял ее белую ручку и поднес к губам (я видел, что так делают другие!)

В ответ она рассмеялась, потрепала меня другой рукой по голове и заявила:

— Дурачок! Это у Лопе так бывает!

И здесь, признаться, я прокололся. Не думаю, что это был провал, но вместо того, чтобы придумать что-то оригинальное, я возмущенно выпалил:

— Лопе? Какой Лопе? Это что? Мой соперник?

— Уф! — она выдернула ручку из моей руки, подбежала к той самой боковой двери и сказала с презрением «Эти уж мне португальцы!» Затем вбежала в дом, захлопнув за собой дверь.

Никогда еще я не был так близок к победе. Проклятые книги! Надо признаться, что женщины в последнее время читают все больше и больше. Именно это, наверное, и приносит много бед, и не только мне. Чтение — абсолютно бесполезное занятие для женщин. Что может быть нелепее образованной женщины! Женщины не должны читать. Они должны выходить замуж, рожать детей, воспитывать их, заботиться о своей внешности — это для них важнее всего, о чем, впрочем, они отлично знают. Они должны заботиться о мужьях, уметь готовить, содержать дом в чистоте, а те, кто победнее, должны стирать, и так далее. Так было испокон веков и так, по сути, должно быть. Чтение для женщин — бессмысленное занятие. Они только время теряют, забивая головы глупыми выдумками. Впрочем, для мужчин это тоже пустое занятие и ненужная трата времени. Мужчины не читать должны, а зарабатывать деньги, торговать, сражаться, завоевывать новые земли, быть мореплавателями, открывателями. Они должны бороздить моря и океаны, строить дороги, корабли, мосты и города, легко и быстро передвигаться по всему свету — вот чем должны заниматься мужчины. Как говорит доктор Монардес: «Нет никакой необходимости в большом количестве мыслителей. Во-первых, их и так уже предостаточно, а во-вторых, все мыслители — глупцы. Шайка пройдох, стремящихся заработать с помощью словоблудия». — Он прав. Эта шайка старается представить празднословие как некую субстанцию, такую, как, скажем, дрова, фрукты или мясо, и только для того, чтобы ты заплатил им, и ни для чего другого. А потом они идут и на твои деньги покупают себе мясо, фрукты и дрова. Мясо и фрукты они съедают, а дрова горят, потому что они — не пустые слова. Только и всего.

Ей-богу, иногда я думаю, что если в один прекрасный день люди перестанут покупать все те вещи, которые им, на самом деле, не нужны, в мире останутся только землепашцы, горсточка ремесленников и огромные толпы никчемных, бесполезных бродяг. Разумеется, останутся и медики. А также солдаты, чтобы прогонять бродяг. Останутся и люди короля — куда же без них! А потом все постепенно вернется на свои места, и будет то же, что сейчас. Иными словами — круговорот.

Между прочим, природа тоже никуда не денется. А если она решит изменить свои намерения, то, в конце концов, останется только она одна.

А потом все потихоньку начнет восстанавливаться и становиться таким, как сейчас. А может быть, и нет.

Разумеется, в отношении книг медики представляют исключение. Я имею в виду, что, к сожалению, если не читать книг, то медиком ты стать не сможешь. Что же касается других аспектов, впрочем, возможно, и медицины тоже, то гораздо важнее, по-моему, уметь считать, а не читать. Разве не так? Наверное, в будущем чтение станет для медицины бесполезным. Некоторые вообще считают, что это будущее уже наступило. Но я полагаю, что было бы лучше выждать еще немного. Так или иначе, табак сможет излечить от всех болезней — осталось только понять некоторые тонкости, и тогда все книги станут абсолютно бесполезны для чего бы то ни было. Никто не станет читать — этот навык навсегда исчезнет, книги будут забыты как нелепый курьез из прошлого, и все в мире встанет на свои места. Природа предстанет во всем своем великолепии. Человек тоже. Вместе с ветрами и стихиями он сможет передвигаться по всему миру, могучий и неуязвимый, исцеленный табаком от всех недугов. И когда это произойдет, он вновь повернется лицом к природе — к своей, ставшей уже безопасной матери.

Urbi et Orbi. Прощай, римлянин Эпиктет. Хотя Эпиктет был умным человеком, сам он не написал ни строчки — все его книги написаны его глупыми, посредственными учениками. Сам он отлично знал, что это не имеет никакого смысла. Сравни с Сократом! А потом и чудовищный глупец Платон, чья жизнь прошла в бесконечной подражательной писанине, которой он неутомимо занимался день и ночь, как настоящий маньяк. А еще Иисус Христос. Разве он хоть что-нибудь написал? Да ни слова! Он пришел, как говорят, спас кого смог и ушел. А глупцы впоследствии начали чесать языками и оправдывать все, что можно, прикрываясь его именем. Вот поэтому глупость и существует в мире — она торжествует посредством книг.

Разумеется, это правило. Но каждое правило имеет исключения. И данная книга, уважаемый читатель, которая сейчас у тебя в руках, — одно из исключений. Одно из последних.

Но это отступление. Я хотел сказать, что моя любовь осталась без ответа, а излечился я от нее не с помощью книг, а с помощью табака. Совершенно ответственно заявляю, что одна сигарилла утром, другая — после обильного обеда, а третья — вечером, подкрепленные крепким сном и умеренным трудом в течение дня, который заставит тебя не думать о любовной страсти, — вот что навсегда излечивает от любовных мук за две, максимум три недели. И спустя пару недель ты вообще забудешь о своих переживаниях. И это реально, потому что так устроен человек. Я бы даже сказал, что он слишком просто устроен, по крайней мере, в плане духовном. Но этого и следовало ожидать. Разве в природе какое-нибудь животное страдает от любви к другому животному? Все это выдумано в книгах таких недотеп, как Лопе и ему подобных. Вот уже тысячу лет книги внушают человеку, что он не животное, а нечто другое. И он настолько поверил этим небылицам, что стал страдать от неразделенной любви. Подобное могло бы заставить небожителей, если бы они и вправду существовали, как считали древние люди, разразиться громким хохотом. Представляю, что сказал бы доктор Монардес по этому поводу! Но именно такой взгляд на вещи с точки зрения медицины, науки и природы является самым правильным. Обратите внимание на пчел, муравьев, птиц в небе, собак, кошек, да даже и на Хесуса… Кто из них страдает от любви? Абсолютно никто! Но если ты привязался к книгам, если они глубоко проникли в твой мозг — как в случае со мной! — тебе непременно понадобится табак, чтобы полностью излечиться от этой напасти. И табак тебя излечит! Излечит обязательно! Он от всего излечивает!

Доктора позвали к девушке, которой спустя два дня предстояло выйти замуж, но у нее был один недостаток: изо рта у нее шел ужасный запах. Что же делать, подобное тоже случается. Лично я искренне сочувствую таким людям. Природа словно посмеялась над ними. Они не только страдают от болезней и разных там недугов, но и не смеют в них признаться, потому что испытывают неудобство. А ведь эти недуги весьма значительны, какими бы ничтожными они ни казались. При этом не надо забывать: иногда маленький камешек способен опрокинуть большую телегу.

Что же касается доктора, то к подобным случаям он относится пренебрежительно. Я бы даже сказал — слишком пренебрежительно. Он выслушивает жалобы вполуха и лечит как-то механически, рассеянно, словно мысль его витает где-то в другом месте, и место это — далекое. Сужу об этом не только по первому наблюдению.

А данным случаем он вообще отказался заниматься. Нет, он не отклонил просьбу помочь, он никогда так не делает или почти никогда, если работу оплачивают, а послал меня. Лечение неприятного запаха изо рта — легкий случай, и доктор счел, что я с ним справлюсь.

Девица жила на улице Имаген, так что я отправился к ней пешком. Она была очень недурна собой — черноволосая, темноглазая, с узкой талией. Звали ее Мария и было ей двадцать лет от роду. Но изо рта у нее нестерпимо воняло. Когда я заговорил с ней, несмотря на то что она находилась от меня на расстоянии, я сразу почувствовал эти миазмы и невольно отшатнулся. Хорошо хоть остался стоять на месте, не хватало еще и отступить назад. Как бы она смогла выйти замуж без моей помощи, не знаю. Разве что ее мужем стал бы какой-нибудь византийский заключенный с отрезанным носом. Но ничего, я исправлю этот недостаток.

Сначала я хорошенько смазал ей живот керосином. Потом попросил принести мне жаровню и сжег на ней два табачных листа. Пепел от них я хорошенько втер в кожу живота прямо поверх керосина. Звучит сомнительно, но помогает сразу. Девица тут же попросилась в отхожее место. Спустя какое-то время снова… Потом опять… et cetera, как говорит доктор Монардес. Меня это слегка озадачило, хотя я и не подал виду. Родственники забеспокоились и стали допытываться, не случилось ли чего-нибудь.

— Ничего страшного не случилось, — успокоил я их. — Так ее организм очищается, и токсины выходят наружу. Потом исчезнет и нехороший запах изо рта.

Но насколько я помнил, лечение этого недуга не должно было протекать именно так. Я решил повторить процедуру. На этот раз я едва успел смазать ей живот керосином, как она тут же понеслась в уборную. Мне пришло в голову, что, наверное, будет лучше вообще перебраться поближе к отхожему месту, но оно, естественно, находилось во дворе и там не было никаких условий, да и непривычно как-то было проводить эту процедуру там… Иными словами, нельзя. Когда девица вернулась, я снова втер ей пепел из табачных листьев. Она опять выбежала наружу. Теперь у меня не осталось сомнений, что у нее началась диарея, причем в довольно тяжелой форме. Я бы не сказал, что отвратительный запах изо рта исчез, но трудно было что-либо утверждать, так как к нему примешивались и другие запахи. К тому же девушка расплакалась. Ее отец рассвирепел, лицо его покраснело, и он стал на меня наскакивать, грозясь побить. Одним словом — испанец! Домашние еле его удерживали. Я представлял себя со стороны: стою, выставив вперед ладонь одной руки и подняв вверх другую с зажатым в ней табачным листом, и говорю: «Спокойно, спокойно!» А напротив меня бушует раскрасневшийся испанец. Девица ревет благим матом, две женщины еле сдерживают разгневанного отца, но бросают на меня злобные взгляды. «Хорошо, хоть жениха здесь нет!» — мелькнуло у меня в голове. А потом я подумал, что следует позвать доктора Монардеса. Так мы и сделали — хозяева послали за ним слугу.

Когда доктор пришел, он спокойно расспросил обо всем больную, кстати, к тому времени она уже почти оправилась, и их разговор продолжался довольно долго. Потом доктор сделал мне знак выйти наружу. Мы обсудили случившееся. Надо сказать, что присутствие доктора Монардеса, его хладнокровное поведение вселило во всех спокойствие, особенно в меня. Теперь я был уверен, что доктор сможет разрешить проблему. Он демонстрировал такую сдержанность, такое присутствие духа, что все окружающие успокоились. Это и есть самая большая тайна его успехов в медицинской практике. Разумеется, нельзя не учитывать его солидные знания, но не только в них дело. У доктора был какой-то непостижимый талант, который у одних есть, другие же лишены его начисто.

Выйдя наружу, мы столкнулись с девушкой, которая возвращалась в дом. Доктор приветливо улыбнулся ей, а она, низко наклонив голову, поспешила скрыться внутри. Но уже не плакала.

— Что случилось, Гимараеш? — спросил доктор Монардес, разглядывая кончики своих ботинок и легонько постукивая тростью. Это было очень плохим знаком.

— Понос, — ответил я, недоуменно разводя руками.

— Молодец, ну, ты молодец! — сказал доктор и сильно стукнул тростью совсем близко к моим ногам. Он хорошо знал, что из дома за нами наблюдают, и это заставляло его сдерживаться. — Слушай меня внимательно, идиот! — произнес он слегка приглушенно, но весьма отчетливо. Во всяком случае, я прекрасно его слышал.

Ты должен был втереть пепел из табачных листьев в кожу живота, но также и в кожу плечей. В кожу плечей! Чтобы табак оттянул горячие соки наверх. Иначе он собирает их в животе, и там начинается процесс, как внутри вулкана, понял? Кроме того, это молодая девица, природа и без того наделила ее горячими жизненными соками. Кто знает, что там происходит внутри и без твоего вмешательства. А ты являешься и кладешь ей на живот табак, чтобы он притянул туда еще соков. — Доктор ударил себя по лбу. — И сейчас у нее в животе словно лава бурлит. Ты сумасшедший, Гимараеш, или что? Я не удивлюсь, если изо рта у нее будет пахнуть не только чем-то гнилым, но и серой, и пойдет пар.

— Но, сеньор… я ведь только учусь, — промямлил я.

— Да, и в этом моя вина! — заявил доктор, уже повернувшись ко мне спиной, и направился в дом.

Как только мы вошли в комнату девушки, доктор обратился к присутствующим:

— Мой ученик все сделал правильно и, при терпеливом ожидании, недуг девушки и так бы прошел, однако есть еще один легкий и быстрый способ лечения, который я сейчас применю.

Когда я снова положил листья на жаровню, родители Марии посмотрели на меня с ужасом, однако доктор успокоил их, сказав, что в живот их больше не станут втирать, и ласковым голосом попросил девушку немного приспустить рукава с плеч. После чего он смазал ей плечи керосином и стал втирать табачный пепел, сделав мне знак, чтобы я вышел из комнаты. Я вышел во двор и закурил сигариллу. Через минуту девушка пробежала мимо меня — сначала в одну сторону, потом в другую. Когда она возвращалась, я любезно кивнул ей и улыбнулся. Она же потупила глаза и быстро скрылась за дверью. Мне хотелось сказать ей: «Здравствуйте, сеньорита». Но я сдержался. Потом я засмотрелся на птицу в небе. Ее движения показались мне странными. Она парила, несомая воздушным течением, потом, прижав крылья к телу, камнем падала вниз, после чего снова начинала взмахивать крыльями, набирая высоту, и отдавалась во власть воздушных струй. И снова спускалась вниз и поднималась вверх, кружа над городом. Человек обычно не задумывается над тем, что летать — не только приятно, но и трудно. Нужно беспрестанно следить за воздушными потоками, которые постоянно меняются, переходить из одного потока в другой, резко проваливаться вниз, а потом снова набирать высоту, но уже в другом потоке. Но если он несет тебя не в ту сторону, которую ты избрал, нужно искать другой. И постоянно быть активным и точным в своих движениях. Как пловец. Хотя плыть в воздухе наверняка легче. Но если бы я, например, был птицей, то стал бы следить исключительно за точностью движений. И тогда я не мог бы думать ни о чем другом. Наверное, с течением времени птицы привыкают к этому и начинают делать все почти неосознанно. И тем не менее, пусть это не покажется странным, передвижение по земле может оказаться самым легким и надежным способом передвижения. Можно, скажем, где-то остановиться, опереться о стену, закурить сигариллу и долго-долго пялиться в небо. Птицы же этого сделать не могут. Если они перестанут махать крыльями, то камнем упадут вниз или же воздушное течение унесет их куда-то. Для птиц не существует стены, на которую они могут опереться. Разумеется, нет у них и сигарилл. Они в постоянном движении и всегда послушны колебаниям воздуха. Наверняка поэтому люди выглядят умнее их, ибо придумали столько всего: возвели города, написали множество книг, разбили сады и виноградники. И все это потому, что люди могут думать о многих вещах, а не сосредотачиваться только на движении. Помимо всего прочего, в воздухе ничего не растет, и город там невозможен. Птицам не дано совершить то, что доступно людям, так распорядилась сама природа. И все же мне хотелось бы оказаться на их месте: стрелой перелетать из одного места в другое, свободно парить в воздухе и позволять воздушным потокам нести себя куда-то. Это, наверное, невероятное ощущение! Как же прекрасно быть птицей! И какая глупая судьба — быть человеком, жалкая судьба, ничтожная… Ты должен всю жизнь добывать хлеб насущный, пахать землю и сеять зерно, силой и хитростью побеждать других тварей, живущих на земле. Какая рабская судьба! Сама природа сделала людей рабами, презренными слугами, заставила их влачить жалкое существование. Все люди — рабы по рождению, рабы природы, рабы бедности! Даже Филипп II, император Испании и Индий, по рождению является рабом. Жалкие существа, жалкие пленники! И, подобно всем ничтожествам, они этого не понимают… А что уж говорить о тех безумцах, которые надеются воскреснуть в собственной телесной оболочке или переродиться в кого-то другого и навечно продолжить влачить свое жалкое существование. Поистине безумцы! Но чего еще можно ожидать от слуг, от покорных, безмозглых созданий природы? Она просто-напросто сделала их такими. Как говорится в Книге, они должны в поте лица возделывать землю и добывать хлеб, и даже жаждать этого. Если можно было бы подняться высоко над этой рабской твердью и парить в воздухе, словно птицы, которые не пашут и не сеют, в том воздухе, где ничего не растет, поскольку им оно не нужно… Счастливые существа! Я бы даже сказал, что именно они — любимые дети, баловни природы, а не человек. Именно их она сотворила любовью, а человека — холодным рассудком, если она вообще обладает таковым. И несчастные самовлюбленные создания ползают, копошатся на земле. Им угрожают голод, болезни и подобные им существа, при этом даже неприятный запах изо рта может разрушить их жизнь, но, несмотря на это, они воображают себя высшим творением природы, даже осмеливаются утверждать, что созданы по образу и подобию Божьему. Милосердный Боже! Я представляю, насколько смешно это выглядит со стороны. Да и сверху тоже. Если бы у птиц было время подумать, а их ум не был бы занят проблемой движения — как я предполагаю! — они, наверное, думали бы о людях то же самое. Но по всему видно, что природа начисто лишила их способности размышлять. Да и кто знает, такое ли уж благо — способность думать? Это может оказаться самой большой глупостью, потерей времени, переливанием из пустого в порожнее и никчемной болтовней. Вот секунду назад сигарилла обожгла мне пальцы, и я не задумываясь бросил ее. И поступил правильно. А если ты способен поступать правильно, то какой смысл вообще думать? Никакого! Нет, правда, никакого! Человек больше всего задумывается тогда, когда не знает, как ему поступить правильно. И если он не из тех, о которых говорят, что витает в облаках, то именно с этой целью он и задумывается.

Впрочем, птица, которая продолжала нарезать круги над кварталом Макарена (а может быть, и дальше, кто знает, в небе невозможно разобрать!), точно не была голубем. Но вряд ли это был хищник. Во-первых, здесь таких нет, а во-вторых, она не такая большая, как они.

Спустя час, когда мы с доктором собрались обратно, я рассказал ему, что я видел.

— Это был сокол, — ответил доктор. — Они остались от арабов. Когда-то арабы их разводили, но когда арабов прогнали, соколы тоже покинули города. А сейчас их разводят в Сьерра-Морене.

— Смотри-ка, — удивился я. — А я и не знал!

— Да ты вообще ничего не знаешь, — ответил доктор.

Ах, этот доктор Монардес! Всегда может заткнуть тебя… Но с другой стороны, ведь именно он вылечил девушку. «Изо рта у нее стало пахнуть фиалками», — сказал он мне. Он запретил ей есть мясо и на всякий случай оставил одну сигариллу, сказав, что если вдруг перед свадьбой снова появится неприятный запах, пусть закурит сигариллу, затянется пару раз и все исчезнет.

— Ты мне должен дукат, — заявил доктор. Именно такой была плата за лечение. — Не мог же я взять у них деньги после того, что ты сделал…

— Вот так — с небес на землю. Теперь я иду по улице Имаген и смотрю, как удаляется карета с доктором. Я не имею ничего против. Погода прекрасная, уже вечереет, и я направляюсь в таверну дона Педро, что на площади Сан-Франциско. Что ж, прошел и этот день…

В таверне я застал Ринкона и Кортадо. Они были в приподнятом настроении, и я думаю, что это каким-то образом связано с ограблением королевской почты, перевозившей сборы с кораблей Индий. Это случилось по дороге из Мадрида в Сьерра-Морену. Привязанных к деревьям стражников, полумертвых от голода и жажды, обнаружили лишь спустя два дня, возможно, благодаря отвратительному запаху, который от них исходил. Я сильно подозреваю, что Ринкон и Кортадо причастны к этому случаю. Но я, к счастью, — не королевская казна, поэтому мне этих парней бояться нечего. Они предложили меня угостить, поскольку я стал нервно ощупывать себя, а потом, сделав удивленное лицо, сказал, что забыл деньги. Мы разговорились, и я сообщил им, что думаю о птицах, о том, какую беззаботную жизнь они ведут.

— Ну да, — тут же возразил мне Ринкон, — это только так кажется. — Интересно, был ли бы ты доволен, если каждый год тебе бы приходилось преодолевать по воздуху расстояние от Ганзы до Египта, а потом обратно?

— Нет, со мной такое не могло бы приключиться, — покачал головой я, — потому что я никогда бы не оказался в Ганзе. Бр-р-р! Холодина, Балтийское море, люди какие-то необычные… Нет, даже и речи быть не может.

— Хорошо, — кивнул Ринкон. — Я это сказал к примеру. Можно и не из Ганзы, а, скажем, из Голландии, или Англии, или Франции. Во Франции тоже есть птицы.

— Да, там самые лучшие, — согласился я.

И каждый год они улетают на юг. Некоторые из них остаются здесь, в Андалусии, но другие летят дальше, до самого Египта.

— Мне доводилось там бывать, — вмешался Кортадо. — Александрия — прекрасный город. Но нужно держать ухо востро и глядеть в оба…

— А потом они возвращаются оттуда обратно, во Францию. И так дважды в год, — продолжил Ринкон и поднес к моему лицу два пальца. — Тебе бы это понравилось?

Я вспомнил ту ночь, когда возвращался пешком в Севилью, но вопреки всему сказал:

— Подумаешь, что тут такого? Они просто летят по воздуху. Это не то, что идти по земле. Вряд ли от этого сильно устанешь.

— Это ты так думаешь, — возразил Ринкон. — Если бы ты был на их месте, то запел бы по-другому. Те птицы, которые устают и отбиваются от стаи, падают в море и умирают.

— Именно так, — подтвердил Кортадо. — Я видел их в открытом море близ греческих островов. Они опускались на мачту, отдыхали, а потом продолжали путь. Но если нет мачты, то на что ты сядешь? Я видел, как они падали в море. Падали и тонули.

— Тонуть в море — очень мучительная смерть, — сказал Ринкон. — Это совсем не то, когда тебя проткнут шпагой и… готово! Мне доводилось видеть, как тонет человек… Ужасно мучительно…

У меня уже вертелось на языке спросить, не он ли давил на голову того человека, не давая ему всплыть, но хвала Всевышнему, вино не окончательно помутило мой разум, так что я вовремя остановился. Ибо такого рода шутки могут сильно испортить тебе жизнь. Вместо этого я рассказал им о девице с неприятным запахом изо рта, которой предстояло замужество. Оказалось (Кортадо знал об этом), что она должна была стать невестой одного из несчастных стражников, привязанных к дереву в Сьерра-Морене.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Чем бы они ни пахли, она — луком, а он — дерьмом, все равно сойдутся вместе.

А про себя подумал, что природа соединяет схожих существ, а вернее, стремится породнить их, если собирает вместе. И в голове у меня нарисовался образ девицы, которая бегала туда-сюда по двору. — Смотри-ка ты, как тесен мир!

— Ага, тесен! — радостно кивнул Кортадо.

— Как бы не так! — покачал головой Ринкон. — Мир огромен. Это Севилья маленькая.

— Именно это я и хотел сказать, — согласился Кортадо.

Если подумать, то и я хотел сказать то же. Мы подняли тост за Севилью. Что бы там ни говорили, а Севилья — прекрасный город.

«Как хорошо, что я приехал в Севилью, — продолжал размышлять я. — Здесь я стану доктором. Буду лечить людей. Зарабатывать деньги».

Вся жизнь передо мной. Ну, почти вся.

Ринкон поднял руку и дал знак дону Педро, чтобы тот принес еще вина.

Раньше дон Педро не был таким сильным, как сейчас. Да, он был таким же толстым, может быть, даже еще толще, но здоровяком не был. К тому же сильно страдал от боли в суставах. Сначала он совсем не лечился, потом попробовал (и абсолютно безуспешно!) у доктора Бартолло, пока наконец, в холодную и дождливую осень, не обратился к доктору Монардесу. Его случай стал одним из самых замечательных успехов доктора. К слову сказать, для того чтобы прославиться, или, иначе выражаясь, сильно надуть паруса своей карьеры, необходимо вылечить хозяина таверны — это один из главных выводов, который я вынес из всей этой истории. Думаю, то же самое относится (по нисходящей линии) к цирюльнику, рыночным торговцам, кюре (особенно в сельских церквях) и, может быть, даже к монахиням, которые по утрам продают разного рода сладости. Нужно будет в дальнейшем иметь это в виду. Возможно, я даже буду работать по полдня, в отличие от доктора Монардеса, который был в этом отношении непреклонен, впрочем, как и в других отношениях тоже.

Но вернусь к этому необычному, невероятному, прямо-таки легендарному случаю. Тогда мне повезло сопровождать доктора Монардеса и все видеть своими глазами.

Мы прибыли в большой дом дона Педро, что на площади Сан-Франциско, позади таверны, и застали его в постели. У дона Педро болели все кости, особенно пальцы, а также коленные суставы и поясница.

— Дон Педро, — проникновенно сказал ему доктор Монардес. — Ты очень толстый. Вот посмотри на меня, — доктор даже указал на себя руками. — Мы с тобой приблизительно одного возраста, а как выгляжу я, и как — ты.

Он был прав, ибо разница была потрясающей.

— Эх, — вздохнул дон Педро.

— Я, конечно, тебе помогу, — сказал доктор, — но если ты и дальше продолжишь столько есть, если хоть немного не похудеешь, результат будет плохим или непродолжительным. Твоя масса давит на кости, дон Педро, и от этой тяжести кости изнашиваются. Это как пальто на вешалке — чем тяжелее пальто, тем больше искривляется вешалка. Запомни это. Я помогу, и ты почувствуешь себя лучше. Но человек обычно склонен забывать о подобных вещах, как только ему становится лучше. Поэтому я хочу, чтобы ты дал мне обещание похудеть. Просто будешь меньше есть. Чтобы ты знал, Педро, есть и иные способы, но этот — не только самый простой, но и самый эффективный.

— Обещаю… — простонал дон Педро.

Мне кажется, что в этот момент он был готов обещать все на свете.

— Хорошо, — кивнул доктор, и мы приступили к процедуре. Она очень сложная, хотя несведущему человеку может и не показаться такой. Сначала готовится отвар из одного табачного листа, заранее растолченного в ступе. Его нужно процедить и ненадолго оставить, чтобы остыл. Совсем на чуть-чуть, и за это время нужно нагреть на жару другой лист, при о этом очень осторожно, ибо от того, насколько ты его нагреешь, зависит, какие вещества и в каком количестве в нем останутся. Если лист вспыхнет, можноего тут же выбросить, так как в данном случае он пользы не принесет. Лист должен всего лишь слегка прокоптиться, самую малость, после чего его следует сдернуть с углей. Читатель не поверит, сколько листьев придется сжечь напрасно, пока, наконец, начнешь делать это правильно. Тем более, что угли всегда разные, и ты должен научиться на глаз определять, насколько они раскалены и действовать в соответствии с этим. Да и размер листьев неодинаков, хотя их называют большими. Тут должна работать интуиция. Де факто получается так, что каждый раз у тебя в руках листья разной величины, которые ты держишь неодинаково долго на неодинаково раскаленных углях и отдергиваешь их от жаровни в разное время. Иными словами, не существует двух похожих случаев. Поэтому и приходится обращаться к интуиции, пытаться развить особое умение, которым, к счастью, я овладел после долгих часов работы в лаборатории доктора Монардеса, под его гневными окриками и обвинениями в том, что я болван, который сжег все его запасы табачных листьев (что абсолютно невозможно!), пока он смог научить меня самым элементарным вещам; что он навлек беду на свою голову, взяв меня в ученики; что если и на этот раз не получится, он просто вышвырнет меня на улицу (однако не вышвыривает!) и прочее, и прочее. При этом дело происходит в жаркой и душной комнате, где ты обливаешься потом и еле дышишь, а голова идет кругом от табачных испарений. Но самое ужасное, что ты сам начинаешь чувствовать себя полным идиотом и серьезно задаешь себе вопрос, а может, ты и впрямь дебил от рождения и до сих пор просто не замечал этого? Такое приходит тебе в голову, когда видишь, с какой легкостью доктор Монардес делает все то, над чем ты корпишь целый час, и в его руках все получается само собой, а ты мучаешься как проклятый — потный, раскрасневшийся, истощенный и в полуобморочном состоянии от табачных паров. И все это не единожды, а много раз, поскольку для разных болезней табак нагревается по-разному. Впрочем, то же относится и к отвару — какими должны быть листья, сколько их нужно толочь в ступе, сколько времени потом варить и прочее. Но, в конце концов, все усваиваешь. И даже тогда, будучи уже подготовленным, удивляешься, насколько, по сути, все эти процедуры сложнее, чем выглядят со стороны. Но это и есть настоящая профессия, особенно если хочешь в ней преуспеть.

Итак, мы смазали табачной субстанцией все больные места дона Педро, покрыли их нагретыми листьями, а поверх — обмотали кусками ткани, смоченной табачным соком. Все это оказалось долгим и муторным делом, потому что дон Педро должен был переворачиваться то на живот, то на спину, но из-за тучности это давалось ему нелегко, и мы были вынуждены помогать ему. При этом листья табака все время норовили свалиться с его поясницы, и мне приходилось их придерживать. И я все время думал, а что если дон Педро не сможет сохранить положение и откатится назад? Есть вероятность, что он сломает мне руки. Вся эта процедура тянулась бесконечно, намного дольше, чем обычно, мне даже пришлось дополнительно разогревать табачный отвар, поскольку он остыл. Когда, наконец, мы перевязали дона Педро, закрепив листья, мы вернулись в дом доктора Монардеса. Через два часа нам предстояло вновь пойти к больному и повторить процедуру. В первый день это следовало делать трижды.

Когда мы вернулись к дону Педро для второй перевязки, он сказал, что чувствует себя лучше. Наверное, он и впрямь почувствовал облегчение, так как переворачивался в постели намного быстрее. Мы всё повторили — смазали, покрыли больные места табачными листьями, а сверху наложили теплые повязки.

Когда мы пришли в третий раз, то застали дона Педро сидящим в кровати.

— Мне жарко, — сообщил он нам, рванув нижнюю рубаху с разрезом на груди. — Мне ужасно жарко. Но я чувствую себя намного лучше, доктор. Боль почти ушла.

— Сейчас я полностью освобожу тебя от нее! — уверенно заявил доктор, видимо, довольный результатами лечения. Лицо доктора Монардеса буквально светится, когда лечение идет успешно, он выглядит счастливым. Зная, как он любит людей, это его состояние я могу объяснить глубоким профессиональным удовлетворением. Наверное, в такие минуты он говорит себе: «Вот, я снова оказался прав. Снова сделал все как надо». Или что-то вроде этого. Во всяком случае, когда он доволен, лицо его приобретает благодушное и даже веселое выражение. В такие минуты с доктором Монардесом очень приятно работать. Его движения становятся легкими, я бы даже сказал — грациозными, решительными и уверенными, тело — собранным и ловким, мысль — четкой и быстрой.

На этот раз процедура прошла на удивление легко и быстро. Когда мы стали укладывать листья на колени дона Педро, он даже выпрямился, чтобы нам было удобнее.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил его доктор Монардес.

— Намного лучше, — ответил дон Педро. — Только умираю от жара.

Пока мы его перевязывали, он не переставал пыхтеть и дергать в сторону ворот рубашки, и без того расстегнутой до конца. «Очень, очень жарко», — неустанно повторял он. Под конец дон Педро схватился перевязанными руками за нижний край рубашки и стащил ее через голову.

— Как бы он не простыл, — обратился я к доктору, поскольку стоял ненастный осенний день.

Доктор тоже, как видно, беспокоился об этом.

— Дон Педро, — обратился он к хозяину таверны, — смотри, не простудись.

— Тогда ты станешь лечить меня от простуды, — засмеялся дон Педро. — Я больше не могу. Уж очень мне жарко.

Но чувствовал он себя намного лучше.

Доктор решил включить в процедуру нечто такое, чего мы никогда не делали, или, по крайней мере, я никогда не видел, чтобы он это делал с тех пор, как стал его учеником.

— Будем ковать железо, пока горячо, — сказал доктор и похлопал дона Педро по плечу, так что его тело заколыхалось, как желе.

Дон Педро в ответ засмеялся, после чего доктор приказал служанке Марии принести луженый сосуд и сделал следующее: он порылся в мешке с табачными листьями, достал один листок, но тот ему не понравился. Он достал другой, средний по размеру, на мой взгляд, такой же, как и другие листья. Подойдя к почти погасшему очагу, он взял щипцами два тлеющих уголька, сунул их в жаровню, потом отнес жаровню к столу. Там он поджег табачный лист, положил его на тарелку, наклонился над ней и помахал рукой, направляя дым к носу. Как видно, остался доволен. Потом повернулся ко мне и сказал:

— Гимараеш, давай перенесем стол поближе к кровати.

— Отойди в сторонку, парень, — обратился ко мне дон Педро. — Я возьмусь с этой стороны.

— Не делай этого, Педро, — запротестовал доктор. — Тебе нельзя напрягаться.

— Ничего страшного, — ответил дон Педро.

Доктор больше не спорил. Он отошел в сторону и многозначительно посмотрел на меня. Разумеется, я понял. Подошел к нему и взялся за край стола. Вдвоем с доном Педро мы перенесли стол, который не был тяжелым, поближе к кровати.

Теперь, дон Педро, сядь на кровать и вдыхай табачный дым.

Дон Педро уселся на кровать, притянул к себе ближе тарелку с тлеющим табачным листом, склонился над ней и стал вдыхать табачные пары. Здесь нужно особо подчеркнуть, дабы читатель понял, что лист не горел, а потихоньку тлел, отчего дым, исходивший от него, был густым и насыщенным.

Пока дон Педро вдыхал табачные пары, доктор Монардес подробно объяснял ему, как в дальнейшем будет проходить лечение. Мы станем приходить к нему всю ближайшую неделю и менять повязки два раза в день, потом будем приходить один раз в три дня, пока в этом будет необходимость, но вряд ли это будет продолжаться больше месяца. При этом, сказал доктор, мы уже не будем обкладывать его листьями, а всего лишь менять повязки, смоченные табачной субстанцией.

Но, как говорят невежественные пейзаны, человек предполагает, а Господь располагает. На самом деле все наши планы смешались, хотя «смешались» — это не самое точное слово.

Дон Педро, посидев немного над тарелкой, сложив руки на стол и согласно кивая головой, вдруг резко выпрямился — при этом его взгляд (затуманенный и, вместе с тем, какой-то лихорадочно-блестящий, во всяком случае, необычный) был устремлен куда-то поверх наших голов. Он решительным шагом направился к двери, буквально скатился вниз по лестнице и вышел во двор голый до пояса, несмотря на то что вечер был холодным.

— Охо-хо-хо, хоть немного охладиться, — вскричал дон Педро, раскинув руки в стороны. При этом его ладони были сжаты в кулаки, которыми он вертел направо и налево, словно желая их размять. Его мясистые руки и плечи тряслись, и он не переставал повторять. — Жарко, как жарко!

Потом, не обращая внимания на наши изумленные взгляды, подошел к точильному станку для ножей, взялся за него обеими руками и выдернул из земли. Именно выдернул, как выдергивают пробку из бутылки. Отшвырнув его в сторону, выкрикнул:

— Чувствую себя новорожденным!

Мы с доктором переглянулись, но тут же наше внимание вновь переключилось на дона Педро, который подошел к точильным каменным кругам, уложенным один на другой, сначала поднял один из них и отбросил в сторону, затем туда же полетел другой.

— Уфф! — шумно выдохнул дон Педро.

Развернувшись, он направился в конец двора, где были собраны старые столы и прочая рухлядь из таверны, подошел к большому кувшину, поднял его и также швырнул в сторону. Кувшин разлетелся вдребезги и из него выплеснулась вода. Дон Педро радостно засмеялся и пошел в другой конец двора, где стал бросать сломанные столы и стулья в самый угол, поближе к ограде.

— Ты посмотри, доктор Монардес, — крикнул он, швырнув очередной сломанный трехногий стул на кучу рухляди, — сюда годами никто не заглядывал.

— Дон Педро, — выкрикнул в ответ доктор, — хватит уже, тебе нельзя напрягаться.

— А я и не напрягаюсь, мне вообще не тяжело, — весело ответил дон Педро и продолжил перебрасывать мебель.

Родственники дона Педро высыпали во двор и наперебой стали уговаривать его вернуться в тепло, не напрягаться и прочее, но он только отрицательно мотал головой, ничего не отвечая. В какой-то момент он все же повернулся к нам и меня поразил его вид. Он стоял, улыбаясь, раскрасневшийся, огромный, как скала. Я повернулся к доктору.

— Я знаю, о чем ты хочешь спросить, — кивнул мне доктор. — Я знаю, что это за состояние, но не знаю, как его назвать. Оно противоположно осложнению. А точнее — тяжелое осложнение. В нашей профессии еще никто не придумал точного названия.

— Улучшение, — предложил я.

— Возможно, — неуверенно покачал головой доктор. — Осложненное улучшение.

Дон Педро продолжал расчищать все вокруг себя. Эта рухлядь годами копилась в несметном количестве. Я был уверен, что дон Педро закончит свою работу всего за полдня, да даже за несколько часов и прямо у нас на глазах.

— Этот человек не останавливается, сеньор, он случайно не немец по происхождению? — удивленно спросил я.

— Нет, нет, я знаю его с детства, — заявил доктор Монардес. — Нет, сомневаюсь, — добавил он, немного помолчав. Потом сказал: — Приведи его сюда, Гимараеш.

— Привести его? — переспросил я.

— Да, — ответил доктор коротко и ясно.

Вот уж чего мне не хотелось делать. Я сразу себе представил, как дон Педро хватает меня и швыряет на груду из столов и стульев. Но никуда не денешься. Я медленно направился к дону Педро. Но как бы медленно человек ни двигался, он, в конце концов, и сто метров пройдет. Вопреки моим надеждам, никакого чуда не случилось, и дон Педро, пыхтя, продолжал усердно трудиться. Заметив меня, он спросил:

— Ты пришел помогать?

«Ну да, — подумал я. — Как бы не так. Вот прямо сейчас и начну».

Я немного подождал, чтобы он повернулся ко мне, но дон Педро словно тут же забыл о моем присутствии. Я приблизился к нему и, выждав, когда он наклонится, чтобы взять в руки очередной стул, по хлопал его по плечу.

— Тебе чего, парень? — спросил он, не выпрямляясь, лишь повернув вбок голову.

— Сеньор, — ответил я, — доктор сказал, чтобы вы вернулись в дом. Он послал меня, чтобы я вас привел.

— Ах, вот как, — удивился дон Педро и выпрямился. Потом посмотрел на разбросанный хлам и сказал: — Хорошо.

Я повернулся и пошел вперед. Сделав несколько шагов, украдкой оглянулся и увидел, что дон Педро следует за мной. До дома мы добрались быстро. Войдя в дом, дон Педро согласился надеть рубаху и лечь в постель. Он даже не возражал, чтобы мы накрыли его одеялом.

— Очень хорошо, Педро, — обратился к нему доктор. — Лечение дает результаты.

— Воистину удивительные результаты, — оживился дон Педро. — Если бы я знал, приятель, я обратился бы к тебе еще несколько лет назад.

— Поскольку все идет лучше, чем я ожидал, — продолжил доктор Монардес, — мы изменим план. Я приду к тебе завтра, чтобы сменить повязки. Потом мы повторим процедуру, только если боль вернется.

— Ладно, доктор, как скажешь, — ответил дон Педро.

Доктор задумчиво погладил бородку и, немного поразмыслив, неуверенно, как мне показалось, спросил:

— Педро, у тебя в роду были немцы?

— Нет. А почему ты спрашиваешь? — удивился дон Педро.

— Да так, просто интересно, — ответил доктор.

Хочу заметить между прочим, потому что не знаю, представится ли еще такой случай в дальнейшем, что подобный ответ мне кажется замечательным. На вопрос «Почему?» тебе отвечают — «Просто интересно».

Потом мы ушли. На следующий день сменили ему повязки, но уже один раз, однако не давали ему вдыхать табачный дым. И это было в последний раз, действительно — в последний, когда была необходимость лечить суставы дона Педро. Он никогда больше не болел, во всяком случае, не болели суставы, которые восстановились раз и навсегда. Само собой разумеется, дон Педро был благодарен доктору Монардесу и всем восторженно рассказывал о нем. Я думаю, что и ко мне он сохранил самые добрые чувства. Правда, впоследствии он трижды вышвыривал меня из таверны «Три жеребца», но делал это исключительно внимательно и бережно, я бы даже сказал, заботливо. Впрочем, мне кажется, что «вышвыривал» — не совсем точное слрво. Скорее, он брал меня в охапку по одну сторону двери и оставлял с другой ее стороны. Мне приходилось видеть, как он вышвыривает из заведения других людей, скажем, Ринкона, так никакого сравнения. Впрочем, с Ринконом ему не стоило так обходиться, потому как тот мастерски владеет ножом. И хотя дон Педро может задушить Ринкона двумя пальцами, все-таки на его месте я не стал бы рисковать. Всякое бывает. Правда, и Ринкон отлично знает, где и что он себе может позволить, — в уме и хитрости ему не откажешь. Можно прожить с ним бок о бок всю жизнь, но так и не понять, что у него есть нож. Но если запахнет деньгами, все разом меняется, причем кардинально. Не советую в такой момент оказаться у него на пути, ибо тебе придется туго, я бы даже сказал, тебе будет грозить смертельная опасность.

В тот вечер у меня на пути встал полоумный Хосе. Однако он не представляет опасности. Любит остановиться у ограды в конце улицы, где набросаны деревянные балки, и разговаривать с котами, что прячутся под ними. Он зовет их, хлопает в ладоши. Со стороны можно подумать, что коты любят с ним играть, но это не так. Они прячутся от него и отказываются вылезать из-под балок. Если ты хочешь выманить котов, брось им какую-нибудь еду. Тогда они обратят на тебя внимание, начнут играть с тобой, мурлыкать, тереться о твои ноги, держа хвост трубой. Или будут стоять на месте, позволяя себя гладить. Коты. Такими их сделала природа. Но полоумный Хосе напрасно взывает к котам ласковым голосом, хлопает в ладоши и глупо улыбается, заметив меня.

— Ты бы им дал чего-нибудь, Хосе, — говорю я ему, проходя мимо.

Но он продолжает смотреть, все так же глупо улыбаясь. Я вообще не уверен, слышит ли он меня.

Когда мы были в Англии, мистер Фрэмптон решил отвести нас к 110-летней старухе, которая уже очень давно курила табак. По словам мистера Фрэмптона она ни на день не расставалась с трубкой. Разве можно найти лучшее доказательство пользы табака во имя чудесного долгожительства? Разумеется, доктор Монардес, да и я тоже, заинтересовались ею. Ее звали тетушкой Джейн и жила она в Норидже. Кстати, если вам захочется найти его на карте, имейте в виду, что он пишется в два слова: North Witch. Как указывает само название, этот городок находится на севере. Мы смогли поехать туда только после посещения Итона, о чем я также расскажу в этом сочинении.

Мистер Фрэмптон поведал об этой старухе много удивительного. Он утверждал, что, хотя годы и согнули ее почти пополам, она сохранила, если неполностью, то в большой степени свой ум и мыслительную активность. Он рассказал, что Джейн выкуривает трубочку натощак, встав с кровати, и так уже многие годы подряд.

«Она курит дольше, чем ты живешь на свете, Гимараеш», — сказал мне мистер Фрэмптон, когда мы ехали в Норидж. И эти слова, наряду с Urbi et Orbi и другими подобными им, глубоко запали мне в память. Может быть, навсегда.

Оказалось и вправду, старуха — чудо! Мы ехали всю ночь, чтобы застать ее с первой трубкой. Так и получилось. Ее родственники отвели нас в небольшую глинобитную пристройку, где она жила, так как в доме для нее не нашлось места. Мы увидели удивительное существо, согнутое почти до земли, но сохранившее, вопреки всему, человеческий облик. Ее сгорбленная фигура была похожа на почти замкнутый круг, а одежда — мне трудно определить, во что она была одета, но поверх всего, несомненно, была накинута теплая шерстяная кофта. Старуха сидела на кровати рядом с чугунной печкой, отапливавшей все помещение. Впрочем, оно не было большим, не более шести квадратных метров. Кроме печки, здесь стоял небольшой столик, а в противоположном углу — еще одна кровать, накрытая лоскутным одеялом. Пол в пристройке был земляным. Иными словами, если кто-то думает, что долголетие Джейн объясняется какими-то роскошными бытовыми условиями, он глубоко ошибается.

Старуха встретила нас радушно, чему, возможно, способствовал и подарок мистера Фрэмптона — два фунта первоклассного табака. До нашего прихода она еще не успела выкурить свою утреннюю трубочку — по сути, мы подняли ее с постели, — а потому мы втроем стали свидетелями этого величественного ритуала. Джейн щипцами достала из печки уголек, поднесла его к трубке, смачно затянулась, потом еще несколько раз повторила эту процедуру, пока не раскурила трубку окончательно. Она пожаловалась нам, что раньше у нее был открытый очаг с дымоотводом, но несколько раз она поджигала себе юбку, поэтому внуки принесли ей эту печку. Я изумленно смотрел, в как она быстро-быстро посасывает трубку. Ее морщинистое лицо напоминало растрескавшуюся от зноя землю: как и земля, оно было серо-черного цвета. Глубоко посаженные глаза с любопытством взирали на окружающий мир, седые волосы были стянуты сзади, отчего ее маленькое личико, все изрезанное морщинами, напоминало оживший череп, покрытый кожей и небольшими островками плоти.

— С каких пор ты куришь? — спросил ее доктор Монардес. Кстати, хочу заметить, что слышала она превосходно, нужно было говорить лишь чуть громче обычного.

— Не помню, дитя мое, — ответила Джейн. — Уже много лет. Со времен короля Генри.

— Семьдесят лет, — одобрительно уточнил мистер Фрэмптон. — По меньшей мере.

— Что ты сказал? — переспросила Джейн.

— Семьдесят лет, — повторил мистер Фрэмптон.

— А, нет, больше, — возразила старуха, сильно затянувшись трубкой. Трубка была глиняной, почерневшей от времени и жара.

— Нет, невозможно, чтобы с тех пор, — сказал доктор Монардес, — ну да ладно. А как ты себя чувствуешь? Как твое здоровье? — спросил он.

— Не могу похвастаться, милый, — ответила старуха. — Иногда не знаю, на каком я свете — на том или на этом.

И она начала перечислять свои болезни, при этом голос ее звучал напевно и мелодично.

— Но ты все еще жива, — прервал ее в какой-то момент доктор Монардес. — При этом явно в здравом уме.

— Конечно жива, жива еще, милый, — оживленно ответила Джейн. — Храни тебя господь, чтобы и ты жил долго. Я и делаю все сама. А как же! Если сляжешь, то что это за жизнь!

— Чем ты питаешься? — спросил мистер Фрэмптон. — Что обычно ешь?

Он открыл свою тетрадь, примостив ее на коленях, установил на столике чернильницу и взял ручку, видимо, готовясь записывать.

— Как тебе сказать… Корочку хлебца, немного супчика и какой-нибудь фрукт… Что дети приготовят. Сколько мне надо… Но дети приносят, заботятся. Я довольна. Храни их господь!

— Значит, хлебные корочки, супчик, — повторил мистер Фрэмптон, записывая в тетрадь.

— Иногда и мяском балуюсь, дитя мое, — добавила старуха и захихикала. Или, по крайней мере, я так бы определил этот звук. — Но в моем возрасте человек должен с осторожностью есть мясо, кишки-то уже не те, что в молодости. А то можно и осрамиться. Старость — не радость, милый…

— А какой табак ты куришь, Джейн? — спросил доктор Монардес.

— Какой попадется, — ответила старуха. — Всякий. Это моя единственная радость в жизни.

— Сколько трубочек в день ты выкуриваешь? — спросил мистер Фрэмптон, согнувшись над тетрадкой.

— Одну утром, потом еще одну, и еще одну, а иногда — и еще одну.

— А в какое время дня? — спросил мистер Фрэмптон.

— Откуда мне знать… Днем, — ответила старуха. — Как придется. Когда съем что-то, тогда и курю.

— В какое время дня ты ешь? — продолжил расспрашивать мистер Фрэмптон.

— Да днем, сынок. В обед, — ответила старуха. — Когда мне принесут, и если аппетит будет. В последнее время мне уж и есть-то не хочется.

— Джейн, — торжественно и в то же время прочувствованно начал доктор Монардес. Он поднялся с места, подошел к старухе, слегка нагнувшись из-за низкого потолка, и доверительно взял ее руки в свои. — Ты — живое свидетельство величественной силы табака, дарующего долголетие.

— Ты правду говоришь? — Джейн подняла глаза на доктора. — Не смеешься над старухой?

— Можешь быть уверена, — утвердительно кивнул доктор Монардес. — В силу своих целебных свойств табак удлинил твою жизнь на несколько десятилетий. Он и поддерживает твои силы.

— А если я перестану курить, то умру, что ли? — спросила старуха. — На этот ее вопрос доктор ответил не сразу. А мне показалось, что в ее голосе прозвучала какая-то надежда.

— Возможно, — поколебавшись, все же ответил ей доктор. — Но ты не торопись, живи. Умереть всегда успеешь.

— Дай-то бог! — вздохнула Джейн.

Доктор легонько похлопал ее по плечу, потом выпрямился (насколько это было возможно), повернулся к нам и сказал:

— Время раскланяться с доброй женщиной, сеньоры. Оставим ее отдыхать.

— Благодарствуйте, благодарствуйте, — закивала головой Джейн.

— Да, чуть не забыл, — сказал мистер Фрэмптон. Он вынул из внутреннего кармана футляр для курительных трубок — дорогой футляр из слоновой кости отличной работы, достал оттуда трубку и положил на столе рядом с принесенным нами табаком. — Мы же тебе привезли новую трубку.

На самом деле это была его собственная трубка из вереска.

— Благодарствуйте, благодарствуйте, — опять закивала головой Джейн.

Все направились к двери, я же немного отстал от остальных, обернулся назад и сказал:

— Меня зовут Гимараеш, я из Испании. Точнее, я из Португалии, но переехал в Испанию, а оттуда приехал в Англию.

Старуха молча смотрела на меня.

— Бабуля, я хочу тебе сказать, что ты — самая удивительная женщина, которую я когда-либо встречал. Я их много видел на нашей земле, повсюду, но… — Я махнул рукой. Сегодня слова явно не давались мне легко.

— Благодарствуйте, благодарствуйте, — повторила старуха, и я вышел, испытывая чувство облегчения.

На этом наш визит закончился. Весьма памятный визит. «Она курит дольше, чем ты живешь на этом свете, Гимараеш». Я спросил себя, а хотелось бы мне достичь такого долголетия с помощью табака? И если нет такого желания, то должен ли я напрочь от него отказаться? Нет, мне было бы неприятно. Ни так, и ни по-другому. Подобные мысли или подобие мыслей продолжали будоражить мой ум, пока мы возвращались обратно. Вокруг нас простирались заснеженные, голые, наводящие тоску поля. Впрочем, при этом доктор Монардес и мистер Фрэмптон чем-то были воодушевлены, и то же я мог сказать про себя. Странная штука — жизнь, а, Пелетье? И не радует тебя, и не хочешь с ней расстаться. И зовет она тебя, и отталкивает. Подобно горькому лекарству или сладкому напитку, после которого у тебя болит голова. Но как остановиться? Ты никогда не можешь остановиться. Да тебе и не хочется. И несет тебя вот так — через поля и через снега, словно какого-то Пелетье, словно некую Медузу, а мысли в голове — туда-сюда, словно косынка на ветру. И куда ты двигаешься, куда отправился, только дьяволу ведомо. Urbi et Orbi, amigo.

Я всегда считал английского короля глупцом. Причем не только нынешнего короля, но и всех королей до него.

Наоборот, испанский король очень умен. Но он сумасшедший. Думается, именно этим объясняется тот факт, что мы до сих пор не захватили их маленький гористый остров. Другая причина, как мне кажется, в том, что у сеньора де Леки нет к этому финансовых интересов. Ибо не будем заблуждаться — захват их бесполезного острова потребовал бы содержания огромной армии и расхода огромных средств. И что взамен? Немного сельских угодий, поля, овцы, лес, горные пики на севере и кое-где шахты для добычи сланца. Под конец герцог де Альба разделался бы со всем этим, как он делает всегда и со всеми, но это вызвало бы немало трудностей, отняло бы много времени и немало денег. Лучше вложить все эти средства в освоение Индий, что потом вернется сторицей. С десятком тысяч головорезов ты завладеешь необъятными землями, и к тебе потекут реки серебра и золота, табака и всяких экзотических находок. Кому он нужен, тот маленький, промокший остров на семи ветрах? Да, надо признать, что сеньор де Лека прав, как всегда.

Но я отклонился от темы, вернее, сделал бы это, если бы начал рассуждать. А дело касалось дебатов, которые затеял в Оксфорде английский король Яков I — «Полезно ли здоровым людям частое употребление табака?» Вопросительная форма этого предложения — чистое лицемерие, так как она предназначена лишь для соблюдения формальных требований к проведению дебатов. Ибо все знают, что Яков — большой противник табака, и, по словам мистера Фрэмптона, который получил эту информацию из своих тайных источников, король намеревался представить на дебатах свое новое сочинение, озаглавленное «Контрудар по табаку», и с помощью нескольких подставных лиц заклеймить это прекрасное растение. А его конечной целью, по мнению мистера Фрэмптона, было повышение пошлины на табак в два-три раза. Имея в виду, насколько велик спрос на табак и как хорошо он продается, можно с уверенностью сказать, что доходы королевской казны значительно бы выросли.

Как бы там ни было, мы решили присутствовать на дебатах, тем более что в Оксфорде было много любителей заокеанской панацеи и вряд ли позиция короля была бы принята без какого-либо сопротивления.

А посему от старухи Джейн мы отправились на юг, в Оксфорд, куда и прибыли как раз к началу дебатов.

Мы сразу прошли в зал заседаний Крайст-колледжа, где должен был состояться диспут. Мистер Фрэмптон настоятельно просил, чтобы доктор Монардес и я записали все высказывания. Делать было нечего. Для этой цели с помощью мистера Фрэмптона, которого здесь знали, меня усадили в конце подиума за длинный стол, где размещались все стенографисты. Благодаря мистеру Фрэмптону, мое место оказалось рядом с самим Исааком Уэйком, публичным оратором университета, который должен был вести стенограмму для Оксфорда. С другой стороны сидело несколько бородатых ничтожеств, имена которых я не пытался запомнить или даже узнать. Однако мистер Уэйк оказался весьма приятным человеком с прекрасными манерами и певучим голосом, похожим на звон серебра. С ним было очень интересно беседовать до того момента, как я ему сказал — разумеется, в шутку, — что, к счастью, с таким именем он не живет в Испании и в этом ему крупно повезло. И хотя он мило рассмеялся, потом он ни разу ко мне не обратился, а на мои вопросы либо утвердительно кивал, либо отрицательно качал головой, а когда это было невозможно, подносил палец к губам, будто собираясь произнести «ш-ш-ш», хотя и не произносил. Нечего сказать, хитрый еврей! Мне даже закралась в голову мысль, что его род, должно быть, из тех, кого испанский король изгнал из страны много лет назад, и я, сам того не желая, затронул больную для него тему. Но разве же я мог знать об этом?!

Диспут начался выступлением английского монарха, которого собравшиеся стоя восторженно приветствовали аплодисментами.

Мы тоже были вынуждены подняться, и я рукоплескал вместе со всеми, в отличие от доктора Монардеса, который, как я успел заметить, в этот момент сморкался. Но более всего меня поразил мистер Фрэмптон, который тоже аплодировал, но не так, как все, а тыльной стороной ладоней. Ну надо же! Я бы тоже так сделал, если бы мы, писари, не находились на подиуме, столь близко к королю. Не стоило из-за какой-то формальности навлекать на себя неприятности.

Король был одет в черный приталенный камзол с золотым шитьем, из-под него виднелись рукава широкой рубахи в зелено-белую полоску, шею обхватывал высокий гофрированный воротник. Наряд короля дополняли зелено-белые полосатые панталоны до бедер, серые шелковые чулки и островерхие кожаные туфли белого цвета. На его плечи была накинута красная мантия длиной до пояса, из-под которой выглядывал золоченый эфес шпаги. На голове красовалась шляпа, украшенная фазаньим пером, руки были в перчатках, а грудь украшала цепь с большим золотым крестом.

После того, как аплодисменты стихли и все расселись по своим местам, король вышел на трибуну и выдержал длинную паузу, видимо, чтобы усилить сценический эффект. После чего сказал:

— Ученые джентльмены! Удача и смелость, которую мы часто демонстрировали в войнах за пределами нашего отечества, а также искреннее и почтительное послушание наших наследных принцев способствовали установлению длительного и трижды счастливого мира. Мир породил богатство, а мир и богатство вместе породили всеобщую леность, которая заставляет нас предаваться праздным удовольствиям и изысканной неге, а это — первые признаки падения любой монархии.

«Ага, вот что тебя беспокоит, — подумал я, — свержение монархии. — А вдруг у тебя выдернут коврик из-под ног. Тогда конец панталонам, остроконечным туфлям, конец позолоченной шпаге и — назад, в природу, животное — к животным. Или, что вполне вероятно в его случае — прямо на плаху.

— Мое твердое мнение, — продолжил он, — что ничто так не способствует глобальному упадку и разрушению страны, как праздное употребление, а точнее — злоупотребление табаком, что натолкнуло меня на мысль как можно скорее разоблачить эту порочную практику. Сейчас, любезные мои соотечественники, — обратился он к публике, сделав широкий жест рукой, — давайте вместе подумаем, из каких соображений чести или политики мы должны пойти на подражание варварским и скотским манерам покоренных нами диких безбожников-индейцев, особенно в столь бессмысленной и дурно пахнущей привычке. Неужели мы, отказываясь перенимать обычаи нашей соседки Франции, которая, кстати, носит титул первого христианского королевства, и на дух не перенося поведение и привычки испанцев, чей король со своими владениями может сравниться с великим императором Турции, неужели мы, и я это говорю даже не краснея, унизимся до такой степени, что станем подражать этим скотам-индейцам, рабам испанцев, отбросам цивилизованного мира, которым до сих пор чужд Божий Завет? Так почему бы тогда, подобно им, не начать ходить голыми? Почему бы тогда не начать увлекаться разными стекляшками, перьями и прочими подобными игрушками, предпочитая их золоту и драгоценным камням? Почему бы вообще, подобно им, не отречься от Бога и не начать славить дьявола?

Его последние слова были встречены бурными аплодисментами собравшихся, но только не доктора Монардеса и мистера Фрэмптона. Я поискал их глазами. Разумеется, доктор Монардес снова сморкался, а мистер Фрэмптон аплодировал своим необычным способом. Я рисовал на листе разные каракули, делая вид, что записываю, пока не заметил, что Исаак Уэйк исподтишка наблюдает за мной. Тогда я быстро нарисовал звезду Давида.

Уэйк тут же отвел взгляд. Но какой-то замухрышка, сидевший с другой стороны от меня, тут же вытаращился на нарисованную звезду. Я быстро зачеркнул ее и перехватил перо так, чтобы мой средний палец, вроде как невольно, был направлен прямо на него. Таким образом я избавился от внимания их обоих.

— Что такое курение табака, — продолжил король, — или, как некоторые в последнее время выражаются, сочетая два слова в одном самым абсурдным образом, — табакокурение? Словно можно сказать нососморкание (уж не заметил ли он случайно доктора Монардеса? Наши взгляды с доктором на секунду пересеклись). А может быть, туалетохождение или книгочтение — совсем как у темных германских народов, которые сочетают столько слов в одном, что паломническое путешествие в Иерусалим, как мне доводилось слышать, может у них называться одним-единственным словом.

— Итак, ipso facto, что мы можем сказать о привычке курить? — продолжил король. — Ученые джентльмены, я бы назвал эту привычку отталкивающей для глаз, отвратительной для носа, вредной для мозга, опасной для легких, а черный, смрадный дым напоминает ужасный туман, стелющийся над Стигийскими болотами.

Зал снова взорвался аплодисментами. На этот раз доктор Монардес присоединился к аплодирующим, мистер Фрэмптон своей манеры хлопать не изменил. «Сразу видно опытного человека, — подумал я. — Опыт — это когда делаешь одно и то же, хотя все вокруг меняется. Если же перемен не случится, вдруг понимаешь, что никакого опыта у тебя нет».

— И как отражается на наших подданных эта отвратительная привычка курить табак? — продолжил король. — Она отражается безусловно и однозначно плохо. Ибо табачный дым весьма опасен для их здоровья, он опустошает их кошельки и угрожает общественному благополучию. Эта привычка бесконечно вредит славному имени нашей гордой нации. Но может быть, сказанное мною есть ipse dixit? «Сам сказал!» и нет фактов для доказательства этого? Джентльмены, меня потрясло до глубины души высказывание французского путешественника Сорбьера, посетившего нашу прекрасную столицу Лондон (главным образом, для того чтобы вести шпионскую деятельность, о чем мы делали вид, что не знаем и добродушно закрывали глаза, дабы не портить отношения с нашими французскими «кузенами»), о том, что англичане по своей природе ленивы и у них уходит много времени на курение табака. И если вы попытаетесь мне возразить, мол, чего же еще ждать от французского шпиона, да и вообще от французов — представителей нации, известной своей беззаботностью и легкомыслием, — то я вам отвечу: такое же впечатление, а может, даже еще более страшное, производят слова нашего соотечественника и друга сэра Грея Пальмса, который с тревогой заявил, что если табак не будет запрещен, то он погубит в Англии не менее ста тысяч человек, ибо стал настолько популярен, что, по наблюдениям сэра Грея, уже и крестьяне курят на пашне.

По залу прокатилось приглушенное «о-о-о», но я не понял, что вызвало такую реакцию, — то ли сообщение, что крестьяне курят, идя за плугом, то ли косвенная угроза, что табак может быть запрещен. Скорее всего, оба эти момента, во всяком случае, мне показалось, что шокированы были все без исключения.

— Да, да, джентльмены, — продолжил король. — Табаком балуются не только представители нашего ученого сословия. Наоборот, он глубоко проник и угнездился в среде простонародья, он превратился в истинную заразу. Сейчас я имею честь, — и он повернул голову, — представить вам ученого мужа Джошуа Сильвестра, который может привести еще более чудовищные примеры. Его имя, возможно, знакомо нашей досточтимой публике благодаря созданному им сочинению — тут король заглянул в лежащий перед ним листок и сделал длинную паузу — его сочинению «Табак под обстрелом и разбитые трубки». Впрочем, я уверен, что он сам представит свое сочинение, которое я горячо рекомендую. Прошу, джентльмены, давайте поприветствуем ученого сэра Джошуа Сильвестра.

Спустя миг на подиум вышел странный человечек — низкого роста, весь в черном и, по сути, настолько невзрачный, что его невозможно описать. Если бы не злобно сверкающие глаза, его можно было бы сравнить с пятном, непрерывно меняющим свои очертания. Он поклонился королю, после чего обратился к публике:

— Сочинение, которое Его Величество столь любезно упомянул в своей речи, высокоуважаемые джентльмены, называется так: «Табак под обстрелом священного орудия с горы Геликон и разбитые трубки — специально для ушей тех, кто бесцельно возводит в культ столь мерзкий, варварский сорняк, или слишком любит отвратительную суету».

Не поручусь, что я правильно записал сказанное.

— В каком смысле? — послышался голос из зала.

В том смысле, что табак был обстрелян, а трубки разбиты в результате священного орудийного залпа, прогремевшего с горы Геликон. И это предназначено для ушей тех, кто бесцельно возводит в культ столь мерзкий, варварский сорняк и прочее, прочее.

— Ага, — послышался голос моего соседа Исаака Уэйка, который кивал головой, записывая что-то на листке, лежавшем перед ним.

— Мне, ученые джентльмены, приходилось видеть гораздо более шокирующие картины, чем пахарь с трубкой в зубах. В свое время я служил помощником священника в Линкольншире, и он имел привычку перед литургией прятаться в ризнице и выкуривать трубочку, пока прихожане пели псалом, обычно 21-й. Однажды он не смог устоять перед искушением и выкурил вторую трубку. Но поскольку в этот момент богомольцы стали роптать, я вошел к нему и предупредил, что людей охватило нетерпение. И знаете, что он мне ответил? «Пусть споют еще один псалом». «Они уже спели, сэр», — ответил я. Тогда он недовольно загасил трубку и вышел к пастве, которой прочитал проповедь, как важно делать все быстро и вовремя, не откладывая на завтра. И как бы для того, чтобы дать прихожанам пример, он прекратил службу, распустил всех, а сам вернулся в ризницу и докурил трубку.

В зале раздался ропот и приглушенный смех. Даже мой сосед Исаак слегка усмехнулся.

— Поразительный пример лености, охватившей в последнее время некоторых представителей нашего духовенства, — послышался голос короля. — А также свидетельство того, что они способны пренебречь святыми обязанностями ради варварского растения.

— Именно, — кивнул головой Джошуа. — И все ради вонючего, чадящего и не только бесполезного, но и откровенно вредного сорняка. Именно вредного. Наши ученые врачи, которые превозносят до небес его лечебные свойства, явно искренне заблуждаются. Впрочем, не знаю, насколько искренне, — добавил Джошуа, — но что заблуждаются — нет никаких сомнений. Джентльмены, вопреки их словам, табак обладает вредным и ядовитым влиянием. Попав в тело человека, он принимается его мучить и приводит к разного рода расстройствам, ставя под удар со всех сторон. Табак вызывает душевное смятение, а также омертвение органов чувств и конечностей. Эти свойства хорошо заметны, если вдыхать дым через рот, потому что именно тогда наступает головокружение, как у пьяниц, а если количество вдыхаемого дыма будет большим — то и торможение всех органов чувств и конечностей возрастет.

Что за чушь он нес? Я заглянул в записки Исаака, чтобы увидеть, правильно ли я понял, — ну да, он записал то же самое! Какая нелепость! Лично у меня никогда не немеют конечности и не затуманивается голова после выкуренной сигариллы. Скорее наоборот!

— Я хочу остановиться на одном возражении наших безнравственных любителей табака, — продолжил Джошуа, словно прочитав мои мысли, — которым они опровергают его вредные качества, при этом я настаиваю, что таковые табаку присущи. Они говорят, что не испытывают никаких беспокойств, употребляя табак, и не наблюдают каких-либо изменений в организме. Таким людям я могу сказать, что употребление табака сделало их бесчувственными, то есть лишило чувств. А как иначе можно объяснить тот факт, что наши распущенные курильщики бессмысленно тратят не только время, но и здоровье, деньги и умственные способности, вдыхая отвратительный, вредный дым. Несмотря на то, что сейчас они выглядят хорошо — в силу ли своей молодости, отменного здоровья или физической формы, бессмысленное курение быстро разрушит их тело, отравит желудок и нарушит пищеварение, наполнив их организм грубыми и вредными нечистотами. Ведь помимо того, что они нарушают природные механизмы, они сильно раздражают легкие, смущают духовные энергии, нарушают дыхание и кроветворную деятельность печени. Я и вправду удивляюсь сумасшествию этих людей. Ибо что там есть — в этом дыму — что может им доставлять такое удовольствие? Наверняка не запах, потому что он отвратителен, но еще меньше — вкус, потому что он противный и вяжет рот.

— Ах, как же смотрел на него в этот момент доктор Монардес! Он смотрел, немного наклонив голову, улыбаясь уголком рта. И вся его поза, выражение лица недвусмысленно говорили: «Ты абсолютный невежа! Не мешало бы немного поучиться!» Хорошо бы и мне усвоить это выражение, в будущем оно может понадобиться. Я решил начать уже сейчас — наклонил голову набок, слегка усмехнулся и продолжил записывать эти чудовищные глупости.

— Будучи слишком горячим, — продолжал развивать свою теорию Джошуа, — табачный дым слишком перегревает и высушивает печень, мешает переработке мяса в желудке, поэтому оно выходит оттуда непереработанным. Это случается, если начать курить раньше, чем мясо будет усвоено организмом. По схожим причинам люди иногда используют табак как отхаркивающее средство. Но это очень опасная и неоправданная практика, которая может вызвать сильную рвоту, затяжную болезнь и отупение. Мои опыты, джентльмены, доказывают, что одна-две капли чистого табачного сока, капнутые на язык кошки, вызывают у нее конвульсии и смерть всего лишь через минуту. Правда, тот же самый сок, если смочить им марлю и приложить к больным зубам, успокаивает боль. Однако его могут употреблять только курильщики, у других же он может вызвать тошноту, рвоту, припадки и тому подобное. Если накапать сок на корочку хлеба, которая попадет сразу в желудок человека, то последует быстрая и мучительная смерть — это показали мои опыты на бедняках Лондона.

— Организм у бедняков ослаблен, — послышался голос из зала. — Они страдают от недоедания, плохого пищеварения, упадка жизненных сил, а также от отупения. Так что это ничего не доказывает.

— Вы ошибаетесь, сэр, — возразил Джошуа. В зале засмеялись. — Я хочу сказать, — поправился он, — что да, они страдают всеми теми недугами, которые вы перечислили, но причиной их смерти был именно табак, а не что-либо иное. Если не верите, я бы рекомендовал вам самому подвергнуться эксперименту. — В зале установилась тишина. Нет, каков наглец! — Среди наших вульгарных любителей табака, — продолжил Джошуа, — существует и другая, крайне опасная практика, которая основывается на совсем уж ошибочном убеждении. Курильщики считают, что теплый дым табака предохраняет их от влажной и дождливой погоды, из-за чего, прежде чем выйти в такую погоду наружу, они курят табак. Это большая ошибка. Нельзя выходить наружу сразу после курения, следует подождать хотя бы полчаса, особенно в холодное и влажное время года, потому что в результате действия табака на организм поры тела, включая его внешнюю оболочку, полностью раскрываются и существует опасность внезапного проникновения холодного воздуха в человеческий организм.

Надо признать, что в этом он был прав. Если влажный, грязный и холодный воздух проникнет в тело, он может вызвать отек, может смешаться с основными телесными жидкостями и испортить их. Но ведь люди поэтому и носят одежду, а не ходят по улицам голыми, как Адам и Ева. Да, конечно, для Адама и Евы табак был бы вреден именно в силу упомянутых причин. Но не для современного человека. Это утверждение Джошуа было типичным примером спекуляции, к которым прибегают противники табака, чтобы опорочить его.

Джошуа произнес еще несколько слов в заключение и покинул трибуну. Король встал с места, видимо, чтобы дать слово еще кому-то, но в этот момент из публики поднялся высокий, представительный мужчина, который держал в руке трубку и делал это так, чтобы все могли ее видеть. Разумеется, трубка не была раскурена, в противном случае это восприняли бы как вызывающе дерзкое поведение, но даже этот многозначительный жест трактовался как смелый вызов противникам табака.

— Кто этот человек? — шепотом спросил я у Исаака Уэйка.

Однако он, в силу своей злопамятности, не ответил мне, а поднес палец к губам, призывая сохранять тишину.

— Это доктор Чейнелл, — неожиданно сказал замухрышка, сидевший по другую мою руку. — По своим знаниям и опыту он не уступает ни одному доктору в мире.

Человек никогда не знает, с какой стороны придет помощь, и вот вам — пожалуйста. Я кивнул замухрышке в знак благодарности и с помощью ручки и среднего пальца сделал недвусмысленный жест в сторону Исаака. Я уверен, что тот его заметил, хотя виду не подал.

— Джентльмены, — громко произнес доктор Чейнелл из зала. — Я собираюсь сказать несколько слов в защиту лечебных свойств табака, почтительно возразив, — при этом он поклонился, — нашему просвещенному королю, чей политический, а вовсе не медицинский долг — защищать наши тела не от болезней и всяческих зараз, а от внешних врагов, сражаться не с bacillaceae & bacteriae, а с вражескими армиями, осмелившимися поднять меч на нашу прекрасную нацию. С учетом исполнения этого долга наш король — самый лучший король в мире, он безупречен и дела его образцовы. Пусть Господь дарует ему здоровье и силы, чтобы он мог и в дальнейшем мудро управлять нашей гордой страной.

Доктор Чейнелл снова поклонился, а зрители вскочили на ноги и долго и бурно рукоплескали, выражая одобрение его словам. Доктор Монардес тоже аплодировал. Мы, писари, также поднялись с мест и принялись хлопать. Король встал и, приложив руку к сердцу, принялся раскланиваться в разные стороны. Когда все стихло, доктор Чейнелл продолжил:

— Я также хочу оспорить безответственные, а порой и откровенно глупые утверждения выступавшего здесь Джошуа, не помню его фамилию…

— Сильвестр, — подсказали из публики.

— Может быть, — согласился доктор Чейнелл, — чьи слова, я это ответственно заявляю, — полностью противоречат истине и научным медицинским фактам. Ошибкой является также порочная практика, когда священники обращаются к медицине и высказываются о лечебных свойствах той или иной субстанции. Ибо так же, как какой-либо медик, не знакомый со сложной материей теологии, при определенных обстоятельствах может навредить душе верующего и даже погубить ее, если легкомысленно решит исполнять функции священника, — так и служитель Господа, если решит врачевать, может нанести непоправимый вред телу верующего. Вот почему я хочу начать издалека, — продолжил ученый-медик. — Мне кажется, джентльмены, что мы отдаляемся от священного первоисточника истины подобно тому, как Адам и Ева отдалились от райских кущей. Еще при появлении табака в Европе его приверженец доктор Николас Монардес и другие высокоученые врачеватели считали табак лекарством, обладающим чуть ли не магической силой и неслучайно в своих трудах они называли его «herba panacea» и «herba santa». Это лекарство и вправду обладает, как считают некоторые, многими свойствами мифической панацеи. Именно поэтому один из наших соотечественников дал ему название «божественный табак», а другой — «наше священное растение никотин», в честь француза Нико, одного из его первооткрывателей. Но многие из вас, возможно, спросят, как проникло это волшебное растение, эта «herba panacea», в нашу старую добрую Англию? Насколько мне известно, это произошло благодаря трем гордым капитанам нашего славного флота, а именно: капитану Уильяму Миддлтону, капитану Прайсу и капитану Коэту. Именно они почти тридцать лет назад впервые публично выкурили в Лондоне трубки, при этом на маленькой площади в Чипсайде, где они вели разговор, стали собираться люди со всего города. Разумеется, мы можем только гадать, о чем они тогда беседовали. Возможно, каждый рассказывал о своих морских подвигах. Или они вспоминали экзотические страны, которые успели повидать… А может, обсуждали качества табака, который курили в тот момент? Об этом, джентльмены, мы никогда не узнаем, и об этом, как мне кажется, можно лишь сожалеть.

— Сэр, они говорили о ценах на яйца — я был тогда на площади, — выкрикнул из зала худой мужчина с седой головой.

Впрочем, доктор Чейнелл не обратил на его слова никакого внимания.

— Мне жаль, что я не смог тогда присоединиться к любопытным гражданам, ученые джентльмены, потому как находился здесь, в Оксфорде и, будучи совсем юным, усердно изучал медицинскую науку.

Эти его слова зал встретил аплодисментами. Выждав, пока аплодисменты стихнут, доктор продолжил:

— В то время, джентльмены, трубки еще не были изобретены, поэтому капитаны курили табак, свернутый в трубочку, наподобие современных сигар или сигарилл, которые и сегодня курят испанцы.

Это высказывание доктора Чейнелла было не совсем точным, и я заметил, что доктор Монардес покачал головой. Действительно, сигара и сигарилла — разные вещи, и если в Севилье кто-то попросит у вас сигару, а вы дадите ему сигариллу, то можете получить тумаков. Я хочу пояснить, чтобы не было недоразумений. Сигара — это предмет роскоши, а сигарилла — ежедневное лечебное средство. Но не стоило ожидать, что англичанину Чейнеллу могут быть известны такие подробности, равно как и мы не разбираемся в их трубках.

— Но не вышеупомянутым капитанам принадлежит заслуга в появлении табака в Англии, — продолжил доктор Чейнелл, — так как они, в соответствии с незыблемыми законами моряцкой жизни, после недолгого пребывания на родине вновь принялись бороздить морскую ширь, а сэру Уолтеру Рэли. Каждый из вас знает историю о том, как слуга сэра Уолтера по имени Ридли выплеснул в лицо доброго лорда целую кружку пива, которую принес ровно тогда, когда сэр Уолтер курил. Увидев такое в первый раз, слуга в испуге подумал, что его хозяин загорелся. Сэр Уолтер невозмутимо вытер лицо скатертью и обратился к верному слуге со словами: «Чтобы ты знал, верный мой Ридли, сегодня мы зажгли в Англии светоч, который по Божьему благословению никогда не погаснет». После чего снова раскурил свою трубку. Между прочим, джентльмены, я с точностью цитирую эти слова сэра Уолтера, которые знаю от него самого. Хочу добавить, что и слуга Ридли сегодня — заядлый курильщик, который проводит свободное время в саду сэра Уолтера с трубкой в зубах.

На эти слова часть публики, хотя и небольшая, ответила аплодисментами. Разумеется, доктор Монардес и мистер Фрэмптон тоже аплодировали. Я с удивлением установил, что мистер Фрэмптон может рукоплескать и иным способом. А то я было подумал, правда, совсем на миг, что он просто не знает, как это делается. Разумеется, я ошибался.

— Именно этому посвящена поэма нашего барда и моего друга декана Холла, — продолжил доктор Чейнелл:

В зале послышался смех. Вне всякого сомнения, ученому доктору удалось разрядить тягостную атмосферу, которая царила до этого в зале. Я бы даже сказал, что благодаря талантам, которые он продемонстрировал собравшимся, он заслуживал мантию юриста. Замечательный сеньор!

— И чтобы до конца быть верным исторической правде, — продолжил Чейнелл, — которая со временем будет признана всеми, поскольку она ознаменует новую эпоху развития нашей страны, или, по крайней мере, английской медицины, в чем сегодня многие не отдают себе отчета, я хочу пояснить, джентльмены, что сам сэр Уолтер научился курению у своего помощника Томаса Хэрриота, которого он, перефразируя Священное Писание, шутливо называл «верный Фома». Сэр Уолтер послал Томаса Хэрриота в девственные просторы Виргинии, чтобы тот изучил, какие растения там произрастают. Вернувшись, Хэрриот в 1588 году опубликовал свои исследования в небольшом трактате «Краткое и достоверное описание земель Виргинии» — я не могу, джентльмены, привести его полное название, так как оно состоит из ста пятидесяти слов. Из трактата стало ясно — во всяком случае, мы в Англии это поняли, — что когда листья табака высушены и измельчены в порошок, индейцы вдыхают его дым или пар, используя для этого трубку, сделанную из глины. Дым попадает в желудок и в голову, тем самым очищая флегму и разную другую грубую слизь, открывая все поры и проходы в теле, чем не только предохраняет его от внутренних блокад, но также, если таковые уже имеются и если только они не застарелые, растворяет их, благодаря чему, нужно заметить, индейцы славятся отменным здоровьем и им неведомы все те скорбные болезни, которыми мы часто страдаем в Англии. Сегодня среди нас находится знаменитый шотландский врач, наверное, многим из вас он незнаком, доктор Уильям Беркли. — Доктор Чейнелл протянул руку, указав на то место в зале, где со своего места поднялся мужчина среднего возраста. У него было очень бледное лицо, красновато-рыжая борода и волосы соломенного цвета. Он раскланивался перед собравшимися, прижав руку к груди. Некоторые зааплодировали, даже король поднял руку для приветствия. — Мистер Беркли, который является соотечественником нашего просвещенного короля, совсем недавно опубликовал в Эдинбурге книгу, которую я горячо вам рекомендую. Книга называется «Непентес, или Достоинства табака». Какое прекрасное название, джентльмены! Ибо точно так же, как магический непентес древних греков,[7] табак прогоняет грусть и мучительный дух taedium vitae — дух отвращения к жизни. Но для нас, врачевателей, гораздо более интересны его физические свойства. И хотя все они обладают достоинствами, не следует ими злоупотреблять, как с любым сильным лекарством, именно об этом и говорит доктор Беркли. Наш шотландский коллега очень наблюдателен, подобно большинству его соотечественников. Он подметил много наших недостатков, которые мы, англичане, часто не замечаем. В своем трактате он пишет, — доктор Чейнелл наклонился, взял в руки книгу, раскрыл ее и прочитал: «Табачный дым можно вдыхать для достижения упомянутых лечебных эффектов, но только при соблюдении поста и на голодный желудок, а не так, как поступают англичане, превращающие свои головы в ящик, наполненный дымом, более подходящий какому-нибудь чистильщику обуви в Париже, чтобы хранить в нем ваксу для ботинок, и не могут ни ходить, ни ездить верхом без трубки во рту». Далее мистер Беркли отмечает, что ему довелось путешествовать с одним английским торговцем в Нормандии — где-то между Руаном и Кале. Торговец оказался очень приятным спутником, если бы не одно «но» — он постоянно разыскивал какой-нибудь уголек, чтобы разжечь трубку.

Сидящие в зале рассмеялись. Да, действительно, бывает досадно. Мне это чувство знакомо. Иногда не получалось закурить сигариллу, если под рукой не было огонька, хотя ее-то разжечь намного легче, чем трубку. Но испанцы уже давно нашли выход. Как говорится, куда англичане только направляются, мы оттуда уже возвращаемся. Он сказал: Нормандия? Не был ли Пелетье из Нормандии? Пелетье, откуда ты родом? Из Мана. А Ман где находится?

— Я бы сказал, джентльмены, — продолжил доктор Чейнелл, который вызвал в моей душе гордость за избранную мной профессию, — если табак использовать природосообразно и благоразумно, то нет на свете медикамента, который мог бы с ним сравниться. В табаке абсолютно все может быть лекарством: корень, стебель, листья, семена, дым и даже пепел. Но особенно сок, который, по мнению одного из моих оппонентов, несет гибель всему сущему. Этот человек пал так низко, что стал приводить примеры с лондонскими бедняками. Я в таком случае спрашиваю: почему бы не привести пример с муравьями, крокодилами, овцами или навозными жуками? Что за странная идея, высокоуважаемые джентльмены!

— А как вы даете пример с индейцами? — послышался голос из публики. — Они даже не христиане, в отличие от лондонских бедняков.

— О нет, между ними огромная разница, — возразил доктор Чейнелл. — Мы приводим в пример индейцев, потому что они — все еще невинные дети природы и среди них нет таких разграничений, какие имеются между нашими старыми нациями. Индейцы еще пребывают в единении с природой, как первые люди после Адама и Евы. Это совсем другое дело, — повторил доктор Чейнелл. — Но вернемся к табачному соку. Он обладает чудесными пищеварительными, очистительными и кровоостанавливающими свойствами, в силу чего это растение можно использовать для лечении любой раны или пореза, разного рода язв, струпьев и прочего, поэтому табак очень ценен. Но сейчас я бы хотел остановиться на свойствах дыма, который попадает из трубки прямо в рот, а оттуда некоторые выпускают его через ноздри, а другие втягивают прямо в желудок и грудную полость как лекарство от всех болезней, особенно тех, которые вызваны холодным и влажным воздухом. Я рекомендую табачный дым людям, в телесном составе которых есть повышенное содержание холодных и влажных компонентов, а также в холодный и влажный сезон при условии, что употребление табака будет уместным и умеренным, потому что только тогда он, благодаря своим согревающим и подсушивающим свойствам, поможет мозгу, испытывающему в такое время влияние холода и влаги, сохранить нормальную температуру. Табак излечивает насморк и простуду и помогает избавиться от всех болезней тела и мозга, причиной которых является влага и холод. Это происходит потому, что табак высушивает и поглощает лишний воздух и другие грубые материи в голове. Он действительно изгоняет меланхолию (по крайней мере, в начале), пробуждая застывшие животворные энергии; помогает при зубной боли, отеке десен и боли в суставах. Он предотвращает порчу четырех главных телесных жидкостей и весьма полезен не только при простуде, но и при лечении всех болезней желудка, легких и груди, вызываемых холодными и влажными условиями. Он, в конце концов, — великолепное средство от переедания, поскольку, как на это указывает и наш оппонент, вызывает быстрое опорожнение (эвакуацию — на нашем медицинском языке) желудка и избавляет от газов, изгоняя их из желудка и кишечника, чем облегчает страдания больных. Я хочу закончить, джентльмены, словами о том, что табак может использоваться как средство для общей поддержки организма, а кроме того, для достижения и более специфических эффектов. Ибо индейцы, у которых мы позаимствовали этот способ употребления табака, сначала прибегали к нему, чтобы заснуть, когда их тела были истощены работой и какими-либо другими усилиями, или когда хотели увидеть грядущие события, потому что сначала дым вызывал у них в голове легкость, а потом — сон с разными видениями и откровениями. В силу этой причины, пробудившись от сна, они чувствовали себя отдохнувшими и бодрыми, а также могли в результате видений, вызванных табаком, предсказывать, как они считали, многие важные события.

— А вы, сэр, в качестве курильщика не могли бы предсказать важные события, касающиеся Англии? — спросил король, вызвав этими словами смех в зале. — Потому что, если это действительно так, я мог бы распустить свой совет и назначить вместо него вас. А если вам не позволит занятость, я мог бы удовлетвориться каким-нибудь индейцем.

Хотя доктор Чейнелл мог бы не отвечать, он, однако, встретил слова короля улыбкой и, выждав, пока смех утихнет, уверенно ответил:

— Это, Ваше Величество, я предсказать не могу. Но моя интуиция подсказывает, что среди нас находится сам доктор Монардес, открыватель табака. И если, Ваше Величество позволит, я напомню, что Испания расположена не так уж близко к нам, и тем не менее, он здесь, в этом зале.

— Неужели, сэр? — удивленно поднял брови король.

— Я так полагаю, Ваше Величество, хотя прежде я никогда не видел этого прославленного человека, однако всегда горячо желал с ним познакомиться еще с начала моей карьеры, когда с восторгом изучал его труды.

В этот момент мой учитель поднялся с места и сказал:

— Именно так, Ваше Величество. Я действительно здесь. Мое имя Николас Монардес, и я — доктор из Севильи. в

Его слова произвели на всех неописуемый эффект. Присутствующие были так ошеломлены, что и даже не догадались поприветствовать доктора Монардеса аплодисментами, как того требует элементарная вежливость. Исаак Уэйк перестал записывать и смотрел раскрыв рот на доктора. Мне показалось, что и доктор Чейнелл был удивлен, хотя это странно, ибо он-то не должен был удивляться. Но как он узнал о докторе Монардесе? Наверное, от мистера Фрэмптона, потому как вид самого доктора Монардеса свидетельствовал, что для него это представление публике было неожиданным.

Первым пришел в себя король. Он любезно сказал:

— Всем нам известно ваше имя, сэр. И вашим сторонникам и вашим противникам.

После этих слов раздались аплодисменты. Часть публики неистово рукоплескала, вскочив с мест. Доктор раскланивался со всеми, подняв ладонь в приветственном жесте. Некоторые, сидевшие поблизости, спешили пожать ему руку.

— Сэр, пожалуйте на трибуну, — пригласил его король.

— Нет необходимости, Ваше Величество. Я буду говорить с места, как мой высокочтимый коллега доктор Чейнелл. Для меня большая честь познакомиться с ним. — При этих словах доктор Монардес поклонился доктору Чейнеллу. — Кроме того, мое высказывание будет совсем кратким, поскольку каждый, кто желал бы узнать больше, может прочитать мои сочинения, которые сидящий рядом со мной мистер Фрэмптон столь любезно перевел на чудесный английский язык. Прошу заранее извинить некоторое несовершенство моего английского. Разумеется, я мог бы говорить на латыни, но боюсь, это затруднит понимание некоторой части публики.

— Да, да, — согласился король. — Как ученые мужи мы все знаем латынь, но, действительно, в ней нет необходимости.

— Именно так, — кивнул доктор Монардес.

Здесь необходимо кое-что пояснить. Читатель, быть может, удивится, как я, Гимараеш, столь быстро выучил английский, что даже смог вести стенограмму. Я выучил его еще на корабле «Игиена», когда мы плыли сюда. Дело в том, что у меня необычайный талант к иностранным языкам. Можно даже сказать, что я — прирожденный лингвист. Разумеется, мои таланты не исчерпываются только этим, и по правде сказать, уважаемый читатель, я сам удивлен, но в данном случае речь идет именно о способности к языкам. Нельзя забывать, правда, и об уроках, которые целый год давал мне мистер Фрэмптон, пока был узником Инквизиции до своего побега. У него не было особого желания давать мне уроки и согласился он лишь тогда, когда я пообещал ему в качестве вознаграждения семь сигарилл в неделю, впоследствии я увеличил это число до десяти. Конечно, успех никак нельзя объяснить лишь количеством сигарилл. Они помогут добиться многого, но никак не смогут обучить тебя иностранному языку и умению пользоваться им. Для этого, сеньоры, нужен талант.

Но вернемся к выступлению доктора Монардеса.

— Иногда допустимо курить табак и вдыхать табачный дым в превентивных целях, — сказал доктор. — Например, если кому-то приходится путешествовать в туманную, ветреную или дождливую погоду, особенно в зимний сезон, даже если он не страдает болезнями слизистой оболочки, ревматизмом и неплохо переносит низкие температуры, ему полезно втянуть в себя несколько раз табачный дым сразу после возвращения домой или в гостиницу, чтобы воспрепятствовать образованию слизи в носу или предотвратить иной вред, который может нанести ему пагубный воздух. Следовательно, курить табак рекомендуется в основном после путешествий в промозглую погоду. Тогда курение имеет благоприятное воздействие на все тело, кроме случаев, когда в составе мозга мало жидкости. Этот пример благотворного действия табака трудно оспорить даже убежденным скептикам. Здесь следует также напомнить, что есть два способа курения: первый — задержать дым во рту, а потом выдыхать его через ноздри для согреванияи освобождения мозга от лишней холодной жидкости и лишнего воздуха, которые в нем находятся.

— В чем находятся? — послышался одинокий голос из зала.

— В мозгу, — ответил доктор Монардес. — Другой способ — это впитывать его легкими и желудком для очистки их от засорений и блуждающих газов, которые раздражают эти органы. Следовательно, если хочется узнать, полезен или вреден табачный дым для твоего тела, ты должен решить, будет ли он полезен для твоей головы, ибо, если твой мозг слишком холодный и влажный или наполнен лишней материей, задержание дыма во рту и выпускание его через ноздри будет для тебя полезно. Мой опыт, досточтимые сеньоры, показывает, что почти у всех людей мозг переполнен лишней материей, и это удивительно, так как в их мозгу явно не хватает некоторых важных веществ. Как такое происходит? На первый взгляд, это большая тайна, но, по сути, как это бывает со всеми большими тайнами, никакая это не тайна, а просто необъяснимый природный феномен. При этом вы можете спросить, как объяснить этот феномен, почему происходит именно так, а не иначе, однако ответ, как и во многих других случаях, будет следующим: объяснения нет, и этот феномен таков, просто потому что он таков. Мы зачастую думаем, что природа должна давать нам разъяснения по любому поводу. На самом же деле, она ничего нам не должна, и меньше всего — давать разъяснения. Одним из замечательнейших свойств табака, сеньоры, является то, что он тоже без всяких объяснений — ни природе, ни нам — определенным образом регулирует действие природы. Поистине могучие субстанции никогда ничего не разъясняют, они просто функционируют определенным образом, и их свойства мы можем фиксировать, но не более того. Именно в этом их отличие от прочих вещей. И именно в этом — сила нашей жизнеспасительной науки.

Столь глубокие сентенции наиболее проницательная часть публики встретила аплодисментами. Действительно, способность доктора Монардеса смотреть на вещи широко удивляет, и это резко выделяет его из числа других ученых представителей медицинской профессии, которые, из-за своей привычки копаться в деталях, не видят дальше собственного носа. Они, например, могут годами спорить друг с другом, обсуждая какое-нибудь незначительное свойство табака и приходя к абсурдным по своей ничтожности конфликтам, но так и не оценить место, которое это чудесное растение занимает в широком спектре явлений. Но все это не относится к доктору Монардесу.

— Следовательно, наша медицинская наука, как и любая другая наука, — продолжил доктор Монардес, — должна просто регистрировать факты, не задумываясь особо, чем их можно объяснить, почему случается так, а не иначе. Слишком долгое размышление, как правило, приводит к ошибке. Наверное, это можно объяснить излишеством материй в мозгу. Я не могу убедительно доказать, но могу привести достоверный факт: табак является эффективным диуретическим средством при водянке и затрудненном мочеиспускании. Я установил, что крепкий отвар из стебля табака с добавлением ревеня и квасцов помогает при лечении кожных болезней, особенно при борьбе с чесоткой. Для этого некоторые варят табачные стебли в урине. Этот же отвар надежно помогает и при лечении коросты у собак.

— А в какой урине его варят для собак? В собачьей? — послышался голос из зала, вызвавший смех у половины собравшихся.

— Нет, — ответил доктор Монардес с ледяным спокойствием, выждав, пока смех стихнет. — Отыскивают самого остроумного человека поблизости и варят табак в его урине. Иногда, — здесь доктор повысил голос, чтобы заглушить смех, вспыхнувший среди другой половины публики, — вместе с самим человеком. Но я слышал, что это только портит состав. Однако не могу с достоверностью утверждать, что это так. Мне стали известны несколько бесспорных фактов, связанных с употреблением табака индейцами, и я буду говорить о них, не пытаясь мудрствовать и искать объяснений. Я узнал о том, какой эффект производит это растение. И если я захочу добиться такого же эффекта, мне нужно будет повторить ту же самую или подобную процедуру. В таких случаях не стоит долго раздумывать, так как это может только навредить. Вполне возможно, что мы логическим путем придем к убедительному заключению об абсолютной неэффективности этой субстанции, но, несмотря на наше убедительное заключение, она de facto все же эффективна. Есть вероятность, что мы ошибочно трактуем свойства табака, и когда кто-нибудь после нас опровергнет наше объяснение, он сможет увериться, что и описанных нами свойств на самом деле не существует, но это, однако, совсем не так. Я могу привести убедительный пример — индейцы курят табак, чтобы прогнать усталость, о чем говорил и мой высокоученый коллега доктор Чу… Че…

— Чейнелл, — подсказал мистер Фрэмптон.

— Да, доктор Чейнелл. Сеньоры, это бесспорный факт. — Индейцы в Западных Индиях употребляют табак, чтобы прогнать усталость, чтобы им легче было работать. Они настолько устают во время своих ритуальных плясок, их организм настолько истощается, что они практически не могут двигаться. И для того, чтобы иметь силы работать на следующий день, и а потом заниматься своими глупостями, они носом и ртом вдыхают дым табака, после чего спят как убитые. И сон настолько их ободряет, что, проснувшись, они вовсе не чувствуют усталости. Они всегда такпоступают, потому что такой сон восстанавливает их силы и делает тела выносливыми, хотя и спят они всего три-четыре часа, по крайней мере, с тех пор, как испанцы открыли эту часть света.

И ни слова о так называемых «видениях» или предсказаниях будущего. Ох и умен же доктор Монардес, ох и умен!

А еще индейцы используют табак против голода и жажды. И это тоже доказанный факт. Когда им приходится долго ехать по безводным местам, где, к тому же нет никакой еды, они закладывают в рот щепотку табака, между нижней губой и зубами, и жуют его, вернее, мнут, сглатывая слюну. Так они обходятся три-четыре дня без еды и воды и нисколько не устают. Вы спросите, как это происходит. Все просто. Жевание табака способствует образованию слюны, которую они, сглатывая, возвращают в желудок. Желудок, таким образом, не перестает работать и под держивает жизнеспособность организма. То же самое мы наблюдаем у многих животных, которые впадают в зимнюю спячку и вообще не выходят на поверхность из своих нор и пещер и все это время они не имеют возможности питаться. Конечно, они должны расходовать свой собственный жир, который накопили летом. Например, медведь — огромный и свирепый зверь — зиму проводит в пещере без пищи и воды, только сосет лапу, возможно, по той же причине, что индейцы — табак. Вот почему, досточтимые сеньоры, я призываю всех ученых, особенно медиков, учитывать факты, недвусмысленно свидетельствующие о том, что табак обладает исключительными лечебными свойствами и сильно напоминает панацею древних. В силу этого я позволил себе в своих сочинениях назвать его «herba panacea». Для панацеи совсем необязательно обладать приятным вкусом и запахом. Важно, чтобы она действительно была универсальным лекарством. Для других целей используйте ароматические палочки, которые, кстати, привозят не из Западной, а из Восточной Индии, для вкуса — финики из Берберии и Ливана. А вот для поддержания отменного здоровья вам понадобится табак.

Сказав это, доктор поблагодарил за внимание и сел. После его выступления в рядах приверженцев табака наступило заметное оживление. У меня появилось ощущение, что король понемногу начинает терять власть над аудиторией, и дискуссия идет не в том направлении, в каком ему бы хотелось. Хотя он и продолжал улыбаться, на его лице появились признаки тревоги и раздражения. Они еще больше усилились, когда с места поднялся человек по имени Тобиас Венер и сказал:

— Джентльмены, будущие поколения не простят и будут презирать нас, если мы не признаем важное, жизнеспасительное свойство табака, о котором не сказал ни доктор Чейнелл, ни доктор Монардес. Но я бы хотел остановиться именно на нем, ибо в числе медицинских свойств табака особое место занимает его способность защищать от чумной заразы. Я лично был свидетелем того, как в городе Бирмингеме, где из-за плохих гигиенических навыков его жителей чума вспыхивает гораздо чаще, чем в других местах земного — как в последнее время принято говорить — «шара», продавцы на рынках предлагали свои товары, не переставая жевать табак для предохранения от инфекции. Они постоянно жевали табачные листья, а некоторые так плотно набивали рот табаком, что я не мог понять, о чем они мне говорят. Конечно, этому немало способствовал и их отвратительный диалект, абсолютно непонятный жителю центрального Лондона вроде меня. Мне бы хотелось особо отметить, что, несмотря на ложные утверждения, почти все эти люди остались живы, а чума обходила стороной дома табачных торговцев. Например, в одном из своих «Дружеских писем» от 1 января, уже не помню, какого года, мистер Хауэлл пишет, что табачный дым — один из самых полезных запахов, который имеет способность очищать зараженный воздух, так как перебивает все остальные запахи. Мне рассказывали, что наш высокопросвещенный король Яков имел возможность убедиться в этом, когда однажды разразившийся во время охоты ливень заставил его искать убежище в близлежащем свинарнике, и там ему пришлось разжечь трубку, чтобы заглушить отвратительный запах.

Зал изумленно выдохнул: «Аа-ах!»

— Эта информация, сэр, отчасти правдива, — согласился король. — Действительно, однажды случилось нечто подобное: нам пришлось прятаться от дождя в свинарнике местного епископа Престона. Но трубку курил не я, а лорд Лонсдейл по моему приказу.

Кстати, Ваше Величество, упоминание о свинарнике преподобного Престона подсказывает мне, что необходимо дополнить рассказ и упоминанием о том, что во многих местах табак используют для дезинфекции церковного помещения, и это может заметить каждый, у кого хватит смелости и терпения совершить путешествие по английской провинции.

— Да, это так, — кивнул король. — Я могу подтвердить этот злополучный факт.

— И наконец, — продолжил Венер, — Ваше Величество, позвольте заметить, что многие отрицательные характеристики табака, упомянутые здесь, свойственны не конкретно ему, а тем веществам, которые обычно смешивают с ним. Широко известен так называемый бирмингемский табак, который смешивают с травой «мать-и-мачеха». Я вообще хочу подчеркнуть, что в Бирмингеме, хорошо известном своими фальсификаторами, некоторые из них, кстати, были повешены за подделку монет, так вот в нем абсолютно невозможно раздобыть чистый табак. Нигде в городе, джентльмены, вы его не найдете. Мой лондонский приятель Риджкол, которому довелось провести в этом городе целую неделю, рассказывал, что забыл взять табак с собой из Лондона и однажды вечером едва не умер, выкурив всего полтрубки. Табак он неблагоразумно купил в Бирмингеме. Когда впоследствии мы сделали анализ этого табака в моей лаборатории на Фэнчер-стрит — как вы знаете, джентльмены, я имею удовольствие работать аптекарем, — мы были поражены, сколько в нем содержится соли… Я думаю, что в Бирмингеме смачивают табак водой и посыпают его солью. Подобное нельзя заметить невооруженным глазом, но, разумеется, это делает табак значительно более тяжелым, что позволяет бессовестным торговцам выкачивать из вас деньги. Если вы станете курить такой табак, ваш организм серьезно пострадает, но не от табака, джентльмены, не от табака, а от соли. Поэтому хочу дать нашим курильщикам один совет. Большинство из вас, конечно, слышали от табакоторговцев такие слова: «Пусть Лунный человек насладится своей трубкой!» И на этикетках у таких торговцев нарисован курящий трубку человек, а клубы его дыма закрывают небо. И внизу надпись: «Кто сможет превзойти тебя в курении, Лунный человек?» Я вам рекомендую, джентльмены, покупать табак именно с таким знаком, ибо он — чистый и качественный. Никто не застрахован, конечно, от бирмингемских фальсификаторов, но пока еще они не научились подделывать этикетки.

«Да, поистине полезная речь», — думал я. Хорошо, что дебаты от теории перешли к практике. А еще лучше, что в Испании такой проблемы не существует. Там, где продают табак в виде сигар и сигарилл, то есть, в виде свернутых в трубочку табачных листьев, такую подмену сделать трудно? Здесь же трубочный табак продается измельченным, и в него можно добавить что угодно. И неслучайно это придумали голландцы. Голландцы-торгаши всегда жульничают. Вот и придумали измельчать табак для трубок. Они, конечно, ссылаются на индейцев, якобы те делают так, но на самом деле имеют целью увеличить количество курительного табака. Если вы спросите в Испании, что там думают, например, о голландцах, вам много чего расскажут. Если б они не были такими мошенниками, дюк де Альба давно бы расправился с ними. Так нет же. Голландцы появляются в одном месте, наши бросаются туда, чтобы сразиться, а они атакуют совсем в другом месте. Голландцы хитрят, лгут. Отвратительные люди.

— Да, это так, — отозвался король, — продавец табака — единственный человек, который знает, что в нем намешано. Многие об этом говорят, но все без толку, а для торговца табак — это средство существования, это его еда, питье и одежда. В таком магазине большое значение имеет чуткий нос. Люди словно разговаривают носами, а дым становится их словами. И помимо прочего, это единственное место в стране, где славят Испанию больше, чем Англию… Итак, джентльмены, желает ли кто-нибудь высказаться, прежде чем я произнесу заключительную речь?

Поднял руку доктор Чейнелл и ему сразу предоставили слово. Он выпрямился, все так же держа трубку в левой руке, и сказал:

— Ваше Величество, достопочтенные джентльмены, я предлагаю закончить дебаты на более оптимистичной ноте, прибегнув к помощи искусства. И вправду, для чего служит искусство, если не для этого? Ведь наши литераторы открыли приятные для них свойства табака, о которых в солидных медицинских фолиантах нет ни одного упоминания. Я, например, вспоминаю одного писателя, остроумно заметившего в своей книге, что табак приводит в норму пьяницу после попойки. А наш поэт Марстон последовательно описывает, если я не ошибаюсь, все действия табака, которые делают нашу жизнь приятной и счастливой:

Как мне думается, достопочтенные джентльмены, он абсолютно прав, причем заметьте, табак у него идет после вина. Благодарю вас, благодарю, — раскланялся доктор Чейнелл в ответ на вспыхнувшие аплодисменты. — Итак, джентльмены, — вновь продолжил он, — здесь рядом со мной сидит мало кому известный поэт. Вскоре все будут говорить о нем, хотя сегодня, вероятно, вы впервые услышите его имя. Это мистер Бартон Холлидей. Он написал весьма остроумное стихотворение из восьми строф, воздавая восторженную хвалу табаку, при этом стихотворение выдержано в духе классического бурлеска. В нем столько соли, что, казалось, его долго вываривали в собачьей урине… спасибо, спасибо… В стихотворении автор изображает табак, величая его мистером Табакко, в роли музыканта, врача, юриста, путешественника, бродяги и хвастуна. Я что-нибудь упустил, мистер Холлидей? — обратился он к человеку, сидящему рядом.

— Да, ответил тот. — Табакко выступает еще и в роли критика.

— Ах, да, — кивнул доктор Чейнелл. — Я предлагаю, джентльмены, послушать самого мистера Холлидея.

С этими словами доктор Чейнелл уселся на место, а мистер Холлидей прокашлялся и сказал:

— Это стихотворение, джентльмены, следует читать в сопровождении арфы и хора. К сожалению, в настоящий момент я не располагаю ни тем, ни другим, из-за чего предлагаю вам удовольствоваться самим текстом.

— Мистер Табакко… Ах, да, добавлю еще, что я несколько сокращу хоровую партию, которая следует после каждого куплета.

Итак, «Мистер Табакко».

Дальше я не стал записывать, потому что мне показалось это неважным. Но сам стих не был лишен остроумия и вызвал в зале смех и аплодисменты, у этого поэта и вправду большое будущее. Конечно, до Пелетье дю Мана ему далеко, но тем не менее, стоило обратить на него внимание.

Затем король произнес короткое заключительное слово, предварив его приветствиями, длившимися не менее двух минут:

— Тот факт, что есть люди, которым табак приносит пользу, доказывает не столько достоинство табака, сколько их жалкое состояние, и совершенно очевидно, что их тела уподобились телам варваров, ибо для них становятся полезными те лекарства, которые полезны варварам-индейцам. Потому я и предлагаю им, а также тем докторам, которые верят в целебную силу табака, присоединиться к индейцам вместе со своим отвратительным лекарством.

На этом дебаты завершились. Как мне кажется, обе стороны пребывали в хорошем настроении и были удовлетворены. Во всяком случае, у нашей «партии» были все основания оставаться довольной. Я, мистер Фрэмптон, доктор Монардес, доктор Чейнелл, доктор Беркли, поэт Холлидей и аптекарь Венер засиделись допоздна в таверне при постоялом дворе «Тога и заяц», где провели необыкновенно приятный вечер. Меня устроили на ночлег в самой фешенебельной комнате из тех, в которых мне когда-либо приходилось останавливаться. При ней была даже облицованная камнем терраса. Поскольку я во время дебатов перевозбудился и мне не хотелось спать, я вышел на террасу и засмотрелся на звездное небо. Вот Венера, самая яркая звезда на горизонте. Сверху, над Луной, легонько подмигивает Марс, а если двигаться в обратном направлении — вниз и вправо, то можно увидеть Юпитер. Интересно, каково быть планетой? Пелетье часто говорит об этом. Несешься себе в безбрежном пространстве, в черных просторах Космоса, вместе с другими звездами и планетами, но всегда следуя собственным путем по своей устоявшейся орбите. Солнце вращается вокруг тебя. Хорошо быть Венерой или Марсом. Большим и круглым, словно огромный плод в небе или несущаяся по небу огромная птица. Если ты Земля, то будешь находиться в самом центре мироздания, а поверх тебя, словно надоедливые блохи, будут скакать разные людишки. И в каком это смысле говорят, что люди — живые, а планеты — мертвые? Сплошное недоразумение. Именно планеты и есть жизнь.

Интересно, каково это — жить, а точнее, существовать, не испытывая ни голода, ни жажды, ни тепла, ни холода, и при этом никогда не стареть? Никогда не испытывать ни в чем нужды и нести на себе так много разного. Например, Земля… Сколько на ней всего!.. Все планеты располагают бесчисленным множеством вещей, и, вместе с тем, так отличаются друг от друга.

Миры… Каждая из планет в отдельности — особый мир. Здорово быть планетой. Это и есть природа. И все они — ее большие, величественные дети. Они и есть сама природа. А может, наоборот? Они сами являются родителями природы. А ты, по всей вероятности, просто болтливое ничто, похожее на блоху. Но как добраться до этого золотого плода, который висит высоко в небе? Невозможно. Тебе не дано самой природой. Адам, вероятно, подпрыгивал бы бессчетное количество раз, пытаясь сорвать золотое яблочко, и до сих пор находился бы в Раю. Но оно ему оказалось не по зубам…

И тот идиот с его королевством, с его общественными нравами, с его помпезным самодовольством… Какое ничтожество! Индейцы, по его словам, — варвары! Как бы не так! Нет, конечно, то, что они — варвары, так и есть, но и он — тупое животное!

Я вынул сигариллу, затянулся ею и почувствовал огромный прилив энергии. Какая ветхозаветная мощь! Если, конечно, так можно выразиться. Табак, Пелетье… А сейчас что же мне делать?

Лягу-ка я спать. По крайней мере, попробую…

Однажды, уже в Севилье, ко мне пришел Хесус. Вид у него был, мягко говоря, озадаченный. Он сообщил, что в сад проникла чужая собака очень странного вида.

— Как это проникла? — удивился я, поскольку сад был обнесен высоким забором.

Хесус дал мне подробное и довольно-таки путаное объяснение, которым я не стану мучить читателя, а постараюсь пересказать своими словами, сохранив самую суть. Оказывается, когда Хесус на управляемой им карете проезжал мимо больницы святого Воскресения, за ним увязался пес. Но не обыкновенный пес, которых часто встречаешь на улицах города, а крупный, ухоженный экземпляр сторожевой породы, причем на шее у него, по словам Хесуса, была цепь, а вернее, обруч из золота. При этих словах я скептически поднял брови и спросил у Хесуса, почему он не слез с облучка и не снял с него золотой обруч, даже если бы понадобилось и если по-другому было нельзя, вместе с головой (я знаю, что Хесус способен такое сделать не моргнув глазом). Он мне ответил, что это сделать было невозможно, а чтобы понять почему, мне нужно увидеть пса.

— Ладно, — сказал я, — приведи его сюда.

— Не могу, сеньор, — ответил он и рассказал, что пес двигался за ним до самого дома доктора Монардеса и шмыгнул во двор, как только Хесус открыл ворота для кареты. А сейчас он валяется среди его посадок табака.

— Что?! — ужаснулся я. — Да доктор убьет нас, дурак! Или ты хочешь, чтобы после того, как мы отстроили хлев, нас заставили еще и табак сажать?!

Я помчался в ту часть сада, где были табачные насаждения, за мной по пятам следовал перепуганный Хесус. Нам не пришлось долго искать. Пес встретил нас, угрожающе рыча и обнажив крупные клыки, которые блеснули на солнце, как блестел золотой обруч у него на шее. Я сразу понял, что имел в виду Хесус. Это был крупный откормленный пес сторожевой породы, явно настроенный враждебно.

— Спокойно, спокойно, приятель, — сказал я, быстро отпрыгнув назад. При этом я натолкнулся на Хесуса, который прятался у меня за спиной, и чуть не упал. Другой раз я бы ему показал, как прятаться за спиной, но сейчас я не решался отвести взгляда от пса. — Спокойно, дружище, спокойно, — повторял я. — Хорошая собачка, хорошая…

Однако на пса мои слова не произвели никакого впечатления, и он продолжал угрожающе рычать. Какое-то время мы так и стояли друг напротив друга, не отводя взглядов. Разумеется, мне пришло в голову: а не убежать ли? Но в таком случае пес мог бы помчаться за нами, а разве я мог быть уверен, что он помчится не за мной, а за Хесусом? Я сделал попытку решить эту проблему и предложил Хесусу:

— Хесус, дружище, беги!

— А, нет, сеньор! — ответил тот.

Так мы и продолжали стоять, не смея двинуться с места. Проклятый пес! Порычав некоторое время, он, видимо, понял, что мы не представляем опасности, вновь опрокинулся на спину и стал кататься, своим мощным торсом с удовольствием подминая под себя посадки доктора Монардеса. Пес выглядел очень довольным, чувствовалось, что ему хорошо, он даже лапы поднял вверх, будто приглашая к игре. Разумеется, я вообще не собирался с ним играть, но эта поза меня несколько успокоила. Сердце, которое еще недавно бешено колотилось в груди, теперь замедлило свой бег, вернувшись к нормальному ритму. Я не знал, что делать. Чтобы окончательно успокоиться, достал из кармана сигариллу и закурил. О, чудо! Пес тут же подбежал ко мне и, прежде чем я сообразил, уперся передними лапами мне в грудь. Его морда оказалась на уровне моего лица. Это действительно был очень крупный экземпляр — встав на задние лапы, он был почти с меня ростом. Из открытой пасти вывалился большой язык, который слегка подрагивал. Мне показалось, что пес жадно обнюхивает меня.

В первый момент, разумеется, у меня потемнело в глазах, но это я осознал, только когда картина немного прояснилась. Думается, другой в подобной ситуации наложил бы в штаны, но, разумеется, не я.

Пес, однако, выказывал добрые намерения.

Мне пришло в голову, что это каким-то образом связано с сигариллой. Я вновь затянулся, пес зашевелился, придвинул морду ко мне и опять уперся лапами в грудь. Да, без сомнения, какая-то связь была. Ясно, что дым сигариллы его привлекал.

Я постарался использовать ситуацию наилучшим образом, и спустя минуту пес снова катался по земле среди табачных растений. Не выпуская сигариллы, я присел на корточки, чтобы получше его рассмотреть. На золотом обруче, обхватывавшем шею пса, было большими буквами выбито: BERGANZA,а немного в стороне помельче: el Bávaro. Обруч был восхитительным: массивный, дорогой и очень изящной работы. Под ним виднелся шрам от раны. Когда я слегка сдвинул обруч в сторону, чтобы осмотреть шею пса внимательней, он угрожающе зарычал и я быстро вернул обруч на место.

— Что там написано, сеньор? — спросил Хесус, стоявший рядом.

— Написано: Берганца, — ответил я. — Берганца-баварец.

— Ну и имя! — воскликнул Хесус.

— Нет ничего странного, — возразил я. — Пса зовут Берганца, и он из Баварии. Баварская овчарка.

— И прибежал сюда из Баварии? — удивился Хесус.

— Не думаю, — ответил я. — Пес испанский. Берганца — это не немецкое имя.

— И что мы будем делать, сеньор?

— Да, хороший вопрос. Я тоже себя об этом спрашивал.

— Во-первых, нужно сообщить доктору Монардесу, — ответил я.

— Конечно же, это обязательно нужно сделать. Но Хесус, как видно, не был в этом убежден.

— А мы не можем заставить его уйти? — спросил он с надеждой в голосе.

— Как его заставишь? Ты только посмотри, как он катается с боку на бок. Этот пес никогда отсюда добровольно не уйдет.

— А может, мы сможем обмануть его? — продолжал настаивать Хесус, глядя на мою дымящуюся сигариллу.

— Вот тебе сигарилла, — протянул я ему, — попробуй, обмани его.

Хесус, естественно, не проявил никакого желания, так что пришлось отправиться в дом к доктору. Пес пошел за нами. Мне совсем не хотелось, чтобы мы появились у доктора все вместе, поэтому я бросил догорающую сигариллу на землю. Пес тут же опустил к ней морду, понюхал ее и залаял, начав прыгать вокруг окурка.

— Этот пес ненормальный, — констатировал Хесус, верный своей крестьянской привычке объяснять очевидные вещи.

Я вошел в дом (Хесус остался снаружи) и позвал доктора Монардеса, который немедленно спустился в вестибюль. Доктор не любил, когда его беспокоили в кабинете, поэтому все наши разговоры обычно проходили здесь.

— Сеньор, — сказал я, — во двор вбежал огромный пес, баварская овчарка. Ее зовут Берганца.

— Что ты мелешь? — сказал доктор, стоя ко мне спиной и наливая себе из графина розмариновый сироп. Он пил этот сироп для тонуса.

— Нет, сеньор, это чистая правда. Огромный пес. Катался по земле в зарослях табака. Зовут Берганца. У него на шее золотой обруч, и там написано его имя.

— Уберите его оттуда! Немедленно уберите!

— Мы не можем, сеньор. Пес очень большой и настроен, мягко говоря, не совсем дружелюбно.

— А как ты понял, что это баварская овчарка? — спросил доктор.

— А это написано на обруче, сеньор. Написано Берганца-баварец.

— Ты хочешь сказать, что у меня во дворе в настоящий момент находится огромный баварский пес?

— Именно так, сеньор, — вынужден был признать я.

Некоторое время доктор молча смотрел на меня.

— Только этого мне и не хватало, — вымолвил он и замахнулся на меня тростью (разумеется, я был начеку), — закончить свою жизнь, будучи съеденным псом. И как это ты, болван, впустил собаку ко мне во двор?

— Это не я, сеньор, это Хесус.

— Хесус, — выкрикнул доктор Монардес. — Немедленно ко мне, дубина стоеросовая!

Хесус, который в тот момент, конечно же, подслушивал под дверью, вошел в комнату, отрицательно жестикулируя рукой, и заявил:

— Нет, нет, сеньор, я его не впускал. Пес вошел сам. Вопреки моему желанию. Как я мог его остановить?

Я хотел было рискнуть вмешаться, чтобы связно рассказать вместо Хесуса, как пес попал к нам во двор. В конце концов, нужно же было что-то быстро предпринять! Мне совсем не хотелось вновь засаживать огород, да и, честно говоря, не было желания видеть здесь этого пса.

Доктор зажег сигариллу и задумался.

— Фууу! — наконец выдохнул он. — Каждый день новые неприятности!.. Хорошо, давай пойдем, посмотрим.

— А почему бы нам не подождать, сеньор, — предложил Хесус. — Может, пес и сам уйдет?

— Такие создания сами собой не исчезают, — заметил доктор Монардес. — Деньги могут исчезнуть сами собой, но такие создания — нет.

Мы вышли из дома и отправились по освещенной солнцем аллее. Впереди шли мы с доктором Монардесом, немного отстав от нас, шел Хесус. Мы шагали молча, каждый держал в руках зажженную сигариллу. Было слышно только, как скрипит песок у нас под ногами. «Какая жара!» — подумал я.

— Берганца… Берганца… А ты знаешь, мне откуда-то знакома эта кличка, — нарушил молчание доктор.

— Я не думаю, что этот пес принадлежит кому-то из местных, — заметил я, перебирая в памяти всех хозяев собак, которых знал, и вообще всех собак, которых когда-либо видел.

— Да, я тоже так думаю, — согласился доктор Монардес.

Когда же мы увидели пса, который продолжал кататься по земле, доктор остановился как вкопанный. Сначала я было подумал, что у него заболело сердце при виде такого количества смятого табака и такого грозного животного у нас в саду, но оказалось, что это не так.

— Да это же собака самого короля! — воскликнул доктор Монардес — Берганца! Боже мой! Что делает королевский пес в моем саду?! — изумленно обратился он ко мне.

Я только пожал плечами, так как и сам был безмерно удивлен. Доктор направился к псу, дымя сигариллой, зажатой в зубах, и крепко сжав трость, которую горизонтально держал перед собой обеими руками. Пес встретил его добродушно. Он продолжал лежать на спине, подняв вверх мощные лапы. Доктор наклонился над ним и погладил по брюху. Пес довольно подставил сначала один бок, потом другой. Эта игра ему явно нравилась. Мы с Хесусом тоже подошли ближе.

— По всему видно, табак ему нравится, — заметил доктор, пуская дым у пса над головой. — Спокойно, спокойно, — сказал он, легонько приподняв золотой обруч на собачьей шее. — Пес ранен. У него на шее свежая рана, — показал доктор. Потом повернул его голову в сторону. Пес при этом не сопротивлялся: — Посмотрите, с другой стороны обруча написано «Филипп».

Я подошел к собаке. Действительно, на обруче было написано: «Филипп».

— Это собака короля, — повторил доктор Монардес, выпустив густую струю белого дыма, который постепенно рассеялся над нашими головами. — Раз пес здесь, значит и король поблизости. Нужно сообщить о животном его слугам, чтобы они смогли его забрать. Хотя нет, не надо! — немного подумав, сказал он. — Не надо ничего делать. Люди короля сами станут его искать. Хесус, пойди разузнай, король в городе? А пес пусть лежит здесь.

— Сеньор, — сказал я шутливым тоном, пока мы шли к дому, — если бы мы могли переправить этого пса нашим конкурентам… Например, доктору Бартолло… Представляете?

— Ха-ха-ха! — весело рассмеялся доктор Монардес. — После этого никто ни в чем нас бы не обвинил!

С этими словами он вошел в дом, а я уселся на ступеньках. На душе стало легко.

Да, отнюдь не случайно доктор добился таких небывалых успехов в своей карьере. В чем тайна успеха человека медицинской профессии? Разумеется, в знании, как и в любой другой профессии. Но во всех них есть еще кое-что, только я не знаю, как это назвать, кроме как умением предвидеть будущее. В этом отношении доктор Монардес был гением. Он мог предвидеть будущее не хуже тех ведьм, которых сжигают на кострах, но, в отличие от них, он не только не был сожжен, но сумел заработать тысячи дукатов и европейскую славу. Задолго до того, как доктор начал заниматься своим ремеслом, в порту Севильи было полно моряков, которые не переставая дымили сигариллами, но только доктор предугадал, что табак имеет большое будущее, и стал знаменитым и богатым. Он понял, что для Нового Света понадобятся рабы и развернул вместе с Нуньесом де Эррерой такую торговлю, что добился — если не величия, то, по крайней мере, богатства. Никто не может так предвидеть будущее, как он. И дело не в том, что табак обладает какой-то необычайной целебной силой. Это, разумеется, так, но если вы пойдете к аптекарю дель Вале, он расскажет вам, что есть много других субстанций, ни в чем не уступающих табаку, хотя о них почти никто не слышал и их почти никто не употребляет. А табаком уже пользуются практически все, особенно в медицине, и это растение приобрело широкую известность. Почему о нем известно и все его употребляют, а о других субстанциях не известно? Черт его знает! А также доктор Монардес. Именно благодаря своей способности отгадывать будущее.

Надо сказать, что последнее его предположение было не совсем верным, хотя и подтвердилось. Ибо уже вечером к нам явился королевский врач доктор Бернард — мягкий, учтивый человек. Таких обычно запоминаешь с первого взгляда, хотя и не знаешь почему. У него было круглое лицо, светло-каштановые волосы, высокий гладкий лоб, живые лучистые глаза, острый, но соразмерный нос, медно-русая борода и светлая кожа. Он был среднего роста, чуть сгорбленный, с небольшим животиком и полными ногами. Несмотря на то, что он выглядел моложаво, я дал бы ему лет пятьдесят. Как оказалось, короля в Севилье не было. Но доктор Бернард приехал искать именно пса Берганцу.

Как только он начал объяснять, зачем пришел, я тут же выпалил с радостью доброго вестника:

— Сеньор, ваша собака у нас!

Доктор Бернард несказанно обрадовался, но доктор Монардес бросил на меня быстрый укоризненный взгляд. Чуть позже, когда мы уже шли к собаке, а доктор Бернард в нетерпении опередил нас на несколько шагов, я тихонько спросил своего учителя: «В чем дело, сеньор?»

— Идиот, — прошипел в ответ доктор Монардес. — Мы могли бы получить по крайней мере сто дукатов за поиски и обнаружение этой собаки. По крайней мере сто.

— Но, может быть, король и так отблагодарит вас, — заметил я.

— Да, — презрительно вымолвил доктор, — подарит мне что-нибудь за двадцать дукатов.

Да, конечно, человек учится, пока жив. Особенно, пока он молод. Хорошо, что у доктора Монардеса можно было многому научиться, причем в разных областях.

Тем временем мы шли по аллее и доктор Бернард рассказывал нам, что его помощники сообщили ему: прохожие видели собаку у больницы Воскресения, а кто-то еще добавил, что собака последовала за каретой доктора Монардеса. Доктор Бернард разыскивал пса от самого Толедо. Хорошо, что такое животное в принципе очень трудно не заметить, и люди, как правило, обращали на него внимание. Поэтому доктору Бернарду не составляло труда следовать за ним из города в город и из деревни в деревню.

— Невероятно, — воскликнул доктор Монардес.

— И вправду, сеньор, — согласился доктор Бернард. — Честно говоря, несмотря на все вышесказанное, я не ожидал, что мы сможем его найти. Но судьба благоволила нам. Конечно, если Берганца все еще не убежал отсюда. Однако после ваших слов у меня есть основания полагать, что он остался рядом с табаком.

Так оно и было. Мы застали Берганцу в посадках табака. Не совсем на том месте, где мы его оставили, но на табачных грядках. Он примял табак в другом месте и теперь валялся там. Надо сказать, что пес встретил доктора Бернарда довольно-таки враждебно, но доктор сумел с помощью ласковых слов и одной сигариллы завоевать его расположение.

История, которую потом рассказал доктор Бернард, показалась нам почти невероятной.

— Берганца, сеньоры, — сказал он, нежно гладя присевшего у его ног пса и ласково ему улыбаясь, — должен был участвовать в одном эксперименте. Некоторые люди при дворе, такие, как Дюк де Сартоза, дюк де Молина, кардинал Гонсалес и другие страстные охотники, утверждали что ни одно животное не сможет уцелеть, если в него попадет стрела или копье, смоченное специальным отваром — им пользуются стрелки из арбалета. В оправдание их невежества нужно заметить, что с помощью этого отвара в Сьерра-Морене и других местах действительно было убито много свирепых животных. Достаточно смочить отваром лишь кончик стрелы или копья, как любой зверь, получивший даже пустяковую рану, будет повержен.

— А что собой представляет «отвар стрелка»? — спросил я.

— Отвар представляет собой… — начал было объяснять доктор Бернард, но доктор Монардес перебил его, нетерпеливо махнув рукой.

Не время сейчас углубляться в фармакологию. Мой ученик будет изучать это позже. Продолжайте, сеньор.

«За это время он успел бы мне объяснить», — подумал я, но вслух ничего не сказал.

— Разумеется, сеньоры, — с готовностью ответил доктор Бернард, — я расскажу вам эту интересную и поучительную историю. Ознакомившись с вашими действительно превосходными трудами о табаке, — доктор Бернард поклонился доктору Монардесу, — а также руководствуясь своими собственными заключениями, я пришел к выводу, что табак может действовать как противоядие упомянутому отвару. В конце концов, раз он может действовать как противоядие столь большому перечню ядов и залечивать раны, убирая из них гной, подобно хирургическому скальпелю, или быть превосходным антисептиком, то следует согласиться, что он сможет нейтрализовать и «отвар стрелка». Это стало главной темой бесед в королевском дворце на протяжении целого месяца. Хочу заметить, что разговоры при дворе могут касаться разных тем. Наконец нашим спором заинтересовался король и предложил провести эксперимент. Мы решили поймать на мадридской улице какого-нибудь пса, а лучше двух, чтобы испробовать отвар на них. Но произошло нечто такое, что изменило наши намерения. Должен вам заметить, что в последнее время у Филиппа часто возникают неприятности со своими родственниками в Вене. Я не стану раскрывать суть этих неприятностей, могу лишь сказать, что они касаются Маргариты.[8]

— Уф! — сморщил нос доктор Монардес и махнул рукой.

— Вот именно, — кивнул доктор Бернард. — Это настолько огорчило доброго Филиппа, что он решился подвергнуть опыту собаку, которую еще щенком ему подарила Маргарита. А именно Берганцу.

— Бедный пес, не повезло ему! — воскликнул я.

— Ну, не совсем так, — ответил доктор Бернард, и мне показалось, что мои слова задели его. — Кроме того, оказалось, что Филипп уже тогда решил сделать нечто, во что он нас не посвятил. Приблизительно месяц назад эксперимент состоялся. Это случилось утром 3 мая нынешнего лета Господня. Чтобы опыт выглядел убедительным, а также по настоянию дюка де Леона, принявшего мою сторону и заложившего свое имение в Падритосе в споре с дюком де Молиной, я не должен был ставить опыт на лапах или другой части тела, удаленной от жизненно важных органов. Дюк де Молина категорически потребовал сделать надрез на шее и на этом условии отдал под залог свой охотничий парк в Эстремадуре, утверждая, что собака умрет. Между прочим, как потом выяснилось, из-за неоплаченных долгов парк давно уже должен был перейти к вашему соотечественнику, торговому магнату сеньору Эспиносе. Но это к слову, ибо почти каждый при дворе что-то должен сеньору Эспиносе. Я сделал тонкий надрез на шее Берганцы, кстати, намного короче и тоньше того, что вы видите в настоящий момент, но дюк де Молина настоял, чтобы его расширили, дабы эксперимент был более убедительным, в противном случае он угрожал выйти из спора. Поскольку и другие участники спора со стороны охотников сделали в этом пари ставки, дюка поддержали. Под конец и мои единомышленники присоединилась к ним, потому что пари могло вообще не состояться. По этой причине я был вынужден расширить надрез до той величины, которую вы сейчас видите.

— Интересные люди при нашем королевском дворе, — задумчиво протянул доктор Монардес.

— О, без сомнения, — кивнул доктор Бернард. — Итак, после того, как я сделал надрез, я капнул внутрь раны немного «отвара стрелка», после чего Берганца почти сразу же стал качаться, терять сознание, а тело его задрожало мелкой дрожью. Потом и лапы у него подкосились. Как вы сами понимаете, сеньоры, каждый миг был важен. Дюк де Леон и его сторонники, как вы уже сами, наверное, догадались, торопили меня. Я быстро смазал рану соком табака, а потом покрыл ее мелко нарезанными листьями растения. Это сразу дало результат. Сначала состояние Берганцы стабилизировалось, а спустя приблизительно час заметно улучшилось. Среди наших придворных тут же разгорелся спор. Так как дюк де Леон хотел поддержать собаку, он решил закурить сигару, чтобы наполнить окружающий воздух целебным ароматом. Разумеется, это было нелегко, так как мы не находились внутри помещения, но надо иметь в виду, что сторонники дюка де Леона были достаточно многочисленны. Они тут же одновременно закурили сигары — и сделали это с невероятной готовностью. Видимо, именно этот факт вызвал желанный эффект. Разумеется, дюк де Молина и охотники тут же горячо возразили, а кардинал Гонсалес даже произнес пространную речь, почему не следует так делать. При этом он опирался, к моему вящему удивлению, на два теологических постулата Фомы Аквинского, которые я мог бы припомнить, если пожелаете. Доктор Бернард потер лоб, и, как мне показалось, сделал это неосознанно.

— Нет, нет, меня подобное вообще не интересует, — ответил доктор Монардес.

— Очень хорошо, — сказал доктор Бернард и продолжил: — Вспыхнул такой жаркий спор, что некоторые даже предложили обратиться за помощью к королю. Но это было невозможно, потому как в эти часы Филипп обычно совершал утреннюю молитву, и спорящие решили обратиться к первому министру дюку де Леке, который, в принципе, не интересовался происходящим, а просто работал у себя в канцелярии. Дюк де Лека явился лично и заявил, что стыдно в Испании запрещать кому-либо курить табак в любом количестве и в том месте, где он пожелает, поскольку — и эти его доводы я отлично запомнил — именно Испания является первооткрывательницей табака, а очень многие ее подданные именно ему обязаны своим благосостоянием. А если учесть торговые интересы страны, то курение нужно сделать даже обязательным, а не заниматься «абсурдом», как он выразился, и запрещать кому-либо курить. При этом он лично показал пример, закурив сигару, за ним последовали все сторонники дюка де Леона, а также я.

— Сеньор де Лека очень умен. Я всегда это утверждал, — констатировал доктор Монардес.

— Несомненно, сеньоры, — согласился королевский лекарь. — К нашей радости, спустя полтора часа Берганца полностью пришел в себя и встал, хотя взгляд у него все еще был мутный. Торжествующие сторонники дюка де Леона окружили его, каждому хотелось погладить животное и потрепать его за уши. Несмотря на мои возражения, они начали бросать ему кусочки мяса и сладости, горячо желая подкрепить. Хорошо, что Берганца был на привязи и не мог дотянуться до еды, к тому же, он был еще очень слаб и не проявлял к ней особого интереса. А там, надо заметить, образовалась целая куча мяса и пирожных.

— Последние особенно вредны для его зрения, — обеспокоенно заметил доктор Монардес.

— Абсолютно уместное замечание, — согласился доктор Бернард. — Но так или иначе, спустя два часа и пятнадцать минут после начала эксперимента Берганца выглядел так, будто он полностью восстановился. Прежде чем его отвязать, я настоял, чтобы всю еду убрали, и подчеркнул, что пока Берганцу не отвяжут, эксперимент нельзя считать завершенным. Меня решительно поддержал дюк де Молина. Но надо заметить, впоследствии я понял, что это была плохая идея.

Однако не будем забегать вперед. Дюк де Леон первым стал быстро собирать разбросанные остатки еды и уносить их. За ним последовали все наши единомышленники, так что скоро от кучи еды ничего не осталось. Берганца уже окончательно пришел в себя, он рвался, сильно натягивая цепь, поэтому я не видел причины, чтобы не отвязывать его и не пустить свободно играть в королевском саду. Так я и сделал. И вот тогда-то, сеньоры, Берганца и скрылся из вида. И то, как он это сделал, подсказало мне, что он не остался в королевском саду, а убежал далеко. Мне кажется, что и дюк де Молина подметил это. Во всяком случае, он настоял, что надо найти собаку и убедиться, что улучшение ее состояния не временное, а стабильное, что и на следующий день она будет живой и здоровой. Только тогда эксперимент можно будет считать законченным. Тут снова вспыхнул спор, но поскольку уже никто не смел беспокоить дюка де Леку, мы решили подождать, пока Филипп закончит свои утренние молитвы, и спросить у него. В то же время люди дюка де Леона разбежались по парку в поисках Берганцы, их крики прервали молитву Филиппа, и он неожиданно появился среди нас. Узнав, в чем дело, раздраженный Филипп категорически заявил, что дюк де Молина прав и эксперимент можно будет считать законченным, лишь когда собаку найдут и убедятся, что с ней ничего не произошло. Конечно, собаку не нашли. Позже я узнал, что сторонники дюка де Леона тайно собрались в его покоях в Эскориале и решили начать активные поиски Берганцы. Все опасались, что охотники дюка де Молины также разошлют повсюду своих людей с целью найти и убить Берганцу, тем самым доказав, что они выиграли пари, или попытаются, по крайней мере, покалечить животное.

— Значит теперь, когда собака вернется, дюк де Леон получит имение в Эстремадуре, а все его люди получат то, на что они заключили пари с единомышленниками де Молины? — спросил доктор Монардес.

— Получается так, — ответил доктор Бернард.

Доктор Монардес вновь бросил в мою сторону уничижительный взгляд, но сказал только:

— Ну надо же!

Но откуда мне было знать? О, если бы я знал…

— Разумеется, кто-то сообщил Филиппу о собрании у дюка де Леона, так что он узнал о нем в тот же вечер, еще до того, как получил сообщение от первого министра де Леки. А между тем «партия» дюка де Молины не стала организовывать заговор, в чем их подозревали люди дюка де Леона. Они вообще не стали собираться, чтобы обсудить случившееся. Но проблема все-таки существовала и, по крайней мере, гипотетически могла разрастись до невероятных размеров. Поэтому Филипп решил вызвать меня и поручить отыскать собаку. У него был и другой мотив это сделать. Но, разумеется, сеньор, я говорю вам об этом при условии соблюдения строгой конфиденциальности, как коллегам-медикам, к тому же, о последствиях эксперимента все очень скоро узнают.

— Разумеется, сеньор, вы можете рассчитывать на нас, — заверил его доктор Монардес. — Мы будем немы.

— Я тоже — могила, сеньор, — поспешил заверить доктора Бернарда и я.

— Замечательно, — сказал доктор Бернард. — Дело в том, сеньоры, что Маргарита Австрийская стремится заполучить наши владения в Нижних землях, или, по крайней мере, хотя бы ту часть, которая осталась в нашем владении после восстания голландцев. Это было бы очень трудно сделать, если бы она совершенно неожиданно не нашла поддержки в лице самого сеньора де Леки, о чем, разумеется, она пока не знает. Сеньор де Лека считает, что нам необходимо отказаться от Нижних земель, потому что, образно говоря, сеньоры, мы уже забрали там все, что представляло ценность, и после того, как наши войска разграбили Антверпен, Брюссель и другие города, нам нечем обогатиться там, мы только продолжаем тратить средства на войну с этими безумными голландцами, которую ведем долгие годы. Сеньор де Лека подсчитал, что понадобится еще по крайней мере двадцать-тридцать мирных лет и благосклонность природы, чтобы Нижние земли смогли восстановиться после наших действий и на самом деле стали приносить пользу, как это было раньше, до того, как голландцы взбунтовались. Потому он считает, что лучше будет, если мы передадим тамошние свои владения австрийцам, чтобы те их восстанавливали. Они и так до сих пор только внимательно наблюдали за всем со стороны, хотя и были нашими союзниками. «Пусть сейчас они восстановят Нижние земли, — сказал де Лека, — а потом увидим». Однако для этого должно пройти так много времени, что этим, вероятно, уже придется заниматься следующему королю. Вот пусть он и решает, что делать, если вообще австрийцам удастся возродить те земли. Да и к тому же, сеньор де Лека полагает, что нам следует отказаться от всего лишнего в Европе, от всего того, что доставляет нам неприятности. Как он говорит, «мелкие земли — крупные расходы». По его мнению, все свои усилия и средства нам следует направить в Новый Свет, который является подлинным девственным источником неисчерпаемых благ, и его нельзя сравнить ни с чем другим здесь. Но Филипп не совсем с ним согласен. Он все еще колеблется, ему не хочется уступать Нижние земли. Однажды он поделился со мной, что давно недоумевает, как ему поступить, и поскольку не может принять решение, полагается на волю Божью. Если я отыщу Берганцу, он отдаст Нижние земли Маргарите Австрийской, если же нет, значит, на то воля Божья, и он ничего ей не даст, несмотря на все соображения дюка де Леки.

— Значит, если Берганца сейчас вернется, Маргарита Австрийская получит Нижние земли? — уточнил доктор Монардес.

— Получается так, — ответил доктор Бернард.

На этот раз доктор Монардес даже не взглянул в мою сторону. Вместо этого он посмотрел вверх, на небо.

«А что произойдет, если сейчас, в эту минуту, кто-то убьет доктора Бернарда? Например, Хесус?» — подумал я. Но быстро прогнал эту мысль. И, как оказалось, правильно сделал.

— Несколько командоров дюка де Леона ждут меня у входа в ваш прекрасный сад, сеньор, — продолжил доктор Бернард, обведя его восторженным взглядом. — И когда мы погрузим Берганцу в мою карету, Маргарита Австрийская сможет считать, что уже получила Нижние земли. Но, разумеется, об этом ей станет известно через месяц, когда к ней придут письма. Если только Филипп не изменит своего решения. Но я его знаю уже много лет, и он никогда не менял своих решений. Дальше все в руках Божьих.

— Похвально, очень похвально, — кивнул доктор Монардес. Он закурил сигариллу и прокашлялся. Я тоже закурил сигариллу. А потом и доктор Бернард закурил.

— Должен вам сказать, сеньоры, — продолжил доктор Бернард, — когда Филипп возложил на меня эту задачу, почти никто не верил, что мы сумеем разыскать Берганцу. Это так бы и было, если бы сторонники дюка де Леона не поддержали меня. Да, кстати, среди них есть несколько аристократов из вашей Андалусии. Я весьма сомневаюсь, что нам удалось бы положительно решить нашу задачу, если бы единомышленники доброго дюка не привлекли своих подчиненных, не подключили бы своих агентов на местах и прочее, прочее. Вы себе представить не можете, где только сейчас не ищут Берганцу, начиная от Кадиса до Сантандера.

— О, я хорошо себе это представляю, — ответил доктор Монардес, выпуская сильную струю дыма. — Но что происходит с людьми дюка де Молины? — спросил он.

— А ничего не происходит, — покачал головой доктор Бернард и улыбнулся. — Ничего не происходит.

При этом он вынул из внутреннего кармана золотую цепь, пристегнул ее к ошейнику задремавшего Берганцы, потом ласково похлопал его по голове и сказал:

— Пошли, Берганца, пошли, дружок! Нам пора. Берганца неуклюже поднялся, широко зевнув.

И в этот момент мы услышали какой-то топот по аллее, звон металла или чего-то подобного, что вызвало, по крайней мере, у меня неясное чувство тревоги. Спустя некоторое время мы увидели пятерых командоров, которых сопровождал бледный как полотно Хесус. Сопровождал — не совсем точное слово, ибо один из командоров, огромный малый, выглядевший еще более огромным из-за брони, которая покрывала все его тело, волочил за собой Хесуса, держа его за воротник, а Хесус мелко перебирал ногами, едва доставая до земли. Наверное, он получил приказ отвести их к нам. Не вдаваясь в детали, я хочу лишь сказать, что все командоры выглядели очень внушительно в своей блестящей броне и с алебардами в руках. Слева на груди у них была выгравирована большая буква «L» — знак дюка де Леона.

— А, вот и вы, сеньор, — обратился один из них к доктору Бернарду — Мы уже было подумали, не случилось ли чего, так как вы здорово задержались. Но смотри-ка ты, ведь это же Берганца! — радостно воскликнул он, сообразив, что за собаку видит перед собой.

— Да, сеньоры. Я счастлив сообщить вам, что наши поиски увенчались успехом и что в доме моего друга доктора Монардеса я чувствую себя в полной безопасности. Ваши опасения неоправданы. Однако все хорошо, что хорошо кончается. К тому же, можете отпустить этого несчастного.

Высокий командор отпустил Хесуса и даже дружески похлопал его по голове металлической перчаткой. Не знаю, может, я не прав, но в тот миг мне показалось, что в голове у Хесуса зазвенело. Во всяком случае, бедный Хесус выглядел очень плохо. Раньше я его таким никогда не видел.

— Хесус, ты почему не позвал нас? Мы бы им крикнули…

— А… — промычал он в ответ сдавленным голосом. — Я не мог.

— Сеньоры, — сказал доктор Бернард, пожимая нам руки. — Сердечно благодарю вас за поистине неоценимое содействие. Без вашей помощи мы не смогли бы отыскать Берганцу. Я убежден, что Его Величество высоко оценит вашу услугу.

После этого мы проводили доктора Бернарда до калитки, обсуждая невероятную жару в Андалусии, помогли ему забраться в карету, при этом пес отчаянно сопротивлялся, потом долго махали ему рукой, пока карета не скрылась из виду. Для командоров предназначалась другая повозка. Перед тем, как уехать, к нам подошел тот, что разговаривал с нами в саду, и сказал:

— Сеньор Монардес, для меня большая честь познакомиться с таким великим врачом, как вы. Меня зовут капитан Альварес, королевский гвардеец. Когда-то вы вылечили мою сестру. В то время мы жили в Форментере де Леоне. Он стянул с руки металлическую перчатку и протянул доктору руку.

— А, да, припоминаю, — ответил любезно доктор, пожимая ему руку. Смею утверждать, что я хорошо знаю доктора Монардеса и, судя по его уверенному и сердечному ответу, мог бы побиться об заклад, что доктор вообще не помнил, о ком идет речь. — Как себя чувствует ваша милая сестра?

— Благодарю вас, сеньор, отлично, — ответил капитан Альварес, весело рассмеявшись. — Она замужем за дюком де Леоном.

— Вот как, — удивился доктор.

Сегодня на его долю выпало много неожиданностей, подумалось мне.

— Сеньор, — продолжил капитан. — Мне хотелось бы поблагодарить вас за оказанную помощь и от имени короля тоже.

— Для меня большая честь оказать услугу королю, — ответил доктор Монардес. — Прошу передать наилучшие пожелания и дюку де Леону.

— Непременно, сеньор, — ответил капитан. Затем он отдал нам честь, поднялся в длинную повозку, предназначенную для командоров, которая тут же отправилась вслед за каретой королевского врача.

Мы с доктором оставались на улице, пока повозка не скрылась из виду, потом вернулись в сад. Доктор молча шел немного впереди, глядя в землю. Я не знал, чего от него ждать. Но доктор вдруг покачал головой и засмеялся. Потом еще раз покачал головой и снова засмеялся. Я тоже улыбнулся. Доктор обернулся, чтобы удостовериться, иду ли я следом. Встретив мой взгляд, он опять весело засмеялся и пошел вперед, время от времени качая головой.

У колодца мы увидели Хесуса, который прыскал себе в лицо водой.

— Эй, Хесус, — шутливо бросил ему доктор. — Обмочил штаны со страху?

— Убрались уже? — спросил Хесус. Он сделал шаг в сторону и посмотрел вдаль.

— Не век же им здесь торчать, — ответил доктор. Однако произнеся это, он остановился и оглянулся назад. Я тоже обернулся. Разумеется, никого не было.

— Сукины дети! — вскричал Хесус. — Дармоеды! Не пашут, не сеют, не работают, только жрут, как свиньи. А кто их кормит? Народ их кормит! Я их кормлю! — выкрикивал он, драматическим жестом ударяя себя кулаком в грудь, прикрытую старенькой, потертой нижней рубахой.

Доктор засмеялся.

— Ты лучше корми их добровольно, а то они придут к тебе в дом и съедят все, — сказал он. — Может, и тебя съедят. Могут даже стены съесть. И купи себе новую одежду, — добавил он, проходя мимо Хесуса. — Нельзя, чтобы возничий доктора Монардеса ходил в рванье, словно цыган. Приходи завтра, я дам тебе денег на новую одежду.

— Завтра, сеньор? — отозвался Хесус, сообразив, что к чему. Иногда он был на это способен.

— Ладно, можно и сегодня, — доктор остановился, достал из кармана кошелек и отсчитал ему в руку несколько монет. — Ладно, ладно, не стоит, — махнул он рукой, когда Хесус открыл рот, чтобы выразить благодарность. — Гимараеш, — обратился он ко мне, — я пойду прилягу. Не думаю, что появится еще кто-нибудь, но если это все случится, скажи, чтобы пришел завтра. О чем бы ни шла речь. Даже если небо вдруг соберется падать.

— Хорошо, сеньор. Можете на меня рассчитывать, — ответил я.

Доктор поднялся по ступенькам в дом и закрыл за собой дверь.

Я подошел к Хесусу и обнял его за плечи.

— Хесус, ты болван, но я еще глупее тебя.

— Нет, сеньор, вот этому я никогда не поверю, — любезно ответил Хесус.

— Именно так, — повторил я. — Проклятая Португалия. В Португалии все дураки.

— Гм, — произнес Хесус задумчиво.

— Понимаешь, это буквально разлито в воздухе. И если ты, как и я, вырос там, то не можешь не заразиться.

— Гм, — снова повторил Хесус.

— Да, длинный язык — короткий ум, — задумчиво произнес я…

— Слушай, Хесус, — сказал я потом, бросив взгляд на темный дом доктора Монардеса. — Я думаю прогуляться до таверны дона Педро, пропустить стаканчик-другой. Если кто-то появится, скажи, чтобы пришел завтра.

— Но, сеньор, я тоже думал немного прогуляться… Так что не знаю…

— Нет, ты никуда не ходи, не стоит, — запротестовал я. — Я тебя хорошо знаю, да и ты себя знаешь тоже. Завернешь в какую-нибудь таверну и истратишь все деньги, а завтра доктор потребует отчет, где твоя новая одежда…Ты представляешь, что будет?

— Будет плохо, — ответил Хесус.

— Вот именно, — подтвердил я. — Так что тебе сегодня лучше побыть здесь. И если кто-нибудь придет, отправь его восвояси.

— Но сеньор… мне не хочется оставаться одному, — возразил Хесус. У меня даже мелькнула мысль, а не остаться ли мне, а Хесуса отправить домой, к жене, или вместе с ним пойти в таверну дона Педро, но тут он сказал: — Ладно, сеньор, я останусь.

— Вот и отлично, — обрадовался я и отправился по темной аллее — сначала медленно, а потом все больше ускоряя шаг. Уже почти стемнело. Когда я дошел до Калье-де-лас-Сьерпес, в городе уже зажигали уличные фонари.

Мне нужно было обдумать случившееся и сделать вывод. Хотя я не был особенно уверен, что это имеет смысл, — подобные вещи случаются только раз в жизни. Золотая птичка садится тебе на плечо. И в тот же миг ты говоришь какую-то глупость. Птичка тут же вспархивает с плеча. Прощай, Гимараеш да Сильва, прощай, глупый недотепа, ты меня больше никогда не увидишь… Из всего этого нужно сделать вывод. Но какой?

Что-то очень важное должно было родиться в моей голове в тот миг… Но что? И где же оно? Сколько я ни перебирал содержимое своей памяти, я не мог обнаружить там ничего существенного. И вот тут меня осенила важная мысль. Точнее, не в тот же самый миг, а уже позднее, вечером, когда я, пошатываясь, возвращался домой по улицам Севильи. Но так всегда и бывает: умные мысли приходят тебе в голову, когда ты меньше всего их ждешь. А мне вдруг стукнуло, что я могу сделаться ветеринарным врачом и лечить животных с помощью табака. В этой области почти не было конкуренции. Один-единственный доктор Дувар, которого прозвали Пабло-неудачник. А ведь по селам было много животных. Никто не лечил их с помощью табака, хотя в принципе было известно, что от некоторых болезней табак животным определенно помогает. Он может лечить их и от тех болезней, которыми страдают люди. Почему бы нет? Эта мысль показалась мне гениальной. Но на следующее утро, когда я проснулся, она уже не казалась мне такой гениальной, как накануне. Я даже подумал: «Ну вот, решил было сделать вывод — и что!» И вправду, ничего особенного, если учесть, какие обстоятельства этому предшествовали. Ну да, при дневном свете все выглядит по-иному, все бледнеет! Но потом, когда я вновь задумался, то постепенно изменил точку зрения. По сути, идея была неплохая. Я мог хотя бы попробовать, и, если окажется, что я нащупал правильную линию, я мог бы стать знаменитым и богатым. Даже не было нужды лечить животных от всех болезней. Я разузнал — через доктора Монардеса и других — некоторые подробности о положении в этой области. Оказалось, что во всех случаях, когда требовалась помощь ветеринара, это было связано с открытой раной — переломом, порезом, укусом, или если животное напорется на что-нибудь. Да, эта область медицины невероятно отстала. И в подобных случаях ветеринары всегда использовали одно и то же средство: сулему, или, говоря попросту, крысиный яд. Из-за частого употребления он страшно возрос в цене, сами животные стоили намного дешевле, поэтому крестьяне звали ветеринара лишь тогда, когда животное было для них очень ценным, а так старались вылечить его сами. Потому животное либо погибало, либо оставалось хромым.

Я рассказал доктору Монардесу о своих соображениях и спросил, действительно ли табак может излечивать раны животных. Он подтвердил, что почти уверен в этом. И в тех редких случаях, когда табак использовали с этой целью, результаты были хорошими. Доктор одобрил мою идею и обещал помочь, рассказывая в селах, через которые мы будем проезжать, о том, что я лечу животных. Он даже согласился давать свой адрес тем, кто проявит интерес, чтобы можно было в случае необходимости позвать меня. Доктор предложил (впервые!) предоставлять мне, когда нужно, карету с Хесусом, который купил себе новую одежду — красную сверху донизу — и крестьяне принимали его за цыгана, танцующего фламенко. А в тех случаях, когда карета будет занята, доктор обещал мне давать взаймы двадцать дукатов (без процентов!), чтобы я мог нанять другую карету, если придется ехать по вызову. Единственным условием, которое он мне ставил, было, чтобы я не привлекал к лечению его самого, ибо считал это для себя постыдным. Могли пойти слухи, что он обеднел или что-либо подобное, а это, конечно же, не соответствовало истине.

Моим первым клиентом был крестьянин Хосе из Дос-Эрманаса. Мы с доктором заехали туда по вызову, прежде чем продолжить путь к другому больному в Алькала-де-Гуадаиру. И пока мы громко сообщали на площади в Эрманасе, что я лечу животных, появился этот Хосе и сообщил, что его корова напоролась на острую ограду, которую непонятно почему собиралась перескочить. Доктор отпустил меня к Хосе, дав последние напутствия, как лечить раны с помощью табака, и пожелал успеха. Он с Хесусом собирался продолжить путь далее, к Алькала-де-Гуадаире, а вечером они собирались заехать за мной в Эрманас. Я взял мешочек с табаком, некоторые инструменты и отправился к Хосе. Корова распорола себе брюхо. Чтобы остановить кровотечение, хозяин покрыл рану ореховыми листьями, но это не помогло — листья почернели от крови и на них было страшно смотреть. Корова лежала на боку, обессиленная от боли, а вокруг нее суетились дети Хосе. Хотя она выглядела слабой, я хорошо знал, что как только начну обрабатывать рану, она может впасть в буйство. Поэтому мы позвали на помощь еще двух соседей и даже привязали ее задние ноги к столбу, чтобы она не вскочила и не лягнула кого-нибудь. Я приготовил отвар из табака и, когда все было готово, приступил к обработке раны. Здесь я опущу подробности, скажу только, что все прошло более чем успешно. Разумеется, целебный эффект табака должен был проявиться лишь на следующий день, и лечение следовало продолжать по меньшей мере неделю, но первые признаки улучшения были заметны сразу. Кровотечение остановилось, а табачные листья стали вытягивать из раны грязь. Мы это сразу заметили, когда меняли листья и покрывали рану свежими. Корова явно успокоилась. Вообще, все пошло хорошо.

«Начинаю новую жизнь, — подумал я, пока курил сигариллу во дворе перед хлевом. — Сегодня, 5 июля 1586 года, я начинаю новую жизнь».

Хосе заплатил мне лишь половину денег, которые ему пришлось бы отдать за сулему, но даже эта сумма была для меня огромной прибылью. Я оставил Хосе табачный сок и достаточно листьев, чтобы он мог менять их на ране. Это произвело на него столь сильное впечатление, что он тут же привел хромого осла с загноившимися ранами на ногах, а также больного чесоткой пса со струпьями на шее. Я излечил и их. Хосе крутился около меня, непрестанно цокал языком и длинно ругался, но его ругань выражала высшую степень удовлетворения. Обычно крестьяне произносят цветистые выражения лишь до половины, а потом смачно сплевывают сквозь зубы. Однако Хосе, как я уже сказал, был сильно впечатлен.

— Так значит, сеньор, вот этот, как его, этот табак может лечить все болезни? Ах ты… так его растак…

— Абсолютно все, Хосе, даже не сомневайся, — заверил я его. — Это великое новое лекарство. Из Индий. Все эти раны — для него плевое дело. Он даже может быть противоядием от отвара, которым пользуются стрелки из арбалета.

— Конечно, конечно, сеньор… А что это за отвар?

— Долго объяснять, — махнул я рукой. — Это все тонкости фармакологии. На черта они тебе сдались?

— Да, да, сеньор, — согласился Хосе.

Крестьяне любят повторять «Да, да, сеньор». Хотя язык у них грубый и некультурный, в сущности, они кроткие и послушные люди. Мне думается, что именно поэтому многие поступают с ними как заблагорассудится. Но надо заметить, что эти добродушные люди, если забрать у них теленка или переместить забор на один метр, разорвут тебя в клочья, даже не задумавшись. Это особые люди, немного чокнутые. Если бы я не знал из книг по медицине, что все люди относятся к одному и тому же виду приматов, что, скажем, городские жители Севильи и Мадрида и эти вот крестьяне принадлежат к одной и той же расе, я бы здорово усомнился. Разумеется, внешне они очень схожи, но ведь это еще не доказательство. Конь и мул, например, тоже похожи, но относятся к разным видам. И я бы привел этот пример в подтверждение своего сомнения. Однако благодаря медицине я с точностью знаю, что речь идет об одних и тех же существах. Что ни говори, а образование имеет свои преимущества. Конечно, не очень значительные, но все же. А если других нет, как часто бывает, то и это годится.

Когда я закончил у Хосе, меня позвали к себе несколько его соседей, потому что и у них имелись больные животные, а цена моего лечения табаком была настолько выгоднее лечения сулемой, что крестьяне не могли устоять, хотя по природе своей были довольно прижимисты. Я пообещал им, что вскоре непременно приеду снова, и заторопился на площадь, где по дороге домой меня должны были забрать доктор и Хесус. Наступил вечер, они меня уже ждали. Доктор ни слова не сказал по поводу моего опоздания, а стал подробно спрашивать, как прошел день, что я делал, и моим рассказом остался явно доволен. Он даже разрешил мне объезжать села вместе с Хесусом в точно определенные дни, а именно в субботу и воскресенье, когда он сам никуда не ездил. Кстати, надо заметить, что доктор стал выезжать за город все реже и реже, потому что этого уже не требовалось и было ему в тягость. Он предпочитал лечить богатых граждан Севильи, которые составляли теперь основную часть его клиентуры. Доктор даже согласился, чтобы в те дни, когда у него был только один вызов, мы с Хесусом отвозили бы его по нужному адресу и отправлялись по селам, а он после визита возвращался бы домой пешком. Вечером мы с Хесусом должны были заехать по тому адресу, куда его вызывали, и забрать сумку с инструментами и лекарствами.

— А как же быть, сеньор, — спросил я его, — если вдруг возникнет второй вызов или еще какой-нибудь срочный?

— Ну, это не сложно, — ответил мне доктор. — Если будет еще один вызов, я пойду пешком, а если срочный, так клиенты в таких случаях, как ты мог заметить, сами приезжают на фаэтонах.

— А сумка с инструментами? — продолжал настаивать я. — Она ведь останется по первому адресу…

— А у меня много сумок с инструментами, — усмехнулся доктор.

Что правда, то правда. Кроме того, в лаборатории на полках у него были разложены пакеты с табаком, предназначенные для часто встречающихся болезней. Он просто заходил в лабораторию и брал, сколько ему нужно, в зависимости от симптомов, которые ему описывали. Доктор Монардес обладал большим опытом и знал, что ему делать в определенных ситуациях.

Мне кажется, что в последнее время ему стало нравиться ходить по улицам пешком. Несколько раз мне довелось наблюдать, как он не спеша идет по улице, приветливо кивая направо и налево тем, кто с ним здоровался. Думаю, ему было приятно идти по городу, ощущать на своем лице ласковые лучи солнца и дуновение ветерка. Кажется, что даже людские голоса его не раздражали. Доктор почти никогда не бывал в питейных заведениях, и лично я лишь однажды видел его в таверне дона Педро «Три жеребца». Именно тогда мы и познакомились с доктором Монардесом, который увидел мои трюки с табачным дымом и в шутку или всерьез предложил поступить к нему в ученики. На протяжении всех лет, пока я оставался его учеником, он ни разу не переступил порог ни одного подобного заведения. Для врачей это считается неприличным, и даже, когда они все же решаются пойти туда, они стараются вести себя, словно на официальном приеме. Ах да, однажды нам довелось зайти в корчму в Кармоне. Нужно было где-то скоротать время, пока подойдет момент менять повязку, которую мы наложили больному. Но это был единственный случай.

Однажды я решил проследить за доктором на улице, чтобы увидеть, куда он пойдет и что будет делать. По-моему, он просто бесцельно гулял по городу, минуя улицы одну за другой. В послеобеденное время я приметил его на площади Сан-Франциско, когда выходил из таверны «Три жеребца», и двинулся следом. Он направился в сторону собора, остановился на Пласа-де-лос-Кантос, закурил сигариллу и стал рассматривать флюгер Хиральды. Постояв так немного, прошел через площадь Пуэрта-де-Херес, оттуда направился к садам Алькасара, прошел через них, свернул на улицу Сан-Фернандо, оттуда прошествовал мимо монастыря Пресвятой Богородицы, затем зашел на рынок у Калье-де-ла-Ферия, купил апельсинов, продолжил идти по улице Калатрава и вышел на берег Гвадалквивира. Там доктор остановился, очистил один апельсин и съел его, а остальные выбросил в реку. После чего вернулся по Калатраве назад, свернул на Аллею Геркулеса, пересек Имаген и по Сьерпес пошел к своему дому.

Другой раз я видел, как он входит в дом Родриго де Бризелы, где жила дочь Монардеса. Да, я думаю, ему просто нравилось бесцельно бродить по городу.

Мне приходила в голову мысль, что наше с Хесусом присутствие ему немного поднадоело, и он решил пользоваться каждым удобным случаем, чтобы освободиться от нас. Сейчас, когда его дочери вышли замуж и уже не жили с ним, одни мы путались у него под ногами в доме, а точнее, в саду, потому как в дом заходили редко. Да, скорее всего, мы просто ему надоели, ибо он видел нас изо дня в день, месяц за месяцем, год за годом. И мое новое, смелое, по-юношески дерзкое, но не лишенное перспективы начинание в ветеринарии показалось ему хорошей возможностью освобождаться от нас хоть время от времени. Я, разумеется, не мог упрекать его в этом, напротив, был ему бесконечно признателен.

Хесусу нравилось ездить со мной, ибо я был гораздо более либеральным боссом, нежели доктор Монардес. Иногда я даже устраивался рядом с Хесусом на облучке, чтобы всем телом ощущать порывы ветра. Внутри кареты было очень жарко и душно. Разумеется, перед тем, как въехать в какое-нибудь село, я спускался с облучка и залазил в карету. Делать нечего, как говорится, положение обязывает.

Хесус, купив себе новую одежду, тоже буквально преобразился. В известном смысле. Поскольку из-за красного цвета одежды крестьяне считали его цыганским исполнителем фламенко, он и вправду научился его танцевать. Надо сказать, очень даже неплохо. Пока я работал, он выстукивал фламенко на площади. Я видел, как он танцует, — заложив одну руку за спину, а другую, с раскрытой ладонью, подняв вверх. Его тело вытягивалось, словно струна. Где-то нашлась и шляпа — в нее Хесус собирал деньги, которые ему бросали зеваки. Публики всегда хватало, и сколь бы мелкими ни были монеты, он все же что-то да собирал. Позднее Хесус купил себе черный пояс и, прежде чем мы куда-то приезжали, завязывал его у себя на талии и танцевал с ним. Он также набил себе металлические пластины на подметки, а кроме того, обучил коней ржать, когда подавал им знак рукой, — выходило что-то вроде музыкального сопровождения. Протянет к ним руку, тряхнет раскрытой ладонью, и они начинают ржать и трясти головами. Правда, они не всегда ржут, а иногда начинают ржать до того, как он сделает им знак, но в общем, через два раза на третий получалось как надо. Должен признаться, что это весьма впечатляет. Не имею представления, как он это делает. Я спросил его, но ответа не получил.

— Нет, сеньор, это секрет, — так он мне и сказал. Разумеется, он танцует фламенко лишь тогда, когда ездит со мной. Когда с доктором — вообще не смеет этого делать, так как однажды доктор застал его за этим занятием и сказал, что если еще хоть раз увидит, как Хесус стучит на площади ногами, подобно «косой ставне на окне» (именно так он и выразился) в то время, как мы приехали работать, то тут же его уволит, а точнее сказать, вышвырнет.

— Я не хочу, чтобы люди думали, будто меня сопровождают идиоты, — заявил доктор. — Пусть даже это так и есть, но я не хочу, чтобы об этом знали. И выкинь эти туфли, а то цокаешь ими громче конских копыт.

Именно поэтому Хесус не смеет танцевать, когда ездит с доктором Монардесом. Но туфли он не выбрасывает. Говорит, что у него нет других. Я, так сказать, совсем не возражаю против его танцев. Для ветеринарного врача это вообще не имеет значения, а Хесус счастлив.

— Человек и веселится, и деньги зарабатывает, да и девушки на него засматриваются, — как-то заявил он.

Дела у меня шли очень хорошо. Благодаря Хосе, в Дос-Эрманасе и его окрестностях у меня появилось много клиентов. Наметилась также клиентура в Алькала-де-Гуадаире, Кармоне, Эспартинасе и в целом ряде других мест. Я специализировался на лечении ран, отказываясь делать другое, например, принимать у животных роды. Крестьяне и сами хорошо умеют это делать, они успешно справляются, редко вызывая для подобных случаев ветеринара. Только если случайно ветеринар окажется в месте, где животное приготовилось рожать, его призовут на помощь. И то, если он не берет дорого. А вот для лечения ран зовут, особенно, если раны опасные. Должен сказать, что табак в таких случаях творит чудеса и он намного дешевле сулемы. Как я уже упоминал, я продавал табак вполовину дешевле, чем стоила сулема, и все равно зарабатывал много. Несмотря на это, крестьяне звали меня лишь в случаях, когда им было трудно, потому как даже мои цены были им не по карману. Они ведь, как правило, прижимисты и бедны. А это очень плохая комбинация, хотя и часто встречающаяся. Хорошо, что они испытывают привязанность к своим животным. Например, если жена крестьянина и его корова одновременно больны, он не позовет врача для жены, но обязательно позовет ветеринара для коровы. Это действительно так. И чем беднее крестьянин, тем больше это подтверждается. Я предполагаю, что просвещенный читатель удивится этому бесспорному факту и скажет: «Но как же так? Почему животные намного милее мужикам, чем их жены? Ведь доктор Монардес утверждает, что женщина — высшее творение природы во всем животном царстве. И что из человеческого биологического вида женщина для природы намного ценнее, чем мужчина, и, может быть, сама природа распорядилась так, что мужчины убивают друг друга в войнах, получают увечья, строя дома, по-глупому гибнут в море и прочее, прочее… а женщину природа от всего этого бережет. Так почему же эти несчастные сельские бедняки поступают столь невероятным образом?»

В духе схоластического учения отвечу так: «Если жена крестьянина умрет, он сможет съесть своих коров. Но если умрут коровы, он не сможет съесть жену. Во всяком случае, не в Испании. И тогда ему угрожают нищета и голод. А бедность способна превратить человека в чудовище. Он теряет человеческий образ и может вернуться обратно в рабство к природе, из которого всеми силами пытается выбраться. Но выбраться невозможно, пока ты беден. Никто не хочет быть вурдалаком или вампиром. И не только из-за того, что так ты продаешь свою душу и лишаешься надежды на вечную жизнь. Быть бедным ужасно трудно. Я думаю, что если ты беден, то жить вообще не стоит. Богатые именно для того придумали так много вещей, чтобы мир казался сложным. В противном случае бедные убили бы их и забрали бы их деньги. Бедным нечего терять: ведь они вурдалаки, вампиры. Поэтому их надо задабривать, отвлекать их внимание тысячами уловок. Но я, Гимараеш да Сильва, будучи учеником доктора Монардеса, естественно, знаю все тонкости, которые известны и богатым, а именно: люди бывают либо с деньгами, либо без денег. Иного не дано. А если и дано, то не имеет никакого значения. Есть у тебя деньги или нет — вот главный принцип этого мира, суть всей мудрости с начала и до конца. Все другое — пустая болтовня. Или у тебя есть деньги, или у тебя их нет. Только и всего. Если у тебя их нет, нужно их добыть. Любым способом.

Взять, к примеру, меня. Я готовился быть ветеринарным врачом. Впервые в жизни дукаты стали появляться у меня быстрее, чем я их тратил. Это вселяло в меня надежду и делало счастливым. Я решил расширить свою деятельность решительным, радикальным образом — сумел убедить крестьян добавлять табак в корм скоту. Я сказал им, что табак послужит превентивной мерой и предохранит скот от разных болезней. И, разумеется, для подобной меры не годится табак, который они могли купить себе в севильском порту. Им нужен был специально обработанный пищевой табак, который продавал я. Пищевой табак отличается от обыкновенного лишь тем, что один человек объявляет его таковым, а другой — не только ему верит, но еще и платит за это. Лишь при таких условиях пищевой табак становится пищевым. В известном смысле он и вправду пищевой, но только для некоторых.

Сначала мне пришло в голову его размачивать, прожаривать или обрабатывать каким-либо иным способом, чтобы он мог изменить свой цвет и по внешнему виду отличался бы от обыкновенного табака. Однако потом я отказался от этого, ибо тогда уподобился бы презренному племени бирмингемских фальсификаторов. Нет, мне не пристало заниматься подобными делами. Я продавал табак в том виде, в котором его доставляли в Севилью суда Нуньеса де Эрреры. Я мог бы брать его и у сеньора Эспиносы, но доктор Монардес был компаньоном семьи Эрреры, и потому я пользовался скидкой. Однако здесь мне довелось столкнуться с некоторыми трудностями. Для моих целей мне нужно было снять склад в порту. При этом не большой склад, который я не смог бы оплачивать, да в нем и не было нужды, а маленькое помещение, что в наше время уже было редкостью, или же снять угол в помещении побольше. Это оказалось чертовски трудным делом. И не потому, что было совсем невозможным, а потому что торговцы, особенно владеющие складами, имеют абсолютно другое представление о деньгах, нежели я. В первый момент человек даже может подумать, что с торговцами что-то случилось и они с трудом распознают числа, настолько велико расхождение во взглядах. Приведу пример. Если ты являешься гражданином Севильи и идешь по улице с десятью дукатами в кармане, то ты считаешься зажиточным горожанином, или, по крайней мере, это так выглядит: ты можешь купить себе то, что пожелаешь, и у тебя в кармане еще кое-что останется. Но если ты с тем же количеством дукатов отправишься в порт к торговцам, то они пройдут мимо тебя, как мимо пустого места. И не потому, что плохо к тебе относятся, нет, они тебя и вправду не заметят. Так что этот вариант не для меня. Моя задумка так бы и пропала, если бы не поистине бесценная помощь доктора Монардеса. Он согласился продать мне табак из своих личных запасов, хранящихся в большой пристройке в саду, как своему человеку с небольшой наценкой. И пообещал мне, что если дела пойдут успешно, он выделит для меня место в портовом складе, которым пользовался вместе с наследниками Нуньеса де Эрреры. Но для этого ему нужно было договориться со своим зятем Родриго де Бризелой, который представлял семью Эрреры здесь, в Севилье. Нельзя сказать, что дело было проигрышным, но доктор Монардес действительно не любил общаться со своим зятем.

После того как трудности были улажены, моя новая инициатива стала осуществляться обнадеживающими темпами. Я нанял себе другую карету (чтобы не пачкать карету доктора Монардеса), и мы с Хесусом разъезжали по селам, продавая крестьянам пищевой табак.

— Как нам его разводить? — спросил меня Хосе из Дос-Эрманаса, к которому я отправился прежде всего.

— Одну горсть на ведро, — ответил я. — Для идеального результата — две горсти. Но лучше всего — полторы.

Он остановился на одной горсти и купил много табака, потому что у него было много животных. Другие крестьяне из Дос-Эрманаса тоже купили. Потом купили и те, что жили недалеко от Кармоны. И так далее. Дело пошло успешно. Мне уже расхотелось лечить раны и другие недуги, но делать было нечего, я продолжал это делать во имя пищевого табака. Разумеется, если бы я мог заниматься только им, решительно не стал бы делать ничего другого. Медицина, которую я всегда считал особой привилегией, стала казаться мне неблагодарной профессией. Особенно ветеринарная отрасль. Приходишь в хлев, топчешься в испражнениях животных, лечишь их, они испытывают боль, ты их не понимаешь, они тебя тоже; в любой момент нужно остерегаться, чтобы они тебя не цапнули, потому как после этого тебе самому придется лечиться. Постоянно общаешься с неотесанной, невоспитанной деревенщиной. Все они словно вросли в землю, разговаривать не умеют, порой кажется, что перед тобой говорящие бревна… Я впервые дал себе отчет, насколько выгодно отличается от них Хесус. Да, если бы я не был медиком, никогда бы не поверил, что люди в городах и в селах относятся к одному и тому же виду. Вот взять хотя бы Хесуса. Он танцует фламенко, в его шляпу сыплются деньги. Он, может, и не блещет умом, но хитер. Да я и не думаю, что его можно назвать глупым. Если бы ему пришлось работать так, как работают эти ненормальные пейзаны, он бы разболелся и умер. По-моему, никто не может работать так, как они. Ну, пожалуй, доктор Монардес. Но только не Хесус. Вопреки всему, я определенно предпочел бы общаться с ним, а не с крестьянами. Но дело в том, что ему-то как раз и нельзя продавать пищевой табак, так что делать нечего…

В течение нескольких месяцев я с невероятным успехом продавал пищевой табак. Все шло на редкость хорошо, пока не вмешался тот дурак, тот мерзавец Дувар, Пабло-неудачник. Он сродни мухе, от которой… или что там было в Библии, от чего испортилась мука? А может, это была не мука, ибо как может испортиться мука от какой-то там мухи? А может, это вообще не из Библии? Но вернемся к Дувару. Я великодушно принял на себя львиную долю работы, предложив ему только принимать роды у животных. Во-первых, мне не хотелось этим заниматься, а во-вторых, не мог же я оставить его умирать с голоду. Так этот болван сообщил крестьянам, что никакой это не пищевой, а самый что ни на есть обычный табак, который они могут купить в пять раз дешевле в порту Севильи. Такие новости среди деревенских жителей разносятся молниеносно, и очень скоро они все стали смотреть на меня хмуро, и моя клиентура начала таять. В течение месяца все шло еще более-менее сносно, хотя и не так, как прежде, пока не появились люди сеньора Эспиносы. Каким-то образом до него дошла весть, что крестьяне в окрестностях Севильи и даже в более отдаленной Андалусии массово скупают табак, и он послал своих людей чтобы продавать им, причем намного дешевле, чем это делал я, к тому же, крестьяне перестали тратить время на дорогу в Севилью. Люди Эспиносы заполонили все вокруг — многочисленные, неутомимые. Куда бы я ни приехал, оказывалось, что они там уже побывали. Они объезжали села на телегах, собирая заказы или привозя табак. Иногда мы с Хесусом на них натыкались. Насколько мне известно, Дувар начал рассказывать им, чего он раньше не делал, о том, что обыкновенный табак, хоть он и обыкновенный, а не пищевой, весьма полезен для животных. Я догадывался, отчего он изменил свое мнение.

Итак, постепенно работы у меня не стало совсем. Я еще некоторое время объезжал с Хесусом окрестности Севильи, забираясь все дальше и дальше, но это не приносило никаких результатов. Иными словами, с пищевым табаком было покончено, во всяком случае, для меня. Мне следовало отказаться от своей затеи.

— Хесус, а ведь это все я придумал, — произнес я однажды, когда мы возвращались в Севилью. — Это открытие принадлежит мне.

— Браво, сеньор, — ответил мне Хесус, — это была умная мысль, великое дело!

— Да, я придумал пищевой табак, а что получил взамен? Ничего!

— Ну, это не совсем так, сеньор, нельзя сказать, что совсем уж ничего.

— Именно ничего, — махнул я рукой. — Все достанется Эспиносе. Он — мой должник!

— А вы ему об этом скажите, сеньор, — произнес Хесус.

Я пристально посмотрел на него. Он что, смеется надо мной? Но Хесус с безразличным видом смотрел вперед. Уж не слишком ли он стал изворотливым?

— Да, наверное, ты прав, — сказал я, откидываясь назад.

Но я не собирался легко сдаваться. Этот подлец Дувар должен за все ответить. Я решил поговорить с Ринконом, чтобы тот его проучил. Пусть лежит себе в больнице доктора Бартолло и размышляет о том, почему так произошло, дурак эдакий! В один прекрасный день я отправился в «Три жеребца», где надеялся найти Ринкона, но по дороге принялся размышлять. Ну хорошо, Дувара отметелят как следует, но ведь он тоже может заплатить, чтобы и со мной расправились. Ринкон никому не отказывает, лишь бы платили. К тому же, если не его, то и другого можно нанять. Были бы деньги — для такого дела в Севилье легко найти людей. А что будет, если я заплачу Ринкону и попрошу его исчезнуть, когда все будет кончено? В таком случае и Дувар не сможет отомстить, потому что некому будет. Все-таки на пищевом табаке я немного заработал, это верно, и Хесус прав — я преспокойно мог бы заплатить Ринкону. Разум мне подсказывал, что с точки зрения будущей безопасности это будет правильнее всего. Но какая-то неясная внутренняя сила отчаянно сопротивлялась этой мысли, какое-то суеверие останавливало меня. Я принялся наворачивать круги вокруг таверны, думая, как мне поступить. Но решение не приходило. Тогда я решил спросить совета у доктора Монардеса.

— Так нельзя, — строго сказал мне доктор Монардес. — Ведь в таком случае и кто-то другой, скажем, Бартолло может заплатить, чтобы нас не стало. Если ты сейчас заплатишь, чтобы убрали Дувара, то спустя какое-то время кто-то заплатит, чтобы убрали тебя. Не знаю, в силу каких причин, но обычно именно так и происходит. Дьявола не существует, например, это просто глупое суеверие, но я бы не советовал тебе особо на это рассчитывать. Некоторые данности нестоит подвергать проверке. А что если ты проверишь и окажется, что ошибся? Что тогда делать? Кроме того, есть еще две проблемы, которые ты бы мог заметить, если бы раздражение не застило тебе глаза. Во-первых, исчезновение Дувара сейчас ничего не меняет. Эту торговлю уже взял на себя Эспиноса, и с Дуваром или без него она продолжится. Так что по сути от исчезновения Дувара ты ничего не выиграешь. А вот убрать сеньора Эспиносу у тебя не получится, — засмеялся доктор.

— Да, разумеется, — поторопился согласиться я. — Об этом вообще не идет речь.

— Значит, ты ничего не добьешься, кроме одного: удовлетворишь жажду мщения. А во-вторых, — продолжил доктор Монардес, — даже Ринкон не станет убирать Дувара, не предупредив об этом своего хозяина… этого, как его — Ма… Мо…?

— Мониподио, — подсказал я.

— Да, да, Мониподио. А разве у Синдиката воров были какие-то проблемы с глупым Пабло? Скорее всего, нет. В противном случае он уже давно бы исчез и без твоей помощи. Так что вполне вероятно, этот самый Мониподио дело не одобрит. А если одобрит, то тут уже возникнет конфликт не между тобой и Дуваром, а между Дуваром и Синдикатом воров. Тогда тебе придется заплатить не только Ринкону, но и всему Синдикату. И это тебе выйдет намного дороже, чем ты себе представляешь. Гораздо дороже, — повторил доктор Монардес. — Тебе нужно было поговорить с Дуваром еще в самом начале, — продолжил доктор, видимо, заметив мой отчаянный вид. — Сразу, когда ты решил продавать этот самый «пищевой» табак.

— Мне тогда в голову не пришло, — уныло ответил я.

— Да, ты об этом не подумал, — согласился доктор Монардес.

— Я думал его просто вышвырнуть, — сказал я, немного помолчав.

— И это можно было сделать, — покачал головой доктор, — но как-то по-другому. Тебе нужно было не только делать вид, что Дувара не существует, но убедить крестьян, что ему нельзя верить. Абсолютно ни в чем. Так что, когда он начал бы им внушать, что «пищевой» табак — никакой не пищевой, а самый что ни на есть обычный табак из Тринидада, который каждый может приобрести в севильском порту, они бы ему не поверили. Но тогда тебе понадобилось бы заниматься и родами животных, и всеми теми вещами, которые ты доверил делать Дувару. Нужно было его отстранить от всего, не давать ему никаких шансов и никакого пространства для работы. Например, я поступил бы так с доктором Бартолло, если бы это вообще было возможно. К сожалению, невозможно. Уж не думаешь ли ты, что мне непременно надо читать лекции в Университете или трижды в неделю работать в Больнице милосердия? От подобной деятельности еще никто не разбогател. За три-четыре дня я получаю от своих клиентов намного больше. Но если я где-то в чем-то участвую, то там нет места доктору Бартолло. Именно так и делаются подобные дела.

Я молча кивал.

— Спасибо, сеньор, — сказал я спустя немного времени и поднялся. — Ваш совет, как всегда, был для меня очень ценен.

— Если бы и я мог сказать то же самое, — засмеялся доктор и тоже поднялся. — Поехали со мной, и осмотрим донью Марию Эрменсию. Ту девицу, помнишь, с неприятным запахом изо рта. Оказывается, она уже беременна.

— Ну да! — воскликнул я. — Вот это новость! А словно вчера было…

— Время летит, — ответил доктор. Позднее, когда мы уже выходили из его кабинета, он сказал: — Оставь ты этих животных, Гимараеш. На что они тебе сдались? Фекалии, удобрения, тупые крестьяне… Зачем? Нет никакого смысла заниматься низшими видами, если ты можешь лечить высший вид животного мира…

— Но ведь я зарабатывал, сеньор, — ответил я.

— Да, конечно, — сказал доктор Монардес, надевая перед зеркалом шляпу. — Но если ты хотел стать торговцем, то нужно было обучаться у Эспиносы, а не у меня. А он бы тебя в ученики не взял.

И это тоже правда. Но в следующие несколько дней я продолжал думать, как мне поступить. Нет, мои мысли были не о Дуваре — доктор Монардес сумел просветить меня в этом плане, а о ветеринарной медицине вообще. О «пищевом» табаке можно было забыть — он навсегда перешел к сеньору Эспиносе, но все-таки казалось, что и у меня оставался шанс… В конце концов я решил отступиться. Разумеется, я мог бы продолжить лечить животных. Как говорится, для всех есть место под солнцем. Вопрос в том, какое это место. Я испытывал тягостное чувство. Мир вдруг сузился, словно источник, который закрыли большим камнем, и из-под него еле просачивался тонкий ручеек. Вокруг тебя тысячи невидимых стен, некоторые пути вообще закрыты, запрещены, и только немногими ты можешь воспользоваться. Ты должен быть очень сообразительным, сильным, решительным, порой даже безрассудным, чтобы суметь отодвинуть камень, лежащий у тебя на пути. И нет никакой уверенности, что ты сможешь это сделать. Легче разбить о камень голову, поскольку источник постоянно охраняют. Там и люди Эспиносы, и тот самый капитан Альварес, дюк де Леон с друзьями, даже Ринкон там. У тебя не остается шансов. Никаких. Ты можешь пройти, если они тебя пропустят. А зачем им тебя пускать? Для этого должна быть какая-то очень веская причина…

На следующей неделе мы отправились с доктором в Утреру и проехали через Дос-Эрманас. День был жарким, солнечным, на холмах вдоль дороги паслись стада животных — главным образом, свиней, но также и коров, иногда попадались белые кудрявые овцы, ослы, кони, буйволы, которых охраняли собаки. Животные. Мне вдруг стало грустно. Я высунул голову из окна кареты, глаза наполнились слезами. Животные добрые, особенно, если смотреть на них издалека. Мне пришло в голову, что после фокусов с табаком, которые я показывал в трактирах, они были моим первым серьезным коммерческим начинанием. Причем очень серьезным. Я был, что называется, на пороге успеха. Животные могли бы сделать меня богатым. Они не только кормят тебя, но и обеспечивают пищу для многих других. Бессердечные люди безжалостно пользуются ими и кормят лишь для того, чтобы потом употребить в пищу более упитанными. Словно тысячеголовый, тысячерукий хищник. А животные мирно себе пасутся на полянах, слегка покачивая головами и глядя огромными, ничего не понимающими и добрыми глазами. Интересно, что бы сказал о них Пелетье? Что бы он мог сказать, если бы в жаркий, солнечный день проехал под южным небом Андалусии через зеленые поля с кроткими (в большинстве своем) пасущимися животными? Вот карета уносит его все дальше и дальше на юг, и животные постепенно теряются из виду… «Прощайте, животные!» — вот что он бы сказал. Добрые, кроткие животные, прощайте! Храни вас Господь! Только он может вас уберечь…

У Луизы, шестнадцатилетней девушки из Севильи, вся шея сзади была покрыта незаживающими струпьями. Ее родители вызвали нас, чтобы мы помогли ей излечиться. У девушки были длинные волосы, так что струпья не были видны и не причиняли ей боли, если только на них не надавливать. По этой причине их никогда не лечили. Ее родители говорили, что струпья у девушки с детства. Недавно, однако, образовался еще один, и девушка решила вылечиться. Разумеется, для нас это не было проблемой, так как при помощи табака струпья легко лечатся. Я находился у нее в доме до тех пор, пока доктор натирал струпья табаком. Потом я был послан проверить, как себя чувствует больной, которого доктор лечил от болей в пояснице. В дом Луизы я вернулся примерно спустя час, и то, что я там застал, буквально ошарашило меня. Девушка вела себя неадекватно. Почти сразу после моего прихода она горько расплакалась, словно ее должны были повесить, и, как видно, причиной слез был я.

— Давай-ка выйдем, — предложил доктор, беря меня под локоть и кивнул матери Луизы, которая осталась в комнате вместе с младшим братом девушки (ее отец к тому времени ушел по делам). — Ты, вероятно, чем-то расстроил Луизу, — сообщил доктор уже во дворе, с удовольствием закуривая сигариллу.

— Но, сеньор, я ничего не делал. Я вообще с ней не знаком. Вижу ее первый раз в жизни (это было чистой правдой).

— Я знаю, — кивнул доктор. — Она немного не в себе. Ведет себя, как ненормальная.

— Девчонка, наверное, в кого-то влюбилась. В этом возрасте такое часто бывает.

— Не уверен, — возразил доктор. — Ее родители ничего не знают.

— А как они поймут, если она в кого-то влюбилась?

— Еще как поймут! — воскликнул доктор. — Не забывай, у меня самого две дочери.

— Тогда почему она ведет себя, как ненормальная?

— Это все от табака, — ответил доктор.

— Но что такого вы с ней сделали, сеньор? Много табака использовали, или что?

— Да ничего особенного, — ответил доктор. — Просто табак оказывает на молодых девушек плохое действие, причем виноват не табак, виновата сама природа. Она довлеет над молодыми девушками. И все это в своих целях. Природа мечется в их телах, подобно шустрой змейке в воде. Страшное дело, я знаю это по собственным дочерям. Девушки постоянно выглядят слегка помешанными, они как будто не в себе. И все из-за природы. А если прибавить немного табака, получится гремучая смесь. Когда выйдут замуж и у них появятся дети, они понемногу начнут приходить в себя, и природа оставит их в покое.

— Потому что тогда она уже сделает свое дело, — предположил я.

— Да, что-то вроде того, — кивнул доктор и зашелся в мучительном кашле, который появился у него в недавнее время.

— Уж не простыли ли вы, сеньор? — участливо спросил я.

— Нет, — ответил он. — Я думаю, это от табака.

— От табака? — удивился я.

Доктор утвердительно кивнул, бросил тлеющую сигариллу и вновь закашлялся.

— Но ведь я не кашляю, сеньор.

— Я курю давно, начал, может быть, лет за двадцать до тебя, — возразил доктор. — Наверное, в табаке есть что-то такое, что вызывает кашель. Спустя много, много лет.

«Да, сегодня для табака плохой день», — подумал я.

— Пошли, посмотрим, как там наша подопечная, — предложил доктор. — Если снова разревется при тебе, то сразу выйдешь и будешь с Хесусом ждать меня в карете. А кстати, где он?

— Он за углом, сеньор, переместился туда.

— И что он там делает? — удивился доктор.

— Ничего. Просто сидит и ждет.

Я не посмел сказать доктору, что Хесус выстукивает фламенко и протягивает шляпу для сбора денег. Он стал это делать при каждой возможности. Я удивлялся, как это доктор до сих пор не обратил внимания, что кони время от времени ржут. Вероятно, ему казалось, что они так реагируют на проезжающие мимо экипажи.

На этот раз девица не стала плакать, когда мы вошли, наоборот, увидев нас, она радостно засмеялась, потом повернулась в постели на другой бок и спрятала лицо в подушке. Мать сделала ей замечание, выхватила у нее из рук подушку и сунула ей под голову. Девица тут же зашмыгала носом.

— Лежи спокойно, милая, — ласково сказал доктор. Он отвел рукой ее волосы и осмотрел шею. — Все в порядке, — сказал он матери, — все у нее пройдет.

— Я свободна? — спросила девушка, сразу перестав шмыгать носом.

В следующие десять минут она сделала столько всего, что если бы я стал описывать, то заполнил бы, наверное, несколько страниц. Она встала с постели, замурлыкала известную в Севилье песенку «Черноглазая чикита» (особенно популярную среди женского населения) и походкой, больше похожей на плавные подпрыгивания, подошла к окну. Ее хрупкое тело словно переместилось в воздухе. Она выглянула наружу, не переставая теребить руками свои юбочки, прекратила петь и засмеялась:

— Какой-то клоун танцует фламенко и собирает в шляпу деньги.

К счастью, никто не обратил на ее слова внимания. Доктор в тот момент разговаривал с матерью девушки и, вероятно, подумал, что она рассказывает какие-то небылицы. Спустя немного времени с улицы донеслось ржание коней, но девушка уже повернулась к окну спиной и вприпрыжку направилась к постели. Там она схватила в охапку маленького брата и принялась его тискать. Педро, мальчуган лет семи-восьми, надул щеки и засопел.

— Сейчас же оставь его, проказница! — выкрикнула мать и резко выдернула сына из рук девушки.

Та вновь расплакалась, бросилась на кровать и, продолжая рыдать, сунула голову под подушку. В этот момент появился ее отец. Он открыл дверь, заглянул в комнату, безмолвно посмотрел на эту сцену и тихонько закрыл дверь снаружи. Мальчик тоже захотел выйти, но мать его не пустила. Вдруг девушка села в кровати и с печальным выражением лица стала снимать чулок.

— Что ты делаешь? — спросила мать.

— Хочу быть босой, — сердито ответила Луиза, бросив чулок на пол.

«Как хорошо, — подумалось мне, — что в отличие от нее мы можем уйти». Наверное, доктор подумал то же самое, потому что, распрощавшись с матерью и Луизой, пообещал заехать на следующий день, чтобы узнать, как идут дела. Открыв дверь, мы чуть было не столкнулись с отцом девушки, который смотрел на нас. Лицо у него было печальное и измученное.

— До свидания, сеньор, — сказал доктор.

— До свидания, сеньоры, — ответил мужчина.

Я кивнул ему, проходя мимо. Мне захотелось пожелать ему приятного дня, но я сдержался.

— Хесус, — крикнул я громко, выйдя во двор, — ты где?

Хесус уже чинно сидел на козлах за углом, ожидая нас.

На следующий день доктор послал меня проверить, как себя чувствует Луиза. Мне очень не хотелось идти туда, тем более одному, но я не мог отказаться. Опасения мои, однако, оказались напрасными. На этот раз она вела себя тихо, стыдливо смотрела в пол, держа руки на плотно сдвинутых коленях, чинно и немногословно отвечала на все мои вопросы. Возможно, действие табака на ее организм прекратилось, не знаю. К счастью, мазать ее еще раз не понадобилось. Доктор сказал, что все должно пройти за неделю, а струпья — исчезнуть.

Оттуда я возвращался с легким сердцем. Неожиданно я увидел ненормального доктора Вальехо из Мадрида, что было поистине редким случаем. Сначала я не был уверен, что это действительно он, но потом, порасспросив в таверне «Три жеребца», убедился, что прав. Этот самый Вальехо — очень странная личность: доктор, хотя, скорее, шарлатан, объезжающий город за городом и посещая, как правило, аристократическую публику в надежде на то, что кто-нибудь даст ему денег на разработку так называемой вакцины. Он утверждал, что если ее принимать в небольших дозах, то в организме вырабатывается устойчивость к возбудителю болезни. Тем самым, по его мнению, можно лечить любое заразное заболевание. Он утверждал, что это станет самой великой революционной медицинской идеей нашей эпохи. Но для каждой болезни требовалось разное количество вакцины и много всего прочего, так что на исследования были нужны деньги. Хитрец! Насколько я понял, он ходил к графу Асуаге, у которого была летняя вилла близ Севильи, в надежде выклянчить сколько-нибудь денег. Граф был учтивым человеком с чувством юмора и с любопытством относился к чужакам, в особенности — к хитрым. Он любезно принял Вальехо и вместо того, чтобы прогнать его, устроил в его честь прием, пригласив крупных землевладельцев из окрестных усадеб. Ему хотелось, чтобы они собственными глазами узрели подобный экземпляр и лично услышали все небылицы, которые рассказывал Вальехо. Потом граф заверил гостя, что, поскольку вакцина еще не готова, он наверняка умрет раньше своего гостя, но обязательно завещает ему свое имение, дабы тот спокойно мог разрабатывать великое лекарство. Потом граф так же любезно его выпроводил. Как мне стало известно, впоследствии Вальехо ходил к сеньору Эспиносе, но Эспиноса — слишком занятый человек и выпроводил его без особых церемоний. Я спросил у доктора Монардеса, что он думает о так называемой вакцине Вальехо.

— Ха-ха-ха! — весело рассмеялся в ответ доктор Монардес. — Он хочет убедить нас, что существует нечто, с одной стороны, вызывающее болезнь, а в результате и смерть, с другой стороны, — абсолютно недейственное, что также ведет к смерти. И вдруг это нечто на промежуточном этапе становится целебным. Нет-нет, я не хочу, чтобы ты понял меня неправильно, — уточнил доктор. — Это сама по себе тривиальная мысль, и ее можно отнести ко всем лекарствам, с той только разницей, что ни одно лекарство не создано для той болезни, которую оно лечит, а представляет собой обратную по свойствам субстанцию. Природа лекарства враждебна природе болезни. Вальехо, по сути, хочет нас убедить, что чуму следует лечить чумой, холеру — холерой и т. д. Ты хоть слышишь, что говоришь, Гимараеш?

— Что вы, что вы, сеньор, — поднял я руки вверх, энергично протестуя, — я ведь только спрашиваю.

— Так вот я тебе со всей ответственностью заявляю: это невозможно, — отрезал доктор. — Человек должен иметь на плечах голову, которая восприимчива к новым знаниям, но не настолько открытую, чтобы мозг стал вываливаться из нее, — привел доктор известную поговорку. — И если бы Инквизиция занималась более осмысленными вещами, а не преследованием так называемых еретиков, она бы уже давно занялась этим шарлатаном…

Девушка Луиза поправилась, струпья исчезли спустя несколько дней. Это произошло после втирания отвара из измельченных трехлетних табачных листьев, привезенных из Тринидада. Результат оказался потрясающим. В конце недели, когда мы вновь посетили семью девушки, доктор использовал эту возможность, чтобы поговорить с ее отцом. Надо сказать, что он собирался говорить по очень нелегкому вопросу. Постараюсь вкратце объяснить, о чем идет речь. У доктора Монардеса был дом в районе «Черепа», как называют местность в Севилье недалеко от Пуэрта-де-Хереса, который он сдавал в аренду. Доктору давно хотелось расширить свой двор, присоединив к нему еще один большой участок. Земля пустовала, потому что была общинной собственностью, ибо там находилось старое римское кладбище (оттуда и его название), и если начать копать эту землю, то в метре от поверхности нередко можно было наткнуться на кости. Мне даже рассказывали, что во время наводнений кости нередко всплывали наверх.

Из-за этого муниципальные власти категорически запретили там что-либо строить, но доктор, как и многие другие, успели построить там дома еще до принятия решения. В быстро разрастающейся Севилье этот участок превратился в предмет острых споров, и, возможно, муниципалитет разрешил бы там строительство, но вмешалась Церковь, которая категорически воспротивилась. Еще больше запутало дело вмешательство приближенных короля, решивших устроить там пункт досмотра и обложения налогом разных продуктов и вин, прибывавших в Севилью через Пуэрта-де-Херес. Торговцы, которые ранее требовали от муниципалитета отменить запрет, тоже разделились на две группы, ведущие неутихающий спор — как им ввозить товары: через порт, где они и без того платили налог, или через Пуэрта-де-Херес, где их еще не облагали данью. Разумеется, далеко не все могли провозить товары через Пуэрта-де-Херес. Те, кто привозил их из-за моря, прибывали в порт. Даже если бы они умудрились доставить свой товар через Кадис, а оттуда продолжить путь по суше, в кадисском порту с них все равно бы взяли налог. Потому-то торговцы заморским товаром ратовали за отмену запрета, а торговцы местными изделиями были против. Вот в такой ситуации доктор и хотел под шумок прибрать к рукам участок земли в «Черепах» рядом со своим домом.

Отец Луизы дон Пабло был главным королевским наместником по налогам в Севилье. Именно он с отвечал за портовые сборы в королевскую казну. На эту должность его назначил лично сеньор де Лека, Дон Пабло, разумеется, был знаком с королевским наместником по строительству и благоустройству, отвечавшим в общине Севильи за фонд зданий — тюрьму, Торре-дель-Оро, где собирали таможенные пошлины, кавалерийскую казарму и королевские складские помещения. В дальнейшем ему поручили бы отвечать и за новый пункт по сбору налогов, который собирались построить у Пуэрта-де-Хереса. Но это бы случилось не по его просьбе, а по просьбе дона Пабло, отвечавшего за королевские налоги. Любопытно, что люди короля выбрали именно то место, на которое положил глаз доктор Монардес — путь проходил совсем близко от его дома. Доктор Монардес спросил у дона Пабло, не согласились ли бы королевские служащие перенести пункт в другое место или хотя бы сделать его меньше размером, что позволило бы разделить участок земли пополам и, таким образом, доктор мог бы приобрести одну его часть. Это решение, по мнению обоих сеньоров, выглядело наиболее разумным. Королевские наместники должны были сначала получить землю от муниципалитета, а потом прийти к решению, что им не нужен такой большой пункт, и продать часть земли доктору. Это могло бы обойтись ему относительно недорого, потому что им самим земля бы досталась бесплатно — для нужд королевства. Дон Пабло обещал серьезно поговорить с королевским наместником по вопросам строительства. Но это, однако, вообще не решало проблемы, потому что, как уже было сказано, земля принадлежала общине, а королевский наместник по строительству имел всего один голос в общинной комиссии по благоустройству, в конечном же итоге именно она должна была принимать решение. Но тем не менее, обещание дона Пабло вселяло надежду. В зависимости от того, как будут развиваться события, доктор Монардес и дон Пабло договорились встретиться вновь и обсудить дальнейшие действия. Доктор мог бы поговорить и с епископом Севильи, так как его он тоже лечил. К сожалению, у доктора не было связей в муниципальном совете — практически все его члены были клиентами доктора Бартолло. Доктор Монардес пользовался известностью среди приближенных короля и церковных сановников, но не среди общинных служащих. Разумеется, он лечил и крупных торговцев, таких, как Эспиноса, и тот мог бы ему помочь, однако в муниципалитете у него были как преданные друзья, так и отъявленные враги, так что помощи только Эспиносы было недостаточно. К тому же Эспиноса не был человеком, готовым помочь просто так, без личного интереса. А дело было слишком незначительным, чтобы у него возник интерес.

— Сеньор, наша общественная система слишком сложна, — примирительным тоном заметил я, когда мы с доктором возвращались пешком по улице.

— Нет в ней ничего сложного, — возразил доктор Монардес. — Напротив, она слишком проста. Да и все системы просты. Я хорошо знаю историю и могу утверждать, что в мире, согласно Аристотелю, существует… Ты читал Аристотеля?

— Да, — ответил я. — Немного читал.

— Понятно, — произнес доктор, вложив в это слово сомнение. — Аристотель утверждает, что существует четыре системы управления. Это демократия, когда правит народ…

— Как это: правит народ? — не понял я. — Кем он правит?

— Ты слушай, — немного раздраженно махнул рукой доктор. — Так вот, он говорит, что одна из систем — это демократия. Другая — аристократия, когда управляют наиболее достойные. На мой взгляд, ее лучше называть меритократией, ну да ладно, ему не хотелось употреблять латинские термины. Третья система — это монархия, когда управляет король. И четвертая — это плутократия, когда управляют самые богатые. Я же утверждаю, — сказал доктор, у которого, правду сказать, с годами развилась склонность к демагогии, — что в мире никогда не существовало ничего, кроме монархии и плутократии.

— У нас монархия, — поспешил вставить я, — ведь Филипп — король.

— Да, это так. Но помимо того, что он король, Филиппа можно назвать еще и плутократом, — уточнил доктор, — поскольку Филипп — очень богатый человек. Именно это и интересно. Монархия существует в смешанном виде.

— Но сеньор, я вообще не это имел в виду, — позволил себе возразить я, — и говорил совсем о другом.

— Знаю, что ты имел в виду. Но это не интересно, — ответил доктор. — Я считаю, что монархия есть по сути монархия и плутократия одновременно. Взять хотя бы аристократов. Их вообще нельзя считать самыми достойными, но они — самые богатые. А это означает лишь одно: монархия — смешанная система. Когда монархия или диктатура свергаются, образуется чистая плутократия. В реальном мире нет никакой иной системы. Об этом нетрудно догадаться. Одно — это власть, завоеванная силой, первоначально силой оружия. Например, Цезарь, первый император. Какие-нибудь умники скажут, что первым был Октавиан, но ты им не верь. Первым был Цезарь. Как он стал императором? С помощью силы. Он победил силой оружия. Так он получил власть, так потом и удерживал систему. В конце концов, кто обладает армией? Кому она принадлежит? А другое, — продолжил доктор, бросив финик в рот, — власть, завоеванная с помощью денег. Там, где кончается власть оружия, начинается власть денег. Так говорит Марк Лициний Красс. На вот, выбрось эту косточку. Иногда на деньги можно купить целую империю, как Дидий Юлиан. А в другом случае силой оружия можно забрать деньги у богатых и положить их себе в карман, как сделал император Максенций. Впрочем, надо иметь в виду, что и Юлиан, и Максенций плохо кончили. Но вкратце дела обстоят именно так — таковы две основы. Для третьей под солнцем нет места. Но тот, кто сможет их сочетать, пребудет в веках.

— Аристотель — болтун, — уверенно заявил я, — любит все выдумывать. Берет два элемента и делает из них четыре, чтобы выглядеть умным.

— Ну, да… — согласился доктор.

Мы продолжали идти по улице. Доктор шел молча, время от времени передавая мне косточки от фиников, которые я забрасывал в сады вдоль улицы.

— А как же папа? — первым нарушил молчание я. — У него нет оружия. Да, деньги у него есть… но ведь не в этом дело. Вы понимаете, что я хочу сказать, сеньор?

— Да, понимаю, — кивнул доктор. — Но это длинная история. Под конец мы снова придем к тому же выводу, только после очень пространных рассуждений.

— Я так и думал. Но если наша система настолько проста, почему же так трудно купить участок земли в «Черепах»? Может, она не настолько проста, как выглядит, сеньор?

— Очень проста, — энергично затряс головой доктор. — Система простейшая, но только слишком запутанная.

— Простейшая, но запутанная? — удивленно повторил я.

— Именно так! — категорично подтвердил доктор.

Мы продолжали идти. Читатель может спросить, а где же Хесус? Уж не уволил ли его доктор, застав на месте преступления, когда тот отплясывал фламенко?

Нет, нет, доктор просто отпустил его, потому что его жена должна была рожать. Доктор Монардес собирался лично принимать роды, и именно туда мы сейчас направлялись — в бедный квартал Триану, где жил Хесус, чтобы узнать, как чувствует себя роженица.

— Какое отвратительное место! — закашлялся доктор и сморщил нос. — Испарения дурманят голову и раздражают легкие.

Лично меня эти запахи не раздражали. Мне пахло апельсинами, жареным мясом, речной тиной и табаком. Легкие вообще ничего не раздражало. Голова работала хорошо, ум как никогда был ясным, бодрым, сосредоточенным и, я бы сказал, проницательным.

Мне удивительно не хватало животных. Разумеется, я бы к ним не вернулся. Хотя, может, и не животных. Просто мне чего-то не хватало, но я не знаю чего, как говорит Пелетье. А точнее, эти слова принадлежат не Пелетье, а Земле, когда она сталкивается с Медузой и теряет Луну. «Чего-то мне не хватает, но я не знаю, чего». Именно тогда Марс отвернулся от Земли и стал удаляться, пока не отошел от нее далеко-далеко, туда, где он сейчас…

Urbi et Orbi, L’Amour des amours. Жена Хесуса родила двойню. Не в тот день, когда мы к ним ходили, а через два дня и до прихода доктора. Так что роды принимала старая бабка-повитуха. «Она так плохо видит, — сказал Хесус, — что я вообще удивляюсь, как она не пропустила одного из близнецов». Хесус чувствует себя гордым. Но вместе с тем, он был обеспокоен. И абсолютно ясно — почему. До сегодняшнего дня ему и без того приходилось постоянно думать, как прокормить четверых. А вот почему его распирала гордость, следует пояснить. У него нет знакомых, у которых были бы близнецы, я знаю одного, доктор же после долгих раздумий вспомнил двоих. Так что и вправду это было большой редкостью.

Хесус хотел назвать мальчиков Педро и Пабло, в честь святых. Но у него уже был сын по имени Пабло. Местный священник предложил крестить малыша двойным именем Пабло-Иеро. Но тут воспротивилась жена Хесуса и категорически отказалась назвать так новорожденного. «В другой раз я бы ее поколотил, и это бы сразу решило проблему, — сказал Хесус. — Но сейчас неподходящий момент». Весть о близнецах разнеслась повсюду, о нем узнал севильский архиепископ кардинал Родриго де Кастро, который хотел лично окрестить мальчиков в связи с освящением новой церкви в квартале Санта-Крус. Он предложил назвать ребенка Пабло-Младший, но мать снова отказалась. Она вообще не хотела называть ребенка именем Пабло, как звали старшего сына. Наконец решили назвать его Родриго, по имени кардинала. Но поскольку имя Родриго как-то не вязалось с именем Педро, другого близнеца назвали в честь племянника кардинала Альваро. В конечном итоге у Хесуса появились Родриго и Альваро.

Между тем доктора срочно вызвали в тюрьму, чтобы он осмотрел Сервантеса. Власти решили выпустить его на свободу, и тюремное начальство хотело, чтобы Сервантес был здоров и впоследствии не стал бы на них жаловаться. Так иногда поступали, если считали кого-то важной персоной и опасались, что у властей могут возникнуть проблемы. А Сервантес мог бы здорово прокатить любого в какой-нибудь пьесе, к тому же он был королевским служащим. В тюрьме имелся свой доктор по имени Эрнандо Алеман. Свою работу он выполнял спустя рукава, и, если севильский заключенный надеялся, что о нем позаботятся в случае болезни, то он сильно заблуждался. Да и зачем Алеману было заботиться о ком-то, если он получал всего тридцать дукатов в год. Я как ученик доктора Монардеса и то получал больше. Доктор Алеман с такой зарплатой умер бы с голоду, если бы не занимался частной практикой. Иными словами, он, как правило, вообще не интересовался заключенными, если только кому-то не грозила смерть. Но в тех случаях, когда власти должны были подстраховаться, доктор Алеман как мог осматривал заключенного, и лечил его, а потом заключенный подписывал документ, что у него нет претензий. И только тогда — его выпускали. Случай с Сервантесом был намного проще других, в том смысле, что Сервантес был о здоров, если не считать, что у него болел один зуб. Тюремные власти хотели решить эту проблему кардинально: доктору Алеману предстояло вырвать больной зуб, и дело с концом. Но Сервантес, у которого во рту было не так уж много зубов (я сам позже смог в этом убедиться), не захотел расставаться с больным зубом. Он даже предложил властям подписать документ о том, что здоров, а потом лечить зуб в другом месте, однако власти ему отказали. Никто не мог объяснить — почему. Просто отказали и всё. Причем категорически. Испанские власти вообще трудно понять, когда начнешь докапываться, почему так, а не иначе. Испанские власти — сложный феномен. Чтобы их понять, нужно спросить: «Что мешает?» Если есть серьезное препятствие, значит, ничего не получится. В иных обстоятельствах — может быть… Как бы там ни было, Сервантес потребовал, чтобы вызвали доктора Монардеса. В другой ситуации доктор Алеман никогда бы не обратил на Сервантеса внимания и просто выдернул бы ему больной зуб, но ведь его собственный сын тоже был романистом, и врач, вероятнее всего, испытывал к Сервантесу сочувствие. Именно поэтому Алеман обещал вызвать доктора Монардеса и выполнил свое обещание. У Сервантеса не было денег, чтобы оплатить визит. Он сказал, что посвятит доктору Монардесу новое произведение. «Уже следующее», — именно так он и сказал.

Не стоит полагать, что доктора Монардеса воодушевило это предложение. Но он решил проявить великодушие, к тому же, не хотел отказывать доктору Алеману, да и властям тоже.

— У нас на сегодня что-нибудь намечено? — спросил он меня утром.

Я открыл блокнот, посмотрел записи и сказал:

— На сегодня нет. Завтра вы обещали посетить иезуита отца Луиса дель Алькасара, чтобы осмотреть, прошла ли у него лихорадка.

— А до тех пор ничего?

— Ничего другого, — ответил я.

— Хорошо, тогда пойдем и осмотрим Сервантеса, — сказал доктор. — Ему повезло, что я был знаком с его отцом…

Тюрьма находилась в двух шагах от нас, также на улице Сьерпес, неподалеку от дворца дюка Медины Сидонии. Тюрьма была огромной и переполненной. В год через нее проходило до 18 тысяч человек.

Если верить цифрам, которые публикует городская управа, — заметил я, пока мы с доктором шли по направлению к тюрьме, даже сейчас в ней может находиться до 18 тысяч. А это значит, что в Севилье каждый шестой человек — заключенный!

— Таков дух этого города, — ответил доктор. — Каждый, кто сюда приезжает, стремится как можно скорее разбогатеть. Даже нищие, которых ты видишь на улицах, когда-то приехали сюда с этой целью. В таких местах обычно очень много преступников и, соответственно, заключенных.

Наверняка так оно и было, но я хочу добавить, что статус севильской тюрьмы — не муниципальный, а королевский, и в ней сидели люди со всей Испании. Сеньор Фрэмптон также провел здесь некоторое время. Внутри был настоящий Вавилон. Я в ужасе задал себе вопрос, где все эти люди спят ночью? Я бы не удивился, если бы узнал, что спят они друг на друге.

— Да, это не Аркадия, как сказал бы Сервантес. Вместо зеленых полей и ручьев с прозрачной и чистой водой — угрюмые зубчатые стены и решетки; вместо и молодых и красивых пастухов и пастушек — сердитые стражи с одной стороны и головорезы — с другой.

Мы вошли в опрятную комнату с белеными стенами. Здесь досматривали тех, кто собирался выйти на свободу. Сервантес нас уже ждал. Я видел его впервые. Это был человек среднего роста, чуть сгорбленный, скорее полный, чем худой, с выпирающим животиком и крупными руками и ногами. У него было круглое лицо с очень светлой кожей, светло-каштановые волосы, высокий гладкий лоб, орлиный, но соразмерный нос, борода медно-русого цвета и живые, пытливые глаза.

Доктор поздоровался с ним (я тоже), осмотрел его зуб и занялся лечением. Сначала он протер зуб кусочком ткани, смоченным в табачном соке, а потом с помощью пинцета затолкал в дырку зуба небольшой шарик табака.

— Это, — пояснил доктор, — остановит дальнейшее разрушение зуба и вытянет гной. Когда станешь плевать, смотри не выплюнь табак. Завтра я приду и сменю шарик. За два-три дня все должно пройти.

— Спасибо, доктор, — сказал Сервантес.

— Скажи мне как другу, ты и вправду украл те деньги? — спросил доктор.

— Ни единой монетки! — решительно заявил Сервантес. — Да если бы я их украл, тут бы уже все знали. Здесь и у стен есть уши!

Доктор бросил быстрый взгляд на стену. Я невольно сделал то же самое. Разумеется, как мы сразу не догадались. Ведь это так очевидно…

— Ты похож на отца, — покачал головой доктор Монардес. — В свое время для того, чтобы практиковать медицину, Родриго пытался всех убедить, что получил степень лиценциата, а на поверку оказалось, что всего лишь бакалавра.

— Но был он не хуже любого лиценциата, — возразил Сервантес.

— Да, правда, — согласился доктор, — хотя кто знает, был ли он даже бакалавром. Ну да бог с этим! Профессионалом он и вправду был настоящим. А в нашем ремесле это главное. Да и в вашем тоже.

— Наверное, это относится ко всем профессиям, сеньор, — сказал Сервантес.

— Да, — подтвердил доктор.

Я тоже согласился, хотя, между прочим, и у меня нет бакалаврской степени. Я в этом не нуждаюсь. Мне приходило в голову поторчать пару лет в Университете, подумаешь, что тут такого. Но они, помимо прочего, еще и денег хотят, а это уже слишком.

Доктор продолжил беседовать с Сервантесом, подшучивая над ним, из чего можно было заключить, что он не слишком ему верит, — ни ему, ни так называемым «честным людям». И вот тогда Сервантес произнес слова, которые я хорошо запомнил:

— Это философия древних киников, сеньор, — сказал он. — Она стара как мир и основательна. Но плохо то, что сейчас, даже если сам Христос сойдет на землю, вы все равно никогда не поверите в чудо. Решите, что он — обманщик, который говорит и действует ради собственных корыстных намерений, руководствуясь скрытыми целями и помыслами. Вы будете подозревать его в лицемерии. Киники утверждают, что мир ужасен, а люди лицемерны, суетны и лживы, что каждого интересует только его собственное благо. Когда все так рассуждают и верят в это, мир не меняется, оставаясь таким же плохим, либо становится еще хуже. Потому что в таком случае он просто не может измениться.

— Да, так он никогда не изменится, — утвердительно кивнул доктор Монардес. — Он может измениться только с помощью здравого, холодного разума. С помощью медицины, знания, науки. Только так можно чего-то достичь.

— Но подобные перемены вряд ли будут значительными, сеньор, — заметил Сервантес.

— Кто знает, поживем — увидим, — ответил доктор Монардес. — Во всяком случае, если бы люди не открыли лечебную силу табака, то этот маленький шарик не лежал бы сейчас у тебя во рту и зуб невозможно было бы спасти.

— Ну да, — засмеялся Сервантес. — Сегодня один зуб, а завтра — целую челюсть.

— Привожу конкретный пример, — ответил доктор. — Ты и сам мог бы подумать и попытаться себе представить ход событий. Хотя это бессмысленно, ибо никому не дано знать, что и как будет развиваться дальше. Моралисты утверждают…

— Я к ним не принадлежу, сеньор, — заметил Сервантес.

— Моралисты утверждают, — продолжал доктор, укладывая свои вещи в сумку, — что нужно менять людей вместо того, чтобы менять обстоятельства. Людей изменить невозможно, а вот обстоятельства — совсем другое дело. Впрочем, наш друг Фичино из Италии настаивает, что и людей можно изменить. Путем образования, говорит он. Кто знает… Может быть. Во всяком случае, обстоятельства — можно. Оставь в покое людей и попытайся изменить обстоятельства. И это действительно получится. Итак, Сервантес, до завтра. Смотри, не выплюнь шарик.

— Спасибо, доктор, — сказал Сервантес и поднялся с топчана, на котором сидел. — Я буду стараться.

Так закончилось наше первое посещение Сервантеса.

Выходя, я увидел Ринкона среди людей в коридоре и подошел к нему.

— Что ты тут делаешь? — изумленно спросил я. В первый момент я было подумал, что его посадили в тюрьму.

— У меня здесь друзья, — ответил он. — Время от времени я прихожу с ними повидаться.

— А-а, — протянул я и, махнув рукой, заторопился к доктору, который не заметил, что я отстал, и теперь искал меня, недоуменно оглядываясь по сторонам.

— Куда ты делся? — удивленно спросил он. — Я решил, что с тобой что-то случилось.

— Я увидел Ринкона, — сообщил я доктору.

— Как? Ринкон здесь? — удивился доктор.

— Пришел к кому-то на свидание, — пояснил я.

— Ах, вот как, — кивнул доктор.

На следующий день мы снова пришли к Сервантесу, чтобы сменить ему табачный шарик. А на третий день его освободили. Зуб у него перестал болеть, он ощущал лишь легкое онемение, особенно когда ел. Но доктор сказал, что с течением времени и это должно пройти. После выхода из тюрьмы Сервантес пришел к доктору, и мы втроем отправились в таверну «Три жеребца», чтобы пропустить по стаканчику хереса. Семья Сервантеса больше здесь не жила, она переселилась в Мадрид. Здесь оставались только его дальние родственники, жившие на улице Ферия. Он собирался потом зайти к ним, после чего уехать в Мадрид или, быть может, в Барселону — еще не решил. «Я решу по дороге», — сказал он нам. Мы немного посидели в таверне, поговорили, а потом расстались. Он направился на улицу Ферия, а мы — обратно на улицу Сьерпес. Сервантес был в хорошем настроении, его, как нетрудно догадаться, переполняла радость. «Я снова свободен, — заявил он. — Свобода все-таки — великое дело».

Мне нравится, когда у людей хорошее настроение. Радостные люди светятся надеждой, жизнелюбием. Они светятся свободой. Доктор почти никогда не бывает таким — не знаю почему, но он всегда слегка раздражен. Да, он любит жизнь, но как-то по-своему, на собственный лад.

— Я расскажу о вас уже в следующем моем произведении, сеньор! Непременно! — выкрикнул Сервантес, отойдя от нас шагов на десять и подняв на прощание руку. — Я уже придумал рассказ о двух собаках, получится очень хорошо. Ждите.

— Хорошо. Спасибо большое, — ответил доктор с какими-то особыми нотами в голосе.

Сервантес развернулся и быстрыми шагами пошел дальше по улице. За спиной у него покачивался большой мешок.

— Может быть, вторая собака — это ты, — обратился ко мне доктор.

— Я ничего не имею против, — сказал я, хотя меня несколько задело его замечание. — Я люблю собак. В детстве я рос вместе с ними. Отец держал во дворе двух собак, а в нашем саду в Рохасе…

— Да, да, хорошо, — отмахнулся доктор. — Иди вперед, а то путаешься под ногами.

Мы пошли дальше.

Когда мы пришли к иезуиту отцу Луису дель Алькасару, перед нами предстала удивительная картина. Лихорадка у него никак не проходила, но, как читатель сам сможет убедиться, по странным причинам. Мы застали его дрожащим как осиновый лист. Зубы его выбивали дробь, но при этом он сидел в кровати в одной нижней рубахе. В руке падре держал перо, на коленях — лист бумаги, на столике перед ним стояла чернильница, рядом лежала открытая Библия. К его голове со вчерашнего дня все еще был привязан табачный лист, а сам он был весь забрызган чернилами. И все вокруг было забрызгано чернилами — рубашка, одеяло, борода, шея, листы бумаги, даже страницы Библии. Рука его сильно дрожала. Возможно, этим объяснялось, почему все буквы напоминали огромные кривые закорючки.

В первый момент мы с доктором Монардесом буквально остолбенели, настолько нас поразил вид святого отца. Он поздоровался с нами кивком головы, продолжая сильно дрожать.

— Что с вами, падре? — спросил доктор Монардес. — Лихорадка, по-видимому, усилилась?

Это было заметно невооруженным глазом, но ответ святого отца оказался несколько неожиданным.

— Эта лихорадка — дар Божий, сеньоры, — сказал он, и я должен отметить, что в его голосе звучал энтузиазм. — Благодаря ей, сегодня ночью меня посетили исключительные видения.

— Да, да, — ответил доктор Монардес и подал мне знак приготовить свежие листья.

— Нет, правда, — повторил святой отец. — Я увидел сцены из Апокалипсиса. Так ясно, как сейчас вижу вас.

— Вам нужно лечиться, падре, — сказал доктор.

— Какие точно сцены, святой отец? — спросил я.

— Я увидел двадцать четыре престола и старцев, сидящих на них, — ответил Луис дель Алькасар.

— Кого? — переспросил доктор, нагревавший табачные листья на жаровне.

— Старцев, — повторил святой отец. — От первого до последнего. Двадцать четыре старца.

— Ну надо же! — сказал я.

— Да. А из престолов вырывался свет, слышались голоса и выстрелы.

Доктор озабоченно положил руку на лоб падре и сказал:

— Лоб горячий. Лихорадка еще не отступила.

— Я видел семь светильников огненных, — продолжил святой отец, игнорируя доктора. Он обращался ко мне, явно чувствуя мой интерес. — А также книгу, запечатанную семью печатями.

— Какую книгу? — спросил я.

— Не знаю, — ответил падре. — На ней ничего не было написано. Но я видел печати. Особые красные печати.

— Восковые? — спросил я.

— Мне кажется, да, — кивнул отец дель Алькасар. — Я также видел, как сломали печати. Когда была сломана первая печать, появился всадник на белом коне и с луком в руке.

— Какие интересные видения, падре, — заметил доктор Монардес. — Сидите спокойно, мы поменяем вам повязку на голове.

Я развязал белый платок, завязанный у святого отца под подбородком — он придерживал на голове вчерашний табачный лист — после чего доктор осторожно накрыл его лысое темечко новым листом, нагретым на жаровне, а я вновь завязал платок.

— Сейчас ложитесь, святой отец, чтобы мы могли положить листья на грудь.

— Позднее я увидел и Смерть — всадника на бледном коне, — продолжил падре, укладываясь на спину. — Конь был пестрый, серый в белых пятнах. Это значит — бледный конь.

— А как выглядит Смерть, сеньор? — спросил я, накладывая листья ему на грудь.

— Как самый обычный всадник. Ничем не отличается от первого всадника.

— С человеческой фигурой? — спросил я.

— Да, с человеческой фигурой. Он появляется после того, как будет сломана четвертая печать.

— Но, падре, все это уже описано в Апокалипсисе, — заметил доктор Монардес, и в его голосе явно прозвучал скепсис.

— Да, это так, — согласился святой отец. — Но совсем другое — увидеть все собственными глазами. Своим внутренним взором, — уточнил он.

— А что еще вы смогли увидеть, падре? — продолжал я расспрашивать. — Я не читал Апокалипсис. То есть, читал, но не помню хорошо.

— Я увидел, что после того, как была сломана пятая печать, из-под алтаря появились души умерших во имя веры в Господа, и как они призывали к отмщению.

— К отмщению? — переспросил доктор. Святой отец энергично кивнул. При этом он продолжал сильно дрожать. — Надо же, как типично! — отметил доктор Монардес.

— Это все, что я смог увидеть. Но важнее то, что, как я думаю, мне открылись некоторые тайны Апокалипсиса. Да в сущности, я в этом нисколько не сомневаюсь. Я абсолютно уверен, что, начиная с первой и до одиннадцатой главы, речь идет об отрицании иудаизма, наказании евреев и разрушении Иерусалима. Именно это я и хочу сейчас описать. С Божьей помощью передо мной откроется тайный смысл Откровения.

— Падре, — сказал доктор Монардес. — Завтра я снова зайду к вам. Но если лихорадка усилится, пошлите кого-нибудь за мной раньше. Не раздумывайте и не ждите!

Святой отец согласился, и мы с доктором ушли. Доктор выглядел озабоченным.

— Лихорадка у него не проходит, — сказал он задумчиво. — Уже должны были появиться признаки улучшения, но их нет.

Однако все его опасения развеялись на следующий день. Впрочем, это был день, когда освободили Сервантеса. Расставшись с ним, мы вновь пошли к отцу Луису дель Алькасару.

— Мне были новые видения! — сообщил он, когда мы вошли. — Думаю, теперь все прояснилось.

Сцена, которую мы застали, не особо отличалась от вчерашней, если не считать, что лихорадка несколько поутихла, но чернильных пятен и бумажных листов стало еще больше.

«Интересно, что значит быть таким человеком?» — подумал я. На секунду я даже испытал легкий испуг.

Доктор снова положил руку на лоб священника, но на этот раз остался доволен.

— Мне кажется, что телесная температура пришла в норму, — отметил он. — Хотя, по всему видно, вас еще трясет, святой отец.

— Да, — подтвердил дель Алькасар. — Но я благодарен этой болезни, сеньоры. Какие видения! Четыре ангела с четырех концов света, — он обратился ко мне. — Я видел и пятого, как он поднимается на востоке, держа в руках Божью печать.

— А как выглядела эта печать? — поинтересовался я.

— Обычная красная печать, — ответил святой отец. — Только больших размеров.

— Насколько большая? — спросил я. — Такая? — и показал руками что-то наподобие среднего калача. Во всяком случае, я так себе ее представлял.

— Нет, думаю, что больше, — ответил священник.

— Такая? — я немного развел руки в стороны.

— Может быть, и такая. Что-то похожее, — неуверенно ответил священник.

— А от чего вас больше трясет, сеньор, от лихорадки или от видений? — поинтересовался доктор Монардес.

— Наверное, все-таки от лихорадки… Мне трудно сказать, — ответил святой отец. — Они появлялись одновременно.

— Вы не должны удерживать болезнь, падре! — строго сказал доктор Монардес. — Когда вы пытаетесь задержать видения, вполне вероятно, вы тем самым удерживаете и болезнь.

— Нет, нет! — покачал головой священник. — Уверяю вас, что это не так.

— А что другое вы видели, падре? — спросил я.

— О, поистине удивительные вещи… Как звезда Полынь падает на землю. В Апокалипсисе говорится, что от нее воды сделались горькими и многие люди умерли от этого. Я также видел исполинского ангела, сходящего с неба, окутанного облаком; над головой его была радуга, и лицо его, как Солнце, и ноги его, как столпы огненные. Одной ногой он стоял на земле, а другой — на море и держал в руках раскрытую книгу. Нет, нет, я не смог увидеть, что это за книга, — обратился он ко мне. — Но не видения важны, сеньоры, мне думается, что я понял смысл пророчества. Все нужно понимать in praeteritus.

— In praeteritus? — переспросил я.

— Через прошлое, — пояснил доктор, меняя табачные листья.

— Вот именно, — кивнул священник. — Это уже случилось. Пророчество оказалось верным, и оно уже сбылось. Антихрист уже побывал на Земле. Главы с 12-й по 19-ю рассказывают об отказе от язычества ~ и принятии христианства в Римской империи. Глава 20-я повествует о преследовании христиан Анти-Христом, которым является император Нерон. Если написать «цезарь Нерон» еврейскими буквами, то выглядеть это будет, как число 666.

— Быть не может! — воскликнул я.

— Но это так, — подтвердил доктор Монардес. — Конечно, ведь его мать была еврейкой.

— Нерон, чтоб ты знал, сынок, — обратился ко мне святой отец, — правил с 54-го до 68-го года. То есть, два раза по семь. Так говорится и в Апокалипсисе. А последние две главы посвящены триумфу Католической церкви, Новому Иерусалиму.

— Вы должны написать об этом, падре, — сказал я.

— Так я и сделаю, — ответил он. — Я озаглавлю свой трактат «Исследование скрытого смысла Апокалипсиса».

— Мне очень нравится ваш родственник Балтасар, падре, — сказал я. — Особенно его стихотворение «Три предмета».

Доктор весело рассмеялся, но лицо святого отца приобрело озабоченное и грустное выражение.

— Валтасар — неудачник, — сказал он.

— Почему же неудачник, сеньор? — возразил я. — Солдат, моряк. Весь мир объехал. К тому же, хороший поэт. Талантливый.

Священник покачал головой, но ничего не сказал.

Доктор вдруг сильно закашлялся.

— Что с вами, сеньор, — встревоженно спросил святой отец. — Уж не заразились ли вы от меня?

— Нет, — ответил доктор, прокашлявшись. — Думаю, это от табака. Время от времени у меня от него першит в горле. Но, разумеется, это не сравнимо с его пользой. И случается только, если глотать дым. Но это не относится к случаям его внешнего приложения, подобных вашему. Вы не должны опасаться.

— А я ничего не боюсь, сеньор, — ответил отец Алькасар. — И полностью вам доверяю.

— Благодарю вас, — ответил доктор. — Так и должно быть. Завтра я снова зайду к вам, чтобы проверить, как идут дела.

Распрощавшись со святым отцом, мы вышли на улицу.

— Значит так, да? — сказал доктор, когда мы вышли на улицу Сьерпес. — Три предмета мне желанны… Подружка Анна…

…ветчина и с тертым сыром баклажаны… — подхватил я, и мы оба рассмеялись.

— Странно, что я с ним не знаком, — сказал доктор. — Он где сейчас живет?

— Да здесь он, — сказал я. — Вернулся и живет в Ла Макарене.

— Смотри-ка, — удивился доктор.

На следующий день святой отец чувствовал себя гораздо лучше, а спустя неделю лихорадка полностью прошла.

Мне запомнились эти стихи Балтасара дель Алькасара не потому, что они были совершенны. Если честно, то они вообще ничего из себя не представляли, но были связаны с моим личным опытом. Моему сердцу тоже дорога одна девушка, да и копченую грудинку я люблю. И мне часто приходилось выбирать между ними. Однажды вечером, после долгого дня работы с доктором Монардесом, мне вдруг ужасно захотелось увидеть красивую девушку Анну, но вместе с тем, я был очень голоден и испытывал желание отправиться в таверну «Три жеребца», чтобы полакомиться копченой грудинкой. К сожалению, это нельзя было совместить. Или одно, или другое. Так обстоят дела в Севилье с красивыми девушками, по крайней мере, с добропорядочными девушками, пока, как говорится, человек холост. А вот когда он женится, то красивая девушка превращается в жену… Так или иначе, с Анной я никак не мог заявиться в таверну.

Меня грызли сомнения. Я остановился и долго стоял на одном месте, потому что не мог решить, куда мне направиться — красавица Анна и «Три жеребца» находились в разных местах. Поэтому я закурил сигариллу, раздумывая, как лучше всего поступить. Мне ужасно хотелось и того, и другого. Я бы даже сказал, что в тот момент я походил на Буриданова осла, что умер от голода, пока колебался, какую копну сена выбрать, Итак, с одной стороны — Анна, а с другой — копченая грудинка. Эта дилемма, по сути, абсолютно естественна, сама природа сделала так, что у человека, особенно молодого, оба влечения выражены достаточно сильно. Не отдавая себе отчета, я вновь прибегнул к табаку как к средству для коррекции природы (это я понял позднее). Каждый знает, что такое копченая грудинка. Но далеко не каждый может представить себе Анну. Это красивая девушка — молодая, здоровая, высокая. Доктор, однажды увидев ее, сказал: «Она даст здоровое потомство». Иными словами, он ее весьма одобрил.

Выкурив сигариллу, я принял твердое решение отправиться к Анне. Я даже успел удивиться, как такой вопрос вообще мог возникнуть? И, разумеется, я поступил правильно. Человеческих самок надо уважать! Доктор Монардес прав: они — высшее творение природы. Во всяком случае, нечто несравнимо большее, чем то животное, из чьего мяса произведена копченая грудинка. Об этом даже неприлично говорить. Хотя, с другой стороны, это просто констатация факта. И как такой факт вообще мог угнездиться у меня в голове?! Не знаю, просто угнездился — и всё. Думаю, это связано с моими многолетними занятиями медициной и наукой биологией. Насколько мне известно, в последнее время это называют «профессиональной деформацией». Понятие хорошее, я бы сказал даже, полезное и наверняка его выдумал какой-то французский философ, а я его с готовностью принял. Не хочу отклоняться от темы, но должен заметить, что если бы это понятие было выдумано каким-то немецким философом, то его название состояло бы по крайней мере из двух-трех словосочетаний, а потому никто не смог бы понять, какое слово к какому понятию относится, и это бы стало предметом бесконечных споров и недоразумений.

Могу привести еще один пример, связанный, хотя и опосредованно, с красавицей Анной. Я уже упоминал, что доктор Монардес живет на улице Сьерпес, название которой на испанском означает ни много, ни мало — Змеиная. Только в этой ненормальной стране могли дать такое название главной улице города. И выстроить дворец дюка Медины Сидонии напротив королевской тюрьмы…

Но вернемся к Анне. Она живет на улице Ферия, неподалеку от монастыря Святого Духа. Я много раз думал, выходя от доктора, как мне поступить: отправиться по улице Имаген и свернуть к площади Воплощения, или, пройдя по Амор де Дьос, повернуть на Моргадо. Трудно сказать, какой путь короче. Однажды я остановился на углу Имаген и Амор де Дьос и закурил сигариллу, пытаясь разрешить этот вопрос раз и навсегда. Я очень сосредоточенно думал около десяти минут, вышагивая по тротуару взад-вперед, вспоминая чуть ли не каждый дом, каждый перекресток, мимо которых мне предстояло пройти. Я не успел решить эту проблему, пока курил сигариллу, и сделал выбор в пользу Амор де Дьос. С тех пор я всегда хожу там. Дотошный читатель может спросить, почему я не измерил оба расстояния шагами. Я дважды пытался это сделать, но безуспешно. Для этого человек должен быть собран и сосредоточен только на подсчете шагов. Если отвлечься хоть на секунду, пиши пропало. Сразу в голове возникает: «Сколько шагов я насчитал: — 335 или 435? А может быть — 353?» Так что не ошибиться очень трудно. Тем более, что шел я к красавице Анне, а не, скажем, к братьям-францисканцам. По пути я витал в облаках, представляя себе разные ситуации, как правило, связанные с девушками. Для человека, занимающегося медициной или вообще наукой, очень трудно не думать о подобных вещах. В некотором роде такой человек становится жертвой собственных профессиональных интересов. Причем это касается всех без исключения людей. Люди в принципе любознательны, особенно в определенных областях, и если бы я был французским философом, я бы назвал это «половым интересом, или половой любознательностью, или половым знанием», что также предопределено природой, ибо она, будучи бессловесной, все-таки отдала этот смутный, неосознанный, неформулируемый, но при том категорический и, надо сказать, весьма эффективный приказ. Вообще-то, природе не нужен язык, это великое человеческое творение, удивительный логос. Как я уже не раз отмечал, она дикая и первичная.

Именно поэтому я и не смог просчитать обе дороги в шагах. Но после того случая, когда я на перекрестке выкурил сигариллу, я всегда отправляюсь по Амор де Дьос, и все мои колебания и сомнения напрочь улетучиваются, что в данном случае гораздо важнее.

И последний пример. Пусть читатель воспримет его как Святую Троицу мудрости, которую способен внушить табак, — мудрости, выражающейся в решительности, отказе от колебаний и способности быстро принимать решения. За всем этим, я так думаю, стоит проницательность, которую дает или пробуждает табак.

Один приятель позвал меня участвовать в кампании по набору добровольцев для нового выступления против голландцев. Эта работа временная, на месяц или два, но за нее хорошо платят. Нужно находиться в пунктах по набору солдат в Севилье или же объезжать окрестности и вербовать добровольцев. Человек должен иметь дар слова, уметь привлекать и убеждать, а у армейских, особенно у низших чинов, интеллект обычно на уровне бревна. Я как ученик доктора Монардеса и вообще ученый человек был для них даром свыше. Никто, разумеется, вообще никогда не слышал о Пелетье дю Мане. При этом людей невозможно было собрать на площади в Дос-Эрманасе и убедить их записаться в армию, просто сказав о заработке. Те, для кого этот аргумент был важным, уже давно записались без нашей помощи. Конечно, ты должен сказать им и об этом, но прежде всего о том, что, будучи в армии, они смогут увидеть другие страны, куда в ином случае никогда не попадут. Нужно пообещать им жизнь, полную приключений и побед, как-то намекнуть, что, в сущности, эта работа гораздо безопаснее, чем может показаться на первый взгляд, внушить, что нет более великого, чем братская солдатская дружба, что солдаты пользуются большим уважением у населения, что армия никогда не оставит их без внимания и прочее, и прочее. Но даже этого недостаточно, да и не столь уж оно важно. Для меня было большим открытием, что самым существенным для людей является чувство патриотизма, которое ты сеешь в их сердцах, убеждая, что наша нация — великая, а ее цели праведны и священны; наши люди благородны и все мы представляем собой неразрывное целое, а над нами неусыпно бдит наш добрый король. И как велика наша родина Испания! (Между прочим, у меня абсолютно исчез акцент). Если все это неустанно повторять бодрым голосом, открываются поразительные результаты. Именно так я и делал. Доктор освободил меня на два месяца, и я ездил по окрестным городам и селам, вещал на площадях, зазывая вступать в армию. Успех был небывалый. Но меня грызло сомнение, потому что как медик я, разумеется, не верил в то, что говорил. Я даже стал колебаться, а стоит ли мне продолжать. Мне казалось, что, пока я говорю, какой-то человек внутри меня слушает и смеется. Просто заливается от смеха. Естественно, я затыкал ему рот, не давая возможности высказаться, но это очень трудно делать на протяжении всего дня и в течение продолжительного времени. Тот, кто с этим никогда не сталкивался, может удивиться моим словам. Я пытался убедить себя в том, что привыкну, просто нужно время, но свыкнуться было неимоверно трудно. Я ощущал какое-то напряжение и усталость, что нельзя объяснить только разъездами. «Какое счастье, — подумал я однажды, — что я живу и работаю у доктора Монардеса, которому всегда могу сказать то, что думаю!» Разумеется, за редким исключением, когда есть вероятность, что он замахнется тростью или отпустит в мой адрес едкое (порой слишком едкое!) словцо. Но те люди, из королевской армии, не станут ограничиваться едким словцом или тростью. О, нет! Делать было нечего — взялся за гуж, не говори, что не дюж! Я должен был говорить то, что нужно. Я же не сумасшедший, чтобы говорить то, что думаю на самом деле, иначе бы мне не поздоровилось. В лучшем случае — меня бы, подобно Сервантесу, посадили в севильскую тюрьму. Только, в отличие от него, мне бы не улыбнулось счастье выйти оттуда через год, я бы там и сгнил.

Такова была причина моих колебаний. С одной стороны — дукаты, а с другой — ощущение неловкости и убежденность, что невозможно все время произносить то, во что вообще не веришь, при этом с энтузиазмом и убежденностью, чтобы был какой-то результат. Ибо если результата не будет, начнут смотреть на тебя косо, а могут и вообще попросить вон. Так что: или ты это делаешь или не делаешь.

Однажды вечером я возвращался из Кармоны, где провел целый день и очень устал. Мне так все надоело, что я решил принять окончательное решение: отказаться мне от кампании или продолжить заниматься агитацией. Я закурил сигариллу. Какая там нация, сказал я себе, что за глупости! Самые большие твои враги находятся в твоей же собственной стране — там, где ты живешь, работаешь и где участвуешь в дележе денег. Там, где делят деньги, — самые ярые твои враги. Они обычно — в твоей собственной стране, в твоем городе, а не в какой-то там далекой Голландии. Кто-то мешает тебе, ты тоже кому-то мешаешь. Чего только не напридумывали эти мошенники, — сказал я про себя со злостью. — Нация, христианский мир… А по сути, ты просто одинокая тварь, живущая на земле. Вполне возможно, что у тебя есть семья и близкие родственники, и это единственно подлинные вещи, которые тебя с кем-то связывают, ибо они созданы природой. Все остальное — случайность, не имеющая значения. Ты можешь принадлежать к одной нации, или к другой, говорить на том языке или на ином. Все это чистая случайность. Тебя ничего не связывает с теми, кто причисляет себя к той же нации и говорит на том же языке. Абсолютно ничего. Мир устроен очень-очень просто, утверждает доктор Монардес. Но многие не могут согласиться с этой простотой и постоянно что-то выдумывают, чтобы пустить пыль в глаза. А есть, разумеется, и мошенники, у которых свои интересы. Они что-то выдумывают (хотя все давным-давно выдумано) и стараются раструбить это повсюду, словно именно оно является бесспорной истиной. Любая нация существует единственно в нашем воображении. Нации нет. Ничего нет. Есть только ты, природа и деньги. Вот подлинно научный взгляд на мир. Медицинский взгляд.

После того как я выкурил сигариллу, размышляя по поводу сущего, я вдруг испытал облегчение. Какой же ты дурак, — сказал я себе, — чтобы отказаться от дукатов. Тебе их дают, только чтобы ты нес околесицу на площадях. Я вдруг отдал себе ясный отчет, что это весьма легкие деньги. Намного более легкие, чем те, которые я зарабатывал у доктора Монардеса. Бог наградил меня даром красноречия и дал возможность его использовать. Что за дурацкое желание докапываться до истины?! Мания истины, как и любая другая мания, с медицинской точки зрения — болезнь, глупая болезнь. А я всегда считал себя достаточно здравомыслящим, чтобы ей поддаваться.

С этого момента все мои колебания исчезли. Я продолжал участвовать в кампании, а человек внутри меня продолжал надо мной смеяться, но и я отвечал ему тем же. Под конец я стал думать, что мы с ним помирились и даже похлопали друг друга по плечу. Просто так, пока друг над другом смеялись.

Теперь у меня нет никаких сомнений, что я поступил правильно. Я заработал дукаты и очень скоро позабыл о своих терзаниях, а вот дукаты остались. Я поступил, как человек, связанный с медициной, связанный с наукой, и абсолютно убежден, что доктор Монардес, если бы я посвятил его в свои глупые колебания, решительно бы одобрил мой поступок. Я настолько уверен в этом, что даже не посчитал нужным его спрашивать. И если рассматривать произошедшее глубже, то все эти колебания, этот «голос совести», как говорится, — тоже производные природы. Это попросту проявление инертности, душевной лени, нежелание использовать волю для того, чтобы поступить определенным образом. Природа всегда избегает проявлять волю, ибо она стихийна и ленива, организация и воля ей чужды. Но с помощью табака это можно преодолеть. С помощью табака мы можем победить природу и направить ее в необходимое нам русло… Точно так же, как при лечении, дорогой читатель. Ты, разумеется, можешь сказать: «Оставьте природу в покое». Да, но только после этого ты обратишься к нам, чтобы мы тебя вылечили.

Графиня Бехар страдала головной болью целых двадцать лет. По ее словам, за это время она свыклась с болью и примирилась с ней. Более того, она тщетно пробовала лечиться у нескольких врачей, в том числе, и у придворного доктора Бернарда. Однако в последнее время, когда ей исполнилось 40 лет (а в этом возрасте, смею утверждать, женщины в большинстве своем теряют рассудок вследствие плохого влияния природы), головная боль у нее усилилась, став почти невыносимой. Каждое утро она просыпалась с нею, что отравляло ей всю радость жизни. Мигрень, как мы, медики, называем это заболевание, может стать поистине большим мучением. В некотором смысле человек, страдающий мигренью, лишен всего: у него нет мужа (или жены), нет детей, нет профессии, нет должности, нет денег, нет никаких удовольствий, нет радости, наконец, нет жизни, ибо он всецело занят только своей головой.

Наконец графиня Бехар обратилась за помощью к доктору Монардесу.

— Почему вы не сделали этого раньше, сеньора? — спросил доктор Монардес, когда мы приехали в ее имение и выслушали жалобы. Впрочем, нам сразу стало ясно, что она вообще не обращалась к врачам за последние несколько лет.

— О, сеньор, я просто смирилась, — ответила графиня. — Просто свыклась со своей головной болью. Раньше она обычно возникала вечером и раз в несколько дней. И только в последнее время стала мучить меня и утром.

Графиня выглядела плохо. Тело ее сохранило свои формы (насколько можно судить по широким одеждам и корсету под ними). Это была женщина среднего роста, около 45-ти лет с черными как смоль волосами и ухоженными, нежными белыми руками с длинными пальцами. Но лицо было бледным, почти воскового цвета, глаза — какими-то потухшими и, как мне показалось, чуть прищуренными. Губы сжаты, из-за чего от них спускались вниз длинные глубокие морщины. Такие же морщины шли и от внешних уголков глаз. Да, выглядела она и вправду неважно.

— Я слыхала, — сказала графиня Бехар, — что вы довольно успешно лечите многие болезни с помощью новых лекарств, полученных из Индий. О вас рассказывают удивительные истории, сеньор. Поэтому я и решила обратиться к вам за помощью.

— Вы правильно поступили, сеньора, — заверил ее доктор. — Новые лекарства из Индий — это прежде всего табак и безоар. Вот здесь вы сможете прочитать о них, — сказал доктор, доставая из сумки и протягивая ей экземпляр своей книги «Historia medicinal».

— Спасибо, сеньор, — ответила графиня. — К сожалению, в последнее время из-за головной боли я ничего не могу читать.

— Мы постараемся это исправить, дорогая сеньора, во всяком случае, сделаем для этого все возможное, — заверил ее доктор, и мы приступили к работе.

Доктор взял один табачный лист и стал нагревать его на жаровне, которую принесли слуги.

— Фу, как дурно пахнет! — сморщила нос графиня. Интересно, что человеческие самки инстинктивно настроены против табака. Словно сама природа, которая ощущается в них сильнее, издали чувствует опасность и враждебно реагирует.

— Дурно пахнет, но творит чудеса, — отозвался доктор. — Не шевелитесь, сеньора.

Он положил горячий листок ей на голову, а я покрыл его белым платком, который завязал под подбородком.

— Неужели мне придется держать это на голове? — спросила графиня.

— Боюсь, что да, — спокойно ответил доктор.

Графиня Бехар посмотрела на свое отражение в зеркале и воскликнула, нервно смеясь:

— Но ведь это же абсурд!

Потом вызвала служанку и приказала ей принести синюю ленту в тон платью, которой я повторно привязал лист, предварительно убрав наш белый платок. Служанка принесла также ароматические палочки, которые зажгла потом в комнате графини, чтобы прогнать неприятный для нее запах табака.

— Сеньор, я хотела показать вам дворец, но как я могу выйти в таком чудовищном виде! — воскликнула графиня.

Доктор заверил ее, что в этом нет никакой необходимости, и предложил не двигаться с места и отдыхать, пообещав вернуться через два часа и сменить листок.

Так мы и сделали в тот день, а также в последующие два дня. В первый день мы меняли листья каждые два часа, на второй день мы их сменили всего три раза, а на третий — только утром и вечером, перед тем как графиня легла спать. А за это время случилось нечто, о чем стоит рассказать. В один из дней, когда мы пришли менять листья, у входа в сад мы встретили служанку, держащую в руке не что иное, как книгу доктора Монардеса. Я так удивился, что мог бы упустить случай спросить девушку, откуда у нее эта книга, пока она проходила мимо нас. Доктор отреагировал быстрее.

— Девочка, что это у тебя? — спросил он.

— Либела, сеньор, — ответила девушка, присев в реверансе.

Я еле сдержал улыбку. Доктор тоже сохранил невозмутимое выражение лица, хотя я готов держать пари, что ему стало неприятно, потому как либелой называют небольшую книжку, полную клеветнических сплетен, при этом рассказанных с юмором. Печатник сеньор Диас из Севильи издает такие либелы (хотя, разумеется, отрицает это!), и в них высмеиваются некоторые члены городского совета (а иногда и весь совет целиком) и торговец сеньор Эспиноса. Обо мне и о Хуане Амарильо распускают клеветнические слухи, якобы мы являемся авторами либелы, высмеивающей отца его бывшей невесты, с приложением, критикующим также и Лопе де Вегу. Либела вышла сразу после посещения им Севильи — идеально выбранный момент. Так что я хорошо знаю, что представляют собой либелы. Доктор Монардес может быть кем угодно, только не автором либел. Но, как мне кажется, девушка полагала, что все книги называются либелами.

— А куда ты несешь эту книгу? — спросил доктор.

— Сеньору кавалеру Фуенте, — ответила та. — В подарок от графини.

— Чудесно, дитя мое, — сказал доктор, улыбаясь. Он даже достал из кармана две мелкие монетки и положил в руку девушки. Лицо ее тут же засветилось улыбкой, она снова присела в реверансе. — Чудесно! — повторил доктор. — А зачем ты несешь ему книгу? Графиня прочитала ее?

— Но сеньор, она не умеет читать, — быстро ответила девушка.

Я сразу понял, что доктор что-то задумал. А молоденькие девушки обычно не блещут умом. Хотя, в принципе, все девушки глупы, даже самые умные из них.

— Зачем она несла книгу кавалеру Фуэнте? — спросил я у доктора, пока мы шли по аллее.

— А ты как думаешь? — ответил он мне вопросом на вопрос. Лицо его было хмурым.

— Может быть, служанка имела в виду, что графиня не может читать из-за мигрени? Может быть, все сложнее? — предположил я.

— О сложных вещах рассказывается в моей книге. И в некоторых других тоже. А в этом случае ничего сложного нет, — доктор развел руками.

Но когда мы вошли в покои графини, лицо доктора расплылось в широкой улыбке. Графиня чувствовала себя намного лучше.

Между тем, надо сказать, что графа Бехара дома не было — он находился в штабе дюка де Альбы. Граф относился к числу тех никчемных личностей, которые занимали свои посты единственно благодаря происхождению и чтобы иметь возможность раздуваться от гордости, как индюк. Истинным чудом было то, что все эти индюки до сих пор не смогли помешать деятельности дюка, который слыл выдающимся полководцем. Несмотря на то, что ему постоянно вставляли палки в колеса, ему всегда удавалось довести начатое дело до победного конца. Мне думается, он просто-напросто никогда их не слушал. Наверное, именно поэтому таких, как он, несмотря на все победы, многие ненавидят. Ненавидят, но вместе с тем и боятся. И поскольку де Альба одерживал победу за победой, его не могли убрать.

Когда мы посетили графиню утром четвертого дня, она встретила нас со счастливым выражением лица. Ее было просто не узнать.

— О, сеньор Монардес! — она обеими руками крепко сжала его руку. — Впервые за столько месяцев у меня утром не болит голова. Это так прекрасно! Я чувствую себя молодой.

Она и вправду выглядела помолодевшей. Что ж, отменное здоровье и особенно чувство радости заставляют людей чувствовать себя моложе. Жизнь это доказывает.

Ее хорошее настроение, однако, не могло передаться доктору Монардесу, да и мне тоже. Мы все еще не отделались от неприятного чувства после встречи с той девушкой. Но, разумеется, оба старались не показывать этого.

А графиня была счастлива. Она решила нам спеть, аккомпанируя себе на арфе. Эту песню я раньше никогда не слышал. Но, как видно, она осталась собой недовольна.

— Арфа не подходит для веселых мелодий, которые наверняка хотел бы услышать этот молодой человек, — сказала она, имея в виду меня. Графиня позвала служанку и приказала ей принести лютню. Оказалось, что она умеет играть и на этом инструменте. Потом велела подать лиру и сыграла на ней. Играла она очень хорошо, особенно на лире. Поскольку это щипковый инструмент, играть на нем, в моем представлении, очень трудно. Я остался с неизгладимым впечатлением. Доктор, как мне казалось, тоже.

— Сеньора, вы поразили меня до глубины души, — сказал он, поднявшись с кресла и галантно поклонившись, его рука была прижата к груди. — Ваша игра на всех инструментах доставила мне истинное удовольствие.

— Благодарю вас, сеньор, — ответила графиня, — но заслуга не моя, а моих родителей. Они постарались дать мне великолепное образование. Да, конечно, я не изучала ваши науки, которые очень трудны, — она кокетливо махнула рукой, — но в области литературы и искусств…

При этих словах мы с доктором быстро переглянулись.

— Я умею играть и на других инструментах, — гордо сказала графиня — на корнигере, эрпсигере, ранкогере и «царской» скрипке.

— Браво! — воскликнул доктор. После этого он еще раз сделал ей комплимент, когда она показывала нам дворец. Графиня вела нас через залы, которые соединялись арочными проходами. Она шла, шелестя пышными, широкими юбками, и я понял, почему все комнаты были без дверей: в таких одеждах она просто не могла бы протиснуться в обычную дверь. Может быть, я несколько преувеличиваю, но мне кажется, что ширина ее юбок равнялась ширине всего жилища Хесуса.

— А что это за эрпсигера, — тихо спросил я, когда нас от графини отделял десяток метров.

— Что такое эрпсигера? — отозвался доктор. — Ну ты и дурак, Гимараеш. Зачем спрашивать? Чем бы это ни было, просто кричи «Браво!» и не задавай вопросов.

Мы осмотрели дворец — дворец как дворец, большой и красивый. Оттуда вышли в сад, занимавший часть имения Бехаров. Конечно, того, кто бывал в садах Алькасара, трудно чем-либо удивить, но это был красивый сад — большой и ухоженный. Все растения в нем располагались в виде геометрических фигур — цветы (красные, желтые, синие и белые), пальмы, апельсиновые деревья и разные виды кустарников, один из которых мне показался знакомым.

— Что это за растение, сеньор? — спросил я у доктора.

— Это кока, лекарство из Перу, — ответил он. — В моем саду она есть. Вы должны посадить табак, сеньора, — обратился он к графине. — Очень многие уже высаживают его как декоративное растение. Я могу дать вам семена, если захотите.

— О, да, непременно, сеньор, — ответила графиня. — Я хочу отблагодарить это чудесное, целебное растение. Пусть молодой господин принесет семена, — добавила она и мило мне улыбнулась.

Графиня явно заигрывала со мной. Сначала я не хотел в это верить, но она делала это настолько явно, что сомнений не оставалось. Графиня флиртовала. Что поделаешь — человеческая самка! Что бы там ни говорили, это у них неизбывно!

Доктору явно было не по себе, наверное, он опасался, не наломаю ли я дров.

— Не беспокойтесь, сеньор, — сказал я ему. — Как-нибудь справлюсь, не такой уж я наивный.

Когда мы шли по саду, доктор вдруг закашлялся и кашлял так долго, прижав ко рту серый платок, что графиня встревожилась. В последнее время приступы кашля у доктора становились все более долгими и мучительными.

— С вами все в порядке, сеньор? — спросила графиня.

— Не беспокойтесь, графиня, это от сигарилл, — сказал доктор, закуривая очередную сигариллу. — Ох, извините, сеньора, — спохватился он, гася сигариллу. — Я совсем забыл, что вам не нравится ее запах…

— А эту болезнь нельзя вылечить с помощью вашего чудотворного табака? — спросила графиня, и я был абсолютно уверен, что она не отдает себе отчет в том, о чем спрашивает.

— Разумеется, можно, — ответил доктор Монардес, — только не получится быстро.

Спустя немного времени мы ушли. Карета ждала нас у ворот имения. Хесус крепко спал, растянувшись на козлах под жарким солнцем, и только его лицо было накрыто широкополой шляпой. Доктор поднял шляпу и помахал ею, почти задевая Хесуса. Тот начал было ругаться, но вовремя сообразил что к чему и замолчал. Доктор молча смотрел на него, предупредительно подняв палец вверх.

— Прекрасная погода, сеньор, — сказал Хесус, поудобнее устраиваясь на козлах.

— Поехали домой, — ответил доктор, забираясь в карету.

Мы тронулись с места. Когда немного отъехали от имения, я обернулся, чтобы еще раз посмотреть на него. Дворец скрылся за деревьями парка, виднелись лишь широкие ворота с бронзовым гербом, расположившимся на обеих створках.

— Если задуматься, что эта шайка правит Испанией, — сказал я задумчиво, как бы самому себе.

— Эта шайка правит всем миром! — ответил доктор. — Если бы только Испанией…

«И все же они тоже болеют, страдают, ничтожная мигрень может испортить им жизнь», — подумал я без всякого сочувствия. Наоборот, это делает их еще более жалкими, еще больше вызывает раздражение. Они — такие же рабы природы, как и все остальные. Особи человеческого вида. Когда-то я читал, что египетские цари верили, будто они бессмертны. По этой причине они и цари. Ты, например, смертный, а они — бессмертные. Как бы не так. И лучше всего это понимали древние римляне: «Я бог, — говорит, например, римский император, — я бессмертен». — «Да неужели? — спрашивает какой-нибудь преторианец. — А давай-ка я пырну тебя ножом и тогда посмотрим, такой ли уж ты бессмертный». Вот его убивают, и оказывается, что никакой он не бессмертный. Убивают, а потом сносят все статуи с площадей, и все, конец. Гроша ломаного жизнь не стоила. Ничего удивительного, что после этого могли убить жену, детей и всю его бессмертную семью. Преторианцы — люди с оружием. Они быстро расправляются со всяким там бессмертием и туманом из идей и идеалов. Нет тумана, нет никаких облаков. Мир предстает в ясном свете. Да, никто никогда не понимал все так ясно, как римляне. Но природа… Могла ли она действительно сделать тебя бессмертным. Я думаю, да! Могла сделать так, чтобы ты жил по меньшей мере тысячу лет. Так почему же она этого не сделала? А потому! Не захотела. Она и есть твой всесильный господин. Если внимательно осмотреться вокруг, то его можно заметить повсюду — безликого, молчаливого. Всесильный господин. Огромный, могущественный и бесконечный — от горизонта до горизонта. А если внимательно вглядеться в себя, в собственное тело, то его присутствие можно заметить и там. Именно ему принадлежит твое тело, все органы, телесные жидкости, сухожилия, кости, кровь и вены, по которым она течет. Твой господин повсюду — снаружи и внутри, ты всецело ему принадлежишь, и нет никакого спасения. Ты — раб природы. Поэтому были придуманы дух, душа, книги, вера, философия, чтобы создать иллюзию другого направления, другого пути — через портал для избранных, чтобы они могли вырваться и быть свободными. Но это невозможно. Нет, невозможно. Природа — твой господин, и ты полностью ей подчинен. Возможно, лишь что-то, очень немногие вещи, как небольшие островки в океане, могут принадлежать только тебе. А может быть, и нет. Человек слишком мал, чтобы меряться с природой, чтобы требовать от нее отчета, почему она это сделала так, а не иначе. Да потому что так! Она даже не слышит, что ты ей говоришь, вообще не замечает тебя, двигаясь напролом, с треском и шумом, подобно сильному наводнению. Кто-то даже может сказать: хорошо, что я не стою у нее на пути, иначе она бы меня снесла. Не стоит бояться, ибо ты несешься вместе с ней, ты — часть волны, капля в ее пене. Тебе грозит оказаться у нее на пути, только если ты от нее оторвешься.

И ты продолжаешь вертеться в этом широком, медленном вихре, заброшенный в природу, как сказал бы Пелетье. Разумеется, она могла бы сотворить тебя другим, но не захотела. В ней всё — начало всех начал, первая и последняя точка, тайный курс происходящих событий, их тайный смысл — всё, что на самом деле имеет значение. А может быть, не так?

Может быть, существует еще что-то? Нет, вряд ли… С другой стороны: кто до конца понимает природу? Кто с точностью может сказать, что в ней есть? Что ее мучает, а что радует? Каковы ее замыслы? Да и вообще, где она? Какова ее суть?

Даже медики не понимают ее до конца, да и никто не понимает. Даже наполовину. Суетятся, думают о чем-то, обсуждают что-то у нее в подножии, меряют гору двумя пальцами…

— Сеньоры, Севилья! — выкрикнул в этот момент Хесус.

Да, Севилья… Прекрасный город. Я хорошо сделал, что приехал сюда. Города, как и здания, живут своей жизнью. Даже трудно поверить, что все это рукотворно, — подумал я, когда мы проезжали мимо кафедрального собора — громадной горы из камня с ажурными плетениями на стенах, с башнями и башенками, с продолговатыми арками, повисшими в воздухе, как мосты, с башней Хиральда прямо над нами и статуей христианской Веры на самой ее вершине — высоко, высоко в небе, освещенной солнцем, отражающимся у нее на щите. Как такое можно было сотворить человеческими руками?

Об этом я думал, глядя вверх и прикрыв глаза ладонью от солнца. Люди… Люди — странные существа, Пелетье.

Нет, не странные, отвечает мне Пелетье дю Ман, которого я слышу во сне, а просто разные. Некоторые — такие, а некоторые — другие. Как в той притче о бисере и свиньях.

Спасибо, отвечаю ему. Я это учту.

В этом блаженном городе вспыхнула эпидемия чумы. Да уж! Проклятая Севилья! Какой черт принес меня сюда?! И как же я теперь отсюда выберусь? Никакого выхода… То есть, выход, конечно, есть, но он такой, что все равно, что его нет. Не могу же я отказаться от своего положения, от всех этих лет обучения и приключений у доктора — какое обучение! Какие приключения! — отказаться от будущей карьеры медика из-за проклятой эпидемии. Лучше мне умереть в конвульсиях, чем отказаться! Разумеется, это — образно говоря!

— Спокойно, Гимараеш, да не пугайся ты так! — сказал мне однажды доктор. Он наверняка заметил страх и беспокойство, охватившие меня. — Это не так страшно, как ты думаешь, — говорил он. — Умирают главным образом бедняки, живущие на другом берегу, а в этой части города пострадавших почти нет. И абсолютно точно — почти никого из врачей. Поверь мне, ибо на моем веку это уже третья эпидемия, если только я не запамятовал еще о какой-нибудь. И насколько я помню, единственным доктором, который умер, был дядя доктора Алемана, лиценциат Хуан Алеман. Но ему попросту не везло в жизни.

Не могу сказать, что его слова меня убедили.

— Сеньор, — произнес я, — я слышал, что в Италии и Франции умерли тысячи людей, целые города обезлюдели.

— Но здесь совсем не так, как во Франции или в Италии, — прервал меня доктор. — Не забывай, что в Севилье все курят. Почти все до единого. А ничто не дезинфицирует воздух так, как табак. По-моему, ты еще не полностью доверяешь табаку, а, Гимараеш?

Я-то доверяю, сеньор, но не знаю, не знаю…

— Табак обеззараживает все, — заверил меня доктор. — Просто советую тебе, пока распространяется зараза, больше курить. Эпидемия продлится месяцев шесть-семь, не дольше. Да. Здесь не так, как в Италии и во Франции. Там не курят, а здесь воздух обеззаражен…

Разумеется, доктор принял и другие меры. Прежде всего, он переселил Хесуса и всю его шумную семью из бедняцкого квартала в дом рядом с воротами Херес, который сдавал в аренду. Те торговцы, которых он там поселил, не хотели съезжать, потому как заплатили до конца месяца. Доктор предложил вернуть им деньги, но они наотрез отказались. Пришлось мне обращаться за помощью к Ринкону и Кортадо. С их вмешательством дело решилось за двадцать минут.

Так мы обезопасили себя со стороны Хесуса. Кроме того, доктор не ездил на вызовы за пределы города и по некоторым вызовам внутри города тоже. Все-таки опыт — великое дело! Это я к тому, что доктор перестал принимать все вызозы в квартале Санта-Крус, а в квартале Макарена посещал только некоторые улицы. В бедняцком квартале на другом берегу он, разумеется, вообще не показывался, а вот в богатый квартал Ареналь, расположенный напротив бедняцкого, но по эту сторону Гвадалквивира, ездил безбоязненно. Я хочу сказать, что только опыт может подсказать, на каких улицах в одном и том же квартале безопасно, а на каких нет. Я бы, например, не сообразил, ходить мне в Санта-Крус или нет. А вот доктор безошибочно знал — куда можно, а куда нельзя.

Очень скоро и городской совет принял необходимые меры. Конечно, решение пришло не от него — если ждать, что совет примет срочные меры, то можно рассчитывать на них через пять лет после того, как болезнь отступит. Решение было принято королевским наместником в Севилье графом Вильяром. У него хватило благоразумия не обращаться к городскому совету, а созвать собрание городских врачей и обсудить с ними положение, чтобы выработать план действий. После этого граф Вильяр собирался передать план городскому совету, и тогда уже городской совет принял бы меры. Городской совет — как женщина. Если ей конкретно сказать, что делать, она, вероятнее всего, это сделает, но если ждать, чтобы сама приняла решение, то она начнет раздумывать, колебаться и все в таком духе. Граф, насколько мне известно, глубоко презирает городской совет, а тот ненавидит графа и постоянно заводит против него интриги — объявляет графа диктатором или кем-либо еще. Потому-то он и решил: если городской совет Севильи сразу не примет решение, то он внесет предложение врачей в совет Кастилии, и тогда приказ спустится сверху, и Севилья вынуждена будет подчиниться. Совет Кастилии состоит из таких же людей короля, как и сам граф Вильяр. Они даже не будут читать предложение, а сразу проголосуют. Как я понял, графу удалось договориться о заседании Совета о Кастилии на следующей неделе и в управе Севильи об этом знали, а потому торопились принять решение по собственной воле, так как в этом случае у нихоставалась возможность внести кое-какие поправки, а не ждать, пока приказ поступит к исполнению от А до Я.

Мне кажется, что городской совет Севильи уже давно нужно было распустить, ибо нет ничего более бесполезного, чем он. По крайней мере, в таком виде. Когда адъютант графа капитан Армандо сообщил доктору о назначенном заседании, доктор сразу развил бурную деятельность. Мало людей на земле способны энергично, как доктор Монардес, сделать столько дел за столь короткое время. По крайней мере, я такого человека не знаю. А секрет в том, что доктор Монардес в подобные моменты становится неутомимым и всегда знает, каким будет его следующий шаг. Заканчивает одно дело и тут же приступает к другому. Ни минуты промедления, ни секунды на раздумья. Он думает в движении. К тому же, нынешняя ситуация была ему знакома. У него, как я сказал, был определенный опыт. Прежний королевский наместник действовал так же во время предыдущей эпидемии 68-го года. Так что доктор обладал необходимой подготовкой.

Насколько я понял из его слов, в настоящий момент речь шла о большом залоге — типа «день год кормит», только в гораздо большем масштабе. Доктор Монардес и другие врачи решили представить положение как катастрофическое, словно над городом нависла смертельная опасность. Судя по себе, я бы мог сказать, что в Севилье все бы в это поверили, за исключением, быть может, самих врачей. Никто из них не выглядел встревоженным, хотя прогнозы, которые они делали, были самыми мрачными. Город должен был заплатить врачам за лечение, которое они собирались предоставить гражданам в специальных больницах. Было определено, что доктору Монардесу необходимо выделить пятьдесят тысяч мараведи. Доктор Бартолло хотел, чтобы больные находились в его больнице «Сан Хуан де Дьос», но доктор Монардес поддерживал докторов Гомеса и Леона и их больницу «Пять Христовых ран». Под конец был достигнут компромисс. Кроме того, было принято решение вычистить все улицы, закрыть город для людей и товаров из зараженных районов (потом, правда, городской совет принял решение сделать исключение для торговца сеньора Эспиносы, поскольку тот клятвенно заверил, что сам будет ограничивать торговлю с этими районами, и предоставил подробный план на 138-ми страницах, где перечислил, что именно намеревается сделать). Но самое важное, особенно для доктора Монардеса, он пообещал регулярно окуривать табаком разные части города, чтобы дезинфицировать воздух. При этом доктор Монардес убедил всех присутствующих, что благодаря своей совместной с Родриго де Бризелой деятельности он сможет доставить для этой цели необходимое количество табака. И уже в тот момент, когда он это говорил, в порту ждал разгрузки корабль с табаком. Некоторые, правда, пытались возразить: дескать, его компания — не такая уж большая, а для этой цели понадобится громадное количество табака, так не лучше ли обратиться к сеньору Эспиносе. Но доктора Гомес и Леон решительно поддержали доктора Монардеса и при этом подчеркнули, что дезинфицирующими свойствами обладает лишь один вид табака, а именно Nicotiana tabaccum, у других 59-ти видов эти свойства отсутствуют, и никто, кроме доктора Монардеса, не может отличить Nicotiana tabaccum от других видов этого растения. Надо сказать, что сеньор Эспиноса тоже торговал этим видом табака, потому что только его можно было курить, но от торговца не приходится ожидать знаний медика и существовала потенциальная опасность ошибки. «Мы не можем позволить себе даже минимального риска в нанесении ущерба здоровью и жизни наших граждан, по крайней мере, в столь ответственный момент», — сказал доктор Гомес под одобрительные аплодисменты большинства собравшихся врачей (неутомимый доктор Монардес постарался заранее встретиться и побеседовать почти с каждым из них). Таким образом собрание врачей решило поручить доктору Монардесу обеспечить необходимое количество табака. Позднее, правда, городской совет сделал исключение и для сеньора Эспиносы, но доктор Монардес все же сумел оставить под своим контролем и обеспечить табаком не менее половины города. Забегая вперед, скажу, что он и вправду, несмотря на все свои старания, не сумел бы обеспечить все количество табака и часть его пришлось бы обеспечивать Эспиносе. Городской совет взял на себя также издание трактатов о чуме, написанных общедоступным языком, при том что главный акцент в них делался бы на профилактике болезни. Ничего нового в этом не было. Когда случилась эпидемия 68-го года, доктора Андрес де Альфаро и Франсиско Франко написали такие трактаты. Они же предложили это сделать и теперь. Но доктора Гомес и Леон возразили, что эти работы уже известны публике. Тот, кто приобрел их тогда, наверняка еще их хранит, а теперь трактаты должны писать другие люди, чтобы представить новый взгляд на болезнь. Доктор Монардес решительно их поддержал. Он же предложил докторам Гомесу и Леону заняться их созданием. Вспыхнул яростный спор. В конце концов было принято решение, что новые трактаты напишут доктора Гомес и Леон, а старые будут переизданы на средства городского совета. Кроме того, были уточнены и некоторые рекомендации гражданам по части питания, а также ношения амулетов с ароматическими веществами, и прежде всего — с табаком, и чтобы граждане почаще окуривали себя его дымом. На этом собрание врачей закончилось. Меня удивило, что все были довольны — кто больше, кто меньше, но тем не менее — довольны. 120 человек — и все довольны! Такое не часто увидишь. Наверное, для этого нужно было, чтобы разразилось природное бедствие, чума или война. Чтобы увидеть довольными 120 человек в одном и том же месте, в одно и то же время! Все-таки гильдия — это здорово! Если у тебя есть хоть капля ума, ты непременно войдешь в какую-нибудь из них. Но не только врачи были довольны. По сути, удовлетворены были все. Граф Вильяр — потому что теперь у него был конкретный и подробный план о действий. Городской совет — потому что ему предлагалось ясное решение, принятое знающими людьми, которое можно было бы кое в чем подправить и выполнить, не особенно задумываясь. И, наконец, наиболее критически настроенное звено в этой цепи — сами севильские жители — тоже были довольны. Обычно скупые донельзя, сейчас они были напуганы и поэтому не держались за кошельки. Они были готовы ходить с пустыми карманами, но остаться живыми и здоровыми благодаря тем, кто заботился о них. Сейчас они видели, что принимаются самые действенные меры с целью защитить их от опасности. Это — так называемая публика, Пелетье. Именно она — золотоносная жила. Самая богатая из них. Даже в Америках нет столько золота.

Итак, по всему городу стали дымиться маленькие горки табака, привозимого доктором Монардесом, — на каждом перекрестке, на каждой улице, перед входом в собор или на площадях, а также в общественных зданиях, например, в коридорах муниципалитета, перед тавернами (внутри и без того было накурено) — по крайней мере, перед теми, которые не закрылись, перед домами и даже в парках. Весь город был окутан табачным дымом. Я удвоил количество выкуриваемых сигарилл. Доктор тоже стал курить больше, хотя и кашлять стал сильнее и чаще, чем прежде. При этом он сильно отхаркивался. Видя это, я предложил ему несколько уменьшить количество сигарилл.

— Лучше сто лет отхаркиваться, чем за один день схватить чуму! — парировал доктор.

Разумеется, он, как всегда, был прав.

— Сеньор, — сказал я ему однажды, когда мы направлялись в квартал Ареналь, — этот город так окутан дымом, что похож на видение из Апокалипсиса. Вы не находите?

Доктор засмеялся. Мы шли в Ареналь, потому что доктор Монардес помогал докторам Гомесу и Леону, которые обслуживали больных в Карретерии и Аренале. Это были богатые кварталы, и доктор оказался прав в том, что там почти не было случаев заражения. Я, тем не менее, продолжал испытывать страх, и однажды это едва не стоило мне благорасположения моего учителя.

Это случилось в самом начале эпидемии, во время одного из первых посещений больницы «Пять Христовых ран». В бедных кварталах тогда, видимо, что-то произошло, и больница была переполнена зараженными. В бедных кварталах все не так, как в Аренале. Совсем не так. Там люди живут, словно в другом мире. Я вообще не представляю, что они делают, почему с ними происходят такие вещи. У них тоже постоянно дымятся горки табака, совет позаботился об этом и назначил дополнительно людей, которые должны были постоянно жечь табак повсюду в городе. И он действительно дымит везде. Но несмотря на это, в бедных кварталах заболевает намного больше народу, чем в других местах. Я спросил у доктора Монардеса, почему так происходит.

— Потому что нужно выполнять абсолютно все рекомендации, все до единой, чтобы был эффект, — ответил он. — Они не выполняют необходимых предписаний, и это их убивает. Или не носят амулеты с табаком, или не курят достаточно, или не едят то, что им рекомендовали, или не окуривают свои дома, или же принимают у себя родственников из провинции, которые их заражают. Ну и наконец, их дома, как заячьи норы, переполнены. Если заразится один, заболевают все.

В силу этой причины королевская армия перекрыла все мосты, которые вели в квартал Триана, что по другую сторону реки, и на нашу сторону через Гвадалквивир перевозили на телегах только заболевших. Не все из них умирали, многие выживали. С ними у нас возникли проблемы, потому что после выздоровления они не хотели возвращаться назад. Оставались здесь, спали на улицах, постоянно просили милостыню или занимались грабежом. В конце концов городской совет построил для них что-то вроде лагеря у городских ворот Херес на пустыре у «Черепов». Но он оказался мал, чтобы вместить всех желающих. Кроме того, туда начали прибывать и здоровые люди из Трианы. Они переплывали реку и шли в лагерь. Все бы ничего, но как знать, нет ли среди них зараженных, ибо были и такие случаи. Поэтому королевские солдаты расположились вдоль всей реки — по берегу, на мостах. Каждый солдат стоял в двадцати шагах от другого. Тогда чужаки стали нападать на них и попросту убивать. В общем, как я уже сказал, в бедных кварталах все равно, что в другом мире. Слава богу, что мне не пришлось там бывать.

Однако доктор Монардес захотел, чтобы я вошел с ним в больницу «Пять Христовых ран». Я отказался и остановился как вкопанный. Было такое чувство, что ноги разом налились свинцом.

— Я туда не пойду, сеньор, — выдавил я из себя и покачал головой.

— Не пойдешь? — удивленно переспросил доктор.

— Да, сеньор, не пойду, — повторил я, немного помолчав.

Некоторое время доктор без слов смотрел на меня, потом резко повернулся и быстрыми шагами вошел во двор больницы, резко захлопнув за собой калитку. Я смотрел, как он удаляется, и думал: «Все, конец! Теперь он меня выгонит! Зачем я вообще здесь остался, если все равно придется уйти? Если так, то лучше бы я ушел до того, как началась эпидемия».

Я попытался было войти во двор, но не смог этого сделать.

— Ах, сеньор, сеньор! — покачал головой Хесус, сидевший на козлах. Он курил сигариллу и был весь окутан дымом.

Да, на этот раз я и вправду свалял дурака. Не думаю, что когда-либо я столь сильно рисковал потерять место у доктора. Даже когда сгорел хлев, мое положение не было таким шатким. Кроме того, я чувствовал себя в некотором роде предателем. При первой же серьезной опасности я фактически оставил доктора. Я не сумел заставить себя войти в больницу. То, что мне рассказывали о ней, не могло мне нравиться. Я вообще удивляюсь, как там выдерживали доктора Гомес и Леон, проводя дни напролет среди воплей и стонов. Конечно, больным дают обезболивающие, но все же…

Я принялся мерить шагами улицу, голова была абсолютно пустой, а точнее, полной хаотичных мыслей, которые никак не могли выстроиться в какую-нибудь логическую цепочку. Я просто покорно ждал, чтобы все как-то решилось само собой.

Доктор пробыл в больнице долго, необыкновенно долго. Наконец он появился и сел в карету. Я тоже сел. Карета тронулась с места. Доктор молчал. Он вел себя так, будто ничего не случилось, но я инстинктивно чувствовал, что что-то изменилось. Я рассчитывал, что с течением времени и это пройдет, как все остальное. К счастью, мне был дан шанс сохранить свое место. На следующий день мы снова поехали в больницу, но на этот раз доктор не пригласил меня войти. Он вошел во двор, а я остался снаружи. Если бы он меня позвал, я бы вошел. Но он этого не сделал.

— Ну что ж, сеньор, вы, кажется, спасли свою шкуру! — сказал Хесус, противно хихикая.

На этот раз, после больницы, доктор все же говорил со мной о вчерашнем случае, пока мы ехали в карете. Когда он умолкал, воцарялось тягостное молчание. Во всяком случае, я чувствовал себя неловко. Мне очень хотелось спросить, что там происходит внутри, но я не смел. Я отлично представлял себе, что он мне ответит.

Доктор сильно закашлялся, я протянул ему платок, но он, покачав головой, достал свой и сплюнул в него. Потом, прочистив горло, сказал:

— Для того, чтобы стать врачом, нужно иметь волю, дружок. В принципе, волю нужно проявлять во всем, если ты действительно собрался чем-то серьезно заниматься, если твой выбор окончательный. Иначе ты ничем не будешь отличаться от толпы, которая мечется туда-сюда, ничего не доводя до конца и ничего не достигая в жизни, конечно, если только ты не выходец из богатого или аристократического рода. У них тоже полно таких ничтожеств. Все в их жизни — дело случая, и они сами полностью зависят от него.

— Я очень сожалею, сеньор, — выдавил я из себя, — но эта болезнь вызывает у меня в душе ужас, который сильней меня. Но в следующий раз я войду внутрь вместе с вами, обещаю.

— В этом нет необходимости, — ответил доктор к моему большому облегчению. — В конце концов, ты от этого ничего не выиграешь. Я получу здесь пятьдесят тысяч мараведи, Гомес и Леон получат намного больше, а ты ничего не получишь. Зачем тебе рисковать. Я не такой человек, чтобы требовать от тебя этого. Но ты должен знать, что, если хочешь стать врачом, если хочешь серьезно заниматься этой профессией, тебе понадобится сила воли. Не только знания, но и железная воля. Если не для этого случая, то для другого. И так во всем. Одни утверждают, что люди по природе своей добры, другие — что они злы. И те, и другие ошибаются. Люди просто могут быть всякими. Одни — скорее добры, другие — скорее злы. Так вот и ты — скорее медик, чем что-либо другое. Но чтобы стать им вполне, нужна воля. У большинства людей ее нет, вот они и мечутся туда-сюда, словно мусор в реке. Куда его забросит случай, туда и поплывет. У них нет воли быть добрыми или злыми, а может, они ее просто утрачивают с течением времени, — задумчиво дополнил доктор Монардес.

— Я привел тебе именно этот пример, потому что он наиболее частый. Но должен сказать, это касается всех профессий, если хочешь добиться успеха. Все неудачники похожи друг на друга: у них напрочь отсутствует сила воли. Разумеется, иногда и сама судьба, как это принято говорить, может повернуться против тебя или обстоятельства не сложатся в твою пользу, но это случается гораздо реже. Обычно все упирается в способности и силу воли. Воли, Гимараеш.

Его слова эхом отозвались в моей душе, словно под сводами пустой церкви, так выразился Пелетье. Они произвели на меня глубокое впечатление. Но несмотря на это, на следующий день я опять не вошел в больницу… поскольку хорошо запомнил слова о пятидесяти тысячах мараведи и о докторах Гомесе и Леоне. Так что…

Чтобы не занимать читателя этой темой, скажу только, что в больницу «Пять Христовых ран» я так и не вошел ни разу на протяжении всей эпидемии, которая сошла на нет с наступлением зимы. Пострадало очень много людей с той стороны реки и совсем немного — с этой. Ни я, ни доктор Монардес, ни Хесус со своей семьей не пострадали. Доктор Гомес и Леон остались живы. Из 120 врачей заболело и умерло только двое. Хесус снова вернулся в Триану, разумеется, с неохотой, ибо дом у Хереса был намного лучше его собственного. Отношение доктора ко мне осталось прежним. Вообще эпидемия чумы оказалась не так страшна, как я себе представлял. В отличие от прежних времен, сейчас мы располагали мощной дезинфицирующей силой табака. А это все меняет. Я даже выразил доктору свое удивление, почему Италия и Франция не хотят прибегнуть к этому чудодейственному лекарству.

— Я не знаю, почему так, — пожал плечами доктор. — Особенно Франция. Уже прошло много времени с тех пор, как Жан Нико из Лангедока завез туда табак из Испании, после того, как был в Испании послом.

— Он был послом в Португалии, сеньор. В Лиссабоне, — обронил я как бы невзначай, просто, чтобы уточнить.

— Жан Нико был послом в Испании, — повторил доктор. — О какой Португалии ты говоришь?

— Но сеньор, он был послом в Лиссабоне. А Лиссабон находится в Португалии, — продолжал настаивать я.

— Лиссабон находился в Португалии до того, как его захватил дюк де Альба. Сейчас он входит в состав Испании, — отрезал доктор.

По сути он был прав. Но не до конца. Поскольку Жан Нико был послом в Португалии до того, как ее завоевал дюк де Альба, что, впрочем, не принесло счастья дюку, так как он там и умер, в Лиссабоне… Но на этот раз я решил промолчать.

В общем, я могу сказать, что из всей истории с эпидемией чумы я сделал несколько выводов. Во-первых, я убедился, что табак — намного более сильное лекарство, чем я себе представлял. Во-вторых, при определенных обстоятельствах, которые выпадают на долю человека не так уж часто и обычно связаны с какими-то бедствиями, человек должен действовать решительно и быстро, чтобы извлечь для себя пользу на долгие годы вперед, а при обычных обстоятельствах такую пользу не извлечешь. И в-третьих, да, действительно нужно иметь волю — она значит намного больше, чем мы себе представляем. Другие выводы я забыл…

Между тем, графиня Бехар прислала доктору 600 дукатов за то, что он вылечил ее от мигрени. Она вычислила, что страдала от головной боли 24 года и определила ему по 25 дукатов за каждый год (по два дуката на месяц плюс один дукат сверху). Это было в четыре раза больше той суммы, которую он получил от управы за лечение больных во время чумной эпидемии. Надо сказать, что во время эпидемии мараведи обесценились, и 50 тысяч мараведи составляли теперь 150 дукатов, даже меньше. Однако городской совет платил только в мараведи. Дукатами расплачивались королевские служащие и торговцы. Разумеется, основные доходы в этот период доктор получил за окуривание города табачным дымом. Я не знаю точно, какой была сумма, но думаю, что немалой.

Получив подарок от графини (потому что это и вправду был подарок), доктор посвятил ей новое издание своей книги «Historia medicinal». На титульном листе так и было написано: «Посвящается графине Бехар», что очень забавляло доктора, так как он считал эту надпись одной из своих самых остроумных шуток. Время от времени он принимался беспричинно смеяться, и я точно знал, что в этот момент он думает о графине Бехар и о том, как он посвятил ей свою книгу. Я тоже считаю это отличной шуткой, которую не многие смогут оценить. «Исторической шуткой», как сказал бы Пелетье.

Доктор слег. Он не вставал с постели день за днем, неделю за неделей, и ничего не мог делать самостоятельно. Он сильно страдал. В груди у него что-то хрипело и свистело, словно кузнечный мех, часто случались мучительные приступы сухого кашля, словно он хотел выкашлять свои легкие. Ему становилось все труднее дышать, воздуха не хватало, а глаза выпучились, как у рыбы, вытащенной на берег. Его дочери обычно заботились о нем днем, а ночью, когда их не было рядом, у его постели дежурил я и помогал чем мог. Но это вскоре изменилось. Трудно сказать, чего было больше от забот его дочерей — пользы или вреда. Они постоянно демонстрировали, что очень расстроены и едва сдерживают слезы, а это еще больше накаляло обстановку. Кроме того, долгие годы доктор жил один и успел свыкнуться с таким положением. Сейчас же постоянное чужое присутствие, как мне кажется, было для него, словно камень на шее. Излишняя заботливость дочерей и их несчастный вид тяготили и даже раздражали его. Некоторое время он терпел, но наконец сказал, разумеется, внимательно подбирая слова, что предпочитает остаться один. Так он, якобы, лучше себя чувствует, больше отдыхает, а они должны жить собственной жизнью, заботиться о своих семьях и тому подобное. Он не хочет быть им в тягость и ему достаточно знать, что я нахожусь в доме, и он может позвать меня, если понадобится. Они поняли, о чем речь, и стали приходить реже. Я регулярно входил к нему в комнату, но старался там не задерживаться, чтобы не докучать.

Сначала я полагал, что будет лучше, если он продолжит вдыхать табачный дым, разумеется, соблюдая строгий режим, скажем, утром на голодный желудок, чтобы увидеть, сможет ли табак победить воспаление в его теле. Однако доктор категорически отказался, сказав, что уже пробовал этот метод лечения, но ему стало хуже. После чего я сделал вывод, что он отравился табаком, ибо табак, как и любое другое лекарство, в больших количествах становится ядовитым и губительным. Тогда я предложил доктору принять слабительное, дабы очистить его тело от табака, как это положено делать при любом отравлении. Доктор, однако, был абсолютно уверен, что если мы сделаем нечто подобное, он умрет в тот же день. Я не знал, что еще можно сделать, кроме как применять холодные компрессы, днем поить чаем из целебных трав, а перед сном — горячим вином. Нужно также проветривать комнату и заставлять его принимать пищу, что он в последнее время категорически отказывался делать. Но все это не давало желаемого результата. Его осмотрели и другие севильские медики, пришел даже королевский лекарь доктор Бернард. Доктор Монардес категорически отказался выполнять предписания других врачей из Севильи, потому как утверждал, причем не без оснований, что они заинтересованы в его смерти и давно уже ждут не дождутся, чтобы его не стало и чтобы его клиентура перешла к ним. Однако пара предписаний показалась ему разумной, и он даже испробовал их, но в меньших дозах, чем ему рекомендовали (поскольку и здесь он подозревал коллег в коварном двуличии и желании обмануть). Однако это лечение, возможно, из-за несоблюдения необходимых пропорций, не дало результата. Наиболее благосклонно он воспринял рекомендации доктора Бернарда, строго их выполнял, но и это не помогло. Доктор Бернард оказался приятным человеком с изысканными манерами, благожелательной улыбкой и теплыми, проницательными глазами. Морщины у краешков его губ говорили о том, что этот человек легко и часто смеется. Он сумел вдохнуть надежду в дочерей доктора Монардеса, но когда я провожал его, сказал мне как коллеге, что считает положение доктора Монардеса безнадежным. «Доктор Сильва, — сказал он мне, — я думаю, случай доктора Монардеса безнадежен. Не надо питать иллюзий, доктор Сильва. Конечно, если только природа не сотворит чудо, что, в принципе, всегда возможно, и вы это прекрасно знаете, доктор Сильва». Очень приятный ученый человек, очень! Я и не удивляюсь, что он стал врачом короля.

Да, я тоже с некоторых пор предполагал то, о чем сказал доктор Бернард. В конце концов, доктор Монардес был уже немолод, и если он отравился табаком, в чем я был глубоко уверен, то нельзя представить, как в его возрасте, при ослабленном организме, можно побороть цепкую хватку этого всемогущего, но опасного лекарства. Мы всегда использовали табак, чтобы исправить отклонения природы, но как мы могли использовать уже ослабевшую природу доктора против табака? Мы никогда не занимались чем-то подобным, всегда делали ровно наоборот. Так что если бы природа и смогла победить в этом столкновении (в чем я сильно сомневаюсь!), то я даже не представляю, каким образом.

Однажды утром, на рассвете, пока мы были одни, я сказал доктору:

— Сеньор, может быть, нам следует отказаться от табака. Может, он не лекарство и мы сделали ошибку?

— Ни в коем случае, — прохрипел доктор. Он очень ослаб и еле дышал. Я держал его за руку, чтобы хоть как-то приободрить. Доктору было трудно говорить, он делал большие паузы между словами. Я также не всегда мог расслышать, что он говорит, и наклонялся над ним, а он иногда повторял уже сказанное, поэтому я передаю его слова по смыслу, лишь догадываясь, что он имеет в виду: «Моя жизнь не прошла напрасно. Это было делом всей моей жизни. И ты продолжишь его, Гимараеш, ты его продолжишь!» — он сжал мою руку, насколько ему позволяли силы.

— Да, сеньор. Хорошо, сеньор, — ответил я. — Вы можете на меня рассчитывать.

— Я оставил тебе письмо, — продолжил доктор. — Оно в моем секретере, во втором ящичке слева. Прочти его после моей смерти.

— Не говорите так, сеньор, — возразил я. — Вы поправитесь и будете жить долго.

— Да, да… — ответил он, как бы не слыша. — Табак — великое лекарство, просто нужно подходить к нему очень внимательно, как и к любому другому лекарству. Знать когда, как и сколько… Благодаря табаку и вместе с ним мое имя войдет в историю.

— Разумеется, сеньор. Однозначно, — отвечал я. — Но сейчас вы об этом не думайте. Сейчас будущее не имеет никакого значения. Вы думайте о настоящем. Будущее не имеет значения.

— Не повторяй одно и то же. Это дурацкая привычка, — прохрипел доктор.

Чтоб мне не сойти с этого места и пусть меня проклянет святая Мария Иммакулата, если это не были его последние слова. Да, это были его последние слова! Чуть позже доктор умер и почти мгновенно. Он попытался резко вдохнуть, в груди что-то хрипнуло, и все кончилось. Быстро и, что касается его смерти, без страданий. Все-таки доктор Монардес был собранным и точным человеком. Абсолютно во всем.

Я сел рядом с ним на кровать и закрыл ему глаза. Мне доводилось видеть покойников, так что я бы не сказал, что это произвело на меня какое-то впечатление. Но то, как они глядят, если так можно выразиться, порождает в душе какое-то тревожное неудобство и смущает. Эти открытые глаза, неподвижный взгляд, словно отрешенный от всего и устремленный куда-то вдаль… Какой-то остекленевший, нечеловеческий… Мне показалось, что, когда я закрыл доктору глаза, выражение его лица изменилось, стало более мягким. Передо мной лежал человек, которого я давно знал, хотя лицо его было исхудавшим и желтым… Очень грустное лицо. Но все же это был доктор Монардес.

Я поднялся и размял ноги, которые затекли от неудобной позы. Как приятно двигаться, ходить туда-сюда! Я немного постоял у кровати, глядя в лицо доктора, — мне хотелось запомнить его таким, каким я видел его в последний раз, чтобы в моем сознании навсегда запечатлелись его черты. Потом я повернулся и пошел к двери. Открыл ее, еще раз взглянул на доктора, на миг остановился, закрыл дверь и спокойно отправился в его кабинет.

В кабинете я открыл в его секретере второй ящик слева и сразу же увидел большой бумажный конверт, на котором кривым почерком было написано мое имя. Внутри лежали два листка — большой и маленький. Я развернул большой. Это было письмо от доктора:

Гимараеш,

Я решил ничего тебе не оставлять, так как ты никогда мне особо не нравился. Помнишь тот день у больницы «Пять Христовых ран»? Все имеет свои последствия, дружок. Нет, нет, я не злопамятен. Каждый должен получать то, чего он заслуживает. Не больше и не меньше. Именно в это я верю: каждому свое.

Сначала я думал оставить тебе мой пресс для маслин, но потом отказался. Во-первых, в силу выше названной причины, а также потому, что он стал приходить в негодность и не принесет тебе большой пользы. А спустя несколько лет ты начнешь говорить: «Вот, доктор Монардес ничего мне не оставил, кроме абсолютно ненужного пресса». Так что я предпочитаю ничего тебе не завещать.

Я оставлю тебе, как и обещал, три совета, которые я обязан тебе дать как своему ученику. Они написаны на другом, маленьком листочке.

Благодарю тебя за те заботы, которыми ты окружал меня, пока я болел. Они и вправду мне были необходимы.

И все-таки я дам тебе шанс, которым ты воспользуешься, если захочешь и если сможешь. Ты должен знать, что нотариуса Серрегу из городского совета легко подкупить. Также ты должен знать, что нигде в моем завещании ничего не сказано об этом доме. Если ты напишешь фальшивое завещание и сумеешь подкупить Серрегу, он заверит его и дом достанется тебе. Но это будет стоить тебе очень дорого. Скорее всего, у тебя таких денег нет. Если захочешь, ты можешь занять их у моего компаньона фармацевта дель Вале. Он не станет тебя расспрашивать, зачем тебе нужны деньги, а даст ссуду под большие проценты. Если твоя практика будет успешной, за год-другой ты сможешь с ним расплатиться, если же нет — то ты безнадежно погрязнешь в долгах. Так что подумай хорошенько. Если ты ничего не сможешь сделать в области медицины, то, имея такой долг, закончишь жизнь либо уличным попрошайкой, либо тебе придется покинуть страну. Не думай, что достаточно лишь уехать в Мадрид или Барселону. У дель Вале много аптек и много друзей по всей стране, он обязательно тебя найдет.

Как ты знаешь, мои дочери замужем за богатыми людьми, у них предостаточно имущества, да и я оставлю им все остальное. Кроме того, этот дом никогда не был моим, он принадлежал моему тестю Пересу де Моралесу, и много лет назад он достался мне таким же образом. Много, много лет назад… Как летит время, Гимараеш. Действительно летит…

Смерть и медиков приводит в ужас, когда речь идет об их собственной смерти. Только теперь я отдаю себе отчет в этом. Я жду ее без всяких иллюзий и без надежд. Отлично знаю, что после нее ничего нет. Она — просто черная дыра, куда падаешь и исчезаешь. Я не буду притворяться и лгать тебе, а просто признаюсь, что это меня приводит в ужас. Жизнь нелепа, но смерть попросту страшна.

Некоторое время назад я было примирился с ней и успокоился, но чем больше она приближалась, тем больший ужас я испытывал. Однако если я и вправду хорошо знаком с человеческой природой, то в последние часы я, наверное, снова буду смиренным и спокойным и, возможно, даже исполненным какого-то ожидания. Встречу ее спокойно и с надеждой. Просто человек — такой вид животного. Природа создала свой порядок вещей, возможно, это ее последний жест милосердия, или просто она сочла, что так эффективнее.

(Она добрее, чем ты думаешь, Гимараеш, и совсем не столь безумна, какой ты ее считаешь. Но знаю, что тебя трудно в чем-то разубедить).

Продолжай использовать табак и рассказывать повсюду о его лечебной силе. В моей карьере он был одним из самых больших шансов, а в твоей может оказаться единственным.

Прощай, д-р Н.М.

Я отложил этот листок в сторону и развернул другой. Руки у меня тряслись. И чувствовал я себя как-то странно — меня сжигало нетерпение и, вместе с тем, я был, словно в трансе, словно мир медленно-медленно вертелся вокруг меня, как вокруг своей оси или какого-то центра. Шум, долетавший с улицы, тоже как будто обволакивал меня, кружась медленно и задумчиво вместе с предметами в комнате и бледным предутренним светом, вливавшимся в окна. Я подошел к окну, чтобы лучше видеть написанное.

Три мои совета

Это не совсем советы, Гимараеш, а скорее умозаключения, из которых ты сам сможешь сделать выводы. Если ты постоянно будешь держать их в уме, они подскажут тебе в каждом конкретном случае, как нужно поступить. Вот они:

Бога нет. Жаль, но это так.

Люди глупы.

Миром правят деньги. Золотое правило: у кого деньги, тот определяет правила.

Последнее, разумеется, относится только к миру людей. Если ты интересуешься медициной, если решишь серьезно заняться ею, дабы понять, как устроен этот мир, то там, разумеется, действуют другие силы и законы. Все, что я могу тебе сказать о них, описано в моих сочинениях, которые тебе хорошо известны, так что ничего нового я не добавлю.

Честно говоря, я не вижу смысла углубляться в это. Хотя, насколько я тебя знаю, это и не входит в твои намерения.

Одно уточнение: люди глупы, но и опасны. Никогда не забывай об этом. Лучше их обмануть, чем принуждать. Кроме того, это намного проще, если только ум твой работает, а также более эффективно и долгосрочно. Вопреки той глупой поговорке, ноги у лжи бесконечно длинны.

Живи и радуйся жизни, Гимараеш, насколько это возможно.

Твой, etc. д-р Николас Монардес

Я согнул листочки и засунул их в карман куртки, где лежал кошелек. Потом закурил сигариллу и погрузился в раздумья. Это письмо было для меня очень важным. Вряд ли в своей жизни я когда-либо так задумывался. Советы доктора меня не удивили, но вот другая часть письма здорово озадачила.

Выкурив сигариллу, я позвал Хесуса и сообщил ему о смерти доктора. Он захотел увидеть доктора, и я повел его в спальню. Придя в себя от неожиданного известия, Хесус заторопился к дочерям доктора, чтобы сообщить о случившемся.

— Не спеши, — сказал я ему. — Я хочу, чтобы ты оставался здесь, пока я отпечатаю некрологи, а потом пойдешь к дочерям доктора и сообщишь им о его смерти.

— Но это будет не раньше вечера, — возразил он. Было видно, что он удивлен, поскольку не понимал, что происходит.

— Нет, некрологи будут готовы раньше, — сказал я ему. — Может быть, сразу после обеда. Тогда и пойдешь к дочерям.

— Но, сеньор… — снова начал Хесус.

— Слушай, Хесус, — твердо сказал я ему, глядя прямо в глаза. Тут у меня появилось чувство, что доктор смотрит откуда-то сверху и посмеивается, поэтому я дернул Хесуса за рукав и вытащил его в коридор. А когда мы вышли, опять сказал ему:

— Слушай, Хесус. Ты ведь хочешь продолжать работать кучером, правда? В противном случае сейчас, когда доктор умер, что ты будешь делать?

— Не знаю, сеньор, — ответил Хесус.

— Все может остаться по-старому, — продолжил я, — лишь с небольшими изменениями. Ты сохранишь свою работу. Твои жена и дети не будут голодать, все останется, как прежде. Только послушай меня и сделай, как я прошу. Ты понял?

— Что я должен сделать, сеньор? — спросил Хесус, вконец растерявшись.

— Просто побудь здесь, пока я тебе не скажу идти. Я отпечатаю некрологи, а когда вернусь, ты пойдешь к дочерям доктора. Все будет готово до обеда, самое позднее — к вечеру. Просто побудь здесь и никому не сообщай о смерти доктора.

— Хорошо, сеньор, — сказал Хесус.

Вот так всегда. Когда чему-то суждено случиться, оно обычно начинается легко и просто.

Я снова вошел в кабинет доктора и открыл коробку, в которой он оставил деньги на похороны. Я взял те, которые он отложил для печати некрологов. У меня также были деньги, которые предназначались для объявления, которое хотел дать я. Итак, все готово. Я похлопал себя по карманам, чтобы проверить, всё ли на месте и вышел из кабинета. Хесус продолжал стоять в коридоре.

— Я пошел, — сказал я ему. — Отпечатаю некрологи и одно объявление, которое касается лично меня. Ты сиди здесь и жди, когда я вернусь.

— Хорошо, сеньор.

Спустя минуту я уже шел по улице.

Меня встретила утренняя прохлада. Рассвело, и свежий воздух придал мне силу и бодрость. «Хорошо, что доктор умер на рассвете, — подумал я, — словно специально так сделал. Если бы он умер вечером, мы бы не смогли отложить сообщение о смерти до следующего вечера и должны были бы сообщить его дочерям. А так в моем распоряжении целый день».

Севилья встает рано, и на улицах уже было много людей, отправлявшихся по своим делам. Меня обогнало несколько телег, везущих товар на рынок. Тонкая желтая линия протянулась вдоль горизонта, предвещая солнечный день.

Уже на подходе к типографии, которая принадлежала сеньору Диасу, издателю «Народных мудростей», мне пришло в голову, что свое объявление и некролог я могу сочетать в одном тексте. Так я сэкономлю немного денег. Я быстро составил в уме новый текст. Когда я сказал сеньору Диасу, чего хочу, он сразу согласился.

— Как скажете, сеньор, — бодро отреагировал сеньор Диас. — Вы платите, мы печатаем.

— Вот именно! — сказал я и потрепал его по плечу.

Когда чему-то суждено случиться, оно всегда начинается хорошо. Наверное, сеньор Диас почувствовал мое нетерпение и сразу повел к наборщику. Он отдал ему лист с текстом, но мне сказал, что быстро не получится, и велел прийти в полдень. Потом он вышел, а я начал нетерпеливо ходить туда-сюда между наборщиками и печатными станками в другом конце помещения. Мне хотелось встать рядом с моим наборщиком и помогать ему набирать текст, но я не сделал этого, потому что знал, как это раздражает, когда кто-то стоит у тебя над душой, пока ты работаешь. Станки сильно гремели, и люди, которые переговаривались, выглядели странно — ты видишь их жесты, но ничего не слышишь. Словно находишься в приюте для немых. Нетерпение мое достигло предела. Я не выдержал и заглянул через плечо наборщика, чтобы увидеть его работу. Он набирал уже третью строчку и кивнул мне, как бы говоря: «Спокойно, сеньор, все будет сделано». Из-за зеркального расположения букв я с трудом мог прочитать набранное в первых двух строчках. Интересно, все ли выглядит так странно, когда набрано таким образом? Ощущение, что не ты придумал этот текст. Он выглядит весьма чужим и абсолютно невыразительным.

В общем, мне нечего было здесь делать. Пройдут часы, пока мастер закончит набор букв, а потом текст напечатают на каком-нибудь свободном станке. Инстинктивно, в благом порыве, я хотел было предложить наборщику сигариллу, но вовремя спохватился, что это еще больше замедлит его работу, и не стал. Затем вышел наружу. Как видно, прошло немало времени, потому что солнце уже стояло высоко и было жарко. Я остановился у двери в типографию и закурил сигариллу. Солнечные лучи приятно ласкали мое лицо, грели кровь, все тело расслабилось, я прикрыл глаза, выдыхая дым. «И чего я так завелся? — мелькнула мысль. — Чего я схватился за эту возможность, как утопающий за соломинку?» Я мог бы вернуться в Португалию, жениться, стал бы зарабатывать иным способом, например, мог бы заняться земледелием, как мой отец, отец моего отца и все родственники до него. Я бы мог поехать в Мадрид или Барселону и там найти работу. Меня бы взяли, ведь я еще молод. Я мог бы стать моряком и бороздить морские просторы. Надо мной бы всегда светило жаркое солнце и нежно, как сейчас, ласкало бы меня своими лучами. Древние правы — всем есть место под солнцем. Даже если оно спрячется на день, на месяц или даже на дольше, все равно когда-нибудь да покажется в небе. Такова его природа. Я мог бы сделать много других дел, пока еще молод.

Так ли это? Действительно ли я еще молод? Насколько молод? Ведь человек должен когда-то сделать выбор. Пелетье, разве не так? А выбрав что-то, уцепиться за это изо всех сил и следовать по узкой тропинке, от которой отходят сотни других — по широкому полю — и манят, и обещают, теряясь вдали. Через поле, через горы и долины и дальше к горизонту. Невозможно пройти по всем дорогам — мир слишком велик, а человек слишком мал. У него всего две ноги: в большинстве случаев природа, несмотря на свою хаотичность, все же создала парные вещи для одного и того же дела. Причем, создала так, что если пара распадется, дело остановится. Природа неэффективна. Все сделала на скорую руку, шаляй-валяй. И весь к мир такой. Но даже сделанный так, он необыкновенно велик, и ты не можешь пройти по всем его дорогам, тебе никогда не будет известно, сколько их еще и останется. Вполне вероятно, как раз этим он и привлекателен. Все дороги вначале манят, но кто знает, что там, за холмами, где они теряются. Никогда не поймешь…

Я бросил сигариллу на землю и отправился к сеньору дель Вале.

Когда чему-то суждено случиться, оно и начнется хорошо и продолжится успешно. В полдень я вернулся в типографию Диаса сытым и довольным после обеда у сеньора дель Вале. От выпитого хереса слегка кружилась голова. Разумеется, я старался не пить лишнего, как раз сейчас этого нельзя было делать. Я знал фармацевта дель Вале и прежде, но очень поверхностно. Он оказался даже более отзывчивым человеком, чем его описывал доктор Монардес. Где-то в середине разговора он меня спросил:

— Как чувствует себя сеньор Монардес?

— Плохо, — ответил я.

— Он поправится, — сказал фармацевт и сменил тему.

Когда я вернулся в типографию, текст еще не был отпечатан. Еще около часа я бродил по улицам Севильи. Когда снова вернулся, все было готово. Я заплатил сеньору Диасу, взял объявление и ушел. Объявление гласило:

Д-р да Сильва,

Ученик ныне покойного доктора Монардеса,

Которого мы все будем помнить

Благодаря его большому сердцу

И большой учености,

Вечная ему память,

Принимает больных в его доме

На улице Сьерпес.

Добро пожаловать!

Сначала мне нужно было вернуться, чтобы взять клей и расклеить повсюду листы, а также посмотреть, что делает Хесус. Он был самым слабым звеном в этой цепи. Я все время думал, чем он сейчас занимается? Если из-за кого-то и мог провалиться план, то только из-за Хесуса.

В доме было тихо. Во дворе — ни людей, ни карет. Это меня обнадежило.

Хесус встретил меня в дверях, оказывается, он меня увидел, когда я входил во двор. Он был бледен как полотно.

— Мария приходила, сеньор, — сообщил он.

Я замер на месте. Конечно, как я не догадался, ведь это было так очевидно, что кто-то из дочерей доктора придет утром его навестить!

— И что? — спросил я.

— Слава богу, я услышал ее шаги на аллее… Сказал ей, что доктор спит.

— Она к нему заходила?

— Да, сеньор, но я повернул доктора на бок и накрыл его одеялом до головы. Так что она ничего не поняла. Но сказала, что после обеда снова зайдет.

Я побежал наверх по лестнице. Хесус за мной. Вбежав в спальню, я увидел, что доктор лежит спиной к нам, накрытый одеялом до подбородка. Я обошел кровать с другой стороны. Он и вправду выглядел уснувшим. Правда, кожа лица пожелтела, но желтый оттенок она имела и раньше. Ну надо же! Кто бы мог ожидать такого от Хесуса! Я посмотрел на него и встретил его испуганный взгляд. Смотри-ка ты! Ай да Хесус!

— Отлично, Хесус! — я похлопал его по плечу. — Мы с тобой далеко пойдем. Ты правильно сделал. Хорошо, что догадался!

— Э, сеньор, мы тоже не лыком шиты! — ответил он, довольный похвалой.

Я еле сдержал смех и снова взглянул на его лицо — одновременно самодовольное и испуганное, такое вот нелепое сочетание. Но сдержался и потянул его за собой в коридор. Мне не хотелось говорить в спальне, где находилось тело доктора. Мне казалось, что он меня слушает и смотрит на меня. Я представил себе, что его дух расположился где-то в воздухе, скрестив невидимые руки с подвижными невидимыми пальцами, и наблюдает за мной с легкой, насмешливой улыбкой — с симпатией, но вместе с тем, с иронией. Интересно, что в коридоре это чувство меня покидало, словно я мог быть уверен, что дух не пройдет сквозь дверь.

Выйдя в коридор, я тут же показал Хесусу объявление-некролог.

— Но сеньор, — заметил он, не скрывая, что неприятно удивлен, — ведь вы должны были отпечатать некролог с известием о смерти доктора? Ведь нужно же сообщить, что он умер?

— Хесус, ты что, дурной? — перебил я его. — Разве из этого объявления не следует, что доктор Монардес умер?

— Я-то понимаю, сеньор, но…

— Но что?

— Не знаю, — ответил Хесус, глядя на сообщение. — Мне кажется, что-то тут не в порядке… Но чем больше я смотрю, тем труднее мне сказать, что именно…

— А, мне это знакомо, — махнул я рукой и стал спускаться по лестнице. У меня еще были дела. Я не мог стоять и слушать кого-то, кто не знал, чего хочет сказать. — Иди и сообщи дочерям доктора, — крикнул я через плечо. — А я расклею объявления.

— Ладно, сеньор, — согласился Хесус.

Он уже вышел за дверь, когда я вспомнил, что не сказал ему еще кое о чем. Я крикнул, чтобы он подождал, и побежал к нему из кухни, где брал столярный клей.

Скажи им, что последним желанием доктора было, чтобы его вынесли отсюда и отпели в доме Марии. Скажи им, что доктор ненавидел этот дом и повторял, что он его убил.

— Неужели, сеньор? — спросил Хесус. Мне показалось, что в глазах у него зажегся лукавый огонек.

— Да, именно так, — подтвердил я. — Наверное, они огорчатся и растеряются, а потому не сделают все как надо. Я рассчитываю на тебя. Вынесите его отсюда на носилках. Болван де Бризела поможет тебе.

— Хорошо, сеньор, — ответил он. Да, без сомнения, глаза его смеялись. Было видно, что он все понял. Черт бы побрал этих хитрых мужичков!

— Если все пройдет удачно, оставь на столе в кухне красную ленту, которую ты завязываешь на шее Паблито.

— Хорошо.

— Давай, иди, — сказал я ему и похлопал по плечу.

Он кивнул и вышел. А я пошел обратно в кухню, потому что клей-то я взял, а рулон с объявлениями забыл. Я уже открыл дверь, как неожиданно со двора до меня долетел голос Хесуса.

— Все получится, сеньор!

Да, все получится! Я мог рассчитывать на Хесуса больше, чем ожидал. Вот что значит — общие интересы, как они сплачивают людей! Да, доктор прав — миром правят деньги. Именно они — источник крепкой дружбы.

«Как по мановению волшебной палочки, — подумал я, беря со стола рулон с объявлениями. — Сеньор дель Вале, сеньор Диас, Хесус… Я убежден, что и нотариус Серрега поможет. Деньги — как волшебная палочка. Взмахиваешь ею — и оп! Взмахиваешь снова — и оп! Взмахиваешь — и оп! Тот, кто придумал деньги, был великий фокусник. Чудодей».

Было два часа пополудни. Солнце уже нещадно палило.

Но все-таки хорошо, что я нахожусь по эту сторону магии. Если находиться по другую, то в лучшем случае будешь ее обслуживать, а в худшем — она обернется против тебя. А что будет, если магия обернется против тебя? Даже думать не хочу — тогда несдобровать.

Я вышел на улицу и направился в сторону рынка. Мне хотелось начать именно с него.

Рынок на улице Ферия был заполнен людьми. Я расклеил там несколько объявлений и вернулся обратно на Сьерпес. Нужно было обязательно расклеить еще около больницы «Сан Хуан де Дьос» и на площади Сан-Франциско. От Сан-Франциско я отправился к бирже и кафедральному собору. Биржа — очень важное место. Мелкие торговцы обычно на Ферии, а вот крупные — все здесь. Лучшей клиентуры еще поискать! На Площади песен царило большое оживление — и не столько из-за торговцев, сколько из-за рабочих, которые достраивали биржу. Это было огромное уродливое здание — абсолютно в стиле Хуана де Эрреры. Ведь Эскориал — тоже дело его рук. Кто-то должен запретить ему строить что бы то ни было — ну, разве что только гробницы. Какое счастье, что кафедральный собор строил не он. Когда я впервые приехал в Севилью, я был поражен. Я никогда прежде не видел такой огромной, такой величественной и прекрасной постройки. Я наклеил два объявления возле его дверей. Потом поднял глаза кверху, к Хиральде. Статуя Веры снизу казалась маленькой черточкой в небе.

Солнце отражалось на блестящей поверхности ее щита, будто в маленьком стеклышке, как в песчинке, Пелетье. Но тот, кому пришло в голову использовать статую как флюгер, был поистине изобретательным человеком. Если уловить момент, когда поднимается ветер, можно увидеть, как статуя поворачивается и словно осматривает город — вечером она повернута в одну сторону, а утром — в другую. Вера… Этот мир полностью прогнил, он — как испорченный плод, который грызут черви-деньги. Он — пленник природы, и его давно пора выбросить на свалку. И только Вера этого не знает и неустанно вертится под порывами ветра, держа щит в одной руке и пальмовую ветвь в другой. Пальмовая ветвь указывает направление, откуда дует ветер.

Но я что-то расслабился, а сейчас не время. Отсюда я отправился к дворцу Алькасар и расклеил там еще несколько объявлений на стене рядом с парком. Затем вошел в парк со стороны улицы Санта-Крус и пересек его в обратном направлении. Выйдя на Пуэрта-де-Херес, я продолжил путь к больнице «Каридад», где повесил еще одно объявление. Потом пересек Темпрадо и пошел к Золотой башне, оставил объявление и там. Ареналь — прекрасный квартал — красивый, богатый. Поэтому я клеил объявления прямо на оградах, хотя отлично знал, что завтра их оттуда сдерут. Одно объявление я наклеил даже на стене дома дона Мигеля де Маньяры. Надо сказать, что дон Мигель приобрел завидную славу, в некоторой степени благодаря городским сплетням, а также благодаря писателям, кочующим цыганам и их песням. Только не под своим именем, а как знаменитый любовник дон Хуан. Впрочем, говорят, что когда он соблазнял женщин на севере, то представлялся как дон Хуан Тенорио. Что ж, он искупил свои грехи, построив больницу «Каридад», даже доктор Монардес лечил там больных.

Отсюда я направился через Сан-Висенте и Сан-Лоренцо, прошел по улице Имаген, которая, как всегда, была заполнена народом, и вошел в квартал Макарена. Здесь живут люди победнее, так что я решил особо не расходовать объявления. Конечно, бедные в Севилье не похожи на бедных в других местах, в этом Сервантес прав. Но все-таки они бедны. Денег им вечно не хватает и приходится жить в полурабстве, если так можно выразиться. Почему? Да потому что они согласны так жить — вот главная причина. Как говорил доктор Монардес, если они перестанут креститься и возьмут в руки палки, положение быстро начнет меняться. Но они добровольно согласились, чтобы деньги их поработили, словно деньги — это часть природы. Какая глупость! Природа являет нам себя по-разному, однако она всемогуща — о, еще как! Она огромна, всесильна и несокрушима, а деньги — это мерзость, жалкая человеческая выдумка. Но ведь и люди жалки, потому и наделяют деньги большой властью. И если вокруг тебя все предпочитают жить подобным образом, считай, что ты попал в помойную яму. Но не может быть, люди искренне считают, что это добрый порядок вещей. Однако в нашем пропащем мире добром ничего не добьешься, абсолютно ничего. Во всяком случае, каких-то важных свершений. Важные свершения достигаются силой или обманом, или их сочетанием, но никак не добром. Доброта всего лишь множит отбросы. Обычная жизнь простых людей проходит в размышлениях о доброте среди бедности и лишений. Люди радуются незначительным вещам, а потом умирают. И на этом все заканчивается. Ничего особенного.

Поскольку у меня кончились сигариллы, я решил зайти к Кармен ла Сигарера и купить себе несколько штук. Она стояла, как обычно, на углу возле цирюльни и громко препиралась с солдатом Хосе. Надо сказать, что Хосе очень ревнив. Я хотел подшутить над ней, сказав что-то вроде «Кармен, в Париже девушки продают цветы, а ты продаешь сигариллы», но, увидев Хосе, решил промолчать (и хорошо сделал!) Поскольку я так и так находился рядом с цирюльней, то решил зайти побриться. Дон Фигаро, как обычно, принялся рассказывать мне любовные сплетни и небылицы — как благодаря ему граф Альмавива хотел жениться на Розине, как для этой цели они подкупили итальянца Базилио и заставили его притвориться больным (будто так уж трудно подкупить итальянца!), как впоследствии граф Альмавива хотел сделать Фигаро своим адъютантом, но тот стал колебаться, а стоит ли ему помогать, потому как граф стал заглядываться на его невесту Сюзанну; как из Бургоса приехала некая донья Эльвира, чтобы разыскать своего любовника, который ее бросил, а был этим любовником дон Мигель, и как начальник тюрьмы дон Писарро незаконно держал в тюрьме абсолютно невиновного Флорестана. Его супруга, переодевшись мужчиной и записавшись под именем Фиделио в ряды городской стражи, в скором времени собиралась его освободить.

Тут уж я не выдержал и сказал:

— Фигаро, ну кто верит этим небылицам?

— О, верят, сеньор, еще как верят, — ответил цирюльник, смеясь. — Ко мне целый день приходят люди, и от них чего только ни услышишь, — лукаво подмигнул он мне в зеркале, пока обмахивал мое лицо полотенцем.

— Да, понятно, но чтобы какая-то женщина переоделась в мужчину и записалась в городскую стражу под именем Фиделио… В Испании тебя посадили бы на кол, если бы ты носил имя Фиделио… Только из-за имени… А она еще и в городскую стражу записалась! Давай-ка не будем!

— О, любовь всесильна, сеньор! — возразил он мне.

— Ну да, — недоверчиво протянул я. — Это только если человек молод и глуп, что, как правило, одно и то же. Доктор Монардес говорит… говорил, что любовь придумали лет 100–200 назад, а до того никакой любви никогда не существовало. Это просто новая мода.

— Стало быть, я модник, — ответил Фигаро.

И мы оба рассмеялись.

В этот момент вошла Сюзанна. На голове у нее была маленькая шапочка, в руках она держала еще несколько таких же, и она тут же принялась допытываться, какая из них нравится Фигаро больше всего. У меня мелькнула мысль воспользоваться наступившей суматохой и ускользнуть, не заплатив, но я тут же отказался от этого. Негоже доктору да Сильве поступать таким образом. Этим мог заниматься Гимараеш, но никак не доктор да Сильва. Придется мне привыкать. Тут я вспомнил, что не оставил у Фигаро объявления. Я заплатил вдвойне, попросив его наклеить объявление у себя, ведь через цирюльню проходит много людей. И ушел.

В сущности, Фигаро так беспардонно врет, потому что он португалец. И его настоящее имя — Фигароа.

Я направился к реке, намереваясь посетить острова, Триану, и прежде всего картезианский монастырь святой Девы Марии, где собирался наклеить одно-два объявления, потому что и там бывает много людей, приезжающих на могилу Христофора Колумба. Однако счастливая случайность помогла мне не делать этого. На улице я наткнулся на Ринкона и Кортадо, которые направлялись к дому главаря воров дона Мониподио. В принципе встретить на безлюдной улице Ринкона и Кортадо не очень приятно, но ведь они — мои друзья, мы знакомы по таверне дона Педро «Три жеребца». Они согласились расклеить объявления в Триане за совсем скромную плату. Сказали, что сделают это в знак нашей дружбы. Я знаю, что когда они так говорят, то имеют в виду нечто совсем иное, поэтому поторопился добавить, что если им понадобится, они смогут приходить ко мне лечиться совсем бесплатно, но это как-то не особенно их воодушевило. Я также предложил им сообщить дону Мониподио, что если он захочет, посылать ко мне своих людей и я буду лечить их за меньшую плату. Я даже с гордостью подумал, что это никогда не приходило в голову доктору Монардесу. Заполучить таких людей в качестве постоянных клиентов — неплохая идея, Синдикат воров располагает достаточными средствами, да и народу там много. Ринкон сказал, что непременно передаст ему, и мы на этом расстались, а они с Кортадо продолжили путь в Триану.

И тут вдруг оказалось, что больше мне делать нечего. Но что-то тянуло меня в сады Гвадалквивира, поэтому я приберег три объявления и пошел туда. Два объявления я прилепил на римские колонны Аллеи Геркулеса, под статуей Цезаря. Несколько человек укладывали плиты по обеим сторонам аллеи. Их вынимали в другой части города и приносили сюда.

Последнее объявление я наклеил на улице Калатрава и почувствовал значительное облегчение. Напряжение спало, как всегда бывает, когда человек заканчивает работу, хотя я отлично понимал, что мне предстоит еще сделать очень много. Очень и очень много. Но тем не менее…

Я пошел вперед, уже гораздо медленнее, пересек мост и вошел в сады Гвадалквивира. Что за прелесть, эти сады! Пелетье непременно воспел бы их в своих бессмертных стихах. Медуза могла бы спокойно укрыться здесь в гуще пальм и апельсиновых деревьев, и жить спокойно среди розовых кустов под лучами солнца, пробивающимися сквозь кроны деревьев. Я спустился на берег реки, которая блестела под солнцем и отсюда выглядела огромной и величественной. Корабельные мачты словно перегораживали ее вдали, там, где находился порт и откуда отправлялись корабли в далекие Индии. Берег здесь был усеян галькой, словно берег моря. Я наклонился, поднял несколько камешков, стал перебирать их пальцами — камешки были мокрыми от воды, холодными и со стуком ударялись друг о друга. Я размахнулся и забросил их обратно в реку. В конце концов, они же появились оттуда. После чего поднялся наверх по берегу и пошел между деревьями. Вскоре я оказался у огромного, могучего дерева с необычным названием — омбе или омбу, как-то так, — которое дон Эрнан Колумб привез из Америки в память о своем отце. Я прислонился к стволу и закурил сигариллу. Мягкий солнечный послеобеденный свет, пробиваясь сквозь листву, падал мне на ноги светлыми и темными пятнами словно… Словно что? Словно гигантские божьи коровки. Хотя Пелетье вряд ли бы выразился именно так. Но к черту Пелетье! Он бы бормотал что-то о душе. А душа по сути — ничто, nada, niente. Даже если она существует, ее здесь нет. Ты лучше обрати внимание на природу. Открой глаза пошире и медленно повернись вокруг себя. Только посмотри, сколько движений в ее кажущейся неподвижности! Она — будто громадная кошка, тенью мелькающая в кустах. Только она живет вечно. Только ее колесо будет вертеться всегда. Бесконечно! И доктор Монардес исчезнет, вернется обратно в реку. Возможно, сейчас он где-то на середине пути, возможно, уже погружается в толщу мутной воды, переворачиваемый ее холодным течением, прежде чем тихонько опуститься на дно. А может, вода вновь поднимет его и понесет куда-то вперед, кто знает? Однако мне пора идти.

Мое сердце сильно колотилось, когда я подошел к дому доктора Монардеса. Я испытывал чувство, что толпа готова меня поглотить, пока я плечами прокладывал себе дорогу по Сьерпес. Мне казалось, что меня попросту никто не видит, и потому все идут прямо на меня.

Я открыл калитку и вошел в сад доктора. Стояла тишина, не было ни одной кареты, вообще никакого движения. Людей тоже не было видно. Я направился по аллее, слушая, как ботинки скрипят по сухой песчаной земле, и словно цепенел от этого звука — скрип-скрип, скрип-скрип. Я знал, что где-то позади шумит улица, но я ее не слышал. Уже в конце аллеи я словно очнулся от сна. Открыв дверь в дом, побежал по лестнице наверх. Да, дом и вправду опустел. Я направился в кухню — на столе лежала красная ленточка Паблито. Она показалась мне настолько яркой, насыщенно красной, будто горящий уголек. Я засмеялся, подошел к столу, перебросил ее через руку и застучал каблуками по полу, словно отбивал ритм фламенко. О, это не конец, сказал я себе, далеко не конец! Теперь все только начинается. И все же…

Я снова вышел наружу, расположился на ступеньках, опершись на локти и скрестив ноги, закурил сигариллу и стал рассматривать человечество сквозь ограду. Оно выглядело таким ничтожным и жалким.

«Ничего, — подумал я, закрыв глаза. — Я вас вылечу. Всех вылечу!»

В сознании всплыл образ доктора, отразившись в десятках фрагментов, словно в ярмарочном кристалле. Перед глазами поплыли сцены прошлого — я видел его на смертном одре, видел в профиль, в анфас, со спины, как он наклоняется к земле, поднимая что-то, как закуривает сигариллу, потом стоит, опершись на трость; видел, как он идет по какой-то дорожке, открывает дверь и оборачивается, чтобы убедиться, иду ли я за ним, как приближается ко мне и что-то мне говорит, но я не слышу, что именно, как снова закуривает сигариллу, как выбрасывает книгу за борт «Игиены» и как улыбается мне с той самой лестницы, на которой я сейчас сижу. Доктор Монардес… Когда-то все позабудут о нем, от него не останется и следа, даже воспоминаний, он исчезнет, утонет, навсегда растворится в темном омуте природы, в глубокой бархатной ночи Андалусии. Все пройдет, Пелетье. Только табак, это великое лекарство, может быть, сохранит память о докторе Монардесе, и перенесет его как мимолетную, призрачную тень куда-то далеко-далеко. Ведь он настолько силен, что может перенести на своих плечах тысячи ненужных вещей туда, куда ты пожелаешь, и даже не заметит этого.

А я, если проживу на этой земле достаточно долго, возможно, окажусь единственным человеком, кто сохранит память о докторе Монардесе.

Он ведь действительно был необыкновенным человеком — доктор Николас Монардес из Севильи. Его нельзя забывать.

Индии (Вест-Индия) — общее историческое название островов Атлантического океана между материками Северной и Южной Америки.

Океанус окциденталис (Западный океан) — древнее название Атлантического океана. Современное название известно с 1507 г.

Неточная цитата из эссе Ральфа Уолдо Эмерсона (1803–1882) «О природе».

Здесь и далее цитаты из "Гамлета" в переводе М. Лозинского.

Мориски в Испании и Португалии — мусульмане, насильственно обращенные в христианство.

Симон Волхв — библейский персонаж. По христианским преданиям, пытался имитировать вознесение.

Непентес, или Трава забвения — род хищных растений, получивших название из мифа Древней Греции.

Маргарита Австрийская (1584–1611) — эрцгерцогиня австрийская, супруга Филиппа II, королева Испании и Португалии.

Фрагмент стихотворения Балтасара дель Алькасара. Перевод В. Васильева.