Во всем этом финансовом хаосе и экономической неопределенности, сотрясающей мировые рынки, я вижу и хорошую сторону. Нынешний кризис вынуждает Соединенные Штаты начать бороться с «вредными привычками», которыми они обзавелись за последние несколько десятилетий. И если нам удастся от них избавиться, нынешние неурядицы в долгосрочной перспективе пойдут нам на благо.

Начиная с 1980-х американцы потребляли больше, чем производили, а разницу возмещали путем заимствования. Двадцатилетний период доступности денег и постоянного совершенствования финансовых продуктов обернулся тем, что буквально каждый мог взять в кредит любую сумму для любых целей. Задолженность домохозяйств выросла с 680 миллиардов долларов в 1974 г. до сегодняшних 14 триллионов. Среднестатистическая американская семья пользуется 13 кредитными картами, и 40 % из них имеют просроченную задолженность (в 1970 г. этот показатель составлял 6 %).

Однако по сравнению с государством простые американцы являют собой просто образец финансовой дисциплины. Власти каждого города, округа и штата стремились постоянно увеличивать расходы, не повышая при этом налоги. Как они могли преодолеть этот заколдованный круг? За счет заимствования, за счет использования все более изощренных финансовых инструментов.

Впрочем, проблемы создавали не только местные и региональные органы. При Алане Гринспене (Alan Greenspan) Федеральная резервная система как огня боялась любых болезненных мер. Дефолт в России? Снижаем процентные ставки. Замедление темпов экономического роста после 11 сентября? Снижаем ставки. Какая бы проблема ни возникала, решали ее исключительно за счет поддержания денежных потоков и подстегивания экономики. В 1990 г. государственный долг США составлял 3 триллиона долларов, сегодня – уже 10,2 триллиона.

Если из нынешнего кризиса и можно извлечь какой-то урок, то он подтверждает старую истину: бесплатный сыр бывает только в мышеловках. Кредиты сами по себе – вещь нормальная. При разумном применении они становятся движущей силой современного капитализма. Но затушевывать гигантские объемы накопленной задолженности сложными финансовыми инструментами – значит провоцировать безответственность.

В краткосрочной перспективе, чтобы преодолеть кризис, государствам придется влезать в новые долги и брать на себя новые финансовые обязательства. Но это не означает, что для стимулирования экономики нам, как предлагают некоторые экономисты, следует еще больше снизить налоги. Это будет лишь искусственное продление нынешней ситуации. Куда более эффективным стимулом стала бы реализация масштабных проектов в области инфраструктуры и энергетики, в основе которых лежали бы инвестиции, а не потребление, и которые по-иному воздействовали бы на бюджетную сферу.

Что же касается долгосрочной перспективы, то тут нужно вернуться к основам. Государству следует стимулировать накопления. Сейчас оно, напротив, создало гигантские стимулы для роста потребления (самым наглядным примером здесь может служить вычет из налоговых платежей процентных ставок по ипотечным кредитам), и эти стимулы работают. Американцы живут в самых больших в мире домах, у нас больше всего автомобилей. И если мы будем облагать налогом потребление и стимулировать сбережения, эта система тоже будет работоспособна. Нормы регулирования относительно задолженности по кредитным картам необходимо пересмотреть таким образом, чтобы люди имели четкое представление о рисках, на которые они идут.

Пол Волькер (Paul Volcker) давно уже утверждает: финансовые инновации последних лет представляли собой лишь перетасовку имеющихся ресурсов, не неся в себе существенной реальной выгоды для экономики. Теперь масштабы подобной деятельности существенно сократятся. Бойкин Карри (Boykin Curry), менеджер одного из нью-йоркских инвестиционных фондов, отмечает: «В прошлом году 30 % совокупной прибыли фирм, входящих в список крупнейших американских компаний по версии Standard & Poors, приходилось на долю финансовых корпораций, а американские потребители каждый год тратили на 800 миллиардов долларов больше, чем зарабатывали. В результате большинство наших лучших ученых-математиков привлекалось в непродуктивную сферу ‘финансовой инженерии’, вместо того, чтобы заниматься биологическими исследованиями и разработкой топливно-энергетических технологий. Капиталовложения направлялись на строительство предприятий розничной торговли, а не на создание критически важных инфраструктурных объектов».

Кризис положит конец искаженному распределению людских и финансовых ресурсов, и перенацелит их для более продуктивного использования. Если кто-то из лучших умов Уолл-стрита займется разработкой более эффективных механизмов энергопотребления, экономика от этого только выиграет.

Американская экономика остается весьма динамичной. Даже сейчас из всего множества фактических данных больше всего поражают те, что свидетельствуют о ее необычайной устойчивости к недавним шоковым потрясениям. Если нынешняя паника будет продолжаться, ситуация изменится, но основополагающие достоинства американской экономики помогут ей быстро преодолеть рецессию. Рост в развивающихся странах, служащий локомотивом мировой экономики, тоже никуда не денется в одночасье.

Сейчас все бегут с рискованных рынков, все вкладываются в доллары и американские депозитарные расписки – но в долгосрочном плане страны мира скорее всего постараются ослабить зависимость от нестабильной сверхдержавы. И Соединенным Штатам придется потрудиться, чтобы привлечь капиталы и привести в порядок государственные финансы. Нам также придется принимать серьезные решения в стратегическом плане. Нельзя размещать ракеты-перехватчики у российских границ, тащить Грузию с Украиной в НАТО, и одновременно рассчитывать на сотрудничество Москвы по иранской ядерной программе.

Нельзя устраивать скандалы из-за инвестиций Китая и арабских стран в нашу экономику, и одновременно рассчитывать, что они и дальше будут приобретать депозитарные расписки нашего Минфина. Нельзя проповедовать другим о благах демократии и капитализма, когда в нашем собственном доме с этим все обстоит крайне неблагополучно. Стране, привыкшей ни в чем себе не отказывать, будет непросто учиться финансовой дисциплине. Но в конечном итоге это сделает нас намного сильнее.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Внимание всего мира приковано к Сочи, курортному городу, который находится между Черным морем и Кавказскими горами. Море и горы станут географическим фоном этих Игр. Однако на передний план сейчас выходит геополитическая ситуация.

Соседние регионы, такие как Чечня и Дагестан с их непокорным мусульманским населением, заставляют опасаться террористической угрозы.

Кроме того, поблизости разворачивается революция. Всего лишь в 600 милях находится Киев, столица Украины. Страна с населением 45 миллионов человек переживает революционные потрясения. Украина обрела независимость в 1991 году, когда рухнул Советский Союз. Однако она все еще неразрывно связана с «матушкой Россией».

Чтобы лучше понять, что там происходит и что это может означать для Игр в Сочи, я побеседовал с человеком, который по-настоящему хорошо знаком с этим регионом и его игроками. Генри Киссинджер занимал пост госсекретаря при Ричарде Никсоне. Теперь он возглавляет фирму Kissinger Associates, которая помогает корпорациям вести бизнес по всему миру.

Генри Киссинджер, благодарю вас за то, что пришли к нам!

ГЕНРИ КИССИНДЖЕР, бывший госсекретарь США: Рад быть здесь.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Мы говорили об этом. По вашему мнению, события на Украине будут представлять для России особый интерес и станут для нее крайне щепетильным вопросом. Объясните, почему Украина так важна для России и ее чувства собственной безопасности.

ГЕНРИ КИССИНДЖЕР: Начнем с того, что образование сегодняшней России началось с Киева.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: С Киева, столицы Украины?

ГЕНРИ КИССИНДЖЕР: И Киев когда-то назывался Киевской Русью. Так что политическое и, более того, религиозное развитие России началось в Киеве. Затем произошел раскол, однако с начала… с конца XVII века – начала XVIII века Украина входила в состав России. И я не знаю ни одного россиянина – неважно, диссидент он или занимает проправительственные позиции, – который бы не считал Украину, по крайней мере, важнейшей частью российской истории. Поэтому русские не могут безразлично относиться к будущему Украины.

Я однозначно за независимую Украину и однозначно за Украину, имеющую органичные отношения с Европой. Однако, чтобы понять российскую позицию, следует взглянуть на историю.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Глядя на то, что происходит на Украине, как вы можете охарактеризовать ситуацию? При просмотре телевидения складывается впечатление, что силы, желающие свободы, демократии и отношений – органичных отношений – с Западом, борются с пророссийски настроенным президентом. Так и есть?

ГЕНРИ КИССИНДЖЕР: Это не мое впечатление. По сути, в стране раскол. Восточная часть – православная и тяготеющая к России. Западная часть – чем дальше, тем в большей мере – католическая и прозападная. Так что, думаю, мнения разделены примерно поровну. Что же касается противоборствующих сторон на Украине, по моим впечатлениям, в каждой есть и демократические, и олигархические элементы. И я не считаю нынешнего президента неизбежно пророссийским.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Вы хорошо знаете Путина. Вы встречались с ним больше, чем любой американец. Как по-вашему, он наблюдает за событиями на Украине и думает, что все это дело рук Запада и США, которые задумали окружить Россию?

ГЕНРИ КИССИНДЖЕР: Думаю, он видит в этом генеральную репетицию того, что мы хотели бы сделать в Москве.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Смены режима.

ГЕНРИ КИССИНДЖЕР: Смены режима. И оттого, что все это происходит так близко к сочинским Играм, его подозрения лишь усугубляются. Но ведь Путин считает распад Советского Союза большой исторической катастрофой. Очевидно, что крупнейшая республика, получившая независимость, это Украина с ее 50-миллионным населением. И он не может относиться к этому безразлично.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Как вы считаете, администрация Обамы ведет себя правильно?

ГЕНРИ КИССИНДЖЕР: Администрация Обамы склонна делать публичные заявления о драматических событиях, как если бы все можно было решить на воскресном ток-шоу. Не то чтобы я не согласен с курсом администрации, но я не считаю необходимым делать это так публично. И нужно лучше представлять себе долгосрочное историческое развитие.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: И вас больше всего беспокоит, что это может глубоко обидеть Россию и усложнить наше сотрудничество с ними по Сирии, Ирану или другим вопросам?

ГЕНРИ КИССИНДЖЕР: Построение отношений между Россией и остальным миром, между Россией и нами – это огромная проблема. Поэтому что страна на протяжении всей своей истории была империей, и ее самосознание зиждется на имперских достижениях. Они граничат с Китаем – это стратегический кошмар. Они граничат с исламом – это идеологический кошмар. И у них есть граница с Европой, исторически весьма шаткая.

С другой стороны, российские правители на протяжении всей истории правили, создавая впечатление собственной важности за границей. Так как же сплотить страну, показывая себя грозным за границей, при этом понимая, что возможны – и необходимы – большие компромиссы? Думаю, это главная трудность, с которой сталкивается Путин. И не в наших интересах доводить их до состояния «осажденной крепости», когда они решат, что им нужно показать, на что они способны.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Генри Киссинджер, с вами было приятно побеседовать.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: В эфире Global Public Square. Мы приветствуем наших зрителей в США и по всему миру. В студии Фарид Закария.

На этой неделе речь пойдет об очень драматичной истории, об ужасных злоключениях одного человека в России. И эта история поднимает еще более серьезные вопросы об этой стране и о том, в каком направлении она движется.

Секрет России – напомню, что Уинстон Черчилль однажды назвал ее «головоломкой, окутанной тайной, внутри загадки» – отчасти заключается в ее истории и географии. Россия – это бескрайняя страна, протянувшаяся на девять часовых поясов, граничащая с тремя континентами. Она также пережила большие геополитические потрясения, когда ее огромная многонациональная империя распалась буквально за одну ночь.

При Борисе Ельцине Россия стала открытой для мира, приняла идеи демократии и капитализма, но при этом погрузилась в хаос и анархию, когда кучка богатых дельцов буквально разворовала ее национальное достояние. Потом пришел Путин и навел порядок. В сегодняшней России государство полностью контролирует ситуацию, но характер этого государства и людей, стоящих у власти, вызывает беспокойство. И это беспокойство не только о том, что происходит в самой России, но и о том, что это значит для остального мира, который имеет с ней дело. Является ли Россия надежным партнером? Можно ли с ней о чем-то договариваться? Можем ли мы заключать с ней соглашения о контроле над вооружениями? Все эти вопросы в каком-то смысле восходят к главной загадке и тайне России.

То, что мы сейчас расскажем вам, – очень необычная история. Сотни миллионов долларов украдены, подозрение падает на высших правительственных чиновников. Пытки, злоупотребления, смерть. И это только начало сюжета, достойного бестселлера. Но, как ни трагично, это реальная жизнь. И в центре событий – наш гость Уильям Браудер, владелец Hermitage Capital Management – некогда самого большого иностранного инвестора в России. Послушаем его историю.

Билл, спасибо, что нашли для нас время.

УИЛЬЯМ БРАУДЕР, Hermitage Capital Management: Спасибо, что пригласили.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: В 1996 году Вы решили поехать в Россию и основать инвестиционную компанию, которая делала бы инвестиции только в России.

УИЛЬЯМ БРАУДЕР: Тогда, в 1996 году, в России проходила масштабная приватизация, когда правительство, чтобы осуществить переход от коммунизма к капитализму, раздавало все даром. И мы основали в России инвестиционную компанию, которая много лет была очень успешна. И мы обнаружили, что Россия построила капитализм, но… Знаете, это, как построить дом и не проложить канализацию. В России в то время не было нужных законов и правил. В результате в компаниях, в которые мы инвестировали, процветала коррупция, должностные преступления и много других ужасных вещей. И я решил, что, если я хочу оставаться ответственным инвестором для этих компаний, мне придется бороться с их коррупцией.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: И в то время Вы достаточно быстро стали крупнейшим иностранным инвестором в России. Это так?

УИЛЬЯМ БРАУДЕР: Да, я стал крупнейшим иностранным инвестором в России. В период расцвета компании у нас было 4,5 млрд долларов, вложенных в российские ценные бумаги. И мы выработали стратегию, которая тогда казалась немного сумасшедшей: изучить механизмы коррупции, выяснить, как это происходит, и поделиться информацией с международными СМИ. Мы так и поступили.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: И как раз в это время к власти пришел Владимир Путин. Почему он позволял Вам все это делать?

УИЛЬЯМ БРАУДЕР: Я боролся с олигархами, расхищавшими деньги компаний, в которые я инвестировал. И Путин боролся с теми же олигархами, претендовавшими на его власть. Поэтому в те времена мы разоблачали коррупцию в этих компаниях, а правительство действовало.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: А общественность одобряла то, что Вы делали?

УИЛЬЯМ БРАУДЕР: Вся общественность… Знаете, была лишь одна группа людей, которая не одобряла мои действия, и это были те, кто расхищал деньги компаний. То есть они, конечно же, были бы совсем не рады, если бы всех коррумпированных сотрудников уволили и стало бы невозможно воровать деньги газовых, электроэнергетических или любых других фирм. Но все внезапно изменилось в 2003 году.

В октябре 2003 года Михаил Ходорковский, самый богатый человек в России, глава нефтяной компании «Юкос», прилетел на частном самолете в Сибирь и был арестован прямо на взлетно-посадочной полосе. И когда они это сделали, они сделали нечто, психологически опустошившее всех богатых людей в России: они схватили самого богатого из них и посадили его за решетку, позволили журналистам с телекамерами приехать и заснять, как он сидит за решеткой.

Теперь представьте, что Вы семнадцатый в рейтинге самых богатых людей России, Вы сидите на своей яхте на Лазурном берегу, включаете CNN и видите, что самого богатого посадили за решетку. Что Вы решите делать? Вы позаботитесь о том, чтобы самому не оказаться за решеткой. И один за другим олигархи приезжали в Кремль засвидетельствовать свою преданность Путину. И вдруг оказалось, что Путин больше не в ссоре с олигархами. А я, к несчастью, все еще был с ними в ссоре.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Итак, в ноябре 2005 года Вы отправились в деловую поездку за границу и прилетели обратно в российский аэропорт. Что было дальше?

УИЛЬЯМ БРАУДЕР: Итак, я прибыл в аэропорт, как 250 раз до этого за последние десять лет. Я прошел в VIP-зал в аэропорту «Шереметьево», подал свой паспорт, и процедура проверки документов, которая должна была занять 5 минут, растянулась на час. Через час в зал вошли несколько сотрудников милиции, они подошли ко мне и сказали: «Вам запрещен въезд в Россию. Пройдемте с нами». Они препроводили меня в зону задержания в аэропорту и продержали там целый день, прежде чем выслать из России.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Но после этого российское правительство начинает действовать против Вас другими, довольно необычными средствами.

УИЛЬЯМ БРАУДЕР: Да, потом… Это-то еще ничего… Эта часть истории – ничто по сравнению с тем, что случилось потом. Итак, спустя некоторое время я оставил попытки вернуться в Россию. И сделал то, что, к счастью, мог тогда сделать: я взял все деньги, которые были у нас в России, перевел их в наличные и вывез из страны. Потом я вывез из страны всех своих людей. Я думал: да, это неприятная ситуация, но пора двигаться дальше. Но на самом деле у меня не было возможности двигаться дальше, потому что случилось нечто невероятное.

Это было в июне 2007 года, когда 25 сотрудников московской милиции провели обыск в нашем офисе в Москве. И другие 25 сотрудников милиции обыскали офис нашей московской юридической фирмы с совершенно определенной целью: заполучить печати и учредительные документы наших инвестиционных компаний, через которые мы проводили свои инвестиции в России.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Это были доказательства права собственности, и, владея ими, они на самом деле могли управлять этими компаниями?

УИЛЬЯМ БРАУДЕР: Именно. Эти особые документы нужны для передачи прав собственности, как и для почти всех значимых действий. И эти ребята, я имею в виду московскую милицию, забрали наши документы, и мы узнаем, что наши компании больше нам не принадлежат. Эти компании были переписаны на имя человека, осужденного за убийство. Передать их возможно было только с помощью документов, которые забрала московская милиция. Но это еще только начало этой неслыханной истории.

Потом мы обнаружили, что на наши компании был подан иск, а мы об этом даже не знали. Иск был основан на сфабрикованных контрактах, составленных задним числом с помощью документов, которые были похищены из наших офисов. И какие-то адвокаты, которых мы не нанимали, о которых мы никогда не слышали, защищали нас в суде.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Выступая якобы от вашего имени?

УИЛЬЯМ БРАУДЕР: Выступая якобы от нашего имени. Но вместо того, чтобы защищать наши компании, они признали вину. И после пятиминутных слушаний судьи в Санкт-Петербурге, Москве и Казани (это три города в России) постановили, что наши компании, которые нам уже не принадлежали, должны выплатить трем подставным компаниям более миллиарда долларов.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: И тогда они попытались взыскать с Ваших компаний деньги, но денег-то у этих компаний не было, потому что Вы перевели все активы обратно в Лондон и вернули их инвесторам. Так?

УИЛЬЯМ БРАУДЕР: В России не было ни пенса. Так что постановление суда о выплате миллиарда долларов не помогло им добраться до моих денег. Они ходили по нашим банкам в поисках наших активов, но в банках ничего не было.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: И в это время Вы наняли команду юристов в России?

УИЛЬЯМ БРАУДЕР: Мы наняли юристов сразу после обысков в наших офисах. Но в это время стало известно обо всех этих странных судебных решениях и передачах собственности. Мы наняли юристов: семь человек из четырех разных юридических фирм.

Среди них был один весьма выдающийся человек по имени Сергей Магнитский. Ему было 36 лет, он работал на американскую юридическую фирму под названием Firestone Duncan. Он был из тех трудолюбивых и добросовестных людей, которым можно позвонить в семь часов вечера, если вдруг возник какой-то важный вопрос, и они отменят все свои личные планы на вечер и будут сидеть в офисе до полуночи, пытаясь найти ответ. Очень приличный, очень трудолюбивый молодой человек.

Мы сказали Сергею: «Помоги нам понять, что происходит, в чем причина всех этих исков, всех этих странных событий». И именно он установил, что компании были украдены и переданы лицу, осужденному за убийство. Он установил, что были приняты эти судебные постановления на миллиард долларов против наших компаний. Он установил, что все это стало возможным, после того как наши документы похитила милиция.

Это самое поразительное во всей этой истории. Наши компании были украдены, все эти судебные решения были вынесены, для того чтобы те, кто украл наши компании, могли пойти в налоговые органы и заявить, что 230 млн долларов, уплаченные с миллиарда долларов прибыли, которую компании получили за прошедший год, не следовало платить. Из-за якобы неучтенного обстоятельства: из-за потерь на сумму миллиард долларов, которых на самом деле не было. И они обратились с этими сфабрикованными потерями в налоговые органы Москвы и потребовали возмещения налогов на сумму 230 млн долларов. И им их присудили в тот же день.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Это самое большое возмещение налогов за всю историю?

УИЛЬЯМ БРАУДЕР: Да, самое большое за всю историю России. И все это за один день! Что свидетельствует о том, что в налоговом министерстве у них были свои люди, замешанные в этом мошенничестве. Итак, что нам на данный момент известно. Судьи, сотрудники милиции, налоговые чиновники, адвокаты – все эти разные люди оказались замешаны в заговоре с целью обобрать нас.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Выходит, что вначале они пытались украсть деньги у Ваших компаний, но, когда обнаружили, что у Ваших компаний не осталось средств, они украли деньги у российского государства?

УИЛЬЯМ БРАУДЕР: Да, абсолютно точно. Это, как акулы, которые кормятся собственной кровью. И это самое удивительное. Меня все спрашивают: как правительство допустило это? А ответ в том, что высокопоставленные должностные лица в правительстве были частью заговора.

Сергей Магнитский был блестящим юристом, который смог понять то, что было не так просто понять. Была проделана огромная следственная работа, которая заняла 14 месяцев. И как только мы выяснили все обстоятельства, совместно с прокурором мы составили ходатайство на открытие уголовного дела.

А потом он [Магнитский] сделал абсолютно необычную вещь. В октябре 2008 года он пришел в Государственный следственный комитет, который является в России чем-то вроде ФБР, и дал показания под присягой. В них он назвал сотрудников милиции, которые были причастны к кражам из наших компаний и воровству 230 миллионов долларов. Он назвал все имена.

Месяц спустя к нему домой явились трое подчиненных тех самых офицеров, против которых он давал показания, и в 8 утра арестовали его на глазах у жены и детей. Его посадили в камеру предварительного заключения. По сути, это сделали те же люди, против которых он дал показания. Посадив его за решетку, они начали оказывать давление, чтобы он отказался от своих слов.

Они делали действительно страшные вещи. Его посадили в камеру с 8 другими заключенными и 4 кроватями, где приходилось драться из-за кровати и спать по очереди. Они посадили его в камеру с окнами без стекол, так что московской зимой холодный воздух буквально врывался в помещение. Они посадили его в камеру, где нет туалета, просто дырка в полу, и нечистоты с клокотанием просачивались наружу.

Через несколько месяцев они пришли к нему и сказали: «Все может стать лучше, если ты откажешься от своих показаний против нас и признаешь себя виновным по сфабрикованному обвинению, которое сможет обосновать то, что мы с тобой сделали».

Но Сергей был человеком упрямым и честным. Он сказал: «Нет, мне все равно, что вы сделаете со мной, я не буду менять показания и, конечно, не буду оговаривать себя».

И тогда они стали оказывать на него еще большее давление. Его переводили из камеры в камеру. За короткое время он был, по-моему, переведен более 10 раз. И каждый раз, когда его переводили, он терял свое имущество, в том числе один очень важный для него предмет – электрочайник, потому что вода в тюрьме непригодна для питья. Так его лишили возможности стерилизовать воду. Примерно через 6 месяцев он почувствовал себя очень плохо, стал все время болеть, потерял 40 фунтов, начал страдать от острой, мучительный боли в животе. В конце концов, ему дали направление в тюремную больницу. Там ему сказали: «Похоже, у вас панкреатит и желчные камни, Вы должны вернуться примерно через месяц, и мы сделаем ультразвук, а если состояние не улучшится, то придется сделать операцию».

Это была не сложная, но жизненно необходимая операция. К нему вновь пришли и предложили отказаться от показаний, но он не пошел на это. За неделю до операции его внезапно перевели в Бутырскую тюрьму. Это тюрьма строгого режима, самая жесткая, суровая тюрьма в Москве. И в ней не было больницы. В этот момент состояние его здоровья начало стремительно ухудшаться. Он испытывал такую мучительную боль, что не мог даже лежать. Его сокамернику пришлось в течение нескольких часов стучать в дверь, пытаясь добиться медицинской помощи, а когда к нему пришли, то сказали: «Вы можете получить медицинскую помощь, когда выйдете из тюрьмы». Ему становилось все хуже и хуже, и 16 ноября 2009 Сергей Магнитский умер в заключении в возрасте 37 лет.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Ему было 37 лет?

УИЛЬЯМ БРАУДЕР: Ему было 37 лет. Он был юристом, отцом двоих детей, был женат и умер в расцвете лет.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: И он не был великим защитником прав человека. Он был всего лишь адвокатом по налоговым делам, который просто оказался порядочным человеком и не стал поддаваться на такого рода давление.

УИЛЬЯМ БРАУДЕР: Он не был олигархом, не был активистом-правозащитником. Он не был журналистом, ведущим расследование. Он был моим адвокатом по налоговым делам, который оказался в ситуации, когда должен был выяснить, что происходит. А потом, когда он понял, что происходит, он сказал: «Это невероятно. Это моя страна. Этим людям нельзя позволять творить подобные вещи».

Вы знаете, он был не из тех, кто ищет неприятностей, но, когда неприятности сами нашли его, он сделал то, что должен был сделать: повернулся к ним лицом. И это стоило ему жизни.

Это был молодой городской житель, профессионал, работающий в юридической фирме, из тех, что покупают кофе в Starbucks по утрам. Он был вырван из своей работы, посажен в тюрьму и подвергнут пыткам, приведшим к его гибели.

Они говорят, что мы все можем стать Сергеями Магнитскими. Информация об этом деле с клокотанием просачивается наружу. Об этом пишут в прессе, и, в конце концов, президенту Медведеву придется с этим что-то делать. Он призвал начать уголовное расследование по делу Сергея Магнитского. Но сейчас, спустя 6 месяцев, мы видим, что, несмотря на призыв президента Медведева начать уголовное расследование, ничьи действия так и не были признаны неверными. Ни один человек не был обвинен.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Что эта история может сказать о сегодняшней России?

УИЛЬЯМ БРАУДЕР: К сожалению, эта история говорит о том, что есть преступность, которая пронизывает правительство и правоохранительные органы на самом высоком уровне. И недопустимо, когда президент страны призывает провести расследование и не получает это расследование. Это говорит нам о том, насколько велика проблема на самом деле. А также о том, что в России не действуют те легитимные нормы, к которым мы привыкли в других странах.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Таким образом, это почти что страна, управляемая мафией?

УИЛЬЯМ БРАУДЕР: Я уверен, что это государство, в котором многие важные органы контролируются мафией.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: И Вы не надеетесь, что что-либо изменится?

УИЛЬЯМ БРАУДЕР: Ну, одно могу сказать о России, что она всегда меняется. Все может измениться к худшему или измениться в лучшую сторону. Россия никогда не была статичной страной. Но то положение, которое сложилось на сегодняшний день, чрезвычайно сложное.

ФАРИД ЗАКАРИЯ: Уильям Браудер, большое Вам спасибо.

УИЛЬЯМ БРАУДЕР: Спасибо большое.

…Всего через несколько дней российские избиратели выберут нового президента. Хотя определение «новый» может быть не совсем точным, если расхожее мнение окажется верным: премьер-министр Владимир Путин, скорее всего, снова получит главный пост.

Как только Путина изберут, Россия будет выглядеть почти так же, как она выглядела до этого. Почему? Потому что в каком-то смысле Путин никуда и не уходил. Он управлял экономикой, он ежедневно управлял правительством. И хотя он и передал президентский пост и, тем самым, внешнюю политику Медведеву, это на самом деле было чем-то вроде фарса, он действительно в любом случае стоял за принятием большинства самых важных решений.

Если Путин победит на этих выборах, что он почти наверняка сделает, и если он победит на следующих выборах, в которых ему разрешено участвовать, он будет управлять Россией на протяжении уже более 20, а может быть, и 25 лет. Это дольше, чем правил Сталин.

Возникает вопрос: на самом ли деле Россия хочет, чтобы один человек – даже довольно компетентный и такой, к которому относятся как к человеку, восстановившему страну, – правил так долго? У меня есть ощущение, что, хоть протесты, которые мы видели на протяжении нескольких прошедших месяцев, были небольшими, они отражают некоторую степень общественного недовольства этой идеей пожизненного царствования.

Отдельно стоит вопрос об экономике. Российская экономика – это фактически нефть, природный газ, алмазы, никель. Это все природные ресурсы. Это настоящая сибирская Саудовская Аравия. И чтобы развиваться в экономическом и политическом плане, России необходимо иметь возможность диверсифицировать свою экономику.

Пока мало что указывает на это. Нужно сказать, что одна из причин этого, – возможно, то, что диверсификация экономики не слишком выгодна режиму. Чем экономика страны более диверсифицирована, тем больше возможностей утратить политический контроль. До тех пор пока существует, по большому счету, нефтяная экономика или экономика, основанная на природном газе или других природных ресурсах, все это очень обстоятельно контролируется властями. Теперь, когда Путин снова возвращается на самую верхушку власти, он захочет быть организатором сделок, будь то с Обамой или с европейскими лидерами…

Странная вещь, но Владимира Путина можно назвать очень проницательным аналитиком. Я встречался с ним несколько раз, и меня всегда поражали его чрезвычайно развитые аналитические способности. Например, он очень хороший спорщик, когда дело доходит до высказывания его позиции. Также он написал несколько аналитических статей, которые были опубликованы в различных российских газетах, где он проводил анализ ситуации в стране, затрагивая все ее проблемы – политические, экономические. Отсутствие демократии, например. И он провел этот анализ очень грамотно.

Но кажется, он не понимает, что именно он является источником многих проблем. Он является создателем всей этой системы. Здесь мы и сталкиваемся со странным самообманом: он не понимает, что именно он стоит за причинами, из-за которых Россия не может развиваться по тому пути, который он описывает.

Возможно, для него это станет своего рода откровением, когда он начнет понимать это, когда система начнет становиться более открытой, раскрепощенной. Но я в этом очень сильно сомневаюсь. Думаю, более вероятно, произойдет какое-нибудь резкое потрясение извне, чтобы он понял это.

Недавняя поездка в Турцию и Россию убедила меня в том, что перспективы все же есть. На режим Башара Асада оказывается реальное и нарастающее давление; у него иссякают финансы, а теперь возникло настоящее военное давление со стороны Турции. Это давление может быть усилено и применяться в сочетании с умной дипломатией, а результатом может стать свержение Асада. Но это означало бы необходимость сотрудничества с российскими властями вместо нападок на них.

США нещадно критикуют Россию за то, что она обороняет Асада, нянчится со своим союзником ценой жизни людей и вооружает сирийскую армию. Отчасти это справедливо, отчасти – нет, и, в любом случае, здесь много преувеличения. Но если цель – сбросить Асада, ничто не поможет. Если только США не намерены обратиться за помощью к Ирану, Россия – единственная страна, имеющая какое-то влияние на сирийский режим.

Первое, что нужно осознать, – это ограниченность связей России с Сирией. Американские чиновники и значительная часть западных СМИ повторяют как заклинание, что режим Асада является одним из ключевых союзников Москвы. Это сильное преувеличение. Сирия была клиентом Советского Союза, но, как и в случае со многими другими союзниками СССР, эти отношения рухнули вместе с его распадом. Экономические связи слабы; Россия занимает лишь девятое место в списке крупнейших торговых партнеров Сирии, и на ее долю приходится всего 3 % сирийского товарооборота. Крупнейшими торговыми партнерами Сирии являются Европейский Союз, Ирак, Китай и Саудовская Аравия (которая торгует с Сирией втрое интенсивнее, чем Россия).

Не кажутся прочными и политические узы между Дамаском и Москвой. Свой первый визит в Москву Асад нанес через пять лет после того, как стал президентом – ключевые союзники так себя не ведут. Его первая поездка за пределы Ближнего Востока была совершена в Париж, который он посещает гораздо чаще. В следующем году он побывал в Лондоне. Он проводил отпуск с премьер-министром Турции на Черном море.

Часто говорят о стратегической ценности российской военно-морской базы в сирийском Тартусе. Однако русские не подтверждают ее особую важность ни словами, ни делами, ни наличными. Порт используется редко и постепенно приходит в негодность. Когда в начале этого года в него зашел в составе флотилии единственный боеспособный российский авианосец, его не смог принять ни один причал. Здесь не базируется ни один российский корабль.

Россия – главный экспортер оружия в Сирию и ежегодно продает режиму существенный объем военной техники. Российские чиновники говорили мне, что ежегодно экспортируется вооружения примерно на 150 млн. долл. Но, в любом случае, в прошлом году в Сирию Россия поставила в десять раз меньше оружия, чем в Индию, в четыре раза меньше, чем во Вьетнам, более чем в три раза меньше, чем в Китай и в два с половиной раза меньше, чем в Алжир. В Египет Россия экспортирует больше оружия, чем в Сирию.

Однако связи России с сирийскими военными реальны и могут быть очень полезными для Запада. Москва могла бы предложить сирийским генералам сохранение контроля над армией в той или иной форме, если они помогут свергнуть режим и перейти к демократическим рамкам. Именно это, по сути, проделали египетские военные, и, хотя революция там была неидеальной, она явно предпочтительнее долгой и кровопролитной гражданской войны.

Администрация Обамы ведет бессмысленную кампанию, призванную выставить русских в дурном свете – возможно, для того, чтобы возложить на кого-то вину за тот непреложный факт, что в Сирии нет хороших вариантов. 12 июня государственный секретарь Хиллари Клинтон открыто осудила российское правительство за направление в Сирию боевых вертолетов, которые «приведут к резкой эскалации конфликта». Оказалось же, что русские отправили назад три вертолета, купленные Сирией лет двадцать назад и прошедшие ремонт в России. Кому принесли пользу эти нападки?

Возможно, Россия останется к ним безразлична. Ее официальные лица параноидально относятся к западным интервенциям, ведущим к свержению непопулярных режимов, считая Панаму, Косово, Афганистан, Ирак и Ливию звеньями одной цепи. Но их также тревожит то, что может произойти после Асада – в стране, где доля меньшинств составляет 40 % – особенно если долгая межконфессиональная война активизирует группы джихадистов. Такие группы продолжают докучать России в южных и приграничных районах.

Если русских можно убедить в том, что Асад рано или поздно падет и что лучший способ предотвратить радикализацию – потребовать политической трансформации прямо сейчас, они, возможно, окажут содействие в такой трансформации. Сделать так, чтобы Москва превратилась из части проблемы в часть решения, – дело рискованное, но не невозможное. Попробовать, безусловно, стоит – пока война не расширилась и не углубилась.

Ведущий: Чарльз Шумер, сенатор США, сказал: «Путин из кожи вон лезет, чтобы воткнуть нож в спину Соединенным Штатам. Я знаю, что он делает. Он пытается снова превратить Россию в мощную державу. Но не существует ни хороших, ни плохих способов сделать это. Не проводить двусторонние переговоры с господином Путиным – вот что в первую очередь мы можем и должны сделать, и я призываю администрацию именно так и поступить».

Это слова сенатора Шумера о Путине и о том, что, по его мнению, должен сделать президент. Но, как вы думаете, подогрели ли ситуацию услышанные им слова его соратников по партии о нашей слабости за рубежом?

Фарид Закария: Нет, полагаю, что главным образом подогрело ситуацию искреннее разочарование русскими… И дело не только в Сноудене. Давайте будем честны, Крис, если российский шпион попадет в руки США, не уверен, что мы поспешно экстрадируем этого человека назад в Москву, не так ли? Мы наблюдаем своего рода обмен ударами в этой шпионской игре.

Большее разочарование, думаю, было по сирийскому вопросу. По нему с русскими, в некотором роде действовавшими даже не в своих интересах, было очень тяжело вести дела. Они столкнулись с проблемой исламского радикализма, которая усугубится, если Сирия выйдет из-под контроля. По вопросу контроля за оружием, где они так и не сделали никаких крупных предложений. Получается, что дело Сноудена было той соломинкой, которая переломила хребет верблюду.

Ведущий: Выходит, что на самом деле все сводится к тому, как мы справляемся с ситуацией, поскольку, как вы говорите, причины были и раньше, об этом сказано даже в заявлении Белого дома. Этот комментарий появился еще в начале июля, как они говорят. Поэтому это не нечто сиюминутное. Но как президент справляется с этим и как его воспринимают? Как слабого, потерявшего свое политическое обаяние. Как вы считаете, это справедливая критика?

Фарид Закария: Я не думаю, что это справедливая критика, но полагаю, справедливо сказать, что это поведение – сопутствующая причина, которая объясняет решение отменить встречу. Частично проблема в том – президент сказал об этом в шоу Джея Лено, и, по моему мнению, это так оно и есть, – что мы пытаемся смотреть вперед, пытаемся наладить конструктивные связи с русскими. Они же иногда переходят на мышление времен холодной войны.

Помните, Путин пришел в КГБ, российскую шпионскую службу, в 1975 году, в самый разгар холодной войны. И он оставался в этой организации до 1991 года. То есть Советский Союз развалился буквально тогда же, когда он оставил КГБ. Обама же в 1975 году играл в баскетбол на Гавайях. Это очень разные люди, у них разное видение мира.

Ведущий: Но сейчас кажется, что Россия стала хозяином положения. Она диктует США, что делать, и Россию не волнуют намерения США. Не должно ли это измениться, причем в скором времени?

Фарид Закария: Мы живем в новом мире. Сейчас мы не можем, как раньше, отдавать команды России, Китаю, даже, как мы удостоверились, Турции и Египту. В случае же с Россией был лишь короткий период, когда мы могли чего-то от них требовать – когда их страна разваливалась. Сейчас мы живем в новом мире, эти страны весьма могущественны.

В основе могущества Путина лежат высокие цены на нефть. Когда цены на нефть достигали 15 долларов за баррель, Советский Союз распался, а тогдашний президент страны Борис Ельцин просил у США помощи, делал то, что мы ему говорили. Сейчас же цены на нефть достигают почти 100 долларов за баррель. Россия – своего рода сибирская Саудовская Аравия. Это огромная нефтяная держава, и пока цены на нефть остаются высокими, у Путина есть деньги, для того чтобы гнуть свою линию. Не утверждаю, что именно он диктует условия, но он – может быть своенравным, у него есть деньги и сила для этого.

Ведущий: Фарид, я весьма ценю вашу точку зрения, так как очень многие сегодня видят происходящее так, как я изложил это вам, а вы же рассказали нам, что сейчас все обстоит куда сложнее. Вы не стучите кулаком по столу. На самом деле, если бы вы так делали, вы бы, возможно, добились меньшего.

Фарид Закария: Если вы на самом деле хотите лишить Россию ее могущества, нам нужно избавиться от нашей зависимости от нефти. Это сделает нас более свободными, чем что-либо еще.

Ведущий: Огромное спасибо вам, Фарид. Всегда приятно слышать вас на передаче New Day.

С окончанием холодной войны Венгрия заняла особое место в истории революций 1989 года. Она стала первой страной в советской сфере влияния, которая отказалась от коммунизма и вступила на путь либеральной демократии. Сегодня она снова диктует моду, становясь первым европейским государством, которое порывает с либеральной демократией и дистанцируется от нее. Она перенимает новую систему и набор ценностей, наилучшим примером которых служит Россия при Владимире Путине, хотя есть отголоски и в других странах.

В своем выступлении премьер-министр Венгрии Виктор Орбан пояснил, что его страна полна решимости построить новую политическую модель – «нелиберальной демократии». Это заявление обратило мое внимание, потому что в 1997 году я написал эссе по проблемам международных отношений, используя ту же фразу для описания опасной тенденции. Демократические правительства, зачастую популярные, используют свой мандат для ослабления личных прав, разделения властей и верховенства закона. Но я даже не мог себе представить, что государственный лидер, да притом европейский, будет использовать этот термин как почетный знак отличия.

«Наиболее популярной темой для дискуссии сегодня стало то, как системы, которые не относятся ни к Западным, ни к либеральным, ни к либеральным демократиям и, возможно, даже вовсе не к демократиям, могут, тем не менее, сделать свои народы преуспевающими», – заявил Орбан. По его мнению, мир принципиально изменился в 2008 году в момент, как он это называет «великого Западного финансового краха.» С тех пор, утверждает он, американская власть была в состоянии упадка и либеральные ценности сегодня воплощают «коррупцию, секс и насилие.» Западная Европа стала территорией «нахлебников системы социального обеспечения». К нелиберальным образцам для подражания в будущем, с его точки зрения, относятся Россия, Турция, Китай, Сингапур и Индия.

Оставляя в стороне его странный список (Индия?), следует отметить, что судя по деятельности Орбана в последние годы, его собственным образцом для подражания была Россия при Путине. Орбан ввел и использует в Венгрии разновидность системы, для которой лучше всего подходит определение «путинизм».

Чтобы понять это, мы должны вернуться к ее основателю. Когда Орбан пришел к власти в 2000 году, Путин казался жестким, умным, компетентным менеджером, полным решимости обеспечить стабильность в России, страдавшей от хаоса во внутренней политике, а в экономике – от стагнации и дефолта 1998 года. Путин пытался интегрировать Россию во внешний мир и хотел построить хорошие отношения с Западом, говоря с Вашингтоном о возможности членства России во Всемирной торговой организации и даже в НАТО. Его администрация была представлена технократами, которые по взглядам были западные либералами и хорошо разбирались в рыночной экономике и свободной торговле.

Через некоторое время, однако, Путин удалось установить порядок, в условиях экономического бума из-за выросших в четыре раза цен на нефть. Он начал создавать репрессивную систему политического, экономического и социального контроля, чтобы сохранить свою власть. Столкнувшись с оппозицией, особенно во время парламентских выборов 2011 года, Путин осознал, что для победы над противником ему требуется нечто большее, чем просто грубая сила. Ему была нужна идеология, оправдывающая его власть, и он стал ее транслировать в своих речах и новых законах, а также, используя свое служебное положение, стал выражать приверженность определенному набору ценностей.

Ключевые элементы путинизма – это национализм, религия, социальный консерватизм, государственный капитализм и доминирование государства над средствами массовой информации. Все они, так или иначе, расходятся и даже вступают в противоречие с такими западными ценностями как личные права, толерантность, космополитизм и интернационализм. Было бы ошибкой думать, что идеология Путина – это источник его популярности. Он был популярен и прежде, но эта идеология способствует поддержанию его популярности.

Орбан пошел по стопам Путина, уничтожив независимость судебной системы, ограничив права личности, выступая в националистическом тоне по поводу этнических венгров и обуздав прессу. Методы контроля часто являются более сложными, чем традиционная цензура. Венгрия недавно объявила 40-процентный налог на доходы от рекламы, что, похоже, нацеленно только на основную независимую телевизионную сеть страны, что может привести к ее банкротству.

Если вы посмотрите на другие страны мира, то можно увидеть и другие примеры государств, принявших основные элементы путинизма. Президент Турции Эрдоган перешел от своей реформистской повестки дня к консервативной, исламистской и крайне националистической. Он тоже использовал разные методы подавления прессы, чтобы получить получить над ней контроль. Многие из крайне правых европейских лидеров – Марин Ле Пен во Франции, Герт Вилдерс из Нидерландов и даже Найджел Фараж из Великобритании – открыто восхищаются Путиным и тем, за что он выступает.

Успех путинизма будет в значительной степени зависеть от успеха Путина и России под его руководством. Если в Украине его ждет триумф, в результате которого экономика Украины будет разрушена, а сама она придет к Москве с протянутой рукой, то он будет выглядеть победителем. Если же, напротив, Украина, покинув российскую орбиту влияния, добьется успеха, а экономика России и дальше будет слабеть, Путин может вдруг оказаться в положении лидера сибирской сырьевой экономики, оказавшейся в мировой изоляции.

Российское вторжение в Украину вынесло на поверхность важный разговор о том, в каком мире мы сегодня живем. Многие критики утверждают, что администрация Обамы была слепа к жестокой реальности жизни, поскольку данный кабинет верует – как утверждает The Wall Street Journal – в «фэнтези-мир международных отношений». Джон МакКейн назвал Обаму «наиболее наивным президентом в истории». Редакция The Washington Post обеспокоена, что Обама неправильно понимает природу современной геополитики.

Почти все критики заклеймили фразу Джона Керри, что «перемена границ путем силы, как это сделала Россия, это поведение страны 19-го века в 21-ом». Но давайте посмотрим на факты. Исследователь Марк Закер изучал случаи перемены границ путем силы, которые ранее были широко распространенным явлением. Согласно его подсчетам, начиная с Первой мировой войны данные случаи постоянно снижались и в последние годы этот спад еще больше усилился. До 1950-го года войны между странами заканчивались аннексией в более чем 80 % случаев. После 1950-го эта цифра упала до 27 %. К слову, после 1946 года было всего 12 случаев перемены границ используя военную силу – все они произошли до 1975 года.

То есть поведение Путина, действительно, принадлежит куда больше 19-му веку, чем 21-му.

Трансформация же сути международных отношений идет куда дальше, чем просто случаи перемены границ. Ученый из Гарварда Стивен Пинкер собрал много подобных данных в его блестящей книге «Лучшие ангелы нашей природы» («The Better Angels of Our Nature»). В своем недавнем эссе он отмечает, что «после 600-летнего периода, в котором страны Западной Европы начинали в среднем по две новые войны за год, они не начали ни одной после 1945-го года. И ни одна из 40 наиболее богатых стран не начала войну против другой страны из этого списка».

Колониальные войны – это рутинное ремесло всего последнего тысячелетия – вымерли как вид. Войны в целом – не только между богатыми странами, и не только в Европе – также существенно сократились: более чем на 50 % в последние три десятилетия. Исследователи из Университета Мэрилэнда подсчитали количество конфликтов в мире и их данные показали, что последнее десятилетие имело наименьшее количество войн после Второй мировой войны.

Многие аспекты международных отношений остаются жесткими и даже брутальными, и в этой ситуации легко выступать с заявлениями, что именно ты понимаешь жестоких характер мировой политики. Но куда более удивительным является факт того, на сколько мы все переменились после 1945 года.

В чем-то иронично, что The Wall Street Journal не может разглядеть изменившуюся природу нашего мира, когда именно капитализм и свободная торговля стали причиной этой перемены. Двадцать лет назад жесткий лидер Сингапура Ли Куан Ю сказал мне, что азиатские страны хорошо знают и цену войны, и плоды экономического развития, и они уже не отдадут предпочтение первому за счет второго.

Это не только университетский спор. Лучшим ответом на российскую агрессию в Крыму будет избегать представление данного конфликта в качестве рутинного спора за национальные интересы внешнеполитическими методами, в котором Вашингтон должен дать ответ в формате ответа одной крупной страны другой. Наоборот, именно как Обама сделал это в Брюсселе, необходимо поставить во главу угла то, что Россия своим поведением угрожает сути самого сложившегося нового миропорядка, от которого весь мир столько выиграл за последние десятилетия.

Если сравнить ответ администрации Обамы с ответом администрации Буша во время предыдущей российской агрессии в Грузии в 2008 году, то мы увидим существенную разницу. Помните это неприкрытое вторжение? Москва тогда послала танки и тяжелую артиллерию, сотни людей были убиты, около 200 тысяч стали беженцами. И тем не менее, наш ответ практически отсутствовал.

В этот раз все было куда более серьезно. Частично это, конечно, связано с тем, что ставки данного конфликта выше. Но существенную роль также сыграли усилия администрации Обамы объяснить последствия российских действий в более широком глобальном контексте и убедить другие страны рассматривать данный конфликт с тех же позиций.

Аналогичная зависимость была и по Ирану. Администрация Буша давила на Иран в рамках двустороннего противостояния. Администрация Обамы смогла добиться более эффективного давления, поскольку смогла представить позицию Ирана как угрозу глобальным правилам нераспространения ядерного оружия. В результате, убедила другие основные страны поддержать санкции, закрепила их через структуры ООН, и тем самым сделала их наиболее всеохватывающими и ощутимыми для Тегерана. Это именно то, как выглядит лидерство в 21-ом веке.

Возникает новый глобальный порядок, в котором войны и захваты территорий встречаются все реже. Мы должны усиливать такой порядок, а не нападать на него. Да, еще существуют страны, которые находятся в оппозиции этому тренду – Северная Корея, Сирия, Россия. Их лидеры веруют, что именно такие действия прокладывают их дорогу к славе и величию. Но это именно они, кто живут в мире фэнтези.

Пока Кремль дестабилизирует положение дел в Украине и продолжает свою конфронтацию с западными развитыми странами, представляется резонным назвать Российскую Федерацию Владимира Путина основной проблемой Соединенных Штатов и Запада. Однако есть государство, которое, хотя оно и не играет своими мускулами, а прокладывает путь терпеливо и спокойно.

Китайская Народная Республика с ее двенадцатью процентами мирового внутреннего валового продукта представляет в сравнении с Российской Федерацией еще большую опасность для международного сообщества. На долю РФ приходится всего лишь 2,75 % мирового ВВП в соответствии с данными в ВБ (Всемирном банке). Россия, таким образом, есть значимой, но проходящей через стадию спада силой.

Внутренний же валовый продукт Китая уже больше немецкого и японского, взятых вместе. К тому же, он продолжает расти. Эксперты редакции «Новости Мира» журнала для инвесторов «Биржевой лидер» полагают, что ВВП КНР все больше опережает аналогичный показатель в Японии (третья крупнейшая экономика планеты) и ФРГ (четвертое по объему производство в мире). Китаем ведется плавная, но настойчивая кампания по предложению новых альтернатив нынешнему мировому порядку.

Недавно Си Цзиньпин и Барак Обама договорились по поводу сокращения выбросов парникового газа в атмосферу. Конечно, похвально. Но если же присмотреться внимательно, во всем ином пекинское правительство ведет совершенно другую внешнеполитическую линию. Она направлена на замену отстроенной Америкой международной системы на новую, свою собственную. Если Пекином и дальше будут делаться шаги в этом направлении, то подобное движение приведет к самому значительному и опасному изменению в международной политике в течение последней четверти века.

Сейчас многими отмечается растущая националистическая и большей частью антиамериканская риторика Китая. На самом же деле она не пропадала никуда, используясь и ранее пекинскими властями. Что действительно изменилось, так это интенсивность ее. По данным газеты «Кристьен сайенс монитор», число статей, в которых обвиняются во внутренних неполадках и трудностях материкового Китая враждебные «западные» силы, растет подобно снежному кому с горы. Материалы с обвинениями «иностранных» и «заморских» сил в правительственном издании People’s Daily в текущем году утроилось в сравнении с предыдущим: за 10 прошедших месяцев 42 штуки, или по одному материалу в неделю.

Более важным является то, что КНР ведет настойчивую и последовательную кампанию с предложениями альтернатив мировой существующей структуре. Летом, например, китайцы обратились с призывом к Индии, Бразилии, России и ЮАР о запуске собственного банка развития вместо Международного валютного фонда. Спустя пару месяцев, в октябре они вложили пятьдесят миллиардов долларов США в фонды Азиатского банка инфраструктурного инвестирования – очевидного конкурента ВБ. Следом в ноябре Пекин объявил о создании Великого нового шелкового пути для наращивания торговли с иными странами.

В Китайской Народной Республике есть силы, которые желаю осуществить переход к постамериканизму от антиамериканизма. Она в производстве общественных услуг и благ желает скорее найти замену существующим международным системам, чем пользоваться их инструментарием. При этом в последние годы, в частности, старательно не интегрирует в собственные планы конкретное государство США. Весной в ходе Совещания по мерам взаимного доверия и взаимодействию в регионе Азии Си Цзиньпин изрек важную и характерную фразу, сказав, что заниматься азиатскими делами и удерживать безопасность там должны сами народы и страны Азии. Понятен намек, не так ли?!

Китай видит во встраивании в существующие институциональные структуры нечто противное своим историческим глубочайшим традициям. Согласно заключению бывшего госсекретаря Соединенных Штатов Генри Киссинджера в его книге под названием «Мировой порядок», Поднебесная никогда не любила идею глобальной международной системы из равных государств.

Автор этой книги указывает, что Китай на протяжении своего исторического развития определенно рассматривал самого себя единственной суверенной властью в мире. Для китайцев дипломатия была не процессом по достижению договоренностей между рядом независимых заинтересованных сторон, а серией срежиссированных специально церемоний. В их ходе иностранным властям и обществам давалась возможность выразить согласие с назначенным им местом в глобальной иерархической структуре.

Следует волноваться вовсе не потому, что пекинские усилия могут привести к успеху. Они могут быть и безуспешными. Но если КНР с ее растущим экономическим и политическим влиянием будет и далее предлагать выбор между каким-то обновленным миропорядком и уже существующим, то это может сформировать условия для рназвязывания холодной войны в Азии. Это же, в свою очередь, будет способствовать уничтожению нынешнего положения вещей, десятилетиями служившего основой процветания и развития азиатско-тихоокеанского региона.

Все обсудили момент, произошедший на саммите АТЭС в Пекине, когда Владимир Путин накрыл пледом плечи первой леди Китая. Многие утверждают, что он таким образом флиртовал. Кто знает, может, и так. Но в чем нет никаких сомнений, так это в том, что Путин пытается свататься к Китаю.

В прошлое воскресенье Китай и Россия подписали договор о создании второго газопровода для поступления российского газа в Китай. Только полгода назад два государства заключили еще одну энергетическую сделку: потрясший всех договор сроком действия на 30 лет и стоимостью 400 миллиардов долларов. Как сообщается, Россия надеется, что Китай вскоре станет крупнейшим потребителем российского газа.

Может быть, на наших глазах утверждается ось Россия-Китай? Но нет, дела обстоят не совсем так. Суперсделки в газовой области помогут китайским чиновникам диверсифицировать потребляемую энергию, большинство которой пока составляет уголь. Это снизит уровень загрязнения в стране, который вызывает глубокую обеспокоенность в китайском обществе.

Положение России выглядит более отчаянным. Экспорт газа в 2012 году составил не только более 70 % российского экспорта в целом, но и более половины поступлений в федеральный бюджет, согласно данным американского Министерства энергетики, которое ссылается на исследования BNC Energy. Будущее российской экономики выглядит мрачным отчасти – но лишь отчасти – из-за падения цен на нефть и газ. Западные санкции сильно ударили по рублю, который за этот год упал в общем сложности на 30 % по отношению к доллару, согласно данным FaceSet.

Инфляция в России достигла 8,3 %. Центробанк был вынужден поднять ставку кредитования до 9,5 %, но иностранного капитала в страну поступает по-прежнему мало. Европейские страны – крупнейшие импортеры российской сырой нефти и газа. После украинского кризиса многие из них, конечно, пытаются найти пути сокращения зависимости от России.

Таким образом, Россия сейчас сталкивается не только с падением газовых цен, но и с потенциальным отсевом покупателей этого газа. С моей точки зрения, заключенная сделка с Китаем указывает скорее на отчаянное положение России, чем на способность Путина убеждать. Газовая сделка нужна была ему, и срочно. И, по-видимому, в спешке он оставил несколько вопросов открытыми.

Согласно изданию The Moscow Times, договор дает Китаю преимущественное положение. Газета цитирует директора одного из московских аналитических центров, который заявляет, что коэффициент прибыльности по газовым договорам с Китаем для России близок к нулю. Пекин получил сделку на выгодных условиях, потому что спасает Москву от растущей изоляции. Ведь, действительно, речь идет об очень неравном партнерстве.

Россия импортирует из Китая больше продукции, чем откуда-либо еще. Но посмотрите на этот список, показывающий основных импортеров в Китай. Россия в нем лишь на десятом месте, согласно данным Наблюдательного центра за сложными экономическим процессами Массачусетского технологического университета. И, как я уже упоминал сегодня в программе, на настоящий момент объем китайской экономики в пять раз превышает объем российской, и этот разрыв в будущем, вероятно, только увеличится.

Нет сомнений в том, что пока сделка сильно выручает Россию, а Китаю нравится заполучить крупного, глобального и влиятельного партнера, который, как и Пекин, стремится дистанцироваться от США и их влияния. Однако не удивляйтесь, если с течением времени окажется, что этот союз неблагополучен – скорее, это брак по расчету, чем настоящая любовь.

Закария: …Можно ли сказать, что в отношении России Ваша политика была достаточно эффективной и нанесла реальный урон экономике России? Однако с помощью нее не удалось удержать Владимира Путина от создания нестабильности на Украине. Кажется, за последние несколько недель данный конфликт разгорелся даже сильнее.

Обама: Я думаю, так действительно можно сказать. И, я думаю, это результат неверных решений, которые Владимир Путин принимает от имени своей страны. Знаете, если подумать о том, каких результатов нам удалось достигнуть в прошлом в том, что касается американо-российских отношений; когда я стал президентом, речь шла о перезагрузке, мне, кажется, удалось наладить эффективные рабочие отношения с г-ном Медведевым.

И в результате в экономике России наблюдался рост. У них была возможность начать диверсификацию своей экономики, у них были надежные отношения с Европой и остальным миром, они с нашей помощью вступили в ВТО. И с того момента, как Владимир Путин принял решение по Крыму и Украине – при том не исходя из какой-то блестящей стратегии, а по существу из-за того, что его застали врасплох протесты на Майдане и последовавшее бегство Януковича после того, как мы выступили посредниками в заключении сделки по передачи власти на Украине – с этого самого момента этот его экспромт втянул его все глубже и глубже в такую ситуацию, когда он нарушает международное право, нарушает целостность, территориальную целостность и суверенитет Украины. Все это привело к дипломатической изоляции России, усилило беспокойство Европы относительно ведения бизнеса с Россией, а также позволило ввести санкции, которые наносят огромный ущерб экономики России в момент, когда снижаются их нефтяные доходы.

Не существует никакого сценария, при котором такие действия пошли России на пользу.

Аннексия Крыма идет во вред, а не на пользу России. Дни, когда захват новых территорий каким-то образом являлся способом достижения статуса великой державы, прошли. Могущество стран сегодня измеряется их научным уровнем, навыками, способностью экспортировать товары, изобретать новую продукцию и новые услуги, их влиянием. Ничего из этого не предусмотрено в стратегии Путина.

Сейчас, однако, абсолютно верно одно: если перед нами глава государства, который отказывается идти с на диалог, шаги к которому предпринимаются нами. А учитывая размер российской армии, тот факт, что Украина не является страной-членом НАТО, получается, что существуют очевидные рамки того, что мы можем там сделать с военной точки зрения, г-н Путин не встретил на своем пути пока ни одного препятствия.

Тем же, кто скажет, что мы должны делать больше, что я бы им сказал, что мы можем наращивать все больше и больше издержки, именно это мы и делаем. Мы можем оказать дополнительное дипломатическое давление. Я не думаю, однако, что будет разумно – для США и всего мира – начинать настоящий военный конфликт между США и Россией.

В данный момент мы заняты тем, что поднимаем боеспособность тех приграничных государств, которые входят в НАТО. Мы даем понять, что это та непересекаемая черта, за которой последует наше военное вмешательство для защиты наших союзников. И в том отчасти вся суть статьи V.

Закария: Однако за последние месяцы, недели вы не заметили никаких признаков того, что Путин готов договариваться?

Обама: Пока все, что мы видели, – это многочисленные публичные заявления, – будь то в разговорах с канцлером Меркель, президентом Олландом или с нами – в которых он будет говорить одно, а делать будет другое. Мы много раз убеждались, что сепаратисты пользуются российским финансированием, услугами российских инструкторов и стратегов, а также, что их поддерживают российские войска. Со стороны Кремля пока не было признания того, что разрешение данного конфликта в долгосрочной перспективе находится в интересах России.

Таким образом, помимо дальнейшего оказания давления на Россию, одним из важных шагов, которые мы можем предпринять, является поддержка украинской экономии и реформ, которые исходят из Киева. И нужно отдать им должное, президент Порошенко и премьер-министр Яценюк инициировали процесс широкомасштабного реформирования страны, который приведет к значительным результатам, если им дать шанс.

Таким образом, мы будем и впредь работать по двум направлениям: оказывать дальнейшее давление на Россию, поддерживать Украину и доводить до сознания г-на Путина, что для него остаются доступными дипломатические выходы из ситуации.

Я не испытываю особого оптимизма в данный момент относительно того, что курс г-на Путина изменится, отчасти потому что одним из факторов, которые идут на руку г-ну Путину, – его политика, которую ему удалось создать отчасти благодаря государственным СМИ и телевидению и всем находящимся в его распоряжении механизмам, которые позволяют подавлять несогласных внутри страны. А благодаря апелляции к национализму, который силен внутри страны, ему удавалось держать свой рейтинг на высоте.

И в действительности то, что он отказывается возвращаться к диалогу с Западом, обусловлено в большой мере его решением начать предвыборную кампанию при том, что его популярность не была настолько высокой, насколько ему хотелось бы. Если вы помните, в Москве проходили протесты, которые исчислялись тысячами человек. Можно заметить, что именно тогда произошел скачок антизападной, антиамериканской риторики, которая, как вам известно, напоминает советские методички.

Таким образом, его мышление направлено назад, а не вперед. Возможно, со временем он передумает. А мы тем временем должны убедиться, что мы надежно защищаем наших союзников и поддерживаем принципы, которые находились в основе мира в Европе на протяжении всего послевоенного периода…

Западные страны объявили о принятии очередного пакета санкций против России. Но могут ли США и Европа действительно эффективно применять санкции? Конечно, их меры уже ударили по российской экономике – падают курсы акций, инвесторы покидают страну, пострадал и российский рубль. Однако Владимир Путин пока никак не выказывает намерения вернуться к дипломатическим методам снижения напряженности, о которых говорил президент Обама.

Напротив, он наносит Западу ответный удар, налагая собственные ответные санкции и запрещая импорт западных продуктов питания на общую сумму в примерно девять миллиардов долларов – несмотря на то, что такие меры выльются в повышение цен на продукты в России. Не изменил Путин и свою военную стратегию – поддерживать сопротивляющихся украинских сепаратистов. Так сработает ли еще один пакет санкций?

Проблема здесь вот в чем – санкции никогда раньше не демонстрировали особой эффективности. Санкции кажутся нам эффективными потому, что благодаря им нам, кажется, удалось привести Иран к столу переговоров. Но там речь шла о всеобъемлющих мерах, которые приняли почти все страны – а происходит такое крайне редко. Согласно одному исследованию, в период между 1945 и 2005 годами только в трети случаев санкции привели к нужным результатам. Как отмечал в 1997 году в своем эссе для журнала Foreign Affairs дипломат Ричард Хаас, санкции срабатывали лишь в отдельных случаях – например, в Боснии, в Ираке, правительство которого удалось заставить прилежнее соблюдать резолюции ООН, а также, возможно, в Пакистане и в некоторых других странах.

Иногда санкции приносили больше вреда, чем пользы. Например, пишет Хаас, меры, принятые в отношении Гаити в девяностые годы двадцатого века, сильнее всего ударили по бедным, что привело к массовому исходу населения страны во Флориду и сильно отяготило экономику этого штата. Он также отмечает, что эмбарго на поставки оружия в Боснию несоразмерно навредило мусульманскому населению и усугубило их бедственное положение.

И нельзя забывать, что, в отличие от Ирана, над которым также висит опасность нападения со стороны Израиля, санкции против России не сочетаются с угрозой применения силы. Россия также гораздо в меньшей степени, чем Иран, изолирована от глобальной экономики.

Многие европейские страны зависят от российских энергетических поставок. Россия обеспечивает примерно третью часть газа, потребляемого Евросоюзом. Именно поэтому санкции ЕС в общем и целом были довольно беззубыми. За одним исключением, которое действительно, по-видимому, эффективно. Я говорю о ядерном оружии в санкционном арсенале: отключить Россию от системы SWIFT*.

SWIFT – это сеть, которая позволяет финансовым институтам безопасно обмениваться данными. Ей пользуются более 10 с половиной тысяч банков в более, чем 200 странах, чтобы осуществлять международные денежные переводы. Великобритания призывает ЕС заблокировать доступ России к этой сети.

Это приведет к обширным последствиям, повлияет не только на торговлю и инвестиции, но и на миллионы других повседневных финансовых операций. Именно так США поступили с Ираном в 2012 году, убедив частную сеть банков. Иранской экономике был нанесен существенный ущерб. Несмотря на попытки Великобритании, ЕС не расположен применить это оружие.

ЕС не стремится использовать и настоящее оружие. Европа, по существу, к военному делу больше не имеет отношения. Крупнейшие европейские страны тратят на оборону сущие гроши. Возможно, это изменится – но не сейчас.

Однако США и ЕС провели «красную линию». Теперь им необходимо применить какие-то меры, которые чувствительно ударят по России, чтобы Владимир Путин согласился на переговоры о разрешении украинского кризиса.

Если этого не произойдет, европейскому континенту не светит ничего хорошего. Его экономика погрязла в кризисе, вскоре пройдет сепаратистский референдум в Шотландии, и во всех странах растут антиевропейские общественные настроения. По выражению обозревателя Энн Аппельбаум, это может стать концом привычной нам Европы.

Фарид Закария, ведущий: Господин президент, интервью с Вами – большая честь для нас.

Барак Обама, президент Соединенных Штатов Америки: Рад Вас видеть, Фарид.

Закария: Сенатор Линдси Грэм выражает обеспокоенность тем, что Вы не готовы признать, что Америка сегодня находится в состоянии религиозной войны. Многие отмечают, что Белый Дом старательно избегает употреблять словосочетание «исламские террористы». В связи с этим, у меня к Вам вопрос: мы воюем с радикальным исламом или нет?

Обама: Знаете, я думаю, что ситуацию нужно понимать так: из среды исламских общин в определенных точках планеты вышли элементы, которые извратили эту религию, приняв за основу нигилистскую, искаженную, практически средневековую интерпретацию ислама.

И от этих элементов страдают многие страны.

Вместе с тем, я категорически не приемлю мнения, что такое положение дел ведет к религиозной войне. Большинство мусульман отвергают такую трактовку ислама. Они считают, что это движение вообще не имеет отношения к исламу.

Я думаю, чтобы преодолеть эту угрозу, нам очень важно объединиться с 99,9 % мусульман, которые стремятся к тому же, что и мы: к порядку, миру, благополучию и т. д. Поэтому я не считаю правильным жонглировать терминами. Я думаю, мы все осознаем, что данная проблема уходит корнями в мусульманский мир, и что именно Ближний Восток и южная Азии – это те ключевые точки, где нам нужно снова завоевать доверие и симпатии людей, в особенности молодого поколения.

И, чтобы самим себе не сослужить дурную службу, нам не следует забывать, что подавляющее большинство мусульман отвергают радикальные идеи.

Закария: У многих складывается впечатление, что Вы недооцениваете важность проблемы терроризма. И, таким образом, недооцениваете эту угрозу для Соединенных Штатов.

Обама: Знаете, мне приходилось общаться с близкими тех, кто был убит террористами. Приходилось общаться с родственниками наших солдат, которые сражались за то, чтобы Аль-Каида не смогла нас атаковать снова.

И я прекрасно знаю, к каким большим жертвам по всему миру приводит терроризм.

Поэтому я всегда настаивал на том, чтобы мы правильно оценивали масштабы террористической угрозы и не преувеличивали их. Утверждая, что терроризм является угрозой для самого существования Соединенных Штатов или мирового порядка, мы даем террористическим сетям шансы на победу.

Дело в том, что они действительно могут нанести нам серьезный ущерб. Но мы в состоянии выбрать такой ответ, который не подорвет… основ нашего существования. Я имею в виду, например, то, что мы никогда не будем применять пытки, что означало бы отказ от собственных ценностей и подрыв доверия к ним по всему миру.

Я имею в виду, что мы не будем придерживаться стратегии высадки оккупационных войск туда, где в очередной раз всплывут террористы. Мы не будем играть с ними в догонялки, потому что такая стратегия подорвет нашу экономическую мощь и ляжет тяжкой ношей на нашу армию.

В ответ на конкретные проблемы нам нужны точные, хирургические действия. И если мы будем действовать эффективно, то в конечном итоге победим террористические организации, потому что у них нет идеи, которую они могли бы предложить простым людям. Все, что они предлагают, как мы убедились в ряде случаев, – это культ смертников или набор обращенных в прошлое фантазий, которые в реальности не жизнеспособны. Если вы посмотрите на ИГИЛ, то вы увидите, что у них нет никакой стратегии. Они могут сколько угодно говорить об организации нового халифата, но все понимают, что они не могут снабжать население продовольствием, не могут построить образовательную систему, не могут создать функционирующее общество.

Чтобы не играть на руку террористам, мы не должны переоценивать их действия. Мы не можем позволить себе политику прямого реагирования. Наша стратегия борьбы с ними должна быть более тонкой.

Закария: Американцы были крайне взволнованы известием о приземлении беспилотного летательного аппарата на территории Белого Дома – прямо у Вас во дворе.

Вы уверены, что в следующий раз на борту беспилотника не окажется оружие?

Обама: Пусть с этим инцидентом разбирается служба безопасности, ну а, проблема, конечно шире.

Я уже обратился в Федеральное управление гражданской авиации и ряд других служб, чтобы узнать, как регулируется применение данных технологических новинок, потому что беспилотник, который приземлился на территории Белого Дома, можно просто купить в магазине для радиолюбителей.

Есть компании, например, интернет-магазин «Амазон», которые всерьез рассматривают возможность использования небольших беспилотников для доставки товаров покупателям. Кроме того, эти аппараты могут быть очень полезны фермерам, чтобы следить за посевами, или экологам, чтобы наблюдать за дикой природой. Таким образом, есть целый ряд задач, которые можно решать с помощью этих аппаратов, однако, у нас на самом деле нет никакой законодательной базы для их применения.

В связи с этим я дал поручение компетентным органам начать переговоры со всеми заинтересованными сторонами, чтобы выработать механизмы использования беспилотников так, чтобы они не представляли опасности для людей и не вторгались бы в частную жизнь. И Вы знаете, Фарид, с теми же проблемами мы уже столкнулись в киберпространстве. Технологии, которые мы постоянно разрабатываем, дают людям возможности такого широкого спектра, о котором мы не могли и мечтать десять – пятнадцать лет назад.

Однако ни на уровне отдельных стран, ни на международном уровне у нас пока нет законодательной базы, чтобы использовать эти технологии так, как нам нужно. И частью моей работы в течение предыдущих лет и тех лет, что я еще проведу в должности президента, является поиск способов разработки тех законов, которые позволят максимально увеличить от этого выгоду и уменьшить риски.

Закария: Отношения между президентом США Обамой и премьер-министром Израиля Беньямином Нетаньяху можно охарактеризовать, по меньшей мере, как напряженные. Они еще более усложнились после того, как стало известно, что спикер Палаты представителей, республиканец Джон Бейнер, пригласил Нетаньяху обсудить напрямую с Конгрессом вероятное соглашение с Ираном по поводу ядерного оружия.

Многие считают, что в ходе переговоров с Ираном это может обернуться против Вас, что это ставит под вопрос саму возможность подписания соглашения.

Как Вы думаете, уместен ли этот визит в Вашингтон сейчас?

Обама: Я бы предоставил возможность ответить на этот вопрос г-ну Бейнеру и г-ну Нетаньяху. С премьер-министром Нетаньяху я нахожусь в непрерывном диалоге, хотя сейчас не буду с ним встречаться. Я не буду этого делать, просто потому что у нас есть правило, что президент не проводит официальных встреч с руководителями других государств, если в этих государствах проходят выборы.

Я считаю, что встречи даже с нашими ближайшими союзниками в предвыборный период являются неуместными.

Недавно к нам с визитом приезжал Дэвид Кэмерон, и ему предстоит скоро участвовать в выборах. Мы настояли на том, что, если встреча действительно важная, ее нужно произвести заблаговременно до предвыборной кампании, чтобы это не выглядело как попытка каким-либо образом повлиять на выборы.

В целом, Фарид, я не думаю, что выступление премьер-министра в Конгрессе может повлиять на подписание соглашения. Мы организовали весьма действенный режим санкций против Ирана с целью усадить их за стол переговоров и попытаться решить ядерную проблему Ирана дипломатическими методами.

Согласно информации из всех источников, включая свидетельства со стороны спецслужб Израиля, Иран выполняет все пункты промежуточного соглашения. Они приостановили свою ядерную программу. Они действительно сократили свои запасы высокообогащенного урана. И мы, соответственно, ничего не потеряли в ходе переговоров.

Иранская ядерная программа за это время не продвинулась вперед. И у нас появилась возможность организовать механизмы, которые позволят гарантировать отсутствие ядерного оружия у Ирана и позволят ему, со временем, вернуться на мировую арену в качестве ответственного игрока.

На данный момент я не могу поручиться за то, что мы сможем это сделать. Но моя позиция такова. Если Конгресс Соединенных Штатов настоит на введении дополнительных санкций, то это может быть воспринято со стороны мирового сообщества и со стороны Ирана как нарушение промежуточных соглашений с нашей стороны. Подрыв дипломатического процесса, в самой его ответственной фазе, без серьезных на то причин, является ошибкой. Вместо этого, мы должны закончить текущий раунд переговоров, заставить Иран принять условия, предлагаемые со стороны мирового сообщества. И я, со своей стороны, хотел бы отметить нашу сплоченность в ходе переговоров в формате 5+1, с Россией, с которой у нас очень много разногласий по другим вопросам, с Китаем, который, очевидно, в крайней степени нуждается в поставках нефти со стороны Ирана. Несмотря на все это, мы смогли обеспечить единство нашей позиции. Это показывает, насколько эффективно проявили себя наши дипломаты. И если мы не достигнем соглашения, то для мирового сообщества должно быть очевидным, что вина за это будет лежать на иранской стороне, что это они не могут согласиться на адекватные условия предлагаемого соглашения.

Могу сказать, что я не услышал хороших аргументов с противоположной стороны. Я наложу вето на законопроект, предполагающий дополнительные санкции для Ирана, если таковой появится. С другой стороны, как я говорил и нашим конгрессменам, и израильской стороне, если Иран откажется от соглашения на приемлемых условиях, на следующий же день пакет дополнительных санкций, предложенных Конгрессом, будет мною одобрен.

У меня уйдет всего пара дней на согласование и одобрение такого закона. Таким образом, у нас есть возможность оказать дополнительное воздействие. Но в данном случае очень важно показать, что мы использовали абсолютно все возможности дипломатии в решении данной проблемы.

Закария: Но если Вы прислушаетесь к тому, что говорят сенаторы о предлагаемом соглашении – я думаю, ни для кого не секрет, что речь идет о 5 – 6 тысячах центрифуг для обогащения урана – практически нереально, чтобы республиканское большинство в сенате одобрило подобное соглашение. Разве это не делает бессмысленными данные переговоры?

Обама: Я думаю, для нас очень важно сначала подготовить соглашение и уже потом четко объяснить, в чем оно заключается. Я уже говорил ранее, мы не пойдем на него, если условия не будут нас устраивать.

Но если я смогу доказать, что условия предлагаемого соглашения гарантируют, что у Ирана не будет возможностей для создания ядерного вооружения, и ученые и специалисты-ядерщики это подтвердят, тогда у нас есть повод для публичного обсуждения данного соглашения. И тогда я поинтересуюсь у каждого члена Конгресса, почему мы должны отказаться от соглашения в пользу решения, которое в перспективе приведет нас к военному конфликту, которое будет менее эффективным в плане ядерного сдерживания Ирана, и спровоцирует дополнительные затруднения на неспокойном Ближнем Востоке.

И я убежден, что у меня получится выиграть этот спор.

Закария: В 2011 году, когда развивались события арабской весны, вы сказали, что авторитарные режимы могут предложить лишь иллюзию стабильности и порождают целый ряд проблем, фактически ведут к распространению терроризма.

Но теперь государственный секретарь Джон Кэрри выказывает свою поддержку генералу Ас-Сиси, Вы подтверждаете стабильность взаимоотношений с Саудовской Аравией, Ваша администрация активно сотрудничает с диктаторами в Средней Азии и абсолютными монархиями на Ближнем Востоке.

Неужели мы вернулись к теории стабильности авторитарных режимов?

Обама: Ну, я так не думаю. Я думаю, если Вы изучите мои заявления, то Вы увидите, что я всегда говорил, что при проведении международной политики мы не можем не учитывать реалии окружающего нас мира. У нас есть друзья и союзники, которые помогают нам реализовывать наши стратегические интересы, хотя на практике они и вовлечены в действия, не совпадающие с нашими представлениями о демократии и правах человека.

И мы обязаны побуждать их двигаться в новом для них направлении, но зачастую мы сталкиваемся с ситуациями, когда нам необходимо принимать решения здесь и сейчас, исходя из наших стратегических интересов.

Но я придерживаюсь своих убеждений касательно того, что авторитарные режимы в наши дни, в нашем столетии, будут все менее и менее стабильными. И мне кажется, мы видели доказательства этому по всему миру. Частично, это связанно с информационными потоками. Авторитарные режимы, до некоторой степени основываются на неосведомленности людей, тогда как интернет и социальные сети обеспечивают людям доступ к информации.

Авторитарные режимы во многом полагаются на искусственное сдерживание человеческих ожиданий. Тогда как ожидания людей в современном мире, и это особенно касается молодежи, постоянно растут. Поэтому, модель управления, которая зиждется не на легитимности и согласии, а на применении силы, в конечном итоге не может быть эффективной.

Закария: Клэр Бут однажды сказала, что великие люди оставляют в истории лишь одну строчку, но эта строчка должна содержать глагол. Например, Линкольн освободил рабов; Рейган одержал победил в холодной войне.

Какой глагол Ваш?

Обама: О, этот вопрос мне задают с того дня, как я стал президентом. Но я предлагаю другим ответить на него. Тем, кто более красноречив и точен, чем я.

Закария: А чем вы гордитесь больше всего?

Обама: Ну, например, я горжусь, что спас американскую экономику, хотя нам еще предстоит пройти довольно длинный путь по ее улучшению. Но, по сути, мы ее стабилизировали и обеспечили фундамент для ее дальнейшего развития. И как я уже говорил в послании к нации, это позволит нам теперь осуществить то, на чем строилась моя предвыборная кампания в 2008 году: мы можем восстановить экономические позиции среднего класса, чтобы больше людей могли становиться средним классом, иметь больший достаток, и чтобы богатство в Америке стало доступно широким кругам населения.

И я думаю, нам удалось найти верную стратегию, однако нам еще многое предстоит сделать.

Если говорить о международной арене, то я горжусь тем фактом, что мы смогли взять на себя ответственность и прекратили две войны. Сейчас люди могут сказать, мол, вы же вернулись в Ирак. Но мы вернулись туда не в виде оккупационных войск, мы вернулись туда с коалицией союзников из 60 стран, которые помогают нам стабилизировать ситуацию. И мы активно сотрудничаем со службами безопасности Афганистана, чтобы стабилизировать ситуацию там.

При этом, в этих странах теперь нет нашего 180 тысячного военного контингента.

Также, я думаю, то, что мы сделали, прекрасно отражает американские ценности. Например, поддержка зарождающихся демократических движений в Бирме. Или окончание контрпродуктивной блокады Кубы. В налаживании связей с такими странами, как Индия, я вижу огромный потенциал для роста, хотя мы его не всегда замечаем. Наше будущее благосостояние и безопасность во многом зависят от того, как у нас складываются отношения с Индией, где проживает 1,2 миллиардный народ (с которым у нас во многом общие взгляды на демократию). От того, какие у нас отношения с Латинской Америкой – со странами, которые, отчасти благодаря нашим шагам, стали относиться к США гораздо лучше, чем это было раньше.

Знаете, в огромных регионах, таких, например, как азиатско-тихоокеанский регион, мы ищем новый баланс сил, что уже привело к конкретным договоренностям и совместным действиям со странами АСЕАН. Мы посылаем сигнал Китаю, что мы хотим быть партнерами, однако это возможно в том случае, если они подчиняются системе, основанной на правилах, а не добиваются своего силой или просто так, из-за своей мощи и размеров.

И еще одна вещь, которую я понял за шесть лет на посту президента: иногда приходится двигаться вперед очень маленькими шагами. Но если посмотреть на картину в целом, наши шаги были правильными. И я уверен, что Америка стала сильнее, богаче, безопасней и влиятельнее, чем была до того, как я занял эту должность.

Закария: Обычно мы заканчиваем нашу передачу рассказом о книге недели. Я рекомендую нашим зрителям одну книгу. Сегодня я прошу сделать это вас. Я знаю, что вы много читаете. Какую книгу из тех, что Вы прочитали в последнее время, Вы можете порекомендовать?

Обама: Знаете, во время отпуска я прочитал книгу коротких рассказов Фила Клая под названием «Переброска войск». Это набор коротких, но очень сильных и, с моей точки зрения, очень трагичных историй из жизни обычного солдата в Ираке.

И я думаю, что напоминание – напоминание высшему командованию, что все те планы, которые вырабатываются в стерильных условиях, решения, стратегии, совещания экспертов в Вашингтоне – все это очень далеко от того, как на самом деле выглядит война, в которой участвуют живые люди.

И отчасти именно поэтому я так осторожно подхожу к принятию решений во внешней политике и считаю, что нужно хорошо прицелиться, прежде чем спускать курок. Мне не раз приходилось общаться с молодыми людьми в медицинском центре Уолтера Рида, с семьями, которые потеряли своих любимых, и я понимаю цену политических решений. Иногда мы вынуждены принимать серьезные и сложные решения, но мы не имеем права вести политические игры вокруг них, поднимать шум, бить себя кулаком в грудь при их принятии. Если мы планируем вводить куда-либо свои войска, участвовать в войне, то у нас должны быть очень весомые причины для этого. И наши цели должны стоить тех жертв, которые будут нести ребята.

Закария: Было приятно пообщаться с вами. Огромное спасибо.

Обама: Было приятно провести с вами время. Спасибо, Фарид.

В современном мире сверхдержаве не подобает вести себя как амбициозный карьерист и лезть напролом. В прошлом активное вмешательство Америки в дела планеты оборачивалось неблагоприятными для нее последствиями и показало, что сдерживание необходимо сочетать с мирной интеграцией.

Сейчас Соединенные Штаты стремятся сдержать рост Китая, одновременно пытаясь интегрировать его в мировую экономику и глобальный миропорядок. Даже в отношении России цель состоит не в том, чтобы спровоцировать крах российского режима. На его смену все равно не придет прозападная либеральная демократия. Вместо этого США пытаются сдержать агрессивные инстинкты Москвы в надежде, что с течением времени она будет развиваться в более кооперативном ключе.

Представьте, если бы Соединенные Штаты решили пойти на полноценное фронтальное столкновение с Китаем – стали бы наращивать военно-морское присутствие в Тихом океане, создавать новые базы, заняли бы более агрессивную и решительную позицию. Китай, несомненно, ответил бы множеством способов, включая военные, политические и экономические. Это встревожило бы практически все страны Азии – даже те, которые сейчас обеспокоены напором Китая. Ведь КНР для всех них – крупнейший торговый партнер, ключевой фактор их экономического благосостояния.

От США они ждут неких страховочных мер на случай чрезвычайной ситуации, а вовсе не холодной войны. Это верно также и в Европе. Тогда как европейские страны осознали, что Москва должна заплатить за свое поведение на Украине, никто не хочет отказываться от России как от торгового партнера. Их цель состоит в том, чтобы установить штрафы за неправомерное поведение, но сохранить экономические и политические связи, которые, они надеются, будут со временем расширяться.

Итак, задача Вашингтона, в таком случае, не только сдерживание, но и интеграция. Это непростая, трудновыполнимая, но верная задача. Установка на активное участие США во внешнем мире, казалось бы, – отличная идея. Она отсылает нас к знаменитому предписанию Шерил Сэндберг о необходимости проявлять инициативу в карьерном росте. Да, это мощная мотивационная установка для женщин на рынке труда, но для сверхдержавы в развитом мире эта модель – чрезмерно упрощенная и опасная.

Раздраженные продолжающейся российской поддержкой украинских сепаратистов, государственные деятели Запада начали разговоры об оказании военной помощи киевскому правительству. Но пытаясь определить, какими способами можно сдержать Москву, нам следует послушать, что пугает самих русских. А пугает их отнюдь не военная помощь Киеву.

Когда российского премьер-министра Дмитрия Медведева спросили недавно о возможном отключении России от международной системы платежей SWIFT, он предупредил, что ответ России будет «без ограничений». Андрей Костин, возглавляющий второй по величине банк России, заявил в прошлом месяце на Всемирном экономическом форуме, что такой шаг приведет к немедленному выдворению американского посла из Москвы и к отзыву российского посла из Вашингтона. Это будет означать, что «страны оказались на грани войны, и уж определенно в состоянии холодной войны», добавил Костин.

Похоже, что Россия наслаждается своей войной на востоке Украины, благодаря которой Москва при минимуме затрат может сохранять нестабильность в этой стране, заставляя ее вечно обороняться.

Вполне понятно, почему ближайших соратников Путина так встревожила перспектива дополнительных экономических санкций. Российская экономика находится в состоянии свободного падения. В своем докладе на этой неделе Международное энергетическое агентство заявило, что Россия «столкнулась с идеальным штормом в виде падения цен, международных санкций и обесценивания валюты». Как сказал бывший заместитель министра финансов США Роджер Альтман (Roger Altman), «в нашу эпоху, если рухнет валюта крупной страны, либо если ее лишат доступа к кредитам, она просто не сможет функционировать».

По прогнозам Международного валютного фонда, российская экономика в этом году сократится на 3 %. А Путину нужны большие деньги от продажи нефти, чтобы сохранить свою власть в стране. В 2008-2009 годах, когда во время мирового финансового кризиса резко сократились нефтяные доходы, российское правительство колоссально увеличило расходы – на 40 %, и все ради сохранения стабильности в обществе, пишет Economist.

В последние годы расходы на оборону выросли на 30 %. Также выросли субсидии на продовольствие и жилье. Бесконечно такое продолжаться не может. Со временем деньги кончатся.

С другой стороны, Россия легко может продолжать свои военные вылазки на востоке Украины. Хотя экономических козырей у России мало, армия у нее по-прежнему сильна, особенно в сравнении с украинской. В прошлом году военный бюджет у Москвы был примерно в 20 раз больше, чем у Киева, о чем свидетельствуют цифры, опубликованные на этой неделе Международным институтом стратегических исследований (International Institute for Strategic Studies).

У России на действительной военной службе находится 771 тысяч человек, и еще два миллиона солдат в запасе. Ну и, конечно, плюс к этому 8 тысяч единиц ядерного оружия. Кроме того, Украина расположена прямо по соседству, а в ее восточных регионах преобладают русские, обеспечивающие Москву живой силой и аргументацией в пользу ее агрессивных действий.

Аргументы против санкций заключаются в следующем. Да, они могут повысить издержки для России, однако Путин показал, что он не реагирует на такое повышение издержек рационально и расчетливо. А раз так, военная помощь Украине не даст результата.

Никто не верит, что Киев сможет одержать верх в военном противостоянии с Москвой. Недавно бывшие руководители из американского правительства опубликовали доклад, в котором призвали оказать Украине военную помощь. Они сообщили, что такая помощь увеличит издержки для Кремля и принудит его к переговорам. Иными словами, среди экспертов существует единодушное мнение, что единственно возможная стратегия – повышение издержек для России.

Не соглашаются они лишь в том, какие именно издержки будут для Путина наиболее обременительными. Военная помощь Украине разожжет пожар российского национализма, позволит Путину высоко поднять военное знамя и ринуться на защиту «соотечественников» в регионе, где Москва непременно одержит верх. Российский режим провел две ожесточенные и дорогостоящие войны в Чечне, которая в представлении русских важна намного меньше, чем Украина.

Поэтому потеря какого-то количества солдат и денег в ходе военной операции вряд ли станет для него серьезным сдерживающим фактором. Зачем Западу уходить с арены, где он обладает большими преимуществами в виде экономического давления, и переходить в другую сферу, где Россия превзойдет его во всех смыслах? Если Россия нарушит условия этой хрупкой мирной договоренности, необходимо рассмотреть вопрос о дополнительных санкциях.

Сенатор Линдси Грэм (Lindsey Graham) недавно назвал самую честную причину, по которой кое-кто в Вашингтоне выступает за предоставление военной помощи Киеву. Она вряд ли обеспечит успех, но это такой способ сделать хоть что-то перед лицом российской агрессии. «Я не знаю, чем закончится, если дать [Украине] оборонительные средства, – заявил недавно Грэм в Мюнхене на конференции по безопасности. – Но я знаю следующее: я буду чувствовать себя лучше, потому что, когда моя страна нужна для противодействия отбросам и защиты свободы, я выступаю за свободу».

Однако предназначение американской внешней политики не в том, чтобы Линдси Грэм лучше себя чувствовал. Оно в том, чтобы добиваться реальных целей. А это значит, что к войнам и к оружию надо относиться с осторожностью.

Разоблачения по поводу России и предвыборного штаба Трампа полезны в том плане, что они помогают разгадать тайну, находящуюся в центре всей этой истории. Почему у Трампа такой оптимистичный настрой в отношении России и президента Владимира Путина? Это настолько необычно для Трампа, что требует неких объяснений.

В отличие от внутренней политики, где у Трампа полный разброд и шатание, во внешней политике он уже лет тридцать придерживается ясных и последовательных взглядов. Выступая в 1987 году с первым важным заявлением по государственной политике, он воспользовался материалами из ряда газет, которые начинались словами: «На протяжении десятилетий Япония и другие страны использовали Соединенные Штаты в своих интересах». Он также устроил разнос Саудовской Аравии, «само существование которой находится в руках США» и другим союзникам, которые «никак не хотят помогать».

Таково мировоззрение Трампа, и он от него никогда не отклонялся. Он постоянно пополняет свой список государств-мошенников, и недавно включил в него Китай и Мексику. По поводу Китая он написал во время предвыборной кампании: «Есть люди, не желающие, чтобы я называл Китай врагом. Но именно таковым он является». Тогда же он заявил: «Мы не можем допустить, чтобы Китай и дальше насиловал нашу страну». А за несколько месяцев до выдвижения своей кандидатуры Трамп написал в Твиттере: «Я не хочу иметь никаких дел с Мексикой, разве что построить непреодолимую СТЕНУ, чтобы они прекратили обдирать Соединенные Штаты».

Трамп – человек из той категории, которую историк Уолтер Рассел Мид (Walter Russell Mead) называет «джексоновцами» в вопросах внешней политики (это в честь седьмого президента Эндрю Джексона). Это люди, с огромным недоверием и с инстинктивной враждебностью относящиеся к другим странам и к их лидерам, и верящие, что Америка должна быть крепостью, которая занимается только своими делами, а если ее потревожат, то она «разбомбит к черту» всех своих врагов, а затем снова отступит на свою территорию.

Таким было отношение Трампа к внешнему миру, за исключением России и Путина. 10 лет назад, когда российские деньги рекой текли на Запад, Трамп начал восхвалять эту страну и ее руководителя, заявляя: «Посмотрите на Путина. Он прекрасно делает свое дело, восстанавливая имидж России и восстанавливая саму Россию». В 2013 году Путин написал в New York Times статью, в которой попытался убедить администрацию Обамы не реагировать на применение химического оружия сирийским режимом. В ней российский президент утверждал, что на самом деле ядовитый газ использовала сирийская оппозиция, чтобы обмануть Вашингтон и заставить его напасть на Асада. Реакция Трампа оказалась весьма лирической: «Мне показалось, что статья написана восхитительно. Думаю, он хочет стать мировым лидером, и как раз сейчас занимается этим».

Трамп так сильно восхищался Путиным, что вообразил, будто они встречались, и как минимум пять раз в разных вариациях выступил с этим ложным утверждением на публике, отвергая всю критику в его адрес. «Справедливости ради надо сказать вот что. Вы утверждаете, что он убивал людей. Я этого не видел, – заявил он в 2015 году. – А вы можете это доказать?» Когда в этом году ему снова задали вопрос на данную тему, он от него отмахнулся, сказав: «У нас много убийц. Вы что, думаете, наша страна – такая невинная?» Трамп не мог выступать с такими оправданиями ради получения политических преимуществ. Республиканская партия инстинктивно враждебна по отношению к России, хотя сегодня положительно относящихся к Путину республиканцев на 20 % больше, чем демократов, что говорит об изменениях в американских предпочтениях.

«Прежде всего, я хотел бы, чтобы Россия стала для нас дружественной страной», – объявил Трамп в июле прошлого года на пресс-конференции. Похоже, его штаб последовал этой идее. Трамп назначил высокопоставленным советником по внешней политике Майкла Флинна, у которого явные симпатии к России, и которому, как нам стало известно, российское правительство платило деньги. Пол Манафорт, какое-то время возглавлявший предвыборный штаб Трампа, получил миллионы долларов от украинской пророссийской партии. Во время съезда республиканцев было на удивление мало воинственных заявлений по поводу российского вторжения на Украину. А после избрания Трамп решил сделать своим госсекретарем Рекса Тиллерсона, который получил одну из самых высоких наград для иностранцев и поддерживал «очень тесные взаимоотношения» с Путиным. И наконец, члены штаба Трампа и его родственники неоднократно контактировали с российскими официальными лицами и прочими россиянами, что опять же кажется уникальным случаем.

Возможно, для всего этого существуют вполне безобидные объяснения. Возможно, Трамп просто восхищается Путиным как лидером. Возможно, он придерживается мировоззрения своего старшего советника Стивена Бэннона, для которого Россия является не идеологическим врагом, а духовным другом США, будучи белой христианской страной, воюющей со смуглыми мусульманами. Но в равной степени возможно, что есть и другие объяснения его многолетнего расшаркивания перед Россией и ее лидером. Эта загадка оказалась в самом центре президентства Трампа, и специальный прокурор Роберт Мюллер ее обязательно разгадает…

Чем больше мы узнаем о хакерской атаке на десятки важнейших американских компьютерных сетей – атаке, которую многие приписывают России, – тем яснее становится, что это была масштабная, беспрецедентная и сокрушительная операция. Том Боссерт (Tom Bossert), который был советником президента Трампа по вопросам внутренней безопасности, пишет: «Потребуются годы, чтобы точно узнать, какие сети русские контролируют, а в каких они просто присутствуют».

Мы уже точно знаем, что они успешно проникли в системы Министерства внутренней безопасности, а также в системы Министерства финансов, Министерства торговли и других агентств. Алекс Стамос (Alex Stamos) из Стэнфорда назвал эту операцию «одной из самых важных хакерских кампаний в истории». Дэвид Сэнгер (David E. Sanger) из газеты The New York Times, который уже написал несколько книг о кибероружии, стал соавтором статьи, в которой эта операция названа «одним из величайших провалов разведки современности».

Россия Владимира Путина существенно расширила масштабы своей гибридной войны, используя новые методы, чтобы распространять хаос в рядах своих противников. Соединенным Штатам необходимо укрепить свою цифровую инфраструктуру и активнее реагировать на усиливающиеся кибератаки Кремля. Но что можно сказать по поводу менее заметных, но не менее пагубных усилий России по распространению дезинформации, которая позволила изменить информационную среду по всему миру?

В 2016 году ученые из корпорации RAND провели исследование, описав российскую модель распространения пропаганды, которую они окрестили «пожарным шлангом лжи». В отличие от методов пропаганды эпохи холодной войны, сегодня подход России сводится к работе с преобладающими технологиями и социальными сетями. У этой модели есть две основные черты: «множество каналов и посланий, а также беззастенчивая готовность распространять частичную правду или откровенные выдумки». Россия не старается быть последовательной и следить за правдоподобием. В этом докладе приводятся слова одного аналитика: «Новая российская пропаганда развлекает, сбивает с толку и ошеломляет аудиторию».

Методы России очень похожи на пропагандистскую стратегию Трампа. Трамп публикует поток сообщений, используя при этом любые средства, которые есть у него под рукой. Обычно он говорит неправду, но он всегда устраивает представление. Его не заботит последовательность, и ему нужно, чтобы вы помнили лишь его недавние заявления. В ходе своей предвыборной кампании 2016 года Трамп утверждал, что уровень безработицы – это мистификация, что Федеральная резервная система удерживает процентные ставки на опасно низком уровне, и что фондовый рынок – это пузырь, который вот-вот лопнет. Как только он вошел в Белый дом, он стал говорить совершенно противоположные вещи по этим трем пунктам. Если вы обрушиваете на людей поток заявлений в настоящем, мало у кого останется время на то, чтобы анализировать прошлое.

Сознательно или неосознанно, Трамп использует российскую модель, в основе которой лежит принцип, что рано или поздно люди начинают верить, если они слышат одно и то же сообщение много раз из различных источников – независимо от того, насколько эти источники ангажированы. Кроме того, Трамп хорошо понимает, как работают социальные сети. Если вы выступаете с по-настоящему скандальным заявлением, оно привлечет внимание, оно вызовет удивление, оно широко распространится, в результате чего люди будут постоянно слышать его со всех сторон и в конце концов начнут в него верить. В твиттере скучная правда умирает, а сенсационная ложь быстро распространяется и (что страшнее всего) со временем становится полуправдой. (Недавно я убедился в этом на личном опыте. Один мой комментарий отредактировали таким образом, будто я сказал противоположное тому, что я на самом деле говорил, и именно это позволило этому моему комментарию так широко распространиться.)

Трамп установил новый стандарт, потому что он попросту не считает правду каким-то ограничением. Консерватор с твердыми принципами объяснил бы, что у республиканцев нет альтернативы программе Obamacare, потому что они не считают, что федеральное правительство должно гарантировать медицинское обслуживание всем гражданам без исключения. Метод Трампа проще: он просто заявляет, что у него есть план и что этот план лучше Obamacare. Трамп заявил, что он наложит вето на законопроект о военных ассигнованиях, – очевидно, потому что он позволяет убрать имена конфедератов из названий американских военных баз и он не отменяет Раздел 230, а именно правило, касающееся операторов социальных сетей. Но Трамп решил, что будет гораздо проще заявить, будто «главный победитель в нашем новом законопроекте об обороне – это Китай». Это заявление никак не соотносится с действительностью, и на самом деле этот законопроект позволит создать официальную инициативу по сдерживанию экспансионизма Китая. Но Трамп понимает, что сенсационная ложь работает гораздо эффективнее запутанной правды.

Вероятно, пандемия способствовала повышению эффективности использования дезинформации. Социально изолированные и отрезанные от большинства сообществ американцы теперь стали в еще большей степени подвержены воздействию теорий, которые подтверждают их идеологические убеждения. Самым поразительным фактом в 2020 году стало вовсе не то, что Трамп попытался оспорить результаты выборов. Многие из нас предсказывали, что он попытается это сделать. Самым поразительным стало то, что, согласно результатам опросов, 60 миллионов американцев действительно верят его заявлениям и тем лживым объяснениям, на которых они основаны. Проблема заключается не в том, что Россия взломала американские компьютерные системы. Очевидно, ей удалось взломать наше сознание.

Пресс-конференция Дональда Трампа в Хельсинки стала одним из самых постыдных выступлений американского президента на нашей памяти. А его последующие попытки выйти из неловкого положения при помощи извинений сделали из ситуации еще большую нелепицу. При этом данная унизительная процедура оттеснила в сторону другой факт, связанный со словами Трампа о России. Недавно он написал в Твиттере: «Наши отношения с Россией никогда не были хуже, чем сегодня, благодаря многолетней глупости и бестолковости США». Очевидно, эта мысль глубоко укоренилась в сознании Трампа и теперь определяет его видение России и Путина. И это вам не шутки про клоунов.

Мысль о том, что Вашингтон «потерял» Россию, вертится за океаном уже давно, с середины 1990-х годов. Я знаю это потому, что был одним из тех, кто приводил такие доводы. В 1998 году в статье для «Нью-Йорк Таймс» я размышлял так: «Трансформация России является первоочередной необходимостью для любых изменений в мире после Холодной войны. Как в случае с Германией и Японией в 1945 году, пакт о прочном мире требует вхождения Москвы в западный мир. Иначе великая держава, переживающая политические и экономические проблемы почувствует себя глубоко оскорбленной мировым порядком после Холодной войны».

Я писал, что такого никогда не было, поскольку Вашингтон не был достаточно амбициозен в той помощи, которую он предлагал. К тому же он плохо понимал озабоченность России своей безопасностью, которую беспокоили военные вмешательства США, например на Балканах, что сильно задевало чувства россиян.

Я продолжаю думать, что президенты Джордж Буш-старший и Билл Клинтон упустили возможность начать отношения с Россией заново. Но очевидно и то, что были многие важные факторы, обрекшие российско-американские отношения на ухудшение.

В начале 1990-х годов Россия была как никогда слаба. Она потеряла не только сферы влияния советской эпохи, но и 300-летнюю царскую империю. Ее экономика находилась в свободном падении, ее общество рушилось. В этом контексте страна наблюдала за тем, как США расширяли НАТО, выступали против российских союзников на Балканах и критиковали ее попытки остановить отделение Чечни.

Для Америки, находившейся в выигрышном положении, главным вопросом было обеспечение безопасности в недавно освобожденных странах Восточной Европы. Вашингтон беспокоило, что война в Югославии может дестабилизировать Европу и создать гуманитарный хаос, и США не могли попустительствовать страшным войнам России в Чечне, уносившим жизни десятков тысяч мирных жителей, и уничтожившим большую часть региона. В данном случае США и РФ здесь оказались по разные стороны баррикад.

К тому же, к концу 1990-х годов Россия постепенно сходила с демократического пути. Даже при президенте Борисе Ельцине демократические институты обходились, а решения принимались, исходя из личных президентских указов. Демократические силы в стране всегда были слабыми. Ученый Дэниел Трисман (Дэниел Трейсман) доказал, что в середине 90-х годов общее число демократических реформаторов на думских выборах никогда не превышало 20 % от общего числа. Напротив, силы «крайней оппозиции» – коммунистов и гипернационалистов – получали около 35 %. И когда Путин пришел к власти, движение к нелиберальной демократии, а потом к открытому авторитаризму, было уже не остановить. У Путина никогда не было противников в лице серьезной либеральной оппозиции.

У авторитарной России было даже больше поводов к разногласиям. У страны началась паника с началом «цветных революций», в ходе которых такие страны, как Грузия и Украина, стали более демократичными. Россия с унынием наблюдала, как в Ираке устанавливалась демократия. Эти силы, напротив, были с радостью встречены Соединенными Штатами. И для Путина освободительные настроения Джорджа Буша-младшего казались направленными на свержение его режима.

В середине 2000-х стабильный рост цен на нефть привел к повышению ВВП на душу населения в России в два раза, и поток наличных полился в казну Кремля. Еще недавно нищая Россия взглянула на себя с амбицией. Путин, находясь на вершине созданной им самим «вертикали власти», приступил к серьезным попыткам восстановить влияние России и подорвать Запад с его демократическими ценностями. Все, что последовало за этим – вторжение в Грузию и Украину, альянс с президентом Башаром Асадом в Сирии, кибератаки против западных стран – является частью этой стратегии.

Так что в начале 1990-х годов Запад, наверное, упустил возможность изменить Россию. Мы никогда не узнаем, удалось ли бы ему это, но что мы знаем наверняка, так это то, что с самого начала темные силы росли в России, что эти силы захватили страну почти двадцать лет назад и что Россия решила стать главным противником США и созданного ими мирового порядка.

Наш мир устроен по принципу «черных лебедей» – время от времени в нем происходят трудно прогнозируемые события, имеющие значительные последствия. В дальнейшем их количество будет только расти. В арсенале человечества есть три возможные реакции на шок: страх, отрицание и адаптация. Пандемия COVID-19 показала, какими разрушительными могут быть последствия, когда человечество застревает на первых двух стадиях. Современный мир похож на компьютерную сеть. Поломка одного, самого маленького элемента может привести к коллапсу всей системы. Сложность в том, что найти и обезвредить все опасные элементы попросту невозможно.

Кризисы неизбежны, а вот связанные с ними катастрофы вполне можно предотвратить. Возникает вопрос, как адаптировать нынешнюю международную систему к новой реальности и какие шаги помогут нам запустить этот процесс.

Как отметил Сэмюэл Хантингтон в своей книге «Третья волна», раскол среди правящей элиты – главный признак слабости авторитарных режимов. Как только видные представители истеблишмента рвут с системой, это часто запускает цепочку более масштабных изменений. И наоборот, когда звенья системы остаются в строю, то и автократ, скорее всего, устоит (сирийский диктатор Башар аль-Асад являет собой пример этого принципа в действии).

Как можно применить это к сегодняшней России? Неудавшийся мятеж Евгения Пригожина пролил свет на некоторые разногласия внутри правящей элиты. Однако, по всей видимости, Владимиру Путину удалось пресечь это за один-два дня. Пригожин не получил публичной поддержки ни у кого из влиятельных лиц в Кремле, из-за чего, возможно, и прекратил свой донкихотский поход на Москву. За годы своего президентства Путин привык подавлять либеральную оппозицию; теперь он взялся за своих противников из националистического лагеря.

Борьба за власть в России окутана завесой тайны. Наиболее точно этот процесс объясняют слова, приписываемые Уинстону Черчиллю: «Политические интриги внутри Кремля напоминают битву бульдогов под ковром. Постороннему слышно только свирепое рычание, но как только кости начинают вылетать из-под ковра, становится ясно, кто победил». Сейчас, образно выражаясь, мы видим кости Пригожина – но, вероятно, скоро увидим их и в буквальном смысле.

Что не является предметом спекуляций, так это состояние российского общества. Я был ошеломлен статистикой: у 15-летнего мальчика из России сегодня такая же ожидаемая продолжительность жизни, как и у 15-летнего мальчика на Гаити. И это притом, что Россия – одна из богатейших стран мира по природным ресурсам. Российское общество – урбанизированное, промышленно развитое, с уровнем образования и грамотности, сравнимым с другими европейскими странами, а возможно, даже превышающим их.

Эти данные приводятся в докладе исследователя Николаса Эберштадта. Он указывает, что уже три десятилетия в России происходит депопуляция. С небольшой передышкой в 2013–2015 годах, смертность обогнала рождаемость, хотя, отмечает Эберштадт, подобная тенденция наблюдается во многих промышленно развитых странах.

Но в России особенно выделяется уровень смертности. В 2019 году – еще до пандемии коронавируса и полномасштабного вторжения в Украину – Всемирная организация здравоохранения подсчитала, что 15-летний мальчик в России мог рассчитывать прожить еще 53,7 года, – столько же, сколько его ровесник на Гаити, и меньше, чем сверстники в Йемене, Мали и Южном Судане. Ожидаемая продолжительность жизни мальчика из Швейцарии – на 13 лет дольше.

Высокий уровень образования, как правило, коррелирует с хорошим здоровьем, но не в России. Поразительным образом, Россия является страной с уровнем образования «первого мира» и уровнем смертности населения «четвертого мира», отмечает Эберштадт. При более внимательном рассмотрении такое положение дел становится еще более загадочным. Несмотря на наличие значительного числа высокообразованных людей, особенно в области науки, экономика знаний в России развивается еще хуже, чем даже в Советском Союзе. В 2019 году Россия уступала Австрии по количеству международных патентных заявок, несмотря на то, что ее население в 16 раз больше. По числу патентов Россия стоит рядом со штатом Алабама (население России больше в 30 раз). Все эти показатели, вероятно, станут намного хуже, учитывая сотни тысяч россиян, бежавших из страны после начала вторжения.

Чем же объясняется такой потрясающий диссонанс? В новой книге Александра Эткинда «Россия против современности» объясняется, как Путин создал паразитическое государство, которое полагается на добычу природных ресурсов для получения дохода. Россия не развивает созидательное производство и не выполняет основных функций современного государства, включая обеспечение благосостояния своих граждан. Российскому клептократическому режиму присуща коррупция, отмечает Эткинд, а неравенство растет в России быстрее, чем в любой другой точке мира. После антипутинских протестов 2011 и 2012 годов (в которых разъяренный Путин обвинил в том числе тогдашнего госсекретаря Хиллари Клинтон) российское государство стало еще более антисовременным.

С точки зрения путинского режима, Запад представляет силы социальной, экономической и политической модернизации, которые могут заразить Россию. В своем выступлении перед вторжением в Украину Путин обвинил США в стремлении разрушить традиционные ценности России и навязать ей новые, которые ведут «к деградации и вырождению, потому что они противоречат человеческой природе». Следствием модернизации станет более активное гражданское общество, более высокие требования к системе здравоохранения, возможностям для простых граждан и запрос на менее клептократическое государство. Вот почему Путин выступает за Россию, которая прославляет религию, традиционную нравственность, ксенофобию и строгую гендерную конформность.

К чему все это приведет? Предсказать сложно. Но точно можно сказать, что самая большая проблема России не в том, что она проигрывает войну в Украине, а в том, что она проигрывает XXI век.

За последние пятьсот лет произошли три мощных тектонических сдвига, три основных изменения в распределении силы, это они заново сформировали международную жизнь – ее политику, экономику и культуру.

Первый сдвиг – подъем западного мира, процесс, начавшийся в пятнадцатом столетии и достигший резкого ускорения в конце восемнадцатого. В результате появилась современность, какой мы ее знаем: наука и технология, торговля и капитализм, сельскохозяйственная и индустриальная революции. Результатом стало также длительное политическое доминирование западных стран.

Второй сдвиг, случившийся в конце девятнадцатого столетия, – подъем Соединенных Штатов. Вскоре после их индустриализации единенные Штаты стали самой мощной страной со времен императорского Рима, единственной – которая сильнее союза любых других государств. На протяжении почти всего последнего столетия Соединенные Штаты доминировали в глобальной экономике, политике, науке и культуре. В течение последних двадцати лет это превосходство было неоспоримым – феномен, не имеющий прецедента в современной истории.

Сейчас же мы переживаем третий серьезный сдвиг современной эпохи. Его можно было бы назвать «подъемом остальных». На протяжении последних десятилетий в странах всего мира происходил дотоле немыслимый экономический рост. И хотя в каждой из них имели место и взлеты, и падения, общая тенденция все же недвусмысленно говорила о подъеме. Этот рост был наиболее заметным в Азии, но теперь он не ограничивается ею. Поэтому называть эту перемену «подъемом Азии» было бы неточно.

Еще один, связанный с новой эрой аспект – переход власти от государств к другим субъектам действия. Эти набирающие силу «остальные» включают в себя множество тех, кто никак не связан с государством. Обрели новые силы группы и отдельные личности, а иерархия, централизация и контроль оказались под угрозой. В деятельности, которая прежде контролировалась исключительно правительствами, теперь принимают участие такие международные организации, как Всемирная торговая организация и Европейский союз. Неправительственные объединения растут как грибы – по любому поводу и в любой стране. Корпорации и капитал перемещаются в поисках лучшего места для ведения бизнеса, вознаграждая одни правительства и наказывая другие. В укромных уголках этой международной системы находят себе место террористы, подобные террористам из «Аль-Каиды», наркокартели, мятежники и боевики всех сортов. Из рук национальных государств ускользает власть – она уходит вверх, вниз, растекается в разные стороны. И в такой атмосфере ее традиционное применение – как экономическое, так и военное – становится все менее эффективным.

Развивающаяся международная система, скорее всего, отличается от своих предшественниц. Сто лет назад существовал многополярный порядок, управляемый несколькими европейскими правительствами, при этом союзы постоянно менялись, возникало соперничество, допускались просчеты и начинались войны. Затем возникла биполярная дуополия холодной войны, во многих отношениях более стабильная, но соперничество между супердержавами было еще более острым. С 1991 года мы жили под сенью американской империи, в уникальном однополярном мире, в котором происходило бурное развитие открытой глобальной экономики. И именно этот рост сейчас ведет нас к следующему этапу перемен в международном порядке.

На политико-военном уровне мы по-прежнему пребываем в мире, где существует одна супердержава. Но что касается других измерений – индустриального, финансового, образовательного, социального, культурного, – распределение сил меняется: Америка здесь больше не доминирует.

Какие перемены повлекут за собой эти вызовы и какие возможности они предоставляют? Какими в эту новую эру предстанут для нас война и мир, экономика и бизнес, идеи и культура? Вот вопросы, которые требуют ответа.

В глобализированном мире сложно найти проблему, которая имела бы значение только на местном уровне. Любой вопрос – будь то терроризм, распространение ядерного оружия, болезни, нанесение вреда окружающей среде, экономический кризис, нехватка питьевой воды – нельзя решать без тесной координации и кооперации между странами. Но если экономика, информация, даже культура могут глобализироваться, то официальная политическая власть по-прежнему остается крепко привязанной к национальному государству – даже если национальное государство все менее способно решать большинство проблем самостоятельно.

Однако, несмотря на это, национальные государства не слишком охотно идут на совместное решение общих проблем. Чем больше становится на международной арене игроков – как правительственных, так и неправительственных – чем больше их власть и вера в себя, тем меньше приходится надеяться на согласие и сотрудничество. В этом состоит главная задача подъема остальных: не дать силам глобального роста превратиться в силы глобального беспорядка и дезинтеграции.

Восход гордости и уверенности у других народов, в особенности у наиболее крупных и успешных, очевиден. Несколько лет назад я видел яркий тому пример в интернет-кафе в Шанхае, где болтал с молодым китайским чиновником. Он говорил о невероятном экономическом подъеме, который происходит в его стране, и о будущем, в котором Китай станет современным и процветающим. Его одежда, его облик и поведение – все было в западном стиле, говорил он на превосходном английском и чувствовал себя как рыба в воде, обсуждая последние тенденции в бизнесе и сплетни по поводу американской поп-культуры. Он казался совершенным продуктом глобализации, человеком, который наводит мосты между культурами, гражданином мира, космополитом.

Но как только мы начали говорить о Тайване, Японии и Соединенных Штатах, речь его стала желчной. Он на повышенных тонах объявил, что если Тайвань посмеет объявить себя независимым государством, Китаю следует немедленно вторгнуться на остров. Японцы – агрессоры по природе, доверять им нельзя. Он был уверен, что Соединенные Штаты намеренно бомбили китайское посольство во время войны в Косово в 1999 году, чтобы припугнуть китайский народ своей военной мощью. Мне показалось, что я очутился в Берлине образца 1910 года и разговариваю с одним из молодых немецких специалистов, которые в те времена, с одной стороны, были людьми весьма современными, но с другой – ярыми националистами.

Рост экономики сопровождается ростом национализма. И это понятно. Представьте себе, что вы живете в стране, уделом которой на протяжении веков были нищета и нестабильность. Но затем все вдруг изменилось, и теперь ваша нация на подъеме. Вы будете чувствовать гордость, вы будете стремиться к тому, чтобы вас замечали, с вами считались. И волны такой жажды признания и уважения вздымаются по всему миру. Тот факт, что глобализация и экономическая модернизация порождают политический национализм, может показаться парадоксальным, но только в том случае, если вы считаете национализм отсталой идеологией, которая на пути к прогрессу должна быть непременно искоренена.

Национализм всегда приводил американцев в недоумение. Когда Соединенные Штаты влезали в какие-то конфликты за рубежом, они искренне считали, что пытаются помочь другим странам стать лучше. Реакция же народов – от Филиппин и Гаити до Вьетнама и Ирака – на усилия США заставала американцев врасплох. Гордость американцев за свою страну совершенно оправданна – мы называем ее патриотизмом – но при этом американцы искренне удивляются, что другие люди гордятся своими собственными странами.

На закате британского правления в Индии последний вице-король лорд Луис Маунтбаттен раздраженно заявил великому индийскому лидеру Махатме Ганди: «Если мы просто уйдем, здесь воцарится хаос». Ганди ответил: «Да, но это будет наш хаос». Сознание того, что тобой руководят «свои», что никто не вмешивается в твои дела, имеет особое значение в развивающихся странах, особенно в тех из них, которые когда-то были колониями или полуколониями Запада.

Збигнев Бжезинский обращал внимание на обстоятельство, которое он определил как «глобальное политическое пробуждение», а именно: подъем массовых страстей, подпитываемых различными факторами – экономическим успехом, национальной гордостью, возросшим уровнем образования, большей информированностью и открытостью обществ и их памятью о прошлом.

Бжезинский отметил деструктивные аспекты этой новой силы: «Население большинства развивающихся стран политически активно, и многие из них охвачены беспорядками. Так население на беспрецедентном ранее уровне осознает социальную несправедливость… [и это] формирует сообщество, имеющее одинаковые взгляды и испытывающее зависть, которую можно подпитывать и направлять в нужное русло, используя демагогические уловки и манипулируя с их помощью политическими или религиозными взглядами. Эти энергии переливаются через суверенные границы и формируют вызовы как уже существующим государствам, так и существующей мировой иерархии, на вершине которой, словно на насесте, по-прежнему восседает Америка».

Во многих странах за пределами западного мира существует скрытая неудовлетворенность необходимостью принимать откровенно западное или американское изложение мировой истории, согласно которой им либо отведена неподходящая роль, либо они остаются статистами. Русские давно злятся по поводу стандартного изложения событий Второй мировой войны, согласно которому Великобритания и Соединенные Штаты одержали героическую победу над силами фашистской Германии и Японии. Американцев, считающих, что Россия сыграла второстепенную роль в решительной битве против Гитлера и Тодзио, можно простить, поскольку они учились по книгам американских историков от Стивена Эмброуза до Кена Бернса. На самом же деле центральной ареной Второй мировой войны был Восточный фронт. Здесь произошло больше сражений, чем на всех остальных театрах военных действий вместе взятых, здесь погибли тридцать миллионов человек, здесь сражалось три четверти всех германских войск, и здесь Германия понесла 70 процентов своих потерь. Европейский фронт был во многих отношениях вспомогательным, но на Западе он трактуется как главный. Как указывал писатель Бенджамин Шварц, Стивен Эмброуз «уделяет огромное внимание высадке американцев и британцев на Сицилии, которая смела с острова 60 тысяч немцев, но полностью игнорирует Курск – величайшую битву в истории, на которой с обеих сторон, немецкой и советской, сражались по меньшей мере полтора миллиона солдат и которая происходила как раз в это же время… И сколь сильно это бы нас ни задевало, мы должны признать, что борьба против нацистской Германии… была, как сказал великий военный историк Джон Эриксон, «Войной Сталина»».

А теперь давайте посмотрим на эту войну из другой точки на карте. Как объяснил мне один индийский друг, «для Великобритании и Америки Вторая мировая война была героической борьбой, в которой свобода одержала победу над злом. Для нас это была битва, в которую Британия втравила Индию и ее вооруженные силы, даже не поинтересовавшись ее мнением. Лондон приказал нам погибать во имя идеи свободы, в которой он нам в тот момент грубо отказывал».

Столь разные национальные взгляды существовали всегда, но сегодня, благодаря образованию, информации и самоуверенности, они широко распространяются новыми новостными корпорациями, кабельными каналами и интернет-сайтами развивающегося мира. Многие из «остальных» анализируют рассказы, аргументы и предположения, существующие на Западе, и противопоставляют им иную точку зрения на мир. «Когда вы говорите нам, что мы поддерживаем диктаторский режим в Судане, чтобы иметь доступ к его нефти, – говорил мне молодой китайский официальный деятель, – мне хочется спросить в ответ: «А чем наша поддержка отличается от вашей поддержки средневековой монархии в Саудовской Аравии?» Мы видим лицемерие, но просто ничего не говорим. Пока не говорим».

После окончания холодной войны все надеялись и ждали, что Россия и Китай неизбежно придут к западной экономической и политической системе. Когда Джордж Буш-старший говорил о «новом мировом порядке», он попросту имел в виду, что прежний западный порядок распространится по всему миру. Возможно, этот взгляд базировался на послевоенном опыте Германии и Японии, которые поднялись до экономических высот и при этом оставались сговорчивыми, отзывчивыми и по большей части молчаливыми членами существующего порядка. Но, похоже, это были особые случаи. История обеих этих стран уникальна: обе вели агрессивные войны и как следствие стали париями, обе лицом к лицу столкнулись с новой угрозой советского коммунизма и ради защиты положились на американскую военную силу. Но следующее поколение растущих стран, возможно, и не пожелает «приспосабливаться».

В мире, каким мы все еще его себе представляем, поднимающиеся страны должны сделать выбор между двумя неизбежными вариантами: либо интегрироваться в западный порядок, либо отринуть его и стать страной-изгоем, которая будет подвергнута изоляции. На самом же деле поднимающиеся страны, похоже, идут по третьему пути: они вливаются в западный порядок, но на своих собственных условиях – таким образом они преобразуют саму систему. Как отметили политологи Наазнин Барма, Эли Ратнер и Стивен Вебер, в мире, где каждый считает, что он имеет на это право, страны могут выбрать путь, который вообще идет в обход западного «центра», и самостоятельно формировать связи друг с другом. В постамериканском мире может вообще не быть центра, в который следовало бы интегрироваться. В 1991 году госсекретарь США Джеймс Бейкер предположил, что мир движется к системе «ступица и спицы», при которой каждая страна, чтобы достичь точки своего назначения, проходит через Соединенные Штаты.

В XXI веке мир скорее следовало бы описать как систему двухточечных маршрутов, при этом каждый день на карту наносятся новые пути. Фокус сместился. Страны все более заинтересованы собой – сюжетами собственного роста – и все меньше внимания обращают на Запад и Соединенные Штаты. А значит, горячие дискуссии о необходимости уменьшения антиамериканизма, которые в преддверии президентской кампании велись в течение всего 2007 года, были в некоторой степени не по существу. Мир движется от гнева к безразличию, от антиамериканизма к постамериканизму.

Фактом является то, что реальность постамериканского мира – это новые державы, более упорно отстаивающие свои интересы. Возникает и политическая головоломка: как достичь международных целей в мире, где так много действующих субъектов – и государственных, и негосударственных. Согласно старой модели Соединенные Штаты и несколько их западных союзников выступали в качестве режиссеров шоу, в то время как третий мир либо просто участвовал в постановке, либо стоял за кулисами и его никто не брал в расчет. Неправительственные игроки были слишком малочисленными или слишком слабыми, чтобы о них стоило беспокоиться. А теперь посмотрите, например, на переговоры о торговле, и вы увидите, что развивающийся мир играет в них все более и более активную роль. Там, где прежде принимали любое предложение Запада или всецело игнорировали процесс, теперь страны вроде Бразилии или Индии занимают жесткую позицию до тех пор, пока не добьются желаемого результата. Они уже слышали речи руководителей западных корпораций, объяснявших, в чем их будущее. Они прочитали все отчеты банка Goldman Sachs о БРИК (Бразилия, Россия, Индия и Китай). И они знают, что баланс сил изменился.

Киотский протокол (сейчас к нему относятся как к священному, потому что президент Буш надменно его отвергает) на самом деле является соглашением, несущим отпечаток приверженности старым взглядам на миропорядок. Киото предполагает, что если Запад объединит свои усилия и разработает новый план, третий мир примет новый формат и проблема будет решена. Подобный способ решения вопросов международной политики, возможно, и был действенным на протяжении десятилетий, но сегодня в нем мало смысла. Китай, Индия, Бразилия, другие развивающиеся державы не присоединятся к возглавляемому Западом процессу, в котором они сами не принимали участия.

Более того, самостоятельно правительства могут только инициировать решение такой проблемы, как, например, климатические изменения. Настоящее решение требует создания более широкой коалиции с привлечением частного сектора, негосударственных групп, больших городов и целых областей, а также средств массовой информации. В глобализированном, демократизированном и децентрализованном мире необходимо достучаться до отдельной личности, чтобы она изменила привычное поведение. Раньше для достижения этой цели государства применяли налоги, тарифы и войны, однако сегодня здесь уже гораздо меньше пространства для маневра. В настоящем, чтобы добиться изменений, государствам необходимы нетипичные и более совершенные пути.

Традиционные механизмы международной кооперации – это пережитки иной эры. Система Объединенных Наций представляет собой устаревшую конфигурацию держав. Постоянные члены Совета Безопасности ООН – это победители в войне, которая закончилась шестьдесят лет назад. В его состав не входят Япония и Германия, вторая и третья по величие экономики мира (по рыночному валютному курсу), или Индия, самая большая в мире демократическая страна, или страны Латинской Америки и Африки. Совет Безопасности во многом воплощает устаревшую структуру управления миром. В «Большую восьмерку» не входит Китай, уже сегодня четвертая по величине экономическая сила, или Индия и Южная Корея, силы двенадцатая и тринадцатая. По традиции Международный валютный фонд всегда возглавляет европеец, а Всемирный банк – американец. Эта традиция, подобно обычаям старого кантри-клуба, в который не допускались чернокожие, членам клуба может казаться очаровательной и забавной, но для аутсайдеров она считается проявлением нетерпимости и оскорбительна.

Есть и еще одна трудность: когда я пишу о подъеме национализма, я описываю более широкий феномен – утверждение идентичности. Государство-нация – относительно новое изобретение, некоторым из них не более ста лет. Гораздо старше религиозные, этнические и языковые группы, проживающие на территории национального государства. Именно эти связи остаются крепкими, а по мере углубления экономической взаимозависимости они даже усиливаются. В Европе бельгийские фламандцы и французы по-прежнему так же не похожи друг на друга, как и прежде. В Британии шотландцы выбрали правящую партию, которая предлагает покончить с трехсотлетним Актом об унии, в результате которого было создано Соединенное Королевство Англии, Шотландии и Уэльса. В Индии национальные партии теряют голоса в пользу партий региональных. В Кении племенные различия приобретают все более важное значение. В большей части мира такие идентичности – более глубинные, чем идентичность национального государства, – остаются определяющими чертами жизни. За них люди голосуют, за них они идут на смерть. В открытой мировой экономике эти группы понимают, что они нуждаются в центральном правительстве все меньше и меньше. И что в демократическую эру они получают все большую и большую силу, если остаются сплоченными.

В 1492 году, как все знают, Христофор Колумб предпринял одну из самых амбициозных экспедиций в человеческой истории. Но гораздо менее известен другой факт: за 87 лет до этого китайский адмирал по имени Чжэн Хэ отправился в первую из семи столь же амбициозных экспедиций. Корабли Чжэна были намного больше и лучше, чем корабли Колумба, или Васко да Гамы, или любого другого из великих европейских мореплавателей XV–XVI веков. В первом плавании Чжэна в 1405 году принимали участие 317 судов и 28 тысяч человек – сравните с четырьмя кораблями Колумба и его 150 моряками. Крупнейшие суда китайского флота, «корабли-сокровищницы», были в длину более пяти сотен футов – в четыре раза длиннее флагманского корабля Колумба «Сайта Мария» – и несли на себе девять мачт. На их изготовление шло так много древесины, что для строительства всего лишь одного корабля потребовалось три сотни акров леса. Эти суда были сконструированы таким образом, чтобы перевозить лошадей, припасы, еду, воду и, конечно, воинов. Самый маленький корабль флотилии Чжэна, маневренный пятимачтовый боевой корабль, все равно был вдвое крупнее легендарного испанского галеона.

Китайские корабли делали из специальной древесины, они имели сложные стыки, регулируемый выдвижной киль, и при их сооружении использовалась мудреная технология защиты от протечек. Паруса на кораблях-сокровищницах были из шелка, каюты – просторными, а в помещениях имелись окна. Их строили в сухих доках в Нанкине, на крупнейшей и по тем временам самой прогрессивной верфи в мире. В течение трех лет после 1405 года в Нанкине было построено или заново оснащено 1681 судно. Европа в те времена не могла представить ничего даже отдаленно подобного.

Размер имел значение. Этот огромный флот был предназначен для того, чтобы внушать «шок и благоговение» обитателям соседних регионов, дабы они постигли мощь и величие династии Мин. Во время своих семи вояжей с 1405 по 1433 год Чжэн бороздил просторы Индийского океана и огибал Юго-Восточную Азию. Он преподносил местным жителям дары и сам принимал подношения. Встречая сопротивление, он без колебаний применял военную силу. Из одного путешествия он привез захваченного пирата с Суматры, из другого – мятежного вождя с Цейлона. И из всех плаваний он возвращался с цветами, фруктами, драгоценными камнями и экзотическими животными, включая зебр и жирафов для императорского зоопарка.

Но история Чжэна имеет странный конец. К 1430-м к власти пришел новый император. Он внезапно прекратил все экспедиции императорского флота и отвернулся от торговли и исследований новых земель. Некоторые чиновники пытались продолжить начатое, но ничего не добились. В 1500 году двор издал декрет, согласно которому каждого, кто построит корабль с более чем двумя мачтами (двух мачт для морских путешествий вполне хватало), ожидала казнь. В 1525 году прибрежные власти повелели разрушить все суда, способные плавать по океанам, а владельцев их бросили в тюрьмы. В 1551 году выход в море на любом многомачтовом судне стал считаться преступлением, какую бы цель такое плавание ни преследовало. Когда в 1644 году к власти пришла династия Цин, она продолжила эту политику. Цин в декреты верила не так фанатично: вместо этого она просто выжгла семисотмильную полосу вдоль южного побережья Китая и объявила ее необитаемой.

Эти меры привели к желаемым результатам: китайская корабельная индустрия исчезла. Многие десятилетия после последнего плавания Чжэна прибрежные воды Индии и Китая бороздили десятки западных путешественников. И лишь через триста лет первый китайский корабль проделал путь в Европу – с визитом на Всемирную выставку в Лондоне в 1851 году.

Чем объясняется такой невероятный поворот? Китайская элита расходилась во взглядах на то, как должны выглядеть отношения страны и внешнего мира, и новые пекинские правители сочли морские экспедиции бесполезными. Они были чрезвычайно дорогими, из-за них налоги душили и без того крайне бедное население, а выгод эти походы приносили мало. В результате некоторых контактов расцвела торговля, но наживались на ней только торговцы и пираты. Вдобавок к середине XV столетия границам империи угрожали монголы и другие завоеватели, что требовало и внимания, и средств. И морские экспедиции посчитали дорогим удовольствием.

Это было фатальное решение. В то время как Китай отвернулся от внешнего мира, Европа двинулась за моря, и именно европейские морские экспедиции позволили ей распространить свою власть и влияние по всему миру. Если бы Китай сохранил свой флот, современная история могла бы выглядеть иначе? Вероятно, нет. Решение Китая замкнуться в себе было не просто однажды принятым неудачным стратегическим решением. Оно было выражением стагнации целой цивилизации. За решением прекратить экспедиции стоит целый комплекс причин, из-за которых Китай и большинство стран незападного мира в течение долгих веков экономически отставали от мира западного.

А они отставали. На протяжении сотен лет, прошедших после XV столетия, за которые Европа и Соединенные Штаты индустриализировались, урбанизировались и модернизировались, остальной мир оставался аграрным и бедным. Если мы хотим понять, что означает «подъем остальных», мы должны понять, как долго дремали эти остальные. Так уж получается, что интеллектуальное и материальное превосходство Запада – это не недавний и не эфемерный феномен. Мы прожили в западном мире более половины тысячелетия. Несмотря на подъем других стран и континентов, тень, которую отбрасывает Запад, еще долго будет оставаться длинной, а его наследие будет жить в грядущих десятилетиях, а может и дольше.

В порядке вещей стало говорить о том, что вплоть до начала XIX века Китай и Индия были столь же богаты, как и Запад. Согласно такому взгляду господство Запада представляет собой лишь двухсотлетний всплеск, и сейчас мы возвращаемся к нормальному балансу. Подобные высказывания также предполагают, что западные достижения могут по большей части иметь случайный характер, что они – результат «угля и колоний», то есть открытия источника дешевой энергии и господства над богатыми землями Азии, Африки и обеих Америк. Этот взгляд, который исповедует мультикультурный подход и отрицает особый статус Запада, имеет свои политические преимущества. Однако, хотя этот взгляд и может быть верен политически, исторически он неверен.

Одна из причин такой ложной интерпретации кроется в том, что аналитики часто сосредотачивают внимание исключительно на совокупном объеме китайской и индийской экономик. В историческом контексте такая статистика вводит в заблуждение. Вплоть до современной эпохи экономика страны не могла быть мобилизована, диверсифицирована или использована для достижения определенной цели. Дело в том, что, скажем, в XVII веке миллионы вызывающе бедных крестьян в отдаленных уголках Китая трудились на земле и вносили ничтожный вклад в государственную казну, на которой зиждилась мощь страны. Но в совокупности этот ничтожный вклад каждого составлял изрядную сумму. Главной составляющей ВВП была численность населения, и продукция производилась в основном сельскохозяйственная. Поскольку численность населения Китая и Индии в четыре раза превышала численность населения Западной Европы, их ВВП был, естественно, выше. Даже в 1913 году, когда Британия являлась ведущей мировой державой, обладающей продвинутыми технологиями и промышленностью, а ее торговый оборот был во много раз больше, чем торговый оборот всей Азии, Китай все равно мог бы похвастаться более высоким ВВП.

Когда мы изучаем доиндустриальную эру, в которой еще не существовало крупных центральных правительств, коммуникаций, транспорта и всеохватывающей налоговой системы, объем ВВП сам по себе мало что говорит нам о мощи страны или об уровне ее развития. И он ничего не сообщает о скорости развития ее общества или способности совершать географические открытия или изобретения. А именно они открывали перед страной новые возможности в обретении богатств, а перед ее правительством – силы и власти.

Более четкую картину экономического положения мы получим, если будем рассматривать экономический рост и ВВП на душу населения. К 1500 году ВВП на душу населения в Западной Европе был выше, чем в Китае и в Индии; к 1600 году он превышал китайский на 50 процентов. И с тех пор разрыв только увеличивался. Между 1350 и 1950 годами – в течение шести сотен лет – ВВП на душу населения в Китае и Индии оставался примерно на одном и том же уровне (около 600 долларов в Китае и 550 долларов в Индии). В Западной Европе за этот период он вырос с 662 долларов до 4594 долларов, то есть рост составил 594 процента.

Европейские путешественники XVII века обыденно отмечали, что условия жизни китайцев и индийцев намного хуже тех, в которых жили в Северо-Западной Европе. Экономист Грегори Кларк подсчитал, что рабочий XVIII века на свой средний дневной заработок мог купить в Амстердаме 21 фунт зерна, в Лондоне – 16 фунтов, в Париже – 10 фунтов. В Китае же можно было приобрести 6,6 фунта зерна (или его эквивалент). Кроме того, Кларк изучил документы и установил, что число голодавших также было различным, а это свидетельствовало о том, что задолго до XVIII века Запад был гораздо более процветающим, чем Восток.

Однако так было не всегда. В первые века второго тысячелетия Восток шел впереди Запада почти по всем показателям. В то время как Европа была погружена в Средневековье, Ближний Восток и Азия процветали – здесь еще живы были традиции образования, открытий и торговли. Ближний Восток был аванпостом цивилизации, здесь сохранялись и преумножались знания, полученные от греков и римлян, здесь добились глубоких прорывов в столь разных областях, как математика, физика, медицина, антропология и психология. Здесь, конечно же, было изобретено арабское цифровое исчисление и концепция нуля. Известное всем слово «алгебра» происходит от названия книги арабского ученого «Китаб аль-джебр валь-мукабала». Слово «алгоритм» происходит от имени этого ученого – Аль-Хорезми.

В военной сфере враги завидовали военным успехам османских султанов – они вплоть до XVII века неуклонно расширяли свою империю за счет побед над странами Центральной Азии и Европы. Индия в наиболее выдающиеся периоды своей истории могла гордиться научной мыслью, художественным гением и архитектурной роскошью. Недаром же в начале XVI века, когда страной правил Кришнадева-райя, город Виджаянагар на юге Индии в описаниях иностранцев назывался одним из величайших городов мира, равным Риму. За несколько веков до этого Китай был, вероятно, богаче и прогрессивнее в технологическом плане, чем любое другое государство, – китайцы пользовались порохом, стременами, подвижными литерами за несколько веков до того, как обо всем этом узнали на Западе. Даже в Африке среднегодовой доход в то время был выше, чем в Европе.

Положение стало меняться в XV веке, а уже к XVI Европа вырвалась вперед. Люди, подобные Копернику, Везалию, Галилею, совершили революцию в мышлении (ее затем назвали Возрождением), положив тем самым начало современной науке. Действительно, за сто лет – с 1450 по 1550 год – произошли наиболее важные, переломные события в истории человечества: был обозначен разрыв между верой, ритуалами и догматами, с одной стороны, и научными наблюдениями, экспериментами и критической мыслью – с другой. То, что произошло тогда в Европе, дало толчок цивилизации на века вперед. В 1593 году английский корабль, оснащенный 87 пушками, преодолев расстояние в 3700 миль, прибыл в Стамбул, и османский историк назвал его «чудом нашего времени, подобного которому никто никогда не видел и о котором никто никогда не писал». К XVII веку почти во всех областях – технологии, производстве и многоуровневых организациях (вроде корпораций и армий) – Западная Европа была более прогрессивной, чем остальной мир.

Считать, что азиатские общества в XVIII и XIX веках в материальном плане были равны Западу, значит считать, что научный и технический прогресс, который за прошедшие триста лет коренным образом изменил Запад, на его материальное состояние не оказал никакого влияния, а это полный абсурд.

Научный прогресс заключался не только в создании новых машин. Он в значительной степени изменил взгляды западных обществ. Возьмем, например, механические часы, которые изобрели в Европе в XIII веке. Историк Дэниел Бурстин называет их «началом всех механизмов». «Часы, – отмечает он, – разрушили стену между знаниями, изобретательность!» и мастерством, часовых дел мастера первыми сознательно применили теоретическую механику и физику в производстве механизмов». Широкое использование часов оказалось еще более революционным. Они подарили человеку независимость от солнца и луны. Они сделали возможным планирование дня, определили границы ночи, организовали труд, и – возможно, самое главное – они стали мерилом стоимости труда, поскольку позволяли подсчитать количество вложенного в тот или иной проект времени. До появления часов время не имело измеряемой стоимости.

В XVI веке португальцы завезли европейские механические часы в Китай – это были намного более хитроумные устройства, нежели неуклюжие водяные часы, которые делали в Пекине. Китайцы, однако, ценили эти механизмы невысоко, считали их игрушками и не стремились узнать, как с ними обращаться. Если все же они их приобретали, то нуждались в европейцах, которые были бы рядом, чтобы эти механизмы запускать. Подобным же образом, когда век спустя португальцы завезли в Пекин пушки, им пришлось завезти и обслуживающий их персонал. Китай был способен поглощать новые технологии, но не мог их производить. А к XVIII веку в Пекине о новых иностранных придумках уже даже и знать ничего не желали. В знаменитом письме к Георгу III император Цяньлун, который правил с 1736 по 1795 год, отверг британское предложение о торговом сотрудничестве: «Мы никогда не придавали особого значения странным и искусным предметам, не нуждаемся мы более и в ваших изделиях». Китайцы закрылись от внешнего мира.

Без новых технологий и способов производства Азия пала жертвой классической мальтузианской проблемы. В 1798 году Томас Мальтус издал свой знаменитый трактат «Опыт о законе народонаселения», который сегодня вспоминают исключительно из-за его ошибочного пессимизма, но который, однако, содержал ряд удивительно точных наблюдений. Мальтус отмечал, что производство продуктов питания в Англии росло в арифметической прогрессии (1, 2, 3, 4….), в то время как население росло в прогрессии геометрической (1, 2, 4, 8, 16…). Такое несоответствие, если не принимать мер, неизбежно ведет к обнищанию населения, а поднять уровень жизни (за счет сокращения населения) смогут лишь такие стихийные бедствия, как голод или эпидемия.

Дилемма Мальтуса была вполне реальной, однако он недооценил силу технологий. Он не учел, что именно подобные проблемы вызовут в Европе соответствующую реакцию – аграрную революцию, которая значительно увеличит производство продуктов питания. (Континент также решал проблему перенаселенности, вывозя десятки миллионов людей в колонии, в особенности в Южную и Северную Америки.) Так что в отношении Европы Мальтус заблуждался, однако его анализ хорошо характеризовал ситуацию в Азии и Африке.

И все же: в чем был смысл невероятных китайских морских вояжей? Флот Чжэн Хэ – это лишь фрагмент грандиозной картины великих достижений Китая и Индии – дворцов, императорских дворов, городов тех времен, когда Запад только начал свое движение вперед. Тадж-Махал был построен в 1631 году в честь Мумтаз Махал, любимой жены правителя империи Великих Моголов Шах Джахана. Британский путешественник Уильям Ходжес был одним из многих, кто отмечал, что в Европе никогда не существовало ничего подобного. «Драгоценные материалы, прекрасные формы, симметрия всех частей, – писал он, – это превосходит все, что я дотоле видел». Сооружение Тадж-Махала требовало невероятного таланта и мастерства, не говоря уже о выдающихся инженерных знаниях. Как могло общество, создававшее такие чудеса света, при этом не двигаться вперед в других областях? Как мог Китай, построивший такой флот и отправлявший такие экспедиции, не производить часов?

Ответ отчасти кроется в том, каким образом Великие Моголы строили Тадж-Махал. На этом строительстве в течение двадцати лет день и ночь трудились двадцать тысяч рабочих. Чтобы поднимать материалы на высоту купола – 187 футов, они построили рампу длиной в десять миль. Тот, кому приходится изыскивать средства, тому не по карману Тадж-Махал. Флотилия Чжэн Хэ была построена при помощи командной системы, так же как и пекинский Запретный город. Строительство его началось в 1406 году, здесь трудился миллион человек – и еще миллион стражников надзирал за строителями. Если вся энергия и ресурсы общества направлены на несколько проектов, то эти проекты становятся успешными – но это единичные успехи. Так, Советский Союз в 1970-х гордился своей космической программой, хотя технологически это была одна из самых отсталых индустриальных стран.

Вовлечение все большего количества людских ресурсов в решение проблемы не открывает путь инновациям. Историк Филип Ху-ань провел удивительное сравнение между крестьянами дельты Янцзы и английскими фермерами – соответственно самыми богатыми регионами Китая и Европы в 1800 году. Он указывает, что по некоторым показателям оба региона находились на одном экономическом уровне. Однако Британия серьезно опережала Китай по основному показателю роста – производительности труда. Китайцы могли сделать так, чтобы их земля была высокопроизводительной, но достигалось это за счет того, что один акр обрабатывали все больше и больше людей – Хуань называет это «эффективность без развития». Англичане же искали способы сделать более производительным сам труд, чтобы каждый фермер мог собирать больший урожай. Они изобрели облегчающие труд устройства, использовали труд животных и придумывали механизмы.

Когда, например, изобрели многошпиндельное колесо, для управления которым требовался один обученный человек, это изобретение быстро распространилось по всей Европе. В Китае же сохранялось более отсталое, но дешевое одношпиндельное колесо, поскольку им могли управлять многие не имеющие навыков люди. (Если труд почти ничего не стоит, зачем тратить деньги на сберегающие его механизмы?) В результате небольшое количество британцев могло обрабатывать большие площади сельскохозяйственных угодий. К XVIII веку размер средней фермы на юге Англии составлял 150 акров, а в дельте Янцзы он был равен 1 акру.

Различия в восточном и западном подходах прослеживаются и в морских экспедициях. Европейские были менее грандиозными, но более эффективными. Часто они организовывались частными или частно-государственными предприятиями и использовали новые методы оплаты за путешествие. Так, голландцы стали пионерами нововведений в области финансов и налогообложения: уже к 1580 году их торговцы сельдью вовсю использовали фьючерсные контракты. И эти механизмы были весьма действенными, поскольку именно за их счет финансировалось растущее число морских экспедиций. Предполагалось, что каждая из них принесет прибыль, новые открытия и новые продукты. Проекты развивались методом проб и ошибок, каждая новая экспедиция основывалась на опыте предыдущих. Спустя некоторое время цепная реакция вызвала развитие предпринимательства, исследований и науки.

В Китае же, напротив, морские походы зависели от интересов и мощи одного правителя. Когда его не стало, они прекратились. Однажды новый император приказал уничтожить чертежи кораблей, и искусство кораблестроения было утрачено. В XIII веке китайцы успешно использовали пушки, спустя триста лет они не могли даже зарядить их без помощи европейцев. Гарвардский историк-экономист Дэвид Лэндис пришел к выводу, что Китаю не удалось «создать продолжительный, самоподдерживающийся процесс научного и технологического прогресса». Достижения Китая оказались эпизодическими и эфемерными. И в этом суть азиатской трагедии: даже если и имелось знание, оно не осваивалось и не развивалось.

Почему, когда Запад двигался вперед, незападные страны стояли на месте? Этот вопрос веками являлся предметом дискуссий, однако точного ответа на него так пока и нет. Право на частную собственность, надежные институты власти и сильное гражданское общество (то есть такое, которое государство не подавляет) – все это, совершенно очевидно, было основой для экономического роста Европы и позднее Соединенных Штатов. В отличие от этого в России Царь владел всей страной. В Китае двор династии Мин управлялся мандаринами, которые презирали коммерцию. Почти повсюду в незападном мире гражданское общество было слабым и зависимым от правительства. Местные индийские бизнесмены всегда были заложниками дворцовых капризов. В Китае богатые купцы в надежде стать дворцовыми фаворитами могли забросить свое дело и начать изучать Конфуция.

Великие Моголы и правители Османской империи были воинами и аристократами, они считали торговлю делом бесславным и незначительным (и это при богатейших купеческих традициях Ближнего Востока). В Индии такая предубежденность усугублялась еще и тем, что в индуистской кастовой иерархии торговцы занимали низкое положение. Историки обращают особое внимание на то, каким образом индуистские верования и практики препятствовали развитию. Пол Кеннеди отмечает: «Сама жесткость индуистских религиозных табу препятствовала модернизации: грызунов и насекомых нельзя убивать, а значит, пропадало огромное количество пищевых припасов; результатом традиционного отношения к уборке мусора и экскрементов была постоянная антисанитария, и все это приводило к эпидемиям бубонной чумы; кастовая система душила инициативу, насаждала ритуалы и ограничивала рынок, а влияние, которое имели священники-брамины на местных правителей, означало, что обскурантизм всегда одерживал победу». Дж. М. Робертс, рассматривая индуистские взгляды в более широком плане, отмечает, что «представление о бесконечных циклах творения и включенности в божественный промысел вело к пассивности и скептицизму в отношении ценности практических действий».

Но если культура – это все, что тогда можно сказать о нынешних Китае и Индии? Сегодня объяснения их феноменального экономического роста часто заменяются хвалебными песнопениями в адрес их выдающихся культур. Когда-то конфуцианство тормозило экономический рост, сейчас оно считается благом. Индуистское мышление, когда-то бывшее препятствием, ныне видится воплощением некоей практической мудрости, облагораживающей предпринимательский капитализм. Успехи китайской и индуистской диаспор, казалось бы, дают этим теориям наглядное подтверждение.

Покойный Дэниел Патрик Мойнихан, знаменитый американский ученый-сенатор, однажды сказал: «Главная консервативная истина гласит, что культура, а не политика определяет успех общества. Главная либеральная истина гласит, что политика может изменить культуру и спасти ее от самой себя». Со справедливостью этого высказывания трудно спорить. Культура важна, невероятно важна. Но она способна меняться. Культуры сложны. В каждый данный момент некоторые атрибуты являются основополагающими и кажутся нерушимыми. Но затем политика и экономика меняются, и эти атрибуты тускнеют, уступая место другим. Когда-то арабский мир был центром науки и торговли. В последние десятилетия его основными предметами экспорта стали нефть и исламский фундаментализм. Для объяснения обоих периодов – и успеха и упадка – годятся любые культурные аргументы.

Почему азиатская коммерциализация – столь ныне заметная – была похоронена на века? В значительной мере это объясняется структурой их государств. В большинстве стран Азии существовали мощные централизованные государства-хищники, которые взимали со своих субъектов налоги, но практически ничего не давали взамен. С XV и до конца XIX века азиатские правители в большинстве своем соответствовали стереотипу восточного тирана. После того как в XV веке Великие Моголы вторглись в Индию с севера, их алчный образ правления заключался в выжимании налогов и податей и строительстве дворцов и крепостей – создание инфраструктуры, коммуникаций, торговля и географические открытия были отброшены в сторону. (Исключением являлось правление Акбара с 1556 по 1605 год.) Однако индуистские принцы в Южной Индии были немногим лучше. Предприниматели должны были постоянно поддерживать высокую ставку прибыли, так как они все время пребывали в ожидании очередного введения налога местными правителями. Никто из них не стремился накапливать богатство, поскольку все накопленное скорее всего отобрали бы.

На Ближнем Востоке централизация наступила гораздо позже. Когда регионом в относительно мягкой и децентрализованной манере правила Османская империя, торговля, коммерция и инновации здесь процветали. Товары, идеи и люди перемещались свободно. Но в XX столетии попытка создать современные и мощные национальные государства привела к диктатурам, а это, в свою очередь, – к экономической и политической стагнации. Гражданские структуры были изолированы. Создав сильные государства и слабые общества, арабский мир отстал от всего остального почти по всем направлениям.

Почему создание такого типа централизованного государства ограничивалось и сдерживалось в Европе, а в незападном мире процветало? Отчасти благодаря христианской церкви, которая была самым главным институтом и могла бороться с королями за власть. Отчасти из-за европейской земельной элиты, которая могла выступать ограничителем королевского абсолютизма. («Великая хартия вольностей», первый великий «билль о правах» западного мира, была по существу хартией баронских привилегий, которую навязала королю его знать.) Отчасти – хотя кто-то скажет прежде всего – в силу географических особенностей.

Европа поделена широкими реками, высокими горами и обширными долинами. Такая топография создавала естественные границы, внутри которых возникали политические объединения разных размеров – города-государства, княжества, республики, нации и империи. В 1500 году в Европе насчитывалось более пятисот государств, городов-государств и княжеств. Такое разнообразие означало постоянное состязание идей, людей, искусств, денег и оружия. Люди, которых угнетали в одном месте, могли сбежать в другое и там добиться успеха. Успешные государства копировали. Те же, которые не добивались успеха, – умирали. С течением времени подобная конкуренция помогла Европе стать высококвалифицированной как в накоплении богатства, так и в военном деле.

Азия же, напротив, состоит из огромных плоскостей – степей в России, равнин в Китае. Армии способны продвигаться здесь быстро и практически без сопротивления. (Китайцам пришлось построить Великую стену именно потому, что никакого естественного защитного барьера на их территории не существовало.) Такая география помогала поддерживать огромные централизованные земельные империи, которые были способны веками сохранять свою власть.

Вспомните, например, эпизод, с которого мы начали эту главу – решение династии Мин положить конец морским плаваниям Чжэн Хэ. Самым примечательным в этом запрете, наверное, было то, что он сработал. В Европе навязать такую политику было бы невозможно. Ни одному королю не хватило бы власти ввести подобный декрет, а даже если бы и хватило, люди обладающие соответствующими знаниями и умениями, просто-напросто перебрались бы в соседнее государство, город-государство или княжество. В Китае император действительно мог повернуть время вспять.

Европейские водные пути также были подарком небес. Медленные реки впадали в защищенные глубокие бухты. Рейн – широкая спокойная река, которую можно использовать как транспортную артерию для перевозки товаров и людей. Средиземное море спокойно, словно озеро, в нем много больших портов. А теперь сравните с Африкой: несмотря на то, что это второй по размерам континент, береговая линия здесь самая короткая и по большей части настолько изрезанная, что не годится для строительства больших портов. Большинство крупных рек – быстрые, бурные, непригодные для навигации. Добавьте к этому невыносимую кару, при которой невозможно сохранить пищевые припасы, но великолепно расцветают болезни, и вы получите убедительное географическое объяснение африканской экономической отсталости конечно, это не единственный фактор, но немаловажный.

Столь обстоятельные объяснения могут утвердить нас во мнении, что все должно обстоять именно так и другие варианты невозможны, однако на самом деле подобные структурные факторы свидетельствуют о том, к чему предрасположено общество и какими преимуществами оно обладает. Однако порой преимущества могут не иметь значения. Так, несмотря на свое географическое многообразие, Европа однажды была покорена одной империей, Римом, который пытался – со временем все менее успешно – сохранить централизованное управление. Ближний Восток когда-то процветал, находясь в составе огромной империи. И Китай, и Индия, несмотря на свою географию, также знали длительные периоды процветания. Европейские преимущества, столь очевидные в ретроспективе, на заре были незначительными и касались преимущественно вооружений и военной техники. Со временем, однако, эти преимущества множились и усиливали друг друга, и Запад все больше и больше вырывался вперед.

Контакты с остальным миром стали стимулом для Европы. Открытия новых морских путей, богатых цивилизаций, удивительных народов расшевелили энергию и воображение Запада. Куда бы ни прибывали европейцы, они обнаруживали товары, рынки и благоприятные возможности. К XVII веку западные страны стали наращивать влияние на регионы и культуры, с которыми они вступили в отношения. Ни один уголок мира не сохранил своей невинности – от земель, лежащих за Атлантическим океаном, до дальних рубежей Африки и Азии. К концу XVIII столетия европейцы оставили свой след даже в Австралии и на островах Океании. Дальний Восток – Китай и Япония – поначалу были изолированы от этого влияния, но к середине XIX века и они пали жертвами экспансии Запада. Подъем Запада стал началом создания глобальной цивилизации – той, которой задали границы, которую создали и в которой доминировали страны Западной Европы.

Первоначально интерес европейцев ограничивался поисками товаров, которые можно было привезти домой. Иногда этот поиск приобретал формы грабежа, иногда – торговли. Они везли меха из обеих Америк, специи из Азии, золото и алмазы из Бразилии. Однако вскоре присутствие европейцев стало постоянным. Их интересы менялись в зависимости от климата. Регионы с умеренным климатом – сначала Северную и Южную Америку – европейцы заселяли, создавая в этих отдаленных местах общества по западному образцу – в дальнейшем они назвали это Новым Светом. В тех краях, которые они считали непригодными для проживания, как, например, в тропическом климате Юго-Восточной Азии и Африки, они создавали аграрную систему для производства тех видов продукции, которые пользовались спросом на национальном рынке. Голландцы устраивали огромные фермерские хозяйства в Малайе, португальцы то же самое делали в Бразилии. Вскоре к ним добавились французские и английские плантации на Карибах, где трудились африканские рабы.

В первые сто лет соприкосновения европейцев с остальным миром стало очевидно, что эти контакты необратимо меняли или уничтожали существовавшее политическое, социальное и экономическое устройство незападных обществ. Старый порядок рушился сам или его разрушали, часто происходило и то и другое одновременно. При этом размер страны не имел значения: была ли то крошечная Бирма, где традиционное устройство рассыпалось под британским руководством, или огромные африканские территории, где европейцы проводили новые границы, создавали новые административные единицы и по собственному выбору наделяли властью те племена, которые им больше нравились. Конечно, во многих случаях подобное внешнее влияние делало незападные общества более современными, даже несмотря на то, что порой эти изменения насаждались с чрезмерной жестокостью. В отдельных случаях европейское влияние было регрессивным, оно разрушало старый образ жизни, но мало что создавало взамен. Так или иначе, но открытие Западом Америки, Азии и Африки изменило их навсегда и необратимо.

Направление европейской экспансии определялось сложившимся в мире балансом сил. На протяжении нескольких веков, несмотря на то, что Европа владела морями и океанами, европейские страны не имели военного преимущества над турками и арабами. Именно поэтому вплоть до начала XIX века они вели торговлю с Ближним Востоком и Северной Африкой, не пытаясь доминировать в этих регионах. Вглубь азиатского континента европейцы почти не проникали – легких путей для этого они не видели, и потому они предпочли создавать там торговые аванпосты и конторы и довольствовались малым – тем, на что китайцы просто не обращали внимания. В Африке южнее Сахары и в обеих Америках европейцы были очевидно сильнее местных обществ – и они прекрасно это понимали. Португальская экспансия в Африку стартовала в начале XVI века, начавшись с Конго и продвигаясь дальше по Замбези. Однако климат здесь оказался для поселенцев негостеприимным, и они обратились к Западному полушарию.

Открытие Америки было ошибкой – Колумб искал путь в Индию, но наткнулся на гигантское препятствие, однако этот несчастный случай стал большой удачей. Обе Америки на четыре сотни лет стали для Европы огромным выпускным клапаном. Европейцы отправлялись в Новый Свет по самым разным причинам – из-за перенаселенности, бедности, религиозных преследований или же просто в поисках приключений. Здесь они находили цивилизации, довольно развитые в некоторых областях, но совершенно примитивные в военном плане. Мелкие банды европейских авантюристов – банды Кортеса, Писарро – были способны нанести поражение крупным армиям местных народов. Все это, вкупе с завезенными из Европы болезнями, против которых у местных не было иммунитета, привело к полному разрушению местных племен и культур.

Колонизацию часто вели не страны, а корпорации. Голландская и британская Ост-Индские компании были лицензированными монополиями, созданными ради того, чтобы покончить с конкуренцией в обеих странах. Их французский эквивалент, Индийская компания, была государственной корпорацией с независимым управлением. На заре заморские территории не интересовали эти коммерческие предприятия – их заботило исключительно извлечение прибыли, но после того как в эти территории были вложены определенные средства, им потребовались большая стабильность и контроль. Между тем европейские державы не желали иметь конкурентов. Так начался захват земель и создание формальных империй, из которых самой крупной стала Британская.

С появлением формальных империй появились и огромные амбиции. Жители Запада стали смотреть за горизонт непосредственных прибылей – теперь их интересовали власть, влияние и культура. Они стали – зависит от точки зрения, которой вы придерживаетесь – жертвами идеологии или идеалистами. Колониям навязывались европейские институты, практики и идеи, при этом всегда сохранялись расовые привилегии: например, в Индии была внедрена британская судебная система, однако индийские судьи не имели права допрашивать белых. Со временем европейское влияние на колонии стало огромным. И оно распространялось и за пределы колоний.

Найэл Фергюсон утверждал, что Британская империя ответственна за повсеместное распространение английского языка, банковской системы, гражданского права, протестантизма, командного спорта, государства с ограниченной ответственностью, представительного правления и идеи свободы. Подобные утверждения оставляют в стороне лицемерие и жестокость имперской власти – экономический грабеж, массовые казни, тюрьмы и пытки. Конечно, некоторые европейские нации – голландцы и французы, например, – могли бы поспорить, что упомянутые Фергюсоном идеи имеют исключительно английское происхождение, но в любом случае несомненно одно – в результате имперской колонизации европейские идеи и практики распространились по всему земному шару.

Даже на Дальнем Востоке, где западные страны никогда ничего формально не аннексировали, европейские влияние было весьма ощутимым. Когда слабый и утративший влияние двор императоров Цин в начале XIX века попробовал запретить торговлю опиумом, Британия – чье казначейство успело пристраститься к доходам от опиумной торговли – в качестве аргумента применила атаку с моря. Англо-китайские войны, часто называемые «опиумными войнами», продемонстрировали, какая пропасть разделяет две страны, насколько неравны их силы. После окончания войны в 1842 году Пекин, помимо возобновления торговли опиумом, был вынужден пойти на ряд уступок: он передал британцам Гонконг, открыл для британских граждан пять портов, гарантировал всем британцам иммунитет от китайских законов, а также выплатил огромную компенсацию.

В 1853 году западные корабли – на этот раз американские – вошли в японские воды и положили конец японской политике изоляции от остального мира. Как следствие Япония подписала серию торговых соглашений, которые предоставляли западным странам и их гражданам особые привилегии.

Европейская империя продолжала расширяться за счет территорий больной Османской империи, а также Африки. Кульминация этого процесса пришлась на начало XX века: к тому времени пятерка европейских столиц управляла 85 процентами мировых территорий.

В 1823 году Ост-Индская компания решила основать в Калькутте школу для местных жителей. Казалось, что это мудрое и достаточно просто реализуемое решение. Однако оно послужило причиной для разгневанного письма, которое написал тогдашнему премьер-министру Великобритании Уильяму Питту один из уважаемых жителей Калькутты раджа Рам Мохан Рой. Письмо заслуживает того, чтобы процитировать его полностью:

«Когда нам предложили этот очаг знания, мы преисполнились великой радостью, предполагая, что талантливые и образованные европейские джентльмены станут учить местных жителей математике, натурфилософии, химии, анатомии и другим полезным наукам, в коих европейские нации достигли совершенства, возвысившего их над обитателями иных частей света.

Но теперь мы обнаружили, что правительство создало санскритскую школу, где индуистские пандиты должны передавать те знания, с которыми Индия уже знакома. Эта семинария… может лишь утомлять молодые умы грамматическими тонкостями и метафизическими различиями, которые имеют ценность малую или же вообще не имеют никакой ценности для обладателей такого знания или для общества… Язык санскрит, столь трудный, что для овладения им требуется почти вся жизнь, веками известен как досадное препятствие для распространения знания… Нельзя добиться прогресса и рассуждая на следующие темы: о чем предлагает размышлять Веданта? Каким образом душа поглощается божественным? Какое отношение имеет она к божественной сущности?.. С должным уважением к высокому положению Вашей светлости я все же осмеливаюсь утверждать, что ежели принятый план будет выполняться, он полностью разрушит цель, ради которой был задуман».

Когда вы услышите, что вестернизация – введение западных обычаев, норм и т. п. – была исключительно насильственной, вспомните это письмо, а также сотни подобных писем, памятных записок и указов. Да, за распространением западных идей стояло принуждение, но нельзя сбрасывать со счетов и то, что многие жители незападных стран стремились усвоить западные обычаи. Причина была проста: они хотели преуспеть, а люди всегда стремятся подражать тем, кто уже добился успеха.

Совершенство Запада в вопросах накопления богатства и ведения войны к XVII веку стало для соседей совершенно очевидным. Один из таких соседей, русский царь Петр Великий, месяцами путешествовал по Европе, восхищаясь ее промышленностью и армией. Полный решимости усвоить полученный урок, он по возвращении домой провел серию радикальных реформ: реорганизовал армию на европейский манер, модернизировал бюрократию, перевел столицу из азиатской Москвы в новый, выстроенный в европейском стиле город на западном рубеже Российской империи, который назвал Санкт-Петербургом. Он реформировал налоговый кодекс и даже замахнулся на устройство Православной церкви, пытаясь и ее сделать более западной. Мужчинам он приказал сбрить бороды и носить одежду в европейском стиле. Тот, кто упорствовал, цепляясь за старину, должен был платить налог на бороду в размере ста рублей в год.

Петр Великий встал во главе длинного списка незападных правителей, которые стремились принести в свои страны западные идеи. Некоторые из них были такими же радикалами, как и сам Петр. Самый известный из них, вероятно, Мустафа Кемаль Ата-тюрк, который возглавил в 1922 году распадающееся османское государство и объявил, что Турция, чтобы догнать Запад, должна проститься со своим прошлым и принять европейскую культуру. Ата-тюрк создал секуляризованную республику, латинизировал турецкий алфавит, упразднил чадру и феску и демонтировал весь религиозный фундамент Османского халифата. Но еще до него, в 1885 году. Фукудзава Юкити, великий японский теоретик реформ Мэйдзи, написал знаменитое эссе «Покидая Азию», в котором он говорил о том, что Япония должна повернуться спиной к Азии, особенно к Китаю и Корее, и «связать свою судьбу с цивилизованными странами Запада». Об этом же говорили и многие китайские реформаторы. Сунь Ятсен откровенно признавал превосходство Европы и необходимость подражания ей ради того, чтобы идти вперед.

Джавахарлал Неру, первый премьер-министр независимой Индии, считал, что отсталость его страны можно преодолеть, только перенимая политические и экономические системы Запада. Он получил образование в школе Хэрроу и в Кембридже и приобрел взгляды западного либерала: однажды в частной беседе он назвал себя «последним английским правителем Индии». Современники Неру по всему миру в той нее мере склонялись к западному образу мышления. Постколониальные лидеры пытались освободиться от Запада политически, но по-прежнему шли к современному государству по западному пути. Даже такой яростный антизападник, как президент Египта Гамаль Абдель Насер, и тот носил скроенные по западному образцу костюмы и жадно изучал европейскую историю. Источником его политических идей, несомненно, были британские, французские и американские ученые и писатели. А одним из самых любимых фильмов был «Эта прекрасная жизнь» Фрэнка Капры.

Вспоминая яростную антизападную риторику и марксистскую ориентацию этих лидеров, мы считаем, что они отворачивались от Запада. На самом же деле они просто позаимствовали западные радикальные традиции. Маркс, Энгельс, Роза Люксембург и Ленин – все они были западными интеллектуалами. Даже сегодня азиатские и африканские критики Запада часто используют аргументы, разработанные в Лондоне, Париже или Нью-Йорке. Гневная филиппика Усамы бен Ладена в распространенной в сентябре 2007 года видеозаписи – в ней он ссылался на Ноама Хомского, говорил о неравенстве, ипотечном кризисе, глобальном потеплении – как будто вышла из-под пера профессора-левака из университета Беркли. В «Юности» Джозефа Конрада рассказчик так вспоминает свою первую встречу с Востоком: «А потом, не успел я раскрыть рот, как Восток заговорил со мной, но заговорил голосом Запада. Поток слов ворвался в загадочное роковое молчание – чужеземных злых слов, перемешанных с отдельными словами и даже целыми фразами на добром английском языке, менее странными, но еще более удивительными. Человек неистово ругался, залп проклятий нарушил торжественный покой бухты. Он начал с того, что обозвал меня свиньей, затем в бурном темпе перешел к недостойным упоминания эпитетам – по-английски».

Восхищавшиеся Западом незападные лидеры больше всего были впечатлены его достижениями в создании материальных ценностей и военными победами. После поражения, которое Османская империя потерпела в 1683 году в Вене, турки пришли к выводу, что у победителей, европейцев, есть чему поучиться. Они начали закупать в Европе оружие, но затем поняли, что им следует импортировать нечто большее, чем механизмы, а именно – организационные умения, тактику, образ мышления и поведения. К XIX столетию правители Ближнего Востока уже организовывали свои войска на западный манер – у них появились те же взводы и батальоны, те же звания полковников и генералов. Все войска мира стали формироваться по единой западной модели. И сегодня, будь то в Китае, Индонезии или Нигерии, вооруженные силы стандартизированы в основном по западному образцу XIX века.

Люди вроде Роя, Фукудзавы и Неру не говорили о присущем Западу культурном превосходстве. Они – не «дяди Томы». В приведенном здесь письме Рой неоднократно сравнивал индийскую науку своего времени с европейской наукой до Фрэнсиса Бэкона. История, а не генетика – вот что имело значение. Сунь Ятсен прекрасно знал и о славном прошлом Китая, и о богатстве его научных традиций, Фукудзава изучал японскую историю. Неру, находясь в британской тюрьме, написал страстную националистическую историю Индии. Все они верили в богатство собственных культур. Но они понимали, что в данный исторический момент, ради экономического, политического и военного успеха им приходится учиться у Запада.

Проблема, над которой бились незападные реформаторы в XX веке, стала центральным вопросом следующего века: можно ли быть современным человеком, не будучи при этом человеком западным? Насколько различны эти два состояния? Будет ли международная жизнь существенно отличаться от привычной, если в ней будут главенствовать незападные державы? Будут ли у этих держав иные ценности? Или в процессе накопления богатства мы все стали одинаковыми?

Это не праздные мысли. В ближайшие несколько десятилетий три из четырех крупнейших мировых экономик будут экономиками незападными (Япония, Китай и Индия). На четвертую же – Соединенные Штаты – все большее влияние будет оказывать неевропейское население.

Некоторые современные ученые, и прежде всего знаменитый Сэмюэл П. Хантингтон, настаивают на том, что модернизация и вестернизация – совершенно разные явления. Запад, считает Хантингтон, был Западом и до того, как он стал современным. Он приобрел свои отличительные черты в VIII–IX веках, но стал «современным» только примерно в XVIII веке. Общество становится современным, когда оно индустриализируется, урбанизируется, когда увеличивается уровень грамотности, образования и благосостояния. Характеристики, согласно которым общество считается западным, для сравнения, особые: классическое наследие христианства, отделение церкви от государства, главенство закона, гражданское общество. «Западная цивилизация, – пишет Хантингтон, – ценна не своей универсальностью, а своей уникальностью».

А теперь добавьте к этому интеллектуальному каркасу внутреннее своеобразие незападных стран – тот факт, что они выглядят, чувствуют, звучат совершенно по-другому. Наиболее распространенный пример – японцы. В технологическом отношении – вспомним их скоростные поезда, сотовые телефоны, робототехнику – они более продвинутые, чем большинство западных стран. Но для приезжих, в особенности для гостей с Запада, японцы остаются странными и чужими. Напрашивается вывод: если материальные блага не вестернизировали Японию, они не вестернизируют и всех остальных. Мир, в котором индийцы, бразильцы, китайцы и русские становятся все богаче и все увереннее в себе, будет миром огромного культурного разнообразия, миром, в котором будет царить экзотика.

И все-таки Запад доминировал так долго и распространился так далеко, что, в общем-то, непонятно, в чем же будет заключаться разница между модернизацией и вестернизацией. Пока все, что мы считаем современным, было или по крайней мере выглядело западным. Сегодняшние формы управления государством, ведения бизнеса, то, как люди проводят свободное время, занимаются спортом, их традиции отпусков – все это берет начало в европейских обычаях и практиках. Сегодня Рождество отмечают гораздо шире, чем ранее – даже если это означает всего лишь шампанское, гирлянды из электрических лампочек и подарки (шампанское само по себе это западное изобретение). Празднование Дня святого Валентина, названного в честь христианского святого и коммерциализированного западными компаниями, выпускающими поздравительные открытки, в Индии становится настоящей традицией. Голубые джинсы, созданные как рабочая одежда для калифорнийских золотоискателей, столь же распространены сегодня в Гане и Индонезии, как и в Сан-Франциско. Невозможно представить, как выглядел бы современный мир, если бы не было этого влияния Запада.

Кишор Махбубани, вдумчивый сингапурский дипломат и интеллектуал, недавно предсказал, что в складывающемся мировом порядке незападные страны сохранят свои различия, даже если они станут значительно богаче. Он говорил, что в Индии женщин, носящих сари (традиционное индийское одеяние), станет больше. Однако сегодня, вопреки предсказаниям Махбубани, индийская пресса пишет о прямо противоположном феномене. В последние несколько десятилетий индианки отказываются от сари в пользу более практичной одежды. Предприятия, чьи искусные мастера выпускают всевозможные виды сари, находятся в упадке даже при том, что Индия переживает бурный подъем. (Почему? Спросите любую молодую индианку, у которой хорошая современная профессия, почему для нее хлопотно каждый день заматываться в длинную – от шести до девяти ярдов длиной – ткань, часто накрахмаленную, а затем долго и тщательно укладывать на ней складки.) Поэтому индийские женщины одеваются в стиле, в котором смешались национальные мотивы и международные веяния. Индийская сшвар курта (костюм, состоящий из брюк свободного покроя и туники), например, стала куда более популярной. Сари же надевают по особым случаям или по случаю проведения церемоний, совсем как кимоно в Японии.

Такой взгляд может показаться поверхностным, но это далеко не так. Женская одежда – мощный индикатор отношения общества к современности. Неудивительно, что у мусульманского мира столько проблем с женщинами, которые носят одежду в западном стиле. А в этом регионе мира живут женщины, более других отстающие по всем объективным показателям – грамотности, уровню образования, участию в трудовой деятельности. Паранджа и чадра могут быть вполне приемлемыми как одежда, но выбор в их пользу соответствует взглядам, которые отрицают все другие стороны современного мира.

Мужчины же повсеместно одеваются в западном стиле. С тех самых пор, как в армиях ввели скроенную по западному образцу форму, все мужчины мира переняли западную рабочую одежду. Деловой костюм, потомок мундира европейского офицера, стал стандартом от Японии до Южной Африки и Перу. Отстают (или бунтуют против этого стиля) только в арабском мире. Японцы, при всех их культурных отличиях, пошли еще на шаг дальше и по особым случаям (как, например, при принесении присяги правительством) надевают визитки и полосатые брюки – совсем как эдвардианские дипломаты столетней давности в Англии. В Индии ношение национальной одежды долгое время считалось проявлением патриотизма: на этом, протестуя против британских тарифов и британской текстильной промышленности, настаивал Ганди. Теперь западный деловой костюм стал общепринятым для индийских бизнесменов и даже для многих молодых правительственных чиновников, что говорит о новой постколониальной фазе развития страны.

А вот в Соединенных Штатах, например, бизнесмены, занятые в новых видах индустрии, вообще избавляются от официальной одежды, предпочитая джинсы и майки. Такая мода была подхвачена и в некоторых других странах, особенно молодыми людьми, работающими в технологичных областях производства. Но принцип остается прежним: одежда в западном стиле, означающая современность, остается общепринятым видом одежды.

Считается, что Наполеону принадлежит знаменитая фраза: «Пусть Китай дремлет, ибо если Китай проснется, то содрогнется мир». И на протяжении почти двух столетий Китай следовал его инструкции, он тихо спал и служил не более чем ареной для удовлетворения амбиций других великих держав. В XX столетии Япония, которая когда-то умела только подражать Китаю, взяла над ним верх и в войне, и в мире. Во время Второй мировой войны Соединенные Штаты заключили с Китаем союз и оказывали ему помощь, а в 1945 году помогли ему занять место в Совете Безопасности ООН. В 1949 году к власти там пришли коммунисты, Вашингтон и Пекин стали врагами, а Китай откатился назад еще больше. Мао Цзэдун довел страну до череды катастрофических потрясений, которые разрушили ее экономический, технологический и интеллектуальный капитал. А в 1979 году мир начало потряхивать.

Пробуждение Китая вызывает изменения в экономическом и политическом ландшафте, но и сам Китай начинает меняться под воздействием мира, в который входит. Пекину приходится считаться с двумя силами, которые определяют весь постамериканский мир, – с глобализацией и национализмом. С одной стороны, экономическое и технологическое давление толкает Пекин к интеграции и кооперации с окружающим миром. Но те же силы ведут к разрушению и социальным потрясениям внутри страны, поэтому режим ищет новые способы унификации общества, которое становится все более разнородным. В то же время подъем означает, что Китай становится более напористым, оказывает все большее влияние на регион и на весь мир. Стабильность и спокойствие в постамериканском мире в значительной мере будут зависеть от того, сможет ли Китай найти баланс между силами интеграции и дезинтеграции.

Когда историки оглядываются на последние десятилетия XX века, в качестве переломного момента они указывают 1979 год. В тот год Советский Союз вторгся в Афганистан, тем самым выкопав могилу, в которую был положен статус супердержавы. В том же году Китай запустил процесс экономических реформ. Сигнал о том, что они предстоят, поступил в декабре 1978 года на вошедшем таким образом в историю III Пленуме ЦК КПК 11 созыва. Как правило, на этих пленумах ничего не происходило – раз за разом одни и те же напыщенные речи, одна и та же пустая риторика. Перед официальной встречей, на сессии рабочей группы, новоизбранный лидер партии Дэн Сяопин произнес речь, которая стала самой важной в современной истории Китая. Он заявил, что режим должен сосредоточиться на экономическом развитии, и пусть дело – а не идеология – ведут страну по этому пути. «Не важно, какого цвета кошка – черная или белая, – сказал Дэн. – Пока она ловит мышей, это хорошая кошка». И с тех пор Китай идет по пути безжалостно прагматичной модернизации.

Результаты превзошли все ожидания. Экономический рост Китая на протяжении почти тридцати лет составлял 9 процентов в год – история не знает примеров подобного темпа роста крупной экономики. За этот же период из нищеты вырвалось около 400 миллионов человек – и снова в истории нет таких примеров. Годовой доход среднего китайца вырос в семь раз. Китай, вопреки помехам и препятствиям, в массовом порядке достиг того, о чем мечтают все страны третьего мира – здесь решительно порвали с нищетой. Экономист Джеффри Сакс выразился кратко и ясно: «Китай – это самый успешный пример развития в мировой истории».

У каждого серьезного бизнесмена сегодня имеется статистика показателей Китая, и эта статистика настолько потрясающая, что повергает любого слушателя в ступор. Цифры действительно впечатляющие. Во время пика индустриальной революции Британию называли «мастерской мира». Сегодня этот титул принадлежит Китаю. Он производит две трети всех выпускаемых в мире фотокопировальных устройств, микроволновых печей, DVD-плееров и ботинок.

Китай также проводит очевидно открытую торговую и инвестиционную политику. Именно по этой причине, помимо прочих, Китай – это не новая Япония. Пекин не пошел по японскому (или южнокорейскому) пути развития, в основе которого лежала политика экспорта, но при этом внутренние рынки и само общество оставались закрытыми. Китай, напротив, открыл себя миру. (Отчасти он был вынужден это сделать, потому что у него не было внутренних сбережений, таких, как у Японии или Южной Кореи.) Сегодня соотношение товарооборота и ВВП составляет в Китае 70 процентов, что делает его экономику одной из самых открытых экономик мира. За последние пятнадцать лет импорт из США вырос в семь раз. Procter Gamble зарабатывает сегодня в Китае 2,5 миллиарда долларов в год, и среди местных потребителей весьма популярны такие хорошо знакомые нам товары, как шампуни Head Shoulders и подгузники Pampers. Китай открыт также и для международных брендов, будь то товары или люди. Большинство сверкающих небоскребов и грандиозных сооружений, которые определяют облик нового Китая, построили иностранные архитекторы. А выбирая режиссера для своего дебюта на международной сцене – для праздника открытия Олимпийских игр, – Пекин остановил свой выбор на американце Стивене Спилберге. Япония или Индия никогда бы не доверили иностранцу эту роль.

Китай также – крупнейший в мире держатель денег. Его валютный резерв составляет 1,5 триллиона долларов, это на 50 процентов больше, чем у следующей по списку Японии, и в три раза больше, чем у всего Евросоюза. Трудно сказать, насколько это мудрая политика – держать при себе такие огромные валютные резервы – но это несомненный показатель прочности Китая перед лицом любого потрясения или кризиса. Одним словом, именно сочетание всех этих факторов и делает Китай столь уникальным. Это крупнейшая в мире страна, самая быстрорастущая из крупных экономик, крупнейший производитель, второй по величине потребитель, крупнейшая копилка и (почти наверняка) второй по величине транжира на военные нужды.

Находятся те, у кого показатели китайской экономики вызывают сомнения. Некоторые журналисты и ученые утверждают, что цифры сфальсифицированы, коррупция процветает, банки еле держатся на плаву, усиливается напряженность между провинциями, опасно растет расслоение общества, и ситуация в целом на грани взрыва. Но справедливости ради следует отметить, что многие из них твердят об этом на протяжении двадцати лет, и за это время по крайней мере их главное предсказание – падение режима – так и не сбылось. Проблем у Китая великое множество, но есть все-таки то, за что каждая развивающаяся страна готова отдать душу – бурный рост. Этот экономический рост делает все остальные проблемы, какими бы серьезными они ни были, поддающимися решению. Один из наиболее мыслящих критиков режима, ученый Миньсин Пэй, готов признать, что «по сравнению с другими развивающимися странами китайская история куда успешнее, чем мы могли себе представить».

Для режима, который сохраняет свой коммунистический облик, Пекин принимает капитализм с потрясающей откровенностью. Как-то я спросил у одного китайского госчиновника, каким может быть лучшее решение проблемы сельской нищеты. Он ответил: «Мы позволили рынкам работать, Они перетянули людей от земли в индустрию, из деревень в города. С исторической точки зрения в этом состоит единственный ответ на проблему сельской нищеты. Мы должны продолжать индустриализацию». Когда я задавал такой же вопрос индийским или латиноамериканским официальным лицам, они пускались в сложные объяснения о необходимости сельскохозяйственных дотаций, субсидий для бедных фермеров и других подобных программ, которые предназначены для усмирения рыночных сил и замедления исторического – и часто болезненного – процесса индустриализации, проводимой с помощью рынка.

Но пекинский подход также всегда отличался от взглядов, которых придерживаются многие экономисты – сторонники свободного рынка – от той программы одновременных реформ на всех фронтах, которую иногда называют «Вашингтонским соглашением». Что еще более важно, он отличается и от российской шоковой терапии времен Бориса Ельцина, которую китайские лидеры тщательно изучали и которую часто приводят в качестве отрицательного примера: они могли бы согласиться с выразительным комментарием Строуба Тэлбота, сделанным в то время, когда он работал в администрации Клинтона: «Слишком много шока, слишком мало терапии».

Китай выбрал не большой взрыв, а метод относительного прироста, стратегию, которую я называю «стратегией роста знаменателя». Вместо того чтобы немедленно закрыть все неэффективные предприятия, перекрыть доступ к кредитам и начать полномасштабную приватизацию, они пошли по пути наращивания экономики за пределами убыточных отраслей, так что со временем такие отрасли занимали все меньшую и меньшую долю в общей экономике (знаменатель). За счет этого Пекин выиграл время для постепенно решения своих проблем. Только сейчас он начал расчищать свой финансовый сектор – на десять лет позже, чем настоятельно советовали многие эксперты, и намного медленнее, чем они советовали. Но сегодня реформы можно проводить в контексте экономики, которая выросла вдвое и значительно диверсифицировалась. Таков капитализм с китайским лицом.

Казалось, что централизованное планирование не работает. В некотором смысле это действительно так, даже в Китае. Однако Пекин гораздо меньше имеет представления об остальном Китае и гораздо меньше его контролирует, чем ему бы хотелось и чем кажется со стороны. Об этом говорит только одна цифра. Доля от общей суммы налогов, которую получает центральное правительство Китая, составляет 50 процентов; доля же федерального правительства США (правительства слабого по всем международным стандартам) составляет 70 процентов. Другими словами, децентрализованное развитие – это реальность, определяющая сегодня экономическую жизнь Китая, она же все более определяет и его политическую жизнь. До определенной степени такая потеря контроля – тоже плановая. Правительство поощряло расцвет настоящего свободного рынка во многих областях, открыла экономику для иностранных инвестиций и торговли, использовало свое членство в ВТО для проталкивания реформ в экономике и обществе. И многие из успехов (растущее предпринимательство) и провалов (упадок здравоохранения) являются результатом недостатка координации между центром и регионами. Эта проблема – раскручивающейся децентрализации – станет одной из основных для Китая, и мы к ней еще вернемся.

Неловко заострять на этом внимание, но ничего не поделаешь: очень часто придерживаться намеченной стратегии Пекину позволяло отсутствие необходимости отчитываться перед своим народом. И другие правительства с трудом скрывают зависть. Индийские официальные лица любят говорить, что их китайским коллегам не приходится заботиться о голосах избирателей. «Мы вынуждены делать многое из того, что политически популярно, но по существу нелепо, – заявил один из высокопоставленных членов индийского правительства. – Это плохо влияет на наш завтрашний экономический потенциал. Но голоса политикам нужны сегодня. У Китая же есть возможность видеть далекую перспективу. И хотя Пекин не все делает правильно, он принимает много толковых и дальновидных решений».

Это весьма необычное явление, когда при недемократической форме правления удается так долго поддерживать эффективный экономический рост. Большинство автократий быстро становятся закрытыми, коррумпированными и бестолковыми – они потворствуют экономическому грабежу и стагнации. Куда более типичны в этом отношении режимы Маркоса, Мобуту и Мугабе. (И чтобы не объяснять происходящее исключительно культурным своеобразием, следует помнить, что при Мао китайский режим был чрезвычайно жестоким.) Но правление в сегодняшнем Китае, несмотря на все ошибки, все нее отличается прагматизмом и компетентностью. «Я имел дела с правительствами всех стран мира, – говорит один крупный инвестиционный банкир. – И правительство Китая, возможно, производит наилучшее впечатление». Такого же мнения придерживаются многие побывавшие в Китае бизнесмены. «Люди должны сами создавать собственные ценности, в зависимости от того, что они считают величайшим благом во все времена, – говорил Билл Гейтс в интервью журналу Fortune. – Я лично убедился, что китайские лидеры об этом постоянно помнят».

Конечно же, это не полная картина. Хотя Китай развивается быстро и все новые возможности появляются во всех сферах, государство – благодаря постепенному ходу реформ – все еще удерживает в своих руках многие отрасли экономики. Даже сегодня около половины ВВП приносят государственные предприятия. Из тридцати пяти крупнейших компаний на Шанхайском фондовом рынке тридцать четыре частично или полностью принадлежат государству. И государственный контроль часто вступает в противоречие с открытостью, честностью и эффективностью. Китайские банки, которые в большинстве своем также принадлежат государству, тратят десятки миллиардов долларов в год на поддержку неэффективных компаний и направляют деньги в регионы, группам и людям отнюдь не по экономическим причинам. Коррупция процветает, и резко увеличилась доля коррупционных скандалов с участием высокопоставленных чиновников. Региональные различия становятся все более ощутимыми, неравенство растет с космической скоростью, что вызывает напряжение в обществе.

Во многом проблемы Китая – это последствия его успехов. Беспрецедентный экономический рост породил беспрецедентные социальные перемены. За тридцать лет Китай прошел тот путь индустриализации, на который у Запада ушло двести лет. Каждый день десятки тысяч людей перебираются из деревень в города, от ферм к фабрикам, с запада на восток, и все это в беспрецедентном темпе. И это не просто перемещения в пространстве – эти люди оставляют свои семьи, свой социальный класс, свою историю. И вряд ли стоит удивляться, что государству приходится иметь дело с социальными потрясениями. Говоря о понижающейся эффективности китайского государства, Миньсин Пэй указывает на то, что власти уже не могут обеспечивать такую простую вещь, как безопасность на дорогах: количество несчастных случае со смертельным исходом составляет 26 жертв на 10 000 транспортных средств (в Индии и Индонезии этот показатель – 20 и 8 соответственно). Но в то же время важно отметить, что количество автомобилей на китайских дорогах растет на 26 процентов в год – сравните с 17 процентами в Индии и 6 процентами в Индонезии. Когда Индия обгонит Китай по темпам экономического роста, а все к этому идет, я готов держать пари, что и там будет наблюдаться значительный рост несчастных случаев, демократическим ли при этом будет правительство, или нет.

Обратимся к последствиям экономического роста Китая для окружающей среды – не в масштабах всей планеты, но в масштабах самого Китая. 26 процентов водных запасов в крупнейших реках страны настолько загрязнены, что они «утратили способность выполнять свою основную экологическую функцию». На берегах одной только Янцзы расположены девять тысяч химических производств. Пекин уже сегодня – мировая столица по меньшей мере по одному показателю – по загрязнению воздуха. Из 560 миллионов городских жителей Китая только 1 процент дышит воздухом, считающимся безопасным по стандартам Евросоюза. Но следует также отметить, что все эти цифры и данные исходят от самого китайского правительства. В Пекине экологические соображения стоят в повестке дня на гораздо более высокой позиции, чем в других развивающихся странах. Одна из западных консалтинговых фирм изучила новые китайские законы, касающиеся вопроса загрязнения воздуха, и подсчитала, что потребность в продукции, которая ведет к сокращению вредных выбросов, в ближайшем будущем станет расти на 20 процентов в год, что ведет к созданию рынка ценой в 10 миллиардов долларов. Пекин пытается справиться с трудной дилеммой: сокращение бедности требует бурного экономического роста, который, в свою очередь, означает загрязнение окружающей среды и ее деградацию.

Основная проблема, с которой сталкивается Китай в своем поступательном движении, заключается вовсе не в том, что его форма правления непоправимо вредна: проблема в том, что такая форма правления неминуемо утратит способность удерживать ситуацию – к этому неизбежно ведет раскручивающаяся децентрализация. Темпы китайских перемен обнажают слабость его коммунистической партии и государственной бюрократии. В течение определенного периода государственная монополия на власть позволяла быстро проводить крупные реформы, направляя людей и ресурсы туда, куда было необходимо. Но одним из результатов таких решений стал экономический, социальный и политический беспорядок, а когда приходилось лавировать между этими волнами, ограниченная и иерархическая структура партии становилась все менее компетентной.

Коммунистическая партия Китая – партия рабочих и крестьян – на самом деле одна из самых элитарных в мире организаций. Она состоит из трех миллионов образованных мужчин и женщин, проживающих главным образом в городе, то есть из группы людей, которая совершенно нерепрезентативна для огромного сельского общества, которым она руководит. Лишь немногие из партийных функционеров владеют хоть какими-то политическими навыками. Остальные – скорее хорошие технократы, искушенные также в искусстве внутрипартийного маневрирования и покровительства. И пока неизвестно, обладают ли эти лидеры достаточной харизмой или способностями участвовать в публичной политике – а именно это требуется от тех, кто должен управлять населением в 1,3 миллиарда человек, населением, которое становится все более напористым и агрессивным.

Экономический рост в 1970-х и 1980-х, например, на Тайване и в Южной Корее сопровождался постепенными законотворческими, социальными и политическими реформами. Те режимы были авторитарными, но не тоталитарными – это важное отличие, и потому не стремились к полному контролю над обществом, что помогло ослабить их хватку. К тому же их главный покровитель – Соединенные Штаты – подталкивал их к смене системы. Пекин не испытывает давления такого рода. А по мере углубления перемен тоталитарная система дает трещины или местами становится абсолютно бездейственной. У людей сейчас гораздо больше свобод и возможностей, чем прежде. Они могут работать, перемещаться, владеть собственностью, начинать собственное дело и, до определенной степени, поклоняться тем, кому они хотят поклоняться. Но политический контроль остается строгим и в некоторых ключевых областях почти не показывает признаков ослабления. Например, Пекин досконально продумал систему слежения за использованием Интернета, и она удивительно эффективна.

Коммунистическая партия тратит огромное количество времени и энергии на обеспечение социальной стабильности и предотвращение публичных выступлений. Это еще один несомненный признак того, что перед ним стоят проблемы с еще неуловимыми очертаниями, у которых нет простого решения. Сравните эту ситуацию с ситуацией, сложившейся у южного демократического соседа Китая. У индийских политиков тоже вполне хватает забот – в основном как не проиграть выборы, – однако им редко приходится задумываться о социальной революции или о выживании режима. Они не паникуют при мысли о массовых протестах и забастовках – они считают их частью нормального взаимодействия между теми, кто управляет, и теми, кем управляют. Правительства, которые уверены в своей законности, не страдают манией преследования по поводу таких организаций, как Falun Cong, члены которой собираются для совместных дыхательных упражнений. Многие американские авторы поспешили заявить, что Китай опровергает представление о том, будто экономические реформы ведут к политическим реформам – то есть что капитализм ведет к демократии.

Вполне возможно, что Китай действительно представляет собой исключение из правил, но судить об этом пока слишком рано. Это правило срабатывало повсюду – от Испании и Греции до Южной Кореи, Тайваня и Мексики: страны, которые переходили к свободному рынку и модернизировались, начинали меняться политически только тогда, когда достигали статуса стран со средним достатком (это не совсем точная категория, она колеблется между 5000 и 10 000 долларов в год на душу населения).

Поскольку уровень доходов населения в Китае все-таки намного ниже этой планки, нельзя утверждать, что страна опровергла это правило. А по мере роста жизненных стандартов в Китае все более насущным становится вопрос о политических реформах. В том, что режим в ближайшие пятнадцать лет столкнется с серьезными вызовами, сомневаться почти не приходится, хотя это вовсе и не означает, что Китай в одночасье перейдет к либеральной демократии в западном стиле.

Коммунистам, правящим Китаем, следовало бы прочитать, или перечитать Маркса. Карл Маркс был неважным экономистом и идеологом, но весьма одаренным обществоведом. Одно из его главных прозрений заключалось в том, что когда в обществе меняются экономические основания, покоящаяся на них политическая надстройка также неизбежно меняется. Маркс считал, что, когда общества становятся более ориентированными на рынок, они имеют тенденцию поворачиваться к демократии. История подтверждает эту связь между рыночной экономикой и демократией, хотя, конечно, встречаются и некоторые временные отставания. Если исключить те страны, чье богатство основано на нефти, то во всем мире сегодня существует лишь одна страна, которая достигла западного уровня экономического развития, но в которой демократия еще работает не в полную силу – это Сингапур. Но Сингапур – маленький город-государство с невероятно компетентной правящей элитой – остается исключением.

Многие лидеры пытались скопировать виртуозные действия Ли Куан Ю, который сумел сделать страну процветающим и современным государством, сохраняя при этом политическое господство. Но никому это толком не удавалось. Но даже Сингапур быстро меняется, становясь более открытым обществом – а в некоторых вопросах (особенно культурных и социальных, вроде отношения к гомосексуализму) даже более открытым, чем другие южноазиатские общества.

И если мы посмотрим на те страны, у которых за плечами десятки лет развития, от Южной Кореи до Аргентины и Турции, мы увидим, что модель остается неизменной: либеральная демократия приходит тогда, когда рыночная экономика достигает размеров, при которых обеспечивается определенный средний уровень доходов населения. Как отмечали многие ученые, это, вероятно, наиболее важное и наиболее подтвержденное документальными данными обобщение в политической науке.

Многие представители молодого поколения китайских лидеров понимают дилемму, перед которой стоит страна, и в частных беседах говорят о необходимости сделать собственную политическую систему менее жесткой. «Самые мыслящие люди в партии изучают не экономические реформы, – говорил мне один молодой китайский журналист со связями в пекинской правящей элите, – а реформы политические». Сингапурские министры подтверждают, что китайские официальные лица подолгу изучают систему, которую построил Ли Куан Ю, коммунистическая партия также посылала свои делегации в Японию и Швецию, пытаясь понять, каким образом в этих странах удалось создать демократический строй, в котором правит одна партия. Они внимательно изучают политическую систему, правила проведения выборов, формальные и неформальные преимущества партии, препятствия, которые приходится преодолевать аутсайдерам. Мнимые это усилия или попытки найти новые пути для сохранения контроля – все же они говорят о том, что партия осознает необходимость перемен. Вызов, который стоит перед Китаем, не технократический – это политический вызов. Это вопрос не реформирования власти, это вопрос отказа от власти – в результате придется забыть о давнишних интересах, разорвать сети покровительства, отказаться от статусных привилегий. Ни одна из этих мер не будет означать полного отказа от правительственного контроля – по крайней мере на ближайшее время – однако они сократят его масштаб, уменьшат роль партии и ее авторитет. Но даже при всех этих новомодных тренингах по менеджменту готова ли коммунистическая партия совершить такой скачок?

Большинство автократий, которые модернизировали свою экономику – Тайвань, Южная Корея, Португалия, – пережили последовавшие за этим политические перемены и обрели большую стабильность и легитимность. Перед Пекином и раньше стояли непростые задачи, и ему удавалось с ними справляться. И даже если режим не сможет осуществить такой переход, политическая нестабильность и отсутствие порядка вовсе не обязательно остановят рост китайской экономики. Каким бы ни было будущее его политической системы, вряд ли Китай сойдет с мировой сцены. Даже если нынешний режим рухнет – или скорее расколется на фракции, – силы, которые питают экономический подъем страны, никуда не исчезнут. Франция после революции прошла через двухвековой политический кризис – через две империи, одну полуфашистскую диктатуру и четыре республики. Но, несмотря на политические передряги, экономически она процветала, оставаясь одной из богатейших в мире стран.

Китай изголодался по успеху, и это может служить основной причиной его устойчивого роста. В XX веке, после сотен лет нищеты, страна пережила крушение империи, гражданскую войну и революцию и очутилась в коммунизме чудовищного маоистского разлива. Во времена «Большого скачка», жестокого эксперимента по коллективизации, страна потеряла 38 миллионов человек. В отличие от Индии, которая, вопреки медленному экономическому росту, могла хотя бы гордиться своей демократией, Китаю к началу 1970-х гордиться было нечем. Затем наступило время реформ Дэна.

Сегодня китайских лидеров, бизнесменов и народ в целом объединяет одно стремление: они хотят двигаться вперед. И они вряд ли случайно позабудут о трех десятилетиях относительной стабильности и процветания.

Самая большая проблема Китая связана с универсальными свойствами, которые заключает в себе его растущая мощь. Китай видит себя страной, нацеленной на мирный рост, его поведение характеризуется умеренностью, невмешательством в дела других государств и дружескими отношениями со всеми. Однако в прошлом многие поднимающиеся страны были столь же уверены в собственных благих намерениях – а заканчивалось это тем, что они разрушали мировую систему. Политолог Роберт Гилпин отмечает, что по мере того как страна будет становиться все более мощной, она «будет увеличивать контроль над своим окружением. Чтобы лучше обеспечивать собственную безопасность, она будет пытаться расширить границы политического, экономического и территориального контроля и изменить международную систему в соответствии с собственными интересами».

Важно здесь то, что из истории мы знаем, что великие державы всегда верили, будто они имеют исключительно добрые намерения и только в силу необходимости им приходится защищать свои бесконечно растущие интересы. Поэтому в качестве второй по мощи мировой державы Китай будет неуклонно расширять свои интересы.

В конечном счете намерения Китая не так уж важны. В запутанном мире международной политики намерения и результаты не связаны напрямую. (В 1914 году ни одна страна не ожидала мировой войны.) Это похоже на рынок, в котором все компании стараются максимизировать свои прибыли за счет роста цен: системный результат оказывается прямо противоположным – цены падают. Подобным же образом обстоят дела в международной политике, где нет единой верховной власти, где намерения отдельных стран далеко не всегда определяют конечный результат. Вспомните римский афоризм: «Хочешь мира – готовься к войне».

Насколько мирным окажется подъем Китая, будет определять комбинация его действий и реакций других стран, а также системный результат этого взаимодействия. Из-за своих размеров Китаю не стоит надеяться проскользнуть на мировую арену незамеченным. Например, ему – и это вполне понятно – необходимы энергия и сырье. Китай растет быстро, потребляет энергию и все виды товаров, поэтому он вынужден обеспечивать их постоянное поступление. Другие страны покупают нефть, почему бы Пекину не делать того же? Но проблема – в размерах. Китай оперирует такими крупными масштабами, что не может не менять правил игры.

Представление Китая о его собственных интересах меняется. Люди вроде Ву Цзяньмина – это старое поколение дипломатов, молодое же поколение хорошо представляет себе новую китайскую мощь. Некоторые из наблюдателей беспокоятся, что со временем эти представления будет разделять и руководство Китая. В своих изящно сформулированных предостережениях Ли Куан Ю выразил беспокойство не нынешним китайским руководством, и даже не поколением, которое придет ему на смену, а следующим поколением, которое родится во времена стабильности, процветания и растущего влияния Китая. «До китайской молодежи нужно донести мысль, что им необходимо убеждать мир, что рост Китая не обернется разрушительной силой», – сказал он, выступая в университете Фудань.

Ли имел в виду, что со времен Дэн Сяопина китайские лидеры вели себя скромно, поскольку еще хранили воспоминания об ошибках Мао – об экспорте революции, «Великом скачке», культурной революции, – которые привели к гибели почти 40 миллионов китайцев. «Жизненно необходимо, – продолжал Ли, – чтобы молодое поколение китайцев, растущее в период мира и процветания и не имеющее того бурного и опасного опыта, которым обладают их отцы и деды, знало об ошибках Китая, совершенных под воздействием идеологического высокомерия и произвола».

В настоящее время китайская внешняя политика полностью сфокусирована на коммерческих интересах – хотя и у них есть своя теневая сторона. Например, Китай старается наладить экономические связи с Африкой. Континент богат полезными ископаемыми, в особенности нефтью и газом, а Китай в них остро нуждается. И Пекин, и африканские правительства рады новым торговым отношениям – частично еще и потому, что их не отягощают колониальное прошлое или трудные исторические периоды – и бизнес процветает. Торговля растет почти на 50 процентов в год, китайские инвестиции в Африку растут еще быстрее. Во многих африканских странах наблюдается рекордно высокий экономический рост, который часто объясняют их новыми связями с Китаем.

При этом, двигаясь в Африку, Китай занимает экономическое, политическое и военное пространство, которое прежде принадлежало или Великобритании, или Франции, или Соединенным Штатам. А это неминуемо приведет к разногласиям, поскольку каждая великая держава стремится продвигать свои собственные интересы и свои собственные представления о том, что для Африки хорошо и правильно. Китайская интерпретация собственных действий состоит в том, что он не вмешивается во внутреннюю политику других стран – что он, в некотором смысле, ценит нейтралитет. Но так ли это на самом деле? Мойзес Наим, издатель журнала Foreign Policy, поведал историю о том, как нигерийское правительство вело с Всемирным банком переговоры о займе в 5 миллионов долларов на строительство железных дорог. Банк заявил, что утвердит кредит только после того, как правительство наведет порядок в чрезвычайно коррумпированной среде железнодорожной бюрократии. Сделка была почти завершена, когда в дело вступило китайское правительство и предложило 9 миллиардов долларов на перестройку всего железнодорожного сообщения – без обязательств и требований о необходимости каких-либо реформ. Представители Всемирного банка сразу же были отправлены восвояси. Стоит ли говорить, что большая часть китайских денег осядет на банковских счетах чиновников, занимающих ключевые позиции в нигерийском правительстве, а рядовым нигерийцам вряд ли удастся воспользоваться прелестями современного железнодорожного сообщения.

Пекин предпочитает вести дела непосредственно с правительствами, поскольку необходимые Китаю ресурсы находятся в основном в их ведении. Трансакции осуществляются куда проще, когда имеешь дело с одной централизованной властью, в особенности если это страна-изгой и ей не к кому обратиться, кроме как к Китаю. Поэтому Китай покупает платину и железную руду в Зимбабве и, в свою очередь, вопреки запрету США и Евросоюза, продает Роберту Мугабе оружие и радиоуправляемые устройства, которые тот использует для запугивания, арестов и уничтожения внутренней оппозиции. Пекин – главный сторонник Мугабе в Совете безопасности ООН.

В суданских делах Китай принимает еще более активное участие. С 1999 года он инвестировал в тамошние нефтяные месторождения 3 миллиарда долларов. Китайские компании – основные держатели акций в двух крупнейших нефтяных конгломератах Судана, на долю Китая приходится 65 процентов суданского нефтяного экспорта. Он поддерживает военные связи с Суданом и, вопреки наложенным ООН ограничениям, кажется, поставляет оружие, которое в конце концов попадает в руки проправительственных боевиков в Дарфуре. Китайские официальные лица часто говорят о своих тесных военных связях с Суданом и о том, что они не намерены менять политику в отношении этой страны. Объясняя позицию Китая, замминистра иностранных дел откровенно заявил: «Бизнес есть бизнес. Мы стараемся отделять политику от бизнеса. К тому же я считаю, что внутренние дела Судана – это его внутренние дела, и мы не должны ему ничего навязывать».

Если бы Китай был незначительным игроком на международной арене, его действия в Зимбабве и Судане мало бы что значили. Насколько нам известно, Куба также тесно сотрудничает с обоими правительствами, но это никого не волнует. Пекин же больше не может прятать свой фонарь под спудом. Китайские контакты с этими странами дают их режимам шансы на выживание, на сдерживание прогресса и в конечном результате стимулируют эти порочные режимы и провоцируют социальную напряженность, которая и так разрывает африканский континент. Такого рода связи хоть и обеспечивают Китаю благосклонность африканских правительств, но в то же время они почти гарантируют ему довольно сложное отношение со стороны самих африканцев – подобное тому отношению к Западу, которое существовало в Африке на протяжении многих лет.

Пекин не спешит осознавать свою растущую ответственность в этом регионе мира, продолжая утверждать, что руководствуется исключительно деловыми соображениями. Однако на самом деле все не совсем так. Пекин неоднократно демонстрировал уверенность в своей силе. Одна из причин его интереса к Африке кроется в том, что некоторые страны этого континента давно поддерживают дружеские отношения с Тайванем. И хотя в Африке находятся 7 из 27 мировых правительств, имеющих отношения с Тайванем, шесть из этих правительств – в том числе и южноафриканское – благодаря предложениям о помощи в последние десять лет переключают свое внимание с Тайбэя на Пекин. Китай стал более искусным в дипломатии и применении мягкой силы в Азии – регионе, которому Пекин уделяет большую часть времени, энергии и внимания.

До недавних пор еще были живы воспоминания о китайской революционной внешней политике, которая на практике сводилась к тому, чтобы использовать китайскую диаспору для подстрекательства к беспорядкам. Вторжение во Вьетнам, претензии на Южно-Китайское море, пограничные споры с Россией и Индией создали Китаю образ вспыльчивого и небезопасного соседа. Однако к концу 1990-х Китай перешел к совершенно иной региональной политике, что стало очевидным благодаря его конструктивной роли после южноазиатского кризиса 1997 года. С тех пор Пекин стал пользоваться своими политическими и экономическими мускулами на удивление искусным образом – терпеливо, спокойно и в высшей степени эффективно. Сейчас его дипломатия нацелена на долговременные перспективы, Китай больше никого не поучает, а его стратегические решения не вязнут в трясине внутренней оппозиции и не парализуются собственной бюрократией. Он ведет примиренческую политику, предоставляет щедрую помощь (часто даже превосходящую помощь США) и быстро движется к соглашению о беспошлинной торговле со странами АСЕАН. Он долгое время избегал многосторонних союзов, но в недавние годы присоединился к максимальному их количеству и даже сам создал свой – Восточно-Азиатский саммит, в который подчеркнуто не были приглашены Соединенные Штаты. Юго-Восточная Азия сейчас тоже приветствует Китай. Внешне проамериканский президент Филиппин Глория Арройо публично провозгласила: «Мы рады видеть Китай в качестве нашего старшего брата».

Эти перемены нашли свое отражение в отношениях Пекина с правительствами соседних стран. Вьетнамцы, к примеру, особой любви к Китаю не испытывают. Как сказал мне один здешний крупный чиновник, «мы ничего не забыли. Китай оккупировал нашу страну на протяжении тысячи лет. И с тех пор нападал на нас тринадцать раз». Но этот чиновник также признает, что Китай – «ближайший и огромный сосед, наш крупнейший экспортер», что означает: правительства и народы должны подходить к отношениям прагматично. В книжных магазинах Вьетнама я видел собрания избранных речей китайских лидеров Дэн Сяопина, Цзян Цзэминя и Ху Цзиньтао.

Перед тем как прибыть во Вьетнам, я побывал в Токио во время государственного визита туда премьер-министра Китая Вэнь Цзя-бао. Там я слышал похожие слова. Вэнь ловко обходил напряженные моменты в отношениях между двумя странами и акцентировал положительные – расцветающие экономические связи. Эта разрядка, однако, довольно хрупкая и намекает на принципиальную опасность пекинской внешней политики – его попытки использовать национализм в своих собственных целях.

В прошлом Пекин настаивал на сохранении напряженных отношений с Японией. Военные зверства японцев и их упорное нежелание признавать свою вину составляли основную часть этой проблемы. Но Пекин, думается, старательно культивировал напряженность – при каждом удобном случае здесь вспоминали поведение японцев во время войны, отказывались принимать их извинения, преподавали в школах откровенно антияпонскую версию истории.

В стратегическом плане Пекину, с точки зрения политики «мирного роста», не имеет смысла оставаться настолько бескомпромиссным по отношению к Токио, насколько он был таковым в прошлом. Это обеспечило бы наличие враждебно настроенного соседа, прекрасно вооруженного и имеющего экономику, в три раза более крупную, чем экономика самого Китая. Стратегически более мудро было бы опутать Японию экономическими связями и кооперацией, добиться доступа на ее рынки, к ее капиталовложениям и технологиям – и со временем получить над ней преимущество. Существуют также аргументы и в пользу подлинного примирения. В свое время Япония вела себя не лучшим образом, но она несколько раз приносила извинения за военную агрессию и выплатила Китаю 34 миллиарда долларов на цели развития (на самом деле это были репарации) – это то, о чем в Китае предпочитают не говорить. Но этого, возможно, недостаточно. Перед Китаем стоят его собственные внутренние проблемы. Коммунистическая партия заменила коммунизм как скрепляющую нацию идею на национализм, а современный китайский национализм в большей части зиждется на враждебном отношении к Японии. Несмотря на все катастрофы, в которые вовлек страну Мао, он остается для китайцев национальным героем, потому что сражался с японцами и объединил страну.

Китайское правительство всегда было уверено в своей способности управлять настроениями масс, но сейчас оно утрачивает эту уверенность. Оно никогда не было демократичным, поэтому у него нет соответствующего опыта. Оно не знает, что делать с народным гневом и эмоциями, не понимает, то ли их стоит поощрять, то ли подавлять из страха перед возможными последствиями.

Опасения, связанные с внешним кризисом, плюс внутренний национализм принимают угрожающие размеры, когда дело касается Тайваня. Пекин всегда был одержим Тайванем и не соглашался ни на какие компромиссы, как и некоторые тайваньские политики – порой такая комбинация может превратиться в поистине взрывоопасную смесь, как это было в 2002 году, когда президент Тайваня Чэнь Шуйбянь предложил провести национальный референдум по вопросу независимости острова. В основном Пекин придерживается долгосрочного плана «нормализации» отношений с главной оппозиционной партией Тайваня и опутывает ее разного рода умиротворяющими заявлениями. Но так бывает не всегда. Китайская военная машина быстро набирает обороты, и совершенно ясно, кто именно выйдет победителем в любом конфликте с Тайванем. Другими словами, экономический рост и глобализация предоставили Пекину план интеграции, но одновременно придали ему сил для военной и политической конфронтации.

Важность отношений Китая с любой страной мира меркнет перед значимостью его отношений с одной-единственной страной – Соединенными Штатами Америки. Или, другими словами, ни одна из потенциальных проблем, стоящих перед Китаем, не имеет значения, если она не затрагивает интересы Америки. Война с Тайванем была бы кровавой и трагичной даже без участия США, но она превратится в войну с далеко идущими глобальными последствиями только в том случае, если станет конфронтацией Китая и США. Вызов Китая также имеет гораздо большие последствия для Соединенных Штатов, чем для других стран. История показывает, что когда поднимающееся государство бросает вызов ведущей мировой державе, между ними возникают трудные отношения.

Но поскольку ни одна из сторон не признает этого в открытую, и Китай, и Соединенные Штаты испытывают беспокойство и готовятся к неприятностям. На протяжении тридцати лет китайская внешняя политика по целому ряду сугубо прагматических причин была нацелена на удовлетворение интересов Соединенных Штатов. Поначалу это была антисоветская стратегия, затем – потребность в рынках и реформах, затем – реабилитация страны после событий на площади Тяньань-мэнь, вступление во Всемирную торговую организацию и, наконец, Олимпийские игры. Но молодые элиты Китая все больше склоняются к мысли, что их страна в некоторых смыслах должна видеть себя конкурентом Вашингтона.

В Вашингтоне, в свою очередь, всегда были те, кто смотрел на Китай как на ближайшую серьезную угрозу национальным интересам и идеалам Америки. Такой взгляд не обязательно предполагает возможность войны или даже конфликта, он просто констатирует существующую напряженность. От того, как обе страны смогут с ней справиться, зависят их отношения в будущем – и мир во всем мире.

А пока и в Пекине, и в Вашингтоне победу празднуют силы интеграции. Китайско-американские экономические отношения основаны на взаимной зависимости. Китаю нужен американский рынок для продажи своих товаров, а Соединенным Штатам нужен Китай для финансирования долга – это звучит так, как если бы старая доктрина о Взаимно Гарантированном Уничтожении была переведена на язык глобализации. (В дополнение к стабилизирующим силам роль сдерживающих средств играют также китайский и американский ядерные арсеналы.)

И Пекину, и Вашингтону хватает мудрости, чтобы стремиться к сотрудничеству. Со времен холодной войны мир не видел конфликта между ведущими державами. Если бы холодная война началась снова, все те проблемы, которые беспокоят нас сейчас – терроризм, Иран, Северная Корея, – поблекли бы в сравнении с ней. Она принесла бы гонку вооружений, пограничные проблемы, соперничество среди союзников и сателлитов, локальные войны и, возможно, еще многое другое. Поступательное движение экономической и политической модернизации замедлилось бы во всем мире, а возможно и остановилось бы совсем. Но и без этих жутких сценариев Китай сможет серьезно осложнить существующий в мире расклад сил. Если бы Соединенные Штаты и Евросоюз придерживались кардинально различных взглядов на подъем Китая, это вызвало бы такое напряжение между членами западного альянса, что напряжение, возникшее по поводу войны в Ираке, показалось бы легким недоразумением. Серьезное американо-китайское соперничество по-новому определило бы наступающую эпоху и развернуло бы ее вспять от интеграции, торговли и глобализации.

Существует группа американцев, в основном состоящая из неоконсерваторов и некоторых пентагоновских чинов, которая бьет тревогу по поводу китайской угрозы и говорит о ней главным образом в военных терминах. Но факты никоим образом не подтверждают их опасений. Китай, несомненно, развивает свои вооруженные силы, его оборонный бюджет ежегодно растет на 10, а то и более процентов. Однако он все еще тратит на оборону малую долю той суммы, какую тратит Америка – максимум десятую часть ежегодного бюджета Пентагона. На вооружении Соединенных Штатов стоят двенадцать атомных авианосцев, и каждый несет на своем борту восемьдесят пять истребителей; китайские инженеры-кораблестроители все еще разрабатывают первый авианосец. Согласно данным Пентагона, в Китае есть двадцать ядерных ракет, которые могут достичь американских берегов, но это «малое и громоздкое» оружие «чрезвычайно уязвимо от упреждающего удара». В свою очередь у Соединенных Штатов имеется в резерве девять тысяч ядерных боеголовок и около пяти тысяч – стратегических.

Китайцы понимают, что военный баланс складывается отнюдь не в их пользу. Поэтому китайский вызов нельзя сравнивать с вызовом, который представлял Советский Союз – Пекин еще только пытается идти в ногу с современными военными разработками. Китай, скорее всего, останется «асимметричной супердержавой». Он уже пробует и разрабатывает способы нарушить американское военное превосходство, развивая космические технологии и технологии, основанные на Интернете. Но что гораздо важнее, он будет использовать для достижения своих целей экономическую мощь и политическое искусство, не прибегая к военной силе. Китай не стремится к оккупации Тайваня, он скорее будет продолжать подрывать движение за независимость Тайваня, медленно накапливая преимущества и изматывая противника.

В докладе, озаглавленном «Пекинское соглашение», который опирается в основном на беседы с ведущими китайскими учеными и официальными лицами, Джошуа Купер Рамо рисует потрясающую картину новой внешней политики Китая. «Вместо того чтобы строить свою мощь по образцу американской – бряцающей оружием и нетерпимой к чужим взглядам, – пишет он, – растущая сила Китая строится на основе его собственной модели, на укреплении его экономической системы и на жесткой защите его… национального суверенитета». Рамо описывает элиту, которая понимает, что растущая мощь страны и невмешательство в чужие дела превращают Китай в привлекательного партнера, особенно в том мире, в котором Соединенные Штаты воспринимаются в качестве властолюбивого гегемона. «Цель Китая – не конфликт, а уход от конфликта», – пишет он. «Истинный успех в решении стратегических вопросов заключается в таком эффективном манипулировании ситуацией, когда польза интересам Китая становится неизбежным результатом. Истоки такой стратегии сформулировал еще древний китайский мыслитель Сунь-цзы, который утверждал, что «любое сражение выигрывают или проигрывают еще до того, как оно начнется».

Соединенные Штаты знают, что делать, чтобы справиться с традиционным военно-политическим наступлением. В конце концов, именно в нем заключалась природа советской военной угрозы и растущей нацистской мощи. У США есть своя концепция и свои средства, чтобы противостоять такому наступлению – вооружение, соглашения о взаимопомощи, союзники. Если бы Китай напролом шел вперед, раздражал соседей и пугал мир, Вашингтон смог бы дать ответ, применив эффективные политические меры, используя в своих целях естественный процесс сдерживания, в условиях которого Япония, Индия, Австралия и Вьетнам – а, возможно, и другие страны – объединились бы для обуздания растущей китайской угрозы.

Но как поступать с Китаем, который придерживается своей асимметричной стратегии? Что, если он, постепенно наращивая свои экономические связи, действуя спокойно и сдержанно, без спешки, увеличит свою сферу влияния, обретет больший вес, дружеские связи и авторитет во всем мире? Что, если он тихо вытеснит Вашингтон из Азии, истощив тем самым американскую терпеливость и выносливость? Что, если он без громких заявлений утвердится как альтернатива задиристой и высокомерной Америке? И как тогда Америке жить по такому сценарию своего рода холодной войны, но на этот раз – с энергичным рыночным обществом, с самым большим в мире населением, со страной, которая отнюдь не является примером безнадежного государственного социализма и которая не собирается тратить свои силы на бессмысленные военные интервенции? Вот это и есть новый вызов для Соединенных Штатов, вызов, с которым они никогда не сталкивались и к которому они совершенно не готовы.

Поэтому, размышляя о том, как найти подход к Китаю, американская политическая элита обратила свои взоры на другую восходящую силу, которая приближается к Китаю и наступает ему на пятки, – на Индию.

Осенью 1982 года я летел рейсом «Эйр Индия» из бомбейского аэропорта «Сайта Круз» в Соединенные Штаты, в колледж. Предыдущие десять лет были для Индии трудными – массовые протесты, бунты, сепаратистские движения, восстания и приостановка демократии. За всем этим стоял экономический упадок, в котором соединились скудный экономический рост и набирающая обороты инфляция. Экономический рост едва превышал прирост населения. При такой ситуации и при таком росте подушного ВВП, как в те времена, средний житель страны мог удвоить свои доходы только через пятьдесят семь лет. Многие талантливые и амбициозные индийцы считали, что будущего у них на родине нет. В 1980-х около 75 процентов выпускников Индийского технологического института эмигрировало в Америку.

Последнее десятилетие – начиная с 1997 года – выглядит совершенно иначе. Индия превратилась в мирную, стабильную и процветающую страну. Очаги сепаратизма и воинственного национализма угасли. Национальное правительство и правительства штатов менялись без всяких инцидентов. Наступило потепление даже в вечно напряженных отношениях с Пакистаном. И произошло это из-за трансформации индийской экономики: за десятилетие в целом она выросла на 6,9 процента, а за последнюю его половину – на 8,5 процента. Если эти темпы сохранятся, средний индиец сможет удвоить свой годовой доход менее чем через десять лет. Уже сейчас очевиден кумулятивный эффект новой экономики. За последние десять лет из нищеты выбралось больше жителей Индии, чем за предыдущие пятьдесят.

И мир это заметил. Каждый год в швейцарском Давосе проходит Всемирный экономический форум, и каждый год этот форум посвящен какой-то стране – эта страна предстает перед мировыми лидерами потому, что у нее либо очень толковый премьер-министр или министр финансов, либо она может убедительно рассказать о своих реформах. Я езжу в Давос уже двенадцать лет, и за это время ни одна страна не привлекала такого внимания и не вызывала таких обсуждений, как Индия в 2006-м. И дело не только в одной этой конференции. Мир как никогда ранее интересуется Индией. Иностранные лидеры съезжаются сюда ради установления глубоких и крепких отношений с некогда экзотическим краем.

Однако большинство иностранных наблюдателей пока еще не понимают, как реагировать на такой подъем Индии. Станет ли она очередным Китаем? И что это будет означать – экономически и политически? Сможет ли богатеющая Индия обогнать Китай? Будет ли она видеть в Соединенных Штатах своего союзника? Существует ли особый индусский (Hindu) взгляд на мир? Растерянных иностранцев может утешить тот факт, что индийцы сами не знают ответов на эти вопросы. В сегодняшней Индии происходит такое множество перемен, что времени на подобные размышления не остается.

Бурное развитие – это то, что произвело впечатление на Всемирный экономический форум. Когда вы выходили из самолета в цюрихском аэропорту, первое, что бросалось вам в глаза – огромный рекламный щит с надписью: «Невероятная Индия!» Сам Давос был заклеен посвященными Индии плакатами. «Самая быстроразвивающаяся рыночная демократия в мире!» – кричали местные автобусы. В гостиничных номерах каждого поджидала шаль «пашмина» и iPod, заряженный болливудскими песнями, – дары индийской делегации. В конференц-залах вы обязательно слышали индийскую речь и встречали представителей одной из десятка-другого крупнейших индийских компаний. Кроме того, там были правительственные чиновники, составляющие индийскую «команду мечты» – все умные, говорливые, способные подать свою страну в самом выгодном свете. Главным светским событием форума был индийский праздник, на котором группа индийских красавиц танцевала под ритмичные индусские напевы на фоне ярко-синего Тадж-Махала. Всегда безупречно одетый председатель форума Клаус Шваб красовался в индийском тюрбане и шали, вкушал тикку из курицы и обсуждал перспективы страны с Майклом Деллом. «Индия повсюду» – гласила растяжка. И так оно и было.

Такая успешная маркетинговая стратегия применялась затем неоднократно. В шестидесятую годовщину независимости Индии весь Нью-Йорк бурлил роскошными концертами, гала-представлениями, приемами с шампанским и семинарами, на которых восхвалялись культурные, политические и экономические успехи страны. Слоган India@60 четко говорил о стоящей за всем этим движущей силе – индийских технологических компаниях. Это празднование разительно отличалось от празднования пятидесятилетия независимости, вершиной которого стал скучнейший прием в индийском консульстве – из-за введенного еще Ганди запрета на алкоголь там угощали только соками, – на котором произносились речи об индийском многообразии. Конечно, сегодняшняя пышная кампания не сработала бы, если бы за ней ничего не стояло. За последние пятнадцать лет Индия превратилась во вторую по темпам роста страну в мире, пропустив вперед только Китай, и, похоже, она не собирается сбрасывать скорость и в следующем десятилетии. Подобно Китаю, сам ее размер – а население Индии составляет один миллиард человек – означает, что и тень, которую она отбрасывает на мир, тоже огромна.

Но если подъем Китая уже хорошо виден и его можно пощупать, у Индии все еще только впереди. Ее подушный ВВП составляет пока только 960 долларов. Но очертания будущего становятся все более четкими.

Исследования банка Goldman Sachs по БРИК предсказывают, что к 2040 году Индия сможет гордиться третьей по величине экономикой в мире. К 2050 году ее подушный доход вырастет в двадцать раз по сравнению с сегодняшним уровнем. Предсказания такого рода – дело опасное, так как тенденции часто меняются. Однако стоит все-таки отметить, что темпы нынешнего роста в Индии гораздо выше, чем предсказывалось в исследовании, и, что весьма существенно, у страны имеются обнадеживающие демографические перспективы. В то время как индустриальный мир будет стареть, в Индии по-прежнему будет множество молодых людей – другими словами, рабочих рук. Китай столкнулся с провалом в приросте населения из-за успеха их «политики одного ребенка»; в Индии же огромное количество молодежи: по иронии судьбы, их прежние попытки проводить политику планирования семьи провалились. (Вот вам и урок: любая социальная инженерия имеет непредвиденные последствия.) Если демография – это судьба, то будущее Индии надежно.

Но и сегодняшний день тоже впечатляет. Бедных в Индии стало в два раза меньше, чем двадцать лет назад. Частный сектор поразительно энергичен, год от года его доходы растут на 15, 20, 25 процентов. И этот сильный частный сектор состоит не только из аутсорсинговых фирм типа Infosys, по ассоциации с которой в США обычно судят об индийской экономике.

Прочитав все вышесказанное, каждый, кто действительно бывал в Индии, застынет в недоумении. «Индия? – недоверчиво переспросит этот путешественник. – С ее полуразвалившимися аэропортами, разбитыми дорогами, трущобами и нищими деревнями? Вы говорите об этой Индии?» Да, и это тоже Индия. В стране может быть несколько Силиконовых долин, но в ней также имеются и три Нигерии – то есть более 300 миллионов человек, живущих меньше чем на доллар в день. Здесь проживает 40 процентов всех бедняков мира, население Индии – второе в мире по количеству зараженных ВИЧ. Но, хотя Индия нищеты и болезней – это знакомая всем Индия, динамичная картина дает более живое представление, чем стоп-кадр. Индия меняется. Да, массовая нищета все еще существует, но новая экономическая энергия также ощущается повсюду. Это можно почувствовать даже в трущобах.

Многим визитерам Индия кажется ужасной. Западные бизнесмены едут в Индию, ожидая найти здесь другой Китай. Но такого никогда не будет. За китайским ростом внимательно следит могущественное правительство. Пекин решает, что стране нужны новые аэропорты, восьмиполосные шоссе и сверкающие технологические парки – и через несколько месяцев все готово. Власти жаждут контактов с многонациональными корпорациями и за считанные дни дают им и разрешения, и помещения. Один американский бизнесмен вспоминал, как китайский функционер повез его туда, где ему предлагалось разместить новое (и очень большое) оборудование. Участок оказался отличным – находился в центре, был хорошо расположен и соответствовал всем требованиям, за исключением одного: там стояли дома, жили люди, количество которых могло бы составить население небольшого города. Официальный чин улыбнулся и сказал: «Не волнуйтесь, через полтора года здесь никого не будет». И не было.

У Индии нет правительства, которое может – или станет – выселять людей ради иностранных инвесторов. В Дели и Мумбаи нет блистательной инфраструктуры, подобной Пекину или Шанхаю, не существует в индийских городах и управляемой урбанизации, подобной той, что есть в китайских городах. Я как-то спросил Виласрао Дешмука, главного министра одного из самых индустриализированных индийских штатов, может ли Индия что-то почерпнуть в китайской плановой модели городского развития, и он ответил: «Да, но до определенного предела. В Китае, прежде чем человек переедет в город, от него часто требуют доказательства, что он имеет там работу. Из-за этого миллионы жаждущих найти работу не скапливаются в окружающих города трущобах. Но я так поступить не могу. Конституция Индии гарантирует свободу передвижения. Если кто-то хочет приехать на поиски работы в Мумбаи, он волен это сделать».

Индийский экономический рост происходит не благодаря усилиям правительства, а вопреки им. Он идет не сверху вниз, а снизу вверх – путаный, хаотичный и по большей части незапланированный. Главные преимущества страны – это настоящий частный сектор, устоявшееся право частной собственности, независимые суды и главенство закона (хотя нарушения встречаются часто). Основа индийского роста – частный сектор. В Китае частных компаний уже двадцать лет назад не было вообще, в Индии некоторые из них существуют по сто лет. И каким-то образом они преодолели все препятствия, прорвались через бюрократические препоны, через плохую инфраструктуру – и заработали свои деньги. Если они не в состоянии из-за плохих дорог и портов экспортировать крупные товары, они экспортируют программное обеспечение и услуги – то, что можно переслать по проводам. Гурчаран Дас, бывший президент индийского отделения Procter Gamble, заметил: «Правительство по ночам спит, а экономика растет».

Наиболее впечатляющая характеристика сегодняшней Индии – это ее человеческий капитал: огромное и все растущее количество предпринимателей, менеджеров и находчивых бизнесменов-одиночек. Их становится все больше и больше, их количество растет с немыслимой скоростью, частично оттого, что они владеют языком современности – английским языком. Оставшийся от правления Великобритании английский язык оказался самым ценным ее наследством. Поэтому класс индийских менеджеров и предпринимателей хорошо знаком с западными тенденциями в бизнесе, ему не нужны переводчики или гиды. Они способны сами читать все, что им требуется, о компьютерах, теории менеджмента, рыночной стратегии, о последних инновациях в науке и технологии. Они бегло говорят на языке глобализации.

В результате страна очень отличается от других развивающихся стран. ВВП Индии на 50 процентов составляют услуги, на 25 – индустрия и на 25 – сельское хозяйство. Есть еще только две страны, которые имеют подобный профиль – Португалия и Греция, страны со средним доходом, которые уже миновали первые фазы массовой индустриализации и вступают в постиндустриальную экономику. Индия отстает от них в производстве и сельском хозяйстве, но опережает в услугах – такую комбинацию никто и не мог запланировать. Также удивительна роль потребителя в индийском росте. В большинстве из добившихся успеха азиатских стран правительства принимали меры, заставлявшие людей экономить, и рост шел за счет аккумуляции капитала и доброжелательной к рынку политики. В Индии потребитель – король. Молодые индийские профессионалы не копят деньги, чтобы в конце жизни обзавестись собственным домом. Они берут ипотеку. Выпуск кредитных карт растет на 35 процентов в год. Личное потребление составляет невероятные 67 процентов ВВП, намного выше, чем в Китае (42 процента) или в любой Другой азиатской стране. Единственная страна, в которой доля личного потребления выше – 70 процентов, – это Америка.

Но даже при том, что индийская инфраструктура улучшается и запланированы строительство или перестройка аэропортов, дорог и портов, Индия все равно не станет похожей на Китай. Демократия может приносить определенные преимущества в долгосрочной Перспективе, но сравниться с автократичными правительствами в способности запланировать и осуществить основные инфраструктурные проекты не может никто. Это очевидно, с кем Китай нисравнивай – с Индией или с Великобританией. Архитектор Норман Фостер говорил мне, что за то время, которое потребовалось на разного рода согласования – в основном экологические – для строительства одного нового здания в аэропорту Хитроу, пятого терминала, он успел построить – от начала до конца – совершенно новый пекинский аэропорт, который больше, чем все пять терминалов Хитроу вместе взятые.

Но все же хотя хорошая инфраструктура по душе иностранным путешественникам и инвесторам и говорит о том, что страна движется вперед, ее экономическое влияние часто преувеличивают. В период самого быстрого роста Китая, в 1980-х и в начале 1990-х, дороги там были ужасные, а мосты и аэропорты – еще хуже, чем в теперешней Индии. Даже в развитом мире страна с лучшей инфраструктурой не всегда выходит в победители. Железные и автомобильные дороги Франции куда лучше, чем в Америке. Однако именно американская экономика развивалась в последние три десятилетия быстрее всех. Энергичный частный сектор может дать невероятный рост, даже если ему и приходится перемещаться по плохим дорогам.

Некоторые ученые утверждают, что у индийского пути есть четкие преимущества. Яшень Хуань из Массачусетского технологического института отмечает, что индийские компании используют свой капитал намного эффективнее, чем компании китайские, отчасти потому, что у них нет доступа к почти неограниченному его запасу. Они соизмеряют свою эффективность с мировыми стандартами и лучше управляются, чем китайские фирмы. Несмотря на то, что Индия начала свои реформы позже, чем Китай (и потому находится на более ранней стадии цикла развития), в Индии уже появилось намного больше компаний мирового класса, включая Tata, Infosys, Ranbaxy и Relience. И эти преимущества даже более заметны на нижнем уровне. Каждый год в Японии вручаются престижные премии Деминга за инновации в области менеджмента. В течение последних пяти лет индийские компании награждали чаще, чем компании всех остальных стран, включая саму Японию. Индийский финансовый сектор столь же прозрачен и эффективен, как и во всех других развивающихся азиатских странах (за исключением Сингапура и Гонконга).

«Статистика не отражает изменений в менталитете, – говорит Удай Котак, основатель процветающей компании по оказанию финансовых услуг. – Индия моего детства и юности – совсем другая страна. Молодые люди, с которыми я сейчас работаю, гораздо более уверены в своем будущем, и им нравится то, что они здесь делают».

Городская Индия бурлит энтузиазмом. Модные дизайнеры, писатели, художники говорят о распространении своего влияния на весь мир. Домашняя аудитория звезд болливудского кино составляла полмиллиарда человек, и сейчас они завоевывают новых поклонников за пределами Индии. Индийские игроки в крикет реформируют свою игру, чтобы за рубежом на их матчи ходило как можно больше зрителей. Кажется, будто сотни миллионов людей вдруг нашли способ раскрыть свой потенциал. Как сказал один известный индиец, «наступает момент – а такой момент случается в истории редко, – когда мы делаем шаг от прошлого к будущему, когда кончается одна эпоха, и дух нации, долго подавляемый, находит свое выражение».

Эти слова, которые индийцы старшего поколения знают наизусть, произнес первый премьер-министр страны Джавахарлал Неру сразу после полуночи 15 августа 1947 года, когда Великобритания передала власть Индийской конституционной ассамблее. Неру говорил о рождении Индии как независимого государства. То, что происходит сегодня, это рождение Индии как независимого общества – шумного, пестрого, открытого, энергичного и, самое главное, готового к переменам. Индия уходит в отрыв не только от собственного прошлого, но и от путей, по которым движутся другие страны Азии. Это – не спокойная, управляемая, квазиавторитарная страна, которая действует постепенно согласно плану. Это шумная демократия, которая в конечном счете наделяет свой народ большей экономической силой.

Один из богатейших людей Индии, мультимиллиардер Азим Премжи, заработавший свое состояние на программном обеспечении, заявил, что передаст большую часть своих денег в особый фонд – аналогично тому, как это сделал Билл Гейтс. Анил Аггарвал, еще один «сделавший себя» миллиардер, объявил о планах передать 1 миллиард долларов на учреждение нового частного университета в Ориссе, одном из беднейших индийских регионов. Частные и некоммерческие группы принимают участие в улучшении здравоохранения и образования, беря на себя роль, которая должна была бы принадлежать государству. По некоторым оценкам, более 25 процентов школ и 80 процентов учреждений системы здравоохранения в Индии находятся сейчас за пределами госсектора. Компания Infosys Technologies, второй по величине разработчик программного обеспечения в Индии, создала свой собственный корпоративный фонд для строительства в сельских районах больниц, сиротских приютов и школ, которые он снабжает также учебниками.

О подобных вещах мы уже слышали. В одном важном вопросе Индия – одна из беднейших стран мира – поразительно напоминает страну богатейшую, Соединенные Штаты Америки. В обеих странах общество доминирует над государством.

Сегодня к Индии применим опыт, который Соединенные Штаты Америки приобрели в конце XIX века. Скованность, вызванная причинами внутреннего характера, значительно замедлила политическое восхождение Америки к статусу мировой державы. К 1890 году Америка обогнала Британию и стала ведущей мировой экономикой, но во внешнеполитическом и военном смысле она была второразрядной страной. В мировом рейтинге ее армия занимала 14-е место после Болгарии. ВМФ США по количеству боевых единиц составлял одну восьмую от итальянского, хотя по промышленной мощи Америка превосходила Италию в тринадцать раз. Она участвовала лишь в немногих международных встречах и конгрессах, ее дипломаты были незначительными игроками в мировой политике. Вашингтон был маленьким приходским городком, правительство обладало ограниченной властью, а президентство вообще не считалось ключевой должностью.

Несомненно, Америка в конце XIX века была слабым государством, и потребовались десятилетия, значительные внутренние перемены и глубокий международный кризис, чтобы ситуация изменилась. Вследствие депрессии и мировых войн американское государство – Вашингтон – разрослось, стало централизованным и получило неоспоримое преимущество над другими государствами. А президенты, от Теодора Рузвельта до Вудро Вильсона, начали превращать Америку в мировую державу.

В конечном счете основа могущества Америки – энергичное американское общество – была одновременно ее величайшей силой и слабостью. Общество произвело на свет самое себя и исполинскую экономику Америки. Но оно же тормозило ее рост, делало развитие непредсказуемым, а участие во внешней политике – слабым и незначительным. Вероятно, Индию ожидает та же ситуация: общество сможет достойно реагировать на благоприятные возможности глобализованного мира, страна будет развиваться и преуспевать в условиях глобальной экономики и глобального общества. Но политическая система Индии слаба, у нее недостаточно возможностей, чтобы играть достойную роль в этом новом мире. Несколько кризисов могли бы изменить ситуацию, но в отсутствие шокового воздействия на систему в новой глобальной игре индийское общество будет оставаться впереди индийского государства.

Это напряжение между обществом и государством сохраняется в Америке по сей день. И, действительно, об этом неплохо было бы вспомнить, поскольку мы обращаемся к самому важному игроку XXI века и задаем вопрос: как сама Америка станет реагировать на постамериканский мир?

22 июня 1897 года примерно четыреста миллионов человек во всем мире, четверть тогдашнего населения Земли, получили выходной день. В этот день отмечалось шестидесятилетие восхождения королевы Виктории на британский трон. «Бриллиантовый юбилей» праздновали пять дней на море и суше, но высшей его точкой стали военный парад и благодарственный молебен, которые прошли 22 июня. В них участвовали генерал-губернаторы одиннадцати британских колоний, имевших статус самоуправляющихся, а также принцы, герцоги, послы и посланники со всего мира. В военной процессии приняли участие пятьдесят тысяч солдат, включая гусаров из Канады, кавалеристов из Нового Южного Уэльса, карабинеров из Неаполя, верблюжьей кавалерии из Биканера, гурков из Непала и многих-многих других. Во всем этом присутствовал, как написал один историк, «дух Римской империи».

Юбилей пышно отметили во всех уголках империи. «В Хайдарабаде освободили каждого десятого заключенного, – писал Джеймс Моррис, – в Рангуне состоялся грандиозный бал, во дворце султана в Занзибаре был дан торжественный обед, канонерские лодки в Столовой бухте салютовали из всех орудий, во Фритауне в воскресной школе были организованы обильные угощения, в пригороде Гонконга Хэппи Вэлли состоялся концерт церковного хора». В Бангалоре возвели статую королевы, а в Визагапатаме открыли новое здание муниципалитета. В Сингапуре, в центре Паданга, был установлен памятник основателю города сэру Стамфорду Раффлзу, а в Шанхае (который даже не был британской колонией) посреди общественного парка открыли фонтан. Десять тысяч школьников прошли по улицам Оттавы, размахивая британскими флагами. Празднествам не видно было конца.

В Лондоне восьмилетний мальчик по имени Арнольд Тойнби забрался на плечи своего дяди, откуда и разглядывал парад. Ставший впоследствии известнейшим историком своего времени, Тойнби вспоминал о великолепии того дня, как если бы солнце «остановило свой бег посреди Небес, как оно, должно быть, однажды замерло по приказу Иисуса Навина». «Я помню атмосферу, – писал он, – нам казалось, что мы взобрались на вершину мира, мы достигли пика и останемся там навсегда. Безусловно, есть такая штука под названием «история», и иногда история – это неприятности, которые происходят с другими людьми. Но я был уверен, что к нам это не относится».

Естественно, история коснулась Британии. Коснется ли она также Америки, сверхдержавы наших дней? Или уже коснулась? Точной аналогии не существует, но Британия в момент своего наивысшего расцвета ближе всех к положению, которое занимает сегодня Америка. Когда мы размышляем, каким образом перемены повлияют на Америку, стоит очень внимательно присмотреться к опыту Великобритании.

Дилеммы, с которыми столкнулась Британия, отдаются эхом в сегодняшнем дне. Недавние военные вторжения Америки в Сомали, Афганистан и Ирак имеют параллели с вторжениями Британии в эти же страны много лет назад. Главная стратегическая проблема сохранения статуса единственного глобального игрока на мировой арене удивительно похожа. Однако между Британией тогда и Америкой сейчас имеются также и фундаментальные различия. Для Британии по мере того, как она пыталась сохранить статус сверхдержавы, самым серьезным вызовом был экономический, а не политический. В случае Америки все наоборот.

Сегодня трудно даже вообразить себе размеры Британской империи. В момент своего наивысшего могущества она занимала около четверти поверхности Земли, где обитала четверть ее населения. Сеть управлявшихся из Лондона колоний, территорий, баз и портов покрывала весь мир, империю охранял королевский флот – величайшая морская сила в истории. Во время «Бриллиантового юбилея» в Портсмуте выстроились 165 военных судов, на которых находилось сорок тысяч моряков и три тысячи орудий – крупнейшая эскадра в истории.

В течение предшествующих двадцати пяти лет между пунктами империи было проложено 170 тысяч морских миль океанских кабелей и 662 тысячи миль проводов на столбах и подземных кабелей. Британские суда способствовали развитию первой мировой сети связи – телеграфа. Железные дороги и каналы (и самый важный – Суэцкий канал) углубили связующую способность системы. За счет всего этого Британская империя создала первый по-настоящему мировой рынок.

Американцы рассуждают о привлекательности своих идей и культуры, но «мягкая мощь» государства родилась в XIX веке в Британии. Благодаря империи английский стал языком международного общения, на нем говорят от Карибов до Каира, от Кейптауна до Калькутты, английскую литературу знают во всем мире – Шекспир, Шерлок Холмс, «Алиса в стране чудес», «Школьные годы Тома Брауна». Сюжеты и персонажи английских авторов прочно вошли в мировую культуру и занимают в ней особое место.

Это же касается и множества английских ценностей. Историк Клаудио Велис отмечает, что в XVII веке две империи тех лет – Британия и Испания – пытались экспортировать идеи и методы правления в свои западные колонии. Испания желала распространить на Новый Свет контрреформацию, тогда как Британия стремилась к процветанию религиозного плюрализма и капитализма. Как оказалось, британские идеи были более универсальными, чем испанские. На самом деле формы работы и досуга в современном обществе наполнены ценностями первой в мире индустриальной нации. Возможно, Британия была самым успешным в истории экспортером своей культуры. Мы говорим сегодня об «американской мечте», но до нее был «английский образ жизни» – тот, за которым следили, которым восхищались и копировали во всем мире. Например, идеи игры по правилам, атлетизма и любительского спорта выдвинул знаменитый английский педагог доктор Томас Арнольд, глава легендарной мужской частной школы «Рагби» (именно в ней развиваются события в «Школьных годах Тома Брауна»), находившийся под большим влиянием французского барона де Кубертена, который в 1896 году положил начало современным Олимпийским играм. Писатель Иэн Бурума точно охарактеризовал Олимпийские игры как «английскую буколическую фантазию».

В июне 1897 года далеко не все из этого можно было осознать, но многое было можно. Не одни лишь британцы сравнивали свою империю с римской. Парижская Figaro писала, что «власть, которая управляет людьми – и управляет в их интересах – в Канаде, Австралии, Индии, Южно-Китайском море, Египте, Центральной и Южной Африке, в Атлантике и Средиземноморье, – эта власть сравнялась с римской, если не превзошла ее». Берлинская Kreuz-Zeitung, обычно отражавшая антианглийские взгляды прусской юнкерской элиты, описывала империю как «практически неприступную». По другую сторону Атлантики захлебывалась от восторга New York Times: «Мы часть, и огромная часть Великобритании, которой определенно суждено править этой планетой».

Но Британии не удалось надолго закрепиться на взятых ею высотах. Всего через два года после «Бриллиантового юбилея» Соединенное королевство вступило в бурскую войну – конфликт, который многие историки считают началом заката сверхдержавы. В Лондоне были уверены, что выиграют войну малой кровью. В конце концов, британская армия недавно победила в сражении с дервишами в Судане, хотя у тех был двукратный перевес в численности. В сражении при Омдурмане всего за пять часов британцы убили и ранили 48 тысяч дервишей, сами же потеряли только 48 солдат. Многие воображали, что победа над бурами будет еще более простым делом. В конечном счете, как заметил один член парламента, речь идет о том, что «Британской империи противостоит тридцать тысяч фермеров».

Причины для войны были как будто благородными: нужно было защитить права англоговорящих граждан Южной Африки, с которыми правительство голландских переселенцев, или буров (на голландском языке и на языке африкаанс «бур» означает «фермер»), обращалось как с людьми второго сорта. Однако от внимания Лондона не укрылся тот факт, что после того, как в этом регионе в 1886-м нашли золото, на долю Южной Африки стала приходиться четверть мировой добычи этого металла. В любом случае, африканеры нанесли упреждающий удар, и в 1899 году война началась.

С самого начала для Британии все складывалось не лучшим образом. У англичан было больше войск, у них было более современное оружие, а на поля сражения были отправлены лучшие генералы (включая героя Омдурмана лорда Китченера). Но буры отчаянно оборонялись, лучше знали местность, пользовались поддержкой большинства белого населения и успешно применяли партизанскую тактику, которая строилась на хитрости и быстроте. Огромное военное превосходство британцев не имело почти никакого значения, и командиры стали прибегать к жестокой тактике: они сжигали деревни, сгоняли жителей в концентрационные лагеря (первые в мире), посылали в бой все новые и новые войска. В конечном итоге в Южной Африке сосредоточилось 450-тысячное войско, сражавшееся с 45-тысячным народным ополчением.

Буры не могли сдерживать британцев вечно, и в 1902 году они капитулировали. Однако в широком смысле Британия войну проиграла. Погибли 45 тысяч человек, было потрачено полмиллиарда фунтов, армия разрослась до критического состояния; во время войны обнаружилось множество случаев некомпетентности и коррупции. Более того, жестокая тактика ведения войны подорвала репутацию Британии в глазах всего мира. Внутри страны все это породило или обнажило глубокие противоречия во взглядах на мировое господство Британии. Другие супердержавы – Франция, Германия, Соединенные Штаты – чинили препятствия Лондону. «У них больше не осталось друзей», – писал историк Лоуренс Джеймс о Британии 1902 года.

Перенесемся в день сегодняшний. Другая всемогущая и непобедимая сверхдержава одерживает легкую победу в Афганистане и затем принимается за то, что, безусловно, будет еще одним легким сражением – на этот раз с находящимся в изоляции режимом Саддама Хусейна в Ираке. Результат: за быстрой военной победой последовала долгая и напряженная борьба, полная политических и военных просчетов, встреченная недовольством во всем мире. Аналогия очевидна: Соединенные Штаты – это Британия, война с Ираком – бурская война, и следовательно, будущее Америки выглядит безрадостным. Чем бы ни закончилась война в Ираке, стоила она огромных денег. Война привела Соединенные Штаты в состояние огромного напряжения и смятения, на армию оказывается давление, репутация страны запятнана. Государства-изгои вроде Ирана и Венесуэлы и сверхдержавы вроде России и Китая используют в своих целях небрежность и невезение Вашингтона. И вновь звучит знакомая тема заката империи. История повторяется.

Но сколь явным ни было бы сходство, условия не совсем те же. Британия была странной сверхдержавой. Историки написали сотни трудов, объясняя, какие шаги во внешней политике мог бы предпринять Лондон, чтобы изменить свое будущее. Одни говорят, что все сложилось бы иначе, если бы Британия избежала бурской войны. Другие говорят, что ей следовало бы держаться подальше от Африки. Найэл Фергюсон выдвигает заманчивую версию, что если бы Британия не ввязалась в Первую мировую войну (а без участия Британии никакой мировой войны не было бы), она могла бы удержаться на позиции сверхдержавы. В этой цепочке рассуждений есть своя правда. Первая мировая война обанкротила Британию, но чтобы привести события в соответствие с историческим контекстом, стоит взглянуть на эту историю под другим углом. Необъятная империя Британии была порождением уникальных обстоятельств. Удивительно не то, что Британия пришла в упадок, удивительно, что ее доминирование продолжалось так долго. Понимание того, как Британия играла свою роль – становясь со временем все слабее и слабее, – может помочь Америке осветить ее путь в будущее.

Британия веками была богатой страной (и великой державой большую часть своего существования), но в статусе экономической сверхдержавы она пребывала чуть дольше одного поколения. Мы часто ошибаемся, датируя апогей Британии в соответствии с яркими имперскими событиями, такими как «Бриллиантовый юбилей», которые в то время рассматривались как знаки ее могущества. На самом деле к 1897-му лучшие годы Британии были уже далеко позади. Подлинный апогей Британии пришелся на предыдущее поколение, между 1845-1870 годами. В то время Британия производила более 30 процентов мирового валового продукта. Она потребляла энергии в пять раз больше, чем Соединенные Штаты и Пруссия, и в 155 раз больше, чем Россия. На ее долю приходилась одна пятая мирового товарооборота и две пятые мирового производства. И все это при двух процентах от общего населения Земли!

В 1820 году, когда главными факторами валового национального продукта были население и сельское хозяйство, экономика Франции была больше экономики Британии. К концу 70-х годов XIX века Соединенные Штаты сравняются с Британией по большинству промышленных показателей, а к началу 80-х уже превзойдут ее – как это сделает и Германия пятнадцатью годами позже. К началу Первой мировой войны американская экономика вдвое превышала британскую, суммарные экономические показатели Франции и России также были больше британских. В 1860 году на долю Британии приходилось 53 процента мирового производства чугуна (в то время это было символом огромной промышленной мощи), а 1914-м она производила уже менее 10 процентов.

Несомненно, измерять могущество можно разными способами. Во время Первой мировой войны Лондон все еще оставался политической столицей мира. Везде за пределами Европы приказы из Лондона обсуждению не подлежали. Британия обзавелась империей еще до подъема национализма, поэтому она почти не встречала препятствий в деле организации и сохранения контроля над обширными территориями. Ее военно-морская мощь более века не имела себе равных. Она демонстрировала большую изобретательность в искусстве управления империей. В результате империя оставалась доминирующей силой в банковском деле, судоходстве, страховом бизнесе и в инвестициях. Лондон все еще был центром мировой финансовой системы, а фунт стерлингов – мировой резервной валютой. Даже в 1914 году Британия инвестировала за границу вдвое больше капиталов, чем ее ближайший конкурент Франция, и впятеро больше, чем Соединенные Штаты. Экономическая отдача от этих инвестиций и других «невидимых операций» в определенном смысле маскировала закат Британии.

Однако в действительности британская экономика запаздывала. В те годы производство все еще составляло львиную долю национальной экономики, а товары, которые производила Британия, представляли скорее прошлое, чем будущее. В 1907 году она произвела в четыре раза больше велосипедов, чем США, но Соединенные Штаты выпустили в двенадцать раз больше автомобилей. Заметным стал разрыв в химической промышленности, в производстве научного оборудования, во многих других областях. Общая тенденция была очевидной: темпы роста Британии упали с 2,6 процента в ее лучшую пору до 1,9 процента в 1885 году и в дальнейшем продолжали падать. Тем временем рост Соединенных Штатов и Германии составлял около 5 процентов. Возглавив первую промышленную революцию, Британия хуже понимала, как следует приспосабливаться ко второй.

Ученые стали обсуждать причины заката Британии практически с того момента, когда этот закат начался. Некоторые заостряли внимание на геополитике, другие – на экономических факторах: недостаточных инвестициях в новые заводы и оборудование, плохих трудовых отношениях и неумелом маркетинге. Британский капитализм остался старомодным и негибким. Британская промышленность застыла на уровне мелкого кустарного производства, в котором были заняты искусные ремесленники – это все резко отличалось от рационально организованных массовых производств, возникших в Германии и Соединенных Штатах.

В культуре также обнаружились проблемы. Богатая Британия перестала уделять внимание практическому образованию. Естественные науки и география считались менее важными, чем литература и философия. Британское общество сохраняло класс феодалов во главе с землевладельцами-аристократами. Элита презирала производство и технологии до такой степени, что успешные предприниматели были вынуждены выдавать себя за аристократов, окружать себя имениями и лошадьми и тщательно скрывать источники своих доходов. Вместо того чтобы изучать химию или электротехнику, их сыновья в Оксфорде сутками напролет штудировали историю и литературу Древней Греции и Рима.

Возможно, ни один из этих промахов не имел решающего значения. Пол Кеннеди указывает, что доминирование Британии в XIX веке было результатом целого ряда в высшей степени необычных обстоятельств. Учитывая имевшийся в тот момент набор инструментов – географические особенности, население, ресурсы, – можно было с полным основанием ожидать рост валового внутреннего продукта от 3 до 4 процентов от мирового ВВП, но он превысил эти цифры в десять раз. Как только эти необычные условия начали исчезать – когда другие западные страны приступили к индустриализации, объединилась Германия, а Соединенные Штаты решили проблему разделения страны на север и юг, – дела Британии пошли на убыль. Британский политик Лео Эмери отчетливо видел это в 1905 году: «Как эти крохотные острова умудряются сохранять независимость в долгой схватке с такими великими и богатыми империями, какими быстро становятся Соединенные Штаты и Германия? – задавал он вопрос. – Как с населением в сорок миллионов мы можем конкурировать со странами, которые вдвое больше нас?» Именно этот вопрос задают сейчас себе многие американцы, наблюдая за подъемом Китая.

Благодаря трезвой стратегической оценке и отличной дипломатии Британии удавалось сохранять позицию ведущей мировой силы на протяжении десятилетий даже после потери экономического господства. Ранее, как только баланс сил изменился, Лондон принял важное решение, которое продлило его влияние на многие годы: он примирился с подъемом Америки, а не стал с ней соперничать. В течение ряда десятилетий после 1880 года Лондон сдавал набирающему силу и напористому Вашингтону позицию за позицией. Лондону было нелегко уступать власть своей бывшей колонии – стране, с которой Британия вела две войны (войну за независимость и войну 1812 года) и симпатизировала сепаратистам во время недавней Гражданской войны. И все же Британия полностью сдала Западное полушарие своей бывшей колонии, несмотря на то, что имела там обширные интересы. Попытайся Британия противостоять росту Соединенных Штатов, в довершение всего она оказалась бы обескровленной.

Несмотря на все ошибки, которые были совершены в следующие пятьдесят лет, стратегия Лондона в отношении Вашингтона – ей следовали все правительства Британии с 90-х годов XIX века – подразумевала, что Британия может сосредоточить свое внимание на других важнейших направлениях. В результате Британия осталась владычицей морей, контролируя свои маршруты и тайные тропы с помощью «пяти ключей», про которые говорят, что они запирают весь мир – Сингапур, Кейптаун, Александрия, Гибралтар и Дувр. Британия сохранила контроль над империей и мировое влияние, многие десятилетия мало кто отваживался бросить ей вызов. По договору после Первой мировой войны ей отошли 1,8 квадратной мили территории и тринадцать миллионов новых подданных, главным образом на Ближнем Востоке.

И все же пропасть между ее политической ролью и экономическими возможностями продолжала увеличиваться. Империя, бывшая первоначально вполне рентабельной, к началу XX века почти до капли высосала британскую казну. Время дорогих привычек закончилось. Британская экономика расшатывалась. Первая мировая война обошлась более чем в 40 миллиардов долларов, а Британия, некогда главный мировой кредитор, набрала долгов в размере 136 процентов от ее валового внутреннего продукта. Десятикратное увеличение государственного долга означало, что к середине 1920-х годов XX века одни только платежи по процентам съедят половину государственного бюджета. Британия хотела поддерживать свою военную мощь на должном уровне, и после Первой мировой войны по серьезно сниженным ценам приобрела германский флот, что мгновенно вернуло ей статус ведущей морской державы. Но к 1936 году ассигнования на военные цели Германии были в три раза больше, чем в Британии. В том же году, когда Италия вторглась в Абиссинию, Муссолини также ввел 50-тысячную армию в Ливию – ее численность превышала в десять раз британские войска, защищавшие Суэцкий канал.

Именно эти обстоятельства – наряду с памятью о недавней мировой войне, которая унесла жизни более семисот тысяч молодых британцев, – привели к тому, что британское правительство в 1930-е годы перед лицом угрозы фашизма предпочло выдавать желаемое за действительное и пошло на уступки, вместо того чтобы выступить против Гитлера. Теперь стратегию диктовали финансовые интересы. Решение превратить Сингапур в «мощную военно-морскую базу» является прекрасной тому иллюстрацией. Британия видела в этом «восточном Гибралтаре» стратегическое дефиле между Индийским и Тихим океанами, где можно было бы остановить продвижение японцев на запад. (У Британии была возможность сохранить союз с Токио – за счет новых компромиссов, – но Соединенные Штаты и Австралия возражали против этого.) Это была практичная стратегия. Однако с учетом шаткого материального положения Британии средств для финансирования этого проекта не хватало. Судоремонтные верфи были слишком малы для флота, который мог бы противостоять Японии, горючего недоставало, фортификационные сооружения были весьма скромными. Когда японцы атаковали Сингапур в 1942 году, он пал через неделю.

Вторая мировая война стала последним гвоздем, вбитым в гроб экономической мощи Британии. (В 1945-м ВВП Америки был в десять раз больше британского.) Однако даже тогда Британия оставалась сравнительно влиятельной страной – отчасти благодаря практически сверхчеловеческой энергии и амбициям Уинстона Черчилля. Когда вы знаете о том, что Америка оплатила практически все затраты союзников, а на долю России пришлись самые большие потери в живой силе, становится ясно, какая воля потребовалась Британии, чтобы остаться одной из трех ведущих стран, решивших судьбу послевоенного мира. Фотографии Рузвельта, Сталина и Черчилля на конференции в Ялте в феврале 1945 года отчасти вводят в заблуждение. В Ялте не было «большой тройки». Там была «большая двойка» плюс один гениальный политический антрепренер, который сумел оставить себя и страну в игре, вот почему Британия сохранила множество признаков супердержавы во второй половине XX века.

Естественно, за это пришлось платить. Компенсируя займы, предоставленные Лондону, Соединенные Штаты взяли под свой контроль более десятка британских баз на Карибах, в Канаде, в Индийском и Тихом океанах. «Британская империя перешла к американскому ростовщику», – заметил один из членов парламента. Экономист Джон Меинард Кейнс был куда более сердит, по его словам, ленд-лиз был попыткой «отобрать у Британской империи ее лучшие части». Менее эмоциовальные наблюдатели видели, что это неизбежно. Арнольд Тойнби, к тому времени ставший выдающимся историком, успокаивал британцев, утверждая, что «рука Америки будет куда легче, чем рука России, Германии или Японии, – вот какие у нас альтернативы».

Важнейшим обстоятельством являлось то, что крах Британии как великой мировой державы произошел не из-за негодной политики, а из-за негодной экономики. Британия имела огромное влияние в мире, но ее экономика была структурно слабой. Ситуация еще более усугублялась опрометчивыми действиями, которые создавали проблемы, – уходом от золотого стандарта и возвращением к нему, введением имперских пошлин, увеличением военных долгов. После Второй мировой войны Британия приняла экономическую программу социалистов, план Бевериджа, согласно которому значительные сектора экономики подлежали национализации и жесткому регулированию. Как реакция на плачевное состояние страны это было понятно, но к 1960-м и 1970-м годам такая экономическая политика обрекла Британию на стагнацию – пока Маргарет Тэтчер в 1980-е не развернула британскую экономику в нужном направлении.

Несмотря на семидесятилетний закат экономики, ослабевшая рука Лондона демонстрировала чудеса политического искусства. История Британии преподает Соединенным Штатам несколько важных уроков.

Во-первых, очень важно отметить, что основная характерная черта упадка Британии – необратимое ухудшение экономических показателей – на самом деле неприменима к сегодняшним Соединенным Штатам. Непревзойденное экономическое положение Британии измерялось несколькими десятилетиями, тогда как экономический рост Америки продолжался более 130 лет. Экономика США стала крупнейшей в мире в середине 80-х годов XIX века и остается таковой сегодня. На самом деле с тех самых пор Америка сохраняет на удивление стабильный показатель ВВП в общем объеме мирового производства. За исключением коротких периодов в конце 40-х и в 50-х годах XX века – когда остальной промышленный мир лежал в руинах, а доля ВВП Америки выросла до 50 процентов! – на Соединенные Штаты на протяжении века приходилось около четверти мирового производства.

Согласно большинству прогнозов, в 2025 году экономика США по номинальному валовому внутреннему продукту все еще будет вдвое превосходить китайскую (хотя в категориях покупательной способности разрыв будет не столь велик).

Это различие между Америкой и Британией можно проследить по их военным бюджетам. Великобритания была владычицей морей, но никогда не правила сушей. Британская армия была довольно маленькой – как однажды ехидно заметил германский канцлер Отто фон Бисмарк, если бы британцы осмелились напасть на Германию, он просто арестовал бы их силами местной полиции. Более того, господство Лондона на морях – по водоизмещению британский флот превосходил тоннаж судов двух ближайших конкурентов, вместе взятых, – опустошало казну. Американская военная машина, напротив, господствует на всех уровнях – на суше, на море, в воздухе и космосе, – на ее содержание уходит больше средств, чем суммарный военный бюджет четырнадцати ближайших конкурентов США; расходы Америки составляют почти половину мировых средств, тратящихся на оборону.

Некоторые утверждают, что даже эти цифры военных расходов занижены, так как в них не включены затраты США на научные и технологические исследования военного характера. На исследования и опытно-конструкторские работы в области обороны США тратят больше всех остальных стран мира, вместе взятых. И, что очень важно, это никак не подрывает экономику. Расходы на оборону в процентах от ВВП сейчас составляют 4,1 – это ниже, чем во времена холодной войны. (При Эйзенхауэре они доходили до 10 процентов от ВВП.) Секрет кроется в знаменателе дроби. По мере роста ВВП США расходы, которые в противном случае были бы непосильными, становятся им по карману. Вы можете считать войну в Ираке или трагедией, или благородным делом. Однако в любом случае она не приведет к банкротству Соединенных Штатов. Война была дорогой, но общий ценник Ирака и Афганистана – 125 миллиардов долларов в год – не превышает одного процента ВВП. Для сравнения: Вьетнам стоил 1,6 процента американского ВВП в 1970 году и десятков тысяч жизней американских солдат.

Однако военная мощь США – это не причина могущества страны, а его следствие. Его горючим является экономическая и технологическая база, которая продолжает оставаться весьма прочной. Сегодня Соединенные Штаты оказались перед лицом куда более глубоких и серьезных проблем, чем те, с которыми страна когда-либо сталкивалась в своей истории, а экономический рост других стран означает, что США лишатся части своей доли мирового ВВП. Но этот процесс не будет похожим на закат Британии в XX веке, когда страна потеряла ведущие позиции в инновациях, энергетике и предпринимательстве. Америка сохранит действенную и энергичную экономику, останется на переднем крае всех последующих революций в науке, технологиях и промышленности – пока сможет справляться с брошенными ей вызовами.

Пытаясь объяснить, как Америка впишется в новый мир, я иногда говорю: «Оглянитесь по сторонам». Будущее уже наступило. За последние двадцать лет глобализация стала шире и глубже. Стало больше промышленно развитых стран, коммуникационные технологии уравняли положение игроков, капиталы свободно перемещаются по всему миру. И Америка извлекла огромную выгоду из этих процессов. Ее экономика получила сотни миллиардов долларов инвестиций – редкое явление для страны, обладающей столь значительным собственным капиталом. Ее компании успешно внедрились в новые страны и новые области промышленности, они пользуются новыми технологиями и новыми технологическими процессами, продолжая наращивать свои прибыли. Несмотря на то, что последние двадцать лет доллар был очень дорогим, американский экспорт твердо стоит на ногах.

Рост ВВП, то есть чистая прибыль, за последнюю четверть века составил в среднем 3 процента, что существенно больше, чем в Европе. (За тот же период средний показатель по Японии равен 2,3 процента.) Рост производительности труда, этот эликсир современной экономики, вот уже десять лет превышает 2,5 процента, то есть процентный пункт снова выше, чем в среднем по Европе. На Всемирном экономическом форуме Соединенные Штаты были объявлены самой конкурентоспособной экономикой мира. Такой рейтинг составляется ежегодно с 1979-го, и позиция США всегда была неизменной, лишь в последние годы они немного уступили таким небольшим североевропейским странам, как Швеция, Дания и Финляндия (суммарное население которых равно двадцати миллионам – меньше, чем в штате Техас). Исключительные параметры роста Америки могут ухудшиться, и, возможно, ее рост в следующие несколько лет станет более «нормальным» для такой промышленно развитой страны. Но главный пункт – Америка, несмотря на ее огромный размер, это передовая высокодинамичная экономика – все еще в силе.

Взгляните на различные отрасли промышленности ближайшего будущего. Нанотехнология – прикладная наука, занимающаяся управлением материей на атомном или молекулярном уровне, – в течение ближайших пятидесяти лет приведет, вероятно, к фундаментальному прорыву Мне говорили, что когда-нибудь в будущем товары можно будет создавать, не выходя из дома, из сырья – компании просто найдут формулы превращения атомов в товары. Неважно, реклама это или предвидение, стоит отметить, что Соединенные Штаты господствуют в этой области по всем показателям. Здесь больше специальных центров нанотехнологий, чем у трех их ближайших конкурентов (Германии, Великобритании и Китая), вместе взятых, и многие из этих новых центров специализируются на узких темах, имеющих большой потенциал практического применения на рынке – в качестве примера можно назвать нанотехнологический центр лечебно-диагностической онкологии при университете Эмори, штат Джорджия.

При нынешнем рыночном валютном курсе правительственное финансирование нанотехнологий в Соединенных Штатах почти вдвое превышает финансирование этой области их ближайшим конкурентом – Японией. В то время как Китай, Япония и Германия публикуют множество научных статей по нанотехнологиям и наноинженерии, Соединенные Штаты разработали больше патентов в этой сфере, чем весь остальной мир в совокупности – это свидетельствует о выдающейся способности Америки превращать абстрактную теорию в физические изделия.

Компания Lux, которую возглавляет доктор Майкл Холман, создала матрицу, позволяющую оценивать достижения стран в области нанотехнологий. При анализе рассматривалась не только активность в сфере нанотехнологий, но и способность «обеспечить экономический рост за счет научных инноваций». Выяснилось, что некоторые страны, вложившие изрядные средства в исследовательскую работу, не могут развернуть свою науку в направлении бизнеса. Эти страны, так сказать, воздвигшие «башню из слоновой кости», достигли впечатляющих результатов в области фондирования исследований, научных публикаций и даже в патентовании своих открытий, но почему-то им не удается превратить все это в промышленные товары и коммерческие идеи. Здесь потерпели крах Китай, Франция и даже Британия. 85 процентов инвестиций венчурного капитала в нанотехнологий приходится на долю американских компаний.

Биотехнология – общее определение, которое описывает использование биологических систем для создания медицинских, сельскохозяйственных и промышленных изделий, – уже стала мультимиллиардной индустрией. Здесь тоже доминируют Соединенные Штаты. В 2005 году более 3,3 миллиарда долларов венчурного финансирования пришло в американские биотехнические компании, тогда как европейским компаниям досталась лишь половина этой суммы. Последующее финансирование (то есть в условиях уже сформировавшегося рынка акций этих компаний) в США было в семь раз больше, чем в Европе.

«Конечно, – говорят самые обеспокоенные, – вы же смотрите на стоп-кадр сегодняшнего дня. Но преимущества Америки быстро тают по мере того, как страна теряет свою научную и технологическую базу».

Для некоторых упадок в науке является симптомом более серьезного культурного упадка. Страна, которая когда-то придерживалась пуританской этики отложенного удовольствия, вдруг ринулась в пучину наслаждений. «Мы теряем интерес к основам – к математике, производству, упорному труду, экономии – и превращаемся в постиндустриальное общество, которое ориентировано на потребление и досуг. О какой надежде может идти речь, если на каждого дипломированного американского инженера приходится одиннадцать китайских и индийских? Что же касается стоимости подготовки одного химика или инженера в Соединенных Штатах, то любая компания может нанять на ту же зарплату, что получает американский специалист, пять отлично подготовленных и энергичных химиков из Китая или 11 инженеров из Индии».

Единственная проблема заключается в том, что по большей части эти цифры неверны. Этой темой занялись журналист Wall Street Journal Карл Бялик и несколько ученых. Они быстро поняли, что в данные по Азии включены специалисты, прошедшие лишь двух– или трехлетний курс обучения, то есть студенты, получившие дипломы по элементарным техническим дисциплинам. Группа профессоров инженерного факультета Университета Дьюка отправилась в Китай и Индию для сбора информации из правительственных и неправительственных источников и для беседы с бизнесменами и учеными. Они пришли к выводу, что исключение из общего числа выпускников тех, кто прошел двух– или трехлетний курс, уменьшит показатель по Китаю до 350 тысяч специалистов, но даже эта цифра, по-видимому, преувеличена ввиду разных определений понятия «инженер»: часто к этой категории относят автомехаников и ремонтных рабочих. Бялик отмечает, что Национальный научный фонд, который отслеживает такие статистические данные по Соединенным Штатам и другим странам, оценивает прирост специалистов в Китае как 200 тысяч ежегодно. Рон Хира, профессор политологии в Рочестерском политехническом институте, считает, что каждый год вузы Индии выпускают 120-130 тысяч молодых специалистов. Это означает, что в действительности США подготавливают на душу населения больше инженеров, чем Индия или Китай.

Эти данные никак не касаются качества образования. Как человек, который вырос в Индии, я с полной объективностью высоко оцениваю достоинства знаменитого комплекса политехнических вузов – Индийского технологического института (ИТИ). Самой сильной его стороной является управление одной из наиболее жестких и конкурентных систем вступительных экзаменов в мире. Триста тысяч абитуриентов участвуют в них, пять тысяч успешно сдают экзамены и становятся студентами, то есть «пропускная способность» составляет 1,7 процента (по сравнению с 9-10 процентами в Гарварде, Йеле и Принстоне). Те, кто выделяется из толпы, – единицы на миллиард, лучшие из лучших. Поместите их в любую систему образования, и они покажут себя во всей красе, но в действительности, многие из институтов ИТИ определенно второразрядные – с посредственным оборудованием, безразличными преподавателями и убивающей воображение методикой. Учившийся в ИТИ и затем перешедший в Калифорнийский технологический институт, Раджив Сахни говорит: «Главное преимущество ИТИ – вступительные экзамены, они организованы таким образом, чтобы отбор прошли только самые одаренные абитуриенты. С точки зрения преподавания и лабораторного оборудования, ИТИ не идет ни в какое сравнение с любым средним американским технологическим институтом».

Вне ИТИ и других подобных элитных учебных заведений, которые выпускают чуть меньше десяти тысяч специалистов в год, качество высшего образования в Китае и Индии остается удручающим, вот почему так много студентов уезжает из этих стран, чтобы получить образование за рубежом. Научные данные подтверждают эти несистематические наблюдения. McKinley Global Institute (MCI) провел исследование «развивающегося рынка труда» и обнаружил, что двадцать восемь слаборазвитых стран имеют в своем распоряжении приблизительно 33 миллиона молодых специалистов по сравнению с 15 миллионами в восьми развитых странах (в Соединенных Штатах, Великобритании, Германии, Японии, Австралии, Ирландии и Южной Корее).

Но сколькие из этих молодых специалистов из отсталых стран обладают навыками, необходимыми, чтобы конкурировать на мировом рынке? «Лишь мизерная доля потенциальных соискателей рабочих мест может успешно трудиться в иностранной компании», – отмечается в отчете, объясняя это главным образом плохим образованием. И в Индии, и в Китае, сообщается в отчете, за исключением нескольких выдающихся ученых качественный и количественный уровень образования низкий. Лишь 10 процентов индийцев получают высшее образование. То есть, несмотря на огромную потребность в инженерах, квалифицированных специалистов сравнительно мало. Зарплата опытных инженеров в этих странах увеличивается на 15 процентов в год, это явный признак того, что спрос опережает предложение. (Если бы вы были работодателем и имели доступ к базе из десятков тысяч высококлассных инженеров, каждый год выпускаемых колледжами, вам не пришлось бы увеличивать им зарплату на 15 процентов из года в год.)

Высшее образование – лучшая промышленность Америки. В мире существует два рейтинга университетов. Согласно одному из них – чисто количественному исследованию, которое провели китайские ученые, – восемь университетов из «горячей десятки» мира находятся в Соединенных Штатах.

По данным другого, где делался больший акцент на качестве обучения, – его проводило издание Times Higher Educational Supplement – их в США семь. Затем цифры несколько выравниваются. Из двадцати лучших семнадцать или одиннадцать приходится на долю Америки; из пятидесяти лучших – их тридцать восемь или двадцать один. Однако базовая концепция не меняется. Имея 5 процентов от населения Земли, Соединенные Штаты полностью доминируют в области высшего образования, обладая либо 42, либо 68 процентами университетов, входящих в пятьдесят лучших вузов мира (в зависимости от того, каким рейтингом вы пользуетесь). Ни в какой другой сфере преимущество Америки не является столь подавляющим.

В докладе лондонского Центра европейских реформ, озаглавленном «Будущее европейских университетов», указывается, что Соединенные Штаты вкладывают в высшее образование 2,6 процента от ВВП по сравнению с 1,2 процента в Европе и 1,1 процента в Японии. Ситуация в науке совершенно необыкновенная. Список учебных заведений, в которых тысяча лучших ученых в области вычислительной техники получили образование, показывает, что десять лучших школ в мире являются американскими. Расходы США на научно-исследовательскую работу в этой сфере по-прежнему выше, чем в Европе, а сотрудничество бизнеса и учебных заведений здесь не имеет себе равных во всем мире. Америка остается безоговорочным центром притяжения студентов, здесь учатся 30 процентов иностранных студентов от общего числа всех, кто получает образование за границей.

Все эти преимущества не так-то просто свести на нет, потому что структура европейских и японских университетов – по большей части управляемых государственной бюрократией – вряд ли изменится. И хотя в Китае и Индии открываются новые институты, за несколько десятилетий создать университет мирового класса на ровном месте очень сложно.

Если американские университеты первоклассные, мало кто скажет то же самое об американских школах, но действительная проблема Америки лежит не в качественном образовании, а в доступном. Разница в оценках по точным дисциплинам между школами в бедных и богатых районах внутри Соединенных Штатов в четыре-пять раз больше, чем та же разница между средними показателями по США и Сингапуру. Иными словами, Америка – большая и многообразная страна, в которой существует настоящая проблема неравенства. Со временем она превратится в проблему конкурентоспособности, потому что если мы не будем учить и натаскивать треть работоспособного населения, чтобы оно могло найти себе место в «экономике знаний», это погубит страну. Но мы точно знаем рецепт: школьники из пяти ведущих школ Америки считаются одними из лучших в мире.

Я ходил в начальную и среднюю школу в Мумбаи – в превосходную Соборную школу им. Джона Коннона. Преподавание в ней (тридцать лет назад) базировалось на методике, которую часто называют «азиатской»: здесь упор делается на запоминание знаний и постоянное тестирование. На самом деле это старинный британский и европейский педагогический метод, который сегодня стал считаться азиатским. Мне приходилось запоминать огромный материал, который «срыгивался» на экзаменах, а после благополучно забывался.

Когда я пошел в колледж в Соединенных Штатах, я столкнулся с совершенно иным миром. И хотя американская система практически исключает строгость и зубрежку, она значительно лучше в смысле развития способностей к мышлению, а это именно то, что необходимо для успеха в жизни. Другие образовательные системы учат сдавать тесты, американская система учит думать. Вне всякого сомнения, именно этой особенностью объясняется, почему в Америке так много предпринимателей, изобретателей и любителей риска. В Америке людям позволено быть смелыми, бросать вызов власти, терять все и оправляться после удара судьбы. Америка, а не Япония, дала миру несколько десятков Нобелевских лауреатов.

Тарман Шанмугаратнам, бывший министр образования Сингапура, объясняет различие между системой своей страны и американской: «У нас обоих меритократия, – говорит он. – У вас меритократия таланта, у нас меритократия экзамена. Мы знаем, как готовить людей к сдаче экзаменов. Вы знаете, как использовать их талант во всю ширь. Важно и то, и другое, но есть определенные области интеллектуальной деятельности, которые мы не умеем тестировать – творчество, любопытство, страсть к неизведанному, амбициозность. Но самое главное, Америка обладает культурой образования, которая бросает вызов общепринятым взглядам, даже если это предполагает несогласие с властью. Именно этому Сингапур должен учиться у Америки».

Американская культура приветствует и поощряет решение сложных вопросов, требовательное отношение к власти и неординарное мышление. Она позволяет людям ошибаться, а затем дает им второй и третий шанс. Она вознаграждает людей инициативных и оригинальных. Это те силы, которые действуют снизу вверх. Их невозможно создать правительственным указом.

Преимущества Америки могут показаться очевидными, если сравнивать ее с Азией, по-прежнему остающейся континентом в основном развивающихся стран. По сравнению с Европой это преимущество гораздо менее заметно, чем уверено большинство американцев. Экономика еврозоны росла впечатляющими темпами, в подушном исчислении – почти как США после 2000 года. Она пропускает через себя половину мировых инвестиций, гордится своей производительностью труда, которая зачастую не уступает американской. В Индексе глобальной конкурентоспособности по версии Всемирного экономического форума европейские страны занимают семь верхних позиций. У Европы есть свои проблемы – высокий уровень безработицы, негибкие рынки рабочей силы, – но у нее есть и свои преимущества, включая более эффективное и финансово устойчивое здравоохранение и пенсионную систему. В целом Европа представляет собой самый значительный краткосрочный вызов Соединенным Штатам в области экономики.

Но у Европы есть один существенный недостаток. Или, формулируя более точно, у Соединенных Штатов есть одно существенное преимущество перед Европой и всеми развитыми странами: США демографически активны. Николас Эберштадт, ученый из Американского института предпринимательства, прогнозирует, что численность населения США к 2030 году вырастет на 65 миллионов, тогда как в Европе этот показатель останется «по сути неизменным». «В Европе, – отмечает Эберштадт, – к этому моменту пожилых людей старше 65 лет будет вдвое больше, чем детей моложе 15 лет. В будущем это приведет к катастрофическим последствиям. (Чем меньше детей у вас сегодня, тем меньше работников будет завтра.)

Напротив, в Соединенных Штатах число детей будет превышать число пожилых людей. Комиссия ООН по народонаселению приходит к выводу, что соотношение населения трудоспособного возраста и пожилых людей в Западной Европе уменьшится с 3,8:1 сегодня до 2,4:1 в 2030 году. В США эта пропорция снизится с 5,4:1 до 3,1:1. Часть этих демографических проблем можно было бы снять, если бы пожилые европейцы согласились работать до более преклонного возраста, но пока они на это не идут, а подобные тенденции редко имеют обратный ход».

Единственный реальный способ предотвратить демографический кризис в Европе – ввозить больше иммигрантов. Смертность коренного населения Европы к 2007 году стала опережать рождаемость, поэтому даже для сохранения нынешнего народонаселения потребуется умеренная иммиграция. Для его роста потребуется нечто большее. Но похоже, что европейские общества не способны ассимилировать людей иных культур, особенно из сельских и отсталых регионов исламского мира. Вопрос, кто в этой ситуации проигравший – иммигранты или общество, – неуместен. Политическая реальность заключается в том, что Европа старается принимать все меньшее число иммигрантов, тогда как ее экономическое будущее требует все больше приезжих. С другой стороны, Америка создает первую универсальную нацию всех цветов кожи, всех рас и вероисповеданий, которые живут и работают вместе вполне гармонично.

Это удивительно, но многие азиатские страны – за исключением Индии – находятся в аналогичной или даже еще худшей демографической ситуации, чем Европа. Коэффициент фертильности в Японии, Тайване, Корее, Гонконге и Китае значительно ниже уровня возмещения населения – 2,1 рождений на каждую женщину; судя по оценкам, ведущие страны Восточной Азии в ближайшие пятьдесят лет столкнутся со значительным сокращением населения работоспособного возраста.

Численность населения работоспособного возраста в Японии уже достигла своего максимума; численность работоспособного населения в Китае и Корее, по-видимому, достигнет пика в течение следующего десятилетия. Инвестиционный банк Goldman Sachs предсказывает, что средний возраст в Китае увеличится до сорока пяти в 2050 году – это серьезное старение населения. К 2030 году число пожилых граждан Китая в возрасте 65 лет или старше практически сравняется с числом детей моложе 15 лет. При этом у стран Азии такие же проблемы с иммигрантами, как и у Европы. Японии грозит перспектива нехватки рабочей силы, потому что страна не может ввозить достаточно иммигрантов и не позволяет своим женщинам работать полный рабочий день.

Эффект старения населения чреват серьезными последствиями. Во-первых, это пенсионная нагрузка на бюджет: все меньшее число работающих содержат все увеличивающееся число стариков. Во-вторых, как показал экономист Бенджамин Джонс, самые передовые изобретатели – и подавляющее большинство Нобелевских лауреатов – делают самую важную работу в интервале между тридцатью и сорока пятью годами. Иными словами, уменьшение численности трудоспособного населения означает замедление технологического, научного и административного прогресса. В-третьих, с возрастом работники из категории людей бережливых переходят в категорию растратчиков, что оказывает негативное влияние на нормы национального сбережения и инвестирования. Для промышленно развитых стран, которые чувствуют себя комфортно, всем довольны и уже не склонны к упорному труду, плохие демографические показатели – это смертельное заболевание.

Белое население Америки демонстрирует столь же низкие показатели фертильности, что и европейцы. Без иммиграции рост ВВП США в последнюю четверть века был бы таким же, как в Европе. Половина новых компаний Силиконовой долины имеет одного основателя-иммигранта или американца в первом поколении. Недавний скачок роста производительности труда в США, первенство в нанотехнологии и биотехнологии, способность страны изобретать свое собственное будущее – все это покоится на иммиграционной политике. Если Америка сумеет удержать людей, которых она обучает, в стране, здесь случится инновационный прорыв. Если они уедут домой, инновации отправятся вслед за ними.

Иммигранты также придают Америке свойство, крайне редкое в богатой стране, – чувство голода и энергию. По мере того как страны богатеют, жажда успеха ослабевает. Но Америка нашла способ постоянно поддерживать ее за счет притока людей, которые мечтают начать новую жизнь в новом мире. Это люди, часами собирающие фрукты под палящим солнцем, мойщики посуды, строители, работающие в ночные смены, мусорщики. Они с большими трудностями попадают в Соединенные Штаты, покидая свои дома и семьи лишь потому, что хотят работать и преуспеть в жизни. Американцы почти всегда тревожились по поводу таких иммигрантов – будь они из Ирландии или Италии, Китая или Мексики. Но эти иммигранты стали хребтом рабочего класса Америки, их дети и внуки срослись с Америкой. Америка сумела воспользоваться этой энергией, приспособиться к непохожести новичков, ассимилировать их и совершить экономический скачок.

Именно это обстоятельство делает американский опыт не похожим на британский, он также отличен от исторических примеров, которые демонстрируют другие экономические сверхдержавы, зарастающие жиром, становящиеся все более ленивыми и отсталыми, когда сталкиваются с набирающими силу, более энергичными и голодными нациями.

Когда историки попытаются понять мир начала XXI века, им придется обратить внимание на «Петрушечный кризис». В июле 2002 года правительство Марокко послало двенадцать солдат на крошечный остров под названием Лейла – в нескольких сотнях футов от побережья Марокко, в Гибралтарском проливе, – где они водрузили государственный флаг. Если не считать нескольких коз, этот остров необитаем, а все, что на нем произрастает, – дикая петрушка, отсюда его испанское название, Перехиль. Но из-за него издавна спорили Марокко и Испания, и вот испанское правительство очень жестко отреагировало на марокканскую «агрессию». Через две недели семьдесят пять испанских солдат были десантированы на остров – они сорвали марокканский флаг, водрузили два своих и отправили марокканских солдат домой. Правительство Марокко осудило «военные действия» и организовало митинги, на которых молодые люди распевали: «Мы жертвуем наши души и нашу кровь тебе, о, Лейла!» Над островом барражировали испанские военные вертолеты, боевые корабли Испании выдвинулись к берегам Марокко.

По прошествии времени вся эта кутерьма выглядит водевилем. Но каким бы абсурдным все это ни казалось, кому-то предстояло усадить две страны за стол переговоров. Эта роль выпала не ООН, не Европейскому союзу, не дружественной европейской стране вроде Франции, у которой прекрасные отношения с обеими сторонами. Она досталась Соединенным Штатам. «Я все думал: «Что со всем этим делать? Почему мы, Соединенные Штаты, влипли в это?» – с изумлением вспоминал тогдашний госсекретарь Колин Пауэлл. Когда стало понятно, что другого выхода нет, он начал лихорадочные телефонные переговоры, сделав более десяти звонков королю и министру иностранных дел Марокко. «Телефонная дипломатия» продолжалась всю ночь с пятницы на субботу.

«Я решил, что надо быстро склонить их к компромиссу, иначе взыграет гордость, позиции станут непреклонными, а люди – непоколебимыми, – говорил Пауэлл. – На Средиземноморье наступал вечер, а ко мне должны были заехать внуки, чтобы поплавать в бассейне!» Поэтому Пауэлл набросал на своем домашнем компьютере вариант соглашения, добился, чтобы обе стороны его приняли, подписал его за них и отправил факсом в Испанию и Марокко. Страны согласились уйти с острова и начать переговоры в Рабате относительно его будущего статуса. Два правительства подготовили заявления, в которых благодарили Соединенные Штаты за помощь в разрешении кризиса. И Колину Пауэллу удалось поплавать со своими внуками.

Это небольшой, но характерный пример. У Соединенных Штатов нет никаких интересов в Гибралтаре. В отличие от Евросоюза у США нет рычагов давления на Испанию или Марокко. В отличие от ООН США не могут говорить от имени мирового сообщества. Но США оказались единственной страной, которая сумела разрешить противоречия по одной, но очень важной причине. В однополярном мире США – единственная супердержава, но огромная структура однополярности – экономическая, финансовая, культурная – ослабевает. У Вашингтона по-прежнему нет настоящего конкурента, и не будет еще очень долго, но он стоит перед перспективой растущего числа сдерживающих факторов. Полярность не есть условие двоичности. Мир не будет годами оставаться однополярным – в один прекрасный момент что-то произойдет, и он сделается биполярным или многополярным. Начнутся медленные перемены в характере международных отношений. И хотя однополярность продолжает быть определяющей реальностью международной системы, с каждым годом она ослабевает, другие страны и другие игроки набирают силу.

Такое смещение силы может иметь свои преимущества. Оно производное благоприятных тенденций – уверенного экономического роста и стабильности во всем мире. И оно благоприятно для Америки, если только обращаться с ним должным образом. Мир движется по американскому пути. Страны становятся все более открытыми, рыночными и демократическими. Пока мы поддерживаем силы модернизации, взаимодействия и мировой торговли в состоянии роста, правильное руководство, права человека и демократия движутся вперед. Такое движение не всегда стремительно. Часто случаются остановки и даже дается задний ход, но основное его направление очевидно. Взгляните на Африку, часто рассматриваемую как самый безнадежный континент в мире. Сегодня две трети континента живут в условиях демократии и экономического роста.

Эти тенденции создают для Соединенных Штатов возможность оставаться центральным игроком в этом более богатом, более динамичном, более захватывающем мире. Но чтобы воспользоваться этой возможностью, Америке придется серьезно пересмотреть свои взгляды на взаимоотношения с миром. Только так Америка сможет сохранить свое относительное могущество. Поскольку экономический рост других стран начался с низкой отправной точки, они будут медленно набирать свой вес. Но Вашингтону следует сделать очень многое, чтобы переопределить цель Америки.

Как же так случилось? Почему Соединенные Штаты выдохлись? Ведь чтобы победить в глобальной политической игре, у них на руках были такие карты, каких ни у одной другой страны в истории еще не было. И тем не менее почти по всем статьям – решение проблем, достижение успеха, создание институтов, укрепление репутации – Вашингтон распорядился этими картами из рук вон плохо. У Америки был период беспримерного влияния. Чем же теперь она может похвастаться?

Помимо отдельных деятелей и специфического политического курса, о чем уже много было написано, главным обстоятельством, позволившим сделать такие ошибки, по иронии судьбы, оказалась огромная мощь Америки. Американцы свято верят в преимущества конкуренции. Мы верим, что люди, группы и корпорации работают лучше, если они находятся в конкурентной среде. Выходя на международную арену, мы забываем этот факт. С момента распада Советского Союза Соединенные Штаты шагали по миру как колосс – непревзойденный и необузданный. В этом были свои преимущества, но это также сделало Вашингтон высокомерным, беспечным и ленивым. Временами его внешняя политика напоминала деловую стратегию General Motors в 70-е годы: подход, определявшийся внутренними факторами и почти не учитывавший влияния внешней среды. Это не очень-то сработало у General Motors, это не сработало и у Соединенных Штатов.

Мы не были беспечными в начале пути. Большинство американских и зарубежных политиков и политологов неохотно принимали идею однополярности. В 1990 году, во время обрушения Советского Союза, Маргарет Тэтчер выразила общее мнение, что мир делится на три региональные группы, «одна, базирующаяся на долларе, другая – на иене, третья – на немецкой марке». Джордж Буш-старший жил по правилам биполярного мира, он никогда не действовал как глава единственной сверхдержавы. Он действовал очень осторожно, наблюдая исторические изменения в глобальной системе. Не став праздновать победу в холодной войне, его администрация очень внимательно оценивала выгоды от коллапса СССР, отчетливо понимая, что этот процесс может либо пойти вспять, либо окончиться насилием.

Проводя первую военную кампанию в Персидском заливе, Буш уделял большое внимание созданию международной коалиции, он получил одобрение своих действий в ООН и действовал в соответствии с мандатом, который придавал войне легитимный характер. Соединенные Штаты оказались в состоянии экономического спада и системного кризиса, и Буш послал своего госсекретаря Джеймса Бейкера по миру для сбора средств на войну. Величайший успех его внешней политики, объединение Германии, пришел не в результате односторонних действий, а благодаря совместным дипломатическим усилиям – хотя в тот момент все козыри были на руках у Соединенных Штатов. Германия объединилась в рамках западного союза, и 340 тысяч русских без шума покинули Восточную Германию – все происходило с согласия Москвы.

Некоторые понимали, что с распадом Советского Союза Соединенные Штаты остались единственным «полюсом». Но они полагали, что однополярность – это переходная фаза, «момент», как говорилось в одной статье. На президентских выборах 1992 года постоянно шла речь о слабости Америки. «Холодная война завершилась: победители – Япония и Германия», – заявил во время своей избирательной кампании кандидат от демократов Пол Цонгас. Генри Киссинджер в своей книге «Дипломатия», вышедшей в 1994 году, предсказал возникновение нового многополярного мира – взгляд, который разделяло большинство ученых. Европейцы полагали, что находятся на пути объединения и сами станут мировой державой, азиаты уверенно говорили о наступлении «Тихоокеанского века».

Несмотря на эти заявления, в решении внешнеполитических проблем – неважно, сколь отдаленных – последнее слово всегда принадлежало Вашингтону. Когда в 1991 году разразился Балканский кризис, Председатель Европейского совета от Люксембурга Жак Поос провозгласил: «Вот и пробил час Европы. Если и есть проблема, которую могут решить европейцы, так это проблема Югославии. Это европейская страна, она вне сферы компетенции американцев». Это не была необычная или антиамериканская точка зрения: ее разделяло большинство европейских лидеров, включая Тэтчер и Гельмута Коля. Но через несколько лет кровопролития положить конец войне пришлось именно Америке. Когда позднее в то же десятилетие возникла проблема Косово, Европа немедленно передала бразды правления Вашингтону. Та же схема действовала и во время Восточноазиатского кризиса, борьбы Восточного Тимора за независимость, очередных ближневосточных конфликтов и неуплаты долгов Латинской Америкой. Нередко часть решений принимали другие страны, но кризис продолжался до тех пор, пока не вмешивалась Америка. И в то же самое время американская экономика переживала самый затяжной бум с времен Второй мировой войны, ее доля в мировом производстве увеличилась, в то время как Европа и Япония переживали стагнацию.

Когда в 1993 году Билл Клинтон занял президентский пост, он пообещал больше не тревожиться по поводу внешней политики и сфокусироваться «подобно лучу лазера» на экономике. Но притяжение однополярности было очень мощным. Ко времени своего второго срока Клинтон стал президентом с функциями министра иностранных дел, большую часть своего времени и энергии он уделял проблемам мира на Ближнем Востоке и Балканскому кризису.

Джордж Буш-младший расценивал это как излишнее увлечение внешней политикой – в ущерб неотложной помощи экономике и укреплению государства – и во время президентской кампании пообещал сократить объем внешнеполитических обязательств Америки. Затем наступило его президентство и, что гораздо важнее, 11 сентября.

В годы правления Клинтона могущество Америки стало еще более очевидным, Вашингтон сделался более самоуверенным, а зарубежные правительства – более неуступчивыми. Некоторых экономических советников Клинтона вроде Мики Кантора и Лоренса Саммерса обвиняли в высокомерии по отношению к зарубежным странам. К таким дипломатам, как Мадлен Олбрайт и Ричард Холбрук, в Европе относились с пренебрежением, когда они говорили об Америке как о «незаменимой нации» (слова Олбрайт). Министр иностранных дел Франции Юбер Ведрин в 90-е годы придумал выражение «гипердержава» – и это не было проявлением нежности. Но все эти проявления недовольства были вежливой трескотней по сравнению с враждебностью, которую вызвал Джордж Буш-младший. На протяжении нескольких лет администрация Буша практически кичилась своим пренебрежением к договорам, многостороннему сотрудничеству, международному общественному мнению – ко всему, что предполагало согласительный подход к мировой политике. Ко второму сроку Буша на посту президента, когда несостоятельность такой конфронтации стала очевидной, администрация принялась менять курс на всех фронтах, от Ирака и израильско-палестинского мирного процесса до Северной Кореи. Но новая политика запоздала, она свелась к невнятной болтовне, ворчанию и элементам администрирования, которые совершенно не состыковывались с новой стратегией.

Чтобы понять внешнюю политику администрации Буша, недостаточно фокусироваться на «истерических выходках» Дика Чейни и Дональда Рамсфельда, или на техасском прошлом Буша, или на подлом неоконсервативном заговоре. Решающим оправданием политики Буша было 11 сентября. В течение десяти лет до атак террористов Соединенные Штаты вели себя на мировой сцене несдержанно. Но мощные внутренние ограничители – деньги, конгресс, общественное мнение – затрудняли Вашингтону проведение односторонней и воинственной внешней политики. Военные вмешательства и помощь иностранным государствам были непопулярны, поскольку после окончания холодной войны общество желало отступления Соединенных Штатов на мировой сцене. Вмешательство в Балканский кризис, расширение НАТО, помощь России – все это требовало значительных усилий со стороны администрации Клинтона, и зачастую приходилось преодолевать серьезное сопротивление, несмотря на тот факт, что все эти предприятия были мало рискованными и обходились дешево. Но 11 сентября изменило все. Оно снесло внутренние ограничители американской внешней политики. После страшной атаки Буш получил единую страну и глубоко сочувствующий ей мир. Война в Афганистане усилила эффект всемогущества Америки, поощряя самых жестких членов администрации, которые использовали этот успех как аргумент для начала войны против Ирака – причем они настаивали, что делать это надо быстро и в одностороннем порядке. Соединенные Штаты не нуждались в остальном мире или в прежних механизмах легитимности и сотрудничества. Это была новая мировая империя, которая должна создать новую реальность – такими были доводы.

В эпоху однополярности изменилась не просто суть американской стратегии. Изменился стиль руководства, который стал имперским и диктаторским. Контакты с зарубежными лидерами происходят, но это улица с односторонним движением. Другие правительства часто просто информируются о политике США. Высшие американские чиновники живут в своем мирке, они редко лицом к лицу встречаются с соотечественниками за океаном, не говоря уже об иностранцах. «Когда мы встречаемся с американскими руководителями, они говорят, мы слушаем – мы редко спорим с ними или говорим то, что думаем, потому что они просто не поймут. Они просто повторяют нам американскую позицию – как турист за границей, который считает, что если он будет говорить громче и медленнее, его лучше поймут», – говорил мне один старший политический советник из ведущей европейской страны.

«Даже когда крупный чиновник из иностранного правительства имеет дело с администрацией США, – пишет твердый сторонник Америки Кристофер Паттен, вспоминая о своем опыте на посту комиссара ЕС по внешней политике, – надо помнить, что ваша роль второстепенная: сколь бы учтивыми ни были ваши хозяева, вы зависите от них, ваша задача – излучать рвение в надежде уйти, унося с собой их благословение ваших начинаний… В интересах скромного лидерства, к которому президент Буш обоснованно стремится, некоторым его помощникам иногда было бы полезно приходить на прием к самим себе!» Паттен продолжает: «Посещая международные встречи за рубежом, сотрудники американской администрации прибывают туда с такой свитой, которой позавидовал бы и персидский царь Дарий. Реквизируются целые отели, жизнь в городах замирает, невинных прохожих сбивают с ног люди с бычьими шеями и пластиковыми проводами спецсвязи в ушах. Это не тот спектакль, который покоряет сердца и души».

Со стороны кажется, что американские руководители понятия не имеют о мире, которым намерены управлять. «Существует две формы переговоров, одна с участием американцев, другая без них», – говорит Кишор Махбубани, бывший министр иностранных дел Сингапура и посол этой страны в ООН. Из-за того что американцы живут «в коконе», они не видят «резкого изменения позиций всего мира в отношении Америки».

Америка была самой сильной страной в мире, когда она предложила создать Лигу Наций для урегулирования международных отношений после Первой мировой войны. Она была доминирующей силой и после Второй мировой войны, когда США основали ООН, создали Бреттон-Вудскую систему международного экономического сотрудничества и учредили ключевые международные организации.

Мир лежал у ног Америки, но Франклин Делано Рузвельт и Гарри Трумэн предпочли не создавать Американскую империю. Вместо этого они построили международную систему союзов и многостороннего сотрудничества и помогли всему миру подняться на ноги, закачивая в него огромные средства и частные инвестиции. Основа этой системы, план Маршалла, стоил 100 миллиардов сегодняшних долларов. Другими словами, большую часть XX века Америка участвовала в международном сотрудничестве не из страха или уязвимости, а благодаря своей уверенности и силе.

Важным моментом этой схемы было особое внимание к дипломатии. Только представьте себе, чего это стоило Франклину Рузвельту: на пике своей власти отправиться через полмира в Тегеран и Ялту, чтобы встретиться с Черчиллем и Сталиным в 1943 и 1945 году! Рузвельт был тяжело болен, с парализованными ногами, к которым прикреплялись тяжелые стальные скобы. Сорокачасовое путешествие по морю и самолетами едва не убило его. Он не обязан был это делать. У него хватало помощников – Джордж Маршалл, Дуайт Эйзенхауэр, – которые справились бы с этой задачей. Или же он мог бы пригласить других лидеров к себе. Но Рузвельт понимал, что сила Америки – это еще и благородные порывы. Он настоял, чтобы британские военачальники, такие как Монтгомери, получили свою порцию славы за победу в этой войне. Он ввел Китай в Совет Безопасности ООН, хотя это была бедная крестьянская страна, поскольку он верил, что крайне важно, чтобы крупнейшая азиатская страна была представлена в главной организации мира.

Планка, которую установили Рузвельт и его поколение, не опустилась. Когда госсекретарь Маршалл придумал план, носящий его имя, он настаивал, чтобы инициатива и рычаги управления перешли к европейцам. В течение нескольких десятилетий после этого Соединенные Штаты строили для других стран дамбы, учреждали им журналы и обеспечивали передовыми знаниями. США посылали своих ученых и студентов за границу, чтобы люди лучше узнали Америку и американцев. Америка с уважением относилась к своим союзникам, даже если они и не были ей ровней. Страна устраивала совместные военные учения с небольшими странами, даже если они почти ничего не давали США с точки зрения боеспособности. На протяжении полувека американские президенты и госсекретари без устали колесили по миру и принимали дома коллег из других стран.

Безусловно, все эти усилия служили нашим интересам, благодаря им возник проамериканский мир, богатый и безопасный. Они закладывали основы процветающей мировой экономики, в которой могли участвовать и другие страны, и Америка благоденствовала. Но здесь также сказывался просвещенный эгоизм, который принимал во внимание интересы других. Главным образом это убеждало другие страны – словами и делами, стилем и содержанием, – что огромной силы Америки не надо бояться.

Некоторые американцы полагают, что нам не следует учиться у истории, что ее надо просто копировать. Если бы мы только могли найти еще одну администрацию Трумэна, жадных до дела либералов и демократов, это создало бы целый комплекс новых институтов для новой эры. Но это ностальгия, не стратегия. Когда Трумэн, Ачесон и Маршалл создавали послевоенный порядок, весь мир был в руинах. Люди увидели губительные последствия национализма, войны и экономического протекционизма. В результате повсюду, особенно в Соединенных Штатах, возникла мощная поддержка действий по восстановлению мира, по выходу из нищеты, созданию международных институтов и установлению международного сотрудничества – с тем чтобы подобная война больше никогда не повторилась.

Благодаря победе над фашизмом у Америки было достаточно моральных оснований, но у Америки была еще и неограниченная власть. ВВП США составлял почти половину всей мировой экономики. За пределами советской сферы влияния ведущая роль Вашингтона в создании новых институтов никогда не подвергалась сомнению. Сегодня мир стал другим, изменилось в нем и положение Америки. Будь Трумэн, Маршалл и Ачесон живы, они бы столкнулись с совершенно новыми проблемами. Сегодня задача состоит в том, чтобы создать новый подход для новой эры, который бы соответствовал глобальной системе, в которой власть и сила пребывают в гораздо более диффузном состоянии, чем когда-либо прежде, и где каждый чувствует себя правым и сильным.

У Соединенных Штатов нет больше той власти, которая была у них в 1945 году или даже в 2000 году. Тем не менее у них имеется власть, куда более прочная, чем у кого бы то ни было – самый полный комплект власти в сфере экономики, политики, ВПК и культуры, – и она не исчезнет в обозримом будущем. Что, может быть, более важно, нам не надо больше изобретать мир заново. Международный порядок, установленный Соединенными Штатами после Второй мировой войны, крайне нуждается в расширении и ремонте, но не в переосмыслении. Как проницательно заметил ученый Принстонского университета Джон Айкенберри, созданная в 1940-е и 1950-е годы ориентированная на Запад система предоставляет возможность для расширения мировой торговли, возникновения и роста новых сил и механизмов сотрудничества и регулирования конфликтов.

Всегда непросто реагировать на конкретные проблемы, такие как противоречия между великими державами и трагедии, связанные с нарушением прав человека, но они указывают на границы международных отношений, а не конкретных структур. В то же время наличие ядерного оружия и реальность ядерного сдерживания делают невероятно дорогой – самоубийственной – попытку какого-нибудь развивающегося государства взять верх над равными себе странами с помощью военных методов. «Короче говоря, современный западный порядок трудно низвергнуть, проще к нему присоединиться», – пишет Айкенберри. Именно таким видели свое будущее современные Япония и Германия, похоже, таким же его видят Китай и Индия. Несомненно, они хотят обрести власть, статус и уважение, но за счет развития внутри международной системы, а не путем ее свержения. Пока эти новые страны чувствуют, что могут найти в ней свое место, у них будут все стимулы, чтобы стать «ответственными пайщиками» в этой системе.

Подъем остального мира – это реальный, но длительный и медленный процесс. Именно он гарантирует Америке важную, хотя и иную, чем раньше, роль. Будучи довольно отдаленной страной, Америка часто выступает в роли очень удобного партнера для многих региональных держав, обеспокоенных ростом влияния какого-нибудь нового гегемона. И в самом деле, как отмечает ученый Уильям Уолфорт, влияние Америки усиливается с возрастанием какой-нибудь доминантной региональной силы. Эти факторы часто отмечают в дискуссиях об Азии, но они справедливы и в отношении других регионов мира. Этот процесс не будет механическим.

По мере экономического роста одной из стран (Китай) ее сосед (Индия) не станет искать формального союза с Соединенными Штатами – это вам не система динамического равновесия, которая работает с неотвратимостью часового механизма. Современный мир куда сложнее. Но это соперничество даст Соединенным Штатам возможность играть более серьезную и конструктивную роль в центре мирового порядка. У США есть потенциал стать тем, во что Бисмарк помог превратиться (на короткое время) Германии в конце XIX века, – «честным маклером» Европы, строившим тесные отношения с каждой из ведущих стран, причем эти отношения были прочнее тех, что связывали отдельные страны друг с другом. Это был центр европейской системы.

Быть глобальным маклером сегодня – это работа, которая может потребовать участия не только правительства Америки, но и ее общества со всеми присущими ему достоинствами и чувством перспективы, которые оно использует для решения проблем. Это та самая роль, которую Соединенные Штаты – с их глобальными интересами и глобальным присутствием, с их невероятными возможностями, разнообразными сообществами иммигрантов – могли бы научиться играть с большим мастерством.

Эта новая роль весьма отличается от обычной роли сверхдержавы. Она требует консультаций, сотрудничества и даже компромиссов. Она создает власть, формулируя программы, определяя ключевые проблемы и мобилизуя коалиции. Это не нисходящая вертикаль иерархии, когда Соединенные Штаты принимают свои решения и затем сообщают о них благодарному (или молчаливому) миру. Но это очень важная роль, потому что в мире со многими игроками выработка плана и организация коалиций становятся главными формами власти. Председатель правления, способный грамотно руководить группой независимых директоров, – это по-прежнему очень могущественная личность.

Геополитические и экономические причины все еще создают серьезный спрос на американское могущество. Но более значительную роль играет идеологический спрос. «Никто в Азии не хочет жить в мире, где будет господствовать Китай. Не существует Китайской мечты, к которой бы стремились люди», – объясняет сингапурский ученый Саймон Тай. Бывший президент Бразилии Фернандо Энрике Кардозо утверждает, что мир на самом деле ждет от Америки не концессии на торговлю тут или там, а подтверждения ее верности собственным идеалам. Только Америка может взять на себя роль страны, способной дать определение универсальным идеалам. В этом смысле мягкая власть Америки сложным образом связана с ее жесткой властью. Но уникальное место в мировой политике дает ей комбинация этих двух сил.

Чтобы описать более конкретно, в каком режиме будет существовать этот новый мир, я предложил шесть простых линий развития событий.

1. Выбор. Могущество Америки заставило Вашингтон поверить, что ему нет необходимости устанавливать приоритеты. Он хочет иметь все. В этом смысле Соединенным Штатам крайне важно быть более дисциплинированными. Например, по вопросам Северной Кореи и Ирана: администрация Буша не могла решить, хочет она там смены режима или изменения политики (то есть создания зоны, свободной от ядерного оружия). Эти два желания противоречат друг другу. Если вы угрожаете стране сменой режима, ее правительство с еще большей силой станет рваться к ядерному оружию, которое в мире международной политики является страховым полисом.

Представьте, каким видится мир из Ирана. Он окружен ядерными державами (Россия, Китай, Индия, Пакистан, Израиль), а по ту сторону его границ сосредоточены десятки тысяч американских солдат (в Ираке и Афганистане). Президент Соединенных Штатов неоднократно давал понять, что считает режим в Тегеране незаконным, что желает свергнуть его и спонсирует различные группы, преследующие точно такие же цели. Если бы вы жили в Тегеране, эти соображения заставили бы вас отказаться от ядерной программы? Настаивая одновременно на смене политики и смене режима, мы ничего не добились.

Или рассмотрим американскую политику в отношении России. Мы никогда не могли определить наши приоритеты: что именно интересует нас в отношении Москвы? Боимся ли мы, что она потеряет контроль над ядерным оружием? Но он может быть сохранен только с помощью Москвы. Поможет ли Москва изолировать Иран? Или дело в ее политике на Украине и в Грузии? Или же в ее неприятии ракетного щита в Восточной Европе? Или же нас заботит ее политика в отношении нефти и природного газа? Или состояние прав человека в России?

Соединенным Штатам придется сделать выбор и в отношении Китая. Сейчас Китай стремительно превращается в мировую державу. Это самый стремительный подъем в истории – более масштабный и быстрый, чем тот, который пережили в свое время Соединенные Штаты. Необходимо обеспечить Китаю значительное политическое и даже военное пространство, соизмеримые с набранной им силой. В то же время экономический рост не должен стать ширмой для экспансионизма, агрессии или деструкции. Как добиться равновесия – сдержать Китай, с одной стороны, и обеспечить ему законный подъем – с другой, это и есть главная стратегическая задача американской дипломатии. Соединенные Штаты могут и должны определиться с Китаем. Но следует признать: есть вещи, с которыми очень трудно определиться. К сожалению, наиболее серьезное препятствие, которое стоит перед Соединенными Штатами на пути к такой политике – это внутренний политический климат, который располагает к тому, чтобы рассматривать любые уступки и компромиссы как попустительство.

Если Соединенные Штаты и могут чему-то научиться на опыте Великобритании, так это необходимости делать масштабный стратегический выбор места, на котором следует сосредоточить свои силы и внимание. Британия сделала его очень мудро, когда столкнулась с экономическим ростом Соединенных Штатов. В отношении собственной империи выбор был не столь мудрым. В начале XX века Лондон оказался перед дилеммой, похожей на ту, которая стоит сегодня перед Вашингтоном. Когда где-то возникал кризис – неважно, в каком месте, – мир оглядывался на Лондон и спрашивал: «Что вы будете с этим делать?» Стратегическая ошибка Британии заключалась в том, что страна десятилетиями разбазаривала время и деньги, силы и внимание на бесплодные попытки стабилизировать весьма отдаленные от себя регионы. Например, Британии не следовало бы прикладывать таких усилий к организации конституционного процесса в Трансваале и таким образом развязывать бурскую войну, которая сломала хребет империи, а больше уделять внимания проблеме снижения производительности труда у себя и экономическому росту Германии в центре Европы.

Британские элиты так тщательно изучали историю Рима не только потому, что были очарованы прежде великой империей, но и потому, что хотели узнать, как можно управлять огромными территориями на разных континентах. Возникла потребность в людях, знающих иностранные языки, историю и имперское администрирование. Однако это привело к необходимости готовить инженеров будущего. Власть и влияние опьянили Британию чувством своей исторической избранности, которое подпитывалось возрождением протестантизма. Историк Корелли Барнетт писал (в 70-е годы), что в середине XIX века Англию охватила «революция нравов», которая превратила прагматичное и рациональное общество, осуществившее промышленную революцию, в общество, где господствовали евангелизм, непомерный морализм и романтизм.

Может быть, Америка могущественнее прежней Британии, но она все же не может пренебрегать уроком, обязывающим ее делать выбор. США не могут участвовать во всем. Нал ряженные ситуации на Ближнем Востоке очень важны, но за последние семь лет они высосали все ресурсы, силы и отвлекли внимание от всех других проблем американской внешней политики. Вашингтону пора выбраться из VIII века нашей эры, куда уходят корнями противоречия между суннитами и шиитами в Багдаде (именно эти противоречия США и улаживают), и переместиться в век XXI, поближе к Китаю, Индии, Бразилии – туда, где куется будущее. Выбрать решение одного конкретного вопроса – каким бы достойным он ни был – значит отвлечься от более масштабных стратегических задач, которые стоят перед Соединенными Штатами. Фокусируя внимание на том, что кажется неотложным, мы забываем о вещах действительно важных.

2. Выстраивать общие правила, а не узкие интересы. Во внешней политике США существует весьма напряженный момент. Хочет ли страна продвигать свои собственные интересы за рубеж, или же она желает создать свод правил, инструкций и ценностей, которыми будут руководствоваться во всем мире? В эпоху экономического роста новых стран главной задачей для Соединенных Штатов должна стать последняя – с тем чтобы по мере того, как эти страны становятся более могущественными, они продолжали находиться в рамках нынешней международной системы. Это принципиальное ограничение, которое мы можем создать, чтобы быть уверенными в том, что экономический рост всего остального мира не пойдет по нисходящей спирали конкурентной борьбы, когда великие державы станут действовать на свой страх и риск во имя своих интересов и выгоды, что приведет к дестабилизации всей системы. Чтобы такая система работала, мы тоже должны строго придерживаться этих правил. Если Соединенные Штаты действуют на свой страх и риск, когда это им удобно, почему Китай не может сделать то же самое в отношении Тайваня? Или Индия – в отношении Пакистана? Если мы не связаны правилами, почему они должны быть ими связаны?..

3. Быть Бисмарком, а не Британией. Йозеф Иоффе утверждал, что, создавая свою большую стратегию, Соединенные Штаты могут присмотреться к двум историческим аналогиям: Британии и Бисмарку». Британия пыталась сдерживать растущие и угрожающие ей великие державы, но по всем другим направлениям она сдавала свои позиции на европейском континенте. Бисмарк, напротив, предпочел находить общий язык со всеми великими державами. Он стремился установить такие отношения с каждой из них, чтобы они были лучше, чем их отношения между собой, – и таким образом стать центром европейской международной системы.

Для Соединенных Штатов британский вариант не подходит. Америка играла эту роль в прошлом – против нацистской Германии и Советской России, – но сегодняшние условия делают такую стратегию неблагоразумной. «Уравновешивание» развивающейся страны было бы опасной, дестабилизирующей и потенциально эгоистичной политикой. Если бы Вашингтон начал сдерживать Китай до того, как Пекин продемонстрировал серьезные намерения подорвать международный порядок, он оказался бы в изоляции и заплатил дорогую экономическую и политическую цену за то, что сам превратился в разрушительную силу. Когда у Америки есть такая колоссальная мощь, ее аккуратное использование должно стать главным компонентом любой большой стратегии. В противном случае другие – тем или иным способом – будут пытаться ее уравновешивать.

Однако Вашингтон идеально подходит для того, чтобы в современной международной системе сыграть роль Бисмарка. Достоинство подхода а-ля Бисмарк заключается в том, что он представляет для Соединенных Штатов наилучший способ добиться взаимодействия со всеми сторонами, максимизирует их способность формировать миролюбивую и стабильную мировую систему. А если это не сработает, он также даст Соединенным Штатам свободу маневра для перехода к режиму сдерживания.

4. Меню на выбор. Среди ученых и практиков в области международных отношений превалирует одна теория, которая объясняет, как и почему сохраняется мир во всем мире. Она утверждает, что самая стабильная система – это система с одной доминирующей силой, которая поддерживает порядок. Британия и Соединенные Штаты играли эту роль на протяжении двухсот лет. В каждом случае гегемоном был главный экономический и военный игрок, отвечающий потребностям рынка и кредитор в критической ситуации, располагающий на своей территории мировым финансовым центром и являющийся держателем резервной валюты. В военно-политическом смысле каждая из этих стран защищала морские пути, реагировала на возникающие угрозы и вторгалась, когда это было необходимо, на чужие территории, чтобы предотвратить беспорядки. И хотя обе наделали немало ошибок, стабильность системы, успех мировой экономики и созданные ими открытые общества – величайшее наследие англо-американской гегемонии.

Что если эта гегемония клонится к закату? Америка больше не единственный крупный рынок в мире. Маловероятно, что доллар навсегда сохранит свою неприкасаемую позицию в качестве резервной валюты. Будущее – за валютной корзиной, состоящей главным образом из евро и долларов, но в которой будут и другие валюты тоже. В некоторых регионах – например, в Южно-Китайском море – вооруженные силы США, скорее всего, будут играть не столь заметную роль, как китайские. В сфере международных переговоров Америке придется идти на компромиссы и договариваться с другими. Будет ли это еще одним штрихом в картине нестабильности и беспорядка?

Необязательно. Двести лет англо-американской гегемонии создали систему, которая не столь хрупка, как в 1920-е и 1930-е годы. (Когда могущество Британии иссякло, Америка не захотела занять ее место, и Европа потерпела неудачу.) Главная концепция нынешней системы – открытая мировая экономика, многосторонние переговоры – распространена повсеместно. Возникают и новые формы сотрудничества. Энн-Мари Слотер написала о том, как правовые системы конструируют свод транснациональных стандартов без всякого к тому принуждения – создавая снизу вверх разветвленный порядок. Далеко не все компоненты впишутся в такую стабилизацию, но многим это удастся. Иными словами, стремление сверхдержавы найти решение для каждой проблемы может оказаться тщетным и ненужным. Менее масштабные обходные маневры могут оказаться куда более эффективными.

Не существует организации или института, которые всегда правы, ни одна структура не идеальна. ООН работает над одной проблемой, НАТО – над другой, ОАГ – над третьей. А для таких новых задач, как изменение климата, возможно, имело бы смысл создать новую коалицию, в которую вошли бы частный бизнес и неправительственные группы. Международная жизнь становится все более запутанной. Умение идти на уступки, гибкость и легкая адаптация, по-видимому, дадут в данном контексте лучшие результаты, чем настойчивые призывы к «чистому подходу», основанному на предпосылке, что единственный способ решения международных проблем – этот способ, каким мы решали международные проблемы в прошлом, в те десятилетия, когда государство было необычайно сильным. Более органичная международная система, в которой проблемы проходят через множество различных структур и решений, может создать свою собственную многоуровневую стабильность. Она не столь привлекательна, как более формальная структура поддержания мира, которая устанавливается и направляется одной или двумя центральными организациями из Нью-Йорка и Женевы. Но такой порядок может быть более реалистичным и надежным.

Поиск порядка – не просто американская проблема. Если экономический рост остального мира влечет за собой рост национального самосознания, национальных интересов и уверенности в себе, значит, в нем заложен потенциал всеобщего беспорядка. Проблема заключается в том, что эти развивающиеся страны не имеют явных и прямых стимулов для решения проблем общего характера, которые создает эта новая система. Международные конфликты, изменение климата, торговые споры, ухудшение окружающей среды и инфекционные заболевания будут постепенно отравлять систему, пока не грянет кризис – но тогда уже может быть поздно. Решение таких проблем и создание общественных благ требуют арбитра, организатора или лидера.

5. Мыслить асимметрично. В наши дни дать асимметричный ответ намного проще, чем противостоять ему. Опасность заключается в растрате ресурсов как реакции на так называемый американский империализм. Но наиболее серьезная трудность – концептуального свойства. Проблеме может быть дан неверный диагноз. «Для человека, у которого в руках молоток, – писал Марк Твен, – всякая проблема похожа на гвоздь».

Соединенным Штатам следует мыслить творчески и асимметрично. Это позволило бы им извлечь выгоду из одного из своих главных преимуществ. У Соединенных Штатов есть куда более разнообразный набор инструментов помимо военных. Например, американская политика в отношении Африки, направленная на создание дипломатического корпуса, национальное строительство и техническую помощь, представляется более скучной, чем AFRICOM, но в долгосрочной перспективе она могла бы быть более эффективной. И она могла бы проводиться также за пределами Африки.

В странах, подобных Пакистану, Соединенные Штаты могли бы предпринять более серьезные усилия, чтобы способствовать модернизации этой страны и чтобы дать ясно понять, что они намерены вступить в союз с народом этой страны, а не только с ее вооруженными силами. Когда я ребенком жил в Индии, информационные агентства США выступали в роли послов американской культуры, идей и идеалов. После холодной войны с таким подходом к дипломатии было покончено, и даже после 11 сентября он остается устаревшим. На военные действия США против исламского экстремизма был выделен почти 1 триллион долларов. Дипломатические и невоенные усилия в этом направлении обошлись бы не более чем в 10 миллиардов долларов.

Америка – это много больше, чем ее правительство. Фонды, университеты, благотворительные общества и частные лица работают за рубежом более эффективно. Их деятельность многообещающая. Вашингтону надо было поучиться у этих групп, больше работать во взаимодействии с ними и вовлекать в их работу других американцев. Вместо того чтобы допрашивать, преследовать и арестовывать американских мусульман, стоило бы привлечь их на свою сторону, чтобы понять привлекательность исламского фундаментализма. Одна из самых сильных сторон Америки – ее гражданское общество – почти не использовалась в войне с террором.

6. Легитимность – это сила. В распоряжении Соединенных Штатов в наши дни достаточно разных видов силы, за исключением одной – легитимности. В сегодняшнем мире это самый большой дефицит. Легитимность позволяет вырабатывать программу, определять состояние кризиса и мобилизовать поддержку как со стороны других стран, так и неправительственных сил, подобных частному бизнесу и общественным организациям.

Соединенные Штаты сохраняют способность вырабатывать перспективную программу и таким образом придавать легитимность тому, что составляет проблему, кризис или акт насилия. Но Вашингтону следует понимать, что обеспечение международной общественной поддержки своему видению мира – это важнейший элемент могущества, а не просто упражнение в пиаре. Сейчас у других стран, людей и групп имеется доступ к своим собственным материалам и сетям. Они не будут больше спокойно проглатывать навязываемую им версию событий. Вашингтону придется доказывать свою правоту, и делать это убедительно. Эта задача более сложная, но при этом более важная. Во все более правомочном и демократизирующемся мире битва между идеями, в конечном счете, решает все.

Национализм в однополярном мире часто становится антиамериканизмом. Каким образом вы можете показать, что вы стойкий бразильский, китайский или русский патриот? Только выступив против Большого босса. В 1970-е годы внутренняя политика Индиры Ганди по большей части была непопулярной. Однако выступления против Америки всегда имели успех во время избирательной кампании. Почему? Тогда, как и сейчас, Индия была очарована Америкой и Американской мечтой. Однако, противопоставляя себя гегемону, Ганди демонстрировала силу и мужество. Американцы выражают недовольство, говоря, что это иррационально и что тем самым страна превращается в боксерскую грушу. Они правы. Но это не самое страшное. Статус сверхдержавы имеет много, очень много преимуществ. За них иногда приходится платить. А цену можно легко уменьшить за счет вдумчивой дипломатии.

Возможно, имидж Америки не столь привлекателен, как полагают американцы, но в конечном итоге он лучше, чем его альтернативы. Вот почему все так долго мирятся с огромной мощью Америки.

По большому счету, открытость – величайшая сила Америки. Многие искушенные политические аналитики убеждены, что их идеи позволят улучшить производительность труда, систему накопления сбережений и здравоохранения в Америке. Пожелаем всем им удачи. Но исторически Америка преуспела не из-за хитроумных правительственных программ, а благодаря энергичности ее общества. Америка стала процветающей, потому что оставалась открытой всему миру: товарам, услугам, идеям, изобретениям, а самое главное – людям и культурам. Эта открытость позволила нам реагировать на новые экономические времена быстро и гибко, с легкостью осуществлять перемены и раздвигать границы свободы личности и самоуправления. Это позволило Америке создать первую универсальную страну – место, где люди со всех концов света могут работать, смешиваться с другими людьми, соединяться с ними и иметь общую на всех мечту и судьбу.

В 1982 году я приехал сюда 18-летним студентом из Индии, расположенной в восьми тысячах миль от США. Америка находилась не в лучшей форме. В декабре того года уровень безработицы достиг 10,8 процента, выше чем когда бы то ни было после Второй мировой войны. Вьетнам, Уотергейт, энергетический кризис, кризис с заложниками в Иране – все это подорвало уверенность Америки в себе.

В памяти людей еще были свежи образы вертолетов на крыше американского посольства в Сайгоне, отставка Никсона, длинные очереди на заправках и заложники с повязками на глазах. Находившийся на подъеме Советский Союз расширял зону влияния далеко за пределы своих границ, от Афганистана до Анголы и Центральной Америки. В июне того года Израиль вторгся в Ливан, сделав неустойчивую ситуацию на Ближнем Востоке еще более напряженной.

И при этом Америка была удивительно открытой страной. Рейган объединил ее. Несмотря на рекордно низкий рейтинг поддержки в тот период, находясь в самом центре бури, он излучал оптимизм. Перед лицом набирающей силу Москвы он уверенно говорил о смертельном кризисе советской системы и предсказывал, что она окончит свои дни «на свалке истории». Центральной политической фигурой был спикер палаты представителей Томас О’Нилл, доброжелательный ирландец, олицетворявший благородство и терпимость либерализма старой школы.

Куда бы я ни направлялся, везде меня встречал теплый и дружеский прием. Это было чувство, которое я прежде никогда не испытывал: страна широко открыта навстречу миру, будущему, каждому, кто любит ее. Юному гостю казалось, что она бесконечно щедра и вселяет большие надежды.

Для процветания Америки в эти новые и многообещающие времена, во имя ее успеха на фоне расцвета остального мира, ей необходимо пройти лишь одно испытание. Она должна стать тем местом, которое манит и восхищает юного студента, приезжающего в страну сегодня, – таким, каким она была для неловкого 18-летнего парня поколение тому назад.