Yasunari Kawabata

Meijin

Двадцать первый Хонъимбо[1], мэйдзин[2] Сюсай, скончался утром 18 января 1940 года в японской гостинице «Урокоя» в Атами. Ему было шестьдесят семь лет по японскому счету[3].

18 января и Атами легко увязать между собой. 17-го, за день до, там вспоминают писателя Одзаки Коё. В тот день герой его романа «Золотой демон», юноша по имени Канъити, произнес на берегу моря в Атами известные слова «О луна, луна этой январской ночи»[4]. А мэйдзин Сюсай умер на следующий день.

Ежегодно 17 января устраиваются разнообразные литературные события. В год смерти мэйдзина праздник проходил с большой помпой. Кроме мемориальной службы по Одзаки Коё, а также другим писателям, чья жизнь была связана с этим местом – Такаяме Тёгю и Цубоути Сёё, – трем авторам, которые за прошлый год сочинили произведения об Атами – Такэде Тосихико, Осараги Дзиро и Хаяси Фусао, – вручали благодарственные письма от мэрии. Я также присутствовал на празднике.

Вечером 17 января мэр Атами устроил банкет в гостинице «Дзюраку», где остановился и я. А на рассвете меня разбудил телефонный звонок – сказали, что умер мэйдзин. Я сразу же отправился в «Урокою», чтобы отдать последнюю дань уважения покойному, а затем вернулся в свою гостиницу, откуда после завтрака вместе с писателями и распорядителями торжеств мы отправились возложить цветы на могилу Цубоути Сёё, а затем – в сливовый сад, на очередной банкет в павильоне «Бусёан». Но там я не досидел до конца и снова возвратился в «Урокою», чтобы сделать посмертный снимок мэйдзина и проводить его останки в последний путь до Токио.

Мэйдзин приехал в Атами 15-го января, а умер 18-го. Он будто бы приехал сюда умереть. Днем 16-го я навестил его, и мы сыграли две партии в столь любимые им сёги[5]. Вечером мэйдзин почувствовал недомогание. Значит, эта игра стала для него финальной. Так вышло, что я вел репортаж с последней партии мэйдзина, я сыграл с ним последнюю партию в сёги и я же сделал его последний (уже посмертный) снимок.

Знакомство мое с мэйдзином началось, когда токийская газета «Токио Нити-нити симбун» (теперь «Майнити симбун») предложила сделать репортаж о прощальной игре мэйдзина, которую сама же организовала. Игра вышла совершенно беспрецедентной по размаху. Она началась 26 июня в токийском ресторане «Коёкан» в парке Сиба и завершилась 4 декабря в гостинице «Данкоэн» в Ито. Четырнадцать встреч двух игроков заняли почти полгода.

Мои репортажи появились в шестидесяти четырех номерах газеты. В середине августа мэйдзин заболел, поэтому партия прервалась на три месяца, до середины ноября. Его болезнь оказалась тяжелой и придала игре трагический оттенок. Может, поэтому партия и стала роковой: после нее мэйдзин не смог оправиться. Прошло чуть больше года – и он скончался.

Строго говоря, мэйдзин закончил игру в 14 часов и 42 минуты 4 декабря 1938 года. Последним был 237-й ход черных.

Как только мэйдзин молча поставил камень на свободное дамэ[6], судья, шестой дан Онода, спросил:

– Пять очков разницы?

Он явно относился к мэйдзину с почтением и сочувствием и хотел избавить его от необходимости заполнять нейтральные пункты, как принято в конце игры, чтобы не делать проигрыш в пять очков очевидным.

– Да, пять очков, – тихо проговорил мэйдзин и, больше не трогая камни, посмотрел куда-то вверх сквозь опухшие веки.

Никто из собравшихся не проронил ни слова. Чтобы развеять гнетущую обстановку, мэйдзин спокойно сказал:

– Не попади я в больницу в августе, закончили бы еще в Хаконэ…

Затем он спросил, сколько времени ушло на саму игру.

– Девятнадцать часов и пятьдесят семь минут у белых… без трех минут половина отведенного времени, – сказал молодой игрок, который записывал ходы. – У черных – тридцать четыре часа и девятнадцать минут…

Обычно в партиях го высокого ранга игрокам на обдумывание ходов отводят по десять часов, однако здесь время было увеличено в четыре раза – до сорока. И тем не менее, потратив тридцать четыре часа, черные поставили рекорд. Такое вряд ли случалось за все время существования регламента времени в го.

Игра закончилась без малого в три, и прислуга внесла закуски. Все молча рассматривали доску.

– Не хотите ли сируко[7]? – спросил мэйдзин у соперника, седьмого дана Отакэ[8].

Молодой игрок седьмого дана по окончании игры только сказал мэйдзину: «Спасибо», а теперь опустил голову и сидел не шелохнувшись. Руки его лежали на коленях, лицо заметно побледнело.

Вслед за мэйдзином, собиравшим белые камни, седьмой дан принялся складывать в чашу черные. Мэйдзин, как ни в чем не бывало, поднялся и вышел, никак не прокомментировав игру. Седьмой дан тоже молчал. Вот если бы он проиграл, то наверняка бы высказался.

Я вернулся к себе в номер и, невзначай выглянув в окно, заметил на скамейке седьмого дана, уже успевшего переодеться с поразительной быстротой. Скрестив руки и опустив побледневшее лицо, он сидел, мрачный и погруженный в раздумья, среди огромного пустынного сада, над которым нависали зимние вечерние тучи.

Я открыл стеклянную дверь на веранду и подозвал его: «Отакэ, Отакэ». Седьмой дан лишь раздраженно обернулся. Кажется, на глазах у него были слезы.

Только я отошел от окна, как ко мне заглянула супруга мэйдзина, чтобы поблагодарить:

– Спасибо вам огромное, вы ведь столько всего сделали.

Пока мы обменивались репликами, седьмой дан Отакэ ушел. И вскоре, опять переодевшись с той же быстротой, на этот раз в формальное кимоно с гербами, он вместе с женой отправился благодарить мэйдзина и распорядителей. Заглянул он и ко мне.

Я тоже отправился к мэйдзину с благодарностями.

На следующий день все: и распорядители, и участники, спешно разъезжались домой после полугода игры. Как раз должны были пустить поезда между Атами и Ито.

Оживленная главная улица Ито, куда теперь вела железная дорога, пестрела новогодними украшениями, готовая принять новогодних визитеров на горячие источники. Я длительное время безвылазно пребывал в гостинице вместе с игроками, в «консервной банке», как говорится, и теперь возвращался домой на автобусе, а яркие украшения за окном дарили чувство освобождения, будто я наконец выбрался из пещеры. Даже выстроенные наспех дома и грунтовые дороги у новой станции в своем первозданном хаосе казались мне проявлениями живого внешнего мира.

Когда автобус покинул Ито и поехал вдоль берега моря, навстречу попадались женщины с вязанками хвороста на спине. Близился Новый год, и одни держали папоротник в руках. Другие несли его в вязанках вместе с хворостом. Вдруг я осознал, насколько соскучился по человеческому общению. Как будто после долгого горного перехода я наконец увидел дым, поднимавшийся от крыш людских домов. Я тосковал по повседневной жизни, по приготовлениям к Новому году. Ведь я только что покинул весьма необычную обстановку. Женщины наверняка несли хворост, чтобы развести на нем огонь для обеда. Тусклое, словно не знакомое с лучами солнца, море вдруг приняло пасмурный, зимний оттенок.

В автобусе я вспомнил о мэйдзине. Может, по людям я и скучал оттого, что старый мэйдзин настолько запал мне в душу.

После того, как все разъехались, в гостинице Ито остались только мэйдзин и его супруга. Вряд ли «непобедимый мэйдзин» хотел задерживаться там, где проиграл свою прощальную партию. Да и чтобы отдохнуть и от игры, и от тревог за здоровье, следовало бы побыстрее переменить обстановку. Но все это его как будто не волновало. И распорядители, и я, репортер, при первой же возможности буквально сбежали из Ито. Мэйдзин же остался там один. А может, он, как обычно, сидел с отсутствующим видом, предоставив чужой фантазии приписывать неведомые ему уныние и печаль.

Седьмой дан Отакэ, его противник, уехал почти сразу. В отличие от бездетного мэйдзина, в доме у него было людно.

Года через два жена Отакэ написала мне, что у них живут «шестнадцать человек». Эти «шестнадцать» очень соответствуют характеру Отакэ, или скорее его стилю жизни, и мне захотелось навестить их. Я пришел выразить соболезнования по случаю смерти отца седьмого дана, когда вместо «шестнадцати» в доме осталось пятнадцать. Прошел месяц после похорон. То был мой первый визит: седьмой дан Отакэ отсутствовал, а его жена радостно проводила меня в приемную. Когда мы обменялись необходимыми любезностями, жена подошла к двери и сказала кому-то:

– Зовите всех.

С громким топотом в приемную выбежали пятеро или шестеро подростков. Они встали навытяжку. Наверное, это были ученики седьмого дана, от двенадцати до двадцати лет от роду, но среди них затесалась высокая, крепкая, краснощекая девочка.

Жена Отакэ представила меня:

– Поздоровайтесь с сэнсэем.

Ученики стали кланяться как заведенные. Я почувствовал всю сердечность такого приема. И выглядело все не нарочито, а напротив, крайне естественно. Вскоре ученики вышли из приемной, и теперь гул их голосов разносился по всему дому. По совету супруги я поднялся на второй этаж, где они играли тренировочные партии. Жена седьмого дана по очереди выносила им еду, и я засиделся допоздна.

Шестнадцать человек вместе с учениками. Седьмой дан был единственным молодым игроком, у которого уже было столько учеников. Конечно, в этом и коренилась популярность и достаток Отакэ. Но он любил их как семью.

Во время последней партии мэйдзина седьмой дан, сразу же вернувшись в номер, позвонил жене по телефону из «консервной банки»:

– Сегодня мы с сэнсэем доиграли до такого-то хода.

И хотя он из тактичности сообщал об игре только это, раз услышав голос седьмого дана из номера, я не мог не проникнуться к нему симпатией.

После церемонии открытия игры в гостинице «Коёкан» в парке Сиба черные и белые сыграли по одному ходу. На следующий день было сыграно еще десять ходов, до 12-го хода белых. Затем партию перенесли в Хаконэ, и когда мэйдзин, седьмой дан Отакэ и распорядители прибыли в гостиницу «Тайсэйкан» в Догасиме, игра еще не началась по-настоящему, и напряженность между игроками пока не ощущалась. Мэйдзин, вечером выпив обычную небольшую порцию сакэ, подобрел и что-то рассказывал, жестикулируя.

В приемной стоял большой стол, покрытый лаком в стиле Цугару[9], и мэйдзин завел разговор о лаке:

– Когда-то видел я гобан из лака, когда – не помню. Не лакированный, а именно что сделанный из лака. Лакировщик из Аомори трудился над ним двадцать пять лет! Он наносил лак, ждал, пока высохнет, потом снова наносил – и так слой за слоем. Чаши для камней и шкатулка тоже были из лака. Эту доску представляли на выставке за пять тысяч иен, но там ее не купили. И он продал ее за три тысячи «Нихон Киин»[10]. А доска тяжелая была. Тяжелей, чем я. Целых тринадцать кан[11]!

Тут он посмотрел на седьмого дана.

– Отакэ, а вы не поправились?

– Я вешу шестнадцать кан[12]…

– Да? Больше меня почти в два раза. А ведь я вас вдвое старше…

– Мне тридцать лет, сэнсэй. Нет, тридцать – плохой возраст… Когда я учился у вас, конечно, весил меньше. – И Отакэ стал припоминать прошлое. – Я тогда разболелся, и жена ваша так обо мне заботилась.

Разговор от горячих источников в Синсю, где родилась супруга седьмого дана, перешел к семейным делам. Седьмой дан Отакэ женился в двадцать три года, когда имел пятый дан. У него было трое детей. В его доме жили десять человек, включая троих учеников.

Он рассказал, что его шестилетняя дочка научилась играть в го, наблюдая за взрослыми:

– Недавно я дал ей фору в сэймоку[13], и у меня есть запись игры.

– В сэймоку? Великолепно, – сказал мэйдзин.

– Второй четыре, она уже знает, что такое атари[14]. Не знаю, есть ли у них склонности, пока еще рано судить.

Все собравшиеся не нашли, что на это сказать.

Похоже, седьмой дан, один из ведущих игроков в го, играя со своими дочерьми четырех и шести лет, надеялся, что в будущем они станут такими же профессионалами. Принято считать, что способности к го появляются к десяти годам, и если не начать учиться в этом возрасте, то ничего не получится. Но рассказ Отакэ вызвал у меня странное чувство. Игра в го будто владела им, и этот тридцатилетний, еще молодой человек не уставал от нее. Наверняка дома у него тоже царило счастье.

Мэйдзин позже рассказал о своем доме в Сэтагая. Тот располагался на большом участке в 260 цубо[15], из которых только дом занимал 80[16], поэтому сад был скученный. Мэйдзин хотел переехать в место с более просторным садом. В его семье остались только он и супруга. Учеников он больше не брал.

Когда мэйдзина выписали из больницы Святого Луки, после трехмесячного перерыва партия возобновилась в гостинице «Данкоэн» в Ито. В первый день сыграли всего пять ходов, со 101-го по 105-й, а затем возникли разногласия. Седьмой дан Отакэ не принимал изменений, внесенных в правила из-за болезни мэйдзина, поэтому хотел отказаться от игры. Переубедить его стоило бо`льших усилий, чем в Хаконэ.

Игрокам и распорядителям приходилось нелегко – все время они проводили в гостинице. Как-то раз мэйдзин отправился в отель «Кавана», чтобы развлечься. Он, домосед, редко куда-то выбирался. Вместе с ним поехали я, пятый дан Мурасима и девушка, которая записывала ходы.

Однако кроме черного чая и приемной, где стояли роскошные кресла, «Кавана», как туристический отель, ничего предложить нам не мог, и мэйдзин выглядел чужеродно среди этой обстановки.

Застекленный полукруглый эркер в приемной выступал в сад, напоминая обсерваторию или оранжерею. Слева и справа от лужайки тянулись два поля для гольфа – «Фудзи» и «Осима». За садом и лужайкой шумел океан.

Мне всегда были по душе яркие просторы Каваны. Я хотел, чтобы обычно хмурый мэйдзин их оценил, и теперь внимательно наблюдал за ним. Но мэйдзин стоял в раздумьях, и, кажется, пейзаж его совсем не заинтересовал. Туристы тоже не привлекли его внимания. Мэйдзин оставался невозмутим и ни слова не сказал ни об отеле, ни о природе. Его супруга, по обыкновению ища его согласия, похвалила виды Каваны. Мэйдзин не кивнул, но и не противился.

Я позвал мэйдзина в сад, на яркое солнце. Супруга стала уговаривать его:

– Пойдем, пойдем. Там тепло и свежо.

И нельзя сказать, что мэйдзину это докучало.

Стоял один из тех теплых и ясных дней, когда над Осимой виднелась дымка. Над остывшим морем парили коршуны, а сосны на краю лужайки как бы обрамляли его. На взморье тут и там виднелись парочки, приехавшие сюда на медовый месяц. Может, из-за простора они вели себя без обычно присущей новобрачным скованности, и от невест в кимоно, которые тут и там мелькали между морем и соснами, так и веяло счастьем. Сюда приезжали люди обеспеченные. С завистью, похожей, впрочем, на сожаление, я сказал мэйдзину:

– Тут все молодожены.

– Им, наверное, скучно, – проговорил он.

Потом я еще не раз вспоминал его бесстрастную реплику.

Мне хотелось побродить по лужайке и даже присесть, но мэйдзин стоял все так же неподвижно, поэтому я волей-неволей оставался рядом с ним.

На обратной дороге мы заехали на маленькое озеро Иппэки. Оно оказалось неожиданно очаровательным в этот поздний осенний день. Мэйдзин тоже вышел из машины и постоял, смотря на него.

Поскольку отель «Кавана» был очень красив, следующим утром я позвал туда седьмого дана. Тем самым я надеялся смягчить его упрямство и раздражение. Вместе с нами я пригласил секретаря «Нихон Киин» Явату и журналиста Саду из «Нити-нити симбун». Днем мы пообедали сукияки[17] в деревенской хижине, выстроенной в саду отеля, а потом гуляли до вечера. Я бывал здесь не раз: и сам по себе, и вместе с танцорами по приглашению владельца, Окуры Киситиро, поэтому мог показать все.

Но когда мы вернулись из Каваны, разногласия не уладились, поэтому я, простой наблюдатель, вынужденно стал посредником между мэйдзином Хонъимбо и седьмым даном Отакэ, пока, наконец, партия не возобновилась 25 ноября.

Мэйдзин сидел у павловнии[18], за которой стояла большая жаровня-хибати, а рядом еще одна, длинная. На ней кипела вода. По совету седьмого дана он закутал шею в кашне и надел зимнюю накидку из одеяльной ткани с шерстяной подкладкой, чем-то походившей на хифу[19]. Он не снимал ее и в комнате. В тот день он пожаловался на легкий жар.

– А какова ваша обычная температура? – спросил седьмой дан Отакэ за доской.

– Тридцать пять и семь, иногда тридцать пять и восемь или девять. Но тридцать шесть у меня не бывает никогда, – тихо ответил мэйдзин, смакуя слова.

В другой раз его спросили о росте:

– Когда я проходил освидетельствование, мой рост был четыре сяку, девять сунов и девять бу, но потом я вырос до пяти сяку и двух бу[20]. С годами люди усыхают, так что теперь во мне ровно пять сяку.

Доктор, который обследовал больного мэйдзина в Хаконэ, удивился:

– У него тело слабого ребенка. Икры совсем не мясистые. Как он ходит? Удивительно. Я даже не могу выписать ему взрослую дозу лекарств, а только как подростку лет тринадцати-четырнадцати…

Конечно, за доской мэйдзин казался внушительней благодаря своему искусству и опыту, но для человека ростом в пять сяку его тело казалось непропорционально вытянутым. Длинное лицо с крупными чертами, большие нос, рот и уши. Особенно выдавалась вперед челюсть. И все это на посмертной фотографии бросалось в глаза.

Я очень переживал о том, каким выйдет его лицо. Отдавая пленку на проявку и печать, как обычно, в ателье «Нономия» на Кудан, я рассказал, при каких обстоятельствах сделал эти фото, и попросил особенно бережно обходиться с ними.

После торжеств в честь Одзаки Коё я на некоторое время заехал домой в Камакуру, а затем снова отправился в Атами. Я строго наказал жене, как только она получит фотографии из «Нономия», не глядя в конверт и уж тем более никому не показывая, сразу же отправить их в Атами, в гостиницу «Дзюраку». Я думал, что если мои любительские фотографии выйдут никудышными или уродливыми, и люди начнут их обсуждать, то это только бросит тень на мэйдзина. Я бы сжег неудачные снимки, не показывая ни вдове мэйдзина, ни ученикам. А фото могли не получиться – ведь у моего фотоаппарата сломался затвор.

Когда я сидел в павильоне «Бусёан» среди вишневых деревьев, ковыряя сукияки из индейки на празднике в честь Коё, позвонила жена. Она сказала, что вдова мэйдзина попросила сделать посмертную фотографию. Утром, когда я вернулся из «Урокои», отдав дань уважения покойному, я сказал жене, что если вдова мэйдзина захочет посмертную маску или снимок, то может обратиться ко мне. Вдове идея посмертной маски не понравилась, и она попросила меня сделать снимок.

Но теперь я вдруг испугался, что не смогу сделать столь важную фотографию. Затвор камеры во время съемки заедало, и я боялся испортить снимок. К счастью, в «Бусёане» нашелся фоторепортер, вызванный из Токио для съемки торжеств, и я попросил его сфотографировать мэйдзина. Репортер обрадовался. Вдове бы наверняка не понравилось, что последнюю фотографию мэйдзина сделает совершенно чужой человек, но репортер справился бы гораздо лучше меня. Однако организаторы торжеств запротестовали. Они не хотели, чтобы вызванный из Токио репортер снимал что-то еще. И это естественно. Ведь лишь меня одного с самого утра опечалила смерть мэйдзина, и среди праздника я ощущал себя не в своей тарелке. Я попросил фотографа посмотреть затвор. Он посоветовал оставить шторку открытой и вместо затвора заслонить объектив ладонью. Также он поменял пленку. И я на машине поехал в «Урокою».

В комнате, где лежал мэйдзин, были затворены ставни и горел свет. Вдова и ее младший брат зашли вместе со мной.

– Не темно ли? Может, откроем ставни? – спросил брат.

Я сделал с десяток фотографий. Последовав совету репортера, я прикрывал объектив ладонью. Мне хотелось поменять ракурс и направление съемки, но из чувства почтения я не мог ходить вокруг тела, поэтому снимал сидя.

Когда из Камакуры пришли снимки, на конверте ателье «Нономия» почерком жены было написано:

«Вот фотографии из “Нономия”. Я не заглядывала внутрь. Четвертого, в 17:00, приходи в храмовую канцелярию разбрасывать бобы».

Близился праздник Сэцубун, когда камакурские литераторы, родившиеся под знаком наступившего года, по обычаю разбрасывали бобы в святилище Хатимангу, что в Цуругаоке.

Заглянув в конверт, я радостно выдохнул. Фотографии вышли прекрасными. Мэйдзин на них будто спал как живой, лишь от лица веяло смертным покоем.

Я сидел рядом с мэйдзином, отчего изображение получилось несколько скошенным вверх. Однако подушки под головой у мэйдзина, как у покойника, не было, и лицо оказалось слегка наклоненным вперед, поэтому крупная челюсть и чуть приоткрытый крокодилий рот стали еще заметнее. Крупной лепки нос принял жутковатые размеры. Все, от морщин на закрытых веках до теней на лбу, навевало глубокую печаль.

Пробивавшиеся из-под полуоткрытых ставен лучи падали на ноги мэйдзина. Лампа на потолке освещала лицо снизу, но голова была чуть опущена, так что на лоб упала тень. Свет озарял его подбородок и щеки, а затем область от впалых век и краев бровей до переносицы. Присмотревшись, я увидел, что нижняя губа оказалась в тени, а верхняя – на свету, и между ними, в темной глубине рта, выглядывал только верхний зуб. В коротких усах мелькали седые волоски. Две родинки на правой щеке, противоположной от камеры, давали большую тень. Крупные вены пересекали виски и лоб в тени. Темный лоб исполосовали глубокие морщины. Только на одну прядь коротко остриженных волос над лбом падал свет. Волосы у мэйдзина были жесткие.

С правой стороны лица на щеке мэйдзина находились две крупные родинки, и бровь получилась чрезмерно длинной. Кончики волосков описывали дугу над веком и доходили до уголка глаза. Почему же на фотографии волоски оказались такими длинными? Но и брови, и крупные родинки придавали лицу мэйдзина нежность.

И все же длинные волоски меня встревожили, и вот почему. 16 января, за два дня до смерти, когда мы с женой пришли навестить его в «Урокое», супруга мэйдзина сказала:

– Да-да, я хотела рассказать вам о брови. – Она бросила на мэйдзина испытующий взгляд, а затем повернулась ко мне. – Кажется, двенадцатого это было. В жаркий день. Мы думали, хорошо бы ему побриться перед Атами, и позвали знакомого парикмахера. И вот он пошел на веранду бриться и вдруг сказал парикмахеру, что на левой брови длинный волос и трогать его не надо, это знак долголетия. Парикмахер тоже согласился, сказал, что это хороший знак и волосок он трогать не будет. Мэйдзин сказал, что Урагами в репортаже написал об этом волоске – у него такой глаз, все примечает, – хотя сам он раньше не обращал на свою бровь внимания. И с таким восторгом он об этом рассказывал!

Мэйдзин, как обычно, молчал, но по его лицу будто промчалась тень смущения. Мне сделалось неловко.

Но, впрочем, никто и не подозревал, что через два дня после этой истории о знаке долголетия и парикмахере мэйдзин умрет.

Конечно, длинные волоски в брови ничего особенного не представляли, но для меня они стали спасением. О том дне игры в Хаконэ, в гостинице «Нарая», я написал так:

«Супруга мэйдзина Хонъимбо сопровождает мужа и остановилась в гостинице. Госпожа Отакэ, мать троих детей, старшей из которых шесть, ездит туда-обратно между Хирацукой и Хаконэ. Все волнения и усилия этих женщин заметны невооруженным глазом даже профану. Например, 10 августа, на второй день игры в Хаконэ, когда мэйдзину нездоровилось, обе они побледнели, как бумага, и страшно расстроились.

Супруга мэйдзина никогда не присутствует во время партии, но именно в этот день она наблюдает за мужем из соседней комнаты. Сама игра ее не интересует. Она не отводит глаз от больного мэйдзина.

Госпожа Отакэ никогда не заходит в зал, где идет партия, и, не в силах справиться с чувствами, то бродит по прихожей, то останавливается. Наконец она пришла в комнату распорядителя:

– Отакэ все еще думает над следующим ходом?

– Да, ход непростой.

– Он всегда столько думает, но ему было бы проще, если бы он выспался прошлой ночью…

Всю ночь седьмой дан Отакэ переживал, продолжать ли играть с больным мэйдзином, и утром пришел на партию, так и не сомкнув глаз. Более того, в 12:30 настала очередь черных откладывать ход, но прошел почти час, а седьмой дан все думает. Игрокам не до обеда. Естественно, жена Отакэ тоже места себе не находит. Она не спала всю ночь.

Единственный, кто полон сил – Отакэ-младший. Это прекрасный молодой человек, которому пошел восьмой месяц. Если кто-нибудь задастся вопросом, каковы душевные качества седьмого дана, то будет достаточно взглянуть на этого малыша. В нем воплощен дух отца. Сегодня я еле могу смотреть на взрослых, но этот Момотаро[21] – отрада для моих глаз.

Именно сегодня я впервые заметил длинный, почти в сун длиной, волосок на брови мэйдзина. Опухшие веки, выступающие синие жилы… Среди них этот волосок – тоже своего рода спасение.

Из гнетущей атмосферы зала, где проходила партия, я выхожу в коридор и выглядываю в залитый ярким солнечным светом сад, где по-модному одетая девушка безмятежно кормит отрубями карпов в пруду. Я не могу поверить, что и карпы в пруду, и игроки в зале существуют совсем рядом в одном мире.

Лица супруги мэйдзина и жены Отакэ осунулись и побледнели. После начала партии первая, как обычно, вышла в коридор, но сразу же вернулась и стала наблюдать за мэйдзином из соседней комнаты. Шестой дан Онода закрыл глаза и молча опустил голову. Наблюдающий за партией писатель Мурамацу Сёфу тоже в тревоге. Даже седьмой дан Отакэ молчит и не может прямо посмотреть на противника.

Вот открывают конверт с 90-м, отложенным ходом белых, затем мэйдзин, покачивая головой, играет 92-й ход, кири-тигаи[22]. 94-й ход занял у него много времени, 1 час и 9 минут. Мэйдзину нехорошо, он прикрывает глаза, смотрит в сторону, иногда опускает голову, будто сдерживая тошноту. Обычная его внушительность куда-то исчезла. Контуры лица блеклые, призрачные – может быть, из-за света сзади. Тишина в зале совсем необычная: стук камней на 95-м, 96-м, 97-м ходу отзывается как эхо в пустынной долине.

Над 98-м ходом мэйдзин думает больше получаса. Приоткрыв рот и помаргивая, он обмахивается веером, будто пытается раздуть огонь в глубине души. Неужели игра настолько серьезна?

В это время входит четвертый дан Ясунага и со всей искренностью отвешивает поклон, коснувшись обеими руками порога. Он преисполнен уважения, но игроки его не замечают. Четвертый дан почтительно опускает голову каждый раз, когда ему кажется, что мэйдзин или Отакэ вот-вот посмотрят в его сторону. Больше ему ничего не остается: перед ним как будто разворачивается схватка двух божеств.

Сразу после 98-го хода белых записывающий ходы юноша провозглашает время: 12:29. В половину первого необходимо отложить ход.

– Сэнсэй, отдохните, если вы устали, – говорит мэйдзину шестой дан Онода.

Седьмой дан, который только что вернулся из уборной, добавляет:

– Отдохните, если вам удобно. Я подумаю над ходом один. Обещаю ни с кем не советоваться, – и все впервые, кажется, смеются над его шуткой.

Оба сочувствуют мэйдзину и говорят это, чтобы не задерживать его за доской. Седьмому дану остается только отложить свой, 99-й ход, и мэйдзин свободен. Но тот склоняет голову, не зная, вставать или нет, и немного погодя отвечает:

– Я еще подожду…

Но сразу же мэйдзин поднимается и идет в уборную, а затем в соседнюю комнату, где обменивается шутками с Мурамацу Сёфу. За пределами зала он крайне бодр.

Седьмой дан Отакэ в одиночестве с усердным вниманием разглядывал мойо[23] белых в правом нижнем углу. Через 1 час и 13 минут он делает 99-й ход, который будет отложен – нодзоки[24] в центре доски.

Тем утром распорядители спросили у мэйдзина, где лучше продолжать партию – во флигеле или в главном здании.

– Я не могу гулять по саду, поэтому главное здание мне больше по душе. Но водопад в нем раздражает Отакэ, поэтому спросите у него. Сделаем, как он хочет.

Таков был ответ мэйдзина».

Длинный седой волосок, о котором я писал в репортаже, рос из левой брови. Но на посмертной фотографии длиннее оказались волоски на правой. Не могли же они так вырасти после смерти мэйдзина? Может, его брови всегда были настолько длинными, а камера тут ни при чем?

Впрочем, мне не стоило переживать из-за снимка. Камера «Контакс» и объектив «Зоннар 1,5» сработали бы как надо и без моих приемов. Объективу все равно, что перед ним: живое или мертвое, человек или предмет. Он не знает ни сантиментов, ни преклонения. Я ничего не испортил, и «Зоннар» сделал свое дело. Благодаря ему посмертная фотография мэйдзина получилась мягкой и четкой.

Однако мне показалось, что лицо на снимке выражает какие-то чувства, и это поразило меня. Я задумался, способно ли лицо умершего выражать эмоции. Ведь покойные ничего не испытывают. И я понял, что лицо на фотографиях казалось не мертвым, а будто спящим. И все же в каком-то смысле в этих посмертных снимках не было ничего живого или мертвого. Может быть, потому что мэйдзин вышел как живой? Может быть, это лицо пробуждало воспоминания о жизни мэйдзина? Или потому что это просто снимок, а не само лицо? Удивительно, что на фотографии я увидел больше мелких деталей, чем на самом лице. Словно изображение открыло тайну, прежде скрытую от глаз.

Потом я даже жалел, что сделал эти снимки. Может, зря я за это взялся, не стоило. Но, правда, они напоминали мне о необычной жизни мэйдзина.

Его лицо, простое и грубое, не отличалось ни красотой, ни благородством. Ни одну из его черт нельзя было назвать изящной. Сплющенные мочки ушей. Большой рот и маленькие глаза. Но благодаря многолетней выучке и мастерству за доской он представал во всем своем величии, и посмертные фотографии это величие передавали. В очертаниях закрытых, будто погруженных в сон век таилась глубокая печаль.

Но когда я смотрел на его грудь, его голова казалась кукольной, словно приставленной к телу в грубом кимоно с узором «черепашьи панцири». Это кимоно из Осимы, в которое его обрядили после смерти, не подходило по размеру и топорщилось на плечах. Создавалось впечатление, что ниже груди тело мэйдзина просто исчезает. Ведь врач в Хаконэ удивлялся: «Как он ходит?» Когда тело мэйдзина перевозили на автомобиле из гостиницы «Урокоя», то мне показалось, что у него одна лишь голова. И во время партии, пока он сидел, я первым же делом обратил внимание, насколько худые у него колени. На посмертных снимках я разглядывал только голову. И она казалась жуткой, будто отделенной от тела. Эти фотографии были лишены ощущения реальности – вероятно, оттого, что запечатлели трагическую развязку человека, который, забыв о реальности, отдал всю жизнь искусству. Лицо мученика, судьбой которого стала смерть. С прощальной партией мэйдзина Сюсая ушло его искусство – и прекратилась его жизнь.

Вряд ли хоть одна партия в истории го начиналась так торжественно: черные и белые сыграли по ходу, а затем был дан банкет.

День 26 июня 1938 года выдался ясным, несмотря на сезон дождей. По небу плыли легкие облачка. Зеленый сад гостиницы «Коёкан» в Сиба сиял, словно умытый дождем, и кое-где под ярким солнцем блестели бамбуковые листья.

В приемной на первом этаже, перед нишей-токонома, встали игроки – мэйдзин Хонъимбо и седьмой дан Отакэ. По левую руку от мэйдзина стояли еще трое: игроки в сёги, мэйдзины Сэкинэ XIII и Кимура, а также мэйдзин рэндзю[25] Такаги. Всего четыре мэйдзина. Трое из них прибыли наблюдать за партией в го. Их пригласила газета, которая организовала это событие. Рядом с мэйдзином Такаги сидел я, репортер. По правую руку от седьмого дана Отакэ стояли главный редактор и издатель, за ними – директор и инспектор «Нихон Киин», три старших игрока седьмого дана, судья, шестой дан Онода и ученики мэйдзина Хонъимбо.

Перед собравшимися – все как на подбор в традиционных кимоно – выступил с приветственной речью главный редактор. Затем в центре приемной поставили гобан, и воцарилась тишина. Мэйдзин, как обычно, подошел к доске и слегка опустил правое плечо. Какие же у него худые колени! Даже веер[26] казался больше. Седьмой дан Отакэ закрыл глаза и помотал головой.

Мэйдзин встал. Он держал веер, как старый солдат держит меч. Теперь он сел за доску. Кончиками пальцев левой руки он придерживал хакама[27], а правую слегка сжал. Подняв голову, он посмотрел вперед. Седьмой дан тоже сел. Поклонившись мэйдзину, он взял с доски чашу с черными камнями и поместил ее справа. Сделав второй поклон, он на некоторое время прикрыл глаза.

– Давайте начинать, – сказал мэйдзин тихим голосом, в котором, впрочем, чувствовалась ярость. Как будто недоумевал, к чему все эти церемонии. Может, ему не нравилась нарочитость седьмого дана? Или он хотел сразу же ринуться в бой?

Отакэ открыл глаза и снова зажмурился. Позже, в гостинице Ито, утром в день игры он станет читать Сутру Лотоса. Сейчас же он наверняка медитировал, чтобы успокоиться. Раздался стук камня. На часах было 11:40.

Вся публика сосредоточилась на том, что выберет седьмой дан Отакэ: новое или старое фусэки, хоси или комоку[28]. 1-й ход черных оказался комоку в верхнем правом углу, – 17–4[29], – традиционным для старого фусэки. И этот ход разрешил одну из главных загадок партии.

Мэйдзин, положив руки на колени, смотрел на доску. Под яркими вспышками фотографов и кинооператоров, снимавших фото- и кинохронику, он, будто никого вокруг не существовало, сидел, сжав губы так плотно, что те даже выдавались вперед. На моей памяти это была третья партия с участием мэйдзина, и каждый раз, когда он садился за доску, я ощущал тихое дуновение, которое буквально освежало и очищало все вокруг.

Прошло пять минут, пока мэйдзин собрался сделать ход. Он будто забыл, что ход нужно отложить.

– Вам нужно сделать отложенный ход, – сказал седьмой дан мэйдзину. – Но похоже, вы очень хотите поставить камень на доску.

Секретарь «Нихон Киин» отвел мэйдзина в соседнюю комнату. Закрыв фусума[30], мэйдзин записал 2-й ход белых и положил в конверт. Отложенный ход недействителен, если кроме игрока его видел кто-то еще.

Затем мэйдзин вернулся к доске.

– Воды нет. – Он послюнявил пальцы и запечатал конверт, затем подписал его. Седьмой дан Отакэ оставил подпись ниже. Конверт положили в другой конверт, побольше, затем распорядитель поставил печать, расписался и положил его в гостиничный сейф.

На этом первая встреча закончилась.

Кимура Ихэй, который хотел сделать фото для заграничных изданий, позвал игроков к доске. После все расслабились, и почтенные игроки седьмого дана собрались вокруг доски и камней. Они спорили о толщине белых камней – три буна и шесть ри, а может, восемь или девять? – пока Кимура, мэйдзин сёги, не сказал:

– Лучшие камни. Разрешите потрогать? – и взял целую горсть.

Многие игроки принесли свои доски для игры в го. Ведь даже один ход игроков в такой партии сделал бы честь любой доске.

После небольшого перерыва начался банкет.

Тогда мэйдзину сёги Кимуре было 34 года, мэйдзину Сэкинэ XIII – 71, а Такаги, мэйдзину рэндзю – 51, все по японскому счету.

Мэйдзин Хонъимбо Сюсай родился в 1874 году и за несколько дней до начала партии справил свое шестидесятичетырехлетие в скромном кругу, как и подобало в военное время. Придя в «Коёкан» перед вторым днем игры, он задумчиво спросил:

– Интересно, кто старше, я или гостиница?

Он также рассказал, что в годы Мэйдзи здесь играли восьмой дан Мурасэ Сюхо и мэйдзин Хонъимбо Сюэй.

Игра началась в зале на втором этаже, отделанном в элегантном стиле времен Мэйдзи, где от фусума вплоть до резной панели рамма все было украшено узорами из алых осенних листьев – коё, в честь которых назвали гостиницу; и даже на ширме бёбу с позолотой красовался изящный осенний узор из листьев в стиле школы Корин. В токонома[31] стояли аралия и георгины. Из зала в восемнадцать татами[32] виднелась соседняя приемная в пятнадцать[33], поэтому это украшение не выглядело чрезмерно пышным. Георгины слегка подвяли. Кроме время от времени подававшей чай девушки со старинной детской прической тигомагэ[34] и заколкой-кандзаси в волосах, никого в зале не было. Из репортеров я оказался единственным, и я же один наблюдал, как веер мэйдзина отражается в черном лакированном подносе со льдом.

Седьмой дан носил кимоно с гербами из черного шелка хабутаэ[35] и поверх него накинул хаори[36], а мэйдзин оделся менее формально, ограничившись только кимоно. Доска тоже была другой.

Вчера, в день открытия, черные и белые сделали по одному ходу, а настоящая битва начиналась сегодня. Размышляя над 3-м ходом черных, седьмой дан Отакэ то обмахивался веером, то сцеплял руки за спиной, то, положив веер на колени, опирался на него локтем и поддерживал щеку ладонью. И пока он думал, мэйдзин вдруг задышал громче. Его плечи заметно двигались от этого дыхания. Но оно было нормальным. Регулярным, как движение волн. Я услышал в нем какое-то страстное напряжение. Как будто что-то овладело мэйдзином. Но сам мэйдзин этого не замечал, и я сам даже ощутил стеснение в груди. Но уже довольно скоро дыхание мэйдзина снова естественным образом выровнялось. Теперь он дышал спокойно, ритмично. Может, это был духовный призыв мэйдзина к бою? Прилив бессознательного вдохновения? Или же его боевой дух и энергия слились и открыли ворота в очищенное состояние полной отрешенности – самадхи? Не это ли делало мэйдзина непобедимым?

Перед тем, как усесться за доску, седьмой дан Отакэ вежливо обратился к мэйдзину:

– Сэнсэй, я прошу прощения, если стану отлучаться во время игры.

– Я тоже. Ночью мне иногда приходится выходить трижды, – сказал мэйдзин, и я удивился тому, что мэйдзин, видимо, не осознавал, насколько чувствителен Отакэ.

Сидя за рабочим столом, я пью много чая и часто отлучаюсь по нужде, а еще у меня бывает понос от нервов. Однако седьмой дан Отакэ страдал этим в высшей степени. На осенних и летних турнирах «Нихон Киин» только он держал рядом глиняный чайничек и прихлебывал большими глотками простой зеленый чай. Го Сэйгэн, достойный противник седьмого дана, тоже страдал за доской от похожего недуга. Я как-то подсчитал, что в течение четырех-пяти часов партии он вставал более десяти раз. Но хотя шестой дан Го не пил столько чая, каждый раз, когда он выходил, через некоторое время из туалета неожиданно доносились звуки. Седьмой дан Отакэ не только ходил по малой нужде. Удивительно, но он оставлял в коридоре хакама и даже развязывал пояс-оби.

Через шесть минут размышлений Отакэ сыграл 3-й ход черных и быстро поднялся:

– Извините.

Он снова поднялся, когда сыграл 5-й ход:

– Извините.

Мэйдзин достал из рукава кимоно «Сикисиму»[37] и медленно закурил.

Обдумывая 5-й ход черных, седьмой дан Отакэ то клал руки за пазуху кимоно, то скрещивал их, то клал на колени, то сдувал невидимые пылинки с доски, то переворачивал один из белых камней мэйдзина лицевой стороной. Если у белых камней было две стороны, то лицевой могла считаться та, что без полосок, как у раковин-хамагури, но мало кто обращал на это внимание. Иногда седьмой дан Отакэ переворачивал белый камень, который мэйдзин невдумчиво положил на доску.

Порой во время партии седьмой дан Отакэ полушутливо замечал:

– Сэнсэй, вы так тихи, и мне приходится молчать вместе с вами. Но я предпочитаю шум. Тишина меня нервирует.

В течение игры седьмой дан часто шутил и каламбурил, не всегда удачно, но мэйдзин невозмутимо молчал. Поэтому все остроты седьмого дана пропадали впустую, отчего он чувствовал неловкость и впоследствии стал вести себя более почтительно.

Быть может, профессиональные игроки ведут себя достойно в силу своей зрелости – или же молодые просто не следят за манерами? Во всяком случае, последние порой бывают чересчур развязными. На турнире «Нихон Киин» я как-то видел игрока четвертого дана, который в ожидании хода противника разворачивал на коленях литературный журнал и читал роман. Когда противник ходил, он поднимал голову, думал, делал свой ход, затем снова с безразличным видом принимался за журнал. Похоже, так он хотел позлить противника. Но вскоре, насколько мне известно, этот игрок четвертого дана помешался. Может, у него были слабые нервы, поэтому он не мог спокойно ждать, пока противник сделает ход.

Я слышал, седьмой дан Отакэ и шестой дан Го Сэйгэн как-то ходили к гадателю с вопросом, что нужно сделать, чтобы победить в го. Ответ получили такой: надо забыть о себе, пока ждешь ход противника. Некоторое время спустя шестой дан Онода, судья на последней игре мэйдзина Хонъимбо, не только выиграл турнир «Нихон Киин» без единого поражения, но и в целом продемонстрировал великолепное го. Примечательным было и его отношение к игре. Пока соперник думал над ходом, Онода тихо сидел, закрыв глаза. Он говорил, что пытался избавиться от желания победить. Вскоре после окончания турнира он попал в больницу и умер, так и не узнав о том, что у него был рак желудка. Игрок шестого дана Кубомацу, учитель тогда еще молодого Отакэ, тоже перед смертью показал невиданные успехи на одном из турниров.

Мэйдзин и седьмой дан выказывали напряжение диаметрально противоположным образом: незыблемость и движение, безразличие и нервозность. Мэйдзин погружался в го и даже не вставал, чтобы отойти в уборную. Говорят, что по виду игрока и выражению его лица можно понять, как идет партия, но к мэйдзину это не относилось. Тем не менее седьмой дан Отакэ, несмотря на напряжение, играл сильно и уверенно. Думал он долго, времени ему всегда не хватало, но, почти исчерпав лимит на ходы, он просил игрока, который их записывал, называть секунды, и за последние минуты игры делал сто или сто пятьдесят ходов с такой быстротой, что нервировал своего противника.

Седьмой дан то вставал, то садился – так он готовился к битве, как мэйдзин – тяжело дыша. Однако та волна, в ритме которой опускались и приподнимались узкие плечи мэйдзина, впечатляла меня. Как будто я делался невольным свидетелем неведомой даже ему самому тайны, секрета вдохновения, чистого и незамутненного.

Теперь я полагаю, что это мое впечатление было ошибочным. Возможно, у мэйдзина просто болела грудь. С каждым днем его болезнь сердца ухудшалась, и вероятно, в тот день он ощутил первый легкий приступ. Я не знал об этом, поэтому и ошибся. Но похоже, сам мэйдзин о своей болезни тогда тоже не знал. Он мог не замечать того, как дышит. И, не выказывая на лице ни боли, ни страдания, он ни разу не коснулся груди.

Отакэ потратил двадцать минут на 5-й ход черных; мэйдзин – сорок одну на 6-й ход белых. Пока что этот ход занял больше всего времени. Сегодня решили, что отложенный ход будет делать тот игрок, чья очередь наступит в четыре часа пополудни; и когда седьмой дан Отакэ сыграл 11-й ход черных без двух минут четыре, мэйдзин не уложился со следующим ходом в две минуты и отложил его. 12-й ход белых мэйдзин записал в шестнадцать часов и двадцать две минуты.

Погода с утра держалась хорошая, но небо заволокло тучами. Через несколько дней в Канто и Кансае разыгрался шторм.

Планировалось, что вторая встреча в «Коёкане» начнется в десять, но из-за хлопот и разногласий ее отложили до двух пополудни. Меня, простого репортера, это никак не затронуло, но распорядители были в смятении. Все представители «Нихон Киин» собрались на заседание в отдельной комнате.

Утром, когда я прибыл в приемную «Коёкана», то заметил седьмого дана Отакэ с большим чемоданом наперевес.

– Ваш багаж? – спросил я.

– Да, отсюда мы поедем в Хаконэ, будем сидеть там, в «консервной банке», – ответил седьмой дан хмуро: его обычное состояние перед началом игры.

Я уже слышал, что сегодня игроки прямо из «Коёкана», не заезжая домой, поедут в Хаконэ, но чемодан седьмого дана показался мне чересчур огромным.

Мэйдзин же не готовился к поездке:

– А, вот о чем они говорили? Тогда я хотел бы побриться.

И это не просто разочаровало преисполненного энтузиазмом седьмого дана, планировавшего провести вне дома целых три месяца до самого конца игры. Нет, уговор был нарушен. Никто не знал, сказали об этом уговоре мэйдзину или нет, и неясность тоже раздражала Отакэ. Строгие правила, по которым предполагалось вести партию, не соблюдались с самого начала, и он переживал за то, что будет дальше. Распорядители совершили ошибку, не сказав о поездке мэйдзину. Но теперь никто не мог напрямую выказывать недовольство ему, как человеку совершенно исключительного положения, и оставалось лишь убедить седьмого дана остаться в «Коёкане» ради игры. Тот не соглашался.

Одно дело, если бы мэйдзина просто оповестили о сегодняшней поездке, но в комнате собирались люди, по коридору непрестанно раздавались взволнованные шаги, седьмой дан Отакэ куда-то запропастился, а мэйдзин просто сидел и ждал. Даже обед подали с небольшим опозданием, но вопрос решился: сегодняшняя встреча пройдет с двух до четырех, а через два дня все отправятся в Хаконэ.

– Да какая игра за два часа? Лучше уж поедем в Хаконэ и поиграем там, – сказал мэйдзин.

Конечно, рассуждал он верно, но это было невозможно. Ведь сегодняшняя заминка возникла как раз из-за слов мэйдзина. Своеволие вроде изменений дней партии по желанию игроков недопустимо. Нынешнее го в высшей степени подчинено правилам. И установленный на прощальной партии мэйдзина мудреный устав и требовался как раз для того, чтобы сдержать его старомодное своеволие, лишить привилегий и установить максимально возможное равенство.

Так, участники должны были находиться в «консервной банке» все время партии, и чтобы соблюсти это правило, им надлежало, не возвращаясь домой, сразу же отправиться из «Коёкана» в Хаконэ. Под «консервной банкой» подразумевалось, что ради справедливой и честной игры игроки не могли покидать место ее проведения, а также встречаться или тем более советоваться с другими игроками вплоть до самого конца, хоть это и несколько ущемляло права человека. Но в то же время игроки относились с уважением друг к другу. К тому же в партии, которая длилась почти три месяца с пятидневными интервалами между встречами, возможностей для вмешательства сторонних лиц было не так уж и мало. Конечно, у игроков в го есть и свой кодекс чести, и пиетет к искусству игры, так что вряд ли кто-нибудь из них стал бы делиться мнением об игре, а уж тем более давать советы, но случись такое хотя бы раз, за ним последовал бы и второй, и третий.

За последние двенадцать лет жизни мэйдзин сыграл всего три партии. И во время каждой заболевал. После первой он заболел всерьез, после третьей – умер. Но все они были доиграны, хотя из-за перерывов по болезни первая затянулась на два месяца, вторая – на четыре, и третья, последняя – почти на семь.

Вторую партию мэйдзин сыграл за пять лет до прощальной с игроком пятого дана Го Сэйгэном в 1933 году. До 150-го хода игра шла без явного перевеса, но положение белых казалось несколько хуже. Но вдруг мэйдзин внезапным 160-м, «божественным» ходом, обеспечил себе победу. Однако поговаривали, что этот ход на самом деле придумал ученик мэйдзина – шестой дан Маэда. Правды никто не знал. Шестой дан все отрицал. Сама игра заняла четыре месяца, и наверняка ученики мэйдзина следили за ней крайне внимательно. Может, кто-то из них придумал этот ход и предложил его мэйдзину как раз из-за того, что он «божественный». Но не исключено, что мэйдзин придумал его самостоятельно. Только мэйдзин и его ученики знали, как было на самом деле.

Первая же партия состоялась в 1926 году между мэйдзином и седьмым даном Кариганэ, за которыми стояли «Нихон Киин» и соперничающая организация «Кисэйся» соответственно. Бесспорно, за два месяца партии игроки из обеих ассоциаций изучили ее во всех подробностях, но я не знаю, подсказывали ли они своим «генералам». Скорее всего, нет. Ведь сам мэйдзин не давал советов и не принимал их с легкостью. Честь и достоинство его искусства внушали советчикам почтительное молчание.

И все-таки даже когда третья, прощальная партия, была прервана из-за болезни мэйдзина, не обошлось без слухов, что это часть какого-то хитрого замысла. Но меня, наблюдавшего партию от начала и до конца, эти слухи возмутили.

В первый игровой день после выздоровления мэйдзина и трех месяцев перерыва, который прошел в Ито, распорядители весьма сильно удивились, когда седьмой дан Отакэ думал над своим ходом 211 минут, почти три с половиной часа. Он начал думать с 10:30 и сыграл уже после часового перерыва на обед, кода осеннее солнце клонилось к закату и над доской зажгли лампу. В 15:40 он сделал 101-й ход черными.

– Ну я и идиот – мог бы походить за минуту, но я битых три с половиной часа размышлял, тоби ли сделать или ноби[38].

Мэйдзин грустно улыбнулся и не ответил.

Как и сказал седьмой дан, 101-й ход черных был совершенно очевиден. Партия уже вошла в финальную стадию ёсэ, когда черные атаковали мойо белых в правом нижнем углу, и поэтому Отакэ не мог ходить иначе. Конечно, вместо тоби на 18–13 он мог бы сделать ноби на 18–12, однако различия между ними не столь велики, чтобы думать над ходом так долго.

Почему седьмой дан не сделал ход раньше? Пока я устало наблюдал за течением партии, в голову приходили странные мысли и сомнения. Стал бы он так делать нарочно? Может, это была часть спектакля, игра напоказ? У моей недоверчивости имелись основания. Ведь игру возобновили после трех месяцев перерыва. Разве седьмой дан Отакэ не мог обдумать игру за это время? К сотому ходу игра велась почти вплотную. Конечно, в ёсэ еще оставалось место для больших ходов, но они вряд ли бы предопределили исход партии. Можно было бы продумывать разные тактики и бесконечно изучать партию. Но седьмой дан наверняка размышлял над игрой в течение всех этих месяцев. Целых три месяца, чтобы обдумать 101-й ход черных. И сейчас он наверняка потратил три с половиной часа, чтобы скрыть три месяца раздумий. И распорядителям, и мне это показалось весьма подозрительным и наводило на нехорошие мысли. И даже мэйдзин сказал, когда седьмой дан Отакэ поставил камень:

– Какое терпение!

Мэйдзин практически никогда не говорил ничего о противнике во время игры за титул, хотя в тренировочных партиях вел себя иначе.

Кстати, четвертый дан Ясунага, который был близок и к мэйдзину, и седьмому дану Отакэ, сказал:

– Вряд ли и мэйдзин, и Отакэ во время перерыва размышляли над ходом партии. Седьмой дан большой педант и вряд ли бы стал думать над ходами, пока мэйдзин болел.

Возможно, так и было. А может, за три с половиной часа седьмой дан не столько думал над ходом, столько пытался вжиться в игру, вспомнить ее, обдумать положение сторон и планы на будущее.

С отложенными ходами мэйдзин тоже столкнулся в первый раз. На второй день игры из сейфа «Коёкана» вытащили конверт и оба игрока в присутствии секретаря «Нихон Киин» убедились, что печати целы. Затем игрок, который откладывал ход, показывал запись противнику и ставил камень на доску. В Хаконэ и Ито процедура проходила точно так же. Другими словами, отложенным являлся тот последний ход, которого не видел противник.

В играх, продолжавшихся несколько дней, существовала давняя традиция делать последний ход черными в знак уважения к более опытному игроку, который обычно играл белыми. Однако это давало и преимущество, поэтому, чтобы сгладить несправедливость, партию вели, допустим, до пяти вечера, и отложенный ход делал тот игрок, чья очередь ходить настала. Затем эту идею улучшили и принялись записывать ходы. Изначально запись отложенных ходов появилась в сёги. Суть заключалась в том, чтобы избавиться от несправедливого положения, когда игрок, который должен был ходить первым после начала игрового дня, мог видеть последний ход соперника и обдумывать его все время перерыва, порой даже в несколько дней, без какого-либо ограничения.

Можно даже сказать, что мэйдзин в прощальной партии пострадал от современной рациональности: свода запутанных правил, утраты чувства прекрасного в го, отсутствия почтения к старшим и взаимоуважения. Го как путь, как искусство – лишилось традиционной красоты Японии и Востока и превратилось в сплошные расчеты и правила. Ранги и звания, определяющие всю жизнь игрока, теперь основываются на тщательнейшей системе подсчета заработанных баллов; партии играют только ради победы любой ценой, поэтому места очарованию и изяществу в го больше нет. Даже игра с мэйдзином проводилась по-современному и на максимально честных условиях. Вины седьмого дана Отакэ тут не было. Го сделалось спортом, состязанием, и вероятно, этого следовало ожидать.

За три десятка лет мэйдзин Хонъимбо Сюсай никогда не играл черными[39]. Он был первым и единственным и не терпел конкуренции. За эти годы никто из молодых игроков не достиг восьмого дана. Он победил всех соперников и не оставил наследника. Даже сейчас, через десять лет после его смерти, непонятно, как разыгрывать титул мэйдзина, возможно – потому, что имя мэйдзина Сюсая до сих пор что-то значит. Само звание «мэйдзин», за которым стояла почтенная традиция игры в го как пути и искусства, потеряло смысл вместе с его кончиной.

В сёги, где мэйдзин определяется по итогам турнира, этот титул означал превосходство, а сопутствующее уважение было переходящим знаменем, товаром для организаторов партий. Конечно, можно сказать, что мэйдзин продал свою последнюю партию газете за большой гонорар и играл не столько по желанию, сколько по принуждению. Да и саму систему, при которой звание мэйдзина отдается лишь одному игроку вплоть до самой смерти, как и во многих традиционных японских искусствах, где господствуют даны и кю, было бы справедливо назвать пережитком феодализма. И наверное, если бы мэйдзину Сюсаю приходилось защищать титул каждый год, как это делают в сёги, то он бы наверняка умер куда раньше.

В старину мэйдзины из боязни опорочить титул избегали соревнований и играли только тренировочные партии. Вряд ли хоть один мэйдзин прошлого играл партию в возрасте шестидесяти четырех лет. Но теперь вряд ли появится мэйдзин, который не станет играть вовсе. Мэйдзин Сюсай стоял на границе между старым и новым. Вместе с уважением, оказываемым мэйдзинам прошлого, он получал и материальные выгоды современных мэйдзинов. И сейчас, играя последнюю партию в эпоху, когда желание поклоняться идолам и желание их ниспровергнуть слились воедино, мэйдзин за доской был как осколок старины.

Кроме того, ему повезло родиться в годы расцвета Мэйдзи. Вряд ли молодым игрокам, например, Го Сэйгэну, довелось познать лишения бренного мира, а мэйдзин хлебнул их сполна в годы учения. Может появиться молодой игрок, который превзойдет его талантом, но живым воплощением истории ему не стать. Карьера мэйдзина затронула три эпохи – Мэйдзи, Тайсё и Сёва, и современным расцветом игра в го во многом обязана ему. Поэтому последняя партия старого мэйдзина должна была стать шедевром, сыгранным с вниманием к молодым последователям, с почтением к правилам бусидо[40] и очарованием искусства, что никак не сочеталось с правилами и требованием равенства.

Вместе с правилом возникают и хитрые способы его обойти. Когда эти хитрые способы провоцируют появление новых правил, молодые игроки пытаются ими воспользоваться в свою пользу. Временные ограничения, отложенные ходы, перенос партий – все идет в ход. Поэтому го перестает быть чистым искусством. За доской мэйдзин был целиком и полностью старомоден. Он не знал современных уловок и хитростей. Все эти годы для него считалось нормой некоторое своеволие, присущее старшим по рангу игрокам: бросать игру, когда им удобно, после особо неудачного хода соперника, и возобновлять партию тогда, когда хочется. Никаких ограничений по времени тогда не устанавливали. И именно это своеволие закалило его дух, и, конечно, оно ни в какое сравнение не шло с нынешними запутанными правилами.

Мэйдзину, разумеется, куда привычнее были старинные привилегии, нежели правила, обеспечивающие равенство игроков. Когда болезнь вынудила его прервать партию с Го Сэйгэном, в то время игроком пятого дана, дело дошло до неприятных пересудов. И теперь, похоже, молодые игроки для прощальной партии мэйдзина специально придумали массу сложных правил, чтобы сдержать его своеволие и прихоти. Ни Отакэ, ни мэйдзин не выбирали правила. Их изобрели еще до того, как «Нихон Киин» провела турнир среди игроков высоких рангов, чтобы отобрать противника для мэйдзина. И седьмой дан Отакэ, как представитель этих игроков, старался сделать так, чтобы мэйдзин правила соблюдал.

Но из-за болезни мэйдзина и других причин постоянно возникали разногласия. Конечно, Отакэ, время от времени грозившийся бросить игру, выказывал и недостаточно почтительное отношение к пожилому игроку, и отсутствие сочувствия к болезни, да и какой-то чрезмерный рационализм. Распорядителей тревожили эти угрозы, однако в поведении седьмого дана все же была логика. Ведь одна уступка привела бы к следующей, затем еще к одной, и в итоге Отакэ проиграл бы из-за своего великодушия. Здесь это было совершенно недопустимо. Седьмой дан, настроенный исключительно на победу, не мог позволить себе поддаваться противнику. Кроме того, мне кажется, он требовал соблюдения правил с еще большим упорством как раз потому, что играл с самим мэйдзином.

Конечно, условия этой игры отличались от простого го. Впрочем, можно было бы учитывать пожелания противника относительно времени и места игры, принимать во внимание его обстоятельства, и в то же время – сражаться безжалостно. Такие игроки есть. Но в этом смысле мэйдзину, вероятно, не повезло.

В мире спорта зрители всегда превозносят кумиров куда сильней, чем они того заслуживают. Состязания между двумя достойными противниками пользуются популярностью, но многие чаще выбирают одного фаворита. Фигура «непобедимого мэйдзина» возвышалась над остальными игроками го. За всю свою жизнь мэйдзин сыграл множество партий, когда на кону стояла его судьба, и не проиграл ни одной. До того, как получить титул, он с легкостью одерживал победы. Когда он стал мэйдзином, то в его непобедимость, особенно в последние годы, поверил весь мир – и он сам. В этом и заключалась трагедия. По сравнению с мэйдзином сёги Сэкинэ, находившем в проигрыше радость, мэйдзин Сюсай принимал поражения с горечью. Говорят, что в го черные, которые ходят первыми, имеют шанс победить в семи случаях из десяти, и поэтому естественно, что мэйдзин уступил Отакэ, выбрав играть белыми, но такие тонкости не для любителей.

Возможно, мэйдзин согласился на партию не только под влиянием крупной газеты, посулившей большой гонорар, но и из чувства долга перед своим искусством, и желание играть, боевой дух, буквально сжигали его изнутри. Вряд ли он бы решился на игру, если хотя бы чуть-чуть сомневался в победе. Иначе наступил бы конец не только «непобедимому мэйдзину», но и его жизни. До самого конца он верил в свою необычную судьбу – но, может, тогда вера в судьбу сменилась борьбой с нею же?

И как раз потому, что «единственный, непобедимый мэйдзин» вышел на игру впервые за пять лет, были приняты эти несозвучные эпохе правила игры в го. Теперь я думаю, что именно эти нелепые правила игры буквально предвозвестили его конец.

Более того, мэйдзин нарушил правила уже на второй день игры в «Коёкане», а потом уже и сразу по прибытии в Хаконэ.

Планировалось, что поездка в Хаконэ состоится на третий день, 30 июня, но из-за ливней ее отложили сначала до 3-го, потом до 8 июля. Весь Канто затопило, район Кобэ оказался разорен. Даже 8-го дорогу Токайдо еще не восстановили. Я выехал из Камакуры, на станции Офуна пересел в поезд, на котором ехал мэйдзин; поезд Токио – Маибара на 15:15 опоздал на девять минут.

Поезд не останавливался в Хирацуке, где жил седьмой дан Отакэ. Он вошел на станции Одавара, в панамке с опущенным козырьком и темно-синем летнем кимоно. Заранее подготовившись к затворничеству в горах, он принес огромный чемодан, который брал с собой и в «Коёкан». Заметив нас, он сразу же спросил, как мы пережили наводнение.

– У нас до психиатрической больницы неподалеку все еще плавают на лодках. Сначала обходились плотами, – сказал он.

Между Мияноситой и Цуругасимой мы ехали на фуникулере, и воды реки Хаякавы под нами бушевали как безумные. Гостиница «Тайсэйкан» стояла почти в центре этого мутного потока. Когда мы прибыли, седьмой дан воспитанно сказал:

– Очень рад вас видеть, сэнсэй.

Тем вечером у мэйдзина было хорошее настроение после вечерней чарки. Пребывая в прекрасном расположении духа и жестикулируя, он рассказывал разные истории, а седьмой дан Отакэ вспоминал о детстве и семье. Мэйдзин позвал меня сыграть в сёги, но я не решился.

– Тогда, может, вы, Отакэ?

Партия в сёги заняла три часа, и седьмой дан победил.

На следующее утро мэйдзин брился в коридоре рядом с ванной. Может, он готовился к завтрашней игре. У кресла не было высокой спинки, поэтому супруга мэйдзина стояла рядом и поддерживала его затылок.

Вечером в «Тайсэйкан» приехали судья шестой дан Онода и секретарь Явата, а мэйдзин играл в сёги и нинуки[41]. Он постоянно проигрывал в нинуки (или же китайское гомэ) шестому дану Оноде и удивленно повторял:

– Онода весьма силен!

Шестой дан записывал игру между мной и репортером Гои из газеты «Нити-нити симбун», и конечно, даже мэйдзин не пользовался такой привилегией – позволять записывать свои партии игроку такого высокого ранга. Я играл черными и обыграл Гои на пять очков. Запись партии опубликовали в «Кидо», официальном журнале «Нихон Киин».

Продолжение было назначено на 10 июля, через день после нашего прибытия в Хаконэ. Утром седьмой дан Отакэ выглядел совершенно иначе. Сжав губы, на вид злее чем обычно, он шагал по коридору, сердито подергивая плечами. Узкие глаза под припухлыми веками горели дерзким блеском.

Но тут поступила жалоба от мэйдзина. Две ночи он не мог спать в гостинице из-за горного ручья. Когда зал для игры перенесли как можно дальше от ручья, он нехотя уселся для фотографирования. Но он дал понять, что желает играть в другом месте.

Впрочем, бессонница не являлась достаточно уважительной причиной, чтобы отложить игру. Среди профессиональных игроков не принято переносить партию, даже если их родители при смерти или им самим крайне нехорошо. Сейчас же такое встречается нередко. И даже для мэйдзина высказывать подобные недовольства – недопустимая прихоть. Да, для мэйдзина была важна эта игра – но и для седьмого дана она важна не меньше.

Поскольку ни в «Коёкане», ни здесь никто из распорядителей не мог выступить как рефери и указать мэйдзину на нарушение правил, седьмой дан Отакэ был полон опасений насчет сегодняшней игры. Однако он мужественно следовал за мэйдзином, не выказывая возражений.

– Это место выбрал я, и мне очень жаль, что вы не смогли уснуть, – сказал седьмой дан. – Давайте выберем спокойную гостиницу, пусть сэнсэй отдохнет, а завтра начнем играть.

Седьмой дан и раньше бывал в Догасиме и выбрал эту гостиницу, сочтя ее хорошим местом для игры. Но к сожалению, из-за дождей и наводнения горный поток бурлил так, что даже переносил камни. Спать в гостинице у бурных вод реки Хаякавы было совершенно невозможно, и седьмой дан, ощущая ответственность за свой выбор, извинился перед мэйдзином.

Надев юкату[42], вместе с Гои, репортером, седьмой дан отправился на поиски тихого места.

Утром мы перебрались в гостиницу «Нарая». 11 июля, на следующий день, партия наконец-то возобновилась после почти двух недель перерыва. С тех пор мэйдзин не жаловался и полностью погрузился в игру с открытым простодушием, будто позволил другим распоряжаться своей бренной оболочкой.

Судьями были два игрока шестого дана – Онода и Ивамото. Последний прибыл в час дня 11 июля из Токио и, усевшись на стул в коридоре, любовался горами. По календарю настал конец сезона дождей. Утром впервые за долгое время показалось солнце, на мокрую землю падала тень листвы, а в фонтане веселились карпы, но все же, когда началась игра, небо заволокло тучами. Цветы в нише даже заколыхались от ветра. Кроме рева водопада в саду и бурного речного потока, издалека доносился только слабый стук – это работал каменщик. Из сада пахло тигровыми лилиями. Под стрехой то и дело порхала какая-то птичка, нарушавшая безмятежный покой в зале. В тот день сыграли шестнадцать ходов: от 12-го отложенного до 27-го хода черных.

Затем, 16 июля, после четырехдневного перерыва, игру возобновили в Хаконэ. Записывающая ходы девушка вместо темно-синего в крапинку кимоно надела белое летнее, из полотна, натертого до шелкового блеска.

Флигель, где проводилась игра, на самом деле представлял собой отдельную постройку в саду, примерно в ста метрах от самой гостиницы. Когда мы брели оттуда на обед, я обратил внимание на мэйдзина, шедшего передо мной. За воротами высился небольшой холм, и мэйдзин, сгорбившись, в одиночку взбирался по нему. Его некрупные, сцепленные за спиной руки, в которых он держал сложенный веер, покрывали мелкие, едва заметные жилки. И хотя он слегка согнул поясницу, спину и торс он держал прямо, и его ноги казались еще неустойчивей, чем обычно. Под зарослями медвежьего бамбука шла широкая дорога, и вдоль нее журчала вода в канаве. И от этой сцены – нет, только от вида мэйдзина – слезы выступили на глазах. Ведь мэйдзин, который только что покинул зал для игры и теперь брел впереди меня, был окутан совершенно неземной тихой печалью. Как будто он был последним человеком эпохи Мэйдзи.

– Ласточка, ласточка, – глухо пробормотал он под нос и остановился, взирая в небо. Перед ним стоял памятный камень с надписью: «Здесь изволил пребывать император Мэйдзи». Над камнем раскинула ветки с бутонами индийская сирень. «Нарая» издавна считалась гостиницей для благородных особ.

Шестой дан Онода почти догнал мэйдзина и теперь шел позади, словно не желал навязываться. Супруга мэйдзина вышла к каменному мостику у источника, чтобы встретить его. Днем и вечером она провожала мужа в зал, но как только он садился за доску, тихо исчезала, чтобы встретить в час обеда или после игры.

Казалось, мэйдзин утратил равновесие. Он все еще был поглощен игрой, и прямая, верхняя половина его тела до пояса оставалась там, в игральном зале, а ноги казались хрупкими. Как будто что-то возвышенное витало в пустоте, и мэйдзин все еще сидел за доской. Все это чем-то напоминало послевкусие.

– Ласточка, ласточка.

Хриплый голос мэйдзина как будто застрял в горле – может, поэтому я заметил, что он все еще не вернулся в обычное состояние. Такое часто случалось со старым мэйдзином. И именно это и тревожило, и будило во мне нежность по отношению к нему.

21 июля, на третий игровой день в Хаконэ, супруга мэйдзина впервые пожаловалась на его самочувствие.

– Он сказал, что ему больно вот здесь, – и она слегка похлопала себя по груди. Такие боли стали беспокоить мэйдзина с весны.

Кроме того, она сказала, что у мэйдзина пропал аппетит – вчера он не завтракал, а на обед съел только тонкий тост и запил его стаканом молока.

В тот день я увидел, как подергиваются впалые щеки мэйдзина над выступающим подбородком, но подумал, что это усталость от жары.

Дождь лил и после окончания сезона, лето припозднилось, и только 20 июля, в день начала доё[43], резко наступила жара. На следующий, знойный день гору Мёдзё-гатакэ окутал плотный туман, и над тигровыми лилиями на краю веранды порхали черные бабочки. На стебле распустилось десятка полтора цветков. Даже вороны громко каркали в саду. Все, вплоть до девушки, которая записывала ходы, ходили с веерами. Это был первый по-настоящему жаркий день за все время.

– Жарко-то как, – сказал седьмой дан Отакэ, промакивая лоб японским полотенцем. Он обтер волосы и выжал пот. – Партия в такой зной… Да еще и на горе Хаконэ… «Хаконэ, Хаконэ, круче нет горы…»[44]

59-й ход черных вместе с обедом занял 3 часа и 35 минут.

Мэйдзин, отведя правую руку назад, положил на подставку левую, в которой держал веер, и, обмахиваясь, иногда бросал взгляды в сад. Кажется, ему было легко и свежо. Физическое напряжение седьмого дана ощущал и я, но от мэйдзина исходила совершенно спокойная и тихая сила, и ее средоточие было где-то вдалеке.

Однако на лице мэйдзина выступал маслянистый пот. Он внезапно обхватил щеки и произнес:

– В Токио, должно быть, еще жарче, – и на миг он замер с наивно открытым ртом, как будто думал о какой-то другой и далекой жаре.

– Да, после нашей поездки на озеро вдруг стало жарко, – ответил судья, шестой дан Онода. Он только что приехал из Токио. Поездка на озеро состоялась 17-го, когда мэйдзин, седьмой дан Отакэ и шестой дан Онода отправились рыбачить на озеро Асиноко.

После долгих размышлений седьмой дан сыграл 59-й ход. Следующие три хода словно отражали друг друга. Теперь верх доски был временно разыгран. Дальше черным пришлось бы подумать над выбором хода, но седьмой дан ушел вниз и почти сразу же сыграл 63-й ход. Возможно, он обдумал его заранее, и после разведки в мойо белых внизу затем вернулся наверх, чтобы атаковать. Такова была острая и своеобразная манера его игры. Камни с нетерпеливым стуком выстраивались на доске.

– Стало посвежее. – Седьмой дан поднялся. Он снял хакама в коридоре, и когда вернулся, они оказались надеты задом наперед. – Ну вот, вместо хакама надел макаха. – Он переоделся, умело завязал шнурок крест-накрест, а затем снова вышел, теперь в уборную. Вернувшись и усердно вытирая запотевшие очки полотенцем, он сказал:

– За доской жарче всего.

Мэйдзин ел сиратама со льдом[45]. Наступило три часа пополудни. 63-й ход черных оказался для мэйдзина неожиданным, и он двадцать минут обдумывал ответ.

Во время игры седьмой дан часто отлучался по нужде, как и предупредил мэйдзина в первый день игры в «Коёкане», но в прошлую встречу, 16 июля, он отходил так часто, что мэйдзин удивленно спросил:

– Вы здоровы?

– Почки шалят, неврастения… Когда я думаю, мне хочется ходить.

– Не стоит вам пить столько чая.

– Не стоит, конечно. Но когда я думаю, мне хочется пить чай, – и седьмой дан снова встал и извинился.

Эта особенность седьмого дана стала прекрасной пищей для колонок со сплетнями и карикатур в журналах, посвященных го. Кто-то даже написал, что за одну партию седьмой дан проходит расстояние, примерно равное дороге от Токио до Мисимы по тракту Токайдо.

По окончании дня игроки подсчитывали ходы и потраченное время. Мэйдзину требовалось время, чтобы осознать, что происходило.

16 июля партия кончилась в половину пятого отложенным 43-м ходом черных, и когда мэйдзину сказали, что за сегодня сыграли шестнадцать ходов, он недоуменно переспросил:

– Шестнадцать? Так много?

Девушка, которая вела записи, повторила для мэйдзина, что за сегодня было сыграно шестнадцать ходов: от 28-го хода белых до отложенного 43-го хода черных. Седьмой дан объяснил, как так получилось. Партия только начиналась, и на доске стояли всего сорок два камня. Любой мог понять это с первого взгляда. И все же мэйдзин, кажется, до конца не осознавал положение, несмотря на все объяснения. Он тщательно пересчитал все камни, а потом непонимающе сказал:

– Давайте повторим ходы.

Вместе с Отакэ они забрали все камни, выставленные за день, и снова принялись расставлять их на доске:

– Первый ход.

– Второй ход.

– Третий ход.

И так далее, пока не были выставлены все.

– Шестнадцать… Неплохо сыграли, – рассеянно проговорил мэйдзин.

– Вы играете быстро, сэнсэй, – сказал седьмой дан.

– Нет же, – возразил мэйдзин.

Мэйдзин с отсутствующим видом сидел за доской и, кажется, не хотел уходить. Остальные не могли уйти раньше. Некоторое время спустя шестой дан Онода сказал:

– Не пора ли вам сменить обстановку?

– Может, в сёги? – проговорил мэйдзин, будто очнулся.

В его заметной рассеянности и задумчивости не было никакого притворства.

Шестнадцать ходов, сыгранные в тот день, вряд ли требовали дотошного подсчета – ведь игрок всегда думает о партии, даже когда ест или спит. Может, здесь проявилась аккуратность или дотошность старого мэйдзина – нежелание успокаиваться, пока он сам не выставит все камни. А может, в этом была его непрактичность. Но даже здесь угадывалась натура человека одинокого, не очень счастливого.

Прошло еще четыре дня, и на пятой встрече, 21 июля, были сыграны 22 хода – от 44-го хода белых до отложенного 65-го хода черных.

В конце игры мэйдзин спросил у записывавшей ходы девушки:

– Сколько я сегодня думал над ходами?

– Один час и двадцать девять минут.

– Так долго?

Мэйдзин пришел в замешательство. Это было неожиданно. В тот день на одиннадцать ходов он потратил всего на шесть минут меньше, чем седьмой дан со своим 1 часом и 35 минутами на один 59-й ход черных. И тем не менее он считал, что играет быстрее.

– Вы не так много думали… Вы играете весьма быстро, – сказал седьмой дан.

Мэйдзин повернулся к девушке, которая записывала ходы.

– Сколько времени ушло на боси[46]?

– Шестнадцать минут, – ответила та.

– Буцукари[47]?

– Двадцать.

Седьмой дан вмешался:

– Цунаги[48] было долгим.

– 58-й ход белых, – девушка посмотрела на записи, – тридцать пять минут.

Мэйдзин растерянно взял у девушки таблицу со временем и стал ее рассматривать.

После игры я, как любитель принять ванну, сразу же шел в баню. Тем днем почти сразу же я встретил там Отакэ.

– Вы сегодня много сыграли, – сказал я.

– Сэнсэй думает быстро, ходит удачно, и обыграть его невозможно. Исход, считай, предрешен, – рассмеялся седьмой дан.

Он так и пылал энергией. Все же не стоит встречаться с игроками в го сразу до или после партии. Казалось, седьмой дан что-то задумал. Может, очередную яростную атаку. Но мысль так и жгла его.

Шестой дан Онода тоже удивился:

– Мэйдзин играет очень быстро. С такой скоростью ему бы хватило одиннадцать часов на игру в турнире «Нихон Киин». Но есть и сложные моменты. Вот этот ход, боси, белым не стоило играть так быстро.

После четвертого дня игры, 16 июля, белые потратили на ходы 4 часа и 38 минут, а черные – 6 часов и 52 минуты. На пятый день, 21 июля, разница выросла еще сильнее: 5 часов и 57 минут белых против 10 часов и 28 минут черных.

31 июля, на седьмой игровой день, белые потратили 8 часов и 32 минуты, а черные – 12 часов и 43 минуты, а после 5 августа время белых достигло 10 часов и 31 минуты против 15 часов и 45 минут черных.

Однако к десятому дню, 14 августа, разница снизилась: 14 часов и 58 минут у белых и 17 часов 47 минут у черных. В тот день мэйдзин отложил 100-й ход, а затем попал в больницу Святого Луки. Несмотря на болезнь, 5 августа он потратил 2 часа и 7 минут на единственный 90-й ход белых.

4 декабря, в последний день игры, разница между временем, затраченным на ходы, оказалась совсем уж невообразимой: 19 часов и 57 минут у мэйдзина Сюсая против 34 часов и 19 минут седьмого дана Отакэ.

19 часов и 57 минут. В простых играх на ходы отводится почти в два раза меньше. Но в прощальной партии у мэйдзина оставалось еще почти двадцать часов из сорока, отведенных на размышления. У Отакэ, потратившего 34 часа и 19 минут, было меньше шести.

Роковым для партии стал 130-й ход мэйдзина. Без этого хода игра так и шла бы с неясным исходом и сиюминутным преимуществом то одной, то другой стороны, а седьмой дан так бы и думал над ходами, пока бы не исчерпал все время. Но после 130-го хода белых победа черных уже не вызывала сомнений.

И мэйдзин, и седьмой дан славились своей любовью к обдумыванию ходов. Седьмой дан обычно тратил все отведенное время, и в оставшуюся минуту делал около сотни ходов, игра развивалась с неистовой скоростью. Однако мэйдзин не привык ко временным ограничениям и, как следствие, не был способен на такие фокусы. Может быть, он настоял на сорока часах, чтобы сыграть последнюю партию в жизни без стеснения по времени.

Впрочем, партии с участием мэйдзина всегда отличались тем, что на обдумывание ходов выделялось необыкновенно много времени. Так, в игре против седьмого дана Кариганэ, которая состоялась в 1926 году, оно составило шестнадцать часов. Седьмой дан Кариганэ проиграл, потратив все время. Но и без того перевес в пять-шесть очков у мэйдзина был очевиден. Некоторые говорили, что седьмому дану следовало продолжать игру быстро, не обдумывая ходы. В игре с Го Сэйгэном время составило двадцать четыре часа.

Но даже по сравнению с этими исключительными случаями в последней партии мэйдзина на ходы каждой стороне отвели неслыханные сорок часов. На игры в турнирах «Нихон Киин» уходило в четыре раза меньше времени. В таком случае ограничения делались практически бессмысленными.

Если это несуразное условие в сорок часов было выдвинуто мэйдзином, то он сам взвалил на себя непосильную ношу. Ведь кроме болезни ему пришлось терпеть долгие размышления седьмого дана над каждым ходом – целых 34 часа и 19 минут.

Кроме того, выдвинутое с целью заботы о здоровье мэйдзина условие возобновлять партию на каждый пятый день тоже возымело обратный эффект. Если обе стороны использовали бы на обдумывание ходов все отведенные им восемьдесят часов, то состоялось бы шестнадцать пятичасовых встреч, которые заняли бы примерно три месяца. Но во время партии совершенно невозможно распределить силы и поддерживать боевой дух на протяжении такого срока. Все это только истощило бы тело и разум игроков. Ведь и днем и ночью они видели перед собой доску, и четыре дня отдыха вместо восстановления сил приносили лишь мучения.

После болезни мэйдзина четырехдневные перерывы стали еще большим грузом. Конечно, и он сам, и распорядители, хотели закончить игру как можно скорее. Вместо отдыха перерывы проходили в тревогах за его здоровье, которое могло пошатнуться в любой момент.

Супруга мэйдзина даже рассказала мне, что в Хаконэ он хотел поскорее развязаться с игрой, вне зависимости от ее исхода. Она грустно промолвила:

– Я никогда такого от него не слышала…

Один из распорядителей как-то сказал:

– Ему вряд ли станет лучше, пока партия не кончится. Иногда я даже думаю: вот бы ему бросить игру, и сразу полегчает. Но нет, это же предательство искусства… – И он опустил голову. – Конечно, не стоит воспринимать мои слова серьезно. Такие мысли приходят ко мне лишь в мрачные дни.

И все же эти откровенные разговоры в узком кругу были неизбежны. Но мэйдзин, в каком бы состоянии ни находился, никогда не позволял себе вздыхать и жаловаться. За пятьдесят лет карьеры он выигрывал партии в том числе и потому, что оказывался более терпелив, чем соперник. И мэйдзин никогда не преувеличивал свою боль или неудобство.

После возобновления партии в Ито я как-то спросил у мэйдзина, не планирует ли он после игры лечь в больницу или же как обычно проведет зиму в Атами. Тот с необычной откровенностью ответил:

– Хм… Посмотрим, слягу или нет… Я и сам удивлен, что столько продержался… Я, конечно, не мыслитель, веры у меня тоже нет, но на одном мастерстве так долго не продержаться. Может, это какие-то душевные силы, – медленно проговорил он. – В общем, я человек бесчувственный. Немного, знаете, вяловатый. Кстати, в Токио и в Осаке это слово несет разный смысл… В Токио вяловатыми называют глупых, а в Осаке могут так сказать про картину или партию в го. Вот я об этом.

Мэйдзин, кажется, смаковал каждое слово, и я его слушал так же.

Он нечасто выражал свои чувства настолько откровенно, ни лицо, ни речь его не выказывали эмоций. Часто я, как спортивный репортер, внимательно наблюдал за мэйдзином и понимал, что обдумываю незначительные слова или жесты.

Хироцуки Дзэккэн, который при каждой возможности поддерживал мэйдзина и помогал ему в написании книг еще с 1908 года, когда Сюсай унаследовал титул Хонъимбо, писал, что за тридцать лет ни разу не услышал от мэйдзина ни похвалы, ни благодарности. Поэтому он ошибочно считал мэйдзина черствым человеком. Когда среди публики пошли толки, что Дзэккэна просто используют, мэйдзин, как говорят, держался в стороне, словно его это абсолютно не беспокоило. Дзэккэн также писал, что все разговоры о нечистоплотности мэйдзина в денежных делах – полная чушь, и он может это опровергнуть.

В ходе прощальной партии мэйдзин ни разу никого не поблагодарил. Эту роль взяла на себя его супруга. Но это не значит, что мэйдзин пользовался привилегиями своего звания. Он просто был собой.

И даже когда люди, связанные с го, просили у мэйдзина совета, он только хмыкал и туманно молчал в ответ. Думаю, это порождало множество недоразумений, да и собеседник вряд ли бы осмелился переспросить или потребовать точного ответа у человека столь исключительного положения. Перед гостями супруга мэйдзина часто выступала посредницей или помощницей. Когда мэйдзин говорил невпопад, она суетилась, пытаясь как-то загладить неловкость.

Во всех играх он часто демонстрировал заторможенность, слабое чутье, нерасторопность – все то, что сам называл «вяловатостью». Склонность мэйдзина к долгим размышлениям раздражала не только в сёги и рэндзю, но и в бильярде с мацзяном[49].

В Хаконэ, пребывая в гостинице, мэйдзин, седьмой дан Отакэ и я часто играли в бильярд. Порой мэйдзин набирал семьдесят очков. Седьмой дан Отакэ вел точный подсчет, как настоящий профессионал:

– У меня сорок два, у Го Сэйгэна сорок…

Мэйдзин не просто тщательно продумывал каждый удар, но и, заняв нужную позицию, много раз старательно прицеливался кием. Считается, что в бильярде важна скорость движения шара, которая зависит от движения плеча и руки, но мэйдзин постоянно медлил. Его мешканье с кием в руках раздражало. Однако пока я смотрел на него, все отчетливее ощущал какую-то нежную печаль.

Играя в мацзян, мэйдзин складывал вдолгую бумажный носовой платок и раскладывал на нем кости. Все эти операции он проводил с величайшей дотошностью, и когда я спросил его о причинах такой педантичности, мэйдзин ответил:

– Да, на белом, на светлом, они так лучше видны. Попробуйте.

Мацзян тоже считается быстрой игрой, но мэйдзин опять же долго обдумывал каждый ход, медленно выстраивал кости, и противники его порой зевали от скуки. Только вот мэйдзин не интересовался их чувствами и всецело погружался в свои мысли. Он даже не подозревал, что с ним играли без особого желания.

Как-то раз мэйдзин сказал о любителях го:

– Го или сёги не раскрывают нам характер противника. Совершенно не в духе го пытаться понять другого в ходе партии. – Похоже, его раздражали дилетанты-любители. – Вместо этого я проникаюсь игрой сам, а противник делается мне безразличен.

Второго января 1940 года, за полмесяца до смерти, мэйдзин принимал участие в сеансе командной игры на открытии турнира «Нихон Киин». Собравшиеся в здании ассоциации игроки, словно оставляя новогодние поздравления, делали по пять ходов и уходили. Но очередь собралась большой, поэтому вскоре поставили еще одну доску. На двадцатом ходу белых в эту партию вступил мэйдзин, противником которого стал первый дан Сэо. Оба вместе сыграли десять ходов, с 21-го по 30-й. Далее партию не продолжили. После мэйдзина она осталась незавершенной. Однако он обдумывал последний, 30-й ход белых, сорок минут. Но это было всего лишь праздничное развлечение, и поскольку никто не доводил игру до конца, он мог бы и не тратить столько времени.

Во время перерыва в партии я проведал мэйдзина в больнице Святого Луки. Вся мебель в больничной палате была громоздкой и больше подходила американцам. Невысокий мэйдзин, сидевший на внушительной больничной кровати, производил впечатление чего-то хрупкого. С его лица почти сошли отеки, щеки округлились, и в целом он выглядел совершенно иначе, бодрее и легче, чем во время партии, будто сбросил огромный душевный груз.

Когда я навещал мэйдзина в больнице, к нему случайно заглянул другой репортер и сказал, что его партия пользуется огромной популярностью – читатели даже присылают на конкурс решения задач. Каждую субботу в газете публиковались конкурсы с обсуждением возможных ходов. Я вмешался:

– На этой неделе обсуждали 91-й ход черных.

– 91-й? – Мэйдзин вдруг увидел перед глазами доску. Я подумал, что зря мы завели этот разговор, и добавил:

– Белые делают тоби через одну линию, а черные 91-м ходом делают ханэ[50].

– А… там либо ханэ играть, либо ноби, многие наверняка догадаются, – сказал мэйдзин. Спина его выпрямилась, он даже как-то приосанился и поднял голову. Теперь он стал игроком за доской. Мэйдзин принял горделивый, спокойный вид и, сидя перед воображаемой доской, будто совсем забыл о себе.

И тогда, и во время той новогодней игры мэйдзин вел себя так вовсе не из любви к искусству или сознания долга. Все было совершенно естественно.

Молодых игроков, которым довелось поиграть с мэйдзином в сёги, игра сильно изматывала. Я видел буквально пару примеров: партия в Хаконэ, которую он играл вместе с седьмым даном Отакэ с форой в одну пику[51], длилась с десяти утра до шести вечера. Затем, после прощальной партии, я вел репортаж с трех игр между Отакэ и шестым даном Го Сэйгэном, которые комментировал мэйдзин. Во время второй из них я своими глазами видел, как мэйдзин играет в сёги с пятым даном Фудзисавой Кураноскэ: игра началась днем и продлилась до трех часов ночи. На следующее утро, встретившись взглядом с пятым даном Фудзисавой, мэйдзин сразу же достал доску для сёги.

Накануне встречи 16 июля в Хаконэ, когда мы все собрались вечером, журналист Сунада из газеты «Токио Нити-нити симбун», с 11-го числа ночевавший в «Нарая» и взявший на себя роль опекуна мэйдзина, рассказал:

– Мэйдзин не перестает меня удивлять. Все эти четыре дня вместо отдыха он каждое утро без устали зовет меня в бильярд. Мы играем каждый день с утра и до самого вечера. Он не просто гений, он сверхчеловек.

Супруга мэйдзина также говорила, что он никогда не жаловался на усталость или утомление после игры. Напротив, она часто рассказывала историю о том, насколько он мог погружаться в игру. Я услышал ее в «Нарая».

– Когда мы жили в Когай-тё, что в Адзабу, у нас был не очень большой дом… Он играл и тренировался в комнате в десять татами, но, на беду, соседняя комната в восемь была столовой. Иногда гости громко смеялись и шумели. Однажды, когда он играл, к нам пришла сестра с новорожденным, который только плакал и плакал. А я так переживала. Я хотела бы, чтобы она ушла пораньше, но мы давно не виделись, и у нее было ко мне дело. Не могла же я ее выгнать! Когда сестра все-таки ушла, я подошла к мужу извиниться за шум, но он сидел так, будто не слышал ни ее, ни плача младенца.

И затем она добавила:

– Покойный Огиси так часто говорил, что хочет быть как сэнсэй, и перед сном каждую ночь занимался медитацией. Тогда была такая популярная школа медитации Окада.

Речь шла о любимом ученике мэйдзина, шестом дане Огиси Содзи, которому мэйдзин хотел передать титул Хонъимбо. Он даже говорил: «Я могу доверять только Огиси». Однако тот умер в январе 1924 года, в 27 лет по японскому счету. В последние годы мэйдзин часто вспоминал об Огиси.

Нодзава Такэтомо тоже рассказывал похожую историю о том, как он, будучи еще четвертым даном, ходил к мэйдзину играть. Однажды ученики подняли такой шум, что Нодзава даже отправился их утихомирить и сказал, что мэйдзин их потом отругает. Но мэйдзин не обратил внимания.

– Весь обед он ел молча и внимательно смотрел в одну точку… Может, ход был очень сложный, – сказала супруга мэйдзина в Хаконэ, 26 июля. – Я ему сказала, что, когда ешь не думая, желудок не будет работать. Говорят же: если ешь и не думаешь, то отравишься. А он только нахмурился. А потом долго опять смотрел в пустоту.

Мэйдзин явно не ожидал столь жестокой атаки 69-м ходом черных и обдумывал ответный ход 1 час и 44 минуты. С начала партии этот ход оказался самым долгим.

Однако седьмой дан наверняка обдумывал эту атаку все пять дней. Утром в начале встречи он двадцать минут размышлял, словно пытаясь сдержать напряжение, и все это время покачивался из стороны в сторону, выставив колено вперед. Он быстро сыграл 67-й и 69-й ходы и громко рассмеялся:

– Дождь ли, шторм ли?

Как раз в этот момент над лужайкой прошел сильный дождь, и капли вместе с ветром заколотили по стеклянным, спешно закрытым дверям. Реплика седьмого дана была в его духе, но в ней звучало и некоторое самодовольство.

69-й ход черных явно обескуражил мэйдзина, по его лицу будто промелькнула тень. И одновременно в нем же появилось что-то милое и неожиданное, совсем ему несвойственное.

Потом, уже в Ито, когда черные сделали отложенный ход, все преимущество которого как раз и заключалось в том, что он был отложен, мэйдзин разгневался и с нетерпением ждал перерыва, чтобы пожаловаться нам. Он даже сказал, что думал бросить игру – ни прежде, ни после он никогда не позволял себе подобного. За доской он не показывал гнева. Никто не мог догадаться о движениях его души.

69-й ход черных оказался как блеск кинжала. Вскоре мэйдзин погрузился в раздумья, и настало время обеденного перерыва. Даже когда он вышел из зала, седьмой дан, стоя рядом с доской, проговорил:

– Что ж, ход совершенно знатный. Вершина!

– Вы довольно суровы, – сказал я.

– Ну, он же хочет, чтобы думал только я? – и седьмой дан добродушно рассмеялся.

Однако сразу после перерыва мэйдзин, не успев сесть, сыграл 70-й ход белых. Конечно, все понимали, что он думал над ходом во время перерыва, а оно не шло в общий зачет. Но мэйдзин не собирался использовать разные хитрости, чтобы скрыть это, и делать вид, будто размышляет над ответным ходом. Вместо этого он просто весь обед смотрел в одну точку.

69-й ход черных назвали «дьявольской атакой». Мэйдзин потом отмечал, что это как раз пример яростной тактики Отакэ. Ошибка в защите могла бы привести к потере преимущества белых, поэтому мэйдзин и обдумывал 70-й ход 1 час и 46 минут. Но больше всего он потратил на 90-й ход – 2 часа и 7 минут. Это было 5-го августа, в день десятой встречи. 70-й ход белых оказался вторым по времени.

И если 69-й ход черных считался «дьявольской атакой», то 70-й ход белых стал мастерской защитой, и распорядитель, шестой дан Онода, не смог не восхититься им. Мэйдзину удалось удачно отбить атаку и выстоять. Он отступил на шаг и предотвратил катастрофу. Это был великолепный, трудный ход. Белые остудили весь пыл, с которым черные ринулись в натиск. Конечно, черные кое-что выгадали, но все же белые смогли оправиться от потери и обрели большую свободу действий.

После вопроса седьмого дана: «Дождь ли, шторм ли?» вдруг полил дождь, небо вмиг потемнело, и в зале включили свет. Белые камни, отражавшиеся на зеркальной поверхности доски, вдруг словно слились воедино с мэйдзином, и буря в саду только оттеняла тишину в зале для игры.

Но дождь быстро прошел. Над горами витал туман, а над низовьем реки, в Одаваре, небо прояснилось. Солнце озарило верхушки гор на долине, запели цикады, и стеклянные двери в коридор открыли. Когда седьмой дан сыграл 73-й ход черных, на лужайке резвились четверо черных как смоль щенков. Затем небо затянуло тучками.

С утра снова полил дождь. Сидевший в коридоре до полудня Кумэ Масао пробормотал:[52]

– Здесь так хорошо сидится. На душе умиротворение.

Кумэ, которого недавно назначили редактором литературного отдела газеты «Токио Нити-нити симбун», переночевал здесь и теперь наблюдал за ходом игры. В последние годы писателей редко назначали редакторами литературных отделов. Го тоже входило в его ведомство.

Кумэ ничего не знал о го и, сидя в коридоре, то разглядывал горы, то смотрел на игроков. Однако он легко перенимал эмоции игроков, и когда на лице мэйдзина отражалась серьезная, трагическая задумчивость, доброе, улыбчивое лицо Кумэ преображалось тем же образом.

Я знал о го примерно столько же, сколько и Кумэ, и все-таки эти неподвижные камни оживали передо мной. Стук камней на доске словно отзывался эхом в огромном мире.

Партия в го велась во втором флигеле. Там было три комнаты: одна в десять татами и две в девять. В первой на полу стояла большая цветущая альбиция.

– Ее цветы скоро опадут, – сказал седьмой дан Отакэ.

В тот день сыграли пятнадцать ходов, и последним стал отложенный, 80-й ход белых.

Мэйдзин, кажется, не услышал объявления девушки, которая записывала ходы, о том, что скоро четыре часа – конец партии. Она наклонилась к нему, явно смущенная. Седьмой дан взял на себя ее роль:

– Сэнсэй, пора откладывать ход, – сказал он, будто укачивал ребенка. Мэйдзин, кажется, услышал его и что-то ответил. Однако он говорил тихо, и я не расслышал его слов. Все подумали, что он определился с ходом. Секретарь «Нихон Киин» Явата поднес конверт, мэйдзин некоторое время сидел в растерянности, и затем, будто еще не очнувшись, сказал:

– Я еще не решил.

Прошло еще шестнадцать минут. На 80-й ход белых ушло сорок четыре минуты.

31 июля игру снова перенесли, на этот раз в место под названием «Син-дзёдан-но-ма» – «Новый зал с приподнятым полом». Там было три комнаты – две в восемь татами и одна в шесть; в каждой висели каллиграфические работы Рай Санъё, Ямаоки Тэссю и Ёды Гаккая. На первом этаже расположился мэйдзин.

На веранде у комнаты мэйдзина пышно цвели гортензии, похожие на надутые шары. И сегодня над ними порхали черные бабочки, отбрасывая тени на садовый пруд. Тяжелая листва глициний обвивала навес.

Когда мэйдзин обдумывал 82-й ход белых, до зала донесся плеск. Я выглянул наружу: супруга мэйдзина стояла на каменном мостике у фонтана и кормила отрубями карпов. Они и плескались в ожидании добычи.

Тем утром супруга мэйдзина сказала мне:

– К нам приехали гости из Киото, поэтому я вернулась домой. В Токио прохладно, очень хорошо. Но я заволновалась, не подхватит ли он простуду…

Когда супруга мэйдзина стояла на каменном мосту, заморосил дождь. Потом капли стали крупнее. Седьмой дан Отакэ не замечал дождя, пока ему не сказали об этом. Со словами «У неба тоже больные почки!» он выглянул в сад.

Лето оказалось крайне дождливое. Со времени нашего прибытия в Хаконэ не выдалось ни одного ясного дня. Погода была капризной: когда седьмой дан обдумывал 83-й ход черных, дождь кончился и солнце озарило гортензии, а зеленые горы засияли, как отмытые, но вскоре небо опять затянуло тучами.

83-й ход черных занял 1 час и 48 минут – на две минуты больше, чем 70-й ход белых. Седьмой дан, держа подушку-дзабутон под коленями, оперся руками на пол, внимательно разглядывая правую сторону доски. Затем он спрятал руки в кимоно и выпятил живот. Этот жест свидетельствовал о том, что предстоят долгие раздумья.

Партия уже перешла в среднюю стадию – тюбан, и каждый ход давался игрокам с трудом. Уже становилось ясно, какие участки займут белые и черные, и хотя исход пока был непредсказуем, игра близилась к завершению. Прямо ли перейти к концу игры – ёсэ, ворваться ли на территорию противника, дать ли бой где-нибудь еще? Сейчас настало время оценить партию, решить исход и продумать стратегию.

Профессор Феликс Дю́баль, известный как «немецкий Хонъимбо», который изучал го в Японии и вернулся на родину, отправил мэйдзину поздравительную телеграмму по случаю партии. В утреннем выпуске появилась фотография игроков, читавших эту телеграмму.

Отложенным стал 88-й ход белых, и секретарь Явата сразу же воскликнул:

– Поздравляю вас с юбилейным ходом[53]!

Худые щеки и шея мэйдзина таяли буквально на глазах, и все-таки он казался бодрее, чем 16 июля. Возможно, чем меньше было плоти, тем крепче становились кости, и поэтому мэйдзин пребывал в приподнятом настроении.

Никто не думал, что через пять дней он попадет в больницу.

Однако, когда Отакэ играл 83-й ход черных, мэйдзин вдруг встал, как будто не в силах больше ждать. Вся его усталость бросалась в глаза. Часы показывали 12:27, время обеда, и все же мэйдзин еще никогда не поднимался от доски столь быстро, словно хотел отшвырнуть ее подальше.

– Я так молилась, чтобы этого не случилось, но наверное, моих молитв не хватило, – сказала супруга мэйдзина мне утром 5 августа. – Все вышло именно так, как я и боялась. Я вся испереживалась. Что ж, остается только молиться.

Как бойкий спортивный журналист я все внимание сосредоточил на мэйдзине, герое битвы, но слова его супруги, которая жила с ним долгие годы, оказались столь неожиданными, что я не нашелся с ответом.

Партия вызвала обострение хронической сердечной болезни мэйдзина. Вот только он никому не говорил о своем недомогании.

2 августа его лицо отекло. Боль в груди усилилась.

Очередную игровую встречу, ограниченную двумя утренними часами, назначили на 5 августа. Перед игрой мэйдзина должен был осмотреть доктор.

– А где врач? – спросил мэйдзин.

Но врач отправился в Сэнгокухару на срочный вызов.

Тогда мэйдзин сказал:

– Давайте начинать.

Он сел за доску, обхватил ладонями чашку теплого чая и сделал большой глоток. Затем он положил руки на колени и выпрямился. Он выглядел как ребенок, вот-вот готовый расплакаться – чуть выпяченные сжатые губы, распухшие щеки и веки.

Партия началась почти вовремя, в 10:17. Густой утренний туман и сегодня сменился дождем, но потом над нижним течением реки посветлело.

Открыли 88-й, отложенный ход белых. В 10:48 седьмой дан Отакэ сыграл 89-й ход черных, затем прошел полдень, потом еще полтора часа, но мэйдзин так и не сыграл 90-й ход. Он думал крайне долго, 2 часа и 7 минут, пытаясь стерпеть боль. Все это время он сидел выпрямившись. Отеки с лица, кажется, сошли. Наконец объявили обед.

Вместо часа перерыв продлили на два, и за это время мэйдзина осмотрел врач.

Седьмой дан Отакэ пожаловался на больной желудок и сказал, что принимает три лекарства. Он также пил лекарство от анемии. Порой он падал в обморок во время игры.

Он говорил:

– Я падаю в обморок, когда соблюдены три важнейших условия: игра идет плохо, времени нет и мне нехорошо.

О болезни мэйдзина он сказал:

– Сэнсэй говорит, что будет играть во что бы то ни стало, хотя я бы так не настаивал.

После обеда было решено, что мэйдзин отложит 90-й ход.

– Сэнсэй, благодарю вас за партию, – сочувственно проговорил седьмой дан Отакэ.

– Прошу прощения за своеволие, – извинился мэйдзин, что было совсем нехарактерно для него. На этом партия закончилась.

– Отеки меня не волнуют, но болит вот здесь. – И мэйдзин, объясняя редактору литературного отдела Кумэ, что его беспокоит, очертил ладонью круг в районе груди. – Иногда я задыхаюсь, сердце колотится, и я не могу его усмирить… Мне казалось, я по-прежнему молод. Но после пятидесяти я ощутил возраст.

– Вот бы боевой дух смог победить ваши годы! – воскликнул Кумэ.

– Сэнсэй, я уже ощущаю возраст, а мне всего тридцать, – пожаловался седьмой дан.

– Вам еще рано, – ответил мэйдзин.

Он еще некоторое время сидел в передней с Кумэ и остальными и рассказывал о прошлом – о детстве, поездке в Кобэ, военных кораблях на морском параде и первой электрической лампочке.

– Мне запретили играть в бильярд из-за болезни. Но в сёги немного поиграть можно. Пойдем? – Он с улыбкой поднялся.

Наверное, «немногим» бы дело не ограничилось. Кумэ сказал мэйдзину, который уже объявил игру:

– Может, сыграем в мацзян? Там можно не думать.

На обед мэйдзин довольствовался только маринованными сливами и кашей.

Очевидно, редактор Кумэ приехал потому, что вести о болезни мэйдзина дошли до Токио. Прибыл и ученик мэйдзина, шестой дан Маэда Нобуаки. Оба судьи, шестой дан Онода и шестой дан Ивамото, также присутствовали на встрече 5 августа. Мэйдзин Такаги, игрок в рэндзю, нанес визит по пути, а игрок в сёги восьмого дана Дои пришел в гости из Мияноситы. Людей становилось все больше, как, собственно, и игр.

Мэйдзин последовал совету и теперь вместо сёги играл в мацзян. Его противниками, кроме Кумэ, стали шестой дан Ивамото и журналист Сунада. И хотя они трое играли трепетно-боязливо, с величайшей осторожностью, мэйдзин погрузился в игру и очень долго обдумывал каждый ход.

– У тебя опять будут отеки, если будешь столько думать, – взволнованно шептала супруга ему на ухо, но тот будто не слышал.

Рядом мэйдзин Такаги Ракудзан показывал мне, как играть в передвижное рэндзю. Мало того, что он умело играл в разные игры, так еще придумывал новые и мог оживить любую обстановку. От него я узнал об идее головоломки хакоири-мусумэ[54].

После ужина мэйдзин вместе с секретарем Яватой и журналистом Гои играли до ночи в нинуки.

Днем шестой дан Маэда после небольшого разговора с супругой мэйдзина покинул гостиницу. Поскольку он был учеником мэйдзина и мужем младшей сестры седьмого дана, то во избежание кривотолков он не встречался с ними. К тому же Маэда наверняка хорошо помнил слухи о том, что якобы он придумал легендарный 160-й ход белых в партии мэйдзина против Го Сэйгэна.

Утром 6 августа благодаря посредничеству «Нити-нити симбун» из Токио приехал доктор Кавасима, чтобы осмотреть мэйдзина. Он обнаружил у мэйдзина недостаточность аортального клапана.

Как только осмотр закончился, мэйдзин снова принялся играть в сёги, сидя на кровати. Теперь его напарником стал шестой дан Онода, и в этот раз мэйдзин играл, не переворачивая серебро[55]. Затем мэйдзин Такаги и шестой дан Онода играли в чанги[56], а мэйдзин Сюсай, опираясь на подлокотники, смотрел на них.

– Может, в мацзян? – вдруг предложил он совершенно неожиданно. Однако я не умел толком играть в мацзян, поэтому игроков не хватало.

– А Кумэ-сан? – спросил мэйдзин.

– Он проводит доктора и вернется в Токио.

– Ивамото?

– Тоже ушел.

– Ушел? – бессильно сказал мэйдзин. От его слов повеяло одиночеством.

Я тоже отправился в Каруидзаву.

Доктор Кавасима из Токио и доктор Окасима из Мияноситы после совещания с представителями газеты и «Нихон Киин» объявили, что партию можно продолжать, как этого и хотел мэйдзин. Но чтобы он меньше уставал, вместо пяти часов каждый пятый день следовало играть по два с половиной часа раз в три-четыре дня. Также они решили проводить осмотр мэйдзина до и после каждой встречи.

Конечно, это была уже крайняя мера, чтобы сократить число оставшихся встреч, избавить мэйдзина от лишних забот и доиграть, наконец, партию. Два-три месяца на горячих источниках для партии в го могли показаться огромной роскошью, но запрет покидать место игры, так называемая «консервная банка», как раз и приводил к тому, что игроки оказывались взаперти вместе с доской для го. Если бы за четыре дня перерыва им дозволялось вернуться домой, то они могли бы отвлечься, успокоиться, отдохнуть. Но все это время они проводили в гостинице без права сменить обстановку. Два-три дня или даже неделя в «консервной банке» для шестидесятичетырехлетнего мэйдзина не вызвали бы вопросов, но слишком жестоко держать пожилого человека в таких условиях два или три месяца. Сейчас это общепринятое правило, но тогда никто не подумал, что оно не годится ни для мэйдзина, ни для столь длинной партии. Хотя сам мэйдзин мог считать эти замысловатые условия чем-то вроде триумфального венца.

Но не прошло и месяца, как он заболел.

Правила пришлось менять. Но для седьмого дана Отакэ это был вопрос жизни и смерти. Если мэйдзин не мог играть по правилам, установленным с самого начала, то оставалось лишь бросить игру. Но седьмой дан не осмеливался сказать об этом прямо и только повторял:

– Я не могу отдохнуть за три дня. А за два с половиной часа игры у меня не получается на нее настроиться.

И все-таки Отакэ уступил, но оказался в трудном положении – ему пришлось играть с пожилым и не совсем здоровым противником.

– Ведь про меня будут говорить, что я вынудил пожилого сэнсэя играть. Никто не поймет, что сам я играть не хотел, на этом настоял сэнсэй. Но все решат, будто дело обстояло ровно наоборот. И потом, если ему станет плохо во время партии, это будет на моей совести. Не очень-то этого и хочется. А затем начнутся нападки, и я попаду под шквал критики как человек, который опорочил всю историю го. Может, просто из человечности дать ему сначала отдохнуть, а затем уже продолжать?

Итак, седьмой дан не желал играть с явно больным и пожилым человеком. Ему претила мысль, что в случае победы многие решили бы, будто он воспользовался болезнью мэйдзина, а в случае проигрыша его положение оказалось бы совсем незавидным. Но исход партии пока был неочевиден. За доской мэйдзин будто забывал о своем нездоровье, что явно не шло на пользу седьмому дану, вынужденному не обращать внимания на болезнь. Мэйдзин выглядел трагическим героем, готовым отдать жизнь во имя искусства. В газетах даже цитировали его слова о том, что истинное желание игрока в го – умереть за доской. Неврастеничному седьмому дану приходилось продолжать схватку, не выражая сочувствия болезни мэйдзина и не принимая ее близко к сердцу.

Даже журналисты писали, что продолжение партии с больным мэйдзином – вопрос гуманизма и добродетели. Однако именно газета, которая организовала игру, хотела продолжения во что бы то ни стало. Публикации о партии пользовались огромной популярностью. Мои репортажи тоже оказались успешными: их читали даже те, кто ничего не знал о го. Некоторые даже перешептывались, что мэйдзин продолжал играть, дабы не потерять баснословный гонорар, но, с моей точки зрения, это было уже чересчур.

Так или иначе, вечером 9 августа накануне встречи все силы были брошены на то, чтобы убедить седьмого дана Отакэ в необходимости продолжать партию. Словно капризный ребенок, он придумывал все новые и новые отговорки и упрямо прибегал к уклончивым и неоднозначным выражениям, не говоря ни да, ни нет. Уговоры посредников из «Нихон Киин» и представителей газеты тоже делу не помогли. Вмешался даже четвертый дан Ясунага Хадзимэ, друг Отакэ, хорошо знавший его нрав, однако и его попытка переубедить седьмого дана потерпела крах.

Ночью из Хирацуки с младенцем на руках приехала жена Отакэ. Она расплакалась, устало успокаивая мужа. Даже в слезах она неуклонно мягко, заботливо и логично продолжала его убеждать. И то были не увещевания мудрой жены. Я стоял рядом, и меня впечатлили ее чистосердечие и искренность.

Жена Отакэ была дочерью хозяина горячего источника из Дзигокудани, что в Синсю. Все в мире го знали, что именно там седьмой дан Отакэ и Го Сэйгэн однажды затворились, чтобы изучать новые фусэки. Я сам слышал, что еще в девичестве она славилась красотой. Однажды один молодой поэт, который сходил с гор Сига в долину Дзигокудани, рассказал мне о будущей жене Отакэ и ее сестре.

Но неприметная, заботливая домохозяйка, с которой я встретился в Хаконэ, несколько обманула мои ожидания. Все же и с младенцем в руках, погруженная в семейные заботы, она хранила следы деревенской, пасторальной красоты. Я сразу ощутил ее нежную мудрость. И я никогда не видел более крепкого малыша, чем тот, которого она держала на руках. Этот восьмимесячный кроха был настолько крепок и даже в некотором смысле авторитетен, что я прямо-таки ощутил честолюбие самого Отакэ. У него была белоснежная, гладкая кожа.

Сейчас, почти тринадцать лет спустя, супруга Отакэ время от времени говорит мне: «А вот ребенок, которого вы так хвалили…»

А еще я слышал, как она спрашивает у мальчика:

– Помнишь, как тебя похвалил в газете господин Урагами, когда ты был маленьким?

Ребенок, жена и ее слезы убедили Отакэ продолжать игру. Седьмой дан был верным семьянином.

Поддавшись на уговоры, седьмой дан после не спал всю ночь. Так волновался. В пять или шесть часов утра, на рассвете, я обнаружил, что он шагает по ночному коридору. Позже я видел, что он, в кимоно с гербами, лежит на шезлонге в приемной.

Утром 10 августа врач, осмотрев мэйдзина, каких-либо ухудшений не выявил, поэтому разрешил играть. Однако щеки у мэйдзина отекли, а усталый вид бросался в глаза. Когда у него спросили, где лучше провести сегодняшнюю встречу, в главном здании или во флигеле, мэйдзин ответил, что не может ходить. Но поскольку Отакэ раньше жаловался на шум водопада перед главным зданием, мэйдзин сказал, что будет играть там, где захочет соперник. Водопад был искусственный, поэтому его решили отключить на время игры, но слова мэйдзина вызвали у меня смешанное чувство печали и гнева.

Погрузившись в игру, мэйдзин как будто забыл о себе, послушно оставив все на откуп распорядителей. Даже когда речь шла об изменении правил игры из-за болезни, он сидел так, будто это его вообще не касалось.

В ночь на 10 августа луна светила ярко. Днем впервые установилась летняя погода – блестящие утренние солнечные лучи, резкие тени и яркие белые облака. Листья альбиции раскрылись. На хаори седьмого дана отчетливо белел шнурок.

– Как чудесно, что погода наконец-то наладилась, – сказала супруга мэйдзина, но выглядела она изнуренной. Жена седьмого дана тоже побледнела от бессонницы. Обе не находили себе места и встревоженно, взволнованно наблюдали за мужьями. И обе больше не могли скрывать свой эгоизм.

По контрасту с яркими летними лучами снаружи мэйдзин в зале выглядел мрачно. Все присутствовавшие потупили голову и не смотрели на него. И даже седьмой дан не отпускал свои характерные шутки.

Я смотрел на мэйдзина с грустью и задавался вопросами, нужно ли приносить такие жертвы ради игры. Да и что такое го? Я вспомнил о писателе Наоки Сандзюго[57], из-под пера которого незадолго до смерти вышла повесть «Я» в нетипичном для него жанре «повести о себе». Он писал: «Я завидую игрокам в го». Или: «Если считать го безделкой, так и будет; если видеть в нем ценность, то оно бесценно». Однажды Наоки играл с совой и спросил: «Тебе не одиноко?» Сова на столе принялась рвать газету, где был помещен репортаж о партии между мэйдзином Хонъимбо и Го Сэйгэном. Из-за болезни мэйдзина партию прервали. Наоки пытался переосмыслить ценность своей беллетристики в свете подлинного искусства и незамутненной загадочности го. Он писал: «Недавно я стал терять ко всему интерес. Мне следует написать до девяти вечера тридцать страниц рукописи, а уже пятый час, но мне уже все равно. Я могу потратить день на игры с совой. Всю жизнь я проработал ради журналистики и других обязательств, а не ради себя. И как холодно они обошлись со мной!» Наоки умер, работая над рукописью. Благодаря ему я впервые познакомился с мэйдзином и Го Сэйгэном.

Перед смертью Наоки походил на привидение – как и мэйдзин передо мной.

И все же в тот день игра продвинулась на девять ходов. Ко времени перерыва в 12:30 настала очередь Отакэ, и он принялся обдумывать будущий отложенный 99-й ход черных, а мэйдзин встал. Впервые за доской слышался радостный разговор.

– Когда я был учеником, сигарет было мало, и я завел себе трубку… – Мэйдзин неторопливо закурил: – Конечно, набивал я ее черт знает чем, порой доходило до мусора из карманов.

Дул прохладный ветерок. Седьмой дан в одиночестве думал над доской, скинув шелковое хаори.

Меня удивило, что по окончании встречи мэйдзин вернулся к себе и сразу же принялся упрашивать шестого дана Оноду сыграть в сёги. После сёги началась партия в мацзян.

Я еле мог оставаться здесь, поэтому отправился в Тоносаву, в гостиницу «Фукуидзуми-ро», и там написал репортаж, а следующим утром вернулся на дачу в Каруидзава.

Мэйдзин был жаден до игр. Наверное, привычка сидеть над игрой, затворившись в комнате, плохо сказывалась на его здоровье, но именно игры помогали скрытному и нелюдимому мэйдзину развеяться и отдохнуть от го. Он не любил прогулок.

Профессиональным игрокам в го нравятся и другие игры. Но мэйдзин в этом плане был исключителен. Он не мог играть просто так. И не мог играть вполсилы. Его настойчивость не знала предела. И днем и ночью он играл без устали, как одержимый, не от скуки и не ради развлечения, что порой даже выглядело жутко. И в мацзян, и в бильярд он погружался, как и в го, со всей искренностью и серьезностью, вне зависимости от того, какие неудобства доставлял противнику. Нельзя сказать, что это было простое увлечение, – мэйдзин просто терялся в процессе.

Даже в короткий промежуток между окончанием партии и ужином мэйдзин играл. Судья, шестой дан Ивамото, допивал вечернее сакэ, когда мэйдзин уже подзывал его.

После первого дня игры в Хаконэ Отакэ сразу же по возвращении в номер обратился к служанке с просьбой:

– Принесите гобан.

Вскоре из его номера донесся стук камней – он явно изучал сегодняшнюю партию. Мэйдзин, теперь в юкате, пришел к распорядителям. Вскоре он пять или шесть раз обыграл меня в нинуки-рэндзю, а затем сказал:

– Нинуки – глупая и не очень интересная игра. Давайте в сёги у вас в номере, Урагами, – и быстро пошел ко мне. Затем шестой дан Ивамото и мэйдзин до ужина играли в сёги с форой в ладью. Слегка навеселе, шестой дан сидел, скрестив ноги по-турецки, и порой хлопал себя по ляжкам. Он проиграл мэйдзину.

Но даже после ужина из комнаты седьмого дана Отакэ все еще доносился стук камней. Однако вскоре он спустился, чтобы поиграть в сёги с той же самой форой в ладью. Его противниками стали журналист Сунада и я.

– Прошу прощения, но когда я играю в сёги, мне хочется петь. Я очень люблю эту игру. Не знаю, почему я вместо нее выбрал го, ведь я играю в сёги куда дольше. Я научился почти в три года, а говорят, чем раньше начнешь, тем сильнее будешь… – и он начал петь колыбельные и народные песни, вставляя свои шутки и пародии.

– Отакэ, вы наверняка самый сильный игрок в сёги во всей «Нихон Киин», – сказал мэйдзин.

– Разве? А как же вы, сэнсэй? – переспросил седьмой дан. – В «Нихон Киин» никто не получил даже первого дана в сёги. Думаю, в рэндзю вы уступите первый ход мне. Я даже не знаю, какие там дзёсэки[58], и сразу иду вперед… Вы же третий дан в рэндзю?

– Третий, но не думаю, что обыграл бы профессионала первого. Профессионалы очень сильные.

– А у мэйдзина сёги Кимуры какой ранг в го?

– Первый дан. Недавно он стал играть лучше.

Седьмой дан, продолжая игру, стал напевать:

– Тяття-тяття-тяття-тя.

Мэйдзин подхватил:

– Тяття-тяття-тяття-тя.

Для него это было непривычно. Его ладья перевернулась, и теперь у него появилось преимущество.

Мэйдзин очень веселился во время партии в сёги, но из-за болезни все его игры приобрели зловещий оттенок. Даже после 10 августа ему требовалось играть, чтобы отвлечься. Его будни очень походили на адские пытки.

Следующая встреча была назначена на 14 августа. Мэйдзин очевидно ослаб, стал сильнее мучиться от болей, поэтому врачи запретили ему играть, распорядители отговаривали его, а газетчики стали готовиться к худшему. 14-го числа мэйдзин сделал единственный ход, и партию прервали.

Игроки уселись, и каждый положил на колени чашу с камнями. Но для мэйдзина она показалась очень тяжелой. Затем игроки по очереди выставляли камни на доску. Другими словами, они восстанавливали положение камней на начало игры. Первое время мэйдзин еле удерживал камни, но движения его стали увереннее, а стук камней – отчетливее.

Он сидел неподвижно тридцать три минуты, обдумывая ход. Партию собрались отложить на 100-м ходу белых. Мэйдзин сказал:

– Я могу сыграть еще.

Наверное, он был в настроении. Распорядители громко перешептывались. Но обещания следовало придерживаться, и игру закончили на сегодня после единственного хода.

– Тогда… – Мэйдзин записал 100-й ход белых и посмотрел на доску.

– Благодарю вас, сэнсэй, за игру, и берегите себя, – сказал седьмой дан Отакэ, но мэйдзин лишь хмыкнул, и вместо него ответила супруга.

Отакэ спросил у девушки, которая записывала ходы:

– Сто ходов? А какая это встреча? Десятая?.. Две в Токио, восемь в Хаконэ. Сто ходов за десять встреч. Итого в среднем по десять ходов за встречу.

Затем я зашел к мэйдзину, чтобы попрощаться, но он неподвижно смотрел в ночное небо.

Из Хаконэ его сразу же хотели отправить в больницу Святого Луки в токийском районе Цукидзи, но похоже, он вряд ли бы осилил поездку на транспорте в ближайшие несколько дней.

В конце июля моя семья переехала в Каруидзаву, и ради игры мне приходилось ездить туда из Хаконэ и обратно. Путь в одну сторону занимал семь часов, поэтому я выезжал со своей горной дачи за день до. На обратном пути я ночевал либо в Хаконэ, либо в Токио. Каждая поездка занимала три дня. Встречи устраивались раз в пять дней, и по возвращении в Каруидзаву мне предстояло написать спортивный репортаж за оставшиеся два дня отдыха. В это дождливое лето я совершенно вымотался. Наверное, следовало бы расположиться в Хаконэ, где шла партия, но каждый раз я спешно обедал и мчался домой.

Мне было трудно писать о мэйдзине и седьмом дане, когда я находился с ними в одной гостинице. Даже оставаясь в Хаконэ, я порой ездил ночевать то в Мияноситу, то в Тоносаву. Как-то неудобно было писать об игроках в репортаже и одновременно жить с ними в одной гостинице. Поскольку я писал о партии, устроенной газетой, то, чтобы подхлестнуть популярность заметок у читателей, порой допускал разные словесные вольности. Вряд ли обыватели понимают все тонкости профессионального го, и на протяжении двух – двух с половиной месяцев газетных репортажей мне приходилось заполнять место описаниями выражений лиц и движений игроков. Я смотрел на них, а не на игру. Именно они были тут главными, а распорядители и журналисты выступали в роли статистов. Чтобы писать о го, в котором я и сам не очень разбирался, как о чем-то важном и почетном, мне ничего не оставалось, кроме как преклоняться перед участниками. И благодаря тому, что я забыл о себе и восхищался мэйдзином, я видел в го искусство, а не просто интересную партию.

В день приостановки игры из-за болезни мэйдзина я удрученно отправился в Каруидзаву. На станции Уэно я раскладывал багаж на полке, когда ко мне из-за пяти-шести рядов скамей вдруг подошел иностранец:

– Это доска для игры в го?

– Конечно. Вы хорошо осведомлены.

– У меня тоже есть. Это великое изобретение.

Походная металлическая доска с магнитными камнями го оказалась очень удобной для поезда. Однако, когда она закрыта, нельзя было понять, что это. Доска была очень легкая, и я носил ее с собой.

– Сыграем партию? Го – очень интересная игра, – сказал иностранец по-японски и спешно раскрыл доску на коленях. Высокий, с длинными ногами – разумеется, на его коленях держать доску было удобнее.

– У меня тринадцатый кю, – сказал он после небольшой паузы, будто подсчитывал. Он оказался американцем.

Сначала я дал ему фору в шесть камней. Он сказал, что брал уроки в «Нихон Киин» и играл со знаменитыми игроками, и хотя он знал все правила игры, он делал ходы быстро, не проникаясь. Проигрывал он совершенно хладнокровно, а проиграв, непринужденно принимался за новую партию, как будто почитал напрасным малейшее стремление к победе. Он выставлял камни в соответствии с заученными приемами, играл великолепные дзёсэки, но боевой дух у него отсутствовал начисто. Стоило мне чуть надавить или внезапно атаковать, он отступал и просто сдавался – и это напоминало победу над колоссом на глиняных ногах. И я даже задумался, не плохой ли я человек. Вопрос был не в умении, а в напористости. В нашей игре отсутствовал накал. Как бы плохо японец ни играл в го, все равно в игре у него проявляется характер, и он отстаивает свои позиции. У американца этого не было. Мне это показалось странным и совершенно чужеродным.

Так мы играли все четыре часа от Уэно до Каруидзавы, и мой противник проигрывал много раз, но не падал духом и даже с какой-то неунывающей бесчувственностью все больше проникался расположением ко мне. Я же, столкнувшись с таким простодушием, устыдился своего коварства.

Наша игра привлекла внимание других пассажиров, ведь иностранец, играющий в го, – редкое зрелище. Оказавшись в центре внимания, я ощутил некоторую тревогу, но американец, проигрывавший раз за разом, будто бы не замечал ничего.

Для него игра в го была все равно что спор на языке, грамматику которого он выучил по книгам – хотя, конечно, мало кто относился бы к такой игре серьезно, все-таки играть в го с иностранцами и с японцами – совершенно не одно и то же. Иногда я думаю: может быть, иностранцам не совсем подходит го? В Хаконэ мне не раз доводилось слышать, что в Германии у профессора Дюбаля в го играют пять тысяч человек и что го начинает обретать популярность в Америке. Конечно, вряд ли стоит судить только по одному неопытному американцу, но, возможно, игре в го на Западе недостает духа. Ведь японское го – это не просто игра, как футбол или шахматы, а искусство. В ней есть тайна Востока и благородство. Ведь даже титул «Хонъимбо» мэйдзина Хонъимбо Сюсая происходит от названия небольшого святилища на территории храма Дзяккодзи в Киото. Сам мэйдзин Сюсай принял обеты, и в день трехсотлетия со дня смерти первого Хонъимбо, Санса, взявшего себе монашеское имя Никкай, получил имя Нитион. Когда я играл в го с американцем, то понимал, что у его страны просто нет такой традиции.

Что же до традиций, то го пришло к нам из Китая. Однако по-настоящему оно смогло развиться только в Японии. Китайское искусство игры и сейчас, в середине XX века, и триста лет назад не идет ни в какое сравнение с японским. Японцы развили и углубили искусство го. В отличие от многих китайских заимствований, которые прекрасно развивались и на родине, го смогло достичь расцвета только в Японии. Но это случилось лишь в эпоху Эдо, под защитой бакуфу[59]. Долгое время, почти тысячу лет, го в Японии не получало никакого развития. В Китае считали, что игра в го воплощает принципы Неба и небожителей, но только в Японии открыли мудрость го как «триста шестьдесят одного пути», которая олицетворяет законы Неба, Природы и человеческой жизни.

И в Японии го стало большим, чем простое заимствование и подражание.

У других народов нет столь развитых спортивных игр и развлечений, как го и сёги. И вряд ли где-нибудь еще возможна партия в го, где игрокам отводится восемьдесят часов на ходы на протяжении трех месяцев. Как и театр Но, и чайная церемония, го служит выражением тайны японского духа.

Я слышал, как мэйдзин Сюсай рассказывал в Хаконэ о своих поездках по Китаю, хотя все его разговоры сводились в основном к тому, с кем он играл и с какой форой. Считая, что в Китае сильное го, я спросил:

– То есть китайские сильные игроки так же сильны, как и японские любители?

– Примерно так… Они, может, несколько слабее, но любители примерно одинаковые. В Китае нет профессионалов.

– Тогда если японские и китайские любители примерно одинаковые, то значит, китайцы могут взрастить таких же профессионалов, как японцы?

– Конечно.

– Будем надеяться.

– Не все сразу, конечно же… Там есть хорошие игроки, и они очень любят играть на деньги.

– То есть задатки есть?

– Наверняка. Ведь появились же такие, как Го Сэйгэн…

Я собирался вскоре навестить игрока шестого дана Го Сэйгэна. Поскольку теперь ход прощальной партии мэйдзина стал ясен, меня заинтересовали комментарии шестого дана. Они шли в дополнение к моим репортажам.

Го Сэйгэн, гений, родился в Китае и жил в Японии – что символично, учитывая его дар. Ведь он смог стать профессионалом именно в Японии. Часто в той или другой стране появлялись такие гении, которые расцветали только в Японии. И шестой дан Го – великолепный тому пример. Его талант, который в Китае остановился бы в своем развитии, был взращен именно в Японии. И ведь его, еще мальчика, обнаружил японский игрок в го. Еще в детстве он изучал японские руководства. Иногда я ощущал в нем свет китайской мудрости го, более древней, чем японская. Но этот яркий источник света оказался погребен под слоем пыли и грязи. Шестой дан был гением от природы, но без возможности выпестовать свой талант он бы зарыл его в землю. Конечно, в Японии тоже наверняка нашлось бы много игроков в го, чей талант остался загублен. Подобное нередко случается по всей стране. Ведь наверняка есть множество примеров прошлых талантов и умений, ныне угасших – как и тех, кто сокрыт в прошлом и настоящем, но обязательно проявится в будущем.

Шестой дан Го Сэйгэн сейчас жил в высокогорном санатории в Фудзими. После каждой встречи журналист Сунада приезжал к нему и записывал его комментарии, которыми я при необходимости дополнял свои репортажи. Газета назначила Го Сэйгэна комментатором, потому что на пару с седьмым даном Отакэ они были молодыми игроками-звездами и пользовались авторитетом и популярностью.

Шестой дан переутомился, играя в го. Кроме того, на душе у него было неспокойно из-за войны между Японией и Китаем. Он написал эссе, где выразил надежду на скорый мир и желание плавать на лодке по великолепному озеру Тайху в компании японских и китайских друзей. У кровати в его палате лежали «Канон исторических писаний», «Зеркало бессмертных», «Полное собрание книг предка Люя». В 1936 году он натурализовался и принял японское имя Курэ Идзуми.

Когда я вернулся из Хаконэ в Каруидзаву, уже начались летние каникулы, и все равно на этом международном курорте я постоянно слышал ружейную стрельбу. Сюда приехали военные отряды. Больше двух десятков моих литературных знакомых и друзей отправились на сражение в Ханькоу с армией и флотом. Меня не взяли. Оставшись в тылу, я писал в своих спортивных репортажах о том, как популярно го во время войны, разбавлял их историями о военных, которые играли в го между сражениями, и заявлял, что японский путь воина – бусидо – тесно связан с искусством, оба они имеют религиозный оттенок, и го – лучший тому пример.

18 августа журналист Сунада прибыл в Каруидзаву, и мы отправились из Коморо по линии Коумэ. Один из пассажиров рассказал, что на плоскогорье у горы Яцугатакэ выползали прохлаждаться сороконожки в таких количествах, что вагон ехал будто по маслу. Ночью я остановился в «Дзагиною», на горячих источниках Камисува, а на следующее утро был в санатории.

Палата Го Сэйгэна находилась на втором этаже, над приемной. В углу лежали две циновки. Он объяснял ход партии при помощи крохотных камней на миниатюрной доске, лежавшей на складном деревянном столике, установленном на маленьком футоне.

В 1932 году мы с Наоки Сандзюго наблюдали за партией мэйдзина и Го Сэйгэна в гостинице «Данкоэн» в Ито, где первый дал второму фору в два камня. Тогда, шесть лет назад, одетый в темно-синее кимоно в горошек с узкими рукавами, Го Сэйгэн со своими длинными пальцами и чистой кожей напоминал мудрую и печальную девушку из высшего сословия. Теперь к этому добавилось достоинство монаха-аристократа. Его уши, лицо и голова были благородной формы, и с первого взгляда становилось ясно, что он – гений.

Шестой дан Го гладко, без запинок пояснял ход игры и иногда, опираясь щекой на руку, задумывался. За окном мокли под дождем листья каштана. Я спросил, как он может охарактеризовать игру.

– Очень плотная. Весьма плотная игра.

Партию прервали в тюбане, и естественно, вряд ли другой игрок мог делать предположения об игре мэйдзина. Но я хотел, чтобы Го высказал оценку стиля, своего рода художественную критику партии как произведения искусства.

– Великолепное го, – ответил Го Сэйгэн. – Важная игра для них. Оба тщательно размышляют над каждым ходом. Ни одной ошибки или упущения. Такое случается крайне редко. Это великолепное го!

– Что?

Я остался неудовлетворен.

– Черные, как я понимаю, играют плотно, а белые?

– Мэйдзин тоже играет плотно. Когда одна сторона играет плотно, то вторая вынуждена отвечать, иначе это чревато. Времени много, и ходы они обдумывают тщательно…

Это было нейтральное, уклончивое мнение, и я не услышал той критики, на которую надеялся. Возможно даже, Го Сэйгэн позволял себе излишнюю смелость, описывая игру как «плотную».

Однако, исполненный энтузиазма по отношению к партии, я хотел услышать удовлетворительное объяснение.

Неподалеку отдыхал Сайто Рютаро из издательства «Бунгэй синдзю», и мы заглянули к нему на обратном пути. Сайто рассказал, что до недавнего времени жил рядом с Го Сэйгэном.

– Иногда среди ночи я слышал, как стучат камни для го, и это непостижимо!

Он также отметил те изящные манеры, с которыми Го Сэйгэн провожал гостей.

Вскоре после окончания партии меня вместе с шестым даном пригласили на горячие источники Симокамо в Минами-Идзуми, и там я узнал о снах про го. Иногда игрок во сне делает «божественный ход». И по пробуждении иногда запоминает часть партии.

Шестой дан заметил:

– Когда я играю, мне часто кажется, что я где-то видел эту партию. Может быть, во сне.

И он сказал, что чаще всего во сне играет с седьмым даном Отакэ.

Перед тем, как лечь в больницу Святого Луки, мэйдзин сказал:

– Партию придется отложить из-за моей болезни. Не хотелось бы, конечно, чтобы посторонние обсуждали, у кого положение лучше: у белых или у черных.

Реплика была в его стиле. Наверняка по ходу игры возникали моменты, которые вряд ли понимал кто-нибудь, кроме самих игроков.

В то время мэйдзин, похоже, был полон сил. После окончания партии он как-то сказал мне и Гои, журналисту «Нити-нити симбун»:

– Когда я ложился в больницу, то и не думал, что белые так прямо плохи. Я подозревал что-то не то, но проигрывать не собирался.

99-м ходом черные сделали нодзоки и вторглись в какэцуги[60] белых. 100-м ходом, последним перед больницей, мэйдзин сделал соединение – цунаги. Позднее он говорил, что если бы вместо этого атаковал черных справа и предотвратил вторжение на территорию белых, то «черные, может быть, и не победили так легко». Более того, он смог занять хоси на 48-м ходу, и, как следствие, в фусэки «занятие важной точки стало практически идеальным для белых», а значит, игра подавала «некоторые надежды». Затем он раскритиковал 47-й ход черных, сказав: «Черные чересчур озаботились защитой и уступили белым все ключевые точки. Этот ход был продиктован чрезмерной обороной».

Однако седьмой дан Отакэ говорил, что если бы не сыграл 47-й ход в обороне, то оставил бы белым лазейки, что считал недопустимым. Шестой дан Го в своем комментарии отметил 47-й ход черных как особенно мастерский.

Я как наблюдатель крайне удивился, когда черные сыграли 47-й ход в обороне, а затем белые неожиданно заняли хоси внизу. В этом ходу я ощутил не стиль седьмого дана, а именно решимость, с которой он вступил в игру. Вынудив белых отступить до третьей линии, он вплоть до этого хода выстраивал плотную стену, и в этом ощущалась его абсолютная мощь. Седьмой дан играл уверенно, без оглядки на возможный проигрыш и без желания попадаться в ловушки противника.

Если бы в тюбане в районе 100-го хода белых игра велась вплотную или исход ее был неясен, то все кончилось бы поражением черных, но, возможно, в этом и заключалась уверенная и продуманная стратегия седьмого дана. Черные выглядели внушительно, их территория не вызывала сомнений, поэтому вскоре седьмой дан разыграл свой характерный прием, умело вгрызаясь в мойо белых.

Порой седьмого дана Отакэ называли воплощением Хонъимбо Дзёва[61]. Дзёва был виртуозом так называемого «наступательного» го, и мэйдзина Хонъимбо Сюсая тоже сравнивали с ним. Он играл агрессивно, считал важнее всего схватку и силой обезоруживал противника. У него была яростная, суровая манера игры. Этот полный опасных моментов и резких изменений размашистый стиль пользовался популярностью среди любителей. И непосвященные зрители последней партии думали, что увидят такое яростное го: столкновение двух сторон, атаку за атакой, запутанные положения. Но их ожидания оказались обмануты.

Наверное, седьмой дан Отакэ старался играть так, чтобы мэйдзин не смог задействовать свои сильные стороны. Чтобы не оказаться в масштабной схватке и не попасться в хитрую ловушку, он всячески сужал возможности для мэйдзина и выстраивал удобные для себя формы. Даже уступив белым большу́ю территорию, он спокойно продолжал укреплять свой лагерь. Это укрепление свидетельствовало не о пассивности, а о скрытой мощи. Отакэ играл уверенно. Хотя он казался стойким и осмотрительным игроком, на самом деле в его манере все было полно физической, ощутимой силы, и, верный своей врожденной проницательности, седьмой дан порой бросался в суровые атаки.

Однако как бы аккуратен ни был седьмой дан, мэйдзин находил немало возможностей бросить ему вызов. Сначала белые собрались занять большую территорию, сосредоточившись в двух углах. В верхнем левом углу, где белые сыграли на мокухадзуси, а черные – в сансан[62], пожилой шестидесятипятилетний мэйдзин играл по-новому. Игра стала напряженнее, и мэйдзин мог воспользоваться этим напряжением, если бы хотел. Но, может, сознавая важность игры или во избежание сложных изменений в беспорядочном бою он выбрал простоту и ясность. И с этого момента где-то до середины игры он отвечал на большинство ходов черных. Поэтому седьмой дан Отакэ, сражаясь с образом противника, который сам и создал, оказался втянут в тонкую, изящную игру.

Конечно, в такой игре черным приходилось играть вплотную, и седьмой дан боролся за каждое очко. Это можно было рассматривать как успех белых. Однако мэйдзин не планировал пользоваться промашками черных. Может, его зрелость как раз и проявилась в том, что он в ответ на жесткую оборону и давление со стороны черных совершенно просто и естественно, как вода течет и облака плывут, выстроил мойо белых в нижнем углу доски? И поэтому игра велась без явного преимущества сторон? Ни болезнь, ни возраст не могли подточить его навыка.

По возвращении из больницы Святого Луки домой в Унанэ, что в Сэтагая, мэйдзин Хонъимбо Сюсай сказал:

– Я уехал 8 июля и провел вне дома почти восемьдесят дней, лето и осень.

В тот день мэйдзин прошел несколько кварталов – самое длинное расстояние почти за два месяца. От лежания в больнице у него ослабли ноги. Две недели назад он выписался и еле-еле мог сидеть на пятках по-японски.

– За пятьдесят лет я уже выучился сидеть правильно. Мне теперь неудобно сидеть, скрестив ноги. Но в больнице я только лежал. Когда я вернулся, то еле мог сидеть на пятках, и во время обеда пытался скрестить ноги под скатертью, чтобы никто не видел. Ну, скорее, не скрестить, а выставить свои тощие ноги вперед. Никогда так не делал. Пока не началась партия, я должен снова привыкнуть сидеть по-японски. Я стараюсь, но пока недостаточно.

Начинался сезон скачек, любимого развлечения мэйдзина, но теперь он должен был заботиться о сердце. Однако вскоре он потерял терпение:

– Я решил, моцион мне не помешает, и отправился в Футю. Там, на скачках, мне стало проще. Мне даже показалось, что я могу играть. Но потом я вернулся домой и ослабел, как будто все во мне обмякло. Затем я снова пошел на скачки и подумал, почему бы нам и не продолжить. Сегодня я решил, что начнем 18-го.

С мэйдзином беседовал Куросаки, журналист газеты «Токио Нити-нити симбун». Разговор состоялся 9 ноября. Последний день игры прошел 14 августа в Хаконэ, почти три месяца назад. Близилась зима, поэтому решили перенести партию в «Данкоэн», в Ито.

Мэйдзин и супруга в сопровождении ученика, пятого дана Мурасимы, и секретаря «Нихон Киин» Яваты прибыли за три дня до начала, 15 ноября. Седьмой дан Отакэ приехал 16-го.

В горах Идзу цвели мандарины, а на берегу моря желтели летние миканы и цитрусы. 15-го было прохладно и пасмурно, 16-го полил мелкий дождь, и по радио передавали, что везде пойдет снег. Но 17-го настал теплый и ясный осенний день в Идзу, один из тех, когда воздух так особенно сладок. Мэйдзин вышел прогуляться к святилищу Отонаси и пруду Дзёноикэ – большая редкость для него, не большого любителя прогулок.

В Хаконэ вечером накануне первого дня игры мэйдзин позвал в гостиницу парикмахера, как делал и накануне игры в «Данкоэне». Как и в Хаконэ, супруга мэйдзина придерживала его за затылок.

– Вы красите волосы? – тихо спросил мэйдзин у парикмахера, глядя на вечерний летний сад.

Перед отъездом из Токио мэйдзин выкрасил волосы в черный. Хоть выходить на игру с крашеными волосами было не в его духе, но, вероятно, он хотел выглядеть лучше после длительной болезни.

Казалось непривычным, что мэйдзин, всегда коротко и ровно остриженный, теперь ходит с длинными, выкрашенными в черный волосами. Однако под лезвием бритвы стали видны и загорелая кожа мэйдзина, и его натянутые щеки.

И бледность, и отеки пропали, и все-таки это было лицо не совсем здорового человека.

Сразу по приезде в «Данкоэн» я пришел к мэйдзину поздороваться и спросил, как у него дела. Тот ответил:

– Хм, да, перед приездом меня осмотрел доктор Иида в больнице Святого Луки. Сердце все еще нездорово, в плевре скопилось немного жидкости. Вдобавок местный врач сказал что-то про бронхи… Кажется, я простудился. – Я не нашелся, что ответить. – То есть я еще не вылечился до конца, а у меня уже две новых болезни…

Люди из «Нихон Киин» и газетчики тоже присутствовали. Кто-то вмешался:

– Не говорите об этом Отакэ…

– Почему? – недоуменно спросил мэйдзин.

– Он начнет сердиться, и все станет еще хуже.

– Вот как… И все же нехорошо от него скрывать.

– Лучше не говорите ему ничего. Ведь если он узнает, что вы не вылечились, то будет как в Хаконэ.

Мэйдзин ничего не ответил.

Он спокойно рассказывал о своей болезни всем, кто спрашивал.

Мэйдзин бросил и вечернее сакэ, и любимый табак. В Хаконэ он сидел в гостинице, но в Ито начал выходить на улицу и пытался много есть. Может, крашеные волосы тоже выражали его решимость.

Когда я спросил его, где он собирается провести зиму после партии – как обычно, в Атами, или в Ито, а может, снова ляжет в больницу, – мэйдзин в редком припадке откровенности отметил:

– Ну, вопрос в том, не заболею ли я снова…

И он сказал, что продержался так долго только благодаря своей «вяловатости».

Прямо перед игрой в «Данкоэне» меняли татами. Утром 18 ноября в зале для игры пахло новыми циновками. Четвертый дан Косуги отправился в «Нарая», чтобы взять доску, на которой играли в Хаконэ. Когда мэйдзин и седьмой дан Отакэ уселись за доску и сняли крышки с чаш с камнями, выяснилось, что черные камни заплесневели. Служащие и горничные убрали плесень на месте.

В 10:30 открыли отложенный 100-й ход белых, и игра началась.

99-м ходом черные сделали нодзоки в какэцуги белых. 100-м ходом белые соединили камни. И это был единственный ход мэйдзина, сыгранный в последний день в Хаконэ. После игры мэйдзин раскритиковал его:

– Все-таки этот 100-й ход белых был недостаточно продуман, даже для единственного хода нездорового человека, прямо перед больницей. Стоило сыграть тэнуки[63] на 18–12, чтобы укрепить территорию белых справа внизу. Черные, конечно, вряд ли бы после нодзоки пошли на кири, а даже если бы и пошли, то белые бы не так уж и пострадали. Защити я 100-м ходом свою территорию, черным бы пришлось не очень.

Однако 100-й ход белых был не так плох и не сильно изменил ход игры. Седьмой дан делал нодзоки, сознавая, что мэйдзин ответит на этот ход, и наблюдатели ожидали того же.

Несмотря на то, что 100-й ход белых оказался отложен на три месяца, седьмой дан Отакэ наверняка знал, как походит мэйдзин. Следующим, 101-м ходом, черные вторглись на территорию белых. Более того, нам, любителям, казалось, что остался единственный ход – тоби на вторую линию. И все же седьмой дан не сыграл его до самого обеденного перерыва.

Во время перерыва мэйдзин вышел в сад. Такое случалось нечасто. Под солнцем блестели сливовые ветви и иголки сосен. Аралии и лигуралии уже распустились. Камелия в белую крапинку под комнатой седьмого дана тоже расцвела. Мэйдзин остановился посмотреть на эти цветы.

После полудня на сёдзи[64] в зале для игры отразилась тень сосны. Вдали запела белоглазка. У края галереи в пруду резвились большие карпы. В гостинице «Нарая» в Хаконэ карпы были разноцветные, а здесь – черные.

Мэйдзин устал ждать, пока седьмой дан сыграет 101-й ход, и тихо закрыл глаза, подремывая.

Наблюдатель, четвертый дан Ясунага, сказал:

– Сложный ход, – и, сидя почти что в позе лотоса, тоже закрыл глаза.

В чем же заключалась сложность? Наверное, Отакэ намеренно отказывался от очевидного хода, тоби на 18–13, и распорядители тоже нервничали. Потом Отакэ в комментарии сказал, что раздумывал, сыграть ли тоби на 18–13 или ноби на 18–12, а мэйдзин считал каждый ход «наделенным своими достоинствами и недостатками». Тем не менее седьмой дан провел три с половиной часа в размышлениях над ходом, чем усилил общее напряжение. Осеннее солнце уже стояло низко, и включили свет.

Через пять минут мэйдзин сыграл тоби 102-м ходом – он поставил камень над 101-м ходом черных. Затем над 105-м ходом седьмой дан думал 42 минуты. Таким образом, за первый день в Ито было сделано всего пять ходов, и все кончилось отложенным 105-м ходом черных.

В тот день седьмой дан Отакэ думал 4 часа и 14 минут, а мэйдзин всего 10 минут. С начала партии черные потратили небывалые 21 час и 20 минут, больше половины из отведенных им 40 часов.

Судьи, шестой дан Онода и шестой дан Ивамото, участвовали в турнире «Нихон Киин», поэтому сегодня не присутствовали.

В Хаконэ шестой дан Ивамото сказал мне:

– У Отакэ очень темная игра.

– Игра в го бывает темной?

– Конечно. Го имеет характер и цвет. От него темное ощущение. И это темное и светлое, конечно, не связано с победой и поражением. Я вовсе не хочу сказать, что Отакэ-сан – слабый игрок…

Успехи седьмого дана были непредсказуемы. В весеннем турнире «Нихон Киин» седьмой дан Отакэ проиграл все восемь партий. Однако он победил в газетном турнире на звание противника в прощальной партии мэйдзина, и это просто поражало.

Игра черных против мэйдзина тоже не казалась светлой. Она производила мрачное впечатление, напоминало нечто, поднимающееся из самых недр земли, словно вопль, задержавшийся из-за нехватки дыхания. В ней копилась сила, которая не могла найти открытого выражения. Старт выдался непростым, а затем началось медленное вторжение в лагерь противника.

Игроки в го часто делятся на два вида. Одни думают, что им сил совсем не хватает, другие – напротив, что сил у них весьма много. И если седьмой дан Отакэ относился к первым, то шестой дан Го Сэйгэн – ко вторым.

Седьмой дан, вечно недовольный своими силами, не мог позволить себе расслабленной, легкой манеры в этой партии, названной им «игрой вплотную», – пока, по крайней мере, не видел ее исхода.

После первого дня в Ито снова возникли разногласия, поэтому никто не знал, когда партия продолжится.

Еще в Хаконэ седьмой дан Отакэ не принимал внесенных из-за болезни мэйдзина изменений в правила. В Ито он стал еще упрямее. Возможно, из-за горького урока, полученного им в Хаконэ.

Я, как спортивный журналист, не имел права описывать закулисные нелады. Более того, сейчас я не помню точно все обстоятельства, но, видимо, вопрос стоял именно в дате следующей встречи.

Сначала было уговорено, что игра будет вестись через четыре дня на пятый, и в Хаконэ все шло именно так. Четыре дня предназначались для отдыха, но пожилому мэйдзину в «консервной банке» от них становилось только хуже. Поэтому перерывы решили сократить, но седьмой дан Отакэ воспротивился. В Хаконэ он уступил только один день и согласился играть через три дня на четвертый. Однако в последний день игры перед больницей мэйдзин сделал лишь один ход. И хотя расписание в целом поддерживалось, план играть с десяти утра до четырех потерпел крах.

Доктор Инада из больницы Святого Луки сказал, что мэйдзин вряд ли когда-нибудь полностью оправится от своей болезни, и с неохотой разрешил поездку в Ито. Он пожелал, чтобы партию доиграли за месяц. В первый день в Ито мэйдзин сидел за доской, и веки его слегка опухли.

Болезнь мэйдзина вызывала тревоги. Многие хотели, чтобы игра закончилась побыстрее. Даже газета, которая организовала столь популярную среди читателей партию, надеялась на скорое завершение. Промедление могло привести к печальным последствиям. Оставалось только сократить время между партиями. Но седьмой дан Отакэ не поддавался на уговоры.

Пятый дан Мурасима предложил:

– Я попробую переубедить Отакэ, ведь мы давние друзья.

Мурасима и Отакэ дружили издавна – оба еще в юношестве переехали в Токио из Кансая; Мурасима стал учеником мэйдзина Хонъимбо, а Отакэ – седьмого дана Судзуки. Пятый дан надеялся, что в силу дружбы Отакэ его послушает, и был настроен оптимистично. Он даже рассказал седьмому дану о болезни мэйдзина. Тот еще сильнее заупрямился и обратился к распорядителям – как они посмели заставлять его играть с пожилым, нездоровым человеком?

Он также заявил, что ночевка пятого дана Мурасимы, ученика мэйдзина, в той же гостинице и встреча с ним нарушают правила игры. Когда в Хаконэ приезжал шестой дан Маэда, ученик мэйдзина и муж младшей сестры седьмого дана, то он намеренно останавливался в другой гостинице, чтобы не оказаться в одном помещении с мэйдзином. И конечно, седьмой дан Отакэ раздражался от того, что строгие правила нарушаются из-за друзей и знакомых.

Как бы то ни было, наибольший дискомфорт седьмому дану причиняла необходимость играть с больным стариком. И тот факт, что его противником являлся сам мэйдзин, лишь усугублял положение.

В конце концов седьмой дан сказал, что играть не будет. Как и в Хаконэ, снова приехала его супруга из Хирацуки, чтобы попытаться его убедить. Приехал и Того, который лечил наложением рук. Поскольку седьмой дан постоянно рекомендовал его, Того был хорошо известен среди игроков в го. Седьмой дан не только следовал его рекомендациям по лечению, но и прислушивался к нему в жизненных вопросах. В Того было что-то от подвижника. Похоже, седьмой дан, каждое утро читавший Сутру Лотоса, верил каждому, кого уважал. К тому же у него было обострено чувство долга.

– Что Того скажет, то седьмой дан и сделает. Он точно посоветует играть дальше, – думали распорядители.

Отакэ от чистого сердца даже посоветовал мне при возможности показаться Того. Когда я пришел к седьмому дану, Того взял мою ладонь и прямо сказал:

– Нет, ничего плохого не вижу. Здоровье у вас слабое, но жить будете долго.

Он некоторое время подержал ладони у меня над грудью. Когда я дотронулся до груди, то ощутил, что правая половина тела, под кимоно на вате, теплая. Это было удивительно. После одного лишь приближения Того, без прикосновения, я ощутил, что справа кимоно потеплело, а слева осталось холодным. Того сказал, что в правой стороне груди есть ядовитые элементы, и она стала теплой из-за лечения. Я никогда не жаловался на легкие, на рентгеновских снимках все было нормально, но иногда ощущал сдавленность в правой стороне груди и немного беспокоился. И теперь я удивился, что моя правая сторона груди нагрелась через кимоно на вате от ладоней Того.

Того также сказал мне, что доиграть партию – долг седьмого дана, и если он ее бросит, то весь мир будет над ним смеяться.

Мэйдзину оставалось только ждать исхода переговоров с седьмым даном. Подробностей с ним никто не обсуждал, и он не догадывался, что его противник даже хотел бросить игру. Томительное ожидание заняло несколько дней. Для развлечения мэйдзин решил заглянуть в отель «Кавана» и позвал меня. На следующий день я пригласил туда седьмого дана.

Даже когда седьмой дан говорил, что собирается бросить игру, он сидел в гостинице, и я видел, понимал – переговоры и увещевания увенчаются успехом. 23-го, то есть на пятый день после первой встречи в Ито, было решено, что игра будет вестись каждый третий день, до четырех часов.

Когда в Хаконэ пять дней игры сократили до четырех, седьмой дан сказал:

– Я не могу отдохнуть за три дня. А за два с половиной часа игры не смогу настроиться на игру.

Но теперь дней отдыха осталось два.

Как только удалось решить этот вопрос, возник новый.

Мэйдзин, узнав о принятом решении, сказал распорядителям:

– Начнем завтра, пораньше.

Но седьмой дан Отакэ хотел отдохнуть и начать послезавтра.

Мэйдзину и так пришлось подождать, поэтому ему не терпелось продолжить игру. Он жаждал ринуться в бой. Однако Отакэ пришлось нелегко. Вся эта многодневная заминка его утомила, и он нуждался в небольшой передышке. В этом проявилась разница характеров игроков. Кроме того, седьмой дан из-за усталости стал мучиться желудком. В довершение всего, еще и его младший ребенок в гостинице простудился и лежал с жаром. Седьмой дан, до безумия любивший детей, волновался. Поэтому он не мог играть завтра.

Распорядители же были чрезвычайно недовольны тем, что мэйдзину снова приходилось ждать. Они не могли сказать мэйдзину, уже готовому играть завтра, что из-за седьмого дана нужно отложить игру еще на день. Желание мэйдзина считалось законом. По положению он был значительно выше седьмого дана, поэтому последнего принялись переубеждать. Тот, и так нервный, разозлился. И заявил, что хочет бросить игру.

Секретарь «Нихон Киин» Явата и журналист «Нити-нити симбун» Гои устало сидели в приемной на втором этаже. Они молчали и, кажется, не знали, что делать. Оба не отличались умением убеждать. После ужина я задержался с ними. Вошла служанка из гостиницы.

– Отакэ-сэнсэй сказал, что хочет поговорить с вами, Урагами-сэнсэй. Он ждет вас в комнате.

– Со мной? – Я удивился. Секретарь и журналист посмотрели на меня. Я последовал за служанкой в просторную приемную, где сидел один Отакэ. Там стояла хибати, но было прохладно.

– Простите, что я вас вызвал. Вы крайне переживали за нас все это время. Однако я решил отказаться от партии. Так больше продолжаться не может, – вдруг начал седьмой дан.

– Хм?

– И по меньшей мере я хотел бы извиниться перед вами лично.

Я, простой спортивный репортер, не находился в том положении, чтобы передо мной извинялись, но, кажется, седьмой дан говорил вполне серьезно. И в этом случае я не мог отделаться обычными фразами.

Будучи наблюдателем еще со времен разлада в Хаконэ, я считал, что все это меня не касается, и не высказывал своего мнения. Сейчас седьмой дан не советовался со мной, а просто объявлял решение. Но поскольку мы были вдвоем, я понял, что могу взять на себя роль посредника, выслушать горести седьмого дана и предложить, как их уладить.

Вкратце я сказал следующее. Конечно, в прощальной партии против мэйдзина Сюсая седьмой дан Отакэ сражается один, но все-таки это не просто его партия. Он – игрок следующего поколения и сражается как последователь. Его выбрали в ходе годового турнира на право сыграть прощальную партию с мэйдзином. Сначала победили Кубомацу и Маэда шестого дана, к ним добавились Судзуки, Сэгоэ, Като и Отакэ седьмого дана. Вшестером они разыграли титул. И седьмой дан Отакэ победил всех. Он также победил двух старых учителей, Судзуки и Кубомацу. Судзуки в молодости обыграл мэйдзина, когда тот дал ему фору, и мэйдзин избегал играть с ним на равных, о чем тот очень жалел[65]. Возможно, Отакэ как ученик хотел проиграть учителю, чтобы тот еще раз сыграл с мэйдзином. Но все же он обыграл его. Последним противником стал Кубомацу, у которого, как и у седьмого дана, было по четыре победы, и здесь он снова победил учителя. То есть он, молодой игрок седьмого дана, выступал и за своих старых учителей, Судзуки и Кубомацу. И конечно, лучше, чем они, старейшины, представлял современное го.

Вторым кандидатом был шестой дан Го Сэйгэн, давний друг и соперник седьмого дана, но пять лет назад он проиграл мэйдзину с новым фусэки. И даже если бы Го Сэйгэн принимал участие в турнире, он, в то время игрок пятого дана, не смог бы играть против мэйдзина без форы, что никак не соответствовало духу прощальной игры. Кроме того, лет двенадцать назад мэйдзин играл с седьмым даном Кариганэ. И хотя на самом деле это была партия между двумя ассоциациями, «Нихон Киин» и «Кисэйся», седьмой дан Кариганэ, заядлый противник мэйдзина, не отличался талантом к игре. Мэйдзин просто обыграл его – и все. А теперь «непобедимый мэйдзин» хотел сыграть прощальную партию. И эта партия совсем отличалась от игр с Кариганэ и Го Сэйгэном. Ведь если Отакэ победит, то вопрос о наследнике мэйдзина не встанет – нет, это будет конец старой эпохи и начало новой, которая оживит мир го. Отказываться от этой партии – все равно что мешать ходу истории. На седьмом дане лежит огромная ответственность, и зачем отказываться от нее из-за своих чувств и обстоятельств? Отакэ на тридцать пять лет младше мэйдзина – и это на пять лет больше, чем вся его жизнь на данный момент. Он рос в эпоху процветания го внутри «Нихон Киин», совсем непохожую на горькие годы, когда рос мэйдзин. В мэйдзине воплотилась вся история современного го, от его зарождения в эпоху Мэйдзи до недавнего расцвета. И кому, как не его наследникам, с достоинством завершить последнюю партию за шестьдесят пять лет его жизни? Пусть в Хаконэ мэйдзин из-за болезни вел себя своенравно, но он долго и молча терпел боль. Несмотря на плохое самочувствие, перед игрой в Ито он даже выкрасил волосы. На кону была его жизнь. К тому же, если седьмой дан бросит игру, то весь мир проникнется сочувствием к мэйдзину, а седьмой дан сделается мишенью насмешек. Даже если у Отакэ найдутся подходящие оправдания, то все кончится бесплодными спорами и поливанием грязью, и никто не поймет, что послужило причиной на самом деле. Это историческая партия в го, и, бросив ее, седьмой дан Отакэ тоже войдет в историю. Но прежде всего на нем лежит ответственность перед следующими поколениями. Если он откажется играть дальше, публика начнет строить безумные предположения и догадки, чем бы все кончилось. Может ли молодой игрок так вмешиваться в прощальную партию больного мэйдзина?

Я говорил запинаясь, не совсем связно. Однако седьмой дан остался непоколебим. Он не согласился на продолжение игры. Конечно, у седьмого дана имелись свои резоны. Из-за постоянных уступок и покорности в душе у него накопилось недовольство. Он не мог просто согласиться. Игру хотели начать с завтрашнего дня, не считаясь с его чувствами. В таком состоянии он не мог играть хорошо – а значит, лучше всего было не играть вовсе.

– Тогда, может быть, вы начнете послезавтра?

– Я согласен, но не вижу в этом большого смысла.

– Но все же вы согласны на послезавтра?

Я потребовал ясного согласия. И ушел, не говоря ему, что попробую переговорить с мэйдзином. Седьмой дан снова извинился.

Потом я вернулся к распорядителям. Журналист Гои сидел, подперев щеку рукой.

– Он сказал, что не хочет играть?

– Да, он не будет играть завтра.

Секретарь Явата, сгорбившись, оперся на стол.

Я сказал:

– Седьмой дан не против отложить начало партии на день. Я поговорю с мэйдзином и попрошу его подождать еще.

И я пошел к мэйдзину.

– Сэнсэй, я хочу вас попросить об одном одолжении, – сказал я. – Может, будучи простым журналистом, я не вправе, но не могли ли бы вы отложить партию еще ненадолго? Отакэ просит только день. Его ребенок болен, у него жар, он переживает, да и сам страдает от желудка…

Мэйдзин смотрел на меня удивленно:

– Так и сделаем, – сказал он. – Хорошо.

На моих глазах выступили слезы. Я не ожидал согласия.

Я уладил все так быстро, и, не желая сразу же уходить, немного поговорил с супругой мэйдзина. Потом мэйдзин не сказал ни слова ни о переносе игры, ни о седьмом дане Отакэ. Ведь он очень долго ждал и был готов играть завтра. В такой важной партии еще один день отсрочки имел немалое значение. Распорядители даже не могли обсудить это с мэйдзином. Им оставалось только попросить меня. Наверное, мэйдзин знал об этом, но его чистосердечное согласие меня очень тронуло.

Я рассказал об этом распорядителям и вернулся в комнату к седьмому дану.

– Мэйдзин согласился перенести встречу на послезавтра.

Отакэ выглядел удивленным.

– Что же, раз мэйдзин сделал для вас уступку, может быть, и вы уступите ему? – спросил я.

Супруга седьмого дана, держа на руках больного ребенка, вежливо поклонилась. В комнате царил беспорядок.

Послезавтра, в назначенный день 25 ноября, игра продолжилась впервые за неделю. На ней присутствовали судьи, шестой дан Онода и шестой дан Ивамото, которые не были заняты на турнире «Нихон Киин».

Мэйдзин сидел как священник – на подушке из красной тафты, с лиловыми подлокотниками. Все члены дома Хонъимбо были священниками, начиная с первого мэйдзина Санса, взявшего монашеское имя Никкай.

– Мэйдзин стал священником, взял имя Нитион, и у него есть монашеские одеяния, – сказал секретарь Явата. На стене в зале висел свиток Хампо с надписью: «Жизнь, фрагмент пейзажа». Глядя на иероглифы, я вспомнил, что недавно читал в газете об авторе надписи, Таката Санаэ, который находился в тяжелом состоянии. Свиток в другой рамке был написан Мисимой Ки под псевдонимом Тёсю и посвящен двенадцати знаменитым видам Ито, а в соседней комнате в восемь татами висел свиток со стихами бродячего монаха.

Рядом с мэйдзином стояла большая жаровня из павловнии, поскольку он боялся, что простудится, а чуть дальше грелась вода в нагахибати[66]. По просьбе Отакэ, седьмого дана, он завернулся в шарф и сидел в зимней одежде с шерстяной подкладкой. У него был легкий жар.

Открыли отложенный 105-й ход черных. Мэйдзин сделал свой ход через две минуты, и Отакэ снова принялся думать, бормоча, словно в трансе:

– Странное дело! Времени осталось мало. Я все думал и думал, и почти из сорока часов у меня не осталось времени. Такого с сотворения мира не случалось. Трачу только время впустую. Надо ходить за минуту.

День выдался облачный, вдалеке пел бульбуль. Я увидел на пруду две расцветших азалии, совсем не к сезону. На них распускались почки. К веранде подлетела трясогузка. Слышался мотор, качавший воду.

Седьмой дан думал 1 час и 3 минуты над 107-м ходом черных. 101-й ход черных стал атакой, вторжением в мойо белых в правом нижнем углу, требовал ответа и стоил бы 14–15 очков. 107-й ход черных в левый нижний угол не требовал незамедлительного ответа, но расширял территорию черных и мог бы принести целых двадцать очков. Мы, зрители, думали, что оба хода крайне выгодны для черных.

Но белые перешли в наступление. Мэйдзин тихо, хмуро дышал, закрыв глаза, лицо его приняло бронзовый оттенок. Щеки слегка задергались. Он будто не слышал ни ветра, ни барабанов бродячего монаха. Мэйдзин потратил на ход 47 минут. В Ито это был один из самых долгих его ходов. Кстати, следующий, 109-й ход черных занял у седьмого дана Отакэ 2 часа и 43 минуты и оказался отложенным. В тот день сыграли всего четыре хода. Седьмой дан потратил 3 часа и 46 минут, а мэйдзин всего 49 минут.

– Так может случиться все что угодно. Положение убийственное, – сказал в своей обычной полушутливой манере седьмой дан Отакэ, поднимаясь на обед.

108-й ход белых имел двойную цель: он угрожал черным в правом верхнем углу, нарушал плотное расположение белых в центре и в то же время защищал белых справа сверху. Он вышел весьма удачным. Го Сэйгэн написал в комментарии:

«108-й ход белых был крайне сложен. Я с немалым интересом жду, к чему он приведет».

Через два дня, утром следующей встречи, и мэйдзин, и седьмой дан Отакэ пожаловались на боль в животе. Седьмой дан сказал, что не спал с пяти утра.

Когда был раскрыт отложенный 109-й ход черных, седьмой дан, сняв хакама, вышел. А когда вернулся, мэйдзин уже сделал ход. Седьмой дан удивился:

– Так быстро?

– Простите, что не подождал, – сказал мэйдзин. Седьмой дан, скрестив руки, прислушался к ветру.

– Кажется, опять холодный осенний ветер. Или еще рано? Двадцать восьмое ноября.

Ветер с полуночи стих, но иногда поднимался.

108-м ходом мэйдзин сделал угрожающий выпад в угол черных. Отакэ защитился 109-м и 111-м ходами. Под атакой белых черные в углу столкнулись с трудностями, и возникло сложное положение. Придется ли черным умереть? Возникнет ли ко-борьба[67]? Вариантов было много.

– Надо бы заняться этим углом. Там поднакопилось долга. А большой долг – большие проценты, – сказал седьмой дан Отакэ, когда открывали отложенный 109-й ход черных. Затем черные решили задачу в углу, и волнения утихли.

На удивление, сегодняшняя игра еще до одиннадцати утра продвинулась на пять ходов. Однако 115-й ход черных оказался не очень простым для седьмого дана – настало время для решающей атаки, для вторжения в большое мойо белых.

В ожидании хода черных мэйдзин завел разговор о ресторанах «Дзюбако» и «Саваносё» в Атами, где подавали угря. Он вспомнил старинную историю о том, как совершил поездку в Атами, еще когда железная дорога заканчивалась только в Иокогаме, и как он путешествовал в паланкине с ночевкой в Одаваре.

– Мне было тринадцать лет… Это было пятьдесят лет назад.

– Старая история. Мой отец как раз тогда родился, кажется, – засмеялся седьмой дан.

Пока седьмой дан думал, он несколько раз выходил под предлогом болей в животе. Мэйдзин сказал в его отсутствие:

– Он уже больше часа думает?

– Скоро будет полтора, – ответила девушка, которая вела записи, и как раз прозвучала полуденная сирена. Девушка умело подсчитала, сколько она длится.

– Ровно минуту. На пятьдесят пятой секунде затихает…

Отакэ, вернувшись к доске, втирал в лоб «Салометил» и растягивал пальцы. Рядом он держал лекарство для глаз под названием «Смайл». Он, кажется, не собирался играть до половины первого, но в 12:08 мы услышали стук камня.

Мэйдзин, опираясь на подлокотники, невольно хмыкнул. Затем выпрямился, втянул подбородок, открыл глаза и посмотрел на доску, будто бы хотел сделать в ней дыру. У него были толстые веки, и глубокий разрез только подчеркивал его взгляд.

Теперь после атакующего 115-го хода черных белым предстояло защищать свою территорию. Пришло время перерыва.

Днем, перед тем как снова сесть за доску, седьмой дан Отакэ принес из комнаты лекарства для горла. От них исходил резкий запах. Отакэ закапал в глаза капли и взял две грелки-кайро.

116-й ход белых занял две минуты, и до 120-го игра развивалась быстро. Здесь мэйдзин мог бы уступить, но вместо этого выстроил жесткий треугольник. Настал решающий момент. В таких партиях, когда исход до конца непонятен, даже уступка в одно очко могла оказаться роковой. К тому же мэйдзин потратил на ход, который мог бы решить исход игры, менее минуты, что должно было обескуражить противника. И вдобавок, не подсчитывал ли мэйдзин очки, так быстро сделав 120-й ход? Он будто отмечал каждое очко мелким подергиванием головы, и эти движения уже вызывали трепет.

Судьба партии могла решиться с перевесом в одно очко. И если белые столь упорно сражались за два очка, то и черным пришлось действовать так же. Седьмой дан Отакэ напрягся – на его круглом детском лице впервые проступили синие вены. Он раздражался и быстро обмахивался веером.

Нервно обмахивался веером даже мэйдзин – мерзляк по натуре. Я не мог смотреть на игроков.

Наконец мэйдзин расслабился. Настала очередь ходить седьмому дану, и тот сказал, распуская хаори:

– Простите, я не могу думать. Мне жарко.

Затем мэйдзин последовал его примеру, отогнул воротник кимоно и вытянул шею. Этот жест выглядел чудно.

– Жарко, жарко. Опять я долго думаю. Ох, простите. Впереди плохой ход. Все пойдет кувырком, – сказал седьмой дан, чтобы успокоиться. Он думал 1 час и 44 минуты и в 15:43 сделал 121-й ход.

За три встречи после возобновления партии в Ито было сыграно двадцать ходов, от 101-го хода черных до 121-го хода черных. Черные потратили на ходы 11 часов и 48 минут, а белые всего 1 час и 37 минут. В обычной партии в го седьмой дан Отакэ потратил бы все время за эти одиннадцать ходов.

Даже по разнице во времени становилась очевидной разница в психологии и физиологии между седьмым даном и мэйдзином. И ведь это мэйдзин имел славу игрока, который тщательно обдумывал каждый ход.

Каждую ночь дул западный ветер. Однако 1 декабря выдалось теплое, ясное утро, и воздух даже струился от жары.

Вчера днем после сёги мэйдзин отправился в город поиграть в бильярд. Ночью, до одиннадцати часов, он играл в мацзян с шестым даном Ивамото, пятым даном Мурасимой и секретарем Яватой. А утром проснулся в восемь и гулял по саду. В саду порхали стрекозы.

Седьмому дану выделили комнату на втором этаже; клены под ней только наполовину покраснели. Отакэ встал в половину седьмого. Он посетовал на боли в животе, сводившие его с ума. На столе стояло больше десятка разных лекарств.

Пожилой мэйдзин, похоже, оправился от простуды, а вот молодого седьмого дана терзали всякие болезни. Он сильнее нервничал, что было заметно даже по внешнему виду. За пределами зала для игры мэйдзин забывал о партии и спокойно увлекался другими играми. Он даже не держал доски для го в своем номере. Седьмой дан в свободное время сидел за доской и без устали изучал партию. Соперники различались не только возрастом, но и темпераментом.

Утром 1 декабря мэйдзин сказал распорядителям:

– Вчера в половину одиннадцатого вечера я видел «Кондора»[68]. Такая скорость!

Сёдзи зала, расположенные на восток, озаряло яркое утреннее солнце.

Кстати, в день игры случилось нечто необычное.

Секретарь Явата показал печать на конверте с отложенным ходом седьмого дана, затем вскрыл конверт с записью партии перед ходом, но не смог найти 121-й ход черных.

Игрок не показывал листок с отложенным ходом ни распорядителям, ни противнику. Он клал его в конверт и запечатывал. Седьмой дан Отакэ записал этот ход на листке, выйдя в коридор. Затем он запечатал конверт, и на эту печать секретарь Явата поставил еще одну, большую. Конверт хранился в гостиничном сейфе до следующей встречи. Поэтому ни мэйдзин, ни Явата не знали, как пойдет седьмой дан. Однако все гадали, каким мог быть этот ход. Ведь отложенный 121-й ход черных должен был стать кульминацией игры, и мы все ждали его с напряжением.

Явата должен был обнаружить ход сразу же, но у него не получилось. Некоторое время он разглядывал конверт. Наконец ахнул и поставил камень. Я, стоя чуть поодаль от доски, не сразу заметил, где ход. Когда я его увидел, то не мог понять, зачем он нужен. Это был ход не в центр доски, где велась схватка, а в отдаленный, верхний левый угол.

Он выглядел как ко-угроза[69] даже для любителя, и я ощутил волну возмущения. Неужели седьмой дан Отакэ воспользовался отложенным ходом? Использовав его в своей тактике, он поступил бы низко и подло.

– Я думал, он сделает ход в центр. – Секретарь Явата горько рассмеялся и отошел от доски.

Черные угрожали большому мойо белых, которое простиралось из центра доски в правый нижний угол, а значит, Отакэ не требовалось ходить куда-то еще. И естественно, что Явата искал ход там, в центре и правом нижнем углу.

Мэйдзин в ответ сыграл 122-й ход, сделав глаз[70]. Без этого ответа группа белых из восьми камней погибла бы. Он словно не хотел отвечать на коугрозу.

Седьмой дан взял камень из чаши и призадумался. Мэйдзин, держа кулаки на коленях, склонил голову и затаил дыхание.

Через три минуты 123-й ход черных в правом нижнем углу привел к сокращению территории белых. Затем 127-м ходом седьмой дан вернулся в центр. 129-й ход черных представлял собой кири на территории белых. Этим ходом седьмой дан ослабил треугольник, который так старательно выстроил мэйдзин 120-м ходом.

Шестой дан Го прокомментировал:

– Черные, атакованные 120-м ходом белых, проявили решимость в серии ходов со 123-го по 129-й. Такая плотная игра часто встречается в партиях, исход которых неясен. Они демонстрируют волю к победе.

Однако мэйдзин, забыв об отчаянном кири черных, сыграл тэнуки и контратаковал черных справа внизу. Я опешил и напрягся. Это было неожиданно. Я как будто ощутил темную сторону мэйдзина. Неужели он увидел изъян в 129-м ходу Отакэ? Может, решил атаковать врага, допустившего непоправимую оплошность, пусть и ценой собственных сил? Я видел в 130-м ходе белых не волю к победе, а скорее злобу мэйдзина.

– Великий ход, великий, – повторял седьмой дан Отакэ, и как только он задумался об ответном ходе, пришла пора обедать. – Это великий ход. И ужасный ход. Абсолютно потрясающий. Я допустил оплошность, и он ей воспользовался…

Судья, шестой дан Ивамото, чуть не сетуя, сказал:

– Вот это точно война.

Он имел в виду, что на войне часто происходит какая-нибудь неожиданность, которая внезапно решает ее исход. Таков был 130-й ход белых. Он опрокинул все планы и расчеты игроков и все предположения не только любителей, но и профессионалов.

Как любитель я еще и не подозревал, что именно этот ход стал началом краха «непобедимого мэйдзина».

Но я понял: случилось что-то необыкновенное. Когда настало время обеда, не помню, то ли мы пошли за мэйдзином, то ли он позвал нас, но мы оказались у него в номере, и мэйдзин, еще не успев сесть, сказал:

– Игра кончена. Отакэ нарушил все своим отложенным ходом. Представьте, мы рисовали картину, а он залил ее черной краской, – тихо проговорил он. – Увидев этот ход, я даже хотел бросить игру. Понимаете? Я подумал, что лучше все бросить. Но, поразмыслив, решил не поддаваться.

Не помню, были ли с нами секретарь Явата и журналист Гои, или мы остались вдвоем, но все молчали.

– Зачем он так ходит? Чтобы потом еще два дня думать? Так нельзя! – выдавил мэйдзин.

Я ничего не сказал. Я не мог ни поддакивать мэйдзину, ни защищать седьмого дана. Однако я сочувствовал первому.

Я не мог представить, как расстроен и зол был мэйдзин, что ему даже захотелось все бросить. За доской он не выказал этого своего желания ни жестом, ни словом. Никто из нас не ощутил колебаний его души.

Прежде всего тогда мы все смотрели на секретаря Явату, искавшего отложенный 121-й ход, и не обращали внимания на мэйдзина. А вот мэйдзин ответил 122-м ходом сразу же, не думая. Тогда еще мы не понимали его колебаний. Не прошло и минуты, как секретарь нашел и выставил ход, а мэйдзин за столь короткое время уже собрался и виду не подавал.

И все же неожиданный гнев мэйдзина произвел на меня глубочайшее впечатление. И кажется, я понял его настроение как игрока, который играл свою долгую, прощальную партию с июня по декабрь.

Он считал эту партию картиной, произведением искусства. И в момент высочайшего напряжения, когда она была уже вот-вот готова, ее вдруг облили черной тушью. Так и в го: черные и белые камни выражают замысел, композицию, мелодию и тон, как в музыке. И если в эту мелодию вплетаются вдруг фальшивые звуки или если один из музыкантов в дуэте сбивается, все идет кувырком. Даже ошибка или недосмотр могут испортить знаменитую партию. 121-й ход седьмого дана Отакэ оказался неожиданным, удивительным, сомнительным – и определенно нарушил гармонию и мелодию этой партии.

Этот отложенный ход обсуждали и среди профессионалов, и среди любителей. Мы, любители, сочли его неестественным и явно бесполезным. Однако среди профессионалов позже появились защитники этого хода.

Седьмой дан Отакэ писал в своих впечатлениях от игры:

– Я думал, надо бы его сыграть когда-нибудь.

Шестой дан Го в своем комментарии лишь мельком коснулся этого хода, сказав, что белым следовало сыграть ханэцуги[71] в пункты 1–5 или 1–6, а затем добавил: «Тогда в ответ на 121-й ход черных белым стоило бы не реагировать прямо, а продлить жизнь камней, походив на 1–8. Это бы снизило ко-угрозу со стороны черных»[72].

Седьмой дан наверняка рассчитывал именно на это.

Но поскольку этот ход был отложенный, да еще в самый разгар битвы за центр, он рассердил мэйдзина и заставил зрителей что-то заподозрить. Другими словами, будь то последний ход в день встречи, его можно было бы сыграть, чтобы во время перерыва подумать над обстановкой. Я слышал, что на турнирах «Нихон Киин» игроки играли ко-угрозу на последних минутах, чтобы выиграть несколько секунд. Некоторые даже используют отложенные ходы и перерывы между партиями. Новые правила приводят к новым способам ими воспользоваться. Неслучайно в Ито четыре игровых дня заканчивались отложенным ходом черных. Сам мэйдзин говорил:

– Мне не нравится 120-й ход, он слабый.

И тут явился неожиданный 121-й ход черных.

В любом случае, факт: 121-й ход седьмого дана рассердил, разозлил и потряс мэйдзина.

В критике сразу после игры мэйдзин о нем не писал.

Впрочем, год спустя в сборнике «Избранные партии» в «Полном собрании партий мэйдзина» он написал открыто: «121-м ходом черные воспользовались моментом. Обратите внимание, что после отсрочки (если бы белые раньше сыграли ханэцуги) он был бы не столь эффективен».

Поскольку сам мэйдзин признал свою ошибку, вопрос больше не стоял. Тогда его разозлила неожиданность этого хода. Он ошибся, подозревая седьмого дана в нечистоплотности.

Наверное, из стыда мэйдзин и упомянул отдельно 121-й ход. Однако «Избранные партии» вышли через год после прощальной партии и за полгода до смерти мэйдзина, поэтому не написал ли он о нем так, чтобы защитить седьмого дана от кривотолков?

«Когда-нибудь» седьмого дана превратилось в «момент» у мэйдзина. Почему? Для любителей вроде меня в этом крылась загадка.

Загадка крылась и в том, почему мэйдзин сыграл 130-й ход белых, который навлек на него проигрыш.

Он думал над ним 27 минут и поставил камень в 11 часов 34 минуты. Скорее всего, мэйдзин сыграл этот неудачный ход после получаса размышлений случайно. Я сожалел, что он не подумал еще час и не сделал ход после обеда. Он наверняка сыграл бы лучше, если бы ненадолго отошел от доски. Может, в него, так сказать, не вселился бы злой дух. У белых оставалось еще 23 часа на размышления, и мэйдзин мог бы потратить час-другой. Но он не использовал время обеда в своей стратегии. Поэтому после обеда был сыгран 131-й ход черных.

После 130-го хода, контратаки, седьмой дан сказал, что его «схватили за руку». В комментарии шестой дан Го написал: «Очень изящный ход. Другими словами, после кири черных на 129-м ходу 130-м белые создают ответную угрозу». Однако, несмотря на кири, белым не следовало так ходить. Ведь, отказавшись в напряженной игре от схватки в центре, они расслабились и все равно что утратили волю к победе.

В Ито, после возобновления игры, Отакэ серьезно и сурово ставил камень за камнем, стараясь действовать точно. 129-й ход стал взрывом накопленного черными напряжения. И насколько мы удивились 130-му ходу белых на краю доски, настолько хладнокровным был седьмой дан. Если бы белые захватили четыре черных камня справа, то черные вторглись бы в центральную территорию белых. Седьмой дан не ответил прямо на 130-й ход белых и 131-м ходом сделал ноби к 129-му. Наконец, 132-м ходом мэйдзин вернулся в середину доски. Хотя ему следовало бы сразу ответить на 129-й ход черных.

Потом мэйдзин критиковал свои ходы.

– 130-й ход белых стоил мне всей игры. Следовало сделать кири на 9–15 и посмотреть на реакцию черных. Если бы он сыграл на 8–15, то тогда мой ход был бы верным. Затем, если бы 131-м ходом черных противник сделал ноби, то я мог бы не делать очевидное ханэкоми на 12–16 и защититься ходом на 11–12. Тогда партия оказалась бы сложнее и закончилась бы с минимальным перевесом. Наступление после 133-го хода черных стало роковым для белых. Я пытался как-то исправить положение, но был совершенно лишен возможностей что-либо сделать.

И этот роковой ход надломил и тело, и душу мэйдзина.

Я как любитель думал, что 130-м ходом, одновременно сильным и не лишенным изящества, мэйдзин хотел атаковать, избежав необходимости защищаться. И в то же время даже я ощутил, что этим ходом мэйдзин выразил свое раздражение. Может, белым лучше бы стоило сделать кири черным. Вероятно, неудачный 130-й хода мэйдзина вызвал его гнев по отношению к отложенному ходу седьмого дана. Сам мэйдзин вряд ли понимал, была ли то судьба или злой рок.

После 130-го хода белых послышалась мелодия на сякухати, которая словно утихомирила бурю над доской. Мэйдзин прислушался и принялся напевать:

– «Высоко в горах и на дне лощины в полном цвету созревают дыни…» Это мелодия для начинающих, ее учат первой на сякухати. Есть еще флейты-ёгири, у них на одно отверстие меньше…

Седьмой дан Отакэ думал над 131-м ходом 1 час и 15 минут, исключая обеденный перерыв, и в два часа пополудни взял камень.

– Ну что ж, – он подумал еще с минуту и поставил его.

Увидев 131-й ход черных, мэйдзин выпрямился, чуть вытянул шею и похлопал по жаровне из павловнии. Он подсчитывал очки.

Треугольник белых, одна сторона которого подверглась кири на 129-м ходу, оказался нарушен еще одним кири на 133-м ходу черных, и после атари на три камня черные продолжали неумолимо надвигаться вплоть до 139-го хода, пока не настало то, что седьмой дан назвал «головокружительными изменениями». Черные попали прямо в самый центр мойо белых. Я буквально слышал, с каким грохотом рушится тщательно выстроенный лагерь мэйдзина.

Обмахиваясь веером, мэйдзин думал над 140-м ходом: не сбежать ли? Или же лучше вырвать у черных еще два очка?..

– Не понимаю… Все так же… Не понимаю, – бормотал он. – Не понимаю, не понимаю.

Но он сыграл ход быстро, за 28 минут. Внесли трехчасовые закуски, и мэйдзин сказал седьмому дану:

– Не хотите ли мусидзуси[73]?

– У меня живот побаливает.

– Они вас вылечат, – сказал мэйдзин.

Седьмой дан посмотрел на 140-й ход белых:

– Был бы этот ход отложенным… Вы быстро играете, у меня даже голова кружится. Все мелькает.

После 144-го хода белых отложенным стал 145-й ход седьмого дана Отакэ. Он зажал в руках камень и задумался, когда наступило время сделать перерыв до следующего дня игры. Пока он записывал отложенный ход в коридоре, мэйдзин неподвижно и сурово смотрел на доску. Его нижние веки казались горячими и чуть опухшими. В Ито мэйдзин часто поглядывал на часы.

– Думаю, мы сегодня закончим игру, если получится, – сказал мэйдзин распорядителям утром 4 декабря. Утром он также сказал седьмому дану:

– Давайте завершим сегодня.

Седьмой дан молча кивнул.

Как верный наблюдатель я грустил из-за того, что полугодовая партия скоро подойдет к концу. Проигрыш мэйдзина уже был очевиден.

Утром, когда седьмой дан подошел к доске, мэйдзин с улыбкой посмотрел на нас:

– Все кончилось. Разыгрывать больше нечего.

Не знаю, когда он успел позвать парикмахера, но мэйдзин сегодня походил на бритого монаха. Волосы, отросшие за время пребывания в больнице и выкрашенные перед поездкой в Ито, теперь были коротко подстрижены. Могло показаться, что мэйдзин таким образом просто стремится произвести впечатление, но он казался действительно свеж и как будто помолодел.

4 декабря было воскресенье, в саду расцвели два цветка сливы. В субботу приехали гости, поэтому игра прошла у меня, по соседству с мэйдзином. Его комната находилась в новом отдаленном флигеле. Две комнаты над ней заняли распорядители. Они будто охраняли покой мэйдзина, чтобы его не потревожили гости. Седьмой дан Отакэ находился на втором этаже нового здания, но переехал вчера или позавчера на первый. Он сказал, что болен и ему трудно подниматься туда-сюда.

Новый флигель выходил на юг, и через широкий сад его озаряло солнце. В ожидании открытия отложенного 145-го хода черных мэйдзин сидел, склонив голову и хмурясь, разглядывал доску. Отакэ играл быстрее, возможно, сознавая свою победу.

Когда партия переходит в финальную стадию – ёсэ – напряжение игроков имеет другой характер, чем в фусэки и тюбане. Они нервничают, а их позы полны достоинства. Битва принимает отчетливые формы. Игроки чаще дышат, как будто сражаются в поединке на коротких мечах. И можно даже заметить проблеск огня божественной мудрости.

В обычной игре седьмой дан Отакэ сыграл бы сто последних ходов за минуты, но тут у него оставалось еще шесть-семь часов. Все же тут, в ёсэ, он играл яростно и быстро, переполненный эмоциями, словно пытаясь не упустить волну нервного напряжения. Он брал камни из чаши, словно подгоняя себя, и каждый раз задумывался. Мэйдзин тоже иногда задумывался с камнем в руке.

В таких ёсэ есть прекрасное чувство порядка. Они похожи на автомат, действующий быстро и четко, по строгим математическим законам. Конечно, это сражение, но оно красивое. И красоту эту только подчеркивают фигуры двух соперников, которые даже не смотрят в сторону.

Со 177-го по 180-й ход черных седьмой дан Отакэ был переполнен восторгом и выглядел довольным. Его круглое гладкое лицо сияло, как лицо Будды. Он больше и не вспоминал о боли в животе.

Незадолго до этого супруга Отакэ, которая из-за избыточного волнения не могла находиться в номере, прогуливалась по саду, держа своего великолепного сына-Момотаро на руках, и издали смотрела на игроков.

Со стороны моря донеслась протяжная сирена. Когда та прекратилась, мэйдзин, только что сделавший 186-й ход, вдруг поднял голову и громко, любезно проговорил:

– Проходите! Тут места хватит всем.

Судьей сегодня был шестой дан Онода – осенний турнир кончился. Кроме него присутствовали секретарь Явата, журналисты Суната и Гои, корреспонденты газеты «Токио Нити-нити» в Ито, распорядители – все они собрались смотреть на конец игры. В соседней комнате было мало места, но за фусумой стояли люди. И мэйдзин звал их всех сюда.

Буддийское блаженство на лице Отакэ вскоре сменилось боевой решительностью. Мэйдзин, маленький и совершенно неподвижный, подсчитывал очки и выглядел очень внушительно. Когда седьмой дан сделал 191-й ход черных, мэйдзин опустил голову, глаза его распахнулись, он придвинулся к доске. Оба игрока ожесточенно обмахивались веерами. На 195-м ходу черных начинался обед.

Днем оба вернулись в привычный флигель № 6. С полудня было облачно, порой каркали вороны. Над доской зажгли свет, лампу в шестьдесят свечей, не такую яркую, как в сто. Едва заметные тени от камней легли на доску. Возможно, по случаю последнего дня игры хозяин гостиницы заменил свиток на парные пейзажи Кавабаты Гякусё, перед которыми стояла статуэтка Будды на коне в сопровождении чаши с морковью, огурцами, помидорами, грибами и дикой петрушкой.

Я слышал, что на последние ходы в такой игре смотреть очень сложно, но мэйдзин и виду не подавал. Его положение ничуть не изменилось. Около 200-го хода он покраснел и впервые снял шарф, но ничем не выдал своего настроения. Последним стал 237-й ход черных, и после него мэйдзин сидел спокойно. Когда он молча подсчитал дамэ, шестой дан Онода спросил:

– Пять очков разницы?

– Да, пять очков, – сказал мэйдзин. Его распухшие веки дрогнули, и больше он не касался камней. Часы показывали 14 часов 42 минуты.

На следующий день, когда игроки делились впечатлениями, в самом конце мэйдзин сказал:

– Еще до подсчета я знал, что уступлю пять очков. Думал, будет 68 против 73. Но на самом деле оказалось еще не так много.

Потом он сам завершил подсчеты и выяснил, что у черных было 56, а у белых 51.

До 130-го хода белых, когда черные вторглись в их мойо, никто не думал, что они проиграют с пятью очками разницы. После 130-го хода белых мэйдзин потом говорил, что ему следовало сделать кири на 18–2, чтобы несколько сгладить эту разницу. Может, ему удалось бы отыграть два очка от общего проигрыша, но что, если бы не было ни этого рокового 130-го хода, ни этих «головокружительных изменений»? Неужели черные проиграли бы? Я, хоть и любитель, так не думаю. Глядя на решимость и уверенность седьмого дана Отакэ, я убеждался – он избежал бы проигрыша, даже если бы ему пришлось сгрызть для этого все камни.

Все же я должен сказать, что пожилой, шестидесятипятилетний, больной мэйдзин играл достаточно хорошо с представителем нового, современного го, пока не уступил инициативу. Он играл естественно, не пытаясь подловить черных на ошибках и не разрабатывая какую-то безумную стратегию. Но, видимо, тревога из-за болезни подточила его здоровье.

И «непобедимый мэйдзин» проиграл свою прощальную партию.

Один из учеников мэйдзина говорил:

– Он взял за принцип играть во всю силу с тем, кто мог бы ему наследовать.

Вне зависимости от того, говорил ли так он сам или нет, мэйдзин воплотил этот принцип в жизнь.

На следующий день после партии я вернулся в Камакуру из Ито, а затем, едва дописав последнюю часть 66-дневного репортажа, отправился в путешествие в Исэ и Киото.

Мэйдзин все еще оставался в Ито, и, как слышал, набрал пятьсот моммэ к своим 8 канам[74]. Он также посетил санаторий для раненых и больных солдат, захватив с собой доску для го. В 1938 году многие горячие источники стали использоваться под такие санатории.

Чуть больше чем через год после прощальной партии, на новогодних праздниках, я снова встретился с мэйдзином в доме его зятя, четвертого дана Таканиси, в компании двух учеников: шестого дана Маэды и пятого дана Мурасимы. Было 7 января. И я давно его не видел.

Мэйдзин сыграл две тренировочные партии, но ему уже тяжело давалась игра. Он держал пальцами камни[75] и ронял их так, что те падали без звука. Во второй игре он иногда вздыхал, и взгляд его блуждал. И я вспомнил о мэйдзине в Хаконэ. С тех пор лучше ему не стало.

Сегодня он играл тренировочные партии с любителями, но, как обычно, забыл о себе. Мы ужинали в отеле на взморье, и вторая игра прекратилась на 130-м ходу черных. Противником мэйдзина был сильный любитель, игрок первого дана, получивший преимущество в четыре камня. Черные показали силу в игре, начиная с тюбана, и вторглись в мойо белых, которое выглядело совсем не так плотно.

– Черные играют хорошо, не так ли? – сказал я четвертому дану Такахаси.

– Да, победа за ними. Они укрепились, белым придется сложно, – ответил четвертый дан. – Мэйдзин уже стареет. Он уже не тот, что прежде, он стар. После той партии он сильно сдал.

– Да, кажется, он резко постарел.

– Согласен. Уже совсем добродушный старик… Не думаю, что это случилось бы, если бы не та прощальная партия.

Мы расстались в гостинице на взморье.

– Встретимся в Атами, – сказал я мэйдзину.

Днем 15 января мэйдзин и супруга прибыли в гостиницу «Урокоя». Я до этого находился в гостинице «Дзюраку» и вечером того же дня пригласил их к себе. Мэйдзин сразу же достал доску для сёги, и мы сыграли две партии. Я не очень хороший игрок в сёги и проиграл обе без особого удовольствия. Мэйдзин просил нас остаться на ужин и задержаться подольше.

– Сегодня очень холодно, мы пойдем. Когда потеплеет, сходим с вами в «Дзюбако» или «Такэё», – сказал я.

День выдался снежный. Мэйдзин любил угрей.

Потом мне сказали, что после нашего ухода мэйдзин решил принять ванну. Жена его поддерживала за подмышки. Улегшись в кровать, он стал задыхаться с болями в груди. Через два дня на рассвете он скончался. Об этом мне сообщил по телефону четвертый дан Такахаси. Я открыл створки, солнце еще не поднялось. Я думал, не опечалил ли его мой позавчерашний визит, не был ли он так обременителен.

– Позавчера мэйдзин так хотел, чтобы мы поужинали вместе, – сказала жена.

– Все так.

– И супруга его тоже просила, но мы все-таки ушли. Получилось нехорошо. Она наказала служанке ждать нас.

– Я понимаю. Но я боялся, что он простудится…

– Ну, не знаю, понял ли он это. Ведь он хотел, чтобы мы остались. Интересно, что он чувствовал. Наверное, не хотел, чтобы мы уходили, вот и сказал нам об этом? Может, ему было одиноко?

– Думаю, да. Ну, так всегда.

– Было холодно, и он даже проводил нас до прихожей…

– Ну, ну, прекрати. Не надо. Мне так жаль, что он умер.

Тело мэйдзина в тот день перевезли в Токио. Когда останки, завернутые в футон, переносили в автомобиль из прихожей, они казались крохотными, будто тела не было вовсе. Мы стояли неподалеку в ожидании отправления. Вдруг я спохватился и сказал жене:

– А цветы? Тут где-нибудь есть цветочная лавка? Сходи побыстрее, ведь машина скоро уедет.

Жена вернулась с букетом, и я передал его супруге мэйдзина, которая сидела рядом с ним в автомобиле.

Название одного из четырех официальных домов го и одновременно фамилия. Дом Хонъимбо был основан в 1612 году, а закончил свое существование в 1940 со смертью мэйдзина Сюсая. До сегодняшнего дня имя Хонъимбо используется как титул, разыгрываемый на турнирах. – Здесь и далее примеч. перев., если не указано иного.

Мэйдзин – японский титул игроков в настольные логические игры, переводится как «мастер». В эпоху Эдо (1603–1868) и после возрождения го в эпоху Мэйдзи (1868–1912) – обозначение сильнейшего игрока девятого, наивысшего дана. Сейчас разыгрывается в турнирах. Дан (буквально «ступень») – мастерский разряд в го. Самый низший дан – первый, самый высокий – девятый. Ученические разряды в го носят название «кю» (буквально – «уровень») и измеряются от тридцатого к первому. За первым кю следует первый дан. Система данов и кю была разработана изначально для го, а затем уже стала применяться и в других играх.

По японской традиции отсчет лет ведется от зачатия.

Одзаки Коё (1867–1903) – известный японский писатель-романист. Самым известным из его произведений стал роман «Золотой демон» (1897) о несчастной любви бедного студента Канъити к девушке по имени О-Мия. Его монолог, обращенный к О-Мия, был произнесен 17 января в Атами.

Сёги – популярная японская настольная игра шахматного типа.

Дамэ (букв. «нельзя») – незанятый, нейтральный пункт на гобане (доске для игры в го).

Сируко – японский десерт, каша из фасоли адзуки, которая подается вместе с пирожками из рисового теста – моти.

Партия, описываемая в книге, в действительности состоялась между Хонъимбо Сюсаем и Китани Минору (1909–1975), одним из самых именитых японских игроков в го, который послужил прототипом седьмого дана Отакэ.

Традиционный японский метод наложения лака в несколько слоев, который дает пестрые узоры. Получил название по местности Цугару в префектуре Аомори на севере Японии.

Одна из японских спортивных федераций го. – Прим. науч. ред.

48,75 кг.

60 кг.

Фора в сэймоку – название форы в игре го, при которой слабый игрок получает преимущество в девять камней, расположенных в так называемых «хоси» (букв. «звездах»): четырех пунктах на пересечении четырех линий, четырех пунктах на пересечении со средней линией и в самом центре.

Атари – ситуация на доске, когда у камня осталось одно дамэ (т. е. один свободный пункт по соседству).

Примерно 860 м².

Примерно 265 м².

Сукияки – блюдо японской кухни, которое едят в процессе приготовления. Представляет собой тонкие ломтики мяса, овощей и кусочки сыра тофу, сваренные в горшке (яп. набэ).

Павловния войлочная (яп. кири) – дерево с крупными сердцевидными листьями и фиолетовыми цветами, которые распускаются весной. Получило название в честь дочери императора Павла I, Анны Павловны. В Японии используется как материал для мебели, музыкальных инструментов, сандалий-гэта. Также стилизованные изображения павловнии используются в качестве герба (яп. мон).

Теплая накидка без рукавов, которая надевается на кимоно.

Т. е. примерно 151–152 см.

Момотаро (букв. «персиковый мальчик») – герой японской сказки. По сюжету, родился из персика и боролся с демонами.

Кири-тигаи (букв. «перекрестное разрезание», или, в устоявшейся терминологии, «взаимное разрезание») – разновидность приема кири (букв. «разрезание», разделение камней соперника), в котором оба игрока делают разрезающий ход.

Мойо (по устоявшейся терминологии корректное написание – моё) – область доски, которая намечена игроком для окружения.

Нодзоки (букв. «подглядывание» в отечественной терминологии – «заглядывание») – ход-проверка: если на него не ответить правильно, камни соперника можно будет разрезать на следующий ход.

Рэндзю – настольная игра, где игрокам нужно выстроить в ряд пять камней на доске 15х15.

Традиционный атрибут игроков в го. – Прим. науч. ред.

Хакама – традиционная японская одежда, представляющая собой шаровары со складками.

Фусэки – дебют в го. Традиционные или старые фусэки обычно игрались ходом в комоку (пункты на пересечении третьей и четвертой линии). В 1930-е годы Китани Минору и другой выдающийся игрок, Го Сэйгэн, стали разрабатывать новые варианты ходов, одним из которых стал редкий на тот момент первый ход в угловой хоси (пересечение четвертых линий). Го Сэйгэн и Китани Минору тем самым показали новые стратегии развития для пункта хоси. Сыграв старое фусэки, Отакэ (Китани Минору) выражает почтение к стилю игры мэйдзина. – Прим. науч. ред.

На гобане 19 линий. Отсчет при записи партии ведется слева направо и снизу вверх, первыми указываются горизонтальные линии, потом – вертикальные.

Фусума – скользящая дверь, деревянная рама, оклеенная с двух сторон непрозрачной бумагой. Используется для деления традиционной японской комнаты на части.

Токонома – ниша в стене традиционного японского дома, где обычно располагается свиток с живописью и цветочная композиция.

Примерно 33 м².

Примерно 27 м².

Волосы, связанные в пучок на макушке.

Хабутаэ (хаботай) – натуральный тонкий шелк простого плетения.

Хаори – накидка прямого покроя без пуговиц, которая надевается поверх кимоно.

«Сикисима» – популярная японская марка сигарет, прекратила существование в 1943 году.

Тоби (букв. «прыжок») – ход через один свободный пункт по прямой от уже стоящего на доске камня. Ноби (букв. «вытягивание») – плотное соединение двух камней по прямой линии.

По правилам го более сильный игрок из уважения предоставляет право играть черными (т. е. с начальным преимуществом первого хода) более слабому игроку.

Бусидо (букв. «путь воина») – в средневековой Японии свод правил, рекомендаций и норм поведения воина. Окончательно оформился в эпоху Эдо (1603–1868).

Упрощенный вариант игры в рэндзю, где камни можно захватывать по определённым правилам, замыкая с двух сторон.

Юката – традиционное японское летнее хлопчатобумажное кимоно.

Здесь – самая жаркая пора лета.

Строки из школьной песни «Хаконэ хатири».

Лепешки из рисовой муки (сиратама), политые сиропом и сдобренные колотым льдом.

Боси (букв. «шляпа») – ход камнем со стороны центра, ограничивающий развитие в данном направлении.

Буцукари (букв. «столкновение») – ход-вытягивание, одновременно являющийся прилипанием к одинокому камню противника.

Цунаги – соединение двух групп камней.

Мацзян (чаще встречается вариант «маджонг») – азартная игра для четырех игроков с использованием игральных костей. Появилась в Китае, затем распространилась на Японию и другие страны Восточной и Юго-Восточной Азии.

Ханэ – ход по диагонали от своего камня, рядом с камнем противника.

Легкая фигура в сёги, другое название – «кёся». Ходит только вперед по прямой на любое расстояние.

71 ход не обведен, т. к. в процессе игры на этой диаграмме камень был окружён и снят с доски последующими ходами. – Прим. науч. ред.

В Японии особенно отмечается 88-летие, поэтому ход «юбилейный».

Японский вариант игры «клёцки», где нужно, передвигая блоки, вывести определенный блок за пределы пространства.

Серебро – фигура в сёги. При достижении трех последних рядов серебро может перевернуться и превратиться в золотую фигуру. Однако ввиду разницы функций фигур игроку порой бывает выгоднее не переворачивать серебро.

Чанги – корейская версия сянци, китайской шахматной игры.

Наоки Сандзюго (1891–1934) – псевдоним Уэмуры Соити, японского писателя-беллетриста.

Дзёсэки – устоявшаяся последовательность ходов в начале игры, считающаяся равной по результату для двух игроков. – Прим. науч. ред.

Бакуфу – военное правительство Японии, возглавляемое сёгунами из династии Токугава. Существовало с 1603 по 1868 год.

Какэцуги (букв. «висячее соединение») – одна из форм го.

Хонъимбо Дзёва (1787–1847) – 12-й глава дома Хонъимбо.

Мокухадзуси – пункт 5–3. Сансан – пункт 3–3.

Тэнуки – ход, смысл которого заключается в игнорировании предшествующего хода и переходе в другое место доски.

Сёдзи – разделяющая внутреннее пространство жилища перегородка, состоящая из прозрачной или полупрозрачной бумаги, крепящейся к деревянной раме.

Здесь речь идет об игре дзёсэн, когда между игроками есть разница в один дан. Поскольку черные в игре имеют преимущество, игрок, играющий белыми, получает компенсацию коми за право первого хода. В игре дзёсэн игрок выше по рангу играет белыми, но не получает коми. Этим игра отличается от тагайсэн, где все игроки равны.

Нагахибати (букв. «длинная хибати») – традиционная прямоугольная японская жаровня.

В го существует правило ко, которое запрещает игрокам повторять игровую позицию. Чтобы выйти из повторения, игроку нужно сделать ход в другом месте доски. Эта ситуация и называется ко-борьбой.

Немецкий самолет Фокке-Вульф Fw 200 «Кондор», который также поставлялся и в Японию.

Ко-угроза – ход в другом месте во время соблюдения правила ко.

Глаз (моку) – пустой пункт, окруженный камнями.

Соединение цуги вместе с постановкой камня по диагонали вплотную к камню противника ханэ.

В текущей – реальной – позиции на 121-й ход черных существует только один логичный ответ – именно тот, который продемонстрировал мэйдзин. Зная это заранее, седьмой дан Отакэ получил возможность продумать не только следующий, но и еще один ход, что и возмутило мэйдзина. – Прим. науч. ред.

Мусидзуси (букв. «суси на пару») – теплые суси, блюдо киотосской кухни.

Т. е. 1,875 кг. к 30 кг.

В го принято держать камень лишь двумя пальцами, как палочками. – Прим. науч. ред.