Спасибо!

В это время коридоры пугающе пусты.

Как и каждый год.

Я неторопливо двигаюсь по ним, крадя для себя толику этого покоя. Пускай, украденное спокойствие — это не более чем подавленный хаос.

Я решаю не думать об этом, пока сворачиваю в темный коридор, мягко ступая по изумрудному ковру. Спящий дворец успокаивает, а уединение — редкость для королевских особ.

Королевская особа.

Я почти позволяю себе рассмеяться над этим титулом. Я часто забываю, кем был раньше. Принцем до того, как стал Силовиком. Мальчиком, прежде чем превратился в чудовище.

Но сейчас я — никто. Сегодня я просто тот, кем должен был быть.

Мягкий свет пробивается из-под дверей кухни. Я едва заметно улыбаюсь при виде этой картины.

Каждый год. Каждый год в этот день она здесь.

Я осторожно толкаю дверь и прохожу в круг света, отбрасываемого несколькими мерцающими свечами. В воздухе витает сладкий аромат теста и корицы, который окутывает меня теплом и воспоминаниями.

— С каждым годом ты просыпаешься все раньше.

Я отвечаю на улыбку Гейл своей. Ее фартук перепачкан корицей, на лице — следы от муки. Я забираюсь на тот самый стол, на котором сидел с тех пор, как стал достаточно большим, чтобы дотягиваться до него — ладони упираются в столешницу, и покрытая шрамами кожа становится липкой.

Привычная обстановка умиротворяет

Я улыбаюсь женщине, которая по сути воспитала меня, небрежно пожимая плечами.

— С каждым годом я сплю все меньше.

Когда ее руки опускаются на бедра, я понимаю, что она борется с желанием отчитать меня.

— Я беспокоюсь за тебя, Кай.

— А разве бывало иначе? — легкомысленно замечаю я.

— Я серьезно, — она грозит пальцем, указывая на меня, — ты слишком молод, чтобы разбираться со всем этим. Кажется, будто только вчера ты бегал по моей кухне с Киттом…

Она замолкает при его упоминании, и мне приходится возобновить разговор.

— На самом деле я был в кабинете от… — я делаю достаточно длинную паузу и вздыхаю, — кабинете Китта.

Гейл медленно кивает.

— Он не покидал его с тех пор, как стал королем, не так ли?

— Да. А я там не задерживался, — я провожу рукой по растрепанным волосам. — Он сообщил мне о моей первой миссии.

Она долго молчит, после чего произносит.

— Это она, верно?

Я киваю.

— Да.

— И ты собираешься…

— Выполнить миссию? Поступить так, как мне приказано? — заканчиваю я за нее. — Конечно. Это мой долг.

Еще одна долгая пауза.

— А он помнит, какой сегодня день?

Я медленно поднимаю голову и грустно улыбаюсь, встречаясь с ней взглядом.

— Он и не обязан.

— Верно, — вздыхает она. — Ну, в любом случае, я испекла только одну в этом году. Предвидела, что он не сможет к тебе присоединиться.

Она отходит в сторону, показывая блестящую сладкую булочку рядом с печью. Я спрыгиваю со стола и, улыбаясь, подхожу к Гейл. Только после того, как я целую ее в щеку, она передает мне тарелку.

— А теперь иди, — произносит она. — Проведи время с ней.

— Спасибо, Гейл, — мягко отвечаю я. — За каждый год.

— И за все последующие, — она подмигивает, после чего подталкивает меня к двери.

Я оглядываюсь на нее, на женщину, которая стала для меня той матерью, какой королева никогда не смогла бы быть. Она была олицетворением теплых объятий и заботы, заслуженных упреков и желанного одобрения.

Боюсь представить, где бы оказались братья Эйзер, если бы не она.

— Кай?

Я останавливаюсь на полпути к двери, чтобы оглянуться.

— Мы все любили ее, — тихо выдает она.

— Знаю, — я киваю. — Она знала.

А затем мои ноги выносят меня в окутанный тенью коридор.

Медовая булочка, лежащая на тарелке в моей руке, источает соблазнительный запах корицы, сахара и беззаботных времен. Однако я заставляю себя сосредоточиться на знакомом пути, который я преодолеваю каждый год.

Вскоре я добираюсь до широких дверей, отделяющих меня от сада. Я почти не смотрю на стоящих на посту Гвардейцев или на тех, кто спит рядом с ними. Те, немногие, что бодрствуют, делают вид, что не замечают медовую булочку, которую я несу с собой.

Я бреду по каменной дорожке между рядами разноцветных цветов, которые не могу разглядеть в тени. В саду установлены статуи, покрытые плющом. У некоторых из них отсутствуют части тела, из-за слишком частых падений, которые, разумеется, не имеют ко мне никакого отношения. В самом центре журчит фонтан, напоминая мне о прошедших днях и очевидной глупости, по которой мы с Киттом в него прыгали.

Но я здесь ради того, что находится за пределами сада.

Переступаю по мягкой траве, которая совсем недавно была устлана разноцветными ковриками для бала перед вторым Испытанием. Не позволяя себе предаваться воспоминаниям о той ночи, я следую за луной, что отбрасывает свет на иву.

Дерево выглядит завораживающе, а его листья шелестят на легком ветерке. Я пробегаюсь взглядом по каждой поникшей ветви. По каждому корню, пробивающемуся сквозь грязь. Каждый ее дюйм прекрасен и силен.

Я пробиваюсь сквозь завесу из листьев и подхожу к дереву, которое навещаю так часто, как только позволяет жизнь, но именно в этот день — со сладкой булочкой в руке. Провожу пальцами по шершавой коре ствола, прослеживая знакомые бороздки.

Затем усаживаюсь на привычное место под возвышающимся деревом, обхватив рукой колено. Расположив тарелку на особенно большом корне, достаю из кармана маленький спичечный коробок.

— В этом году я не смог найти свечку, прости, — я чиркаю спичкой и смотрю на маленький огонек, разгорающийся на палочке. — Так что придется обойтись лишь этим.

Втыкаю спичку в центр медовой булочки, слегка улыбаясь нелепому зрелищу. Мгновение я наблюдаю, как она горит, как огонь окрашивает древесину мерцающим сиянием.

Затем опускаю взгляд на землю и провожу рукой по мягкой траве.

— С днем рождения, Ава.

Я задуваю импровизированную свечу, позволяя темноте поглотить нас целиком.

Пламя жадно лижет пятки, пока я неспешно иду к двери.

Волны жара обрушиваются на спину, а клубы дыма цепляются за одежду. Я выхожу на улицу в пасмурный полдень, который теперь еще больше наполняется густыми облаками копоти.

Уголки моих губ приподнимаются при виде шока на лицах Гвардейцев. Их челюсти отвисают, пока пламя пожирает дом у меня за спиной. Постепенно их взгляды поднимаются на меня, не доходя дальше воротника, после чего они начинают беспокойно переминаться с ноги на ногу.

Когда я легкой походкой направляюсь к ним, они замирают.

Они думают, что я сошел с ума.

Стекло разлетается вдребезги, когда позади меня взрывается окно, и острые осколки крошатся, осыпая улицу. Гвардейцы вздрагивают, прикрывая лица. Данное зрелище заставляет меня улыбнуться.

Возможно, они правы. Возможно, я действительно сошел с ума.

Сошел с ума от беспокойства, от ярости, от предательства.

Постоянное напряжение, сковывающее тело, кажется, единственной неизменной вещью в моей жизни, приводя к зажатым плечам и стиснутой челюсти. Пальцы барабанят по кинжалу висящему на поясе сбоку, искушая меня выплеснуть разочарование на одного из этих бесполезных Гвардейцев.

Я провожу пальцами по знакомому на ощупь узору, извивающемуся на стальной рукояти. Как бы я смог забыть кинжал, который столько раз приставляли к моему горлу?

Как бы я смог забыть кинжал, который вытащил из перерезанного горла отца?

Прошло три дня с тех пор, как я увидел рукоять этого самого оружия, торчащую из горла короля. Три дня, чтобы погоревать, пусть я и не пролил ни единой слезы. Три дня, чтобы подготовиться, пусть ни один план и не избавит меня от нее. Три дня, чтобы побыть просто Киттом и Каем — братьями, прежде чем мы станем королем и Силовиком.

И теперь у нее больше нет преимущества.

Похоже, она использовала его с умом — воспользовалась моей слабостью, трусостью, моими чувствами к ней — и сбежала. Я поворачиваюсь к пламени, наблюдая за этим хаосом света: огонь поглощает ее дом, окрашивая в красный и оранжевый, обволакивает густым черным дымом, пока…

Серебро.

Я моргаю, всматриваясь в удушающий дым и обрушающуюся крышу. Но там нет ничего, ни намека на мерцание, замеченное мгновением ранее. Провожу рукой по волосам, прежде чем потереть уставшие глаза.

Да, я действительно сошел с ума.

— Господин!

Я опускаю руки и медленно перевожу взгляд на Гвардейца, которому хватило смелости окликнуть меня. Он прочищает горло, явно сожалея о своем поступке.

— Я, э-э, мне кажется, я что-то видел, Ваше Высочество.

Он указывает на пылающую крышу, где сквозь дым и всполохи пламени движется фигура. Фигура с серебряными волосами.

Значит, она здесь.

Я не могу понять, чувствую ли облегчение.

— Приведите ее ко мне.

Услышав мою команду, Гвардейцы, не теряя ни секунды, бросаются ее выполнять. И, судя по всему, она тоже не стоит на месте. Я едва успеваю заметить ее, прежде чем она спрыгивает с кромки рушащейся крыши на соседнюю, мгновенно набирая скорость, как только находит опору.

Гвардейцы бегут по улице внизу, их мускулы и щиты оказываются абсолютно бесполезными, пока она перескакивает с крыши на крышу. Уже не удивляясь их глупости, я снова провожу рукой по волосам, прежде чем убрать их с лица.

Я подкидываю в руке нож, который извлек из стены, и устремляюсь вниз по улице, быстро догоняя своих Гвардейцев. Чувствую, как каждая из их способностей гудит под кожей, умоляя выпустить ее на свободу. Но их способности бесполезны для меня, пока она не окажется на земле, и я жалею, что не взял с собой Телекинетика, который мог бы сбросить ее на мостовую одной лишь силой мысли.

Она сможет оставаться на крышах, только если сможет перепрыгивать между ними. Поэтому, взмахнув рукой, я отправляю нож в ее сторону.

Я вижу, как он достигает цели, рассекая ее бедро во время прыжка. Ее болезненный крик заставляет меня неприятно вздрогнуть.

Она тяжело падает на плоскую крышу и перекатывается, пытаясь смягчить удар. Я наблюдаю за тем, как она, пошатываясь, поднимается, и по ее ноге стекает кровь. С такого расстояния черты ее лица расплываются, и я почти могу притвориться, что она — просто безликая фигура, ковыляющая к краю крыши.

Но она неглупа и знает, что не сможет совершить этот прыжок.

Я перевожу взгляд на уставившихся на нее Гвардейцев.

— Мне, что, делать всю работу за вас? — мой голос холоден. — Поймайте ее.

Затем я снова поднимаю глаза на крышу. Там пусто.

Глупо было думать, что с ней будет легко.

— Найдите ее, — рычу я и стискиваю зубы, сдерживая поток проклятий. Гвардейцы разделяются и бегут в разные стороны по улицам, которые я заранее опустошил именно по этой причине. Способность вора сливаться с толпой, растворяясь в хаосе, заставляет проявлять осторожность. И она бы так и поступила, не расчисти я Лут от людей за день до вылазки.

Я иду по улице, заглядывая в примыкающие к ней переулки. Раздаются приглушенные крики, эхом отражающиеся от обветшалых домов и лавок. Я молча продолжаю поиски, и, когда замечаю фигуру, обмякшую в тени одного из переулков, мои ноги подкашиваются.

Я присаживаюсь рядом с Гвардейцем, осматривая его некогда белую форму, теперь пропитанную кровью. Алая жидкость медленно стекает с метательного ножа, глубоко засевшего в его груди, и расползается по аккуратным складкам мундира.

Она — свирепое маленькое существо.

Мои пальцы находят его шею, проверяя пульс, хотя я и так знаю, что не почувствую его привычного биения. Вздохнув, я опускаю голову на руки. Мое тело отяжелело от усталости.

Однажды я похоронил того, кто пытался убить ее.

Просто потому, что знал, она бы этого хотела. Я нес мертвое тело Сэйди через темный Шепчущий лес во время первого Испытания, потому что знал: пока меня нет рядом, разбитая на части Пэйдин крутит кольцо на большом пальце. Если бы все зависело от меня, я бы никогда не похоронил тело того, кто пытался ее убить. Но тогда я думал не о себе.

Смерть знакома мне, как друг и враг, которые слишком часто встречаются в моей жизни. Но для нее Смерть — это разрушение, и не имеет значения, кто является жертвой.

Я представляю, как она сейчас крутит кольцо на большом пальце, прикусывает внутреннюю сторону щеки и заставляет себя бежать от человека, которого только что убила, хотя отчаянно хочет похоронить его.

— Знаешь, она бы похоронила тебя, если бы не была так занята бегством от меня, — бормочу я телу рядом со мной, окончательно подтверждая, что сошел с ума. Я снимаю с лица Гвардейца белую маску, чтобы лучше видеть его остекленевшие карие глаза, прежде чем прикрыть ему веки. — Так что самое меньшее из того, что я могу сделать, — это похоронить тебя ради нее.

Раньше я никогда не задумывался о том, что становится с телами моих солдат. И вот я здесь, тащу на своем плече мужчину из-за девушки, которая ненавидит убивать. Я хриплю под тяжестью тела Гвардейца, задаваясь вопросом, какого черта я вообще этим занимаюсь.

Что она со мной сделала?

Его безжизненное тело болтается на моем плече при каждом моем шаге.

Будет ли она следующей, кого я похороню?

Песок попадает мне в рот и царапает десны.

Я провожу языком по зубам, чувствуя тот же налет песка, что был у меня последние три дня. Сплевывать больше не вариант, поскольку для моего выживания нужна каждая капля слюны.

У меня болит горло. Ноги. Голова. Вообще все.

Песок перекатывается под ногами, но я продолжаю идти вперед. Моя шея ноет от боли, когда я поднимаю лицо к заходящему солнцу. Оно опускается за горизонт, скрываясь за дюнами и унося с собой последние лучи света.

Я прижимаю ладонь ко лбу, обгоревшему и липкому от долгой дороги через пустыню. Меня пробирает дрожь, сотрясающая изнуренное тело. Я вздыхаю и убеждаю себя, что это лишь быстро остывающая пустыня замораживает меня до костей, а не лихорадка, медленно охватывающая мое потное тело.

Я путешествую уже несколько дней и большую часть ночей.

Пустыня — беспощадный зверь. Каждую ночь я умоляю песок позволить мне отдохнуть хоть немного. Но, несмотря на все мои мольбы, пустыня еще ни разу не позволила мне спать дольше одного-двух часов. Будь то песок в ушах, или скорпионы под ногами — мне не удается заснуть дольше, чем на пару минут.

— Я единственная, кто составляет тебе компанию, поэтому самое меньшее, что ты можешь сделать, это позволить мне поспать одну ночь. — хриплю я сквозь потрескавшиеся губы и оглядываюсь по сторонам, не ощущая ничего, кроме песка и шепота ветра. С тихим вздохом я отламываю кусочек черствого хлеба и отправляю его в пересохший рот.

— Я схожу с ума, — я взмахиваю руками, и они шумно опускаются вдоль тела. — Три дня разговариваю с песком, — бормочу я, волоча ноги по песку и оставляя за собой глубокие следы. — Но, полагаю, было бы нечестно винить в моем безумии только тебя. Я уже давно не в своем уме, — смеюсь я, закашливаясь. — То есть, попасть сюда изначально было безумием, правда?

Я оглядываюсь, хоть и знаю, что дюны не способны ответить. Впрочем, хуже, чем разговаривать с песком, может быть лишь услышать от него ответ. Вот тогда мне действительно будет о чем беспокоиться.

Моего запаса воды критически не хватает, и только от одного этого осознания сухость в горле усиливается. Фляги в моем рюкзаке опустеют через пару дней. Привлекательность самоконтроля резко снижается, когда пытаешься выжить, ограничиваясь лишь парой глотков.

Ловлю себя на том, что рассматриваю горизонт в который раз за этот час, надеясь увидеть очертания города. Увидеть хоть что-то.

Но ничего.

Никаких очертаний зданий или дыма, поднимающегося из дымохода. Я с трудом сглатываю, ощущая себя настолько маленькой посреди этого бескрайнего пространства. Маленькой песчинкой в море бесконечных дюн.

Незначительной.

Потерянной.

Одинокой.

Я смахиваю каплю пота, угрожающую попасть в глаза, которые и так слепит закатное солнце. Песчаные волны отливают золотистыми оттенками, отражая меняющееся небо. Восхищение красотой коварного пейзажа, в окружении которого я нахожусь, оставляет горько-сладкое послевкусие. Сумерки в пустыне невыносимо прекрасны, и все же это последнее место, где я хотела бы оказаться.

Мой взгляд цепляет что-то блестящее и заманчиво сверкающее на солнце вдалеке. Я щурюсь от ослепительного света и жжения в глазах. Вода мерцает, призывно подмигивая мне. Я качаю головой, лишь усугубляя головную боль.

Мираж.

Мучительный. Соблазнительный. Миражи обычно принимают облик свежей воды и манящих озер, в которые мне не терпится окунуться. Я вздыхаю и наклоняюсь, чтобы растереть ноющие ступни. Под пропитанными потом ботинками скрываются кожа, покрытая волдырями и налипшим песком.

Я сделаю что угодно за каплю воды…

Остаток вечера я провожу, зарывшись в старую куртку отца. Из-за опускающейся температуры ноги немеют. После неожиданно мирной встречи с самой крупной змеей, которую я когда-либо видела, я продолжила идти в темноте, разговаривая с песком и потакая своему безумию.

Мои веки закрываются, ощущаясь такими же тяжелыми, как и все мое тело. Мне удается удерживать глаза открытыми достаточно долго, чтобы обнаружить плоский участок песка, на который можно завалиться. С трудом снимаю рюкзак со спины и вытаскиваю из него колючее одеяло.

Я едва успеваю разложить его на песке, как мое тело неуклюже приземляется на него. Свалившись, я потуже натягиваю куртку на свое ноющее тело и откусываю кусочек черствого хлеба, после чего промываю рот горячей водой, по-прежнему сжимая его в руках.

— Знаешь, — шепчу в темноту, — не только ты виноват в том, что я не могу спать по ночам. Кошмары тоже не особо помогают.

Словно отвечая на зов, в голове вновь всплывают тревожные воспоминания об Адине. Ощущение ее крови, стекающей сквозь пальцы. Мои слезы, капающие на ее гладкую кожу. Кровавый сук, пронзающий ее спину…

Меня пробирает дрожь. Я сглатываю, чувствуя тошноту, но понимаю, что не могу позволить себе потерять то немногое, что осталось в моем желудке.

— Я могла бы винить тебя за бессонницу, — мой голос превращается в хриплый шепот, и, честно говоря, я не хочу спать, если это будет означать, что я буду видеть ее такой. Снова. Я просто не могу… Не могу…

Я не замечаю, что плачу, пока слеза не скатывается по носу. Тяжело вздыхая, я стираю ее и сжимаю пальцы вокруг зеленого жилета, скрытого под курткой. Мой палец проходится по ровной строчке кармана, чувствуя каждый дюйм ее усердной работы.

Если я хочу сдержать данное Адине обещание, то должна выжить. Я должна жить, чтобы носить этот жилет в память о ней.

И я полна решимости сделать это.

Я снова шепчу что-то в темноту, мои глаза запоминают мир вокруг, прежде, чем я проваливаюсь в сон.

— И я отомщу. За нее.

Серебро блестит в заходящем солнце.

Я упиваюсь сиянием голубых глаз, утоляя свою жажду.

Ее веснушки напоминали песчинки, окружающие нас.

Серебряный клинок такой же острый, как ее язык, проскакивает между быстрыми пальцами.

Это она.

Вот она. Просто стоит там. Смотрит и оценивает так, будто я незнакомец. Будто я стою не больше, чем монеты, которые она готовится стащить из моего кармана.

Будто я не тот, кто разрушил ее жизнь. Будто она не виновна в том, что сделала с моей жизнью тоже самое.

Она приближается ко мне и выглядит настолько знакомой, что я по привычке улыбаюсь. Естественная реакция на ее присутствие. Внутри что-то болезненно сжимается, когда она наконец останавливается передо мной, заложив руки за спину. Рассматривая ее, я рассеянно потираю рукой в области сердца, чувствуя необъяснимую тревогу.

Качаю головой в тщетной попытке прояснить мысли.

Я должен что-то сделать. Я должен…

Ее губы растягиваются в улыбке, после чего он всматривается в мое лицо.

Грудь пронзает боль, похожая на удар тупым ножом.

— Здравствуй, принц, — ее бархатный голос звучит так умиротворенно, что по спине пробегают мурашки. — У меня есть для тебя подарок, — спокойно произносит она, мило улыбаясь. — Нечто, что будет напоминать обо мне.

Она достает что-то из-за спины и протягивает мне. Ее пальцы сжимают пучок тусклых, голубых цветов.

Незабудки.

Я начинаю улыбаться, но улыбка застывает на губах. Мой взгляд падает на букет цветов — тех самых, что я подарил ей в нашу последнюю ночь, которую мы вместе провели под дождем. Затем я внезапно отшатываюсь от того, что вижу, и хватаюсь за грудь из-за колющей боли.

— Что с тобой? — невинно спрашивает она. — Что случилось, Малакай?

Я задыхаюсь, глядя на липкую кровь, что стекает по ее рукам. Каждый стебель окрашивается в тошнотворно-красный цвет, притупляя яркость увядающего в ее ладони цветка.

— Ты… — заикаюсь, качая головой. — Его кровь. Это его кровь, не так ли?

Выражение ее лица повторяет мое собственное, шокированное и искаженное болью.

— Я сделала то, что должна была. Я делаю то, что должна.

Ее взгляд ужесточается, отражая ее решимость. Она подходит ко мне, роняя цветы, и тянется своими окровавленными руками к моему лицу. Я отстраняюсь, едва не спотыкаясь и пытаясь избежать ее прикосновения.

— Что ты наделала? — мой голос ломается. — Посмотри, что ты наделала. Что ты заставляешь меня делать.

Внезапно я ощущаю боль в области груди.

Это сердце.

И вот тогда я вспоминаю, что должен с ней сделать.

— Что натворил ты, Силовик? — ее голос дрожит, он полон горечи и яда. — Значит, когда ты убиваешь — это нормально? Хм?

Она делает шаг ко мне, но я остаюсь на месте.

— На твоих руках столько же крови, Кай. Разница между нами лишь в том, что ты отказываешься это признать.

Я качаю головой, снова начиная отступать.

— О, так ты не веришь мне? — она почти смеется, видимо, находя это забавным. — Ты весь в крови.

Я опускаю глаза на окровавленные руки. Взгляд скользит по телу, и дыхание учащается.

Я весь в крови.

Кровь на волосах. Кровь, что скапливается под моими ногами. Кровь во рту.

— Нет, нет, нет…

— Продолжай, — она бросает вызов тихим голосом. — Пролей мою кровь и смешай вместе с остальной.

Я кричу.

Мои глаза распахиваются.

Я моргаю, глядя в чернильное небо и ощущая движение песка под спиной. Пока я осматриваю импровизированный лагерь, сердце колотится, а глаза привыкают к темноте. Дюжина дремлющих Гвардейцев лежат на пустынной земле, окружая догорающий костер.

Горло саднит.

Кричал ли я?

Если я и разбудил кого-то из своих людей, то они достаточно умны, чтобы притвориться, будто ничего не слышали. Я медленно сажусь. Спина болит от дней и ночей, проведенных на неровном песке и в жестких седлах. Грязные волосы щекочут лоб, и я провожу по ним пальцами, прежде чем согреть руки у огня.

Я нахожусь в этой чертовой пустыне уже четыре дня.

И не могу найти никаких следов ее присутствия.

По крайней мере физических.

И все же, я вижу ее повсюду. Она преследует меня. Половину времени я задаюсь вопросом: не мертва ли она, не забрала ли пустыня еще одну душу, поглотив и выплюнув лишь призрак, чтобы заставить меня страдать.

Никто другой не замечает отблеска серебристых волос на солнце или силуэта фигуры на вершине дюны.

Потому что больше никто не сходит с ума.

Я теряю рассудок, ощущая себя потерянным в этой пустыне, хоть и знаю, что мы достигнем Дора до рассвета. Сначала мы обследуем город, а если ничего не найдем, то отправимся в Тандо и продолжим поиски там.

Она не могла добраться до города.

Так ведь?

Несмотря на нежелание принять очевидное, я видел, на что она способна. Видел, как она умеет выживать; слышал, как она выживала всю свою жизнь. Я сомневаюсь, что пустыня обладает достаточной силой, чтобы забрать ее из этого мира, прежде чем она сама будет к этому готова.

Скорчи достаточно скоро узнает об ее упорстве.

Я поднимаю голову, отрываясь от созерцания тлеющих угольков костра и устремляю взгляд на меняющееся небо над головой. Заря танцует вдоль горизонта, подкрадываясь к облакам и освещая их бледно-золотым светом. Перевожу глаза на спящих вокруг мужчин, храп которых является единственным звуком, наполняющим этот уголок пустыни.

Вздохнув, я поднимаюсь на ноги и разминаю свои затекшее тело.

— Поднимайтесь. Сейчас же.

Мой приказ эхом разносится по пустыне, заставляя встрепенуться даже лошадей, привязанных в нескольких шагах от нашего лагеря. Я слышу сонное ворчание, пока прохожу вдоль беспорядочного круга Гвардейцев.

— Доброе утро, — говорю я с нарочитой легкостью, при этом пиная каждого из них в ребро ботинком, что явно противоречит моим словам.

Вкус сухого кроличьего мяса заставляет меня прополоскать рот водой с примесью песка. Я пытаюсь избавиться не только от вкуса, но и воспоминаний, которые оно вызывает. Я задаюсь вопросом, не кривил ли я рот, пока ел так же, как это было во время Испытаний, когда она наблюдала за мной, находясь достаточно близко, чтобы это заметить.

Опасно, насколько часто я думаю о ней. Насколько все вокруг мне о ней напоминает. Я часто рассуждаю, было ли все это для нее игрой, уловкой, чтобы помочь Сопротивлению. Помочь Обычным свергнуть королевскую власть. Убить короля. Убить моего отца.

Действительно ли меня волнует, что она убила его?

Я отмахиваюсь от этой мысли, ерзаю в седле и разминаю напряженные плечи.

Я узнаю это, как только найду ее.

Когда я это сделаю, то получу свои ответы.

Клянусь, скорпион, находившийся в опасной близости от моих изношенных ботинок, моргнул в ответ на мой вопрос.

Вот и все. Я действительно сошла с ума.

С этой мыслью я вздыхаю и повторяю:

— Я спросила: если бы ты смог съесть что-нибудь прямо сейчас, — я имею в виду что угодно — то, чтобы это было?

Сказать, что мой голос охрип, — это ничего не сказать. Мой голос скрипит, как песок под ногами, а горло настолько сухое, что я едва могу нормально говорить. Я качаю ноющей головой, глядя на это существо, и небрежно обхожу его, пытаясь не споткнуться.

— Ладно. Если ты не хочешь отвечать, то это сделаю я, — в итоге я все же спотыкаюсь, неловко подбирая слова. — Я… я могла бы съесть апельсин. Да. Большой, сочный апельсин. Или… или немного ирисок.

Я перевожу взгляд на скорпиона и вижу, что он ползет следом за мной. Это зрелище должно было лишь сильнее встревожить меня, но в данный момент у меня нет сил, чтобы беспокоиться об этом.

— Знаешь, мой отец любил ириски, — я издаю звук, отдаленно напоминающий смех. — Иногда я задумываюсь, а нравятся ли мне вообще эти конфеты, понимаешь? Может быть… может быть, я просто убедила себя в этом, потому что они нравились ему.

Скорпион пристально смотрит на меня.

А может, и не смотрит. В последнее время мне трудно понять, что реально, а что — всего лишь плод моего воображения.

Это мой пятый или шестой день в пустыне?

Я едва не смеюсь.

Может, я уже умерла? Как же мне понять?

Я оступаюсь, отчего песок взметается, а колени погружаются в песчаную почву, тогда как заходящее солнце все еще обжигает мою израненную кожу. Судорожно вздохнув, я медленно поднимаюсь, заставляя свои больные ноги двигаться.

Я устала. Очень устала.

Веки опускаются, подражая солнцу, которое на ночь скрывается за дюнами.

Оставайся в сознании.

Вдруг у меня возникает ощущение, что я снова в Шепчущем лесу, ковыляю в темноте, стараясь не истечь кровью от глубокой раны под ребрами. Именно тогда он нашел меня. Спас меня.

Я отбрасываю эту мысль и в сотый раз осматриваю горизонт, прослеживая глазами очертания каждого темного здания внутри города.

Я почти на месте.

Я понятия не имею, что это за «место». Я не знаю, какой это город: Дор или Тандо, но точно понимаю, что нахожусь не в том положении, чтобы жаловаться.

Мне просто нужно добраться до этого места.

Облизываю потрескавшиеся губы в попытках увлажнить их, но лишь набираю в рот больше песка. Сейчас самое время глотнуть песчаной воды, но я с жадностью допила оставшееся еще сегодня утром.

Я умираю от жажды.

Может быть, просто умираю. А может, я уже мертва.

Мой хриплый смех быстро превращается в мучительные всхлипы, от которых, кажется, трещат мои хрупкие кости.

Продолжай идти. Просто продолжай идти.

Но я не хочу. Я хочу лечь, закрыть глаза и отдохнуть.

Ноги подкашиваются, все тело кажется вялым.

Продолжай. Идти.

Я знаю, что если остановлюсь сейчас, то больше не сдвинусь с места. Обезвоживание, усталость и многочисленные раны, терзающие мое тело, наконец-то настигли меня. Если сейчас я лягу, то больше не очнусь.

Разве это так плохо?

Этот тихий голос в моей голове, единственный, что я слышала в течение последних дней, становится все убедительнее.

Для чего я живу? Зачем я подвергаю себя таким страданиям?

Каждый дюйм моего тела болит. Каждый дюйм моего тела молит о пощаде.

— Н-нет, — заикаюсь я. — Нет, я не могу.

Разговоры с самой собой никогда не были хорошим знаком, но это единственное, что не дает моим глазам закрыться, а телу — отключиться.

— Я… — еще один судорожный вздох. — Я слишком многое пережила, чтобы умереть в пустыне.

Я прижимаю мозолистую ладонь к упрямо бьющемуся сердцу, напоминая, что даже сломанные вещи способны служить своей цели. Пальцы касаются знакомой буквы, вырезанной над ним, издевательски напоминая о том, насколько я хрупкая.

«О» означает Обычная.⠀⠀

«О» означает «на пороге смерти».

Моя попытка пошутить звучит очень похоже на предсмертный шепот.

— Не так я представляла себе свой конец. Я… — приступ сухого кашля заставляет меня осесть. — Мне стыдно, что я не умираю более драматично.

Я действительно думала, что именно он окажет мне честь, вонзив мой любимый кинжал мне в грудь. Или, может быть, в шею, для пущей симметрии.

Он будет так разочарован, узнав, что у него отняли возможность отомстить, что смерть в конце концов настигла меня в пустыне.

Перед глазами все расплывается, когда я пытаюсь рассмотреть город и улавливаю что-то движущееся вдалеке. Прищурившись, я всматриваюсь в фигуру. Моргаю. Это мой разум играет со мной злую шутку? Издевается в последний раз?

Мои колени снова погружаются в песок, а ладони вытягиваются вперед.

Похоже, я никогда и не узнаю.

Мой висок касается теплого песка, и я наслаждаюсь этим ощущением.

Почему раньше в пустыне не было так уютно?

Пальцы сжимают мятый шов жилета, натягивая заветную надпись.

Я носила его каждый день, Ади. До самого последнего дня.

— Я просто… я просто закрываю… свои…

Мои глаза закрываются, и мир исчезает во тьме.

И впервые за несколько дней я не боюсь сна, который меня ожидает.

Удар ножом в грудь — ее фирменный прием.

Я опускаюсь рядом с распростертым на земле стражником, и под моими сапогами хрустит пропитанный кровью песок. На меня смотрит лицо мужчины не намного старше меня с темными глазами, лишенными жизни, которую он едва успел прожить. Пригладив рукой растрепанные волосы, я разглядываю кровавые пятна на его униформе. Каждое из них рассказывает свою историю.

Когда всю жизнь проливаешь кровь, каждое пятно начинает говорить, стоит только прислушаться.

А может, я просто сошел с ума.

Из раны на его груди сочится кровь, которая растекается под ним. На песке вокруг видны следы борьбы, запечатленные в отпечатках ног.

Что ж, по крайней мере, у нее была причина убить его.

Мой взгляд возвращается к человеку подо мной, и скользит по размазанной крови на подоле его рубашки напротив раны. Я придвигаюсь ближе, почти задыхаясь от металлического и тошнотворного запаха.

— Это была она, — говорю я, не поднимая взгляда на обступивших меня мужчин. — Она была здесь. Она здесь. Он мертв не больше суток, — я смотрю на кровавый след на его рубашке в том месте, где она поспешно вытерла руки.

Должно быть, она была в ужасном состоянии, раз оставила такие улики на виду.

При этой мысли я вздыхаю, и в который раз провожу грязными руками по еще более грязным волосам. Если она ранена, то не могла уйти далеко. Если ей больно, то у меня есть преимущество.

Если ей больно, я должен смириться с этим.

Я покачиваю головой, жалея мужчину, который подошел к ней слишком близко.

— Поднимите его. Мы передадим тело его товарищам, чтобы они с ним разобрались.

Несколько Гвардейцев обмениваются взглядами, молчаливо интересуясь, кому из них выпадет нелегкая задача нести разлагающееся тело. Я встаю, разминая затекшую шею, после чего поворачиваюсь к ним спиной и направляюсь в сторону виднеющегося города.

— Если вам нужна мотивация, то я с радостью…

Неловкие покашливания и шарканье ног заглушают мои слова, и Гвардейцы, не теряя времени, следуют за мной, таща за собой мертвое тело. Но нам не придется долго идти, поскольку вскоре нас поглотит кишащий людьми город.

Я отодвигаю в сторону выцветший от солнца плакат, низко болтающийся между полуразрушенными зданиями, и нам открывается лучший вид на город, почти такой же суровый, как и живущие в нем люди. Нас встречают взгляды, полные подозрений, но жители Дора достаточно умны, чтобы не высказывать их в лицо Элитным, прогуливающимся по городу. Они словно чуют способности в нашей крови, и при этом смотрят на нас свысока.

Ничуть не удивленный их реакцией на меня и моих людей, я коротко — почти дерзко — киваю в ответ нескольким жителям. Дор не скрывает своей ненависти к Элитному королевству, ведь за последние десятилетия они приняли больше всего Обычных.

У Илии не было союзников со времен Чумы. С тех пор как королевство изолировало себя, чтобы сохранить свои элитные силы. С тех пор как Илия внезапно стала угрозой для всех, кто находится за ее пределами.

На торговой улице я замечаю скучающего стражника, не выполняющего свои обязанности, и сквозь толпу, на которую мы наткнулись, направляюсь к нему. Стражник рассматривает нас, после чего начинает постепенно выпрямляться по мере того, как мы приближаемся к нему.

— Я полагаю, это ваше, — говорю я, указывая на мертвое тело. Теперь, когда у его ног лежит труп, мужчина широко распахивает глаза. — Мы нашли его по дороге в город. Его ударили ножом в грудь, — стражник моргает. — И я знаю, кто в этом виноват. Мой вопрос в том, видели ли вы ее в городе?

— Е-Ее? — заикается стражник. — Это сделала женщина? — его глаза слегка расширяются от осознания. — Это была она? Серебряная Спасительница?

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не скривиться, услышав это прозвище.

— Да. Она. Девушка, плакаты с которой вы расклеили по всему городу, — я жестом указываю на потрепанную листовку рядом с головой стражника. На ней изображено лицо, которое я запомнил на всю жизнь, но больше всего мое внимание привлекает нацарапанная под ним надпись:

Теперь мне ясно почему все зовут его Слизью.

С моих пальцев стекает пот, который еще недавно покрывал челюсть мужчины, пока я с силой не размазала его кулаком. Кровь Слизи покрывает мои руки, обжигая ободранные костяшки, и я встряхиваю ладонями, пока мы обходим друг друга по кругу.

Толпа глумится, ее крики эхом разносятся по тесному подвалу. К проволочному кольцу, отделяющему нас от шумной публики, прижимаются лица, но я не успеваю сосредоточиться на них. Ставки сегодня особенно высоки, что подстегивает зрителей греметь решеткой и топать в такт раскатам грома, звучащим снаружи. На меньшее я и не рассчитывала, учитывая, насколько ожидаемым был этот поединок со Слизью после того, как я победила всех его противников за последние несколько ночей.

Внезапно он бросается вперед, и мне с трудом удается найти подходящие слова, чтобы описать его огромные размеры. Слизь, вероятно, самый крупный и изворотливый человек из всех, кого я когда-либо встречала, но в то же время и самый медлительный. Я уклоняюсь от его гигантского кулака, нацеленного мне в голову, а после едва успеваю увернуться от удара в живот. Ударив ногой в его обнаженный бок, я, кажется, причинила больше вреда себе, нежели ему, обладающему таким крепким телом.

Потная ладонь сжимает мою лодыжку, и он, рыча, тянет меня вперед. Слизь настолько же предсказуем, насколько огромен. Коленом той ноги, что еще стоит на земле, я бью его в пах. Он рычит, а окружающая нас толпа сочувственно охает.

Во время боя туго повязанный платок съезжает с моей головы, угрожая обнажить прядь чертовых серебристых волос. Я отступаю назад, задыхаясь и поправляя ткань на лице. Чудо, что после трех ночей мне удалось сохранить анонимность.

Возможно, именно острые ощущения заставляют меня возвращаться сюда снова и снова. Ну, и деньги.

Кулак врезается мне в ребра, выбивая из легких воздух. Я сгибаюсь от удара, пытаясь отдышаться; брызги слюны вылетают из рта и попадают на ткань, скрывающую мое лицо. Слизь подходит ко мне, ухмыляясь в ответ на ободряющие крики толпы.

Я морщусь от этих звуков. В конце концов, он любимец публики, не стоит принимать это близко к сердцу. Жаль, что толпа не может увидеть почти восемнадцатилетнюю девушку, которая надирает задницы мужчинам вдвое крупнее и старше ее самой. Хотя с другой стороны, внимание — это последнее, что мне нужно, и оттого бои становятся еще более опасными. Я должна оставаться безликим новичком, мимолетной загадкой, подпитывающей сплетни на улицах.

Но я не собираюсь отступать. Или проигрывать.

Нет, я зарабатываю на этих спаррингах больше, чем за месяц воровства в Илии. Даже если бы Ади продавала созданную своими руками одежду, мы никогда не смогли бы заработать достаточно, чтобы оплатить настоящую комнату и еду. При этой мысли меня пронзает боль, и дело вовсе не в полученных травмах. Мысль, ранящая меня прямо в сердце, которое разбилось и болит с того самого дня, как она умерла.

Ради тебя, Адина. Все ради тебя.

Слизь настойчиво обрушивает на меня град атак, от которых я едва успеваю уклониться. Он бьет меня в голову так, что из глаз летят искры. Замедляюсь. Я измучена и ….

Умираю от голода. Я бы сейчас сделала что угодно ради апельсина.

Я встряхиваю головой в попытке очистить помутившийся разум.

Сейчас — полная концентрация. Еда — позже.

Слизь изрядно меня измотал. Я стараюсь просчитать его действия. Пытаюсь воспользоваться своими экстрасенсорными способностями и найти лучший способ быстро с ним расправиться.

Отец был бы разочарован, узнав как много времени у меня сейчас уходит, чтобы прочитать его.

Он блокирует мою атаку, налетает на меня и прижимает к решетке клетки. Оторвавшаяся проволока гремит, и я едва различаю возгласы из толпы за решеткой.

— Прикончи его! Прикончи его! Прикончи его!

Верно. Я чуть не забыла, что я — он.

Мешковатая одежда и скрытое лицо помогают создавать видимость того, что я мужчина. Я бы даже немного расстроилась, если бы это не было тем, к чему я стремилась.

Сконцентрируйся.

Он прижимает меня к ржавой клетке и отводит назад огромную руку, чтобы нанести удар. Когда кулак приближается к моему лицу, я уклоняюсь в сторону, и наблюдаю, как он бьет по металлу в то место, где недавно была моя голова.

В бою он задействует только верхнюю часть тела.

Конечно же, он снова заносит свою руку, намереваясь нанести удар, но в этот раз надеясь достичь цели. Заметив это, я бью по внутренней стороне его колена так сильно, что дрожь отдает мне в ногу. Слизь опускается передо мной, сдерживая крик и держась за то, что выглядит, как вывихнутая коленная чашечка.

По толпе прокатывается коллективный вздох при виде столь уязвимого чемпиона. Возгласы становятся еще громче, когда я бью коленом ему в живот.

Раз. Еще раз.

Внезапно меня бросают на землю.

Но прежде чем опрокинуть меня на мат, он хватает меня за ногу, а затем с размаху швыряет мое тело на едва прикрытую площадку ринга. Чувствуя боль в костях, я с трудом поднимаюсь и бросаюсь на мужчину, до сих пор стоящего на коленях, и опираюсь на его поврежденную ногу, прежде чем он успевает среагировать. Закинув ноги ему на плечи, я зажимаю шею коленями и под действием толчка мы падаем на землю.

Не самый изящный из моих приемов.

Я готовлюсь к атаке, все также сдавливая шею ногой. Он наощупь машет руками за спиной, в надежде зацепиться за что-нибудь, что поможет ему выскользнуть из моего захвата. Пользуясь возможностью, я хватаю его за запястье и с силой увожу за голову, прижимая к своей груди.

На этот раз он действительно кричит. Правда сдавленно, поскольку я все еще душу его, обхватив ногой горло.

Его локоть сгибается от того, что я дергаю его руку вниз под неестественным углом, растянув сухожилие. Я в неудачном положении, поскольку стараюсь изо всех сил не ослабить хватку из-за его обильного потоотделения. Держу его, лежа на жестком мате, и задыхаюсь, кожа на моей спине тоже покрывается потом, но я крепко держу, пока он извивается. Толпа теснится вокруг клетки, гремя решеткой и выкрикивая подначивания, на осуществление которых у меня нет сейчас никаких сил.

Слизи требуется девять секунд, чтобы начать агрессивно бить по мату, признавая свое поражение.

Я победила.

Освобождая Слизь из своих многочисленных захватов, я откатываюсь от потной лужи, очерчивающей его задыхающуюся фигуру. Я медленно встаю на ноги, чувствуя, как шатаюсь, и поправляю ободранными пальцами ткань на своем лице. Обвожу взглядом ликующую толпу, довольная смесью удивленных возгласов и мрачных лиц тех, кто ставил на мое поражение. Я победно поднимаю руку, улыбаясь разбитыми губами, которые никто не видит.

— На ваших глазах победу одержала Тень!

Я обращаю внимание на человека, который не желает признавать, как сильно я ему понравилась. Рафаэль поднимает руку, перекрикивая толпу своими стандартными фразами:

— Если ставили на новичка, сегодня ваш счастливый день. Давайте мне свои билеты и….

Я не слушаю его речь, которая повторяется каждый раз. Как только я получу свою долю, уйду и буду спать настолько безмятежно, насколько это возможно на крыше.

Еще пара таких ночей, и у меня будет достаточно денег на настоящую постель.

Мечтая об этом, я цепляюсь за последние крупицы своего здравомыслия. Потирая ноющие костяшки, я пробираюсь к выходу с ринга и оказываюсь в толпе за его пределами. Меня хлопают по спине, поздравляют различными возгласами. Это пик любезности для такой толпы.

— О, Тень. — Рафаэль кивает мне в знак приветствия, наблюдая, как я протискиваюсь к его шаткому столу, заваленному билетами и монетами.

— Как мы проводим сегодняшний вечер, Рафаэль? — под мы, я подразумеваю себя. Я говорю тихо, из-за пересохшего горла голос звучит грубее, чем хотелось бы.

Он кивает головой на заваленный стол и тихо присвистывает.

— Чертовски хорошо, парень.

Я улыбаюсь, несмотря на разбитую губу и игнорирую кровь, которая начинает скапливаться во рту.

— О какой сумме мы говорим? Двадцать? Тридцать?

— Как минимум. — Рафаэль смотрит на меня с лукавой ухмылкой, когда седина в его всклоченных волосах блестит в мерцающем свете.

— Ну и как тебе такое вложение в меня, мм? — лукаво спрашиваю я, как делаю это после каждой своей победы.

— Да-да. Послушай, здесь у тебя есть будущее, парень. После сегодняшнего шоу люди захотят еще разок поглядеть на тебя. — он выпрямляется и начинает отсчитывать монеты, которые передает в мои нетерпеливые руки. — Я мог бы обеспечивать тебя постоянной работой, — продолжает он, пока я убираю деньги в карман. — Скажем, по бою каждую ночь?

Моя улыбка выглядит слишком самодовольной, что отражается и в моих глазах.

— Пожалуй, я обдумаю твое предложение, когда услышу извинения за то, что сомневался во мне.

— Ты заноза в заднице, знаешь? — слова, в отличие от интонации, звучат резко. — Хорошо. Я прошу прощения. Ну что, теперь ты доволен?

Я открываю рот, чтобы ответить ему и сказать, что принимаю его жалкие извинения и рассчитываю на повышенную оплату.

По подвалу эхом разносится голос, но не мой.

Нет, этот голос пробирает до костей, хотя раньше он будоражил мою кровь. Раньше я ловила каждое сказанное слово и страстно желала услышать его вновь.

А сейчас? Сейчас, я надеялась больше никогда не услышать этот холодный голос. Не услышать приказ, который звучит в каждом слове, и предложение, пропитанное расчетом.

И все же, вот он — сильный, уверенный и чертовски наглый. По моей спине змеятся мурашки.

— Итак, Тень готова к следующему раунду?

Он нашел меня.

Прошло почти две недели.

Нет, точно больше. Наверное.

Я провожу рукой по лицу, теперь уже шершавому от забывчивости. Не помню, когда в последний раз брился, да и когда в последний раз выходил из этого кабинета. Ну, скорее всего, две недели назад. Потому что, кажется, что именно этот период делит мою жизнь на «до» и «после», хотя я точно не могу вспомнить, что происходило между той жизнью и этой реальностью.

Разбросанный на столе пергамент, который прошлой ночью служил мне подушкой, покрывает темное дерево, ожидая своего часа. Я смотрю из-под полуприкрытых век на неразборчивый почерк и разглядываю буквы, которые в ответ уставились на меня.

Такие гневные слова. Такая горечь, скрытая между строк скомканной бумаги. Кто бы мог подумать, что я способен на такую жестокость, на такую всепоглощающую печаль?

Возможно отцу пришлась бы по душе эта версия меня.

Эта мысль — горькое предательство, шепот правды, щекочущий ухо. Ведь это — монстр в облике человека — именно то, чего он хотел. Не той кротости, над которой он насмехался, не доброты, ставшей моей ахиллесовой пятой.

Я провожу рукой, испачканной чернилами по лицу, очерчивая линии на коже. Мой взгляд цепляется за строки, которые явно писал не я, на пергаменте, лежащем под моими локтями. Даже в наклоне букв и насыщенности чернил чувствуется твердость Кая.

Я ему не завидую. По-настоящему — нет. Намеренно — точно нет.

Кай был бы тем королем, которого хотел отец. Это было так же очевидно, как и то, с какой неприязнью они относились друг к другу. Кай — жестокий, смелый, с хорошей интуицией — во всех отношениях сын короля. И я думаю, что именно в этом заключалась проблема между ними. Отец ненавидел, что он не наследник. Ненавидел то, что первый сын помешал этому сбыться. Я не был Каем, и это его убивало.

И я знаю, что часть отца презирала брата за то, что тот был всем, чем не был я.

Я встаю, чувствуя в себе нерешительность, похожую на мой прерывистый выдох. На протяжении двух недель моей повседневной увлекательной прогулкой было хождение к окну и обратно. Но сегодня… сегодня я чувствую себя смелее. Сегодня я открываю шторы и тут же жалею об этом опрометчивом решении.

Меня ослепляет тусклый свет, пробивающийся через мутное окно. Моргая, я осматриваю окрестности, а затем дом, в котором в последнее время ощущаю себя заложником. Я устремляю взгляд туда, где далеко-далеко простираются Скорчи, куда я отправил Кая, чтобы он нашел ее.

Ее.

Я думаю о ней больше, чем должен. Пишу о ней, когда мысли больше не вмещают ее образ. Прокручиваю в голове каждую деталь нашего непродолжительного пребывания вместе. Каждое ее тщательно продуманное лживое слово. Ее настойчивость, когда она играла со мной. Тонкие намеки отца, чтобы я проводил с ней время. И чувства, с которыми борется Кай, пока гонится за ней.

Поток мыслей заставляет меня вытянуть относительно чистый лист пергамента из-под его собратьев.

И вот она снова появляется на странице. Игра слов, которые я уже не раз связывал воедино. Баллада о предательстве, сонет о печали.

Я устал писать от лица злодея.

Я нашел ее.

Посреди чертового боя. Хотя чему тут удивляться?

— Прикончи его! Прикончи его! Прикончи его!

В подвале сыро, по нему эхом разносится гул многочисленной толпы. Проталкиваясь сквозь потные тела, я окидываю взглядом макушки тусклых оттенков, все еще не привыкший к отсутствию ярких волос. Именно тогда я обращаю внимание на мужчину, нарезающего круги по клетке, удивительно крупного по сравнению с его противником.

Его противник.

Тот, кто движется как танцор, не всегда плавно, но расчетливо. Словно предугадывая каждый шаг, продумывая каждое движение.

Тот, кто сражается со знакомым огнем, с яростью, которую подпитывали и оттачивали годами.

Тот, чье лицо скрыто, чьи волосы спрятаны, чья личность замаскирована.

Я знаю лицо под этой тканью. Знаю веснушки, что покрывают этот нос, серебристые волосы, сверкающие на солнце. Знаю стройное тело, скрытое под слоями одежды, скрывающими талию, на которой идеально лежит моя рука, ребра, покрытые шрамами от копья в Шепчущем лесу.

Это она.

— На ваших глазах победу одержала Тень!

Тень. Ей очень подходит.

Хотя я не вижу ее лица, я почти ощущаю исходящую от нее гордость, когда она стоит на ринге, подняв кулак в знак триумфа. Я почти не следил за боем, слишком поглощенный осознанием того, что это она. Но я замечаю кровь на платке, плотно обмотанном вокруг ее головы и лица, скрывающем преступника.

Бой заканчивается слишком быстро. Толпа аплодирует. Тень уходит.

Нет. Она нужна мне.

Эта мысль почти заставляет меня горько рассмеяться. Две недели назад эти слова имели бы совсем другое значение, о котором я не позволяю себе больше думать.

Теперь она стоит рядом с ведущим, получая свою награду и, судя по всему, похвалу.

Думай.

Я должен последовать за ней. Должен подойти к ней, застать врасплох. В этом деле мне нужно быть умнее. Навык, отработанный годами требует, чтобы я действовал осторожно, обдуманно.

Но разве это весело?

Я буду обращаться с ней так же деликатно, как она обращалась с моим отцом.

Я хочу увидеть, как она корчится, как изо всех сил старается сохранить свою маску. А когда в моем распоряжении будет публика, ее личность окажется под угрозой, и ей придется одновременно справляться со мной и отыгрывать свою роль.

И вот я открываю рот.

— Итак, Тень готова к следующему раунду?

Я практически кричу.

Ее голова резко поворачивается в мою сторону, что я стараюсь не обращать внимания на воспоминания о том, как она расслаблялась при звуке моего голоса. Ее глаза перебегают от лица к лицу. Ищущие. Бешеные. Испуганные.

А потом эти глаза цвета океана впиваются в мои.

Этот взгляд искрит электричеством, хотя и не так, как раньше. Невидимая нить между нами теперь переплетена с нашим прошлым, настоящим и будущим — со всем, чем мы когда-то были, и всем, чем мы являемся сейчас. Это обоюдная враждебность, когда мы оба наконец полностью осознаем, кем являемся друг для друга — ничем. Только оболочка того, что было, и того, что могло бы быть.

Раньше мне нравилась идея утонуть в ее синих глазах. Но теперь, видя, с каким презрением она смотрит на меня, я понимаю, что мне хотелось бы утонуть не в одиночестве, а утащить ее вместе с собой.

— И… — даже голос ведущего не заставляет меня отвести от нее взгляд. — Кто же ты?

Ее пристальный взгляд скользит из-под складок ткани, скрывающих лицо, которое я так хорошо знаю.

Вызов. Я почти слышу ее насмешливый голос, отдающийся эхом в своей голове.

Давай, скажи им, кто ты, принц.

— Пламя, — говорю я, не сводя с нее взгляд.

Ее глаза отрываются от меня лишь на мгновение, чтобы закатиться. Моя улыбка остра, хотя она и не может ее видеть из-за платка, закрывающего нижнюю часть моего лица.

Если она Тень, то я Пламя.

Эта девушка — то, от чего мне не удается сбежать, куда бы я ни пошел, часть ее всегда следует за мной. Где я — там и она. Будь то в реальности или в осколках моей памяти.

А там, где есть Пламя, всегда есть Тень. Она — моя неизбежность.

Ведущий потирает затылок, размышляя.

— Что ж, Пламя, мы не планировали проводить еще один бой…

— Ох, конечно. — я слегка поднимаю руки с извиняющимся видом. — Я понимаю. Тень не сможет выдержать еще один бой сегодня. Не хотелось бы, чтобы он потерял свою серию побед, не так ли?

Когда мои глаза вновь встречаются с ее горящим взглядом, то слегка сужаются. И это мой вызов.

Твой ход, Тень.

Наконец-то молчание толпы нарушают приглушенные шепотки. Ведущий бросает на нее косой взгляд, говорящий о многом. Я загнал ее в угол, поставив под угрозу ее созданный образ. Если она откажется принять мой очевидный вызов, ее репутация окажется под угрозой.

Ее глаза сверлят мои, угрожая испепелить меня на месте. А затем она кивает, медленно и уверенно, заставляя публику гудеть в предвкушении.

— Похоже, у нас будет еще один бой, друзья! — я едва слышу громкий голос ведущего сквозь шум крови в ушах. Ноги сами несут меня к рингу, и каждый миг после каждого шага я думаю о том, как снова прикоснусь к ней. — Но давайте дадим Тени немного передохнуть, хорошо? Это будет справедливо.

Моя голова резко поворачивается в сторону ведущего, ноги замирают. Взгляд скользит к фигуре рядом с ним — облегчение разглаживает ее нахмуренные брови, глаза бегло просматривают толпу.

Потому что она собирается исчезнуть. И я не могу этого допустить.

Мужчина улыбается, вероятно, предвкушая каждую монету, которую заработает благодаря нам.

— Мы скоро начнем.

Толпа продолжает шуметь, делая ставки на своего чемпиона.

Но мой взгляд не отрывается от ее закрытого лица, хотя я помню каждую черточку, скрытую под складками ее платка. Если бы я знал ее хуже, мог бы пропустить важные знаки. Мог бы не заметить, как она небрежно обходит стол, пробираясь сквозь спорящих зрителей.

Словно она действительно соткана из теней.

Я делаю шаг к ней, расталкивая людей, прежде чем она успеет раствориться в суматохе. Уловив движение ее шарфа, я проскальзываю между телами, стараясь не отставать. Люди оборачиваются на мои громкие проклятия. Толпа поглощает ее целиком, но я пробиваюсь к двери подвала, к которой, я уверен, она направляется.

Скрежет стали дает понять, что она вот-вот ускользнет в ночь. Ропот следует за мной, пока я продолжаю пробиваться к двери, приоткрытой настолько, чтобы сквозь нее могла выскользнуть ее знакомая фигура. Распахнув дверь, я бросаюсь вверх по ступеням и оказываюсь в темноте.

Внезапная тишина звенит в ушах, а глаза пытаются привыкнуть к темноте. Приглушенный звук тяжелых шагов заставляет меня резко повернуть голову направо и побежать.

Я едва различаю ее силуэт, который тут же исчезает за очередным поворотом. Я мчусь за ней — ноги трясутся, сердце колотится.

Но она не сможет от меня убежать. И больше всего меня беспокоит то, что она это знает.

Я приближаюсь, улавливая каждый ее поворот, направленный на то, чтобы сбросить меня со следа. От неизбежной встречи нас разделяют всего несколько секунд. Еще мгновение — и она будет преследовать меня не только в кошмарах.

Она поворачивает за угол, и я следую за ней.

Темнота.

Я останавливаюсь, оглядываясь в поисках ее призрачной фигуры.

Ничего.

— Что за черт… — шепчу себе под нос, осторожно продвигаясь по камням. Я осматриваю стены вокруг, пока мой взгляд не поднимается к крыше. Окно находится в центре кирпичей и служит идеальной ступенькой.

Я нашел тебя.

Упираясь ногой в подоконник, я подтягиваюсь, пока не оказываюсь на карнизе. На мгновение замираю.

Я стою так некоторое время со вспотевшими ладонями и пересохшим горлом. Секунды замедляются. Кажется, само время затаило дыхание в ожидании нашей встречи.

Затем оно выдыхает. Время вновь оживает. И я цепляюсь пальцами за край крыши, чтобы подняться. Одним движением я закидываю ноги наверх, и вот я уже стою. Сначала я вижу пустоту. А в следующее мгновение — ее.

— Двинешься, и я воткну этот нож тебе в сердце.

Нет. Здесь есть только ненависть.

Лунный свет отражается от клинка, зажатого между ее пальцами. Она готова нанести удар, ее рука поднята вверх, а голос тверд.

Этот голос.

Он такой же, каким был прежде. Мы оба не изменились, и все же стоим здесь как незнакомцы.

Я сглатываю, открывая рот.

— Это касается и твоих губ, — резко произносит она. Я моргаю, с трудом сдерживая смешок, который она перебивает своими словами. — Единственная причина, по которой я еще не воспользовалась ножом, — это предложение, которое я хочу тебе сделать.

Усмехнувшись, я киваю, губы едва заметно подрагивают под банданой.

Она делает шаг вперед, не опуская оружие.

— Мы возвращаемся в подвал. Сражаемся. И я побеждаю.

Прежде чем я успеваю усмехнуться, она внезапно сокращает расстояние между нами. Словно в напоминание о ее угрозе, я чувствую, как холодный кончик лезвия грубо прижимается к моему горлу.

— Я побеждаю, — продолжает она обманчиво спокойным тоном, — и ты меня отпускаешь.

Я смотрю на нее сверху вниз, на ее лицо, поглощенное тенью.

— А если выиграешь ты… — она сглатывает, крепче сжимая кинжал, который все еще впивается в мою кожу, — я… я тихо вернусь в Илию.

Повисает напряженная тишина. Луна словно наклоняется поближе, чтобы услышать мой ответ. Я прочищаю горло.

— Мне теперь можно говорить или ты меня зарежешь? — Я наклоняюсь к ней, игнорируя жгучую боль от лезвия. — Я знаю, как хорошо у тебя это получается.

Она тихо вздыхает.

— Говори, если собираешься принять мое предложение.

— Я не думал, что ты в том положении, когда можно вести переговоры, — холодно отвечаю я.

— Тебе стоит быть благодарным, что я вообще разговариваю с тобой.

— И почему же? — шепчу я, срывая платок с лица. — Почему бы тебе просто не перерезать мне горло?

Я почти не вижу ее лица, но слышу едва сдерживаемую ярость в ее голосе.

— Будь осторожнее со своими желаниями.

Я приближаюсь, оказываясь опасно близко от нее.

— Ты не можешь этого сделать, не так ли?

— Из всех людей именно ты не должен меня недооценивать, — выдыхает она.

— Тогда сделай это, Грэй.

Вспышка стали устремляется к моему животу, оставляя мою шею обнаженной, и на ней тут же выступила полоска крови. Она ведет клинок вверх, намереваясь вонзить его между ребер и пронзить сердце, которое когда-то билось для нее.

Но она уже сделала это. Уже изувечила ту часть меня, которая еще не стала монстром. Теперь я стою перед ней — мозаика из осколков, весь в острых углах и разбитых частях.

Я перехватываю ее запястье, предвидя этот ход. Она резко вдыхает, когда я выворачиваю ее руку, приближаясь к ее телу.

— Да ладно, — шепчу я ей на ухо, — ты ведь даже не вложила в это свою душу.

Сталь поет, скользя по ножнам, в тишине раздается ее шипение.

И вот я снова смотрю на клинок, острие которого направлено мне под челюсть.

Она не держала этот кинжал с тех пор, как вонзила его в шею короля. Я должен был догадаться, что она вытащит его из ножен на моем боку, его знакомая витиеватая рукоять снова в ее руке. Все, что ей требовалось, — это отвлечь меня и ловким движением воровских пальцев выхватить оружие.

Ее грудь тяжело вздымается, касаясь моей с каждым глубоким вдохом.

— Не думай ни секунды, — шепчет она, — что я не стану твоей погибелью.

Она опасна с этим кинжалом в руках. Я видел, на что она способна с ним, чувствовал его у своего горла столько раз, что успел запомнить толщину клинка, прорезающего мою кожу. У моего горла сейчас то самое оружие, что пронзило моего отца, и держит его убийца. Держит его она.

Я слегка улыбаюсь.

— Сомневаюсь, что ты сможешь причинить мне еще какой-нибудь вред.

Я чувствую, как ее взгляд впивается в меня, хотя в лунном свете могу различить лишь смутные черты. И я благодарен за это. Благодарен за то, что не могу видеть ее.

Потому что, когда тьма скрывает ее горящие голубые глаза, я могу притворяться, что она ничего для меня не значит. Всего лишь тень, похожая на нее, пахнущая как она, говорящая ее голосом. Просто незнакомка в этом странном месте, которую я никогда больше не увижу.

Но как только взойдет солнце, освещая мою мрачную реальность, я больше не смогу притворяться. Не смогу заполучить то, чего жажду, когда долг держит меня на поводке и тянет обратно к моей судьбе.

Но здесь она — никто. Здесь я — никто.

Здесь мы забыты.

Кинжал дрожит в ее руке, каждый раз обжигая мою кожу при малейшем движении.

— Я ненавижу тебя, — шепчет она.

Напоминание об отсутствии у нее чувств только подстегивает мою внезапную глупость. Моя внезапная потребность закончить начатое, каким бы обреченным оно ни было с самого начала. Потому что здесь ничто между нами не имеет значения.

Удерживая одно ее запястье в своей ладони, чтобы гарантировать, что она не порежет мою кожу, я подношу свободную руку к ее лицу. Медленно, мягко, чтобы не напугать ее. Я задерживаю дыхание, сердцебиение гулко отдается в ушах.

Кажется, она замирает, тает от прикосновения моих пальцев, снимающих шарф с ее лица. Ее дыхание сбивается, тело напрягается, прижимаясь ко мне. Я всматриваюсь в лицо, и не вижу в нем ту девушку, которая мне дорога. Девушку, которая убила моего отца. Девушку, которую мне приказано вернуть домой.

Я не вижу этого, потому что не вижу ничего.

Она — никто.

Я — ничто.

Мы забыты.

И все это не имеет смысла.

Я аккуратно заправляю прядь волос ей за ухо.

Прядь, скрытую в тени, не серебристую. Прядь, которая принадлежит этой незнакомке, которую я никогда больше не увижу.

— Ты обещала стать моей гибелью, — шепчу я, опуская голову ближе, чтобы услышать, как она резко вдыхает. — Так докажи это.

Ее лицо поднимается ко мне, наши носы соприкасаются. Она не опускает кинжал, и острие по-прежнему режет мое горло.

— Докажи это, — повторяю я тихо. — Ненавидь меня так сильно, чтобы я захотел тебя. — Я сжимаю ее челюсть, чувствуя, как ее глаза сверлят меня взглядом. — Разрушь меня.

Наши губы сталкиваются.

Я ощущаю ненависть и гнев в каждом движении ее языка. Она словно произносит клятву, оставляя ее на моих губах. Обещание уничтожить меня. И она уже начала.

Она целует меня жестко, прикусывая губу, чтобы пустить кровь, как тот кинжал, который она все еще прижимает к моей шее. Я крепче сжимаю ее запястье, в котором все еще зажат клинок, настолько сильно, что ее ладонь открывается и лезвие с глухим звоном падает на неровную поверхность крыши. Теперь ее рука свободна, и я поднимаю ее, направляя за мою шею.

Ее пальцы зарываются в мои волосы, а мои впиваются в ее бедра. Я не обращаю внимания на то, что она мне знакома, игнорирую каждое чувство, кричащее внутри. Потому что она незнакомка. Мы никто друг для друга. А это значит, что нам позволено все.

Этот поцелуй глубокий и совершенно не нежный. Это предательство. Это горечь. И ничто никогда не было таким сладким на вкус.

Это разрушение.

Она внезапно отшатывается, выронив кинжал, который был прижат к моему горлу. Сильно толкнув меня в грудь, она пошатывается, тяжело дыша. Я моргаю в темноте, стараясь не обращать внимания на тяжелый груз обрушившейся на нас в реальности.

— Не…, — задыхается она. — Никогда больше.

Я облизываю губы, ощущая привкус крови от ее укуса. Она пошатывается на дрожащих ногах, и я наблюдаю, как она сосредоточивает свое внимание на крыше между нами. Забытые клинки лежат у наших ног, сверкая в бледном лунном свете.

Она напрягается при виде этого. А затем резко бросается вперед.

Я успеваю схватить ее кинжал с витиеватой рукоятью раньше, чем это успевает сделать она. Ее плечи тяжело поднимаются и опускаются, она делает еще один шаг от меня, засовывая лезвие себе в ботинок.

Мои губы еще горят от ее прикосновения, а руки дрожат от ее близости. Я вздыхаю, потрясенный собственными действиями. Пораженный тем, что нашел способ оправдать их, и тем, что она хотела этого не меньше, чем я.

Это была ненависть, но это случилось.

Я поднимаю глаза и вижу ее, казалось бы, невозмутимую. Она снова скрывает лицо и волосы под платком.

— Мы договорились? — спокойно спрашивает она, будто между нами ничего не изменилось. И действительно, ничего не изменилось. Она по-прежнему моя цель, а я по-прежнему ее чудовище. То, что произошло между нами, и тогда, и сейчас, — всего лишь ошибка. Сбой в рассудке. Искра между двумя незнакомцами в ночи.

Но когда она поворачивает лицо к лучам лунного света, льющимся со звездного неба, я вижу девушку, которая меня погубила. Те самые черты лица, которые я держал в своих руках, веснушки, которые я пересчитал десятки раз.

Руки, что пронзили мечом грудь короля, а кинжалом — его горло.

И теперь я больше не могу притворяться.

Я натягиваю бандану и направляюсь к краю крыши.

— Договорились.

Его лицо вызывает у меня чувство дежавю, словно то, что существовало лишь в моем воображении, вдруг материализовалось.

Я едва могла разглядеть его на темной крыше. И это опасно. Опасно притворяться, что человек передо мной не убивал моего отца. Это убого. Это отвлекает. А я больше не хочу быть такой слабой.

Теперь для меня он мертв, как и должно быть.

Щетина оттеняет его острый подбородок, а из губы сочится кровь, напоминая о том, что я его укусила. Я отгоняю эту мысль, поклявшись никогда больше к ней не возвращаться.

Его темные брови удивленно приподнимаются, серые глаза пронзают меня насквозь. В его облике есть что-то суровое, а выражение лица похоже на то, что так раздражающе понравилось мне в лесу.

Он до ужаса такой, каким я его помню.

Каждая темная ресница, обрамляющая эти серебристые глаза. Каждое движение слишком знакомых губ. Каждая прядь черных волос, падающая на загорелый лоб. Все было на своих местах, именно таким как я запомнила. Этот сохранившийся образ парня, о котором я заботилась, теперь кажется насмешкой. Словно издевательство над каждым мгновением, которое ничего не значило.

Я едва различаю приглушенные голоса в толпе, едва обращаю внимание на пальцы, указывающие на принца. На улицах до меня доходили слухи, о том, что по городу рыскает Силовик в поисках Серебряной Спасительницы, хотя я не была уверена, что это правда, пока не увидела его собственными глазами.

Пламя.

Дерзкий ублюдок назвался Пламенем. Огнем для моей тени.

Невыносимый сукин сын…

Его кулак застигает меня врасплох ударом по щеке. Моя голова резко поворачивается в сторону, боль пронзает лицо и передается в шею.

Он определенно больше не сдерживается.

Прежде чем я успеваю ответить, его рука крепко сжимает мой подбородок, грубо поворачивая мое лицо к себе.

— Это было ошибкой, дорогая.

Дорогая.

Теперь это слово лишено нежности и какого-либо сочувствия.

Когда его рука стягивает ткань с моего лица, я делаю лучшее, что только могу придумать.

Я кусаю его.

— Дерьмо, — шипит Кай, отдергивая руку от моей злорадствующей улыбки. — Что, черт возьми, это было?

Я сильно толкаю его в центр ринга.

— Что? Недостаточно изысканно для тебя? — я наношу удар, зная, что он уклонится. Когда он пытается ударить меня в живот, я ловлю его запястье, поворачиваясь и прижимаю его руку к лопатке. Он с трудом втягивает воздух, сдерживая крик боли, которая, как я знаю, пронзает его руку.

— Поражает, как ты все еще умудряешься меня удивлять, — выдавливает он, цепляясь своей ногой за мою и опрокидывая меня на мат. Он мгновенно садится на меня верхом и зажимает мои руки коленями. Я извиваюсь под ним, когда он хватается за платок, до сих пор скрывающий мои необычные волосы. — Еще раз дернешься — еще раз укусишь — и все увидят, твой потрясающий цвет волос.

Я тяжело дышу, охваченная яростью, и отчаянно ищу выход из ситуации.

— Хорошо. Я смиренно пойду с тобой. Но нужно закончить этот бой, — я расслабляю свое тело, желая выглядеть поверженной. — Позволь мне сдаться.

Я шевелю рукой, зажатой под его коленом. Он бросает на меня недоверчивый взгляд, и медленно ослабляет хватку. Затем я отвожу руку в сторону, давая толпе возможность увидеть, что я собираюсь ударить ладонью по мату.

Но вместо этого моя рука касается его лица.

Он громко ругается и, не теряя ни секунды, прижимает мое запястье к мату над головой. Я улыбаюсь. Он ослабил хватку ног ровно настолько, чтобы я смогла ударить коленом в пах. Он шипит, но я успеваю воспользоваться моментом и, опираясь на свободную ногу, переворачиваю нас.

Навалившись всем весом на его грудь, я вынимаю из сапога короткий острый клинок. Тот самый, который я должна была вонзить ему в сердце, в ту самую минуту, как он поднялся на крышу. Наклоняясь ближе к его лицу, чтобы скрыть запрещенное оружие, я прижимаю нож к его щеке. Шок, что пробивается сквозь его маску холодного безразличия и застывает в широко раскрытых глазах, вызывает у меня улыбку.

— Ты собираешься меня зарезать? Здесь, на глазах у всех? — его голос остается спокойным, но я чувствую, как предательское сердце бьется о ребра там, где прижаты мои ноги. — Тебе следовало убить меня на крыше.

По коже бегут мурашки при упоминании того, что никогда не должно было произойти между нами.

— Это, безусловно, избавило бы меня от необходимости делать это позже.

— Тогда вперед, — он слегка приподнимает голову от пола, сильнее прижимаясь к лезвию. Провоцируя. Испытывая меня. — Сделай это. Тебе ведь не впервой проливать королевскую кровь?

Его глаза лихорадочно мечутся по моему лицу, словно его преследует сам мой образ — убийцы его отца, которая вот-вот станет и его собственной. Я задаюсь вопросом: может ли он вообще прикоснуться ко мне, прикоснуться к рукам, запятнанным кровью его отца. Может ли он смотреть на меня при свете, не видя перед глазами, жестокую смерть его отца.

Потому что мне так не кажется.

— Ну же, моя Серебряная Спасительница, — горько усмехается он. — Стань моей погибелью.

И на этот раз я сделаю это. Сделаю то, что должна была сделать на крыше. Рукоять ножа становится скользкой в моей потной ладони.

Сделай это. Плевать на последствия, на толпу — просто сделай.

Я обещала себе, что больше не буду колебаться. И все же я здесь. Его жизнь в моих окровавленных руках, в то время как мои разум и сердце ведут борьбу за контроль.

Сделай. Это.

В горле пересохло. Кровь стучит в ушах, заглушая ропот толпы вместе с любой рациональной мыслью. Я крепче сжимаю рукоять, немного отводя руку назад, чтобы нанести удар…

Мозолистая ладонь сжимает мое запястье — я даже не заметила, как он высвободил ее из-под моих ног. Он отталкивает мою руку от своего уже кровоточащего горла, а его другая рука поднимается вверх, и вверх, и вверх…

Нет, нет, нет…

Я бессильна и не могу помешать ему сорвать ткань с моей головы.

Из под ткани высвобождаются серебристые пряди, плохо различимые в полумраке, но все равно узнаваемые.

— Осторожнее, Грэй, — шепчет он. — Я начинаю думать, что ты беспокоишься обо мне.

По толпе проносится вздох удивления, который сменяется шепотом, а затем следует выкрикивание обвинений и тыканье пальцами.

Нет, нет, нет.

Даже если я и смогу убежать от Силовика, то скрыться от жителей Дора мне не удастся. И теперь, когда они увидели мои волосы, поняли, что я здесь, я больше не смогу сражаться на ринге. Не смогу заработать достаточно денег, чтобы начать новую жизнь.

В его глазах мелькает что-то вроде веселья, и я сожалею, что не перерезала ему горло, когда у меня была такая возможность. А шанс у меня был, и не один.

— Ублюдок, — шепчу я, изо всех сил пытаясь вырваться из его хватки.

Но вдруг он перехватывает мои запястья своими мозолистыми руками, притягивая меня ближе. Нож выскальзывает из моей вспотевшей ладони. Я почти падаю ему на грудь, когда он наклоняется к моему уху и шепчет:

— Что ты собираешься делать, а? Стоит тебе сделать шаг за пределы этой клетки, как тебя тут же разорвут на части…

— Эй, выходи, маленькая Серебряная Спасительница!

Едва эти слова слетают с его губ, как толпа начинает выкрикивать насмешки.

— И это та, кто так дорого стоит?

— Маленькое милое существо, которое стоит немалых денег, а?

Люди гремят по клетке, выкрикивая угрозы ошеломленной Серебряной Спасительнице.

— Отличное наблюдение, принц. Ты мог бы сойти за Экстрасенса, — я едва не скалюсь. — Мы заключили сделку.

— И я победил.

— Ах, так вот как ты это называешь? — усмехаюсь я. — И как собираешься вытаскивать меня отсюда? Какого черта ты это сделал?

Он улыбается. Это простое, мягкое движение его губ, похожее на удар под дых.

Словно кусочек прошлого, проскользнувший в настоящее. Его частичка, которую я и не думала снова увидеть.

— Потому что, — спокойно отвечает он, — мне было нужно, чтобы ты нуждалась во мне.

Я сдавленно смеюсь, но смех выходит безрадостным.

— И ты думаешь, что сегодня тот самый день, когда я вдруг решу, что ты мне нужен?

— Я думаю, что сегодня у тебя нет другого выбора, — он начинает подниматься, не ослабляя хватку на моих запястьях, которые я все еще пытаюсь освободить. — Единственный способ для тебя выбраться отсюда целой и невредимой — это в сопровождении Силовика. Если, конечно, ты не считаешь, что Серебряная Спасительница сможет уложить каждого в этом подвале? Тогда, пожалуйста, попробуй.

Я бросаю на него свирепый взгляд, и пытаюсь не сказать того, что он хочет услышать. Потому что он невыносимо, нестерпимо и раздражающе прав. Силовик — мой выход из этой ситуации. А сбежать от одного человека гораздо проще, чем от всей этой толпы.

Я использую его, чтобы выбраться, а потом разберусь с ним наедине.

Я сглатываю, ощущая сухость в горле, и с трудом подавляю свою гордость.

— Ладно, — выдавливаю я. — Вытащи меня отсюда.

— Вот и они, твои блестящие манеры, — сухо замечает он. — Но тебе, возможно, стоит слезть с моих колен, если мы планируем уйти отсюда в ближайшее время.

Я вздрагиваю, осознавая, что сижу у него на коленях, пока мои запястья зажаты. Он слишком близко, его присутствие слишком знакомо. Я не могу этого вынести, не могу вынести его. Поэтому неловко сползаю и поднимаюсь.

Он отпускает одно из моих запястий, но компенсирует это, сжимая другое еще крепче. Повернувшись к толпе, он спокойно заявляет:

— Я забираю Серебряную Спасительницу с собой, и никто не смеет нам мешать.

Толпа взрывается гневом, но Силовик игнорирует это и продолжает говорить командирским тоном:

— Как Силовик Илии и второе лицо после короля, я заявляю, что она принадлежит мне. Мне. А это значит, что если кто-то хоть пальцем ее тронет, вы на собственной шкуре узнаете, насколько жестокими бывают Элитные.

Тишина.

Подвал наполняется гулом, отчего звон в ушах становится все громче. Я неловко переминаюсь с ноги на ногу и кручу кольцо на большом пальце, пока его слова проникают в мое сознание.

Она принадлежит мне.

Я проглатываю смешок и вместо этого осматриваю помещение. Страх притаился в толпе в виде сверкающих глаз и нахмуренных бровей. Независимо от их чувств к Илии, страх перед ней сильнее отвращения. Одна только мысль о том, что на них обрушится гнев Элиты, тревожит их воображение. Вряд ли большинство из них когда-либо сталкивались с кем-то из Илии, не говоря уже о том, чтобы слышать что-то, кроме ужасов о могущественных людях, живущих по ту сторону пустыни.

Они даже не знают, чего боятся, и на что способны Элитные. На что способен он. Силовик обладает силой только когда рядом есть другие, чьей силой можно управлять, хотя сам по себе он тоже оружие. И все же они трепещут перед его мощью. Перед угрозой, которая исходит от печально известной Элиты.

Возможно, именно неизвестность пугает их больше всего.

Он использовал их невежество против них.

— Держись рядом, — бормочет он, протягивая руку к двери клетки. — Или не держись. Это твоя жизнь на кону.

Я борюсь с желанием закатить глаза и пытаюсь игнорировать тот факт, что выгляжу и чувствую себя как ребенок. Он прижимает меня к себе не из чувства защиты, а из-за чего-то гораздо более хищного. Эта его одержимость заставляет людей расступаться, освобождая нам путь. Их взгляды следят за тем, как он выводит из комнаты девушку, стоимостью их пожизненных средств существования.

Десятки глаз провожают нас, пока мы поднимаемся по лестнице и оказываемся в мире за пределами подвала. Улицы окутаны мраком ночи. Я с трудом сдерживаю вздох, когда чувствую, как теплый ветерок развевает мои волосы и ласкает кожу.

Я чувствую себя свободнее, чем последние несколько дней.

Грубый рывок за руку возвращает меня к суровой реальности.

Я вовсе не свободна.

— Сюда, маленький Экстрасенс. Сегодня у нас нет времени на прогулки под луной.

Я вздрагиваю от этого издевательского прозвища.

— Так, каков план?

Он бросает удивленный взгляд через плечо, продолжая тянуть меня вниз по узкой улице.

— Знаешь, я стараюсь не сообщать преступникам о своих планах.

Я фыркаю.

— Ты прекрасно знал, что я была преступницей задолго до последнего Испытания. И все же… — я лукаво улыбаюсь, заметив, как его плечи напрягаются. — Я, кажется, припоминаю, что ты делился со мной куда большим, чем просто планами.

Я знала тебя. Знала твое прошлое, твое настоящее и будущее, частью которого, мы наивно думали, я стану.

Он резко оборачивается, заставляя меня остановиться, до того как мое лицо встретится с его грудью.

— Я знаю, — его голос мягкий, печальный, и это заставляет меня зажмуриться. — И стараюсь не повторять своих ошибок.

Ошибки.

Это простое слово звучит как пощечина, каким бы точным оно ни было. Потому что этим все и было — ошибкой. Каждая частичка нас, разделенная молчаливыми взглядами и шепотом рассказанных историй под ивами, лишь медленно приближало нашу неизбежную смерть. И теперь мы можем поставить финальную точку в этом постоянно растущем списке.

Мы были неизбежно несовершенны друг для друга.

— Пошли, — торопит он, практически таща меня по улице. — Даже с такой неуклюжей походкой, ты можешь ускорить шаг.

— Может, я бы и шла быстрее, если бы ты позволил мне касаться земли, — огрызаюсь я, спотыкаясь, когда он заводит меня за угол полуразрушенного здания.

— Ты бы предпочла, чтобы я перекинул тебя через плечо? Не то чтобы я не делал этого раньше.

— Нет, я бы не хотела…

Я резко останавливаюсь на полуслове, и, как могу, упираюсь ногами в землю, пытаясь сопротивляться его настойчивым рывкам.

Может, я и правда предпочла бы, чтобы он перекинул меня через плечо.

— Я не сдвинусь с места, пока ты не скажешь, что происходит, — просто говорю я.

Он медленно оборачивается, и на его раздраженном лице появляется тень ухмылки.

— Да неужели?

Я снова дергаю запястье, все еще зажатое в его железной хватке.

— Именно. Так что советую сэкономить время нам обоим и рассказать, что меня ждет.

Он мрачно усмехается.

— Не слишком ли многое ты себе позволяешь для преступницы?

— Не слишком ли ты праведен для того, кто ничем не лучше?

Мы смотрим друг на друга, все еще связанные его грубой рукой, сжимающей мою. Наши невысказанные грехи повисли между нами, заглушая те незначительные слова, что обжигают мое горло. Мы одинаковые, я и Силовик. Оба оцепеневшие, оба запятнанные кровью наших отцов.

Никогда еще Элитный и Обычный не казались такими одинаковыми.

Следующие слова он произносит в своей деликатной манере, предупреждающей об опасности.

— Все, что я делал, было ради короля, и убила его ты, а не я.

— Я убила отца, — сказала я, приближаясь к нему. — И ты тоже.

Он хмурит брови в недоумении.

— Что ты…

Одним быстрым движением я поворачиваюсь и прижимаюсь к нему правым боком, затем просовываю свободную руку под его правое плечо и резко дергаю вниз. Использовав инерцию и его шок, перекидываю его через плечо.

Это был не самый изящный захват, и, Чума знает, отец приподнял бы бровь, как он всегда это делал на тренировках. В конце концов, это он научил меня валить человека втрое крупнее, так что небрежность, с которой Силовик перекатился через мое плечо, заставила бы его покачать головой с раздраженной улыбкой.

Принц с проклятиями падает на землю. Я мгновенно оказываюсь на нем и вытаскиваю последний тонкий нож из сапога.

— Ты действительно думал, что у меня не окажется еще одного ножа? — тяжело дыша, я прижимаю острие к его ребрам.

Что-то острое впивается мне в спину, и я вздрагиваю от знакомого ощущения давления лезвия на позвоночник. Я становлюсь беспечной. У меня нет ни малейшего представления, откуда взялось это оружие, и когда он его достал. Отсутствие концентрации пугает.

Прости, отец.

— Ты действительно думала, что я буду недооценивать тебя после всего, что ты сделала? — его горящие глаза впиваются в мои, и кажется будто невысказанные слова пытаются вырваться наружу

— Давай! — крик вырывается неожиданно и звучит гораздо резче, чем я планировала. — Скажи. Скажи, что я сделала.

Его грудь тяжело вздымается подо мной.

— Ты убила короля.

Я качаю головой, не отводя взгляда от его глаз, в которых отражается боль предательства.

— Да, я убила короля. Но, что важнее, я убила безжалостного тирана. Я убила человека, который убил бесчисленное множество людей. Я убила человека, который пытался убить меня только потому, что в моих жилах не течет сила, — я глубоко вздыхаю и обнажаю зубы. — Но ты забыл кое-что еще. Кого еще я убила, принц?

Его кадык дергается.

— Ты убила… моего отца.

— Еще одна общая черта, — выдыхаю я. Его брови хмурятся, когда я опускаю нож к его животу. — Вонзить его тебе в грудь, как ты сделал это с моим отцом? Было бы вполне справедливо, не находишь?

Он качает головой. Неверие застывает в его чертах.

— Твоим отцом…? Я не… — его глаза слегка расширяются от осознания. — Сколько лет? Сколько лет назад он был убит?

Я отказываюсь верить, что он не знал, чью жизнь забрал той ночью. Отказываюсь верить, что все эти месяцы он не обманывал меня, заставляя доверять ему несмотря на все, что отнял у меня. Отказываюсь верить, что он не знал, что это мое сердце он разбил в ту ночь, когда вонзил меч в сердце моего отца.

— Пять, — хриплю я. — В моем доме, — мои слова звучат едва слышно. — Я смотрела, как ты убивал его.

Он качает головой, ужас медленно просачивается сквозь трещины в его маске, сквозь щели его рушащихся стен.

— Пэйдин, я…

Это первый раз, когда он произносит мое имя, и какая-то жалкая часть меня хотела услышать его снова. Но я не успеваю узнать, что же он хочет сказать.

— Он здесь!

Крик, который может принадлежать только стражнику, эхом отражается от стен, а за ним следует грохот дюжины пар сапог. Я поднимаю глаза на звук, замечая приближающиеся тени. Затем снова смотрю на него.

Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но вместо слов с его губ срывается приглушенный стон.

Точный удар в его плечо дает мне несколько секунд, и я не смею тратить ни одну из них впустую.

Я снова бегу, как, похоже, всегда. И не оглядываюсь.

Даже выражение «заноза в заднице» не может описать эту девушку.

Из-за нее я бегу по незнакомым улицам, спотыкаясь о неровные булыжники в темноте и тесноте. Моя рука в крови, я прижимаю ее к неглубокой ране, которую она оставила мне в качестве прощального подарка.

У нее был шанс убить меня. И не один.

И все же несмотря на ее слова о том, что она собирается перерезать мне горло, она уже несколько раз не смогла это сделать. С другой стороны, я не сдержал обещание воткнуть ей в спину ее собственный кинжал, хотя виню в этом прямой приказ взять ее живьем.

Я задыхаюсь от невыносимой жары, постоянно окутывающей этот город. Сворачиваю на пустую улицу и чуть не сталкиваюсь с мужчиной, прежде чем подаю ему знак свернуть налево, а сам сворачиваю вправо. Несмотря на то, что нас было тринадцать человек, она умудрялась избегать встречи с каждым из моих людей почти полчаса.

«Заноза в заднице» — это еще мягко сказано.

Луна протягивает свои бледные пальцы над городом, заливая все вокруг тусклым сиянием, но это никак не помогает в ее поисках. Если тени — ее друзья, то луна — ее сообщница, чьи серебристые лучи проникли в ее кровь, окрашивая волосы и скрывая ее в лунном свете.

Я сворачиваю за очередной угол, морщась из-за саднящей раны на руке. Мои ноги несутся по неровной дорожке, как и мысли в моей голове. Ее слова эхом отдаются в голове, отвлекая мое внимание от улиц, которые я должен обыскивать.

«Я видела, как ты убил его».

Пять лет.

Пять лет назад я совершил первое убийство. Пять лет назад я впервые вонзил меч в грудь человека. Пять лет назад я наблюдал, как мужчина рухнул на пол, а затем скрылся от первого из моих многочисленных преступлений.

Пять лет назад именно ее отец стал первым человеком, которого я убил.

Как она могла знать об этом, а я нет? Почему меня послали убить его в первую очередь? Может быть, она ошибается. Может, ищет еще одну причину меня ненавидеть. Я мысленно возвращаюсь к той жуткой ночи, которая изменила мою судьбу. Я почти вижу ту комнату, кровь, дрожь в моих руках…

Та комната.

Я едва не спотыкаюсь, когда на меня обрушивается осознание.

Ее дом. Тот, что я сжег дотла. Комната, в которой я стоял…

Я был там не в первый раз. Кусочки мозаики начинают вставать на свои места, соединяя тот темный дом, где я выполнял свое первое задание, с тем, что был объят пламенем.

Это был я. Я убил ее отца…

Едва заметное движение заставляет резко повернуться мою голову в направлении движущихся теней.

Я знаю, что это она, еще до того, как замечаю фигуру, мелькнувшую в переулке. В моей руке метательный нож, и я целюсь в нее прежде, чем она успевает раствориться во тьме.

Ее крик звучит напряженно, будто у нее едва хватает сил выразить свою боль. Я не спеша подхожу к ней, наблюдая, как она прислоняется к грязной стене, а после — сползает по ней на землю. Она задыхается от боли, прижимает окровавленную руку к заживающей ране на бедре, которая снова открылась из-за меня.

— Что? — фыркает она. — Тебе не хватило того раза, когда ты вспорол мне ногу?

— Что ж, — вздыхаю я, — судя по всему, тебе этого было недостаточно, учитывая, что ты все еще пытаешься от меня убежать.

— Привыкай.

— О, я начинаю привыкать.

Она прислонилась головой к стене, в ее глазах читалась усталость. Она выглядит выбившейся из сил. Слишком изможденной. Как будто балансирует на грани чего-то более разрушительного, чем отсутствие сна. Я наклоняю голову, рассматривая ее, окутанную темнотой.

— Ты хорошо себя чувствуешь, маленький Экстрасенс?

Она задыхается от смеха.

— Ты только что порезала меня ножом. Как ты думаешь?

— Ой, да ладно, я едва тебя задел.

Она сверлит меня взглядом своих пронзительных голубых глаз.

— Да, ты задел рану, которая все еще заживает. Ту, которую ты нанес мне в самом начале.

Я почти улыбаюсь.

— Ты знала, что это был я, да?

— Конечно, это был ты, — фыркает она. — Ты единственный, чья меткость почти не уступает моей.

— Почти? — Спрашиваю я ровным голосом. — Серьезно?

— Ты слышал меня, Принц.

Я вижу, как ее пальцы тянутся к ножу в ботинке, и успеваю перехватить ее запястье.

— Хватит, — вздыхаю я. — Я устал. Ты устала. Давай на сегодня закончим. Не говоря уже о том, что ты истечешь кровью, если не перевязать рану.

— Если ты думаешь, что я сдамся без боя…

— Я думаю, — обрываю я, вытаскивая кинжал из ее ботинка, — что у тебя не останется сил на борьбу, если ты не отдохнешь и не перевяжешь раны.

— Разве это не то, чего ты хочешь? — ее голос срывается под тяжестью звучащего в нем обвинения. — Чтобы я перестала с тобой бороться? Спокойно пошла навстречу своей гибели?

Мгновение я изучаю ее. Ее упрямство, сквозящее в хмуром взгляде. От правды у меня сжимается грудь, болит сердце, и я не могу сделать очередной вдох. Потому что, я, кажется, не могу решить, что страшнее: видеть, как она перестает бороться или как умирает.

Кто она без своего огня, пылающего внутри? Оболочка Серебряной Спасительницы, которой она когда-то была? Призрак девушки, ради которой я был готов погубить себя? Если она борется впустую, то живет ради смерти. Но если она чего-то хочет, то живет надеждой.

Я хочу, чтобы она боролась со мной.

Я хочу, чтобы она горела из-за меня, даже если причиной тому будет ненависть.

Я вздыхаю, выпуская эмоции, сопровождающие каждую головокружительную мысль, и вместо этого спрашиваю:

— И что в этом веселого?

— Я собираюсь задушить тебя подушкой примерно через пять секунд.

Я издаю стон, блаженно игнорируя угрозу принца, и еще глубже зарываюсь в грубые простыни. Это уже третье и, вероятно, последнее предупреждение, которое он готов мне сделать. Осознавая это, я с радостью игнорирую Силовика рядом с моей постелью.

Когда шероховатая подушка ударяет меня по лицу, заглушая поток ругательств, вырывающихся из моего рта, я поднимаю руку, чтобы показать средний палец. Он отвечает на мои невысказанные слова единственным «вставай».

— Если ты сопровождаешь меня навстречу моей гибели, — ворчу я под скомканной хлопковой простыней, — то меньшее, что ты можешь сделать, — это позволить мне насладиться последним сном в постели.

— У тебя было достаточно часов, чтобы наслаждаться, не переживай.

Я убираю подушку от лица, вглядываясь в темную комнату. За пасмурным окном виднеется такое же пасмурное небо, затянутое темнотой, все еще покрытое темными пятнами.

— Даже солнце еще не взошло, так что не вижу причин, почему я должна вставать.

— Убедительный аргумент, — сухо говорит он. — Вставай. Сейчас же. Мы не можем слишком долго оставаться в одном месте. Я удивлен, что нас еще не узнали.

Я выдыхаю через нос, слепо уставившись в потолок. Я планировала провести ночь продумывая побег от Силовика, но не было сил бороться с волной сонливости, обрушившейся на меня, как только голова коснулась подушки. Страшно так крепко спать, когда рядом тот, кто готов нанести удар тебе в спину.

Сбросив с себя потрепанные простыни, я неловко скатываюсь с кровати, прежде чем поморщиться от боли в ране на бедре, о которой я забыла. Глаза Кая следят за каждым моим движением: складкой между бровями, прерывистым дыханием.

— Как ты себя чувствуешь?

Я усмехаюсь, убирая с лица пряди серебряных волос.

— Не притворяйся, что тебя волнует мое благополучие, Принц. Я просто еще одна миссия, которую тебе нужно выполнить.

Кажется, он слегка напрягается, но его следующие слова не соответствуют настороженности, которую он проявляет:

— Да, и моя миссия должна быть в порядке, чтобы выдержать путь домой.

Дом.

Слово режет глаза, обжигает горло точно так же, как дым, когда я спасалась от огненных осколков своего детства. Все исчезло — мой отец, моя Адина, мой дом на краю Мерчанта и Эльм.

Я бездомная. Безнадежная. Пустая.

— Это не мой дом, — я не собиралась произносить эти слова шепотом, однако он смотрит на меня так, будто я их прокричала.

— Илия? — медленно спрашивает он. — Илия не твой дом?

— Нигде нет моего дома. Никто больше не является моим домом. Больше нет. — я выдерживаю его взгляд, высоко поднимая голову, и добавляю: — Ты и твой король позаботились об этом.

Мы смотрим друг на друга, его пристальный взгляд скользит по моему лицу.

— Ты не единственная, кто знает, что такое потеря.

— Я должна поблагодарить тебя за это.

— Как и я тебя, — выпаливает он. — Ты что забыла, что у меня теперь тоже нет отца? Или ты не думала об этом, когда пронзила мечом грудь короля?

— Ты убил отца, — практически рычу я, подходя достаточно близко, чтобы увидеть разыгравшуюся бурю в его серых глазах. — Я убила монстра.

Его глаза впиваются в мои, в них закипает что-то, что я не в силах понять.

— Ты забыл все, что он сделал с тобой? — шепчу я, умоляя вспомнить все преступления из его детства. — Все, что он заставил тебя сделать? Не говоря уже о том, что он сделал с этим королевством…

— Достаточно. — его требовательный и тихий голос прерывает мой собственный. — Этого хватит.

— Что? Не можешь вынести правды?

Он хватает меня за руку, его хватка такая же грубая, как и его слова.

— Я сказал достаточно. Мы уходим.

Я нащупываю свой рюкзак, после чего он тащит меня за собой вниз по узкой лестнице. Когда мы достигаем ее подножия, меня грубо кутают в шарф, и я отбиваюсь от быстрых рук принца, обматывающих тканью мое лицо и волосы. Как только его ноги касаются скрипучего пола, он бросает монету ворчащему человеку за стойкой, не удостоив его ни единым взглядом, а после ведет меня за пределы захудалой гостиницы.

Я моргаю от ослепительного света восходящего солнца, слегка спотыкаясь, пока он ведет меня сквозь целое море людей. Переполненные торговцами улицы утопают в хаосе. Силовик пробирается сквозь толпу, его взгляд скользит от одного лица к другому поверх платка, который наполовину скрывает его самого. Я завидую его способности так легко маскироваться, несмотря на то, что у него нет волос, которые можно было бы опознать.

Я шевелю запястьем в его хватке, проверяя, есть ли у меня возможности вырваться.

— Даже не думай об этом, — бормочет он, не замедляя шага.

Я закатываю глаза за его спиной. Он становится все более невыносимым.

Вскоре он сворачивает в узкий переулок и останавливается достаточно надолго, чтобы бросить на меня взгляд через плечо.

— Ты там как, держишься?

— Ты спрашиваешь так, словно остановился бы, если бы я была не в порядке.

— Ты действительно хорошо меня знаешь, — произносит он нараспев, увлекая меня вниз по очередной оживленной улице. После нескольких резких поворотов я замедляюсь, не поспевая за его широкими шагами. Моя нога горит, тупая боль перерастает в нечто гораздо более мучительное.

Должно быть, он слышит мое тяжелое дыхание и чувствует, как я волочу ноги, потому что сворачивает в тенистый переулок и замедляет шаг.

— Не в форме, Грэй?

Я свирепо смотрю на него, после чего перевожу взгляд на глубокую рану на своей ноге.

— Да, моя скорость не имеет никакого отношения к тому факту, что я истекаю кровью.

— О, не драматизируй. — его слова легки, но пристальный взгляд совершенно иной; он осматривает мое тело и, наконец, останавливается на бедре. А после внезапно приседает передо мной, обхватив мою ногу руками. Я ничего не могу поделать, только моргаю, глядя на склоненную голову с растрепанными черными волосами. Он теребит повязку, выглядывающую из-под разорванных брюк, и проводит пальцами по моей коже. — Ты действительно истекаешь из-за меня кровью или просто слишком упряма, чтобы признать, что тебе нужен перерыв?

— Возможно, — выдавливаю я сквозь фальшивую улыбку, — Мне нужен перерыв, потому что я истекаю кровью. Из-за тебя.

Он отвлекается на мою теперь уже открытую рану и удивленно хмыкает. Когда он промокает горячую кровь, стекающую по моей ноге красными ручейками, я вздрагиваю. Его прикосновения такие нежные, будто за ними скрывается что-то похожее на заботу. Я сглатываю, когда его руки пробегают по моим бедрам, и безмолвно напоминаю себе, почему я вообще оказалась ранена. Почему я вообще бегу. Почему я так разбита.

Затем его руки соскальзывают с моей кожи, чтобы потянуть за подол рубашки, оставляя меня в тени, где было невыносимо холодно. Он с легкостью отрывает кусок ткани, а затем притягивает мою ногу к себе и укладывает поверх своей, стоя на коленях. Я ловлю себя на том, что запоминаю это зрелище в памяти с самодовольной улыбкой.

Пока принц стоит передо мной на коленях, я ощущаю себя кем угодно, но не Обычной.

— Стой спокойно, — бормочет он. — Ты шатаешься, как пьяница.

Я хмурюсь, глядя на черные, как смоль, волосы, падающие ему на лоб.

— Ты украл одну из моих ног.

— Да, ногу. Но не твое равновесие.

Я качаю головой, глядя на стену, в которую уперлась рукой.

— Ты невыносим.

Я замечаю ухмылку в уголке его губ, пока он завязывает новую самодельную повязку и осторожно опускает мою ногу на землю. Он встает, возвышаясь надо мной так внезапно, что я неловко отступаю назад, к грязной стене.

— Так лучше? — спрашивает он, и, замечая мою нервозность, смягчает взгляд.

— Нормально, — выдавливаю я. — Я доберусь до своей гибели, не волнуйся.

Его глаза неуверенно блуждают по мне, изучая.

— Тогда нам лучше отправиться в путь.

Свежий воздух кажется мне чуждым.

Стоя у разбитого окна, я вдыхаю незнакомую прохладу, которая начинает проникать в душный кабинет. Раскинувшаяся предо мной территория покрыта яркой травой, сияющей в лучах солнечного света.

Я не часто тут стою. Шторы открываю лишь настолько, чтобы меня не заметили сплетники. Но после приема пищи это необходимо.

Опрокинув наполовину съеденную тарелку в окно, я наблюдаю, как ее содержимое падает на траву далеко внизу. Каждый овощ падает на землю с мягким звуком — картофель, морковь, стручковая фасоль, которую я не люблю, — и все это добавляется к растущей куче выброшенных мною объедков.

Это та часть моей рутины, которую нужно отточить. Сначала это начиналось как способ очистить тарелку и успокоить слуг. Ну и, порадовать Гейл доказательством того, что я проглотил ее еду. Но в последнее время шепот за дверью становится только громче перед каждой доставкой еды. Возможно, моя куча несъеденной еды наконец-то обнаружена, и лишь вопрос времени, когда Гейл ворвется сюда, чтобы покормить меня с ложечки.

Стук в дверь заставляет меня предположить, что этот день настал.

— Войдите. — я лихорадочно провожу пальцами по своим взъерошенным волосам, пытаясь пригладить торчащие пряди. Следующей проблемой, привлекающей мое внимание, становится мятая рубашка, но едва я успеваю провести рукой по ткани, как дверь распахивается.

Подняв глаза, я встречаюсь взглядом не с Гейл.

— А вот и мой кузен-затворник.

Улыбка, которая появляется на моих губах, удивляет меня.

— Привет, Энди.

Она проходит дальше в кабинет, ее медовые глаза окидывают взглядом каждый его дюйм. Я прочищаю горло, прежде чем снова сесть на свое место.

— Есть ли причина для твоего… визита?

Она отрывает взгляд от открытого окна и переводит его на меня.

— Конечно. Ну, очевидно, я здесь для того, чтобы починить твою, эм… — она замолкает, явно пытаясь придумать какой-нибудь план. — Твое окно?

Она кивает, пытаясь убедить нас обоих.

— Да, твое окно.

— Ты здесь, чтобы починить мое окно? — медленно повторяю я.

— Это то, чем я занимаюсь! — она указывает на пояс с инструментами на своей талии, ее кольцо в носу сверкает в солнечном свете. — Я знаю, легко забыть, что я все еще подручная в замке, несмотря на множество других моих талантов.

Мой взгляд скользит по потертой коже, опоясывающей ее талию, каждый дюйм которой беспорядочно усеян разнообразными инструментами. Я помню дни, когда винно-рыжая макушка Энди едва доставала отцу до бедра, она была практически привязана к нему и следовала за ним повсюду.

Естественно, он научил ее всему, что она знает. Искусство чинить, штопать, созидать — все это входит в ее обязанности мастера на все руки. Даже несмотря на уникальную способность превращения, которая течет в ее жилах, она предпочла заниматься тем, что большинство считает скромным увлечением.

Уперев руки в бока, она вздыхает.

— Но кто-то же должен убирать за тобой и Каем, а у меня в этом большой опыт.

Я киваю в такт каждому слову, вспоминая, сколько всего мы сломали во время наших внезапных стычек. Тогда когда мы были просто братьями, не обремененными этими новыми блистательными титулами, которые теперь носим.

Будучи не в силах выносить ее пристальный взгляд, я начинаю притворяться, что занят. Перебирая бумаги в руках, пытаюсь привести в порядок содержимое своего захламленного стола.

— С моим окном все в порядке, Энди. Если ты хотела увидеться со мной, могла бы просто спросить.

На ее лице появляется тень печали.

— И ты бы позволил мне? Ну, увидеться с тобой.

Вот и все.

С моей стороны было глупо думать, что я смогу и дальше избегать этого разговора. Вздохнув, я говорю:

— Я был занят.

— Конечно. — она кивает с отсутствующим взглядом. — Теперь ты король. Теперь ты мой король. Я не могу представить, как трудно было приспособиться.

Пауза.

— Особенно после того, что случилось.

Ты имеешь в виду, как зверски был убит мой отец? Как я стоял на коленях рядом с его окровавленным телом, глядя на ее кинжал, пронзивший его шею? Ты это хотела сказать, кузина?

Я прикусываю язык, отгоняя поток нахлынувших воспоминаний.

— Да, это было… трудно.

— Джакс скучает по тебе. И он сводит меня с ума, так что не стесняйся избавить меня от него. — она говорит это со своей лучезарной улыбкой, несмотря на печаль, омрачающую ее взгляд. — Ладно, хорошо. Мы оба скучаем по тебе. И я знаю, что в последнее время тебе со многим пришлось столкнуться, но, возможно, тебе было бы полезно выйти из этого кабинета…

— Энди. — я поднимаю забрызганную чернилами руку, заставляя ее замолчать одним движением. — Мне здесь хорошо. Правда.

Мои слова звучат настолько уверенно, что я почти сам в них верю.

Энди замирает. Улыбается. Быстрым шагом направляется к окну.

— Знаешь, — говорит она со знакомой ноткой раздражения в голосе, — Я действительно думаю, что твое окно разбито.

Я не поднимаю глаз от стопки бумаг, лежащих передо мной.

— И почему это?

Я слышу вызов в ее голосе.

— Ну, кажется, из него всегда падает еда.

Наступает тишина, нарушаемая лишь постукиванием моих пальцев по столу.

Когда я поворачиваюсь к ней лицом, ее руки скрещены над рабочим поясом. Она задумчиво приподнимает бровь.

— Ты не хочешь мне это объяснить?

Я задумываюсь об этом на мгновение.

— Нет.

Она хмыкает.

— Да ладно.

— Ты права. Окно, должно быть, разбито.

— Китт.

— Король.

Когда я поправляю ее, она моргает и выпрямляется, заметив, что мое лицо внезапно стало каменным.

— Теперь я король. Все изменилось — и я стал другим. — шепчу я, покачивая головой. — Его больше нет, а я даже не знаю, как дышать, если он не прикажет мне это сделать. Прикажет мне есть. Жить.

У меня дрожат руки. Бумаги вываливаются из неряшливых стопок, а непролитые слезы обжигают мои уставшие глаза.

Лицо Энди морщится, она с жалостью сводит свои бордовые брови.

— О, Китт…

Я напряженно встаю, прежде чем она успевает опуститься на колени рядом со мной. Прочистив сдавленное горло, я бормочу:

— На этом все, Энди.

— Китт, подожди…

— На этом все.

Она встает, делая глубокий вдох.

— Давай я помогу тебе починить окно. Пожалуйста. Оно не должно оставаться разбитым.

Тогда я смотрю на нее. Позволяю ей рассмотреть меня.

И только когда она изучит каждую трещинку на маске спокойствия на моем лице, я проговариваю:

— Боюсь, его уже не починить.

— Это действительно необходимо?

Я приподнимаю бровь, осматривая грубые веревки, стягивающие мои запястья так туго, что уже начинают натирать кожу. В ответ на мой вопрос, Силовик слегка улыбается в тени, а затем затягивает путы еще туже. Я усмехаюсь, указывая связанными руками на окружающую нас пустыню:

— Теперь ты решил связать меня? В пустыне, где за мной по пятам следуют твои Гвардейцы?

Но принц уже теряет ко мне интерес, поворачивается и берет поводья одного из беспокойных коней.

— И все это ради Обычной? — я повышаю голос, чтобы звуки ветра не смогли его заглушить. — Кто бы мог подумать, что я тебя так пугаю?

Я открываю рот, готовясь произнести что-то еще, что, несомненно, привлечет его внимание, но резкий толчок в спину заставляет меня споткнуться и прикусить язык, который вот-вот мог бы доставить мне неприятности.

— Сукаа, — шипит кто-то мне на ухо, посылая дрожь по спине.

Я не успеваю встать на ноги, поскольку Гвардеец хватает меня за волосы и с рычанием прижимает к своей груди. Я задыхаюсь от боли, содрогаясь от ощущения его губ у моего уха.

— Мерзкая Обычная, я бы с удовольствием перерезал тебе горло прямо здесь…

— Знаешь, я даже не удосужилась узнать твое имя, солдат. Вот насколько мне безразлична твоя жизнь.

Вкрадчивый голос Силовика заставляет Гвардейца застыть позади меня, однако он все же слегка выпрямляется, стоит только принцу подойти ближе. Я смотрю на вырисовывающуюся передо мной широкую грудь, наблюдая, как она тяжело вздымается, несмотря на спокойные слова, срывающиеся с его губ.

— Представь себе, — говорит он непринужденно, — Что я был бы более чем счастлив сделать с тобой, если ты хоть пальцем ее тронешь.

Гвардеец так сильно толкает меня прочь от себя, что я едва не падаю на Силовика. Затем он бормочет жалкие извинения и кивает на приказы, завуалированные под угрозу. Найдя равновесие, я отступаю от холодного взгляда принца, которым он меня сверлит.

Это не было проявлением заботы, беспокойства или чего-то близкого к доброте. Нет, это было больше похоже на чувство собственности. Угрозу его территории. Я — его добыча, его приз, его пленница. Его и только его.

Я это ненавижу. Ненавижу то, что принадлежу ему.

— Иди сюда.

Я моргаю от резкости приказа, от того, как он совершенно не признает меня кем-то, кроме своей пленницы. Его команда производит обратный эффект, заставляя меня отступить еще дальше. Он отвечает лишь наклоном головы, его глаза изучают выражение отвращения, написанное на моем лице.

— Мы уходим, — произносит он медленно, делая такой же медленный шаг ко мне. — Если хочешь пройти пустыню пешком, пожалуйста. В противном случае, тебе придется сесть на чертову лошадь.

Мой взгляд скользит к фыркающим животным, топчущимся в песке. Я сглатываю.

— Я обойдусь, спасибо.

Еще один шаг.

— Правда?

Теперь я переминаюсь с ноги на ногу.

— Я лучше пешком.

— Серебряная Спасительница? — он усмехается. — Боится лошадей?

До моих ушей доносится легкий издевательский смех. Я игнорирую ехидные ухмылки, устремив взгляд на молчаливо забавляющегося ублюдка, стоящего передо мной.

— Ну, в детстве я не обладала привилегией ездить верхом. Так что, думаю, мне позволено находить их… настораживающими.

— У всех нас есть свои страхи, Грэй, — тихо говорит он, подходя ближе, чтобы это услышала только я. — Хотя я уже начинал думать, что у тебя их нет. Особенно страха перед лошадьми.

— Я не боюсь, — шиплю я сквозь зубы. — Просто мне нужно немного потренироваться.

В темноте я едва различаю, как его губы дергаются в улыбке, после чего он хватает мои связанные запястья, привязывая их к своей лошади длинной веревкой.

— Постарайся не отставать, Грэй. Не хотелось бы тащить тебя через всю пустыню.

Я закатываю глаза, когда он отворачивается, чтобы запрыгнуть в седло. Мышцы под его рубашкой напрягаются, и от этого зрелища мои мысли начинают блуждать к воспоминаниям о том, что происходило на крыше, однако я быстро прогоняю их.

Вскоре я спотыкаюсь рядом с ним, стараясь держаться как можно дальше от шагающего рядом коня. Окружающих нас Гвардейцев окутывает темнота, которую мы дожидались, чтобы ступить в пустыню. Провести полдня с принцем и его свитой было так же невыносимо, как и ощущать удушающую жару, словно мы находимся под одеялом. Так продолжалось до тех пор, пока солнце, наконец, не устало от пыток и не укрылось за облаками, позволив луне направлять нас через пустыню.

На течение времени указывает лишь нарастающая пульсация в моей ране, отчего каждый шаг причиняет боль, жжет, словно солнце, от которого нам удалось скрыться всего на несколько часов. Вскоре я начинаю хромать, несмотря на все мои попытки заглушить это чувство.

Однако когда Кай прочищает горло рядом со мной, я прикусываю язык и заставляю себя выпрямиться.

— Ты замедляешься, Грэй, — его голос тихий и хриплый от долгого молчания.

— Хотите, чтобы я побежала, Ваше высочество? — выдыхаю я, не отрывая глаз от подхваченных ветром песчинок песка под ногами.

— Я бы с удовольствием на это посмотрел. Это было бы, мягко говоря, забавно.

Я бросаю на него взгляд.

— Я живу, чтобы вас развлекать, Ваше высочество.

Он издает нечто похожее на хрип или кашель, и, пожалуй, это самое близкое к смеху из того, что он может себе позволить.

— Стойте, — приказывает он, останавливая коня.

Я неуклюже пошатываюсь, борясь с искушением опереться о животное рядом со мной. Сопровождающие нас Гвардейцы натягивают поводья, окружая нас.

Я смотрю, как принц грациозно выпрыгивает из седла и сокращает расстояние между нами. Сглотнув, я отмечаю то, как напрягается мышца на его челюсти, когда его взгляд скользит вниз по моему телу. Он вновь приседает передо мной и смотрит вверх, положив руки по обе стороны от моего раненого бедра.

Я игнорирую взгляды дюжины любопытных глаз, наблюдающих за сценой, которую мы устроили, и не могу найти ни одной причины для беспокойства. Его глаза устремлены на меня, и на одну горько-сладкую секунду я вижу именно Кая, а не монстра, призванного меня выследить.

Ее дыхание похоже на мелодию.

И это завораживает настолько, что я не хочу это признавать.

Она так тесно прижалась к моей груди, что я чувствую, как ее грудная клетка расширяется с каждым вдохом.

Сомневаюсь, что она спала так спокойно в последние дни.

Еще один глубокий вдох — и ее ребра снова упираются в мой живот.

…или много ела, если уж на то пошло.

Судя по ее состоянию, она, скорее всего, питалась только черствым хлебом все время, пока была в Доре, ежедневно сражаясь на ринге.

Мне действительно нужно заставить ее поесть.

Я качаю головой, отгоняя эти мысли и непреодолимое желание позаботиться о ней. Ведь она — не моя ответственность. Она моя пленница. Моя миссия. Убийца моего отца.

С ее губ срывается тихий, сонный вздох, и я замираю от этого звука. Она зажата между моими руками, плотно прижимаясь к груди, а ее голова мирно покоится в районе моего сердца так, словно я не был ее похитителем. Никогда еще я не видел такого умиротворения в объятиях самой Смерти.

Я поднимаю взгляд на небо, темное полотно, усыпанное звездами. Люди, сопровождающие меня, кажутся лишь движущимися тенями, бесшумно ступающими по песку. Головы их поникли, борясь со сном, отягощающим веки.

— Стоп, — хрипло приказываю я. — Мы разобьем здесь лагерь до конца ночи.

До меня доносятся одобрительные возгласы, за которыми следует суета и неуклюжие попытки спешиться. Я останавливаю лошадь, колеблясь прежде чем положить тяжелые руки ей на бедра. Я позволяю себе одно мгновение. Одно эгоистичное мгновение моего жалкого существования, посвященное ей. Девушке в объятиях юноши. Иллюзии.

Но момент быстро разрушается, подходя к концу, и я трясу ее, чтобы разбудить. Точнее, пытаюсь.

Она ворчит, явно не в восторге от моей попытки ее разбудить. Я пробую снова, на этот раз ухватившись за ее талию, чтобы основательно встряхнуть. Она сопротивляется, как обычно, ударяя меня локтем в живот с неожиданной для полусонного человека силой. Я шиплю сквозь зубы и прижимаю ее руки к бокам.

— Полегче, — шепчу я. — Хочешь провести остаток ночи на этой лошади?

Она вздыхает, ее голос сонный и мягкий.

— Если это означает, что я смогу уехать от тебя подальше, то да, я бы с удовольствием.

— Ты меня ранишь, — сухо говорю я, легко спрыгивая с лошади. Она выжидающе смотрит на меня сверху вниз. Я мило улыбаюсь в ответ. — Тебе что-то нужно?

Она морщит нос, на ее лице отчетливо отражается разочарование.

— Нет. Я в полном порядке, — говорит она, сжимая луку седла и пытаясь перекинуть ногу через лошадь.

— Правда? — теперь я улыбаюсь. — Ты ничего не хочешь у меня попросить?

— Я не собираюсь просить у тебя помощи, — фыркает она, покачиваясь в седле. — И вообще, что мешает мне развернуть эту лошадь и ускакать?

— Неспособность. Незнание. Страх, — сухо отвечаю я. — Ты хочешь, чтобы я продолжил?

— Я хочу выбить тебе зубы.

— О, но тогда я не смогу улыбаться так, как тебе нравится.

Нахмурившись, она заявляет:

— Улыбайся сколько хочешь. Мне в тебе ничего не нравится.

Мой ответ тихий, рваный, как будто вырванный из глубин души.

— Я помню, тебе нравилась та улыбка, что предназначалась только для тебя.

От моих слов она на мгновение замирает, но не считает нужным отвечать. Игнорируя меня, она снова сосредотачивается на задаче. Для человека, у которого обычно нет проблем с координацией, ее попытка слезть с лошади выглядит смешно. Она практически сбрасывает себя с животного, желая наконец оказаться на твердой земле.

— Где мне спать? — спрашивает она, осматривая многочисленные спальные мешки, разбросанные по песку.

— Рядом со мной.

Ее глаза мгновенно устремляются к моим.

— Ни за что.

— Почему? — невинно спрашиваю я. — Мы уже делали это раньше.

— И я не собираюсь делать это снова, — бросает она с вызовом.

— Почему, Грэй? — выдыхаю я. — Боишься, что тебе это слишком понравится?

Она издает звук, похожий на смесь усмешки и отвращения:

— Это тебе следует бояться. Может, я придушу тебя во сне.

С этими словами она приземляется на ближайший мешок, наблюдая, как один из Гвардейцев зажигает костер при помощи своей способности Блейзера.

Я позволяю своему взгляду задержаться на ней: на ее смуглой коже, пальцах, нервно теребящих кольцо и серебряных волосах, отражающих лунный свет. Все в ней такое знакомое и в то же время такое обманчивое. В венах под этой загорелой кожей не течет никакая сила. Ее нервные пальцы не управляют никакой способностью. И эти серебряные пряди не имеют ни малейшего сходства с Элитой.

И все же, она ощущается как кто угодно, только не Обычная. Всю жизнь меня учили, что такие как она ослабляют Элиту, однако я никогда не видел никого сильнее.

Я присаживаюсь рядом с ней, запуская руку в свои покрытые песком волосы.

— Осторожно, — насмешливо замечает она, — Еще немного, и я начну ослаблять твои силы.

— Это работает не так, и ты это знаешь.

Она смеется, резко и с презрением:

— Прошу, просвети меня тогда. Я бы с удовольствием послушала, как ты думаешь, что Обычные станут гибелью для всей Элиты.

— Если бы ты продолжала жить в Илии, — вздыхаю я, — То так и было бы. По многим причинам. — я поворачиваюсь и замечаю недоверие, отразившееся в складке между ее бровями. — Ты что, не знаешь нашей истории? Откуда мы пришли и почему так важно оставаться Элитой?

В мерцающем свете костра я успеваю увидеть, как она закатывает глаза.

— Конечно, я знаю историю Илии. Пусть, я и не ходила в школу, но мой отец позаботился о том, чтобы я не была совсем невеждой.

— Ладно, тогда, — говорю я небрежно. — Расскажи мне.

Она бросает на меня насмешливый взгляд.

— Ты хочешь, чтобы я учила тебя истории Илии?

— Я хочу убедиться, что ты понимаешь, о чем говоришь. Итак, — я жестом предлагаю ей продолжить, — Продолжай.

— Это нелепо, — хмыкает она, ерзая на спальном мешке.

— Начинает казаться, что ты не знаешь…

— Илия была слабым королевством, — перебивает она, раздраженная тем, что приходится меня развлекать. — Оно всегда было таким, даже до того, как распространилась Чума. Прошлые короли боялись, что Илия будет завоевана, поэтому когда Чума убила почти половину населения, королевство оказалось в изоляции и стало уязвимым как никогда. — говорит она, не сводя глаз с неба над головой. — Королевство радовалось тому, что у них появилась власть над всеми остальными. — она оглядывается на меня. — Доволен?

— Отнюдь, — улыбаюсь я. — Продолжай.

Она фыркает, а затем вздыхает.

— С тех пор Илия оставалась изолированной, чтобы гарантировать, что мы — единственное королевство, где есть Элита. А потом, спустя семьдесят лет, твой отец решил изгнать всех Обычных, чтобы создать свое Элитное общество.

— Ты упускаешь несколько важных моментов, Грэй, — вмешиваюсь я.

— Верно, — вздыхает она. — Болезнь, которую Целители обнаружили у нас, Обычных. Та, что со временем ослабит силу Элиты.

— И? — подталкиваю я.

— И тот факт, что Обычные и Элитные размножаются, в конечном итоге приведет к вымиранию Элитного рода. В это, — добавляет она с многозначительным взглядом, — Я действительно верю.

Вздохнув, она задумчиво продолжает.

— Только Элитные могут создавать Элиту. Хотя уровень силы не зависит от родителей, некоторые верят, что способности определяются самой силой личности.

— Значит, ты понимаешь, почему Илия должна оставаться такой, какой она есть.

— Да, — говорит она тихо. — Жадность.

Я долго смотрю на нее, обдумывая ее слова. Ее восприятие Илии одновременно и раздражает, и интригует. Выросшая обычной девушкой из трущоб, она видит королевство совершенно иначе, чем любой Элитный из дворян. И, к сожалению, я считаю это любопытным.

— Ты закончил меня допрашивать, и я могу пойти спать? — спрашивает она, откидываясь на локтях.

Я игнорирую ее вопрос, чтобы рискнуть задать свой собственный.

— Так что же ты тогда предлагаешь?

— Предлагаю кому?

— Илии, — спокойно говорю я. — Какой у нас есть другой выход, кроме как продолжать жить так, как мы жили последние тридцать лет?

Она слегка приподнимается, явно удивленная моим вопросом.

— Я предлагаю вернуться к тому, что мы делали семьдесят лет до Чистки. В те времена, когда Обычные и Элитные жили бок о бок…

— А ослабление наших сил? Болезнь?

Она вздыхает.

— Тебе когда-нибудь приходило в голову, что, возможно, Элите не суждено было существовать? Что если то, чем Чума одарила Илию, противоестественно? — я напрягаюсь от ее слов, но она продолжает. — Люди не созданы для того, чтобы играть в Богов. И Элиты играли эту роль достаточно долго. Если ослабление их силы означает, что больше не будет изоляции и убийств Обычных, то пусть так и будет.

Я качаю головой, глядя на звезды вдали.

— Илия будет слабой без своей Элиты. Нас можно будет легко завоевать и…

Ее смех обрывает меня.

— Думаешь, сейчас мы не слабы? Мы настолько изолированы, что не хватает еды, чтобы прокормить тех из нас, кто живет в трущобах, не говоря уже о том, чтобы вместить всех, поскольку больше нет земли, на которую можно расшириться. — ее голос суров, но в глазах мольба. — Без единого союзника или королевства, которое не ненавидело бы нас, разве мы не слабее, чем когда-либо? И мы будем продолжать разрушаться, если что-то или кто-то не изменится.

Кто-то.

Она думает о Китте. Вероятно, она всегда видела в Китте того, кто мог бы изменить Илию. Кого-то, кого можно было бы убедить взглянуть на все иначе.

Я едва сдерживаю смешок при этой мысли.

Китт, которого я оставил, не имеет никакого потенциала, кроме того, что было частью плана отца. Он никогда не сделает ничего, кроме того, что хотел и приказывал король. Даже мертвый он контролирует Китта, правя Илией из могилы.

— Приятно наконец услышать, что ты на самом деле чувствуешь, — усмехаюсь я. — Ну, теперь нет смысла это скрывать. Измена меня сейчас беспокоит меньше всего, — отвечает она, потягиваясь и глядя на звезды, а затем ложится на бок, прижимая колени к груди. — Ты правда считаешь, что я больна?

Меня удивляет, насколько серьезно она задает этот вопрос.

— Я верю Целителям. И тридцать лет назад они обнаружили что-то неуловимое. Что-то, что со временем ослабит силы Элиты, — она молчит, и я пользуюсь этим моментом. — А ты веришь, что больна?

— Я предвзята, но нет, я так не думаю. Мой отец был Целителем, но он тоже так не думал. Может, невозможно узнать это наверняка, — тихо говорит она. — Но я знаю, что заслуживаю жить в любом случае.

Она замолкает, предпочитая сон вместо этого разговора. Через некоторое время я замечаю, как она дрожит, прежде чем слышу ее жалобу:

— Только не говори, что меня похитили только для того, чтобы я замерзла в пустыне?

— Ты просто заноза в заднице, — я делаю знак одному из Гвардейцев и ложусь рядом с ней. — Принесите мне еще одно одеяло.

Она даже не удосуживается повернуться, чтобы насмешливо взглянуть на меня.

— А я думала, что рыцарство умерло.

Когда Гвардеец бросает мне одеяло, я без колебаний накидываю его ей на голову.

— О, это действительно так, дорогая.

Фыркнув, она высовывает голову из-под ткани, ее серебристые волосы рассыпаются по лицу. Взгляд, которым она одаривает меня, обещает смерть, которую она вполне может осуществить. Затем она снова поворачивается ко мне спиной, намеренно игнорируя мое существование, пока ее не одолеет сон.

Нет, вероятно она что-то замышляет. Было бы странно, если бы это оказалось не так. Из нее получилась невероятно проблемная пленница, за которой необходимо следить, даже когда ей совсем некуда бежать. Потому что если кто-то и сможет найти способ, так это…

— Дерьмо, Грэй! — я резко отскакиваю от нее, красноречиво проклиная. — Что с тобой, черт возьми, не так?

— Со мной? — ее голос наполнен раздражением.

— У тебя ноги ледяные.

Она бросает на меня взгляд через плечо, явно не сумев скрыть ухмылку.

— Ну, я не могу спать в обуви. Никогда не могла.

— Похоже, ты не можешь спать и в носках, — сквозь зубы говорю я. Она пожимает плечами. — Это проклятие, правда.

— Ну так держи свое проклятие при себе. — ее лицо опускается. — Но ты такой теплый. — прежде чем я успеваю ответить, она кивает на противоположную сторону костра. — Я и мои замерзшие ноги всегда могут переночевать там. В одиночестве.

— Черт возьми, я не позволю тебе спать одной, — бормочу я.

Покачав головой, я обнимаю ее ноги и притягиваю их к себе.

Лезвие блестит в лунном свете, скрывая тонкую линию крови, которую оно оставило.

— Ты наступаешь мне на руку.

Ее ботинок давит мне на пальцы, которыми я держусь за перекладину лестницы.

— Упс.

— Да, упс.

— Я вообще ничего не вижу, — шепчет она сверху.

Сарай, в который мы пробрались, погружен во тьму, а чердак над конюшней и подавно. Мы почти вышли из Дора, и любой, кто осмелится добраться до Святилища Душ, останавливается здесь, чтобы переждать ночь. Лошади тихо ржут под нами, устраиваясь на ночлег в своих стойлах.

Когда она подтягивается на чердак, железный браслет натирает мою ободранную лодыжку. Я поднимаюсь по лестнице на ощупь, пока не оказываюсь на удивительно крепких деревянных досках. С тяжелым вздохом я перекатываюсь на спину, вдыхая запах сена и животных под нами.

Ее плечо касается моего, когда она ложится рядом. Это заставляет мое сознание вернуться к воспоминаниям о том, как она сидела у меня на коленях. Я снова отбрасываю эту мысль, как делал уже много раз.

— Думаешь, кто-нибудь видел, как мы сюда пробрались? — тихо спрашивает она.

Я качаю головой, и в моих волосах запутывается солома.

— Не думаю, что тут вообще есть кто-то, кто мог бы нас увидеть.

Она ненадолго замолкает, прежде чем продолжить:

— Я все еще надеюсь, что он найдет меня.

Солома, запутавшаяся в моих волосах колется, когда я поворачиваю голову к Пэйдин.

— Кто — он?

— Ленни, — шепчет она. — Или хоть кто-нибудь из тех, кому еще не все равно.

— Уверен, они искали тебя, — говорю я, стараясь игнорировать чувство вины, которое отказываюсь признавать.

— Ты убивал Миксов? Или пока только Обычных?

Я напрягаюсь от боли в ее голосе.

— Я не находил Миксов в Илии. Ну, по крайней мере, не осознавал, что это они. Но теперь, когда я знаю, как ощущается их слабая сила, не сомневаюсь, что найду.

— И тогда ты их убьешь.

— Я этого не говорил.

— Ты не должен был этого делать, — бросает она с вызовом. — Они как раз то, чего ты и все королевство боитесь — ослабления вашей власти.

Я выдыхаю.

— Это начало конца для Элиты.

— И что же в этом плохого, если это означает, что все останутся живы? — шепчет она, умоляя меня понять.

Нас окружает тишина, нарушаемая только тихим ржанием лошадей.

— Твоя мать была Обычной? — наконец спрашиваю я.

— Да, — просто отвечает она. — Она умерла от болезни, когда я была маленькой.

— А твой отец был Целителем?

— Ты это уже знаешь.

— Итак, — медленно произношу я, — как получилось, что ты Обычная?

— Что ты…, — Пауза — О чем ты говоришь?

Я пожимаю плечами, шурша сеном под спиной.

— Разве ты не должна быть Миксом? Если, конечно, твоя мать была… ну…

— Подумай хорошенько над своими следующими словами, Эйзер, — произносит она обманчиво спокойным тоном. — Если ты сейчас намекаешь, что моя мать могла быть неверной, я бы на твоем месте дважды подумала. — Ее голос внезапно снова становится мягким. — Они любили друг друга.

— Мне кажется, ты переоцениваешь любовь, — просто говорю я.

— Невозможно переоценить то, что бесконечно. — Бесконечно. Это одновременно пугает и завораживает.

Я едва различаю ее очертания в темноте.

— Только не говори мне, что никогда не задавалась вопросом, почему ты Обычная.

Ее голос звучит безразлично.

— Наверное, я была слишком занята выживанием, чтобы это выяснить.

Я замолкаю, обдумывая ее слова. Спустя несколько минут я прочищаю горло.

— Мы поспим пару часов, а потом возьмем лошадь и отправимся в Святилище.

— Не могу дождаться, — сонно бормочет она.

— Ты собираешься попытаться зарезать меня во сне? — Я замолкаю. — Снова.

Ее голос звучит так, словно она уткнулась лицом в рюкзак.

— Ну, прошлой ночью это явно не сработало, да?

— Да, я все еще дышу, — заверяю я ее. — Но твоя попытка вызывает восхищение.

— Не издевайся. Иначе я столкну тебя с этого чердака.

— Тогда я утащу тебя вслед за собой.

Она переворачивается на другой бок.

— Это того стоит.

Раскрошенный хлеб прилипает к небу.

Я делаю еще один глоток воды, которую мы должны экономить, и смываю тесто. Костер, разведенный Каем, меркнет, и в наступающей темноте он выглядит не более чем угасающим пламенем. После того как он позаботился о лошадях, Кай сел рядом со мной, время от времени ковыряясь в хлебе. Бедное создание, должно быть, очень устало, неся нас целый день по жаре. Мы остановились только тогда, когда тени поползли к нам, скользя по камням, чтобы поглотить нас во тьме.

— Знаешь, это место должно было стать последним пристанищем для королевских особ, — говорит Кай, кивая на каменистую землю вокруг нас. — Отсюда и название — «Святилище душ». Первая королева действительно была похоронена в склепе в одной из пещер, но когда разбойники стали претендовать на эти земли, было решено отказаться от этой идеи, — он переводит дыхание, вспоминая историю Илии. — Таким образом, Марина, первая королева похоронена здесь в полном одиночестве.

Я рассеянно хмыкаю.

— Похоже, она не одна, — я жестом указываю на могилы, усеявшие землю в нескольких футах от нас.

— Только не с другими королевскими особами, — в моих словах слышалась горечь, которую я не хотела показывать.

— Она не со своим мужем, — поправляет Кай. — Не со своей семьей.

— Верно, — тихо отвечаю я, словно это сойдет за извинение. — Так где же похоронены остальные члены семьи Эйзер?

Кай ковыряет в своем хлебе.

— На территории замка есть кладбище. Там похоронены все короли, королевы и дети. Кроме одного.

Ава.

Медленно кивнув, я пододвигаюсь, скрестив ноги на спальнике. Кай замечает, как я вздрагиваю от этого движения.

— Что случилось?

— Ничего, — поспешно отвечаю я.

— Спрошу еще раз: что случилось?

Я вздыхаю.

— Мне просто больно, ясно? — смех подкатывает к горлу. — Чума, Кай, Китт просил тебя вернуть меня Илию, а не заботиться обо мне.

Его глаза слегка сужаются.

— Ему не нужно просить меня о том, чтобы я заботился о тебе.

— Тогда зачем же ты это делаешь? — я наклоняюсь вперед, пытаясь найти хоть какую-то трещину в его маске. — С каких это пор ты делаешь то, чего король тебе не приказывал?

Его голос спокоен.

— То, что я почувствовал к тебе, противоречит всем приказам, которые мне когда-либо отдавали.

— Что ж, тогда хорошо, что чувства настолько мешают тебе, — тихо говорю я.

Он опускает голову, внезапно заинтересовавшись буханкой хлеба, которую все еще держит в руках. Я прочищаю горло, глядя на звезды, подмигивающие нам.

— Почему ты… — я делаю паузу, чтобы понять, почему хочу знать ответ прежде, чем закончить вопрос. — Зачем ты рассказал мне об Аве? Ты сказал, что никогда не говоришь о ней.

Он проводит рукой по волосам и вздыхает, глядя на потрескивающий огонь.

— Думаю, этот вопрос заслуживает танца.

Я давлюсь от смеха.

— Прощу прощения?

— Ты знаешь, как это работает, Грэй, — произносит он так, словно это до боли очевидно. — Мы танцуем — ты получаешь ответ.

— Пожалуйста, — фыркаю я. — Должно бы это шутка.

Он слегка наклоняет голову набок.

— Это значит «нет»?

— Почему… — раздраженно спрашиваю я, — ты хочешь потанцевать со мной?

— Ты задаешь все больше вопросов, а мы все еще не танцуем.

Я качаю головой, улыбаясь небу.

— Хорошо, — я поднимаюсь на ноги, смахивая крошки с рубашки. — Хоть это и нелепо, но я потанцую с тобой, поскольку мне нужны ответы.

Он слегка улыбается, прежде чем встать и протянуть мне руку, которую я нерешительно беру.

— Давай посмотрим, что ты помнишь.

— Я помню, как наступать тебе на ноги, — улыбаюсь я и опускаю руку ему на плечо.

— Не сомневаюсь, — его рука ложится мне на талию, что кажется мне слишком знакомым. — Почему бы тебе не показать мне, как стоять рядом со своим партнером?

Я борюсь с желанием отмахнуться и заставляю себя шагнуть в его тепло. Уголок его рта приподнимается, и он берет мою свободную руку в свою, переплетая наши пальцы. Его ладонь скользит к моей спине, заставляя меня сглотнуть.

— Очень хорошо, Грэй, — бормочет он. — Находиться рядом со мной для тебя всегда было непросто.

— Обычно так и бывает, когда кто-то ведет себя невыносимо, так что да.

— Ладно, всезнайка, — он смотрит на меня сверху вниз, слегка улыбаясь. Проходит долгое мгновение. — Мы будем танцевать или ты предпочитаешь продолжать пялиться на меня?

Я поспешно отворачиваюсь, чтобы скрыть горящие щеки.

— Отлично. Ты любовалась мной, а потом…

— Ты не ответил на мои вопросы, — перебиваю я.

— А ты не выполнила все условия, — он кивает на мои расставленные ноги. — Мы все еще не танцуем.

— Так начинай вести, Эйзер.

Его взгляд скользит по мне, после чего губы приподнимаются в улыбке в ответ на мой вызов.

— Да, дорогая.

Он начинает переставлять ногами, заставляя меня спотыкаться в такт его шагам. После нескольких подсчетов и чрезмерной концентрации я, наконец, расслабляюсь в движении, позволяя своим ногам найти знакомый ритм.

— Итак, — медленно начинаю я, — мой вопрос.

— Какой именно?

— Ава, — я делаю паузу. — Почему ты рассказал мне о ней?

Он вздыхает, уткнувшись в мои волосы.

— А ты… ты помнишь второй бал, когда я был…

— Когда ты был в стельку пьян? — заканчиваю я, наклоняя голову, чтобы посмотреть на него.

Его улыбка кажется грустной.

— Да, когда я был в стельку пьян. В чем, кстати, была виновата ты.

— Виновата я? — усмехаюсь я. — В каком смысле?

— Ты танцевала с моим братом, вот почему, — он внезапно начинает раскручивать меня, отчего я спотыкаюсь о собственные ноги. — Ты смотрела на него так…

— Как?

— Я не совсем уверен, — тихо произносит он. — Ты никогда не смотрела на меня так.

Я отвожу взгляд, не зная, что сказать. Он прочищает горло.

— В любом случае, одну вещь из той ночи я помню очень отчетливо: то, как я затащил тебя на танцпол.

— Да, — улыбаюсь я, радуясь, что он сменил тему. — Я тоже очень хорошо это помню.

— Я поцеловал твою руку перед тем, как мы начали танцевать. Помнишь?

Я медленно киваю, вспоминая, как он на глазах у всех гостей провел губами по костяшкам моих пальцев.

— А потом мои губы коснулись подушечки твоего большого пальца, — его голос превратился в шепот, в слова, рожденные воспоминаниями. — Я даже не понял, что сделал это, — он качает головой. — Я не делал этого годами.

— Я тоже это помню, — я вглядываюсь в его лицо, скрытое тенями. — Мне было интересно, что это значит.

— Ава была Краулером, — тихо начинает он, продолжая медленно танцевать.

Я мысленно вспоминаю нескольких людей, которые, пользуясь своими способностями, без труда ползли по стенам полуразрушенных зданий Лута.

— Она была всего лишь Защитной Элитной, — продолжает он, прерывая мои размышления. — Некоторые люди говорят, что уровень силы зависит от того, насколько ты силен физически и ментально. А Ава родилась слабой, — он снова медленно раскручивает меня. — С возрастом ей становилось все труднее использовать свою силу. Она уставала и падала со стен. Потом она плакала и говорила, что все, чего она хочет, — это быть сильной, — он выдыхает через нос, глядя на звезды. — Поэтому я целовал каждый ее пальчик, чтобы «передать» ей часть своей силы. Ей это нравилось. Каждый день она забиралась все выше. Но особенно ей нравилось, когда я целовал ее большие пальцы, она говорила, что это дает ей дополнительную силу. Так что я так и делал. Я целовал ее пальцы каждый день, пока Китт не помог мне похоронить ее.

Я не осознавала, что в моих глазах скопились слезы, пока они не начали стекать по моим щекам.

— Ты очень сильно любил ее, — шепчу я.

— Любил. Люблю, — просто отвечает он. — И я никогда не целовал пальцы кому-то, кроме нее.

— Так, — выдыхаю я, — почему же ты тогда поцеловал мои?

Наконец он встречается со мной взглядом и слегка качает головой.

— Твой дух мне знаком. Ты напоминаешь мне о том, что могло бы быть. В другой жизни, я думаю, Ава выросла бы похожей на тебя.

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

— Ты что, хотел, чтобы она стала преступницей?

— Нет, — бормочет он. — Я хотел, чтобы она была грозной. Безрассудно смелой. Сильной, несмотря на свои способности.

Я смотрю на него, впитывая каждое слово.

— Я не такая, — шепчу я.

Он отпускает мою руку, чтобы нежно провести пальцами по моему подбородку, после чего приподнимает мое лицо к своему. — Ты представляешь собой гораздо больше.

— Ты переоцениваешь меня.

— Нет. Я просто вижу тебя.

Адина была единственным человеком, который когда-либо по-настоящему видел меня и оставался со мной, несмотря ни на что. Но ее больше нет. И именно принц, призванный убить меня, теперь произносит слова, которыми она меня успокаивала.

Я проглатываю слова, которые не в силах произнести.

— Я никогда не был настолько заботлив, чтобы целовать чужие пальцы, — мягко продолжает он. — Но в тот день, все было иначе.

— И посмотри, к чему это тебя привело? — шепчу я, борясь с улыбкой.

Мой взгляд скользит по его лицу, от серых глаз, которые смотрят на меня, к мягким губам, которые пробовали меня на вкус. Я чувствую, что попадаю в какое-то знакомое место, словно нахожусь в ловушке, в которую добровольно вернулась. Его твердая рука на моей спине обжигает, как клеймо, и притягивает меня ближе с каждым шагом. И снова я ловлю себя на том, что иду по острию ножа, зная, что в конце концов он неизбежно порежет меня.

И все же мои пальцы зарываются в его волосы. Я прижимаюсь к нему всем телом. А мое сердце бьется так, что вот-вот разобьется.

Он улыбается так, что я неожиданно улыбаюсь в ответ. Грязь чавкает под ботинками, пока мы танцуем в темноте. Цепь обвивается вокруг моей ноги, отчего я постоянно спотыкаюсь. Я фыркаю, раздраженная этой чертовой штукой. Кай хихикает, когда я в десятый раз налетаю на него, бросая свирепый взгляд.

— Не причиняй себе вреда, дорогая, — прежде чем я успеваю ответить, он обхватывает руками мою талию и поднимает, а после ставит на свои ноги.

— Какого черта…?

Он ухмыляется, демонстрируя ямочки на своих щеках.

— Позволь мне станцевать за нас обоих.

Я проглатываю свой протест, глядя себе под ноги. Сильные руки, которыми он обхватывает мою талию, надежно прижимают меня к нему.

— Кай… — шепчу я. — Мы не должны…

— Шшш, — его губы прижимаются к моему уху. — Притворяйся.

Это слово наполняет меня ложным чувством облегчения, как будто мне внезапно разрешили желать этого. Притворяться, что все в порядке. Я обвиваю руками его шею, изо всех сил стараясь улыбнуться, несмотря на переполняющие меня эмоции.

Он резко останавливается, заглядывая мне в глаза.

— Что-то случилось?

— Ничего, — я грустно улыбаюсь, борясь с подступающими слезами. — Я просто… Раньше я делала это со своим отцом. Вот, почему я так и не научилась танцевать как следует, — мой смех звучит болезненно. — Потому что он всегда танцевал так со мной.

Он кивает, заправляя прядь волос мне за ухо.

— Мне жаль, что я так с тобой поступил.

Я тихо всхлипываю.

— Как поступил?

— Причинил боль, — бормочет он.

Мы долго раскачиваемся в тишине, прежде чем я, наконец, позволяю своей голове опуститься ему на грудь. Он — моя слабость. Утешение, которое я не могу себе позволить чувствовать. Но я позволяю его ногам направлять меня и закрываю глаза от нахлынувших воспоминаний.

— Он танцевал для меня, пока я не засыпала, — шепчу я в грудь Каю.

Я чувствую, как он кивает в ответ.

— Тогда мы будем танцевать, пока он тебе не приснится.

В тот момент, когда Кай опускает меня на берег возле кромки воды, я ощущаю, что уже промокла до нитки.

Дождь усиливается, застилая глаза и колотя по коже. Кай присаживается на землю рядом со мной, влажные волосы беспорядочно спадают ему на лоб. Он откидывается на спину, прикрывая глаза от проливного дождя.

Я пытаюсь подняться, но он обхватывает меня за талию, притягивая к себе. Краткий вдох вырывается из меня, прежде чем, смеясь, я поворачиваюсь к нему, лежащему на мокрой от дождя траве. Умиротворение отражается на его лице, а на губах появляется легкая улыбка.

Он выглядит довольным.

Подозреваю, что он никогда еще не чувствовал себя таким свободным. Ни одна живая душа, помимо меня и окружающих нас людей, не знает, где он. И есть нечто приятное в том, чтобы скрыться от всего мира.

Потерявшись во времени, мы лежим так, наслаждаясь природным душем. В какой-то момент его рука находит мою. Наши пальцы нежно переплетаются, и это кажется намного интимнее, чем когда мы были в воде, словно он доволен, что может просто находиться рядом.

Яркая вспышка молнии, заставляет меня сесть, распахнув глаза. Обернувшись, я смотрю на промокший мешок, лежащий на влажной траве, и вскакиваю на ноги.

Кай снова пытается коснуться меня, и я со смехом отпрыгиваю от него.

— Давай, хватить валяться без дела, — я поднимаю с земли свой мешок и наблюдаю за тем, как с него медленно стекает вода. — Нашим вещам нужно высохнуть, как и нам самим.

Он присаживается, щурясь от дождя.

— Ага, ты дрожишь так сильно, что трясется цепь.

При упоминании об этом я снова вздрагиваю. Развернувшись, я поднимаю лук и спиной натыкаюсь на внезапно возникшее за мной крепкое тело.

— А это я у тебя заберу, — шепотом произносит он мне на ухо. — Сегодня моей жизни и так достаточно угрожали.

Нехотя я позволяю ему забрать оружие из моих рук, пока выливаю воду из сапога, чтобы обуть их обратно на промокшие ноги. Перекинув рубашку через плечо, я направляюсь к каменному склону и деревьям, отделяющим нас от тропы.

Взобраться по скользкому склону — дело из непростых. Мне потребуется немало усилий, чтобы подняться на каменную вершину, прежде чем я смогу добраться до дерева, стоящего возле нее. Кай следует за мной, пока я медленно ступаю по земле и облегченно вздыхаю, когда мои ноги проваливаются в размытую от дождя грязь.

Я прикрываю глаза от непрекращающегося дождя.

— Где конь?

Кай подходит ко мне, перебросив лук за спину.

— Гроза, должно быть, напугала его. Наверняка, он уже давно сбежал.

Я тяжело вздыхаю.

— У меня только начало получаться ездить верхом.

— О, так вот как это называется? — спрашивает Кай, и его губы растягиваются в усмешке.

Рукой я касаюсь его щеки, когда прохожу мимо. И это действие вызывает во мне волну тепла, которую я не хотела бы чувствовать. Потому я держу руки при себе, пока мы идем по размытой дороге в поиске укрытия, чтобы переждать бурю.

Далеко мы не отходим, так как мой взгляд обращает внимание на груду камней. Огромный, плоский валун накрывает камни, лежащие под ним, образуя подобие навеса, достаточно высокого, чтобы под ним мы могли удобно устроиться.

— Сюда! — сквозь бурю кричу я, направляя нас в укрытие.

Как только мы скрываемся под каменным навесом, я сбрасываю мешок с плеч, переводя дух. Я уже собираюсь опуститься на клочок сухой травы, когда Кай произносит:

— Мне нужно сходить за дровами.

Мы синхронно опускаем взгляд на цепь, связывающую нас вместе.

— Хорошо, — выдыхает он. — Нам нужно сходить за дровами.

Усилием воли, я заставляю себя выйти обратно под дождь. Я еле передвигаю ноги, пока Кай собирает хворост, чтобы разжечь нам костер, ломает ветви с деревьев и передает их мне в руки.

У меня начинают стучать зубы к тому времени, как мы добираемся до нашего укрытия.

— Так просто эти дрова не разгорятся, — бормочет Кай, раскладывая намокшие под дождем ветки для нашего костра, который мы собираемся разжечь.

— У нас оставалось пара спичек, — говорю я, роясь в своем мешке. Пальцы нащупывают металлический коробок, и вытащив его, я с облегчением обнаруживаю, что спички по-прежнему сухие.

— Дерево само не воспламенится, — говорит Кай, поднимая на меня взгляд. — Нужно что-то, что поможет разжечь его. У нас есть какая-нибудь бумага?

Я уже намереваюсь отрицательно покачать головой, когда мой взгляд натыкается на дневник, лежащий между постельными мешками. Тяжело сглотнув, я медленно протягиваю к нему руку. Я ощущаю на себе взгляд Кая, когда достаю книгу в кожаном переплете и пролистываю страницы, обнаруживая, что они на удивление сухие.

— Здесь немного бумаги, — тихо отвечаю я.

— Нет. — Голос Кая решителен. — Мы не будем его использовать.

— Все в порядке, — я киваю, пытаясь убедить саму себя. — Я уверена, что большинство из этого — всего лишь исследования и заметки. Тем более, я бы предпочла не мерзнуть сегодня вечером, так что… все в порядке, — он недоверчиво прищуривается. — Я в порядке.

Похоже это убеждает его настолько, что он едва кивает. Я возвращаюсь к журналу в своих руках, делая глубокий вдох, перед тем, как пролистываю первые несколько страниц. Знакомый почерк вызывает улыбку, и я с трудом сглатываю. Пару раз я моргаю в тусклом свете, привыкая к наступающей темноте.

Первая страница рвется без сожаления. На ней были указаны рецепты различных снадобий для Элитных, в случае, если у них нет возможности обратиться к Целителю. Вторая идет почти также, в ней содержались измерительные единицы и травы от распространенных болезней. Третья была заполнена заметками о сложном пациенте.

Каждый клочок пергамента горит проще, чем рвется. Я передаю ему частицу своего отца, наблюдая, как труд всей его жизни забирает пламя. Несколько страниц уходит, чтобы поджечь дрова, но ничего кроме слабого пламени не выходит. Несмотря на трудности, Кай наконец разводит огонь.

Достав наши рубашки, я кладу их у огня, рядом с другими промокшими вещами. Затем прислоняюсь к камню, чтобы вновь перечитать оставшиеся смятые страницы в кожаном переплете. Я пролистываю их, останавливаясь, чтобы прочесть записи о тех многих людях, которых он исцелил в трущобах.

В конце мои пальцы нащупывают плотный лист пергамента, и мое любопытство заставляет взглянуть на то, что скрывается за ним. На меня смотрит запись в дневнике, буквы под наклоном покрывают страницу. Эта запись отличается от остальных. Это личное, и она датирована, глубокие мысли излиты на пергаменте.

От удивления, я слегка приподнимаюсь, спина напряжена.

Происходящее не ускользает от его внимания.

— Что там? — спрашивает Кай, позабыв о костре.

— Мой отец…. — Я качаю головой, глядя на страницу. — Он делал записи.

Тишина.

— Да, я уже догадался.

— Нет, я имею в виду, что он делал записи, — я поднимаю на него широко распахнутые глаза. — Его собственные мысли и чувства. Записи его жизни.

— Дневник, — тихо произносит Кай.

Я киваю, опуская взгляд на книгу на моих коленях.

— Первая запись появилась более десяти лет назад, еще до моего рождения, — говорю я. Слова смазаны и написаны торопливо, будто он считал, что писать о своей жизни — пустая трата времени. Подняв голову, я натыкаюсь на пристальный взгляд Кая. Кивая, он подбадривает меня, подталкивая прочистить горло и прочесть написанное.

― Вы как раз вовремя.

Голос Кая холодный и черствый настолько, что я забыла, каким он бывает. Он идет впереди меня навстречу мужчинам, небрежно ведя меня за собой.

― В-Ваше Высочество, ― запинаясь, произносит один из них и быстро кланяется, а другой следует его примеру. ― Мы ждали вас несколько дней назад. Думали, что-то случилось…

Кай пристально смотрит на мужчину, испытывающего неловкость, и скрещивает руки на груди.

― Ты новичок.

Гвардеец переминается с ноги на ногу.

― Эм, да, сэр.

Кай, Силовик, кивает.

― Итак, значит, ты еще не понял, что сомневаться в моих способностях ― верный способ лишиться языка, ― с каждым словом мужчина бледнел все сильнее. ― Так что пусть это будет уроком. Предупреждением.

Я уже не раз видела, как он обращается со своими Гвардейцами подобным образом, видела, насколько очевидно его презрение к ним. Но я не осознавала масштаба этой маски ― демонстрации власти и контроля. Грань между уважением и страхом настолько тонка, что сейчас, после катастрофической миссии, ему приходиться напомнить, кто он такой.

― А теперь снимай с меня цепь, ― бросает он с ноткой пренебрежения.

Мужчины, спотыкаясь, идут вперед, на ходу вытаскивая мечи из ножен. Я вскидываю подбородок, когда они осматривают меня, и на их лицах отражается то же отвращение, что и на моем. Особенно уродливый Гвардеец плюет мне под ноги, и я без колебаний делаю то же самое. Только ему в лицо.

Кровь стекает по губе, когда он с силой бьет меня по щеке. Я резко поворачиваю голову в сторону и сплевываю кровь в сторону окружающих нас маков.

Когда я поворачиваю голову обратно к мужчине, то вижу, что он стоит лицом к лицу с Силовиком. Глаза Кая похожие на осколки льда, настолько холодны, что обжигают.

― Еще раз прикоснешься к ней, ― рычит он, ― и я перережу тебе горло. Она моя.

От холода в его словах по коже бегут мурашки. Он говорил что-то похожее мужчине в Скорчах, но тогда это звучало иначе. Сейчас это звучит как невысказанные слова и тайное желание. Будто он говорил со мной на языке, который им никогда не понять.

Гвардеец несколько раз кивает, пока Кай не отходит от него. Я задыхаюсь от боли, пронзившей мою ногу, и смотрю на то, как другой Гвардеец вонзает меч в сковавшие лодыжку оковы.

Он небрежно разрезает мою кожу, в попытке разомкнуть механизм. Я прикусываю язык, сдерживая крик, чтобы не дать ему насладиться тем, как он причиняет мне боль

Я чувствую, как стекающая из пореза кровь образует лужу у ботинка. И от осознания этого сердце начинает колотиться сильнее, пока я глазами ищу Кая. Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает раскаяние. Лишь взглядом он молит меня о прощении, надеется, что я пойму то, чего он не в силах произнести.

Притворяйся.

Я отворачиваюсь, переводя взгляд на ботинок. Боль прекращается лишь тогда, когда наручники опадают с приятным щелчком. Я выдыхаю, когда Гвардеец убирает меч с моей кожи. Его лицо слишком близко к моему, белая маска закрывает большую его часть, за исключением ухмылки, которую он мне бросает.

Не обращая на него внимания, я пытаюсь пошевелить затекшей лодыжкой. Без тяжелых оков, я чувствую себя непривычно. Желание бежать непреодолимо, инстинкт поглощает каждую рациональную мысль.

― Даже не думай об этом, девочка.

Гвардеец должно быть считал мои мысли по выражению лица. Он ухмыляется, не давая мне сделать ни шагу.

― Ты не сбежишь от меня, Обычная.

Я вздрагиваю от его слов. Не из-за страха перед тем, что он знает, кто я такая, а потому, что всю свою жизнь я боялась услышать это слово из уст Гвардейца.

Я выпрямляюсь, отказываясь сдаваться.

― Я сбегала от вас всю свою жизнь.

Его рука дергается в попытке снова ударить меня по лицу. Но он передумывает, когда Силовик подходит к нему вплотную.

― Надень на нее наручники.

Оба Гвардейца кивают, прежде чем тот, что потише, начинает сковывать мои запястья. Я поднимаю взгляд на Кая, встречаясь с его холодной, бесчувственной маской. И вспоминаю каждый миг, когда говорила себе, что ненавижу его, каждый миг, когда была полна решимости сделать с ним то, что он сделал с моим отцом. А потом я отражаю все это на своем лице.

Притворяйся.

― В городе вас ждет лошадь, Ваше Высочество.

Кай поворачивается к Гвардейцу.

― Прекрасно. Тогда отправляемся.

Другой Гвардеец толкает меня и я спотыкаюсь, едва не уткнувшись носом в маки. Я закатываю глаза, ни на кого не обращая особого внимания.

― Мальчики, используйте слова. Мы, Обычные, не говорим на других языках, и вполне способны передвигаться без посторонней помощи.

― И зачем нам тратить на тебя время, предательница? ― говорит урод, хихикая вместе со своим другом.

― Ничего страшного, если ты не обладаешь большими яйцами, ― сладко произношу я. ― Как я могу заметить, это абсолютно нормально для большинства Гвардейцев.

Я игнорирую ненависть, горящую в их глазах, и вместо этого сосредотачиваюсь на маках под моими ногами. Наручники лязгают на запястьях, давят на руки и натирают кожу.

Мы идем в тишине и замок становится все ближе, однако Гвардейцу слева от чего-то захотелось открыть свой рот.

― С нетерпением жду, когда король избавится от тебя.

Выражение моего лица все еще лишено эмоций.

― Да, я уверена, что Его Высочество обрадуется моему возвращению.

Он ухмыляется.

― Вся Илия ждет этого.

Я сглатываю, взгляд цепляется за голую спину Кая передо мной. Он не осмеливается повернуться, но его плечи напрягаются с каждым шагом.

И тут до меня доходит. Реальность моей неминуемой смерти.

Я не знаю, как обману его на этот раз. Бежать мне некуда. Смерть можно обманывать лишь до тех пор, пока она не решит отомстить.

Мы идем не спеша, и я убиваю время, рассматривая цветы, которые медленно увядают под ногами. Маки с каждым шагом все ближе к земле, словно пытаются скрыться от города.

Вскоре то, что осталось от поля, превращается в гравий, а после в знакомый неровный булыжник. Несколько Гвардейцев стоят на окраине города, и все они кланяются при виде своего принца и Силовика. Он пренебрежительно кивает группе мужчин, прежде чем взобраться на лошадь, ожидающую его.

Грубая рука на моем плече заставляет перевести взгляд с Кая на Гвардейца, ведущего меня за лошадью. В другом кулаке он держит длинную веревку, конец которой привязан к седлу, на котором сидит Кай.

Я не знаю, почему слезы наворачиваются на глаза, когда Гвардеец обвязывает веревку вокруг наручников. Или почему я чуть не позволяю им пролиться, когда лошадь начинает волочить меня за собой.

Может быть, дело в унижении. В том, как меня словно животное ведут к королю. Или, может быть, дело в Элите, которая покидает свои дома, чтобы посмеяться над предательницей. Убийцей. Обычной.

Я никогда не видела эту сторону города. Сторону Атакующих, единственных, кто заслуживает жить так близко к замку. Я таращусь на их дома, пока прохожу мимо. Эта Элита живет в достатке, пока те, у кого меньше власти, ― в нищете.

Я не удивлюсь, если Примитивные станут новыми Обычными, как и подозревал отец.

Люди указывают на меня пальцем, восхваляя своего принца и проклиная моя имя одновременно. Я закрываю глаза, пытаясь спрятаться от ненависти, заставляющей спотыкаться о камни, пока мы пересекаем улицы.

― Предательница!

― Участница Сопротивления!

― Убийца короля!

― И кто теперь тебе поможет, Серебряная Спасительница?

Я стараюсь сохранить невозмутимое выражение лица, желая, чтобы оно не трескалась от каждого оскорбления в мою сторону. Наручники натирают мои запястья до крови, в то время как солнце обжигает мои чертовы волосы.

Я не отрываю глаз с замка, от судьбы, к которой медленно приближаюсь. Проклятия следуют за нами, затихая с каждым шагом, что отделяет нас от короля. Возможно, они тоже боятся того, во что я его превратила. С каким королем я их оставила?

Когда мы скрываемся в тени дворца, я понимаю, что совсем скоро узнаю ответ на этот вопрос. Копыта лошади стучат о булыжник, покрывающий двор. Мой взгляд цепляется за скопление незабудок, рассеянных на лестнице у входа в замок.

Воспоминания о мокром платье, дожде, капающем с его губ на мои, незабудках, запутавшихся в моих волосах, вернулись с новой силой. Я смотрю на Кая, и вижу, как он тоже смотрит на место, где мы впервые поцеловались.

И теперь я сомневаюсь, что это когда-либо повториться.

Мы медленно останавливаемся у лестницы, по которой, как я надеялась, мне больше никогда не придется подниматься. Все стихает, когда Кай вылезает из седла, кивая Гвардейцу. Мужчина возится с узлом на веревке, пальцы скользят по плетению.

Кай подходит к нему, вытаскивая меч Гвардейца из ножен и одним взмахом перерезает веревку. Я слышу, как мужчина сглатывает, и почти улыбаюсь, несмотря на обстоятельства. Затем Кай вкладывает рукоять меча в ладонь мужчины, и не говоря ни слова обхватывает мою руку знакомой мозолистой ладонью.

Он ведет меня к лестнице, быстро проводя большим пальцем по моей коже.

Притворяйся.

Слова обжигают горло. Слова, которые я надеюсь сказать ему до того, как станет слишком поздно. Я оглядываюсь, стараясь запомнить черты его лица, не зная, вижу ли это в последний раз.

Или, может быть, он будет последним, кого я увижу.

Тем, кто вонзит нож в мое сердце.

Во что я ее втянул?

Наверху лестницы распахиваются тяжелые двери. Гвардейцы приветствуют меня поклоном.

Обязательства. Вот, во что я ее втянул. Потому что это не мой выбор.

Я мог бы вырвать горло этому Гвардейцу за то, что он прикоснулся к ней, так что же я буду делать, если Китт прикажет мне сделать что-то гораздо худшее?

Я с трудом выношу то, как она смотрит на меня, и в ее взгляде, который я так отчаянно люблю, горит ненависть. Но это притворство — единственное притворство которое я когда-либо себе позволял по отношению к ней.

Каждое прикосновение, каждый танец, каждый поцелуй, замаскированный под развлечение, были чем угодно, но только не притворством. Потому что до того, как я полюбил ее, я страстно желал ее. Она была тем, чего я не был достоин. И боюсь, что у меня никогда не будет шанса заслужить ее.

Потому что теперь, когда она со мной, я отдаю ее.

Мы проходим через высокие двери и попадаем в богато украшенный коридор. Она оглядывается по сторонам, словно не уверенная, будет ли еще один шанс. Я ненавижу это, ненавижу, что она уже смирилась с судьбой.

Изумрудный ковер под грязными ботинками выглядит неуместно, как и я без рубашки и грязная рубашка Пэй. Моя первая миссия в качестве Силовика определенно выставила меня в дурном свете. И все же, я держу голову высоко, чувствуя знакомые взгляды, выискивающие недостатки. Я расправляю плечи, выпрямляю спину и надеваю невозмутимую маску на лицо.

Потому что власть ― это образ, который требует уважения.

Мы продолжаем идти по коридору, за нами следуют Гвардейцы. Позолоченные двери становятся ближе, подогревая интерес к тому, что ждет нас по ту сторону. Кто ждет по ту сторону.

Я не знаю, какая версия Китта ожидает нас за этими дверями. Может быть, брат, которого я знаю, или король, которому я сейчас служу. Он непредсказуем и не готов править так рано. Вернее, не готов потерять отца так рано.

А Китт без его сострадания — это человек, которого я едва могу узнать.

Я бросаю взгляд на пустое выражение лица Пэйдин. Однако ее беспокойство выдают пальцы, которые неустанно крутят кольцо на большом пальце.

Я молюсь ради нее всем, кто только услышит.

Я молюсь ради своего кусочка рая.

Ее глаза устремлены на меня, широко раскрытые и полные беспокойства.

Я не осмеливаюсь изменить выражение своего лица, особенно когда в нескольких футах позади нее стоит так много Гвардейцев.

Но я осмеливаюсь поднять руку. Осмеливаюсь поднести ее к кончику ее носа, не смотря на то, что тело блокирует это движение. Осмеливаюсь в последний раз щелкнуть по носу, надеясь, что она поймет мои слова, скрытые в этом жесте.

Я тебя люблю.

И тогда я распахиваю тяжелые двери.

Тронный зал заполнен знакомыми лицами. Кажется, что все важные персоны занимают большую комнату, некоторые выходят из-за мраморных колонн, чтобы посмотреть на нас, пачкая блестящий пол своей обувью.

Благородные мужчины и женщины, советники всех возрастов, вздрагивают при виде нас. Не потому, что они не знали о нашем приезде, а потому, что мы, вероятно, выглядим так, будто прошли через ад, чтобы попасть сюда.

Я чувствую, как множество неаккуратных самодельных повязок обмотано вокруг моего тела, и каждая из них испачкана кровью. Помню, я обещал отцу, что больше не войду в его тронный зал без рубашки, и все же вот он я, ― стою полуобнаженный перед всем двором.

Хотя Пейдин выглядит ненамного лучше. Кровь стекает по ее ноге из-за небрежного Гвардейца, который позже заплатит за это. Рубашка свисает с ее плеча, хоть она и позаботилась о том, чтобы лямка майки прикрывала шрам, который подарил ей мой отец. От одной мысли об этом у меня закипает кровь. Но вряд ли кто-то об этом узнает, пока на моем лице маска, отражающая лишь холодное безразличие.

Десятки глаз скользят по моей фигуре, прежде чем медленно перейти на нее. Отвращение отражается в каждом взгляде, который скользит по ней, подмечая шрам на шее, разбитую губу и короткие волосы, которые, несомненно, принадлежат некогда Серебряной Спасительнице.

Я тяну ее вперед за руку.

Притворяйся.

Я холоден и черств, и мне наплевать на пленницу, которая шагает позади.

Притворяйся.

Цепи, связывающие ее запястья, лязгают при каждом неровном шаге к трону. Люди расступаются, чтобы освободить место, и я встречаю каждый взгляд, блуждающий по мне. Эта толпа слишком горда и благородна, чтобы кричать о своем отвращении, как делали те, кого мы встречали на улицах, однако выражения их лиц говорят сами за себя.

Несмотря на высоко поднятую голову, ноги Пэйдин с каждым шагом начинают заплетаться все сильнее на пути к трону. Трону, который теперь занимает наш новый король.

Она напугана.

Эта мысль пронзает меня гневом, хотя лицо все еще безучастно. Как бы она ни пыталась это отрицать, я знаю, что эта часть Китта ее пугает. Это часть, в которой она, скорее всего, винит себя.

Я заставляю ее встать на колени, когда мы достигаем подножия помоста.

Притворяйся.

Кандалы ударяются о мраморный пол, ― звук, ассоциирующийся с предателем. Она медленно поднимает голову, осмеливаясь встретиться с ним взглядом.

Но его глаза прикованы ко мне, быстро скользя по телу. Я делаю то же самое, глядя на корону на его голове и трон под задницей, на которую я когда-то кричал на тренировочном дворе. Я не уверен, что когда-нибудь привыкну к тому, что он сидит в тени отца.

― С возвращением, Силовик.

Он слабо улыбается, и я не уверен, связано ли это с формальностями суда или это предел наших отношений до конца наших дней.

― Я уже начал беспокоиться, ― говорит он мягко. ― Тебя ждали несколько дней назад.

Это звучит не совсем как пренебрежение, но все равно задевает. С отцом я по крайней мере всегда знал, когда он сомневался в моих способностях.

― Как вы можете по нам заметить, ― я указал на себя и Пэйдин, ― у нас произошли непредвиденные обстоятельства.

Китт кивает.

― Вижу. И несмотря на это, ты все же добрался до дома.

― Конечно, ― слова звучат резче, чем следовало. ― Ваше Величество, ― быстро добавляю я.

― А твои люди? ― спрашивает он, наклонив голову.

Я складываю руки за спиной.

― Непредвиденные обстоятельства.

― Ох, ― Китт барабанит пальцами по большому подлокотнику трона, словно чувствует себя неуютно на этом месте. ― А она? ― резко спрашивает он, кивая в сторону склонившейся Пейдин. Наклонившись вперед, он скользит взглядом по моему лицу. ― Есть еще какие-то непредвиденные обстоятельства, о которых я должен знать?