— Пока, всего хорошего! — крикнул Рейн и прислушался. Он почти уверен, что Ян Ряммал откликнется из фотолаборатории: «Какие еще такие хорошие бока?», или «Что хорошего-то?», или же «У меня и так все хорошо!», или еще как-то в том же роде. Потому что Ян Ряммал, которого все зовут просто дядей Яном, обожает переиначивать слова и выражения. Иногда получается смешно и остроумно, но чаще эти перевертыши довольно вымученные и плоские.

Но ответа нет, вместо этого открывается дверь фотолаборатории, и дядя Ян выходит в сумрачную прихожую. Удивительно — обычно, когда Рейн уходит домой, хозяин не отвлекается от своих занятий. Если уж мастер принимается печатать снимки, то раньше полуночи он носа из лаборатории не высовывает.

— Так ты уже?.. — спрашивает дядя Ян и поворачивается в сторону большой комнаты, где на обеденном столе с массивными ножками стоит глянцеватель и лежат резак и стопка готовых фотографий.

— Да, глянец я навел, края обрезал… — отвечает Рейн.

— Отлично. Спа-си-бо! Знаешь, приходи-ка завтра вечером в клуб. Часикам к шести. Непременно! Диплом тебе вручат. И работы свои с выставки заберешь. Ну как?

От невысокого плотного дяди Яна прямо-таки исходит нетерпение, он как будто все время торопится куда-то, боится опоздать. Точно такое же впечатление оставляет и его прерывистая речь. Ему словно хочется поскорее избавиться от накопившихся в нем слов и восклицаний, и он закидывает ими своего собеседника.

— Приду! — с жаром откликается Рейн.

— Ну, до скорого! До завтра! — протягивает руку Ян Ряммал и улыбается своей добродушной улыбкой.

Для него не осталась незамеченной радость, осветившая лицо Рейна. Уже неделю назад стало известно, что фотографии Рейна Эрма удостоены диплома выставки, и тем не менее упоминание о награде все еще вызывает на лице мальчишки улыбку.

«Хорошо все-таки, что именно Рейну дали диплом. Он хоть радуется ему», — думает Ян Ряммал, возвращаясь в фотолабораторию. Он счастлив, что может искренне признаться: «Я ничуть не завидую этому долговязому немногословному парнишке». Рейн и выставлялся-то всего второй раз, а у него этих выставок не один десяток позади, но его — так сказать, почтенного ветерана — фотографии были отмечены всего раза два-три. Что поделаешь, раз этот мальчишка в художественном отношении здорово превосходит его. В снимках Рейна есть именно то, чего не хватает его собственным технически безупречным фотографиям. Увы, то, чего ему не хватает, невозможно ни занять, ни приобрести!

Рейн спускается по узенькой крутой лестнице, вьющейся вниз с третьего этажа. Поскрипывают деревянные ступеньки, стук каблуков отдается в тесной сводчатой лестничной клетке, от стен веет холодком. Большинство людей за версту обошло бы этот дом, а дядя Ян перебрался сюда не так давно. Предложи нынче кому такую квартиру — за издевательство примет. Дом построен в незапамятные времена, вплотную к городской стене. Квартира Яна Ряммала на третьем этаже, под самой красной черепичной крышей. Все три комнаты расположены на разных уровнях, Окно кухни смотрит на покатую крышу, на ней будущим летом дядя Ян собирается загорать. А в самой маленькой, настоящей каморке, в которой даже окна нет, он оборудовал себе фотолабораторию.

Да, только дядя Ян мог мечтать о такой квартире, где нет ни больших окон, ни паркетных полов, ни центрального отопления. Иногда Рейн, кажется, понимает, почему от дяди Яна ушла жена. Чудак этот дядя Ян. Рейн познакомился с ним в фотоклубе, и тот разрешил ему пользоваться своей фотолабораторией. Ведь Рейну не на что купить дорогое фотооборудование… Чудак, славный чудак, бескорыстный и добрый. В большой комнате над диваном, как три картины, висят у него стенды, украшенные орнаментом из лавровых листьев, а на них лозунги: «Все люди в душе добряки!», «Мужчина в долгу не остается!», «В жизни надо все испытать!». Кто осмелится утверждать, будто в этих призывах что-то не так? Многие живут по тем же принципам, только никто не считает нужным писать об этом на стене гостиной.

Рейн выходит из гулкого подъезда на узкую мощенную булыжником улочку. С одной стороны тянется сложенная из серого известняка городская стена, с другой — выстроившиеся в ряд дома с чернеющими подворотнями. Рейн шагает словно по дну ущелья, тускло освещенного электрическими фонарями в виде старинных газовых светильников. Света ровно столько, что видно лишь нос почесать, как сказал бы дядя Ян.

По тесному ущелью временами проносятся порывы ветра. Они раздувают полы поношенной курточки Рейна, открывая взглядам встречных белую футболку, на которой безыскусной рукой нарисована голова индейца в уборе из перьев, над головой полукругом написано «Winnetou».

По швам выгоревших, ставших коротковатыми джинсов и куртки Рейна пришита кожаная бахрома. Пришита криво-косо, огромными стежками, словом, одежда выдает бедность молодого человека, хотя он и постарался собственными силами придать своему наряду модный вид. Только вот неумелые пальцы не лучшим образом справились с этой работой.

Улица делает поворот, городская стена отступает в сторону, и перед домами появляется тротуар, выложенный известняковыми плитами, узкий и выщербленный, но все равно ступать по нему куда приятнее, чем по старинной булыжной мостовой.

Весь вечер Рейн работал с глянцевателем и резаком. Занятие однообразное, скучное, без всякого намека на творчество. Но Рейн старался — дядя Ян попросил его помочь, а только так Рейн мог хоть как-то отблагодарить его. Ведь без фотолаборатории дяди Яна и аппаратуры, химикалиев, фотобумаги и технических советов Рейну было бы практически нечего делать в фотоклубе. Переступить порог городского фотоклуба он решился после долгих колебаний и сомнений. Он прекрасно понимал, что его «Смена» — жалкий примитив по сравнению с хитроумными и чувствительными агрегатами настоящих мастеров. Знал и то, что фотография — хобби дорогое. Но его подстегивал интерес, живой интерес, да и в глубине души теплилась надежда, что у клуба этих, так называемых материальных возможностей навалом. И не ошибся! Был инженер-химик Ян Ряммал, это он сказал: «Беру молодого человека под свое крыло. Если он привидений не боится, пусть хоть каждый день приходит в мой дворец! Дворец, мой дворец, работай, молодец!».

Рейн идет, пригнув голову, обеими руками придерживая полы курточки — капризная «молния» снова барахлит. Надо будет дома поковыряться… Наверняка опять зубчики перекосились…

Неожиданно из темнеющей подворотни выходят четверо. Заступают Рейну дорогу, окружают его, оттесняют в гулкую тьму.

— Давай выкладывай монеты! — командует один.

Рейн узнает нападающих. Это же Ворон и его компания!

С этими подонками шутки плохи. Они всегда так — скопом на одного, и если не отдашь деньги по доброй воле, сами обшарят тебе карманы. Так рассказывали по крайней мере те, кто сталкивался с Вороном и его подпевалами. Вот и он попался теперь!

Рейн решает вырваться. Толкает одного локтем. Раздается треск рвущейся материи. Кто-то наносит ему удар в спину. Тут в кольце нападающих неожиданно образуется брешь, и Рейн бросается наутек. Неважно, что «воронята» на несколько лет моложе его и на целых полголовы ниже. Заломчики, подножки и всякие обманные приемы вполне компенсируют разницу в возрасте. Лучше уж дать тягу.

Но «воронята» не желают упускать добычу, они бросаются в погоню. Один из преследователей издает душераздирающее карканье. Похоже, это боевой клич, призванный устрашить противника и вселить уверенность в своих.

Рейн спотыкается. Лодыжка, вывихнутая на баскетбольной тренировке, немедленно напоминает о себе. Припадая на больную ногу, превозмогая боль, Рейн продолжает бежать, но преследователи все ближе, вот-вот нагонят.

Рейн сворачивает за угол и с разбегу врезается в высокого молодого человека в шляпе. Тут же, на тротуаре, перед темнеющей нишей в стене стоят еще двое. Они, видно, были заняты разговором, когда из-за угла неожиданно выскочил Рейн.

Молодой человек, на которого налетел Рейн, тотчас узнает беглеца, удирающего от погони во все лопатки, и с легким превосходством, несколько напыщенно произносит:

— Кого я вижу! Учащийся Рейн Эрма. Куда это ты несешься в вечерних сумерках?

Тот, что заговорил с Рейном, аккуратно подстрижен, лицо его окаймляют пышные баки, а замшевое полупальто и дорогие туфли свидетельствуют о немалых доходах. Самоуверенная и самодовольная осанка не оставляет сомнений в том, что это заводила, главарь компании, привыкший разговаривать со всеми свысока.

— «Во… вороны…» напали… — едва успевает выдохнуть Рейн, как из-за угла с устрашающим карканьем уже выбегают четверо.

И замирают на месте, позабыв каркать. Секунду-другую две компании молча стоят друг против друга. «Воронята» — помладше, они совсем еще дети. По всему видно, обыкновенные хулиганы, такие пристают к прохожим, бьют мусорные урны. На что-либо более серьезное или умное у них по молодости лет просто не достает ни смелости, ни сообразительности. Словом — невысокого полета компания.

— A-а! Милые славные «воронятки», с презрительной усмешкой роняет сухопарый молодой человек. — Ну что — не пощипать ли перышки?

Вопрос адресован своим, но звучит он как предостережение компании Ворона.

Приятели сухопарого одобрительно хмыкают, один крадучись передвигается вправо, другой — влево. Они как будто собираются разыграть заученную комбинацию и теперь, готовясь к нападению, занимают свои места. Все происходит без слов, молча, но в самих движениях, в выборе позиции есть нечто угрожающее. Четверку «воронят», похоже, собираются оттеснить во тьму ниши.

— За этим шкетом должок! — начинает объяснять ситуацию Ворон — тот, который только что воинственно каркал.

По бесстрастному лицу сухопарого парня в шляпе скользит легкая презрительная усмешка. Он говорит:

— А мы-то думали, это мы задолжали вам парочку горячих. И свой долг чести мы не замедлим вернуть сию минуту!

Малорослый спутник сухопарого, в таком же замшевом полупальто, только на несколько размеров меньше, вытаскивает из-за пазухи дубинку, вторую, третью. Это резиновые шланги сантиметров по тридцать-сорок, в которые засунуты обрезки металлической трубки.

Такую подготовку к атаке «воронята» воспринимают как сигнал к отступлению. Они потихоньку ретируются и пускаются наутек. И только на углу Яак Варес — Ворон — осмеливается оглянуться. Да, встреча закончилась, можно сказать, благополучно. Погони за ними вроде бы нет.

Все это время Рейн простоял возле стены, наблюдая за происходящим с чувством облегчения и наивной гордости: за него, за Рейна Эрма, вступился сам Длинный. Его ребята всегда ходят в элегантных шляпах и никогда не участвуют в шумных потасовках. Войти к ним в доверие не так-то просто. Их всегда окружал ореол какой-то тайны, о них рассказывают потрясающие истории.

— Ну, ты доволен мной, досточтимый собрат? — спрашивает Длинный. В вопросе его сквозит и превосходство, и довольство собой — ведь Рейн должен испытывать к нему благодарность.

— Эй, дай дяде пять! — смеется Толстый, подхватывая тон вожака, и начинает запихивать дубинки обратно за пазуху, где у него, надо думать, вшит специальный карман, в обыкновенный такие орудия не поместятся.

Толстый — человек, как будто веселый и, похоже, не прочь поддержать любой розыгрыш или проделку. Лицо у него на вид вполне невинное, даже наивное. Блестящие глазки, кажется, все время ищут, чем бы заняться. Он напоминает преданного пса, который с нетерпением ждет приказаний хозяина, готовый тут же ринуться исполнять их.

Третий, по кличке Бизнес, или также Торгаш, пока что не обмолвился ни словом. На нем нейлоновая куртка с вязаным воротником, больше смахивающая на пальто, желтые перчатки, веселый пестрый галстук и коричневая шляпа с загнутыми наверх полями. Словом, Бизнес как с картинки модного журнала сошел. Когда запахло стычкой с «воронятами», он было оживился, теперь же снова заскучал. Впрочем, возможно, его занимают какие-нибудь важные мысли.

Длинный протягивает Рейну руку, вроде как для рукопожатия. Рейн с готовностью отвечает бывшему однокласснику. Но вместо деловитого пожатия Длинный так стискивает ему пальцы, что лицо Рейна перекашивается от боли, и он резким движением отдергивает руку.

Длинный кривит губы в недоброй усмешке, но вопрос его звучит вполне буднично:

— Чего этим гаврикам от тебя надо было? Монеты, что ли?

— Ага, — кивает Рейн.

— Сколько? Много? — встревает Толстый.

— Да у меня всего-то рубль и есть… — начинает Рейн, но гогот заставляет его замолчать. Молчаливый Бизнес расплывается в добродушной, но насмешливой ухмылке. Так усмехается взрослый, выслушивая наивные жалобы ребенка.

— Да-a, за твоей благородной ученической душой порядочный капиталец! — с серьезным видом кивает Длинный, однако в его словах звучит неприкрытая ирония. — И во что ты собираешься вложить такую колоссальную сумму?

Рейн улавливает и насмешку, и нескрываемое презрение и, не ответив на реплику, обиженно замолкает.

Длинный тут же, как бы в знак примирения, предлагает Рейну закурить. Рейн берет сигарету, Толстый подносит ему зажигалку, Рейн делает несколько затяжек, но без особого удовольствия.

Отечески похлопав Рейна по плечу, Длинный замечает:

— В хорошем обществе без шуток не обходится! Не бери в голову! А вообще-то, если серьезно, так ты по-прежнему все свои сбережения на фото тратишь?

Рейн молча кивает. Предложенная сигарета не вычеркнула из его памяти презрительной усмешки Длинного, означавшей, что рубль — не деньги. Более чем скудные карманные деньги — постоянная и нешуточная забота Рейна. Едва речь заходит о карманных деньгах, покупках, расходах, складчинах, как его тут же охватывает мучительное чувство неполноценности, какой-то ущербности. Более болезненной темы для Рейна нет. Даже деньги, заработанные летом, ему приходится почти полностью тратить на покупку самых необходимых вещей.

— И сколько ж снимков ты уже нащелкал? — равнодушно спрашивает Длинный от нечего делать.

Рейн мгновенно оживляется, забыв про обиду. Разговор коснулся любимого дела, настоящего увлечения, того единственного, что выделяет его в классе.

— Да дело не в количестве… — смеется Рейн и добавляет наставительно: — Художественный и технический уровень — вот это… кое что да значит!

И в голосе его звучит не только наставительность, но и легкое превосходство, как только что у Длинного.

Но Длинный тут же перебивает его презрительной репликой:

— А что толку от этих твоих фоток!

Сказать — не сказать? Сказать — не сказать? Рейн колеблется, но недолго. Ведь сказать такое приятно, не похвастаться просто невозможно.

— Завтра, к примеру, диплом вручат… — сообщает Рейн, по-прежнему притворяясь равнодушным. Он чувствует, что в этой компании говорить о своем увлечении всерьез нет смысла. Но все же… Но все же он смотрит на Длинного выжидающе, словно рассчитывая на удивление или восхищение. Напрасно. Бизнесу и Толстому факт, что такой, собственно, юнец удостоен диплома только что состоявшейся республиканской выставки, не говорит ничего. Они просто не дают себе труда вникнуть в слова Рейна, спросить: «За что? когда? где?».

Один только Длинный, похоже, тотчас уловил смысл сказанного. Возможно, он даже слышал или читал про эту выставку. Лицо его становится жестким, и он бросает в ответ одно-единственное презрительное слово:

— Врешь!

— Не хочешь — не верь! — обиженно пожимает плечами Рейн.

— Ты — и диплом! — роняет Длинный. Очевидно, в его голове не укладывается, что парень, с которым он еще два года назад учился в одном классе и над увлечением которого изредка подтрунивали, добился успеха.

А ведь серенький такой, неприметный воробышек. Учился прилежно, ничем не выделялся. Разве что на экскурсиях щелкал фотоаппаратом. Гроши свои жалкие мусолил. Ни широты натуры, ни житейской хватки в нем не замечалось. Серость — одно слово… Тем не менее стал учиться дальше и, выходит, фотографирует по-прежнему, небось, и гроши свои по-прежнему мусолит… Надо же, серые перышки начинают приобретать окраску!

Сознание этого свербит где-то в глубине души, портит Длинному настроение. Он чувствует, как теряет в росте, в значительности, ему трудно разговаривать с этим школяром свысока.

Тут наконец решает вступить в разговор и Бизнес. Растягивая слова, он спрашивает:

— Денег тоже отвалят?

— Нет, — качает головой Рейн.

Бизнес делает пренебрежительный жест, давая понять, что его не интересует то, что не приносит денег.

— Своих грошей много приходится вкладывать? — нетерпеливо спрашивает Длинный.

— Да какое там много… — нехотя признается Рейн. — Вкладывать-то особо нечего… Химикаты, аппаратура — страшно дорого все…

— Это сколько же — страшно дорого? — тотчас спрашивает Длинный. В нем неожиданно просыпается интерес к финансовым затруднениям Рейна. Интерес, которого раньше что-то не замечалось.

Бизнес поднимает взгляд. Да. Длинный явно что-то задумал! Без задней мысли он своей заинтересованности проявлять не станет.

— Взять хотя бы цветную пленку… три рубля штука! Да еще за проявку полтора… А что с одной пленки, хорошо, если два-три нормальных кадра получится… — озабоченно отвечает Рейн.

Во взгляде Длинного, во всем его облике появляется что-то жесткое, волчье. Рейн не улавливает этой перемены, зато ее тотчас замечают и Бизнес, и Толстый.

— Эй, Торгаш, главный казначей! Пятерку досточтимому однокашнику! По ритуалу! — с какой-то злобой приказывает Длинный. Куда только девался приятельский тон! В голосе Длинного опять звучат те самые нотки, что появились у него, когда Рейн упомянул о своем дипломе.

Слова Длинного вызывают у Толстого короткий смешок. Он, надо полагать, знает, что последует дальше, и заранее испытывает удовольствие. Должно быть, это не первая пятерка, выдаваемая по ритуалу.

Бизнес послушно достает бумажник. Как и его владелец, он выглядит весьма внушительно — кожаный, узорчатый и к тому же довольно пухлый. Бизнес неторопливо, деловито, как и подобает уважающему себя кассиру, роется в бумажнике. Наконец извлекает пятирублевку. Потом с достоинством, не спеша, прячет бумажник за пазуху. Похоже, и он знает, что последует дальше, и наверняка предвкушает это, и предвкушая, оттягивает, насколько возможно, заключительный момент.

Бизнес расправляет пятерку на ладони, затем неспешно, со значением, проводит рукой по заду и, скомкав деньги, бросает их к ногам Рейна.

Рейн стоит как вкопанный.

Все молчат.

Троица наблюдает за переживаниями Рейна с каким-то злорадством, с каким-то ехидным удовлетворением — это чувствуется во всем их облике. Бизнес причмокивает, словно смакуя постигшее Рейна унижение. Длинный явно наслаждается растерянностью Рейна. Высоко вскинув голову, он оглядывает его чуть искоса, сверху вниз, и цедит сквозь зубы:

— Ну вот, теперь у тебя есть не только диплом, но и деньги!

Толстый довольно хмыкает. Вообще-то ему Рейнов диплом до лампочки; но Длинного, он, видно, задел за живое, так что Толстый считает своим долгом выразить соответствующее отношение к Рейну и его диплому.

Слова Длинного и смех толстяка выводят Рейна из оцепенения. Он поддает ногой скомканную пятирублевку, та взлетает и падает в нескольких шагах от него на мостовую.

Толстый тотчас умолкает. С лица Бизнеса мгновенно исчезает довольная ухмылка. Кассир вопросительно смотрит на Длинного. Как же так? Парень испортил всю игру. С такого станется, что оставит деньги валяться посреди улицы. Еще не хватало самим подбирать!

На мгновение растерянность появляется и на лице Длинного, но тут же исчезает. Он едва ли не по-отечески берет Рейна под руку и настойчиво, навязывая свою волю, произносит:

— Бери, чего ломаешься! Деньги не пахнут! Даже если дерьмом измазаны. Не тушуйся! Шуток, что ли, не понимаешь?

Несмотря на пережитое унижение, Рейн не в силах отвести взгляд от валяющихся на дороге денег. С тоской, не отрываясь смотрит он на них. Не секрет, что для него пять рублей — пусть небольшое, но состояние. И оно лежит вот тут, оно почти принадлежит ему. Надо только сделать шаг-другой. Только наклониться и поднять! Пять рублей… это комплект светофильтров, о котором он давно мечтает, это обратимая пленка для слайдов плюс проявка… А столько радости, поисков и находок, пока ты с фотоаппаратом на груди охотишься за впечатляющими кадрами в лесу, за городом, на берегу речки, на проселочной дороге.

— Бери! — настаивает, убеждает Длинный. — Бери, они твои! Это же сколько кадров… Вон, под ногами у тебя валяются… Чего столько раздумываешь, дорогой однокашник!

Упоминание о пленке — верный козырь. Длинный словно знает, что сейчас у Рейна нет именно пленки. И свободных денег, чтобы купить ее. А осень так богата красками, осень прямо-таки зовет и манит фотографировать.

Слова Длинного на какой-то миг обезоруживают Рейна, начисто рассеивают в его памяти недавнее унижение.

Только на миг, но этого оказывается достаточно.

Рейн наклоняется, поднимает скомканную пятирублевку и поспешно сует ее в карман куртки. Можно подумать, будто он боится что отвращение возьмет в нем верх.

Ни на кого не глядя, Рейн поворачивается, собираясь уйти.

А Длинный и двое его спутников ведут себя так, словно ничего не случилось. Они за свою пятерку получили, что хотели, на что рассчитывали. Финал сцены их устраивает вполне. Больше всех уверен в себе и доволен Длинный. Оно и понятно. Ведь именно его самолюбие задел диплом Рейна. И это его слова заставили в конце концов Рейна наклониться и подобрать деньги!

— Ладно, пошли прошвырнемся! — приглашает Длинный по-свойски.

— Прогулки — залог здоровья, товарищ дорогой!

В несколько шагов он догоняет Рейна и вроде как в знак примирения снова предлагает ему сигарету. Рейн только мотает в ответ головой.

— Или сигару угодно? — Длинный извлекает из внутреннего кармана белую металлическую трубочку. И опять лицо его искажает ухмылка. Скорее всего, он представил, как Рейн зайдется кашлем от такого курева. Рейн с любопытством берет сигару. Толстый дает ему прикурить, и Рейн действительно начинает кашлять.

Трое в шляпах хохочут.

Рейн, с размаху швырнув сигару через всю улицу, к самому подножию городской стены, оскорбленный смехом, бросает зло:

— Эту дрянь пусть курит…

— Гад, да ты знаешь, сколько она стоит! — возмущенный Бизнес перебегает через дорогу, подбирает сигару и запихивает ее обратно в трубочку, которую протянул ему Длинный.

— Алло, это больница? Будьте любезны, позовите санитарку Лийзу Эрма. Ах, это вы и есть… С вами говорит Элли Каземаа, классная руководительница вашего Рейна. Знаете, все заявления о пособиях мне удалось пробить… Да-да… Ваша просьба тоже удовлетворена. Так что зайдите в школу за деньгами. Наконец-то вы сможете купить Рейну зимнее пальто. Пожалуйста, пожалуйста… Ну что вы! Это мой долг, долг каждого классного руководителя… Только чеки непременно сохраните, их надо представить родительскому комитету. Не забудьте! Пожалуйста, пожалуйста. Я тоже очень рада! У Рейна ведь пальтишко совсем уже обтрепалось… Не стоит благодарности. Всего хорошего!

Бизнес роняет словечко. Толстый — другое, но Длинный не поддерживает их, и разговора не получается. Так, молча, они и шагают по старинной улочке. По обеим ее сторонам тянется узкий тротуар, проезжая часть вымощена брусчаткой. Уже недалеко до площади, откуда расходится несколько таких же узких темных улочек.

«С площади смоюсь домой!» — решает Рейн. Он недоволен собой, настроение дрянь. Эх, если б этих последних полчаса не было вовсе! Если б можно было прожить их заново, с той минуты, когда он, завернув за угол, столкнулся с Длинным и его дружками. Он повел бы себя иначе. Определенно, иначе. Так твердит он про себя. Хотя, как знать, такие шутят жестоко и обидно, разве кто согласится по своей воле стать объектом их шуток?

Длинный окидывает Рейна внимательным взглядом. Толстый поклясться готов — вожак опять что-то затевает. Не одно дело закручивалось именно с такого вот оценивающего взгляда.

— Слышь, твоя мамаша по-прежнему санитаркой в больнице? — вполне дружески спрашивает Длинный.

Рейн кивает. Разговаривать не хочется.

Скомканная пятирублевка все еще стоит у него перед глазами. Рука непроизвольно лезет в карман куртки, но он тотчас отдергивает ее, словно боится притронуться к деньгам. А рука тут же снова тянется к карману, будто лишний раз хочет удостовериться, что немалое состояние, неожиданно доставшееся ему, действительно существует и лежит у него в кармане.

— В каком отделении? — Длинный явно заинтересовался разговором.

А мысли Рейна заняты другим. Он все еще переживает недавнее унижение. И поэтому вопрос Длинного как-то пролетает мимо его ушей.

— Я тебя спрашиваю! — взрывается Длинный. — Дорогой однокашник, извольте ответить!

— Что? — Рейн припоминает вопрос. — А, в каком отделении… В хирургии, как и раньше.

Толстый и Бизнес настораживаются. Эти вроде бы ничего не значащие вопросы и ответы, похоже, всерьез заинтересовали их.

— Ты сам-то в этой хирургии бывал? — допытывается Длинный.

— Конечно. В прошлом году мне там слепую кишку отчекрыжили…

Рейн забывает о своих переживаниях, ему хочется с полным знанием дела рассказать, что такое настоящая операция.

Однако Длинный бесцеремонно перебивает его:

— А к мамаше ты ходил?.. В отделении бывал?..

— Бывал… Вообще-то туда вход запрещен… А что? — спрашивает Рейн, удивляясь тому, что Длинный ни с того ни с сего заинтересовался больницей.

— Да ничего… — равнодушно обрывает Длинный, словно и сам вдруг почувствовал, что задает пустые вопросы. Тем не менее он пытается перехватить взгляд Бизнеса и Толстого. Идет некий безмолвный, но понятный всем троим не то разговор, не то обмен мнениями.

Узкие извилистые улочки Старого города с редкими прохожими остались позади. Ребята пересекают площадь и направляются в парк, освещенный редкими фонарями. Они отбрасывают скупой желтоватый свет, лишь местами освещая дорожки.

— Я, пожалуй, пойду! — говорит Рейн.

— Ага… Да куда тебе, собственно, торопиться, побудь еще, — отговаривает его Длинный. С дамами пообщаемся. Они где-то здесь должны быть.

Слова звучат вполне по-приятельски. Сейчас рядом с Рейном шагает не вожак компании по кличке Длинный, а бывший его одноклассник Ильмар Каськ — позор пионерского отряда, предмет постоянных забот педагогов. Иные его выходки вызывали смех, но чаще — лишь недоумение. Шутки его отличались какой-то откровенной зловредностью и в конце концов причиняли кому-то боль, обижали кого-то или в их результате что-нибудь приходило в негодность. Поэтому Ильмара не очень-то любили, но — с другой стороны — всех восхищала его изобретательность. К тому же баскетбольной команде класса без него делать на площадке было нечего.

После восьмого класса Ильмар распрощался со школой, гордо заявив, что смело вступает в жизнь. Теперь он, получается, уже два года как живет самостоятельной жизнью.

— С какими еще дамами? — удивляется Рейн.

— Увидишь! — таинственно отвечает Ильмар и добавляет, подмигивая: — Увидишь и не пожалеешь!

Уйти после таких слов уже невозможно. Не хватало еще, чтоб они подумали, будто десятиклассник Рейн Эрма боится девчонок, о знакомстве с которыми не пожалеешь. Да и проснувшееся любопытство заставляет его остаться. Конечно, он никакой не светский лев и на танцы, можно сказать, не ходит, у него даже нет своей девчонки, но в одноклассницах он вроде разбирается… Сирье, та любит комплименты и красивые тряпки. Реэт терпеть не может людей вредных, лживых и не ест овсянку. У Ольви глаза вечно на мокром месте. А Хилле так вообще непредсказуема…

Очень даже интересно послушать и поглядеть, что же представляют собой подруги Ильмара и его приятелей.

Рейн и трое в шляпах выходят на главную аллею парка. Здесь куда светлее и народу больше. А кому по душе одиночество — бродит по параллельным дорожкам. Там, за живой изгородью, хорошо гулять одному или радоваться близости спутницы.

В отдалении мерцают пестрые световые рекламы, освещенные витрины, мелькают фары автомашин и красные глазки сигнальных огней. Оттуда, где разноцветье реклам, доносится шум машин, позвякиванье трамваев, скрежет тормозов, гомон тысяч голосов… И все вместе манит своей таинственностью, искусственной притягательностью, свойственной всем городам мира.

В конце аллеи под огромной липой, прислонясь к ее стволу, стоят две девушки. Обе курят и, похоже, поджидают кого-то. Длинный и его спутники подходят к ним и останавливаются под деревом. Наверное, с ними они и собирались встретиться.

Рейн отмечает про себя, что ни ребята, ни девушки не проявляют ни удивления ни радости по поводу встречи. Даже не здороваются, не обмениваются обычными в таких случаях шуточками. Это встреча, настолько обыденная что никто и бровью не повел, не то чтоб поздороваться.

Толстый угощает всех сигаретами.

Девушки с ленивым любопытством оглядывают Рейна. А он пользуется возможностью разглядеть их.

Одна из девушек, смуглая, стройная, можно сказать, даже болезненно худая. Под глазами у нее чернеют круги, рука, в которой она держит сигарету, совсем не девичья, одна кожа да кости. Длинные прямые волосы подчеркивают какую-то особенную, скорбную и безотрадную красоту. Она не красавица в привычном, обыкновенном понимании этого слова. Ее притягательность, ее прелесть исходит откуда-то изнутри, в ней сочетаются и тонкая одухотворенность, и горечь пережитого.

Вторая девушка тоже красивая, вернее, хорошенькая. Красота ее чисто внешняя, броская и настолько подчеркнута косметикой, что напоминает рекламу. Она поплотнее, ниже ростом, пофигуристее. А светло-бежевый брючный костюм куда эффектнее и наверняка куда дороже простой темно-коричневой юбки и блузки ее подруги.

Все закуривают, и Толстый, всегда готовый подурачиться, прерывает молчание. Он отвешивает церемонный поклон, но нарочитая небрежность, с которой он это делает, и последующие слова вызывают общий смех:

— Многоуважаемые дамы, позвольте представить: Рейн-Рейнеке Лис, художник-фотограф, всемирная знаменитость, обладатель диплома!

Рейн, в свою очередь, узнает, что худая девушка, по словам толстяка, Рийна-картина, а фигуристая Лори со всеми в ссоре. Не совсем ясно, насколько характеризуют девушек эти определения, и Рейн склоняется к мысли, что Толстый просто хотел сказать в рифму.

Лори уже составила себе мнение о Рейне. Новый парень для нее никакого интереса не представляет. И она с улыбкой берет Бизнеса под руку, словно демонстрируя свое право на него. Во всей ее повадке, в каждом движении ощущается что-то кошачье. Лори знает, в чем ее сила, и преследует она одну-единственную цель — пробудить в партнере интерес, удержать его возле себя.

Рийна с каким-то деланным оживлением немедленно откликается на паясничанье толстяка. Эта судорожная веселость, наигранная оживленность никак не вяжутся с первым впечатлением. Можно подумать, будто под вековой липой стоят не одна, а две Рийны, причем настоящая — печальная, грустная, а не оживленная, наигранно веселая.

Рийна приседает в шутливом реверансе и протягивает руку к самому носу Рейна. Ясно, хочет, чтоб он ей руку поцеловал. Неловким движением Рейн сжимает ее пальцы, мучительно размышляя, что же сказать.

— О мой господин! — Рийна строит глазки, поводит плечами. — Когда вам понадобится обнаженная натурщица, пригласите меня! Хорошо?

Длинный и его приятели давятся от смеха. Рейн не знает, как реагировать. Он бы не прочь подыграть, но, как назло, в голову не приходит ничего столь же неожиданного и смелого.

Толстый замечает растерянность Рейна и спрашивает его насмешливо:

— А ты вообще-то осмелишься в видоискатель поглядеть, а?

— Очень правильный вопрос, мой юный толстый господин! — Рийна приседает в реверансе уже перед Толстым. И тут же снова оборачивается к Рейну, обнимает его за плечи, прижимается к нему всем телом и воркует:

— С чего бы нашему новому рыцарю бояться? Что в этом такого особенного… Он этих обнаженных тыщу раз снимал… Верно, Рейнеке?

— Ты почем знаешь? — Толстый явно разочарован, тем что Рийна проявила интерес не к нему.

Ни Бизнес, ни Лори не обратили ни малейшего внимания на разыгравшуюся сценку. Они стоят чуть в стороне от остальных и разговаривают. Лори шепчет что-то Бизнесу, а тот тает от удовольствия, что девушка кокетничает с ним, и лишь изредка кивает ей головой.

Длинный со скучающим видом наблюдает за Рийной. Но вдруг он настораживается, и на лице его появляется гадкая злорадная улыбка. Что-то он задумал, наблюдая за Рейном и Рийной. И этот план явно доставляет ему удовлетворение. Возможно, дело даже не в этом, может быть, это только первый ход только что сымпровизированной игры… Ведь Бизнес и Толстый не раз были свидетелями того, как Длинный проворачивал весьма и весьма денежные мероприятия, сопоставив абсолютно незначительные, на первый взгляд, наблюдения. Как совершенно вроде бы случайно знакомство с каким-нибудь иностранцем кончалось довольно-таки выгодной сделкой. Длинный заставляет разговориться легковерного кладовщика и выуживает из его болтовни все необходимое, а в результате кража обходится без особого риска. Как обходительны манеры Ильмара и его лукавые слова толкают наивную девчонку на мошенничество… Чего только не бывало. Длинный даже своих ребят заставлял иногда плясать вроде марионеток. Ах, ты сопротивляешься! Ну что ж, милиция запросто может получить письмецо, в котором описаны все твои подвиги… Ну, ты, видно, и не боишься схлопотать! А ведь найдутся ребятки, которые из одного только спортивного интереса да за рубль-другой накостыляют тебе как следует…

Длинный резко и властно произносит:

— Осмелится ли Рейн, мы проверим! Это он нам сейчас и докажет!

То, с каким значением Длинный произносит каждое слово, подсказывает остальным, что их ожидает захватывающее зрелище. Режиссер своей репликой, ее тоном, уже положил начало спектаклю.

— Ой, — Рийна шарахается в сторону от Рейна. — Не здесь же… Да у него и аппарата нет при себе.

— Кончай кривляться! — обрывает ее Длинный. Он уверен, что Рейн не сможет, не захочет, не посмеет не выполнить того, что он сейчас прикажет ему. Ильмар ощущает в себе силу, которая заставляет и ребят и девушек подчиняться ему. Ведь он не только умеет комбинировать, угождать, но и играть на самолюбии людей. Он убежден, что этот школяр Рейн не устоит перед его уже не раз испытанным умением навязывать свою волю. Особенно, если и девчонки придут на помощь. А в том, что они помогут, нет никаких сомнений! Такие игры им тоже нравятся.

Бизнес и Лори подходят поближе, они теперь само внимание. Они предвкушают захватывающее зрелище, на которое Длинный уже намекнул.

— Ты докажешь свою смелость! Верно?! — Рийна заглядывает в глаза Рейну. Она догадалась, чего ждет от нее Ильмар.

Рейну невдомек, в чем дело, что от него требуется. Но настойчивое, волнующее внимание Рийны, ее недавние смелые объятия, любопытство окружающих — от всего этого в Рейне просыпается какая-то удаль. Пусть всего на минуту-другую, но просыпается. Сама ситуация, вся атмосфера на редкость способствует этой вспышке.

И вот уже Рейн, вздернув подбородок, произносит слова, в которых звучит: пожалуйста, в любую минуту могу продемонстрировать, доказать, что смелости мне не занимать. И с нарочито пренебрежительной интонацией спрашивает:

— Ну, как это у вас доказывают?

При этом Рейн обводит взглядом всех, за исключением Рийны, — явное подтверждение тому, что фактическое согласие предназначено именно ей.

— Я был уверен, что ты готов доказать свою смелость! — оживленно, забыв о напускной суровости, восклицает Длинный. Ясно, что радуется он не за Рейна, просто его, Ильмара, план удался, его воля взяла верх. Догадаться об этом нетрудно — несмотря на радостное восклицание, лицо его по-прежнему выражает самодовольство, а во взгляде светится расчетливость. Но Рейн, взволнованный тем, что стал объектом внимания всей компании, не замечает этого.

— Смотри! — Длинный указывает в сторону домов, выстроившихся вдоль бульвара. — Минуты две назад один мужик оставил у входа желтый мотоцикл. Вон там, под фонарем! Вроде «Ява». Отведи его за угол и оставь там, вот тебе и все испытание!

Рейн смотрит на Ильмара с таким видом, словно не верит собственным ушам. В нем просыпается чувство протеста, как и тогда, при виде пятирублевки у своих ног.

— Но это же…

— Нет, Рейн, это не кража и не угон чужого мотоцикла, — поучительно объясняет Длинный. — В каждом конкретном случае определяющим является смысл поступка. Не так ли? Смысл данного поступка — испытание на смелость, и ничего больше. А это, как ты сам понимаешь, вполне благородный повод!

— Ого! — подначивает Толстый. — Вот наш смельчак Рейнеке и сдрейфил! А еще говорил — лучший в мире фотограф!

Рейн стоит столбом, противоречивые чувства борются в нем.

У всякого поступка свой смысл… Звучит неплохо. Есть в этом доля правды. Но когда ты, ведя чужой мотоцикл, будешь спешить по улице, то окружающие увидят в этом один-единственный и вполне определенный смысл. С ходу придет на ум уголовный кодекс! А иначе какое же испытание на смелость! Интересно все же, какое бывает чувство, если возьмешь чужой мотоцикл? Вообще-то в жизни надо все испытать… Об этом говорит и плакат в комнате у дяди Яна… Откуда же взяться опыту, если сам ты его не набираешься… Ах, опыта тебе надо набраться, как чужие мотоциклы угонять! Нет, не так… Это надо просто пережить… Брось дурака валять! Сию минуту раздадутся крики, послышится трель милицейского свистка, замелькает синяя мигалка…

Рейн встречается взглядом с Рийной. Куда только девалось ее кокетство, в ней нет больше ни заразительной веселости, ни вызова. На лице ее написано только напряженное, прямо-таки алчное ожидание. Она даже чуть подалась вперед, словно боится не расслышать ответ Рейна. Чего она ждет? Испытания? Испытания на смелость?

Ну, конечно, чего же еще?

И вот уже бледное лицо Рийны затмили огромные блестящие глаза Лори. Они все ближе и ближе. В них мерцают холодные отблески голубоватого света фонарей… Нет! Рейн ясно видит, что в них горит ожидание захватывающего зрелища. Да, Лори, позабыв про Бизнеса, стоит совсем рядом с Рейном, касается его своим телом, шепчет:

— Рейн, миленький, неужели ты и вправду боишься…

— Факт, боится! — подначивает Толстый.

Длинный обменивается с ним взглядом. Словно одобряет приятеля за своевременную реплику.

— Заткнись! — обрывает он его тут же и добавляет с наигранной гордостью и одобрением:

— Да что я, своего одноклассника не знаю! Кремень-парень! Искры так и сыплются!

Лори трогает Рейна за рукав куртки, заворачивает его, обнажая крепкую, все еще коричневую от загара руку. Девушка тихонько проводит пальцами по руке Рейна. Сейчас все ее кошачьи ласки предназначаются только ему. И это волнует его необыкновенно.

Лори мурлычет:

— Я знаю только одного парня, который решился на такое… Ты, значит, второй…

Рейну кажется, что даже воздух под вековой липой дрожит в напряженном ожидании. И все из-за него! Им восхищаются. Его упрашивают, его голубят… он в центре всеобщего внимания. Стоило только ему появиться, как все языки поприкусывали! Вся эта рафинированная компания, все эти завзятые прожигатели жизни!

Рийна тоже подходит к Рейну и тоже протягивает руку к его задранному рукаву. Она что — хочет опустить ему рукав? Или тоже собирается нежным прикосновением обласкать его? Рейна?

Рейн, во всяком случае, склоняется к последнему. Более того — он уверен в этом.

Длинный повторяет:

— Да он у нас кремень! Стукнешь — искры саданут!

Эти слова и близость девушек решают все.

Рейн готов. Небрежно отведя руки Рийны и Лори, он перепрыгивает через живую изгородь, бежит через газон, только полы куртки развеваются, пересекает улицу. И вот руль в его руках. Он выравнивает мотоцикл. Раздается скрежет: что-то задело за бровку тротуара. Но он уже катит «Яву».

«Спокойно! Только не бежать!» — внушает себе Рейн. Ему почему-то кажется, что спокойно вести мотоцикл не так стыдно, как бежать или трусить рысцой. А так будто и нет в его поступке ничего плохого, ничего особенного. Он просто докатит мотоцикл до перекрестка, заведет его за угол, да там и оставит…

«Нет, зачем же! Я эту красную «Яву» приведу обратно. Обязательно! Поставлю ее на прежнее место под фонарем… Опущу упор… Да, непременно! И порядок!»

Так Рейн и делает.

Затем снова перебегает через улицу, пересекает газон, перескакивает через живую изгородь, и вот он опять под старой липой.

Только теперь Рейн чувствует страх. Он не ищет на лицах стоящих одобрения или признания. С опаской оглядывается назад, словно боится преследования, криков, милицейского свистка, мелькания синефиолетовой мигалки…

— Гип-гип — ура! — неожиданно вопит Толстяк, словно очнувшись от наваждения, и разражается рукоплесканиями, как это принято по окончании представления.

— На все двести процентов! — деловито отмечает Длинный. Он доволен. Он вполне доволен собой. Рейн запросто поддается внушению, влиянию, воздействию… в общем, какие там еще бывают слова насчет превосходства одного над другим, о подчинении одного другому. К тому же зрелище было действительно захватывающее: попадется — не попадется, попадется или нет… будет ли хай… А вдруг милицию вызовут… Дурак он и есть дурак — мотоцикл обратно прикатил! Небось, героем себя воображает… Мальчишка! Щенок! Но вить из него веревки можно! Точно. А когда-нибудь это и пригодится…

Рийна, неожиданно засмеявшись, хлопает в ладоши, кричит: «Ура!», потом бросается Рейну на шею и с жаром целует его.

И вновь жизнерадостность бьет в ней через край, но жизнерадостность наигранная.

— Бизнес! — командует Длинный. — Пятерку Рейну. Без ритуала!

Казначей недовольно поводит плечом. Щедрость Длинного ему не по душе. К чему широкие жесты? Стоит ли новенького в первый же день осыпать золотом? Но приказ есть приказ, распоряжениям надо подчиняться. К тому же деньги в бумажнике Бизнеса водятся в основном благодаря хитроумным планам Ильмара. Кассир любовно перебирает голубые и красные купюры и наконец нехотя протягивает одну голубенькую Рейну.

Рейн не тянет за ней нетерпеливую руку, но глаз отвести от денег он не в состоянии. Случилось нечто невероятное, за один вечер он стал обладателем двух пятирублевок! А что, если они только дразнят его? Измываются над ним… Рука не поднимается, не тянется за деньгами. Осторожность сдерживает ее.

Выход из положения находит Рийна. Она выхватывает у казначея пятирублевку и сует ее Рейну в карман куртки. Рейн не возражает против такого поворота дела, лицо его даже проясняется: то, на что он не мог решиться, — протянуть за деньгами руку — отпало само собой.

И снова в Рийну как будто бес вселяется. Она лохматит Рейну волосы, и они падают ему на лицо. Рийна собирается сделать то же самое и с вихрами Толстого, но тот грубо отталкивает ее.

Но Рийне никак не угомониться.

— А ну, давайте польку! — она хватает Рейна за плечи и, напевая мотив, пытается заставить его пуститься в пляс.

— Кончай дурачиться! — командует Длинный. — Еще мильтонов накличете! Расходимся!

Бизнес обнимает Лори за талию, и они, не сказав ни слова, уходят За ними в тени деревьев исчезают и Длинный с Толстым.

— Ты где живешь? — спрашивает Рийна.

— Да там… на Сыле…

— Нам же по пути! — восклицает Рийна и тянет Рейна за собой. Рейн не сопротивляется.

«Спрашиваю сегодня Рейна Эрма, не слишком ли разорительны для их семейного бюджета его занятия в городском фотоклубе. А он говорит, мол, один энтузиаст-фотограф, инженер какой-то, взял над ним шефство. Разрешил ему пользоваться своей фотолабораторией, аппаратурой, химикатами. И ни копейки с него за это не берет. Да еще помогает парню дельными советами. На мой взгляд, работа с молодежью в этом фотоклубе поставлена очень толково. И результаты уже налицо — на последней выставке Рейн получил диплом!» (Из разговора классной руководительницы Элли Каземаа в учительской.)

Рийна по-свойски, словно старого знакомого, берет Рейна под руку. Такая свобода и близость для Рейна в новинку. Что-то не припоминается, чтоб ходил он так когда-нибудь с какой-нибудь девушкой. Разве что в большой компании… Но разве можно сравнивать! Да и с кем ему так гулять, если у него еще нет своей девушки! Иным ребятам в этом смысле везет куда больше, даже завидно. Впрочем, на какое везение рассчитывать, если постоянно мечешься между домом, школой, фотоклубом и тренировками по баскетболу. Да, конечно, занятий хватает, но и самому надо быть поразворотливее! Не раз, размышляя на эту тему, Рейн приходил к такому малоубедительному заключению.

Рейн и Рийна бредут по центру города, мимо ярко освещенных витрин. Рийна все такая же оживленная и веселая, временами она совсем по-детски скачет на одной ножке, сталкивает Рейна с тротуара, ведет его так, что он едва не врезается в фонарный столб, хохочет, бросается вдогонку за встречной кошкой.

— Глянь, платье какое красивое, а! — Тянет она Рейна через дорогу, к витрине магазина.

— Красивое… — соглашается Рейн машинально. Он смущается и чувствует себя неуверенно. Он не умеет, не может скакать вместе с ней, хотя его и тянет поддаться ее веселью, но так, ни с того ни с сего, серьезный парень не может переключиться на другую волну.

Рийна берет Рейна за руку и пускается бежать. Они лавируют среди прохожих, перепрыгивают с тротуара на мостовую и обратно. Постепенно и Рейн увлекается этой суматошной ребячьей беготней. И еще ему кажется, будто он носился так по улицам бессчетное множество раз. И всегда вместе с Рийной, с такой вот Рийной… Да с кем же еще! Еще ни одна девчонка не брала его так за руку и не тащила за собой, звонко хохоча. Кажется, Рийна существовала всегда, всегда смеялась, всегда тянула его за собой. Наконец Рийна как будто устает немножко.

Вдоль ведущей в гору улицы тянется лестница. Рийна увлекает Рейна за собой. Спотыкаясь, перепрыгивая через ступеньки, они поднимаются все выше и выше. И тут Рийна окончательно выдыхается и, тяжело дыша, опускается на гранитную ступеньку.

— Ну давай еще немножко, там, наверху, есть скамейки… — уговаривает ее Рейн и заставляет подняться. Повиснув на руке Рейна, еле волоча ноги, Рийна преодолевает последние ступеньки уже в полном изнеможении.

Наверху, на гребне бывшего крепостного вала, она опускается на первую попавшуюся скамейку и жестом приглашает Рейна сесть рядом. Немного отдышавшись, Рийна начинает болтать ногами. Затем прижимается к Рейну, кладет голову ему на плечо. Чувствуется в этом движении заученное кокетство, но еще больше в нем жажды простой близости и дружеского участия. Постепенно Рийна успокаивается, наигранная оживленность мало-помалу проходит, она словно превращается в какого-то другого человека, а может быть, она становится сама собой?

Рийна закрывает глаза, и Рейн не решается потревожить ее ни словом, ни неосторожным движением. Так приятно ощущать, что Рийна освоилась с ним, что она так близко, что ее волосы касаются его лица, что коленки ее рядом с его коленями. Во всем этом для Рейна столько волнующей притягательности, но, пожалуй, еще больше какого-то домашнего покоя. Рейну хочется сказать, сделать что-то, но он не умеет, не осмеливается. В конце концов он поднимает руку и проводит ею по волосам Рийны.

Девушка вздрагивает и открывает глаза, словно очнувшись от дремы. Рука Рейна замирает в воздухе. Рийна берет ее и опускает к себе на колени.

— Я так устала… — признается она.

Свинцовая мука наложила печать на весь ее облик. Она сникла, безнадежно сникла. Беготня, веселая болтовня — все осталось где-то далеко-далеко позади. Просто не верится, что эта усталая, обессилевшая девушка вообще способна на что-либо подобное.

Рийна откидывает голову на спинку скамейки, гладит руку Рейна, лежащую у нее на коленях, и снова закрывает глаза. Ее длинные волосы свисают почти до самой земли. Ветер опутывает ими ветки сиреневого куста. Лицо Рийны выражает страдание.

Не решаясь вымолвить слово, не осмеливаясь даже шелохнуться, смотрит Рейн на эту внезапно сникшую Рийну. В ней совершенно невозможно узнать девушку, которая совсем недавно приседала перед ним в шутливом реверансе под вековой липой, носилась от витрины к витрине. Перемена, происшедшая с Рийной, настолько поразительна, настолько непонятна, что Рейн просто ошеломлен. Уж не заболела ли она? И как быть, если она не сможет больше встать?

Необъяснимая перемена, происшедшая с Рийной, ее полная безучастность, апатия заставляют Рейна напрочь забыть о своих переживаниях, о чувстве покоя и уюта, охватившем было его. И остается только беспокойство, испуг, растерянность.

Потихоньку, осторожно-осторожно дотягивается Рейн до куста сирени, обрывает листочек, проводит им по шее Рийны. Голова ее откинута далеко назад, и от этого шея кажется неестественно длинной и худой.

Рийна с трудом приподнимает голову и равнодушным, вялым голосом просит:

— Не надо…

Взгляд ее задерживается на руке Рейна, лежащей у нее на коленях, и она проводит по ней пальцем.

Помусолив листочек сирени, Рейн прикладывает его к губам, втягивает в себя воздух. Раздается негромкий хлопок.

С доброй улыбкой, словно рядом с ней сидит маленький ребенок, которому хочется привлечь к себе внимание и к которому надо отнестись с пониманием, смотрит Рийна на Рейна.

Она перекладывает руку Рейна со своего колена на колено ему и со вздохом, так, словно речь идет о неизбежном, говорит:

— Пошли домой…

— Ты где живешь? — оживляется Рейн. Он надеется, что Рийна наконец перестанет хандрить.

— На Тихазе.

— Так это же в двух шагах от нас! — Рейн радуется так, будто их соседство и вправду что-то значит.

Рийна молча поднимается со скамейки. Она не ждет Рейна, не выражает желания идти вместе с ним. Как будто не было поцелуя, как будто не бегали вместе, не сидели только что бок о бок. Словно они случайно присели передохнуть на одну скамейку.

Рийна еле волочит ноги. Каждый шаг ее как бы говорит, что идти домой ей неохота, что разбитость, сменившая недавнее оживление, совершенно невыносима.

Рейн идет рядом с девушкой. Он несчастен и озадачен.

— Ты не знаешь, чем этот Ильмар теперь занимается? — наконец осторожно, словно боясь спугнуть Рийну, боясь этой непонятной слабости, охватившей девушку, спрашивает Рейн.

— Ильмар?.. A-а… Длинный… То ли электрик, то ли монтер где-то… Не знаю точно. Мне как-то все равно, не спрашивала… А зачем тебе?

— Мы до восьмого в одном классе учились. Ему как шестнадцать исполнилось, так он… деньги пошел зарабатывать, — объясняет Рейн.

Рийна кивает безучастно. Эта тема ее не интересует. Впрочем, как и любая другая. Она окончательно ушла в себя, в свои думы — невеселые, похоже. А может быть, она вообще ни о чем не думает, не в силах думать, и мысли ее устали, как и она сама. Возможно, единственное, на что Рийна способна сейчас, — это переставлять ноги, да и то с большим трудом.

Неожиданно она поднимает взгляд на Рейна и, тряхнув головой, словно удивляясь сама себе, говорит:

— Знаешь, я так боялась, когда ты там с этим мотоциклом… Ни с того, ни с сего, как дурак, чужой мотоцикл схватил.

— Ну сразу и дурак, — обижается Рейн.

— А то! Кто ж еще!

Где-то в самой глубине души Рейн чувствует, что Рийна права. Действительно, с какой это стати он завелся… «Испытание смелости». «Всякий поступок имеет свою суть»… Парень-кремень… Глазки, ласковые прикосновения…

Но все равно самолюбие Рейна задето.

Да у кого же не перевернется все внутри, если ему бросают в лицо правду, пусть даже это сделает лучший друг.

«Надо же все испытать… — вновь убеждает себя Рейн. И тут же приходит сомнение: — А все ли? И в том ли смысле, в той ли связи, в какой я пытаюсь оправдать это своими рассуждениями?»

Он словно воочию видит застекленную табличку, видит орнамент, украшающий ее, видит даже узор обоев. Одного только не помнит — был ли у них когда-нибудь с дядей Яном разговор насчет этой сентенции. Так что в конце концов Рейн решает, что такого разговора не было.

Постепенно обида на Рийну проходит, и Рейн касается ее руки.

— Что с тобой? Болит что-нибудь?.. — пытается он простодушно вызвать Рийну на откровенность.

— Твое какое дело! Тоже мне нашелся! Что это ты все выспрашиваешь да вынюхиваешь! — с неожиданной злостью бросает она вдруг Рейну.

Рейн сует руки в карманы куртки, пожимает плечами — нечего и разговаривать с этой загадочной и непонятной девчонкой. Сколько можно терпеть оскорбления! Рядом пусть себе идет, если хочет! А на углу Сыле можно и распрощаться. Навсегда. Еще не хватало, чтобы всякая встречная-поперечная девчонка ему голову морочила!

Немного погодя Рийна, наконец, говорит просительно:

— Ты не обращай внимания… Я не хотела… Просто я такая… тут ничего не поделаешь.

Рейн как будто понимает, что слова эти надо принять как объяснение или извинение и за недавнюю резкость, и за что-то еще — более серьезное и глубокое. Но что же это может быть?

Попытка к примирению приносит свои плоды. Рейн как-то оттаивает и неожиданно для самого себя приходит к выводу, что на углу Сыле распрощаться навсегда никак нельзя. Нельзя, чтобы эта странная двуликая Рийна навсегда исчезла в вечерней темноте… Было бы… очень жаль…

Центр города остался позади. По обеим сторонам улицы теперь стоят двухэтажные деревянные домишки. Местами улица освещена, кое-где она разрыта и снова кое-как закопана. Осторожный прохожий тут ногу не сломит, но споткнуться споткнется.

— Я живу вон там, в угловом доме, — наконец находит что сказать Рейн. Просительный тон Рийны смягчил его, однако в голосе звучит показное равнодушие. Причина тому — открытие и для самого Рейна неожиданное — ему непременно хочется встретиться с Рийной еще раз! Но признаться девчонке в этом нельзя ни в коем случае!

Рийна останавливается и протягивает руку:

— Ну пока, похититель мотоциклов!

Рейн оставляет подкол без внимания и как бы между прочим, небрежно так, предлагает:

— Я провожу тебя…

— Нет, нет! Я пойду одна! — поспешно и как-то испуганно отказывается Рийна.

Она поворачивается и легкими шагами, пытаясь изобразить прежнюю веселость, идет домой.

Рейн стоит, смотрит ей вслед, пока она не скрывается за углом. У него голова идет кругом от всего пережитого, от сегодняшнего вечера, переполненного событиями. Но он не собирается припоминать в подробностях все, что слышал, видел, делал сегодня, припоминать это с тем, чтобы как-то оценить, проанализировать. Что было, то было. Единственная реальная и совершенно очевидная штука — у него в кармане две пятирублевки! Десять рэ! Да он же настоящий богач! Он теперь многое может позволить себе!

Рейн достает деньги, расправляет их, аккуратно складывает, прячет обратно в нагрудный карман и застегивает его.

Уголок другого кармана безобразно свисает вниз, напоминая о нападении, «воронят».

Словно для того, чтобы скрыть оборванный карман от глаз матери, Рейн прижимает ладонь к груди и медленно идет через улицу, пока не скрывается в воротах родного дома.

Характеристика на ученика десятого класса Рейна Эрма.

Классный руководитель Элли Каземаа.

Рейн живет в обыкновенном двухэтажном деревянном доме, в квартирке, где кухня отделена от жилой комнаты тонкой перегородкой. Дверной проем в этой перегородке завешен пестрой ситцевой занавеской. Такая же занавеска скрывает от любопытных глаз плиту и кухонный шкафчик.

Из обстановки здесь только самое необходимое. Посреди комнаты видавший виды круглый стол, у стены — трехстворчатый шкаф и кровать карельской березы, у окна — письменный стол, на нем книги и школьные принадлежности, рядом сравнительно новая кушетка, на которой спит Рейн. Небольшая полка над кушеткой плотно забита учебниками, художественной литературой и конвертами с фотоснимками. На той же стене висят большие фотографии в паспарту: городские виды, портреты одноклассников — кто орет во все горло, кто корчит рожу, кто задумался, кто хохочет от души…

Чистота и порядок, белое покрывало с кружевной оборкой на постели, плющ, свисающий из настенной вазы, глиняный кувшин на круглом столе, радующие взгляд осенние кленовые листья в нем — от всего веет уютом.

Высокая женщина с усталым лицом стоит возле кухонного окна и штопает занавеску из дешевенького тюля. От многократных стирок занавеска перекосилась, края обвисли, и время кое-где уже проело дырки в редкой ткани.

— Здорово, мам! — Рейн торопливо вешает куртку на вешалку возле двери так, чтобы оборванный карман не бросился в глаза матери. Он и сам умеет вдеть нитку в иголку… К чему понапрасну волновать маму рассказом об этой дурацкой потасовке. Мать и так вечно переживает из-за каждого пустяка. Завтра утром Рейн сам зачинит карман — и все дела.

— Здравствуй, — откликается мать и тотчас спрашивает:

— А что это за девушка такая?

Голос у матери спокойный, в нем нет ни тени упрека, лишь проскальзывает легкое любопытство. Рука с иголкой старательно пытается восстановить былой узор.

— Да так… одна… Рийна, — небрежно роняет Рейн и заглядывает за ситцевую занавеску перед плитой. Так и есть, на кухонном шкафчике его ждет несколько ломтей хлеба. На этот раз с творогом и брусничным вареньем. Рейн наливает себе из стоящего на плите кофейника большую кружку кофе и с завидным аппетитом молодого человека принимается за еду.

С иголкой в руке, в проеме занавески появляется мать и спрашивает уже с нескрываемым интересом:

— Из вашего класса, что ли?.. Я вроде как не слышала такого имени прежде…

— Нет, не из нашего класса, — выдавливает из себя Рейн.

— Так кто ж такая? — голос матери по-прежнему выдержан и спокоен, и тем не менее в нем звучат уже просыпающееся сомнение и тревога. Каждый новый, до сих пор неизвестный матери факт или фактик, так или иначе связанный с Рейном, вселяет в ее сердце беспокойство. Ей хотелось бы знать все занятия, все дела сына, его встречи, разговоры, знать малейшие оттенки его мыслей и чувств. И только убедившись, что ее Рейну не грозит ничего плохого или опасного, она успокаивается.

— Ну чего ты так заволновалась из-за нее? — спрашивает Рейн вроде спокойно, и все-таки в его голосе слышится сдержанное нетерпение, если не строптивость.

— Как же мне не волноваться… — мать огорчена непонятливостью сына. — Нынче девушки всякие попадаются… Порядочную днем с огнем поискать… Да и какой из тебя кавалер…

— Ну знаешь… — оскорбленно возражает Рейн.

Но мать не дает сбить себя с толку. Для нее Рейн все еще ребенок, с которого глаз спускать нельзя, а потому она искренне верит, что поучения, нотации, многословные наставления помогут ей направить сына на путь истинный, не дадут ему сбиться с него. Собственно говоря, у нее и нет никаких других средств повлиять на сына: отец Рейна давно умер, а что касается образования, кругозора, то сын уже обогнал мать. После долгих дневных, а то и ночных дежурств в больнице, где она работает санитаркой, у нее остается не слишком много времени для общения с сыном. Прокормиться и кое-как одеться — вот весь смысл её существования. Такая жизнь утомляет и отупляет, времени хватает лишь на то, чтобы приготовить обед, починить одежду. А если иногда вечером она и берется за книгу, то глаза вскоре закрываются сами собой.

Еще совсем недавно ее материнское сердце тихо радовалось: Рейна приняли в фотоклуб и какой-то инженер по имени Ян взял его под свою опеку. Парню, растущему без отца, нужен взрослый друг и наставник. Рейн через день ходит к нему заниматься фотографией. Учится, набирается опыта в этом деле, небось, они и мужские разговоры ведут… Но по мере того, как сын рассказывал о Яне Ряммале то одно, то другое, надежды ее в конце концов рухнули. В фотоделе мальчик действительно может поднатореть под руководством этого инженера, но что касается остального, то учиться у этого чудака совершенно нечему. Что за странные разговоры, что за дурацкий восторг перед старыми халупами, что за смехотворное убеждение, будто все люди добрые и честные… Вон и жена от него ушла! Если подумать, так у него действительно не все дома — позволяет совершенно чужому мальчишке по собственному разумению пользоваться его вещами, транжирить фотобумагу, химикаты. Это же все деньги, деньги, выброшенные на ветер!

Вот мать Рейна и старается всеми доступными ей средствами — наставлениями да уговорами — воспитать сына настоящим человеком.

— Тебе перво-наперво школу надо кончить… А девчонкам, дело известное, им то одно, то другое подай. Пустая трата времени… да и денег тоже… А то как же! Думаешь, им бы только по улице прогуляться! Как бы не так! То это купи им, то другое, то пригласи…

Рейн поел, сполоснул кружку под краном. Он проходит мимо матери, садится за письменный стол и раскрывает принесенный из клуба фотожурнал. Перелистывает страницы, не задерживаясь взглядом ни на одном снимке. Добравшись до последней страницы, он бросает журнал в сторону и берется за учебник. По всему видно, он ищет, чем бы заняться, он хочет отключиться, только бы не слышать бесконечные нравоучения.

А мать, стоя в дверях, все читает и читает ему нотации. Усталым нудным голосом, но совершенно искренне, всем сердцем веря, что чем больше слов сказано, чем длиннее мораль, тем больше надежды затронуть нужные струны сыновней души. Она поучает его на будущее, на всякий случай, так сказать, для профилактики, как говорят в больнице.

— Я же этих девочек каждый день в больнице вижу, знаю, о чем они между собой говорят. Слушать тошно! Одни только танцульки да наряды на уме. То с одним парнем гуляют, то с другим. Им только тот человек, кто приглашает и угощает, и покупает, и платит, и бог знает что еще… Ты не вздумай на таких заглядываться…

Тут мать вспоминает о том, что уже несколько дней не дает ей покоя, и она перескакивает на новую тему:

— У нас сейчас с деньгами так туго, не знаю прямо как и быть… Брикет на зиму купили. Тебе кое-что для школы… А получка только на той неделе. Накормить тебя как следует нечем. Растущий организм ведь… творог за двенадцать копеек — разве это еда, какая от него сила… А что делать…

Все поведение Рейна, каждый его жест выдает нетерпение. Он уже рассеянно перелистал добрую половину учебников, выдвинул и задвинул обратно все ящики стола. Но лицо его не выражает ни злости, ни недовольства. Он знает свою мать, знает и про денежные затруднения.

При последних словах матери он вдруг встает и решительно направляется к вешалке. Достает из нагрудного кармана куртки пятерку и не без гордости кладет ее на стол перед матерью.

Мать испуганно умолкает.

Ей и во сне не приснилось бы, что Рейн вот так, запросто, как бы между прочим, может вытащить из своего кармана пять рублей. Новость эта потрясает ее. На мгновенье чувство облегчения озаряет ее лицо: деньги на еду есть! Но тут же в ней просыпаются и сомнения — обнаружилось новое, ей неизвестное обстоятельство, и сердце сжимается в тревоге.

— Откуда у тебя эти деньги?

— Один товарищ дал, — не подумав отвечает Рейн. И спохватывается, такой ответ непременно вызовет у матери подозрения. Надо немедленно придумать какую-нибудь мало-мальски правдоподобную историю! Подыскивая слова, как бы на ощупь, он объясняет:

— Да мы с ним… ты его не знаешь… учились раньше в одном классе. Я за него иногда сочинения писал… Я как-то пошутил, мол, рубль штука… А он теперь уже работает… Вот, наверное, и решил… с долгами рассчитаться…

— Нет, я в эти сказки не верю, — тут же начинает причитать она. — Да это же надо свои деньги и в грош не ставить, чтоб за ребяческие обещания пятерками расплачиваться. Ты, небось, за эти деньги обещал ему что-нибудь или уже…

Рейн, с шумом придвинув стул, усаживается за письменный стол. Хоть бы отвязаться от этих расспросов!

— Нет, Рейн, ты мне скажи, что ты ему за эти деньги… — настойчиво выпытывает мать.

— Да ничего! Я ведь уже сказал тебе, — говорит Рейн и в следующую минуту ловит себя на мысли: а что если рассказать все как было! Скомканная пятирублевка, мотоцикл… весь сегодняшний вечер!

Только теперь Рейн понимает, насколько все происшедшее мучает и гнетет его, как точит его с тех пор, как он вернулся домой. Вот бы избавиться от этой муки… А если полностью не избавиться, так хоть рассказать бы все как есть… Вот именно! Рассказать кому-нибудь! Но матери рассказывать нельзя, нет смысла, это бесполезно! Ей и своих забот хватает!

— Ничего… — повторяет мать несчастным голосом. — Сегодня ничего, завтра ничего… А что он потом потребует с тебя? Порядочный человек ни с того ни с сего деньгами разбрасываться не станет… Ты с такими поосторожнее! Посмотри, который час, полночь уже давно… Девчонка какая-то и этот странный тип с деньгами… Рейн, сынок, мы же с тобой так славно жили до сих пор, были опорой друг другу… Ты только не… Ты присматривайся, приглядывайся, что за люди к тебе льнут и с какой стати они тобой интересуются…

Терпение Рейна достигло последнего предела. Он уже не слышит слова матери, слышит только ее униженный умоляющий голос. Ему хочется вскочить, накричать на мать, хочется грохнуть кулаком по столу, вспылить так, чтобы не слышать больше этих интонаций, этих жалобных ноток… Но он сдерживается. Он знает, какими словами можно прервать материны причитания! И неожиданно обрывает ее:

— Кончай! Хватит! Мне заниматься надо!

— Да-да… учись, учись… Конечно… Так бы сразу и сказал, — как бы прося прощения, роняет мать и скрывается за ситцевыми занавесками.

К учебе мать Рейна относится, как к какому-то священнодействию, и нарушать сложившийся ритуал нельзя ни в коем случае. Умный, ученый сын — вот награда за все ее переживания и хлопоты, за все труды. Рейн должен выбиться в люди! Он должен добиться в жизни большего, чем больничная санитарка!

Рейн раскрывает учебник и тетрадь, но взгляд его скользит поверх них, он смотрит в окно. За окном виден фонарь, освещающий номер дома на той стороне улицы. Номер отсюда не разглядеть, но он знает, что это десять. Овальная синяя пластинка и на ней десять… Опять десять! Эта цифра прямо преследует его сегодня.

«Я им не нищий какой-нибудь, мне подачки не нужны! Не нужны! Просто я задолжал Ильмару или этому Бизнесу десятку! Именно! Вот и все», — говорит он себе уверенно, без колебаний, словно читает по писаному.

От слов этих, правда, ничего не меняется — и пережитое унижение, и дурацкая история с мотоциклом — все остается, как было, однако дышать стало легче, и комната, кажется, стала просторнее, и воздух свежее. Так чувствуют себя, наверное, больные, когда мама дает им кислородную подушку…

Рейн не отрываясь смотрит в окно. Словно на темнеющем стекле написано еще нечто важное. И Рейн говорит себе: «Я хочу снова встретиться с Рийной!».

Больше там ничего не сказано.

Рейн опускает взгляд в учебник, но, похоже, и там не находит ничего достойного внимания, так как захлопывает книжку и принимается стелить постель.

Матери понятно, что разговором об учебе Рейн просто хотел отвязаться от нее, и ей становится больно, мучительно больно. В больнице люди при такой боли стонут, она же сдерживает стон — мальчику надо спать.

«Сколько сегодня на педсовете было разговоров и споров — ужас! В основном обсуждались всякие хозяйственные вопросы и помощь малообеспеченным учащимся.

…Этот Рейн, ты знаешь — его мать в больнице работает, так вот он будет питаться в школе бесплатно. В целом по школе бесплатно будут питаться пятьдесят пять учеников… Я уже вижу, как расчувствуется мать этого Рейна… Она же меня прямо благотворительницей какой-то считает… Даже неловко…» (Из разговора классной руководительницы дома, за ужином.)

Рейн был еще совсем сонный, когда прозвенел будильник. Вечером, глядя на темнеющее оконное стекло, он кое-что решил для себя, но размышлял он долго, мать уже стала сонно посапывать.

Рейн вскакиваете постели и обнаруживает, что мать оставила пятерку на письменном столе. Это надо понимать так: твои деньги мне не нужны, постараюсь как-нибудь и без них дотянуть до получки.

Ну что ж! Значит, сегодня можно будет зайти в фотомагазин! Штатив бы давно пора купить, сколько можно одалживаться у дяди Яна… Так-то оно так, но, может быть, стоит все-таки попридержать вторую пятерочку… На всякий случай, хотя бы до материной получки? Или вовсе сразу отдать им все деньги? Нет, дорогой однокашник, я свой долг верну! Вчера он вычитал на темнеющем оконном стекле нечто такое… М-да. Что же делать? Настоящий мужчина никогда ни перед кем в долгу не остается! Но ведь эти навязанные ему деньги он может вернуть хоть через год! Не последние же это рублики у них были…

Схватив под мышку сумку с учебниками, Рейн запирает дверь и в несколько прыжков спускается по лестнице во двор.

В смутных и неприютных сумерках просыпающегося дня вырисовываются дровяные сараи, прачечная, поленница, кусты сирени и песочница для малышей.

На улице довольно свежо и сыро. Рейн запахивает полы куртки и, спасаясь от холода, прячет руки в рукава. Хорошо еще, что до школы совсем близко. С отоплением этой осенью полный порядок. Огромная батарея в четырнадцать звеньев пышет теплом прямо в проход между партами, всего в каком-то метре от места Рейна. Так что скорей в школу, там можно будет отогреться.

Но не успевает Рейн открыть калитку, как кто-то тихонько окликает его.

Рейн оглядывается. В тени сараев виднеется какая-то тощая фигура и манит его к себе.

Торопливо, сгорая от любопытства, Рейн пересекает двор и — оказывается лицом к лицу с Рийной!

Он не знает, что и сказать, что думать, как вести себя. Но Рийна и не ждет от него никаких слов, она хватает Рейна за руку и тянет его вслед за собой в кусты, буйно разросшиеся за сараем. Здесь в ряд поставлено несколько ящиков, на них валяются скомканный носовой платок и раскрытая сумочка, а на крайнем — охапка веток сирени. Рийна явно притащила эти ящики с соседнего двора, где магазин держит тару… И этот убогий топчан служил ей постелью?

И долго она здесь спала? Не всю ли ночь? Почему? Что случилось?

На Рийне лица нет, вокруг глаз темные круги, волосы всклокочены. Пальто не застегнуто, видна измятая юбка, блузка порвана и кое-как сколота булавкой.

Рийну не переставая бьет дрожь, можно подумать, будто у нее температура, что она трясется в лихорадке.

Не от бессонной ли это ночи? От утренней сырости и свежести? От болезни? Или от переживаний, отчаяния, страха?

Рейн заглядывает ей в глаза. Взгляд Рийны, умоляющий, кроткий, ищет сочувствия и понимания.

Понимания чего?

Наконец, стуча зубами, Рийна говорит:

— Я… полночи… здесь… была…

— Зачем? — спрашивает Рейн с простодушным изумлением человека, который и представить не в состоянии, как это можно провести ночь не дома, не в теплой постели.

Рийна не в силах побороть себя. А вопрос Рейна смелости ей не придает. Она боялась этого вопроса и все-таки надеялась, что ей не придется посвящать Рейна в свои домашние заботы.

Рийна с трудом преодолевает себя:

— Дома опять жуткая пьянка. Отец вдрабадан упился. Погнал меня в город… в кафе, еще водки принести… Я не пошла… Так… так он меня избил и выгнал из дому. Его приятель — он еще соображал чуть-чуть — стал за меня заступаться, да что толку. Когда папаша на взводе, он совсем бешеный… Только вот пальто да сумочку успела схватить…

Рейн не знает, что и сказать по поводу такой домашней обстановки. Он растерянно и даже с каким-то недоверием смотрит на Рийну.

— Мне просто некуда было деться, — доверительно признается Рийна.

Однако трагизм, заключенный в этих словах, не доходит до Рейна. Ему-то всегда есть куда пойти… И он спрашивает совсем не к месту:

— Чего ты сюда пришла?

— А разве нельзя? — пугается Рийна, отступает на шаг и запахивает пальто поплотнее, словно боится, что Рейн оттолкнет ее или произнесет ледяные слова, после которых она не посмеет остаться даже здесь, в этих зарослях, на этих ящиках.

— Нет, почему же… — бормочет Рейн. Ему никак не вникнуть в отчаянное положение Рийны. Очень уж все непонятно, чуждо, в такое даже поверить трудно.

— Так ты пошла бы к этой… Как же ее звали… К этой самой… Лори! — с наивной деловитостью советует Рейн, словно весь вопрос в том, где переночевать.

— Куда ж к ней… Лори ведь в общежитии фабричном живет… Да я к тебе… Я же знаю, что к тебе нельзя… Сама не пойму, почему сюда примчалась… Он ведь меня в который уже раз выгоняет. Я и сама убегала… когда маленькая была… По подвалам, в подъездах ночевала… Когда дома совсем невмоготу становилось… Когда они вместе с матерью гуляли… Не знаю, мне почему-то захотелось увидеть утром именно тебя. Я как знала, что ты с утра пораньше в школу пойдешь, и все поджидала… Господи, какая же я дура! Но куда мне было деваться? Куда, Рейн? Куда мне теперь вообще податься? Я не хочу больше туда… не могу больше… Отец не «просыхает»…

Всю свою измученную душу раскрыла Рийна перед Рейном. Но выросший в совершенно иной обстановке, всегда окруженный заботой, Рейн просто не в состоянии почувствовать глубину ее отчаяния, понять, насколько нуждается она сейчас в ласковом слове, сочувствии, Помощи, как необходимо ей поделиться с кем-то своей бедой.

— Так у тебя что — никого нет? — удивляется Рейн.

Рийна не отвечает на его дурацкий вопрос. Шатаясь от усталости, она подходит к Рейну, в голосе ее звучит мольба:

— Устрой меня где-нибудь… У меня просто глаза слипаются, и я так замерзла, сил никаких нет… Устрой меня где-нибудь в подвале. Да, в подвале! За поленницей… Там тепло, я хоть вздремну немножко… А потом уйду… куда-нибудь…

— В подвал! Да ты что! — пугается Рейн. Только теперь до него наконец-то доходит, в каком отчаянном, безвыходном положении Рийна, насколько она измучена. Не время сейчас расспрашивать ее, лезть со своими идиотскими советами. Тут действовать надо.

И Рейн принимает в высшей степени смелое решение. Он говорит:

— Пошли к нам.

Говорит и тут же пугается. Но слова уже вырвались, обещание дано. А раз обещал, то все, он от своих слов отказываться не привык. И торопливо, как бы подбадривая себя самого, поясняет:

— Мать на работе. Она раньше вечера не придет. Я к тому времени сто раз из школы вернусь. Пошли, пошли!

Он хватает Рийну за руку — поспешно, неловко, словно боясь передумать.

Рийна не возражает, не удивляется, не радуется. Скандал дома, ночь, проведенная на улице, вконец измотали ее. Да еще эта невыносимая усталость, что навалилась на нее вечером, по дороге домой…

Вяло, безвольно следует Рийна за Рейном.

Раздается скрип открывающейся двери. Рейн с Рийной вжимаются в тень под лестницей. Соседка медленно, с трудом спускается вниз и направляется к калитке.

— Не заметила! — облегченно вздыхает Рейн. Он и его незнакомая растрепанная спутница — да это же какая пища для пересудов! Матери эту утреннюю сценку расписали бы будь здоров.

Держась за руки, Рейн с Рийной взбегают по лестнице и скрываются за дверью.

В комнате Рийна, не проронив ни слова, молча валится на кушетку. Рейн вытягивает из ящика для постельного белья одеяло и накрывает им девушку. Рийна не размыкает глаз, влажные пряди облепляют ее лоб, щеки, шею, цепляются за обивку кушетки. Узкое бледное лицо совсем серое.

Рейн выливает из кофейника в кружку остатки тепловатого кофе, соскребает со дна кастрюли недоеденную овсянку. С этим скромным завтраком он опускается на колено перед задремавшей Рийной.

— Поешь немножко.

Ему приходится несколько раз повторить это, пока, наконец, Рийна не приоткрывает глаза, но она лишь слабо мотает головой и вновь проваливается в сон.

Рейн ставит тарелку и кружку на стул возле кушетки.

Хрипят стенные часы, готовясь пробить восемь. Рейн бросает взгляд на циферблат, хватает сумку с учебниками и, заперев дверь, во весь дух мчится в школу.

Он бежит, ничего не видя перед собой, ничего не замечая вокруг, можно подумать, будто он хочет оторваться от этих доселе ему неизвестных, тягостных проблем, избавиться от них. Он толкает прохожих, забывает о машинах, не обращает внимания на лужи и выбоины в тротуаре. Он не слышит возмущенных возгласов, недовольных реплик, он просто не замечает всего этого. Он весь ушел в свои заботы. В заботы Рийны.

Рийне некуда деваться!

Рийне негде жить!

У нее нет дома!

Она одна-одинешенька! Одна… Как это можно быть одному!

Нет, она все-таки не одна! Есть Рейн!

Есть!

Конечно, есть!

Ну и что?

Какой-то школяр Рейн!

Но все же Рийна может рассчитывать на него…

Ого, во дворе больницы выколачивают длинные красные половики. А вот и мать — с колотушкой и свернутой в трубку дорожкой идет через больничный двор!

Рейн останавливается и, тяжело дыша, вцепляется в железные прутья ограды.

Выколачивают половики… Так сегодня же суббота! Конечно, суббота. Значит, мать вернется уже к обеду и наткнется на Рийну, растолкает ее, выставит вон…

Мать терпеть не может таких вот измызганных потрепанных девчонок, которые ночуют по подвалам и подъездам… Мало того — Рийна ведь еще устроилась на постели Рейна…

Рейн словно наяву видит длинный коридор и Рийну — дрожащую от холода и стыда, видит, как открываются двери соседних квартир и сгорающие от любопытства физиономии разглядывают ее…

Не раздумывая больше, Рейн отпускает железные прутья ограды и сломя голову бросается обратно домой. Как хорошо, что в больнице с утра выколачивают половики! А то бы он и не вспомнил, что сегодня суббота!

Рийна, как повалилась на кушетку, так и спит все в той же позе. Нет-нет ее пробирает дрожь. Она вскрикивает во сне, вскидывает руки, как будто защищаясь от кого-то. Вскрики переходят в глухой стон, руки бессильно падают.

Но дрожь не перестает бить Рийну. Едва ли это у нее от холода, скорее от внутреннего напряжения или страха, который не оставляет ее и во сне.

Рейн в растерянности топчется на месте.

Может быть, предложить ей поесть? Или попить? Или надо дать ей аспирину? У матери аспирина несколько пачек было.

Что же делать? Рейн приподнимает одеяло. Рийна так и заснула не разувшись, в грязных промокших туфлях. Вон и обивка испачкалась.

Рейн осторожно, чтобы не разбудить Рийну, снимает с нее туфли. А как быть с чулками — они же насквозь мокрые? Ладно, пусть остаются. Только ноги вот у Рийны совсем ледяные.

Рейн находит в шкафу свои шерстяные носки, в которых он ходит на лыжах, натягивает их Рийне и хорошенько укутывает ей ноги одеялом.

Но все-таки ему кажется, что этого недостаточно, чтобы согреться. Он набивает полную топку дров, разводит огонь и, поразмыслив немного, ставит на плиту чайник.

Больше он сделать для Рийны ничего не умеет. Аспирин и горячий чай он даст ей, как только она проснется или когда ее придется разбудить. Ей ведь надо уйти до того, как мать вернется с работы!

Рейн садится за свой стол, просматривает иллюстрированный журнал, чинит карандаши, время от времени поглядывая на Рийну. Если б вчера или позавчера кто сказал ему, с каким удовольствием он будет стеречь сон едва знакомой девушки, он бы от души расхохотался.

Неожиданно он вспоминает про сумку Рийны. Раскрытая сумка и скомканный носовой платок!

Он бросается во двор, огибает сараи, вот и заросли сирени.

Так и есть — то, чего он боялся: на ящиках под кустами сирени играет малышня. В траве валяются пудреница, расческа, губная помада и прочие мелочи. От чего-то уже остались одни втоптанные в землю осколки. Маленькая круглощекая девчушка успела намалевать себе рот до ушей и теперь возит за собой по земле пустую Рийнину сумку, в которой сидит лохматая кукла.

— Тебе кто разрешил чужие вещи брать! — накидывается на нее Рейн. Девчушка отпускает сумку, хватает на руки куклу и, перепуганная, прячется в кусты. Остальные малыши тоже разбегаются в страхе — наверняка в ревизии сумки участвовали все. У одного мальчонки даже нарисованы под носом лихие черные усы.

Рейн принимается собирать разбросанные вещицы. Те, что испачканы, он слегка обтирает рукой, те, что втоптаны в землю, выковыривает. В результате в руках у него оказывается осколок зеркала, небольшой металлический обруч, горстка выпуклых стеклышек. Он окидывает свою добычу оценивающим взглядом и швыряет ее обратно в заросли.

С сумкой за пазухой Рейн возвращается домой.

Рийна между тем проснулась. Она сидит на кушетке, свесив ноги в толстых серых носках, и ест кашу. Видно, здорово проголодалась, и все равно каша почему-то не лезет ей в горло.

Волосы у нее растрепаны, глаза опухли, впалые щеки совсем поблекли. Кажется, натянутая кожа вот-вот лопнет на скулах. Жалкий вид усугубляют измятая блузка и такое же пальто, брошенное на кушетку.

Рейн кладет сумку рядом с пальто.

— Ты забыла ее там… Ребятишки уже успели все вытряхнуть из нее, кое-что побили, — поясняет Рейн и добавляет с улыбкой; — Одна малышка нарисовала себе рот аж до самых ушей. Всю твою помаду, небось, извела!

Рийна хватает сумку и начинает что-то нервно искать в ней. Ищет, ищет, потом спрашивает убитым голосом:

— Это все, что осталось?

— Да, а что — что-нибудь пропало?.. Я пойду поищу!

— Нет, нет! Не ходи… — обреченно роняет Рийна. — Чего уж там…

Она совсем подавлена, похоже, что из сумки пропало что-то очень для нее важное, жизненно необходимое.

«Наверное, лекарство какое-нибудь», — рассуждает про себя Рейн. — На вид она совсем больная… а в земле были какие-то выпуклые стекляшки, скорее всего от пузырька или ампулы…

Но не успевает он устроиться перед Рийной на стуле, чтобы вместе обсудить, что делать дальше, как Рийна, стянув с ног носки, вскакивает с кушетки:

— Мне надо идти! — говорит она, оглядываясь по сторонам. — Где мои туфли?

Рейн понимает только одно: Рийна боится встречи с его матерью, боится, что та неожиданно вернется домой и застанет ее.

И поэтому Рейн успокаивает Рийну:

— Мать еще не скоро вернется.

Рийна не обращает на его слова никакого внимания, как будто это пустой звук. Видно, что-то другое, куда более серьезное заставляет ее поторопиться с уходом. Рийна ищет свои туфли, все время нервно приговаривая, словно речь идет о чем-то неотвратимом: «Мне надо срочно идти. Мне надо идти».

Рейн не мешает ей, он надеется, что Рийна в конце концов успокоится, но она вдруг останавливается и умоляющим тоном просит его:

— Да пойми же ты! Ну поверь мне… Мне надо идти, срочно!

Рейн только пожимает плечами, скрывается за занавеской и приносит туфли, которые он поставил сушиться на дровяной ящик.

Рийна сует ноги в туфли. На мгновение ее лицо освещает нежная благодарная улыбка:

— Ой, да они совсем теплые…

Долгим удивленным взглядом смотрит она на Рейна, поднимает руку и легонько проводит по плечу Рейна, а потом, схватив пальто, торопливо, словно застыдившись своей измятой одежды, неловко натягивает его. И тут же понимает, что и пальто измято не меньше. Вздохнув, она пытается разгладить пальто, но безрезультатно, и Рийна безвольно опускает руки. Но только на минуту. Она сейчас же достает из сумочки гребенку и проводит ею несколько раз по своим тусклым волосам. Движения ее нетерпеливы и нервны.

— Так я пойду… Мне надо идти… — роняет она через плечо, направляясь к двери. Она явно нервничает. Дело, очевидно, действительно нешуточное.

— У тебя что — в сумке было какое-то лекарство? — неожиданно для самого себя спрашивает Рейн. По рассказам матери он знает, что некоторые лекарства надо принимать через определенные промежутки времени, иначе с человеком могут случиться страшные вещи. Есть люди, которые только и держатся благодаря лекарствам. Не из-за этого ли Рийна нервничает? Может быть, у нее тоже такая болезнь и ей надо каждый день в строго определенные часы принимать какие-нибудь таблетки или капли?

Слова Рейна буквально пригвождают Рийну к месту, она застывает, словно натолкнулась на незримую стену. Рейн не видит ее лица, но во всей ее фигуре ощущается испуг. Она сникает, ссутуливается, как будто ожидает нового удара.

Но это продолжается мгновенье, не больше.

Вот Рийна уже смеется звонко, бросает через плечо:

— Лекарство… Вот еще! На что оно мне! Совсем сдурел!

Рейн ошеломленно молчит. Он не понимает, что происходит с Рийной, не знает, о чем можно ее спрашивать, о чем с ней говорить. Этот резкий ненатуральный смех… Эта странная поспешность… И в то же время ясная улыбка, когда она натянула туфли… Отчего такие перепады настроения? Да и есть ли у них общий знаменатель?

— Ну я пойду… — повторяет Рийна, уже успокоившись, но Рейну кажется, будто она ждет еще чего-то, будто таится в ее словах не то вопрос, не то сомнение.

У Рейна только вырывается:

— Ты не придешь сюда больше?..

— Там видно будет! — бросает Рийна резко, и в резкости этой сквозит разочарование. Уж не рассчитывала ли она, что Рейн скажет совсем другие слова или даже предпримет что-то?

Запрет дверь на ключ?

Или прикрикнет: «Никуда ты не пойдешь!». И обхватит ее за плечи так, что и не вырваться.

Или, нежно взяв ее руки в свои, попросит побыть еще немножко, отдохнуть, выпить кофе?

А вместо этого серьезный и какой-то, честно говоря, странный парень, мальчишка в сущности, спрашивает робким голосом: «Ты не придешь сюда больше?».

Почему он спросил так?

Внезапно Рийна осознает — и сознание этого больно отдается в сердце — у нее нет дома! Еще раз, и тем горше, переживает она, как отец с бранью выставил ее из дому. У нее же нет никого из близких! Пьяница-отец — и тот отказался от нее. Куда пойти, где приткнуться? Теперь даже их пропахшая табачным дымом и водочным перегаром комната — чужая ей. Приличные люди давно сторонятся их семьи. Так что ни родственников, ни знакомых, куда она осмелилась бы пойти попроситься переночевать, у нее нет. Есть одна только Лори да несколько знакомых. Но у них и у самих-то настоящего дома нет… а к другим и толкнуться неохота… не то чтобы поделиться своей бедой… Вот… так-то оно так, да один знакомый уже в курсе! Она же сама и захотела поделиться с ним! Именно с Рейном! С этим застенчивым Рейном, который стоит сейчас за ее спиной.

Рийна поворачивается, приближается к Рейну и с трудом выдавливает из себя:

— Может, вечером, если будет некуда пойти…

Она подходит к нему совсем близко, просит:

— Ты пустишь меня в подвал… а?.. Пустишь?

Рейн не знает, что и ответить.

— Выходи часов в восемь во двор… за сараи… — просит Рийна и уходит. Из коридора проникает в комнату затхлый запах.

Рейн отодвигает занавеску и смотрит вслед Рийне. По улице, усыпанной первыми осенними листьями, торопливо удаляется девичья фигурка. Рейн поднимает руку, чтобы помахать ей. Должна же она оглянуться, посмотреть наверх! Должна! Как же иначе? Но Рийна не оборачивается. Она торопится, спешит, вот и скрылась из виду.

Рейн как-то резко взмахивает рукой, словно говорит: ах, подумаешь, не хочешь — не оглядывайся, раз ты такая чудачка… Дурак я, еще помахать ей решил… Хорошо, что не видела!

Рейн опускает занавеску, он даже не замечает, что все дырочки до последней заштопаны. Задумчиво теребя подштопанное место, он спрашивает себя: «Странная какая-то… не понять, какая она на самом деле… Вот бы заглянуть в нее…»

А вечером мать никак не наудивляется — откуда в занавеске снова дыра.

— Товарищ Каземаа, не расскажете ли вы коротенько педсовету, как ваш класс готовится провести на каникулах экскурсию?

— Да, с удовольствием. Мой класс… то есть десятый, просто клад! Ведь почти взрослые юноши и девушки, казалось бы, какой может быть у них энтузиазм, но нет! Знаете, сколько макулатуры они собрали! Вернее сказать, организовали сбор. Подключили родителей, те у себя на работе объяснили, так, мол, и так, школе надо… на нескольких предприятиях собрали макулатуру, погрузили на машины и от имени нашего класса сдали на пункт вторсырья! Таким образом класс заработал несколько десятков рублей. Это же прекрасный подарок в общий экскурсионный фонд…

— А кто это догадался организовать все?

— Ну, мы на классном часе обсудили сообща… Я им посоветовала… У них ведь в подобных вопросах опыта еще нет…

С голубым картонным скоросшивателем под мышкой, с фотоаппаратом через плечо Рейн радостно спешит домой. Что-то тоскливое и одновременно бесконечно родное в этой темной осенней улице без единой световой рекламы. Отражаются в лужах фонари и освещенные номера домов. Красные, желтые, зеленые лампы горят в окнах домов. Коварно, как гололед, поблескивает мокрый асфальт. Дым поднимается из труб, и ветром доносит то смолистый аромат дров, то горьковатый запах горящего торфяного брикета. А из распахнутого окошка углового дома тянет кислыми щами…

Случайное такси, проезжая через лужу, обдает Рейна грязными брызгами. Первым делом Рейн обтирает скоросшиватель, проверяет, не попала ли вода внутрь, и только после этого слегка отряхивает брюки и полы куртки.

Сегодняшний вечер принес ему столько радости, что наверняка запомнится надолго. Вручение диплома, рукопожатия, добрые слова, улыбки. Решено было несколько лучших снимков включить в экспозицию передвижной фотовыставки и сообщить официальным письмом об успехе Рейна в школу, чтобы его не перегружали общественной работой — занятия фотографией и так отнимают у него массу времени.

И признание, и забота глубоко тронули Рейна, они словно вдохнули в него радость, энергию. Да он бы еще не так снимал, если б не этот примитивный фотоаппаратик. И Рейну пришлось вновь, в который раз, признаться себе, что не только новый аппарат, но даже дополнительный сменный объектив ему не по карману.

После всего — вручения диплома, рукопожатий — была у него сегодня еще и приятная беседа с Яном Ряммалом. Собственно говоря, никакая не беседа, просто обменялись фразой-другой, но каждое слово преисполнено было доверия и деловитости.

Рейн спросил:

— А можно у вас сегодня одна девушка переночует? Ей просто некуда деться!

Ян без малейших колебаний ответил:

— Можно. Диван в большой комнате свободен. Пусть располагается. Одеяло и подушку дам.

Поколебавшись немного, Рейн в конце концов все-таки признался:

— Я вообще-то ее почти совсем не знаю. Только вчера вечером познакомились…

Ян улыбнулся, как всегда, сердечно и сказал:

— Это ничего. Со временем познакомишься поближе. И самые близкие друзья когда-то были незнакомы. Как ее звать-то?

Узнав имя, Ян по своему обыкновению принялся переиначивать его:

— Рийна… Ирина… Инира… Нийра… Наири… Это уменьшительное от Екатерины. По-гречески: чистый! Вот видишь — кое что нам уже известно!

Рейн на это пробормотал:

— Имя-то еще ничего не значит…

Ян даже рассердился:

— Замолчи! Сам говоришь: «Я ее почти совсем не знаю», а уже всякие подозрения!

Странное дело — резкий отпор дяди Яна даже обрадовал Рейна. Днем он заснял в парке несколько замечательных сценок. Дети и вода. Деревья и дети. Деревья и тени. Дети и голуби. Он получил от этого большое удовольствие.

Только б в школе все обошлось с пропущенными уроками…

Только б кто-нибудь из соседок не проболтался матери про Рийну… Эх, достать бы стоящий аппарат…

Рейн вполне отдает себе отчет, что если два первых желания вполне осуществимы, то третье пока весьма нереально. Деньги, заработанные летом в школьной дружине, почти полностью ушли на кушетку и новое ватное одеяло. Сколько можно спать на старой железной кровати с продавленной сеткой. Новое одеяло он, конечно, не купил бы, но мама сказала, что молодому человеку негоже спать под такой латаной-перелатаной попоной, под таким и бродяга Сассь спать не стал бы.

С тех пор как мать прочла «На задворках» Оскара Лутса, почему-то именно бродяга Сассь стал для нее каким-то эталоном. Если что-то истрепалось, то годится оно разве что Сассю, а совсем отрепья, так даже и ему не годятся.

Пронзительное карканье останавливает Рейна у самой калитки родного дома. Он заглядывает в щелочку и видит в слабом свете уличного фонаря, как в углу двора между сараем и поленницей дерутся несколько человек.

Это же «вороны»… и среди них какая-то девчонка! Да это же Рийна!

Ребята стоят кружком и толкают девчонку от одного к другому. Рийна размахивает руками, стараясь сохранить равновесие и в то же время ударить обидчиков или исцарапать им лица. Полы ее пальто распахнулись, блузка, и так порванная и сколотая булавками, превратилась теперь в настоящие лохмотья. А ребята издеваются над ней, выкрикивают в лицо грязные ругательства.

Рейн стоит возле ворот, как на раскаленных угольях. Как помочь Рийне? Что предпринять? Силы-то неравные. Четыре пары кулаков против одной — да они в два счета одержат верх. И еще их приемчики-заломчики, так что на победу над ними рассчитывать не приходится.

Рейн озирается по сторонам в поисках помощи. В конце улицы потихоньку плетется какая-то старушка. Больше никого…

— Да, хорошо б оказался сейчас тут Ильмар со своими дружками. Только откуда им взяться!

«Вороны» все не унимаются, по-прежнему слышны их насмешливые выкрики, гогот.

Ах, будь что будет, дольше медлить нельзя!

И Рейн, решительно распахнув калитку, по-свойски окликает ребят:

— Эй, в чем дело «вороны»?

Ребята оборачиваются.

— Не скажи, — тянет кто-то. — Тоже мне смельчак нашелся! Сам долгов понаделал, а туда же — вякает!

— Смелость города берет, как говорится. Давайте сюда, я вам такие фотографии покажу!

— Да что ты там можешь показать, — презрительно бросает Ворон. Однако делает шаг в сторону Рейна. Видно, предложение Рейна, да еще и высказанное таким панибратским тоном, удивило его, разожгло в нем любопытство. Судя по всему, Рейн хочет наладить с ними контакт, он же явно заискивает перед ними. А кто заискивает, тот трусит! А труса, известное дело, в два счета в оборот можно взять.

«Ага, боишься за свою шкуру, вот и подлизываешься», — решает про себя Ворон.

— Ну подходи, подходи! — зовет Рейн. — Пошли к подъезду, там светлее.

Призывно размахивая голубым скоросшивателем, Рейн направляется к своему крыльцу.

План его, можно сказать, удался. «Вороны», хоть и неохотно но следуют за ним, забыв на время про Рийну. Она одна остается стоять в углу двора и вполне могла бы убеждать.

Поднявшись по ступенькам, Рейн оборачивается назад. К своему удивлению, он видит, что Рийна по-прежнему стоит возле поленницы и не отрываясь смотрит в его сторону.

Неужели она действительно не поняла его примитивного маневра? Да и что тут понимать? Обидчики ведь оставили ее в покое — в такой ситуации любой мало-мальски сообразительный человек даст тягу. Чего ж она медлит?

Ребята подходят к крыльцу.

Рейн поворачивается лицом к ним.

Вместо того чтобы удрать, Рийна вовсе делает несколько шагов в их сторону.

Забыв об осторожности, Рейн машет ей рукой. И знак этот понятен не только Рийне, «вороны» тоже понимают его.

— Ты смотри… хитрюга! — кричит Ворон и одним прыжком оказывается на крыльце, выхватывает из рук Рейна голубой скоросшиватель и сталкивает Рейна вниз.

Почуяв недоброе, Рейн пытается подняться обратно на крыльцо, но троица «воронят» преграждает ему путь, не давая приблизиться к Ворону. В толкотне ремень фотоаппарата обрывается, и аппарат падает под ноги ребятам.

Ворон тем временем празднует победу — он извлек из скоросшивателя выставочные фотографии и, размахивая ими, бросает с издевкой:

— Ты смотри, смотри теперь внимательно… И запомни — с «воронами» шутки плохи!

С этими словами Ворон демонстративно рвет снимки пополам и отшвыривает их в сторону, обрывки фотографий медленно опускаются на землю, на грязные ступеньки.

Рейн яростно набрасывается на «воронов», но что может он один против троих, они грубо отпихивают его от крыльца, не давая прорваться к Ворону.

А тот тем временем спрыгивает с крыльца, поднимает за ремень валяющийся на земле фотоаппарат и раскручивает его над головой, словно пращу.

Только теперь Рейн замечает, что фотоаппарата-то у него нет. В исступлении, не глядя, он неистово молотит руками и ногами, но это не помогает, не отомстить ему Ворону. Зато огнем обжигают его удары противников.

Фотоаппарат камнем вырывается из рук Ворона, врезается в стену и шмякается на землю возле самого крыльца.

В эту минуту Рийна оказывается за спиной Ворона, в руках у нее полено, выхваченное из поленницы. Удар, и Ворон со стоном сгибается в три погибели.

И вот уже Рийна накидывается на парня, который заломил Рейну руку за спину.

На втором этаже распахивается окно, пожилой дяденька выглядывает на улицу и раздраженно спрашивает:

— В чем дело?

«Воронята» бросаются наутек. Последним уносит ноги Ворон, он все еще не может разогнуться.

— Ну что ты встреваешь… еще высадят окна… Тоже мне нашелся — порядок наводить… — ворчит за спиной старика женский голос.

Женщина отталкивает старика в сторону и, даже не глянув во двор, торопливо захлопывает окно.

На дворе тихо. Так тихо, что даже не верится, будто здесь только что кипела драка.

Рейн опускается на грязное крыльцо. Из приоткрытой двери на него падает теплый желтоватый свет, отбрасывая длиннющую черную тень. Рейн держит в руках фотоаппарат в заляпанном грязью, ободранном футляре. Он не решается открыть футляр, достать камеру и проверить ее. Кто знает, в каком она теперь состоянии, едва ли ею еще можно будет снимать.

Рейн рассеянно подбирает валяющиеся вокруг обрывки фотографий. Оттирает с них рукавом грязь и тут же роняет их на ступеньки. Совсем недавно еще они были на выставке! Совсем недавно люди рассматривали их… Только что он получил за них диплом… Диплом! Где же диплом? Он ведь лежал вместе с фотографиями, в этой самой папке!

Рейн откладывает фотоаппарат в сторону и принимается подбирать обрывки снимков. Они рассыпаны повсюду — на ступеньках и на земле, они валяются даже в коридоре, даже за водосточной трубой… Но диплома нигде нет!

— Ты что ищешь? — слышит он голос Рийны.

Между делом Рейн забыл обо всем, кроме фотографий и фотоаппарата. Только теперь он вспоминает про Рийну. Оказывается, она стоит возле крыльца, прислонясь спиной к стене. В руках у нее лист бумаги. Протягивая его Рейну, она повторяет:

— Что ты ищешь? Это?

Лист бумаги и есть диплом. Весь заляпанный грязью, разорванный почти пополам — след рваной раны перечеркивает имя владельца диплома.

Рейн выхватывает диплом из рук Рийны. Пытается почистить его, пытается незаметно приладить разорванные части. Но все без толку. Никакая, даже самая тщательная расчистка, никакое разглаживание и склеивание не в состоянии вернуть этому почетному документу прежний вид.

Рейн снова опускается на ступеньку, положив фотоаппарат на колени и безвольно опустив руку с дипломом. Рядом валяется кучка грязных рваных снимков.

Рийна подходит к Рейну все ближе и ближе, останавливается в нерешительности и, подумав, опускается рядом с ним на ступеньку.

Долго сидят они так — плечом к плечу.

Наконец Рийна осторожно спрашивает:

— Для тебя что… все это очень важно? Эти фотографии, и диплом, и…

Рейн не сразу кивает в знак согласия. Похоже, он серьезно взвесил ответ про себя.

Он кивает еще раз, пробормотав:

— Они на выставке были… Сказали, что это…

Но тут же умолкает, на лице его появляется смущенная детская улыбка, и он доверительно, с трудом сдерживая гордость, сообщает Рийне:

— Я еще никогда не получал никаких наград! Никогда! Это в первый раз…

Рийна задумчиво смотрит на него. Она пытается понять, что значил для Рейна диплом, старается постичь глубину охватившего его отчаяния. И в то же время невольное движение плеча выдает, насколько далеки для нее и радость, и огорчение Рейна. Впрочем, огорчение ей еще понятно. Уничтожение фотографий, разорванный диплом, может быть, и камера еще поломана, да и поражение в драке унизительно… А гордиться, радоваться из-за диплома? Неужели этому действительно можно так радоваться, что даже голос выдает?

Рийна никогда не мечтала выделяться, быть хоть в чем-то лучше других. Ей, например, и в голову не приходило догнать или обогнать впереди идущего. Она мечтала только о покое, тепле, домашнем уюте… А в последнее время ей все чаще просто хотелось забыться, расслабиться, испытать беспечную легкость… хоть на час-другой, хотя бы ценой позднейших страданий.

Тут же застыдившись своей ребяческой откровенности, Рейн грубо заявляет:

— Чертовы мартышки, камеру загробили!

Рийна догадывается, почему Рейн вдруг так резко переменил тон. За наигранной резкостью и грубостью он просто старается скрыть свое истинное лицо.

Рийне хочется вернуть сюда того, настоящего Рейна, и она протягивает руку, чтобы ласковым прикосновением утешить его. Но Рейн вдруг накидывается на нее:

— Ты чего не убежала? Дура! Дура беспробудная, как и все девчонки!

Рийна вздрагивает, как от удара. Рука опускается — ее утешение Рейну не нужно. Рейн уже нашел утешение в этой вспышке гнева. В гневе и обвинении.

— Ну вот, а теперь язык проглотила!

— Я тебе помочь хотела… — роняет Рийна.

— Как же, помогла… — ядовито замечает Рейн и демонстративно отбрасывает ногой прилепившийся к ступеньке обрывок фотографии.

Сердитый взгляд Рейна заставляет Рийну молча подняться, она поплотнее запахивает пальто и напрямик, через двор, направляется к раскрытой калитке. Освещенный уличным фонарем квадрат как будто гипнотизирует и в конце концов поглощает ее. Скользнула напоследок по тротуару чернеющая тень Рийны и исчезла.

Куда же она?

Уж не навсегда ли?

Нет, нет! Это невозможно!

Рейн сует диплом и обрывки снимков в грязный скоросшиватель и, схватив фотоаппарат, бросается вслед за Рийной — из желтоватого ручейка света у родного порога в холодноватый отблеск уличного фонаря.

Нет, нет! Невозможно, чтоб она ушла навсегда!

Про дядю Яна он ей так и не рассказал… И про то, что ее ждет большой красный диван…

И про сегодняшние фотографии.

И про то, как сачканул.

И расспросить ее не удалось.

Вот, вот она!

«Посетила на дому учащегося десятого класса Рейна Эрма. Это скромная, разделенная перегородкой, но на редкость чистая и опрятная комната. Во всем ощущается заботливая рука матери.

Учащийся имеет собственный письменный стол и новую постель (кушетка). Условия для труда и отдыха хорошие». (Запись классной руководительницы в журнале домашних посещений.)

Рейн и Рийна стоят возле освещенного подъезда небольшого особнячка с плоской крышей. У Рейна зажаты под мышкой голубой скоросшиватель и фотоаппарат, оборванный ремешок которого болтается жиденьким хвостиком. Пригладив рукой волосы, Рейн одергивает полы куртки. Насколько помнится, мать Ильмара всегда отличалась строгостью. В те немногие разы, когда Рейн, случалось, заходил к Ильмару, хозяйка дома еще на пороге напоминала, что надо вытереть ноги. В дождливую погоду обувь полагалось оставлять в передней. А забудешь причесаться, так отправляли назад в прихожую, к зеркалу.

Рийна дает три коротких звонка. Пальто на ней по-прежнему измято и чем-то заляпано. Днем, на работе, Рийне некогда было привести его в порядок. Посудомойке кафе-столовой дел хватает. Поток посетителей не прекращается ни на минуту, и всем этим мужчинам и женщинам только и знай что подавай чистую посуду.

Странно, однако, Рийна не обращает никакого внимания на свой помятый вид. Ей даже не до того, чтобы, по примеру Рейна, пригладить волосы. Мысли ее, по всей видимости, заняты чем-то гораздо более важным, чем измятое пальто и растрепанные волосы.

Дверь открывается, на пороге стоит Длинный. Выглядеть так может только вполне благополучный молодой человек, жизнь которого задалась по всем статьям. На нем домашний пиджак в черно-красную клетку, под ним красная водолазка; брюки кремовые, из какой-то мягкой материи. Красные тапочки с пушистыми отворотами невольно притягивают взгляд.

Рейн здоровается. Но приветствие его остается без ответа. Как и вчера на бульваре, где никто никому не сказал «здравствуй».

Вид у Длинного суровый.

Не проронив ни слова, он впускает Рейна с Рийной в просторную, сияющую чистотой, изысканную прихожую. На одной стене кованая фигурная решетка, по которой вьется плющ, на другой — вешалка из никелированных трубок. Рядом с ней большое овальное зеркало.

С любопытством оглядевшись по сторонам, Рейн тут же принимается снимать ботинки.

Длинный спрашивает коротко, резким тоном:

— В чем дело?

— У Рейна беда, — жалобно, словно боясь, что их неожиданный визит вызовет недовольство, начинает Рийна.

— Ого! И какая же у него беда? Голова вроде на месте, руки-ноги целы… — насмешливо произносит Длинный. — Тут ведь вам не травма-пункт!

Тем не менее он распахивает одну из дверей и кивком предлагает проследовать за ним.

Рийна торопливо, на ходу объясняет:

— На меня «вороны» напали. Рейн заступился. А они ему все фотографии порвали и диплом. И фотоаппарат к черту… Все из-за меня!

И тут же обращается к Рейну:

— Покажи!

— Да что там показывать… — бормочет Рейн, но все-таки открывает грязный голубой скоросшиватель, в нем лежат заляпанные грязью фотографии и обезображенный диплом.

Не в силах видеть это, Рейн поскорее захлопывает скоросшиватель.

— Фотоаппарат я еще не разбирал, но затвор точно не работает и спуск тоже… Мало ли что еще может быть сломано. Несколько раз об землю трахнули, чего уж там! — выкладывает он.

— Ну, а я-то при чем… — раздраженно начинает Длинный. Заботы Рейна далеки от него, ему в сущности ни жарко ни холодно, что бывший его однокашник лишился фотоаппарата. Возможно, ему даже приятно, что другому плохо! Нечего было своим дипломом хвастать!

Рийна не может молчать:

— Это я уговорила Рейна, я притащила его сюда… Ты ведь всыплешь этим «воронятам»… Это же свинство настоящее! Рейн так расстроился, ужас.

Длинный уже почуял в создавшейся ситуации какую-то хитроумную комбинацию. Его недовольное лицо смягчается. В нем появляется какая-то хитринка, он явно что-то замышляет. По-дружески усаживает Рейна и, скинув тапки с мохнатыми отворотами, велит ему:

— А ну залезай!

За какие-то секунды исполненный презрительного равнодушия одноклассник превратился в чуткого друга, для которого беда приятеля все равно что своя, который стремится приободрить товарища своим вниманием.

Но не успевает Длинный отвлечь Рейна от его забот, как Рийна, схватив Ильмара за рукав и глядя умоляющими глазами, отводит его в угол и шепчет ему что-то на ухо. Настойчивость ее, как видно, достигает цели: Ильмар вместе с Рийной выходит в другую комнату, на пороге он оборачивается и извиняющимся тоном просит Рейна:

— Подожди минутку. Я сейчас. Хлопот с этими дамами не оберешься… Вечно им что-то надо…

Рейн, забыв на время о своих неприятностях, с жадным любопытством разглядывает жилище бывшего одноклассника. Во всяком случае, год-другой назад эта комната имела куда более заурядный вид. Какой именно, Рейн в точности не помнит, но примечательного в ней ничего не было.

Сквозь дверь доносится голосе Рийны:

— Я с утра пораньше примчалась сюда… Но ты уже ушел на работу.

— Нечего тут ошиваться… — Длинный явно недоволен.

— Ты же знаешь… — жалобным тоном оправдывается Рийна, и в голосе ее звучит что-то приниженное и жалкое.

Слышно, как выдвигают ящик стола. Затем открывается и закрывается какая-то дверь.

Взгляд Рейна продолжает скользить по комнате Ильмара — простой, даже строгой, обставленной лишь самым необходимым. Но эта светлая мебель не похожа на стандартную, приобретенную в магазине.

Строгость обстановки подчеркивает и покрывающий паркет однотонный зеленоватый ковер, и несколько броских эстампов на выкрашенных в светло-серый цвет стенах. Общее впечатление нарушает только стена, возле которой стоит широченная тахта, эта стена сплошь заклеена всевозможными цветными фотографиями, наверняка вырезанными не только из иллюстрированных журналов, но и всяких книг и брошюр.

На фотографиях изображены боксеры, гонщики, убийцы, мужчины, женщины… Обширная, чуть ли не во всю стену экспозиция подобрана так, что каждая ситуация, каждый момент — это запечатленный страх или боль, жуткое видение, чудовищная сцена или противоестественная поза — только жестокость, только садизм! Одни кошмары, одни муки!

«Ну и собрал себе выставку! — думает Рейн. — И охота человеку изо дня в день разглядывать эти картинки! Мерзость какая!».

Тут Рейну вспоминается один весенний вечер. Они тогда учились, наверное, классе в пятом. Как-то — то ли вчетвером, то ли впятером — пришли они к Ильмару. Почему именно к Ильмару, трудно теперь сказать. Скорее всего потому, что в сарае у Ильмара стоял стол для игры в корону. Играть им никогда не запрещали, только прежде надо было сделать что-нибудь полезное: полить грядки, вырыть ямки для саженцев, убрать мусор… Такой вот порядок был установлен в доме для товарищей Ильмара, и мать строго соблюдала его.

В тот вечер в корону почему-то не играли, они просто так бродили по саду. Вероятно, отец с матерью куда-то ушли, сарай был заперт, а ключа Ильмар не нашел.

И вдруг Ильмар предложил:

— Хотите, номер покажу?

— Конечно.

Ильмар сбегал к штабелю досок, оставшихся после строительства дома, и вытащил из-под него большую четырехгранную бутыль с какой-то желтоватой жидкостью.

Ильмар сунул бутыль под мышку и позвал приятелей следовать за ним.

Они миновали несколько поперечных улиц и вышли почти к самому лесу, где был обнесенный забором сад. Сад сторожила большая овчарка. Злая не злая — никто не знал, но лаяла она оглушительно. Стоило только раздаться за забором легкому шороху, как пес тут же оповещал об этом хозяев.

Поперечины забора, это Рейн хорошо помнит, были с наружной стороны. Ильмар поставил бутыль на землю, подтянулся и встал на верхнюю поперечную планку.

Пес заходился лаем и прыгал на забор, но Ильмар не обращал на него никакого внимания: забора псу все равно не перепрыгнуть, а хозяина в этот час дома не бывает.

Потом они подали бутыль Ильмару и тоже взобрались на забор.

Ильмар отвинтил пробку и стал поливать ее содержимым пса. Стоило только псу броситься на забор, как Ильмар тут же плескал на него жидкостью из бутыли.

Все хохотали. Они-то были уверены, что Ильмар просто дразнит пса, что в бутылке обыкновенная пожелтевшая от стояния вода.

Но когда пес заскулил, завыл, стал кататься по земле, биться головой, они поняли, что дело нешуточное. И трава, и листья на кустах, куда попала желтоватая жидкость, стали совсем бурыми.

— Ты что делаешь? Перестань! — кричали ребята, но Ильмар только смеялся, когда пес, взвизгивая от боли, катался по земле.

Они спрыгнули с забора и пустились наутек. А Ильмар не ушел, пока не вылил на пса все, до последней капли.

— Чем это ты его? — спросили они Ильмара.

— Серной кислотой. Она все что хочешь разъест! — ответил Ильмар.

— Зачем ты так? — спросили они.

— А интересно. Хотелось посмотреть, что будет. Как он выл! Сила! — ответил Ильмар с каким-то злорадным удовлетворением.

На другой день хозяину пришлось пристрелить своего верного сторожа — ожоги оказались настолько глубоки, что их было не вылечить.

О случившемся ребята и словом не обмолвились. Смелости признаться в том, что они видели всю эту ужасную сцену, у них не было.

И с тех пор перестали ходить к Ильмару играть в корону. Хотя он и звал их, и мама его приглашала заходить поиграть. Теперь-то, задним числом, можно с полной уверенностью сказать, что в саду и во дворе наверняка ждали их какие-нибудь работы по хозяйству.

Неужели Ильмар до сих пор такой, каким он показал себя тогда?

И только ли коллекционирование таких вот картинок доставляет ему удовольствие?

Наконец открылась дверь, в комнату вошел Длинный, сел в кресло-качалку с высокой спинкой, закурил сигарету. Он вроде бы не подчеркивает ничем своей значительности, но и в осанке его, и в жестах угадывается сдержанная самоуверенность и властность. Да взять хотя бы то, что сам он сел в кресло, тогда как Рейн сидит у его ног на низкой тахте.

— Ты, значит, строишь из себя кавалера и верного рыцаря, — с легкой насмешкой произносит Ильмар. Но заметив, как Рейн мрачнеет и принимается теребить футляр фотоаппарата, он только лишний раз убеждается, что Рейн воспринял происшествие очень даже болезненно, раз нет у него ни малейшего желания шутить по этому поводу.

— Да-а… фотоискусство… самое молодое из искусств… — философствует Ильмар, делая вид, будто хочет вникнуть в заботы Рейна, будто он способен оценить его увлечение. — Тут надо чувствовать своеобразие. Тут талант нужен. Иначе — пустые снимочки, а не настоящее искусство… Да-а, я помню, как ты еще тогда каждую копеечку тратил на фотографию. Пленки, химикаты, бумага… Ты ведь, факт, только из-за этого и решал всяким идиотам задачки, за деньги, понятно. Все бегут мороженое себе покупать, а ты — в фототовары! Ведь так оно и было, верно?

Рейн невольно кивает: что было, то было. Порция мороженого частенько оставалась для него недосягаемой мечтой, мороженое он позволял себе лишь в исключительных случаях. Как, впрочем, и сейчас. Не говоря уж о более дорогих лакомствах.

Неожиданно Ильмар вскакивает — пустое кресло продолжает раскачиваться — достает из бара бокалы, бутылку, разливает вино. Красная влага искрится в бокалах.

— Прополосни-ка горло! Настроение сразу поправится! — он протягивает Рейну бокал и чокается.

Рейн отхлебывает чуть-чуть, смакует вино, рассматривает его на свет. И снова прихлебывает, на этот раз без опаски.

Хорошее вино. Не кислое, не сладкое, со своеобразным привкусом. Совсем не похоже на то сладкое пойло, на какое они скидывались с ребятами. Летом, в колхозе, когда выдался как-то дождливый день… И в городе было дело… Пошли в баню и бутылочку с собой прихватили, решили проверить, правда ли, что в жару вино сильнее в голову ударяет.

В комнату входит Рийна — причесанная, подкрашенная, вся какая-то прибранная. Булавка на блузке куда-то исчезла, и, приглядевшись, можно заметить, что прорехи зашиты на живую нитку. А блузка и юбка будто из-под утюга.

Но Рийна не только привела себя в порядок, причесалась, подкрасилась, изменилось как-то и все ее поведение: она мягко опускается в кресло, принимает лениво-небрежную позу, закидывает ногу на ногу. Эта непринужденность, этот умиротворенный взгляд совершенно не вяжутся с тем, что Рейн видел сегодня утром за сараями. И нет сейчас в Рийне ничего от той девчонки, что бросилась ему на помощь, выхватив из поленницы полено, а потом, на крылечке, пыталась утешить его.

Оживленно стреляя глазами, Рийна обращается к Ильмару:

— Ты с нашими ребятами просто обязан как следует проучить этих «воронят»!

Она вскакивает с кресла и кокетливо прижимается к плечу Длинного.

— Сам знаю. Нечего мне указывать! — Ильмар равнодушно отталкивает Рийну.

Равнодушие и холодность Ильмара как будто нисколько не трогают Рийну. То ли она привыкла уже, то ли есть в ней силы быть выше этого.

В кресло Рийна больше не садится, словно и забыла о своей недавней усталости. Напевая какой-то вальс, она кружится по комнате, задержавшись на минуту возле стереокомбайна, включает магнитофон. Комнату наводняет ритмичная танцевальная музыка, которую перебивают соло ударника. Закинув руки за голову, Рийна танцует — одна, и выразительные движения ее полны тоски.

Рейн и Длинный наблюдают за ней минуту-другую. Длинный — скучающе. Рейн с интересом, искренне разделяя и ее радость, и тоску.

— Потише поставь! Слова не слышно! — недовольно бросает Длинный.

Кокетливо надув губки, Рийна убавляет звук. Но даже это грубое приказание не способно испортить ей настроение. Она скачет по комнате, трогает то одну, то другую вещицу, хватает со стола два бокала, стукает их разок друг о друга. Неожиданно охватившая ее потребность действовать, проявить себя не находит выхода. Она вся во власти какой-то необыкновенной легкости, беспечности.

— Знаешь что, дорогой однокашник, — задумчиво начинает Длинный, пододвигается вместе со своим креслом-качалкой поближе к Рейну и легонько чокается с ним. Рейн отпивает вина, смакует его. Что за удивительный вкус, и какое оно мягкое! Как приятно обволакивает язык и нёбо!

Длинный продолжает начатую фразу. И при этом внимательно наблюдает за Рейном, как бы проверяя действенность своих слов.

— Знаешь… Я обещаю тебе, что Воронова компания еще будет горько сожалеть о содеянном, как говаривали в старину. И уже в ближайшее время им придется испить эту чашу до дна! Ты доволен мной?

Он пересаживается на тахту, устраивается рядом с Рейном и, по-дружески похлопав его по плечу, не без бахвальства добавляет:

— Слово, дружище! И я от него не отступлю! Разрази меня гром!

Ильмар, кажется, и сам в восторге от своего великодушно-напыщенного заявления. Он сидит, подавшись вперед, сцепив вытянутые руки на колене, и пристально, прямо в глаза, смотрит на Рейна. Воображает ли он себя сейчас благородным мстителем? Человеком, который ради спасения чести друга не раздумывая бросится в огонь? Или же все это только поза, игра, спектакль, разыгранный для того, чтобы возбудить в бывшем однокласснике чувство благодарности?

Рейн не то чтоб доволен, он восхищен. Месть, уготованная «воронятам», и только что выпитое темно-красное вино оттесняют куда-то на задний план и недавнюю, казавшуюся невосполнимой потерю и пережитое унижение. Вроде ничего этого и не было.

— Ну ты, Ильмар, даешь! Раз-два — всего-то и делов!

— А ты как думал! — Длинный поддерживает беседу в том же ключе. — Помнишь нашу старуху-математичку… Зануду эту…

Ильмар вытягивает нижнюю губу и, подражая их бывшей классной, протяжно, жалобным голосом тянет:

— Ну, Ильмар, Ильмар… Как ты можешь доставлять своему классу, своему замечательному коллективу, столько забот, столько огорчений…

— Ха-ха-ха, — заливаются оба.

Рийна все еще беспокойно кружит по комнате. В конце концов, сколько можно развлекаться одной, и она бросает с упреком:

— Ну и скучища с вами! Потанцуем, мальчики, а?

Длинный как будто не слышит ее слов.

— И сколько может стоить ремонт твоего фотоаппарата? — спрашивает он Рейна.

— Откуда я знаю… Мало ли что там поломано… В мастерской скажут, что и сколько.

— Ну хоть примерно… Трояком больше или меньше, не велика разница… Не в аптеке ведь, чтоб всякую ерундовину взвешивать… Опыт у тебя, вроде, уже есть, — допытывается Длинный.

Рейн все так же растерянно пожимает плечами. Тогда Ильмар встает, выдвигает ящик и, достав оттуда красновато-розоватую купюру, сует ее Рейну:

— Для начала, может, хватит…

— Да ты что! — при виде десятки Рейн даже теряется, но тотчас расплывается в довольной улыбке. — Будь человеком… Когда же я расплачусь с тобой!

— Ну какие между нами расчеты! Впрочем, как в песне поется: нам знать не дано, что судьбой суждено… Сегодня я тебе, завтра — ты мне… — Ильмар подмигивает Рейну и поднимает бокал, приглашая выпить.

Этот глоток вина как бы подводит черту под некоей сделкой или сценой, Длинный поднимается с бокалом в руке и, отвесив церемонный поклон, командует:

— А теперь, гости дорогие, будьте любезны, закройте дверь этого дома с той стороны!

Рийна, правда, недовольна, но слова Длинного для нее равносильны приказу. Послушных поощряют, послушных премируют, их не выгоняют из компании… И Рийна безропотно направляется в переднюю. Рейн покорно следует за ней. Ильмар отнесся к нему с таким участием, что обидеться сейчас на него просто невозможно. У каждого свои привычки; кто делает хорошую мину и развлекает гостя, проклиная его про себя: а кто прямо говорит: давай топай…

Рийна натягивает пальто, подводит брови, не жалея помады красит губы. Волосы она зачесывает на одну сторону, и они длинной красивой волной спадают ей на грудь.

На улице Рийна, повиснув на руке Рейна, восторженно заливается:

— Видал! Длинный же сразу согласился! А ты, дурачок, не хотел к нему идти. Да для наших ребят накостылять этим «воронам» ничего не стоит!

Рейн тоже веселее обычного. И выпитое вино сделало свое дело, и то, что рядом Рийна, что в кармане десятка, играет тоже не последнюю роль. Он смеется от души:

— Ну им теперь достанется! Интересно бы со стороны поглядеть! Хоть одним глазком, хоть в замочную скважину!

— Рейн! — Рийна неожиданно загораживает ему дорогу. — Ты лучше на меня посмотри! В оба! В оба своих светло-серых глаза!

Лицо ее совсем-совсем близко. Губы ждут, выжидающий взгляд обращен на Рейна. И Рейн бросается ее целовать.

Рийна вырывается и пускается вприпрыжку по улице. Рейн со всех ног устремляется за ней.

Голубой скоросшиватель сейчас только мешает ему, и Рейн, засунув его за пояс, затягивает ремень потуже. Хорошо, что фотоаппарат уже лежит у Рийны в сумке.

Они дурачатся от души. И лучше места для этого, чем улицы Старого города, быть не может. Сколько здесь водосточных труб, по которым так здорово барабанить, сколько таинственных подворотен, в темноте которых так интересно пугать друг друга, сколько здесь старинных дверных молотков, от удара которых двери прямо гудят, сколько закоулков, где так хорошо целоваться.

И нет им дела до времени, до погоды, до тех, кто где-то ждет их… Они заняты лишь друг другом, своей радостью, своей беспечностью.

А время летит, летит. И вот уже настала ночь. Начинает накрапывать меленький противный дождь.

Рийна постепенно сникает, ей уже не хочется бегать, смеяться, дурачиться. Она устала, ее охватывает апатия, ноги словно чугунные. Рейну не удается больше ни рассмешить ее, ни поцеловать.

И Рейн тоже постепенно скучнеет, умолкает, время от времени виновато поглядывая на Рийну.

— Я что-то сделал не так? — спрашивает он наконец. Рейн готов сейчас покаяться в чем угодно, только бы Рийна снова развеселилась.

Вместо ответа Рийна говорит:

— Пошли поскорее.

— Куда?

— Домой.

— Но ты же не собиралась возвращаться домой. Ты должна была ночевать у дяди Яна… Ты что, не помнишь, я ведь сказал тебе, когда мы к Ильмару пошли! — Рейн удивлен.

Рийна молчит. Молчит долго, словно взвешивая про себя множество всевозможных обстоятельств. Наконец она все-таки приходит к окончательному решению:

— Нет, я все-таки домой пойду! Как-нибудь помиримся… Кто ему сготовит… и… постирает, да и вообще…

В голосе Рийны звучит покорность судьбе. Но не только. В нем чувствуются и заботливость, и сердечность, и тревога за отца.

— А мать-то твоя где? — не подумав, спрашивает Рейн.

Рийна, прибавив шагу, отвечает с горьким цинизмом:

— На кудыкиной горе.

Расспрашивать подробности Рейн не осмеливается. Наверняка он не уловил всех нюансов ответа, но то, что Рийна в доме за хозяйку, ясно. Ясно также, что, по мнению Рийны, именно мать виновата в печальной судьбе их семьи. Рейн погружается в раздумья, немного погодя, с обидой в голосе, он упрекает Рийну:

— Я тебе подыскал, где переночевать…

Рийна, встряхнув головой, отвечает мягко:

— Да, Рейн… Ты славный… Только каждый должен устраивать свою жизнь сам…

Она умолкает на мгновение, а затем продолжает с новым подъемом, как будто эти слова давно уже рвались у нее наружу:

— Мне выпала такая жизнь, кому-то — другая. И кто скажет, какая она должна быть? Помню, папаша Длинного как-то разговорился: «Хватай, мол, где можешь. Что нравится, то и делай! Живи себе в свое удовольствие!» Неужели только так и живут? Не знаю…

Запал неожиданно начинает иссякать, и Рийна замолкает, а через минуту уже совсем другим — задумчивым тоном продолжает:

— Не могу же я навсегда перебраться к этому дядюшке Яну. И отец мой не может навсегда остаться один. Ведь так он окончательно сопьется.

Быстрая ходьба утомила Рийну, и они останавливаются передохнуть у какого-то магазина.

Рийна прислоняется к дверному косяку. Она как-то увяла, побледнела. Она сейчас такая же усталая, как вчера вечером на скамейке, где ветер опутывал ветви сирени ее волосами.

Потом они идут дальше. Молчаливые, приунывшие.

Вот уже и улица, где живет Рейн, его ворота под ярким фонарем.

— Пока… — тусклым безучастным голосом прощается Рийна и протягивает Рейну фотоаппарат.

— Я провожу тебя! — горячо, не так, как вчера, предлагает Рейн.

Но и сегодня Рийна возражает — упавшим голосом, но решительно, категорично:

— Нет, нет! Я пойду одна!

И словно боясь, что Рейн сможет поколебать ее решение, переубедить ее, просто пойти рядом, она бросается бежать. Но через несколько шагов останавливается и оборачивается. Нет, нет, так удирать не годится! Не то Рейн вдруг подумает еще, будто она просто решила поскорее избавиться от него. Но это не так! Рейн не должен так думать! И Рийна машет ему обеими руками, шлет воздушный поцелуй и уходит быстрым энергичным шагом.

Рейн окидывает взглядом свой дом, в их окне горит свет. Мать, наверное, все еще не спит. До калитки всего шаг-другой. Но Рейн стоит, смотрит вслед Рийне. В вечерней тишине каблучки Рийны громко стучат по асфальту. В туманной измороси силуэт ее становится все более неясным, исчезает за углом.

Рейн быстрым шагом доходит до угла и осторожно выглядывает на улицу Тихазе.

Рийна не успела уйти далеко, она только что поравнялась со вторым домом. Куда девалась легкость, стремительность ее походки, она же едва волочит ноги, будто идет против воли, будто она совершенно обессилела, будто каждый шаг требует от нее неимоверного напряжения.

Мало-помалу она все же преодолевает расстояние, еще раз сворачивает за угол и останавливается возле низкого одноэтажного домика. И остается стоять, заглядевшись на освещенные окна.

Она одергивает на себе пальто, приглаживает мокрые волосы, несколько раз проводит тыльной стороной руки по лбу, можно подумать, что она собирается с силами, с духом.

Затем она начинает рыться в своей сумочке. Все роется и роется, наконец в руке у нее появляется ключ. Но она все медлит, и проходит еще немало времени пока она не вставляет ключ в замочную скважину.

Дверь открывается с противным скрипом. Из коридора на тротуар падает бледно-желтый четырехугольник света. Потом и Рийна и четырехугольник света исчезают. Дверь закрывается все с тем же противным скрипом.

Рейн подбегает к низкому домику.

Как на экране театра теней, на оконной занавеске появляется силуэт высокого мужчины. С другой стороны приближается профиль Рийны. Можно догадаться, что отец что-то спрашивает у Рийны, и она отвечает, указывая на него пальцем.

Мужчина тотчас хватается руками за голову и в отчаянии качает головой.

Похоже, он только теперь понял, что прошлой ночью сам выгнал дочь из дому! Сам!

Он бессильно опускает руки, по-прежнему качая головой.

Мужчина все сидит, сидит… Рийна говорит что-то, изредка встряхивая длинными волосами.

Неожиданно отец ее приходит в ярость. Он вскакивает, начинает размахивать руками. Как видно, первый порыв раскаяния прошел, и он уже не верит ни одному слову дочки.

Сам! Не может такого быть! Не может!

Потом он протягивает руку назад и достает откуда-то из-за спины бутылку, подносит ее ко рту.

Рийна хочет отобрать у него бутылку.

Но отец резко отталкивает ее. Тень Рийны исчезает.

На занавеске-экране остается неподвижный силуэт отца, он сидит с опущенной головой, положив кулаки на стол, а перед ним стоит бутылка.

Сам! Неужели?.. Неужели это правда?..

Приступ ярости проходит. Но чувство вины не дает ему поднять голову. Стыд не позволяет посмотреть на дочку.

Разжимаются пальцы, сжатые в кулак, рука вновь тянется за бутылкой…

Рейн делает еще шаг и оказывается перед дверью. Он уже берется за ручку двери, но ясно ведь, что здесь он изменить ничего не в силах. Да и кто он такой, чтобы вмешиваться в жизнь этих людей! Какой-то десятиклассник с соседней улицы… Куда уж ему вмешиваться!

Он поворачивается и, спотыкаясь на выбоинах в асфальте, бежит тем же путем обратно.

Или все-таки стоит вмешаться? А может, это даже необходимо? Но как? Сумеет ли он? Сумеет ли он это сделать, да и надо ли? Кто скажет, будет ли с этого толк?

В его окне все еще горит свет. Не миновать ему сегодня материных упреков и нравоучений.

Господи, как все это надоело!

«Комсомольцы нашего класса провели недавно собрание на тему «Хобби в моей жизни». Поскольку при составлении плана работы я сама предложила им провести дискуссию на такую тему, то они и попросили меня выступить с докладом.

…В качестве положительного примера я привела Рейна Эрма, его увлечение фотографией… Я упомянула также, что снимок, сделанный им, был опубликован в газете «Голос молодежи» и автор получил за него первый в своей жизни гонорар! Всего несколько рублей, и тем не менее это прекрасный стимул продолжать заниматься своим увлечением…» (Из выступления Элли Каземаа на вечере обмена опытом, посвященного теме «Классный руководитель и комсомольская организация».)

Ослепительно солнечный осенний день. В школе только что окончились уроки. Из открытых окон рвется на улицу беспечный веселый гомон. Во дворе полно ребят — и больших, и маленьких. Те, что помладше, снуют туда-сюда, носятся, размахивая ранцами, старшеклассники же шествуют степенно, важно, они портфелями не размахивают, у них другое оружие — взгляд, остроумная реплика. Такое, чтоб старшеклассники носились по двору, случается редко, да и тогда эта беготня, по крайней мере со стороны, производит впечатление занятия необходимого и осмысленного. Прошли те времена, когда они гонялись друг за дружкой на полном серьезе. Старшеклассников отличает лениворазвинченная походка.

Медленно, с достоинством спускаются по лестнице Рейн и его приятели десятиклассники. Это гордые независимые джентльмены. Они подтрунивают над абитуриентами, находя у них сотни недостатков. А девятиклашки — да сущие сосунки и серьезного отношения ни в каком смысле не заслуживают. По мнению десятиклассников, во все времена именно десятый был и есть всем классам класс — самый пытливый, самый активный. Именно в десятом учатся те, кто знает, как перевернуть мир, ну пусть не весь мир, но хотя бы свою школу. С абитуриента что взять? У него же слезы на глаза наворачиваются, как только подумает о расставании со школой, и душа в пятки уходит при мысли о наступлении новой жизни. Да ему и школа, и школьная жизнь — все до лампочки… А девятиклашкам, тем еще слюнявчики требуются…

Остается один десятый! Да здравствует десятый! Умный независимый десятый! Ура!

Примерно в таком настроении и спускаются они вниз по школьной лестнице в этот прекрасный осенний день.

— Все-таки в школе курилка нужна. А то бегай по этим закуткам… — говорит тот, которого застукали сегодня возле котельной. — У нас за одну сигарету поведение грозятся снизить, а в институте дыми себе сколько влезет… Неужели здоровье студента беречь не надо? А ведь между окончанием школы и вузом всего два-три месяца проходит. Неужели за это время молодой организм меняется настолько, что сигаретой его больше не убьешь? Лично я вижу в этом лишь формализм, махровый формализм!

— Философ-курилка! — замечает кто-то и прыскает при этом со смеху.

— А может, и бар, и общая банька не помешают, а? — предлагает третий, и снова все хохочут.

— Вам бы только все опошлить! — не сдается первый. — Дело не в курении или каком-либо другом, так сказать, недозволенном занятии. Дело в принципе! Человек должен сам понимать, что он делает, — вот о чем речь! А то полжизни только и знают, что все запрещают да клеймят позором!

— Ты, выходит, в ближайшем будущем откинуть копыта собираешься?

— А что тут понимать, раз все дозволено! Откуда пониманию-то взяться? Может, и элементарное свинство будет скоро считаться в порядке вещей! Ты, к примеру, говоришь, что нет ничего омерзительнее насилия, а ведь отвращение к нему, такое отношение внушено тебе именно запретами! А не будь их — что тогда?

Так, в разговорах они пересекают двор школы и выходят на улицу. Тут компания распадается. Спор не спор, обмен мнениями обрывается сам собой, никто не собирается, а может, и не умеет завершить его. Через день-другой он наверняка вспыхнет снова… Возможно, на другую тему. В темах-то недостатка нет! И того, что спорщиков не найдется, тоже не приходится бояться.

Вместе с несколькими товарищами Рейн сворачивает к дому.

И неожиданно замечает на другой стороне улицы Бизнеса. Тот делает ему знак головой, машет рукой. Ясно: зовет подойти. По всему видно, ждал, когда у Рейна кончатся уроки.

Естественно, спутники Рейна тоже замечают Бизнеса.

— Ого! С кем ты водишь знакомство! Считаю своим святым долгом предостеречь тебя от этого лощеного субъекта! — дурачится Айн — сосед Рейна по парте. — Как член редколлегии стенгазеты и левый защитник школьной волейбольной команды заявляю с полной ответственностью, что этот тип паразитирует в шевелюре нашего общества! Мы в соседних домах живем… Товарищ однокашник и первый запасной, я тебя предупреждаю! Впрочем, как мы с вами только что слышали, — мужчина знает, что он делает!

Все хохочут, ведь Айн первый в классе шутник и зубоскал.

В веселом настроении Рейн переходит через улицу.

Бизнес, однако, явно не расположен к шуткам. Они молча шагают рядом. Бизнес не торопится сообщить, что же привело его к Рейну.

Рейн искоса поглядывает на своего спутника, в глазах его светится любопытство и недоумение. Бизнес как всегда одет со вкусом и по моде. Даже завидно! Богатый, видно, у него гардероб — не только те одежки, что были на нем в прошлый раз. Торгаш просто жаждет быть элегантным, и совершенно ясно, что он испытывает удовольствие, когда чей-либо взгляд задерживается на нем. Разве кому в голову придет, что эта ходячая реклама модного журнала всего-навсего автослесарь низшего разряда, а родители его приторговывают на рынке дарами сада.

Замкнутый вид и молчание Бизнеса приводят Рейна в замешательство. С чего это он такой угрюмый? Случилось что-нибудь? Или это просто привычка делать вид, будто из него слова и клещами не вытянешь или в крайнем случае — лишь за большие деньги?

Бизнес подносит к сигарете зажигалку, стряхивает с рукава какие-то пушинки и спрашивает:

— Мамаша твоя дома?

— Нет. Поздно вечером вернется, — отвечает Рейн, пытаясь догадаться, что же последует за этим неожиданным вступлением.

Бизнес снова погружается в молчание, делает несколько затяжек, потом поправляет в нагрудном кармане платочек в тон галстуку и наконец произносит:

— Слышь, друг, будь человеком!

Бизнес старается изобразить на своем лице дружеское расположение, придать голосу просительные нотки.

— У меня тут целая сумка барахла всякого. Неохота домой тащить. Предки повсюду свой нос суют. Незачем им все знать… Сами на базаре торгуют, но, кроме своих овощей, никакого другого товара не признают… Смех! Знаешь что — припрячь-ка мое барахлишко где-нибудь у себя, не на виду, понятно?

Даже удивительно, что Бизнес произнес такую длинную речь. Но Рейну сейчас не до этого. Его беспокоит нечто совсем иное, и он спрашивает неуверенно:

— Какое такое… барахлишко?

— Много знать будешь, скоро состаришься, — отшучивается Бизнес.

— Ну да ладно… Длинный сказал, что ты свой… Такое дело, я купил тут у одного типа заграничное шмутье… Завтра же заберу у тебя все. Только молчок! Знаем только мы с тобой! Вот так! Если пикнешь кому, всей компанией навалимся! Не обрадуешься!

— Ну, чего запугиваешь, — обижается Рейн, ощутив, что сейчас в какой-то мере хозяин положения он, — сейчас он нужен другим. И сознание этого приятно щекочет его самолюбие. До сих пор он только получал… Следовательно, он должник! Да еще какой… А то, что в долг взято, то чужое.

— Ладно… — добродушно усмехается Бизнес. И, словно ставя на карту последний козырь, с самодовольной улыбкой круто меняет тему разговора:

— Да, кстати, мы этим «воронятам» уже сегодня вечером вжарим!

— Ты серьезно? Где? Когда?

— Опять спрашиваешь! Знаешь, иногда лучше знать поменьше! — острит Бизнес.

— А где у тебя эта сумка? — интересуется Рейн. Вот он и дал понять, что за ним дело не станет, он согласен. Что после такой замечательной новости никаких сомнений у него больше нет. Пусть приходит и приносит свое барахлишко.

— Да тут и есть! — и Бизнес, мотнув головой, переходит через улицу и заруливает в дверь универсама. Берет с полки корзинку для покупок, другую сует Рейну, а его сумку ставит на полку, что за кассой, рядом с туго набитой дорожной сумкой.

Проходя мимо прилавков с товарами, Бизнес кладет себе в корзинку первую попавшуюся консервную банку, а Рейну — булку. Тот и удивиться не успевает, зачем Бизнесу вдруг понадобились продукты, как Бизнес, уже расплатившись, направляется туда, где стоит сумка Рейна и битком набитая чужая дорожная сумка. Консервную банку Бизнес запихивает в дорожную сумку, а булку велит Рейну положить в свою. Они выходят из магазина, Бизнес несет набитую сумку с таким видом, будто он с ней и вошел в магазин.

— Чья это? — Рейн нерешительно кивает в сторону нелегкой ноши.

— Моя! А то чья же! — ничуть не смущаясь объясняет Бизнес. — Я ее оставил на хранение. В таких универсамах очень удобно оставлять свои вещички. Приноси, уноси, как тебе угодно. И главное — ни гроша не стоит.

— А если бы кто-нибудь увел твою сумку?

— Так Толстый стоял на стреме!

— Где?

— Да он же подсобником тут работает. Вот и приглядывал за ней.

Рейн переваривает услышанное.

— Здорово придумано! — произносит он наконец одобрительно.

Бизнес на такие плоские комплименты не реагирует. Он выше их. В его махинациях без маленьких хитростей не обойтись, и дело это настолько обыденное, что говорить тут не о чем.

Они подходят к воротам дома, где живет Рейн.

Едва войдя во двор, Бизнес тут же прижимается к стене, чтобы никто не заприметил его невзначай. Затем он передает сумку Рейну. Если теперь кто-то и увидит их, то он, Велло Вирма, или Бизнес, ничего сюда не приносил и знать ничего не знает.

Бизнес внимательным взглядом обводит сараи, поленницу, кусты, мусорные ящики.

«Чисто-пусто, как накануне сотворения мира!» — он вполне доволен обстановкой и тут же, тоном не терпящим возражений, командует:

— Быстро в подвал!

Они поднимаются на несколько ступенек вверх, а затем снова спускаются по полутемной подвальной лестнице. В нос шибает затхлостью и сырой землей.

Рейн на ощупь находит выключатель. Под потолком слабым желтоватым светом загорается одинокая лампочка.

По обе стороны прохода кое-как сбитые щелястые двери, за ними крохотные закутки. Внимание ребят привлекает массивный неуклюжий каток для белья, за ним бочки, какие-то ящики, спинка железной кровати и красные пластмассовые санки. Но Бизнесу здесь явно не нравится.

— А ваш подвал где? — спрашивает он.

— Здесь! — Рейн указывает в тупик, на дверь, запертую на висячий замок. Рядом с дверью навалены ящики.

— Ваши? — Бизнес кивком головы указывает на ящики.

— Наши. Не помещаются в подвал.

— Ага. Ясненько. Так и сделаем! — решает Бизнес. Он снимает верхний ящик, проверяет, пуст ли нижний, и велит Рейну поставить в него сумку, а потом, как крышкой, накрывает все сверху ящиком.

— Порядок. Унесу сам, — Бизнес протягивает Рейну руку, и Рейн ощущает в своей ладони что-то — ого, целый блок жевательной резинки.

— Знаешь, Длинный звал к себе завтра. Ну пока! — Бизнес неторопливо, ленивым шагом поднимается по лестнице.

Рейн разворачивает пакетик жвачки, сует пахнущую мятой полоску за щеку и принимается жевать.

«Ильмар, значит, звал… Интересно, в честь чего? Пришла бы Рийна тоже…»

Рейн идет домой.

Завтра по математике контрольная… Надо кое-что повторить. А вечером заскочить в мастерскую за фотоаппаратом. Интересно, сколько сдерут? Впрочем, от двадцати рублей должно бы и остаться кое-что, и это кое-что можно будет растратить в магазине фототоваров! Хорошо все-таки человеку денежному строить планы! Да-а… Ну хватит! Куда же подевалась математика? Так… вот она! Тебя же ищет не доищется юный любознательный десятиклассник… Любопытно, что они устроят «воронятам»?.. И где же мои возлюбленные прогрессии да логарифмы?

— Алло! Это больница? Позовите, пожалуйста, Лийзу Эрма. Спасибо, да, я подожду…

Товарищ Эрма, это Элли Каземаа, классный руководитель вашего Рейна. Здравствуйте, здравствуйте!

Вы знаете, я посоветовалась с нашим завучем. Вам лучше попросить пособие по месту работы. Например, на приобретение обуви для Рейна. Или еще на что-нибудь, да вы сами знаете, в чем он больше всего нуждается. Школа даст Рейну самую лучшую характеристику, в письменном виде. Характеристику приложите к заявлению о пособии. Договорились? Да что вы, что вы! Это же в порядке вещей, это мой долг… Да, я уверена, что заявление ваше будет удовлетворено. Так вы напишете? И правильно… Совершенно правильно! Характеристику на Рейна я вложу в конверт и оставлю его в канцелярии на ваше имя. Можете зайти послезавтра. Пожалуйста, пожалуйста… Всего хорошего, до свидания!

Отношение Рейна к математике действительно вполне можно назвать любовным, в нем было и глубокое уважение и вдумчивость, и математика, так сказать, в долгу не оставалась — раскрывала перед ним без утайки все свои секреты и законы.

Так что завтрашняя контрольная в сущности не слишком беспокоила Рейна. Конечно, кое-что может из головы вылететь, бывает, ну хоть ты тресни, уравнение никак не решается, но вообще-то Рейн был хорошо подкован, и не только в математике.

Рейн повторил извлечение корней, логарифмы, времени еще оставалось достаточно, и он взялся за реферат о Пушкине. А это задачка не из простых. Пушкин есть Пушкин, мало того, русский язык сам по себе тоже крепкий орешек. И самое удивительное — Рейн учит его уже девятый год, а так до сих пор и не владеет им. И не он один. Да никто в их классе как следует говорить по-русски не умеет. А ведь девять лёт учат! Так что, наверное, дело не в учениках, а в том, как учат. Методика все же чертовски важна! Например, у одного тренера спортсмен годами ничего не может добиться, а попадет к другому — и начинает бить рекорды.

В работе над рефератом проходит едва ли не целый час. Пора идти в мастерскую за фотоаппаратом.

На углу Рейн встречает Яака Вареса — Ворона. Под глазом у него фонарь, бровь залеплена пластырем. Вид недовольный, мрачный.

Рейн разглядывает его с любопытством и чувством легкого превосходства. Длинный свое обещание выполнил — никаких сомнений нет.

Яак останавливается, ждет, когда Рейн поравняется с ним, и пересиливая себя, не глядя на Рейна, спрашивает:

— Что я должен тебе купить?

От неожиданности Рейн замирает на месте. Лицо его расплывается в насмешливой улыбке. Выходит, Ильмар решил, что отлупить «воронят» мало, и приказал им, так сказать, материально компенсировать причиненные убытки. А эти мелкие вымогатели и поджали хвост. Нет, в этих компаниях сильному, похоже, повинуются беспрекословно, а сильные жалости не знают.

— Пошли вместе в мастерскую. Заплатишь за ремонт, — в тоне Рейна звучат пренебрежительные нотки. Интересно, как в данной ситуации повел бы себя Ильмар?

Яак послушно следует за Рейном. Они долго шагают молча, потом Яак с легким упреком, однако же с нескрываемым уважением, выдавливает из себя:

— Так бы и сказал, что ты Ильмаров дружок… Откуда мне было знать…

Ощущая безграничное превосходство над Яаком, понимая теперь, что Ильмар и его приятели не просто компания, а своего рода аристократия, сила, с которой остальные, без сомнения, считаются, Рейн бросает коротко:

— Теперь знаешь.

И даже не удостоив Яака взглядом, заходит в мастерскую.

В мастерской приходится подождать, и Рейн мысленно возвращается к недавнему эпизоду. В памяти оживает все происшедшее, в ушах снова звучат сказанные слова… и Рейн вдруг пугается. Ведь короткое «Теперь знаешь» означает только одно…

Он мельком взглядывает на стоящего рядом Яака, в нем зарождается смутная потребность объяснить что к чему, внести ясность, как-то разрушить однозначность вырвавшихся слов.

Но подходит очередь Рейна, и эта смутная потребность мгновенно улетучивается.

Фотоаппарат приведен в исправность, и Яак безропотно расплачивается за ремонт. Ребята выходят на улицу, вместе им идти всего два шага — до тротуара, там Рейн, не прощаясь, поворачивается к Яаку спиной и уходит, демонстративно игнорируя того, в ком он больше не нуждается.

Чувство превосходства — приятное, упоительное чувство. Рейн шагает спокойно, уверенно. И в походке его, и в выражении лица появляется какая-то самонадеянность. Посмотреть со стороны, так этот молодой человек явно пребывает на седьмом небе.

А то как же! Ведь кроме неясного чувства превосходства, есть еще кое-что — совершенно конкретное, от чего можно действительно прийти в восторг. Он же все еще настоящий богач! Ремонт фотоаппарата не стоил ему ни копейки. А за двадцать рэ в фотомагазине можно столько всего купить… Да-а, но если ты обладаешь такой суммой, то совсем необязательно с деланно равнодушным видом проходить мимо того же кафе под открытым небом.

Несколько ступенек ведут в скверик, окруженный живой изгородью. Без малейших колебаний Рейн поднимается по лестнице, лавируя между столиками, направляется к стойке и заказывает коктейль. Апельсиновый коктейль с джином! Да-да! Именно этот. Интересно вообще-то, какой он на вкус…

Со стаканом в руке он подходит к столику, за которым несколько мальчишек едят мороженое. Рейн, ни слова не говоря, отодвигает вазочку одного из них в сторону и бесцеремонно ставит на ее место свой стакан с соломинкой.

В каждом его движении, жесте, в том, как он посасывает через соломинку свой коктейль, в том, как закидывает ногу на ногу, — во всем ощущается подчеркнутое чувство собственного достоинства. И это не поза, не игра, а естественное состояние молодого человека, который может позволить себе широкий жест, которому не надо трястись над каждой копейкой.

Посасывая коктейль, Рейн замечает вдруг в витрине газетного киоска билеты спортлото. Единым духом допив коктейль, он спешит к киоску и становится обладателем шести билетов. Такого он себе еще никогда не позволял. Последний раз, летом, когда в садоводстве выдали им аванс, он купил два билета. Те деньги, заработанные нелегким трудом, тратить на авось было жаль.

Так, а теперь Рейн Эрма может направиться с уверенным видом в магазин фототоваров!

Он идет, а за ним следует Лори. Она следит за ним уже с той минуты, когда Рейн встретился на углу с Яаком. Лори оказалась на их улице не случайно. Ей тоже, как и Яаку, надо было встретиться с Рейном. Но Рейн с Яаком сразу же отправились в сторону центра, и ей не оставалось ничего иного, как, соблюдая определенную дистанцию, следовать за ними. В кафе вполне можно было бы правдоподобно разыграть неожиданную встречу, но тут Лори встретила девушку из их деревни. «Здравствуй, здравствуй, ну как колхозники поживают?» — «Спасибо, вроде неплохо…» — «Ага, у меня тоже полный порядок! Отработаю свое на фабрике… А вечером танцы, вино, сама вся нарядная, освещенные улицы… хлюпать по грязи не приходится…» — «Так что ты, можно сказать, довольна? Райская жизнь? Добилась своего?» — «Добилась!» Последнее прозвучало резковато, но Лори терпеть не может, чтоб кто-то сомневался, довольна ли она своей жизнью.

— О, Рейн! — восклицает она оживленно. — Вот здорово, что я тебя встретила!

— A-а, здравствуй, Лори! — Рейн отвешивает неловкий поклон и сам про себя удивляется, как здорово удалось ему скрыть свою радость. Симпатичная, одетая по последней моде девушка — завидная спутница, особенно для школяра в убогой курточке. Вот бы повстречались им сейчас эти «табачные философы» и прочие однокашники!

— Ты не спешишь? Пошли выпьем по коктейлю! — предлагает Рейн небрежным тоном прожигателя жизни.

Но Лори отказывается. Чуть приглушенным голосом она озабоченно допытывается:

— Послушай, Рейн, ты Торгаша не видел? Мы договорились вчера встретиться, а его и след простыл. У него, правда, дело какое-то намечалось… Может, случилось что. Я так беспокоюсь, просто ужас!

Рейн колеблется. Бизнес велел ему молчать: «Знаем только мы с тобой!» Но ведь Лори своя! Более того, она его подруга.

Рейн косится на Лори. На ее лице написано ожидание, она не сводит глаз с Рейна. Она действительно ждет ответа. Ждет, как будто ей что-то известно…

— Почему ты именно у меня спрашиваешь? Почем я знаю, — говорит Рейн, чтобы только сказать что-то, выиграть время. Он надеется вызвать Лори на разговор. Может быть, удастся уловить в ее словах хоть какой-нибудь намек, который прольет свет на все и поможет ему сориентироваться.

— Да вот, увидела тебя, решила спросить, — коротко отвечает Лори. Встреча с односельчанкой испортила ей настроение, и теперь игра в преследование раздражает ее.

«Н-да, в сущности она так ничего и не сказала», — сокрушается про себя Рейн. Однако дольше тянуть с ответом невозможно, иначе это покажется подозрительным, и Рейн отделывается лаконичным:

— Не видал.

Лори продолжает лениво расспрашивать его:

— Он вчера утром вроде собирался к тебе, мол, у вас какое-то секретное дело…

Ясно, его решили испытать, и Рейн, расхохотавшись, сует Лори под нос фигу и повторяет с иронией, раздельно произнося каждый слог:

— Не ви-дал!

Лори отвечает с улыбкой, равнодушно:

— Вечером встретимся… Ну ладно… Чао!

Рейну даже как-то обидно, что красивая нарядная Лори затерялась в толпе.

Встряхнув головой при мысли об этом странном допросе, Рейн сворачивает к магазину фототоваров.

Интересно, Лори сама придумала испытать его на болтливость или все затеял Ильмар, и она только выполняла его приказ? Если это действительно так, то сразу же возникает вопрос: а для чего эта дурацкая проверка?

Возле длинного прилавка полно народу — и покупателей, и просто любопытствующих. Пожилая продавщица, седая, с материнской улыбкой, показывает товар, отвечает на вопросы, объясняет, дает советы. Она всю жизнь проработала в этом магазине и в глазах многих покупателей пользуется непререкаемым авторитетом. Постоянных покупателей она знает по именам, знает, кто где работает и многое другое. А члены фотоклуба, почти все, можно сказать, ее добрые знакомые.

Так что нет ничего удивительного в том, что пожилая дама, заметив Рейна, наклоняется к нему и вполголоса произносит:

— Поздравляю с дипломом! Прочла в «Вечерке»…

— Спасибо… — бормочет Рейн смущенно. Так прямо в газете и напечатали! Обязательно надо купить сегодняшнюю газету!

— Покажите, пожалуйста, этот объектив! — показывает Рейн на круглую штуковину под стеклом прилавка.

Продавщица снова склоняется поближе к Рейну и негромко, словно ей неприятно говорить об этом, предупреждает:

— Он стоит двенадцать рублей…

— Ну и что! — отвечает Рейн, и в голосе его против желания сквозит самодовольство.

Седая продавщица улыбается приветливо, словно от всей души радуясь, что юный фотограф наконец-то может пополнить свой инструментарий нужным объективом. Она прекрасно помнит, что Рейн уже не раз приценивался к подобным объективам, но на том дело и кончалось. Теперь наконец-то и у него появились деньги!

«…В нашем классе уже стало своего рода традицией, что на зимних каникулах кто-нибудь из учеников едет на экскурсию турпоездом. Поскольку путевка стоит достаточно дорого, то далеко не все могут позволить себе это удовольствие. Поэтому на каждый такой туристский поезд я всегда, так сказать, организовывала несколько бесплатных путевок. Шефы нашей школы никогда не отказывали в моей просьбе и всегда оплачивали стоимость путевок из соответствующих фондов…» (Из статьи классного руководителя Элли Каземаа в «Учительской газете».)

Комнату освещают всего три свечки, так что в ней царит полумрак. Накурено. На низком столике стоят длинногорлые бутылки и бокалы с красным вином. Гремит магнитофон, наполняя помещение ритмичной музыкой. Бизнес, Лори, Толстый и какая-то незнакомая Рейну девица расслабленно извиваются в танце. Они живут ритмом, отдаются в его власть. Они умеют и хотят танцевать только так, ощущая радость движения, испытывая своего рода экстаз. Посмотреть со стороны, так это прямо какой-то ритуальный танец в полутемной пещере в синих клубах курящихся зелий.

Рейн, к счастью, позвонил в ту минуту, когда между двумя записями возникла недолгая пауза. Иначе никто бы и не услышал его звонка.

Ильмар провел Рейна в комнату, да так и оставил его возле двери, как бы давая понять, что здесь каждый сам ищет, чем заняться. Лавируя среди танцующих, хозяин направляется к высокой красивой девушке и усаживается подле нее на тахту. Писаная красавица, определил про себя Рейн, как только увидел ее, и тут же подумал: «А сфотографировать, так получится слащавый снимок…»

Рейн все стоит возле двери, пытаясь освоиться в новой для себя обстановке, вжиться в ее атмосферу.

Он одет в растянутый свитер с высоким воротом. Внимательный наблюдатель заметил бы, что и низки рукавов и локти свитера аккуратно подштопаны. На груди Рейна болтается на цепочке большая медная шестеренка, когда-то она, наверное, крутила стрелки каких-нибудь солидных стенных часов. Эта шестеренка — единственное, чем Рейн сумел украсить свой более чем скромный костюм. Однако сюда вполне можно было прийти и в рубашке. В обыкновенной белой рубашке. Ильмар, например, одет подчеркнуто просто — на нем скромная белая сорочка и темный галстук. На Толстом голубая водолазка, обрисовывающая его выпуклую грудь и мощную мускулатуру. Один только Бизнес блещет в прямом смысле этого слова: на нем блестящая рубашка и галстук из такого же, только чуть потемнее, материала.

Но Рейн недолго приглядывается к собравшимся. Вот уже подходит к нему Рийна с двумя полными бокалами, она весело улыбается, словно и не было никогда в ее жизни печальных и трудных минут.

Хорошее вино. С легкой горчинкой, оно ласкает нёбо, словно молоко с медом. В этом доме, как видно, именно такие вина и ценят.

Да, бокал стоит выпить до дна!

На него смотрят темные глаза Рийны, в них отражаются крохотными огоньками горящие свечи.

Это опять прежняя Рийна — хохотунья, которая весело носилась с ним по улицам, стучала по водосточном трубам, колотила кулаками в запертые двери.

И вот уже она тянет его танцевать.

По сравнению со своей партнершей, Рейн танцор неуклюжий и беспомощный. Его резкие угловатые движения, неуверенные па — все говорит о том, что, кроме школьных курсов танцев, никакой другой практики у него не было. Где уж ему тягаться с Толстым, с Бизнесом, с Рийной, они танцуют свободно, раскованно. А Рейн танцами никогда не увлекался, но сейчас ему бы очень хотелось быть Рийне достойным партнером.

Дверь комнаты открывается. На пороге стоят мужчина и женщина. Они в пальто, оба держатся с подчеркнутым достоинством, солидно.

Ильмар немедленно приглушает маг.

Рейн смутно припоминает, что когда-то он этих людей уже видал. Это же родители Ильмара!

— Простите, — говорит мать, она средних лет, но хорошо сохранилась, да и подкрашена умело. — Я постучалась, только разве вы тут услышите. Мы с отцом уходим. Ведите себя хорошо. И смотрите, дом не разнесите!

Она легонько машет им рукой. Отец, словно в подтверждение слов жены, кивает на прощанье.

Но тут мать Ильмара замечает вдруг Рейна и устремляется к нему. Танцующие замирают на месте. Ильмар, поднявшись, выключает магнитофон.

Мать Ильмара протягивает Рейну руку и, глядя на сына, произносит с мягким укором:

— Ты и не представил мне своего нового друга!

— Да это же Рейн. Мой бывший одноклассник. Ты разве не помнишь? Он приходил к нам в корону играть… — с улыбкой объясняет Ильмар.

— О-о… неужели? Я вас не узнала. Здравствуйте! И где же вы работаете?

— Я учусь еще в школе, в той самой, — отвечает Рейн.

Ответ Рейна ей как будто не по душе, но она ничем не выказывает этого и светским тоном произносит:

— О-о, ученье свет… — но заканчивает фразу так, что слова ее звучат откровенной насмешкой: — Если б за это еще и приличную зарплату потом платили, так все бы ничего. Наш Ильмар, во всяком случае, решил стать селфмейдменом!

Отец Ильмара с деланным упреком прерывает ее:

— Послушай, мать, опять критикуешь существующую систему оплаты труда! Всяк кует свое счастье сам! Жить надо в свое удовольствие! Вечно тебя что-то не устраивает! Пошли уж наконец, а то коньяк выдохнется!

— Извините! — Ильмарова мамаша улыбается Рейну и, обращаясь уже ко всем, объявляет:

— Как прекрасно, что в нашем доме бывает столько молодежи! Это для нас большая радость и честь! До свидания, дети! Чао, Илли!

Родители уходят, дверь закрывается.

Совершенно растерянный, Рейн смотрит туда, где минуту назад стояли светящиеся довольством Ильмаровы родители. И церемония знакомства, и внимание матери Ильмара, и то, что при виде родителей Ильмар встал и приглушил музыку — все говорит о том, что в их семье уважают хорошие манеры. Ничего подобного дома у Рейна не было. У них с матерью отношения сугубо деловые, обыденные, серые какие-то. Приди, поди, не делай, помоги, кто это был, возьми, подержи, подай, сходи… А такого, чтоб мать накрасилась, такого Рейн не видал. Разве что накануне праздничного собрания в больнице или перед тем, как в школу пойти, бигуди накрутит — вот и все.

И Рейн ощущает в душе словно бы сожаление, что у них с матерью нет ничего похожего, ничего такого… красивого, непривычного.

Дверь закрылась.

Толстый демонстративно напрягает бицепсы и вопит вовсю:

— Цирковое представление! Силовые номера! Борьба! Выступают смешанные пары! В первый и последний раз в Эстонии! Во второй и предпоследний — в Прибалтике! Подходи, не стесняйся! На ковре Адам и Ева!

Толстяк хватает свою партнершу, с которой только что танцевал, и бросает ее на тахту. Та смеется, визжит, вскакивает и, лавируя между стульями, пускается наутек. Толстый пытается поймать ее. Глядя на них, и другие девчонки начинают истошно визжать, Бизнеса и Длинного тоже охватывает охотничий азарт. Начинается всеобщая кутерьма, вскрики, хохот. Звенят рюмки, мечется пламя свечей.

Рейн оказывается в стороне от этого бешеного веселья. Ошеломленный, он глядит во все глаза на мелькающие коленки девушек, на Бизнеса и Лори, катающихся по тахте, на поцелуи, вроде и силком целуют и в то же время нет.

Он все глядит, глядит, и словно какая-то пружинка закручивается в нем до предела. Схватив со стола бокал, Рейн жадно выпивает его. И тут к нему подбегает Рийна и шаловливо взлохмачивает ему волосы.

— Ребята! — вдруг выкрикивает Рейн. Похоже, из него рвется наружу все то, что он до сих пор подавлял в себе, что все нравоучения и наставления поколеблены в нем этой волнующей азартной возней. Пружина, до отказа закрученная пружина вот-вот раскрутится!

— Ребята! — кричит он снова.

Гомон слегка стихает.

— Ребята! — кричит он в третий раз. — Сегодня определится натурщица! Ура!

И Рейн бросается ловить Рийну.

— Во дает!

— Ура! Лови натурщицу!

— Ну сказанул!

Такими вот возгласами встречают собравшиеся заявление Рейна, и кутерьма разгорается с новой силой.

Один только Длинный со своей девушкой остается в стороне и внимательно следит за Рейном, который изо всех сил стремится поймать Рийну, а она все пытается ускользнуть. Вот… вот сейчас он ее схватит. Но не успевает он прижать ее к себе, как Ильмар берет Рейна под руку и, не сказав ни слова, выводит его из комнаты в переднюю, а оттуда в гостиную — с камином и огромной пальмой. Всю комнату, от стены до стены, покрывает ворсистый мягкий ковер, в комнате свежо и прохладно.

Ильмар заставляет Рейна опуститься в глубокое мягкое кресло.

— Чего ты… — недовольно начинает Рейн.

— Успокойся. Поговорим, — произносит Длинный и достает из бара бутылку шампанского и два высоких фужера. Серебряная фольга падает на пол, большая пробка выстреливает в потолок, чуть желтоватое вино с шипением наполняет бокалы.

Ильмар чокается с Рейном. Рейн осторожно пригубляет пенистый напиток. Такого он еще не пробовал. Как-никак пять пятьдесят бутылка… Он разглядывает сквозь стекло серебристые пузырьки и уже с удовольствием осушает бокал.

— Приятное винцо, — замечает он будничным тоном, как будто пить шампанское — дело для него привычное, чуть ли не за каждым обедом и ужином приходится.

— Ну так пей! — Ильмар подсаживается к Рейну и все подливает.

— Ворона видал? Сожалел о своем проступке? А? — спрашивает Ильмар как бы между прочим, только для того, чтобы сказать что-то. Но взгляд его зорко следит за собеседником, отмечая малейшие перемены в тоне, в настроении Рейна.

— Ага, у бедняги такая физиономия была! — радостно кивает Рейн. — Заплатил за ремонт — не пикнул! Десять рэ семьдесят копеек. Чертовски мило с твоей стороны…

— Ерунда… — и, махнув рукой, Ильмар переводит разговор на другое. — Как тебе у нас?

— Отлично! — Рейн поднимает большой палец.

— Вот так и живем… — замечает Ильмар. — Если тебе у нас нравится, заходи. Не сочти за труд. А как ты сам на досуге развлекаешься?

— Да я… — Рейн разводит руками и с откровенностью подвыпившего человека объясняет: — Сам понимаешь… Комната-кухня… Мать санитарка, на полторы ставки вкалывает. От получки до получки еле дотягиваем. Вечно всякие пособия просить приходится… Стыда не оберешься… Какие уж тут развлечения!

Ильмара его откровения не волнуют. Он терпеливо выслушивает Рейна и, прихлебывая вино, нарочито равнодушным голосом спрашивает:

— И часто ты у мамаши бываешь, в больнице, я имею в виду?

Голос-то у Ильмара равнодушный, но его поза, выражение лица выдают внутреннюю напряженность, ответ, похоже, волнует его куда больше, чем можно судить по тону.

— Да семьсот семьдесят семь раз заходил! — и Рейн хохочет над собственной шуткой.

— А я еще ни разу не сподобился в таком месте побывать, — сокрушается Ильмар. — Послушай, а там, в больнице, аптеки случайно нет?

— А как же! Конечно, есть. Здоровый такой шкаф. На одной дверке «А», на другой «В»… Знаешь, что это «А» обозначает? — Рейну не терпится похвастать своими познаниями.

— Нет, не знаю! — Ильмар как-то очень уж поспешно мотает головой. — А ты расскажи!

— В шкафу «А» хранятся всякие яды! Вот! — радуется Рейн, наконец-то ему удалось хоть в чем-то показать свое превосходство.

— Да ну! — удивляется Ильмар, и по лицу его скользит усмешка. — Так эти яды, наверное, под секретным замком и строго охраняются.

— Не знаю… Замок вроде самый обыкновенный, — объясняет Рейн, — только ключ от него у дежурной медсестры, в столе.

— А где эта аптека находится? — проявляя признаки нетерпения, спрашивает Ильмар. Как будто до сих пор они пустой болтовней занимались, только время зря тратили.

— В подвале… или полуподвале, как это называется, — охотно поясняет Рейн и снова отпивает шампанского. До чего же нежное вино! Как приятно от него во рту!

Из комнаты Ильмара доносятся музыка, взрывы смеха. Звуки эти влекут Рейна, и он замирает, вслушиваясь в них.

— Да ну ее, эту аптеку! Пошли лучше повеселимся! — Рейн готов уже сорваться с места, но Ильмар удерживает его и спрашивает настойчиво:

— Окно аптеки куда выходит?

Рейн долгим взглядом смотрит на Ильмара, пытаясь собраться с обрывками мыслей в хмельной голове. Собирается, собирается и наконец спрашивает бесцветным голосом, в котором все-таки угадывается и легкое подозрение, и настороженность:

— А тебе зачем?

Ильмар колеблется секунду-другую. Прихлебывает вино. Закуривает, глядя на лиловатое пламя зажигалки. И наконец решается. Задувает огонек и, облокотившись на ручку кресла Рейна, произносит доверительно:

— У нас от своих секретов нет… Видишь ли, надо бы в ту аптеку наведаться.

Столь откровенный ответ не оставляет ни малейших сомнений в том, что Ильмар имеет в виду, и Рейн в первую минуту даже теряет дар речи.

— За-зачем? — вырывается у него. Он еще не понимает. — В аптеку? Да валерьянка в любой аптеке имеется… Копейки стоит…

Вымученная шутка насчет валерьянки не вызывает улыбки даже у него самого, не говоря уж об Ильмаре. Длинный абсолютно серьезен, даже суров.

— Надо, значит… — он уходит от ответа и резко меняет тактику: — Не хочешь, друг, зашибить хорошую денежку? Без всякого труда…

— Почему не хочу… — начинает Рейн и тут же пугается: такой ответ, такое поспешное согласие после того, о чем шла речь, означает только одно.

Одно-то одно, но Рейн чувствует, как легкий испуг тут же сменяется жгучим любопытством. Словно что-то внутри задрожало. Испуг и причина, его вызвавшая, начисто вылетают из головы, и Рейн, невольно переходя на шепот, спрашивает:

— Предположим… А что надо делать?

С явным облегчением Ильмар подносит ко рту бокал и медленно отпивает несколько глотков. Самый ответственный момент разговора миновал, самый ответственный момент всей подготовки к делу теперь позади. «А что надо делать?» — этот вопрос, конечно, продиктован одним лишь любопытством. Ясно. Но в то же время Рейн как бы пошел на попятную, вроде дверь чуть-чуть приоткрыл… Теперь только ногу поставить, чтоб ее было невозможно закрыть…

— Покажешь, где окно аптеки и в какой комнате медсестра дежурит ночью, — коротко и ясно отвечает Ильмар. Так коротко и ясно, словно ответ давно уже продуман.

— Только и всего! — удивляется Рейн. Чуткое ухо Ильмара улавливает в его возгласе вздох облегчения. «Отлично, — думает про себя Ильмар. — Клюнул…»

Он усмехается и говорит громко:

— А ты что думал!

— Ничего я не думал! — обижается Рейн, понимая, что Ильмар намекает на что-то конкретное, намекает на то, чего он, Рейн, действительно еще не думал.

— Да там же взять нечего! — неожиданно, с ноткой отчаяния, вырывается у Рейна. Он хочет еще раз постараться убедить Ильмара в бессмысленности его затеи, поколебать его в своем решении. Вот если б Ильмар одумался, эта внутренняя дрожь перестала бы мучать Рейна, улеглось бы любопытство, исчезло бы досадное чувство должника, испарилось смутное стремление быть не хуже других, пропало бы давнишнее желание, которым он теперь загорелся вновь, — купить хороший фотоаппарат…

Рейн, конечно, не анализировал так вот, по пунктам, свое душевное состояние. Он на это просто не был способен, да и времени для такого самоанализа не было. Он только ощущал, как новое незнакомое ему чувство опустошает, разрушает его. Если это будет продолжаться еще долго, воля его в конце концов сломится. И будет он тогда не Рейн, а кто-то другой. Но он-то не хочет, не желает становиться кем-то другим, опустошенным и сломленным. Он хочет по-прежнему оставаться Рейном Эрма, хотя это чертовски трудно, пока Ильмар говорит об аптеке, об окнах. Надо, чтоб Ильмар кончил этот разговор, поставил крест на своем плане. Только это может спасти Рейна Эрма!

И Рейн снова бросается уговаривать Ильмара:

— Да там же, честное слово, взять нечего!

— Это уж не твоя забота! — уходит от объяснений Ильмар. И его уклончивый ответ кажется Рейну очень мужественным, он вселяет в Рейна спокойствие и уверенность. Значит, Длинный знает, он сам обо всем побеспокоится, он сделает. Так что пусть Ильмарова голова болит — его дело отвечать.

— А как вы собираетесь это провернуть? — с простодушным мальчишеским любопытством спрашивает Рейн.

— Хочешь вместе с нами пойти?

Рейн отшатывается, будто его в лицо ударили.

И тут дверь распахивается настежь, и в комнату, отплясывая польку, влетают Бизнес и Лори.

Бизнес изучает на свет пустую бутылку из-под шампанского и заплетающимся языком восклицает:

— Обхаживаешь гаврика, значит!

Рейн чувствует себя задетым. Он хочет вскочить, но Ильмар усаживает его обратно и, обращаясь к Бизнесу, произносит жестко и властно:

— Повежливее, пожалуйста, когда говоришь о моем однокласснике! Кто оскорбляет его, оскорбляет меня!

Бизнес тотчас тушуется, бормочет:

— Да нет, парень что надо… Какие уж тут оскорбления… Припрятал мои вещички в надежном месте… И никому не пикнул…

— …даже Лори! — самодовольно вставляет Рейн.

Его реплика вызывает у Ильмара удивление:

— Ого! Догадался! У тебя неплохой нюх и голова тоже работает! — он дружески хлопает Рейна по спине. — А что в той сумке было, тоже знаешь?

— Нет, — Рейн качает головой. — Я в чужих вещах не роюсь.

— О-о, добродетель, добродетель, отпусти меня! — Бизнес закатывает глаза.

— Там было три кирпича и разное тряпье! — с хохотом объясняет Ильмар.

— А-а… — до Рейна доходит, что все это — с самого начала и до конца — была проверка. И, не зная, как отнестись к этому, он умолкает озадаченно.

А Бизнеса явно гложет зависть или какая-то тайная ненависть к новому парню. Он снова заводится:

— Что толку-то с головы этой… Как до серьезного дела дойдет, так, небось, полные штаны наложит, и след потянется по сырой траве…

Лори прыскает. Давненько Торгаш не выдавал ничего такого остроумного. Стоит польстить ему смехом. Он на лесть падок…

В мгновение ока Рейн вскакивает с кресла и подносит кулак к самому носу Торгаша. Назревает драка, но Длинный, повысив голос, пресекает ее и выставляет Бизнеса и Лори за дверь. Затем снова усаживается рядом с Рейном и прежним деловитым тоном продолжает прерванный разговор:

— Значит, ты придешь… и укажешь нам окна…

— Чертов Торгаш! — со злой обидой роняет Рейн.

Ильмар приподнимает голову, словно почуяв что-то. Приподнимает голову и, не сводя глаз с Рейна, говорит:

— Торгаш, конечно, скандалист известный… Не сердись! А с другой стороны, откуда ему знать, что ты за человек! По-своему он вполне прав.

— Прав! Он прав! Это за ним след тянется… — выпаливает Рейн. Оскорбительное замечание Бизнеса, насмешливый хохот Лори, дурацкое испытание с сумкой…

Всего этого вполне достаточно, чтобы уязвить самолюбие.

— Ну ладно… Так ты придешь? — еще раз спрашивает Ильмар.

— Приду… приду… О чем речь! Всякие еще будут тут плевать тебе в рожу… — вырывается у Рейна.

— Заметано! — Ильмар протягивает руку, Рейн отвечает пожатием. Длинный командует: — Встречаемся завтра вечером в одиннадцать на углу, как всегда.

Неожиданно он хватает Рейна за грудки, поднимается сам и Рейна заставляет встать.

— Ты обещал и держи язык за зубами! Если что, из-под земли достанем и отбивную из тебя сделаем! — угрожающе произносит он, не сводя глаз с Рейна и словно внушая ему своим пристальным взглядом полное послушание. Но тут же смягчается:

— Целое состояние отхватишь. И риска никакого.

— Да что я с этими деньгами… Откуда они вдруг у меня… — лепечет Рейн. Обида развеялась, но голова после шампанского соображает плохо, и он не в состоянии проанализировать происшедшее. Только какое-то смутное чувство вины владеет им.

— Откуда деньги… — повторяет Ильмар и со смехом предлагает:

— Скажешь, что в спортлото выиграл! Ты же этих билетов целую кучу купил. После того, как пропустил стаканчик коктейля!

— Ты откуда знаешь? — удивляется Рейн.

Длинный смеется самодовольно:

— Я много чего знаю…

Снова распахивается дверь, и в гостиную вваливаются шумные гости, которым надоело веселиться без хозяина. Они подхватывают Ильмара с Рейном, и те не сопротивляются. К чему? Они уже все обговорили, обо всем условились.

В комнате Ильмара Рейн первым делом находит Рийну, ее не было в числе ворвавшихся в гостиную.

Она сидит, устало сложив руки на коленях, приклонившись головой к радиоприемнику. Радио играет совсем тихо. Кто-то поет о счастье, о любви. Рийна, закрыв глаза, всей душой переживает сентиментальную песенку, мечтает о том, чтобы и у нее было так.

Рейн садится рядом с Рийной на тахту.

Толстый врубает магнитофон на всю катушку, так что полностью заглушает тихую тоскующую мелодию.

Зажав уши, Рийна откидывается на тахту, тело ее содрогается от рыданий.

«На последнем классном часе мы обсуждали всевозможные экономические проблемы. Как в масштабах страны, так и в масштабах своей семьи. Мы говорили о планировании доходов и расходов, об экономии, экономическом стимулировании, премировании, фонде заработной платы… Десятиклассникам пора уже разбираться в таких вопросах.

Я привела ребятам в пример Рейна, который, похоже, ни одного рубля не тратит не подумав. Я уверена, что Рейн вел бы себя точно так же, если б у него водились деньги… Рейн привык считать каждую копейку, и бережливость для него совершенно нормальное отношение…» (Из выступления классной руководительницы на педсовете.)

Больница — огромное здание с большими флигелями. Вдоль задней стены больницы разбит газон, растут деревья, кусты, здесь устроены клумбы и проложены дорожки, стоят скамейки. Больные, идущие на поправку, гуляют здесь, разминая ноги, ослабевшие от долгого лежания на больничной койке.

Сейчас полночь. Больные спят, свет почти во всех окнах давно погас. Темно и в окнах полуподвала, где расположены процедурные и аптека. Светлой вертикальной полосой светятся окна двух лестничных клеток. Освещены и три окна первого этажа. Там сидят двое в белых халатах — дежурная медсестра и дежурный врач, занятые неторопливой беседой.

На улице, в темном парке, в тени деревьев и кустов стоят Длинный, Толстый. Торгаш и Рейн.

Рейн указывает на флигель, еле-еле освещенный фонарем. Жесты его скупы. Он поднимает растопыренную пятерню — пятое окно с краю.

Длинный зажигает фонарик, направляет его на спрятанный под полой листок бумаги, на нем начеркан какой-то план: коридор, двери по обе стороны, лестница. Одна из комнат нарисована более детально. Прямоугольниками, скорее всего, обозначены стол, стулья, шкафы у стены. На левой половине шкафа нарисована большая буква «А».

Рейн проводит пальцем по плану, шепчет что-то, уточняет, объясняет. Трое остальных внимательно слушают его. Все четверо стоят бок о бок, заслоняя освещенный листок от случайных любопытных глаз.

Толстый распахивает куртку. Свет фонарика выхватывает солидную связку ключей, прицепленную к специальной петле. За пазухой у него полно еще всяких кармашков, петелек. Из них торчат всевозможные рабочие инструменты или отмычки. Настоящий ходячий склад, а не человек.

Много лет назад маленький толстый пятиклашка нашел в подвале у бабушки связку ключей. Один ключ был большой, тяжеленный — от амбара, сказала бабушка, другой, малюсенький, отпирал и запирал бабушкину шкатулку с украшениями. Ключи были интересные, и мальчик открыл для себя новый мир, пусть и крохотный. Так было положено начало любопытной коллекции. Большие, маленькие, старинные, современные — любые ключи интересовали его. В седьмом классе у него было уже сто с лишним ключей. И тогда в один роковой день закралась к нему мысль: у меня столько всяких разных ключей, а ведь ключом можно отпереть дверь! Какой-нибудь ключ куда-нибудь да подойдет! А за дверьми, за чужими дверьми, сколько интересного может быть!

С этого все и началось.

За дверьми интересного оказалось много, и руки чесались прихватить кое-что с собой.

Теперь, спустя годы, Толстый может предложить своим приятелям и ключ, и отмычку, и ломик. Все эти орудия по большей части сделаны его собственными руками, он любит мастерить. Дома, в подвале, у него есть всевозможные напильники и пилы, тисочки и паяльники… Он запросто смастерит тебе подсвечник, браслет, отмычку, кастет, финку или украшение на шею — у него золотые руки. Но в душе он искатель приключений. И время от времени это заставляет его бросать все свои поделки и, махнув рукой на работу, он пускается в путь, не в плацкартном вагоне, само собой, и не с туристской путевкой в кармане. Нет. Толстый путешествует в тамбурах и товарных вагонах, на третьей полке, на платформах… Он спит где придется, ест что попадется, он мошенничает, ворует и спекулирует… Удовлетворив свою страсть к приключениям, он благополучно возвращается домой и снова долго хранит верность Длинному и временным работам. По-своему предан он и бабушке, у которой живет: достает топливо, красит полы, чинит утюг и грелку…

Сейчас же временно верный Толстый вместе с Торгашом отправляются на дело. У обоих через плечо пустые рюкзаки, а у Бизнеса еще болтается на боку поместительный карман.

Они подбираются к пятому окну. И застывают, словно приклеенные к стеклу. Наконец раздается легкий скрип. Стекло вырезано. Они открывают шпингалеты и залезают в больницу.

Длинный с Рейном стоят в тени деревьев и кустов. У обоих на лицах написано напряженное ожидание.

Тишина. Порыв ветра. И снова тишина.

Проходят секунды. Минуты.

Рейна постепенно начинает одолевать беспокойство. Словно огромная удушающая туча, наваливается оно на него, все глубже и глубже проникает в душу. Ему хочется стряхнуть ее, изгнать из себя. Но он только переминается с ноги на ногу, нервно сует руки в карманы, чтобы тут же вынуть их, да облизывает пересыхающие от волнения губы.

Только теперь, когда ребята пробрались через окно в больницу, Рейн осознает, в чем он участвует. До сих пор, весь вчерашний вечер, весь сегодняшний день его мучили какие-то необъяснимые сумбурные мысли: и недовольство собой, и желание получить деньги, стать не хуже других, избавиться наконец от чувства долга, и жгучее любопытство, и страх, ожидание следующей вечеринки, стыд… Теперь же остался один страх. Отвратительный, гнусный, откровенный страх.

Сегодня почти на всех уроках он получал замечания за невнимательность. Но ничего не мог поделать с собой. Мысли беспорядочно теснились в его голове — и на уроках, и во время перемен. Не давали покоя дома. Рейн вышел на улицу, надеясь, что хоть тут-то они оставят его, но нет. И он стал ждать лишь одного: чтоб стрелки поскорее приблизились к одиннадцати, чтоб сдержать данное слово и освободиться наконец от гнета этих навязчивых мыслей. Нарушить слово или пойти на попятную ему и в голову не пришло. Было все-таки в этой сумятице мыслей столько соблазнов, во всяком случае, не меньше, чем сомнений.

Вот и одиннадцать. И все слилось в один только жуткий страх.

— Я пойду… А? — робко, едва слышно спрашивает Рейн, он словно заранее боится возражений Ильмара.

В ворота больницы въезжает «скорая», свет ее фар прочерчивает больничный скверик, выхватывает из темноты клумбы и песчаные дорожки.

— Не шевелись! — шепчет Ильмар. До сих пор он хранил спокойствие, невозмутимое спокойствие. А чего ему, собственно, волноваться! По сравнению с Толстым или Бизнесом он, можно сказать, ничем не рискует. Он стоит в стороне, в любую минуту может удрать… К тому же у него алиби! В его комнате сейчас играет магнитофон… Отец, мать, гости могут кому угодно подтвердить, что Ильмар провел весь вечер дома. Слушал магнитофон, сам пел… Кому придет в голову, что это пение тоже было записано на пленку… Дверь заперта изнутри, родители к этому давно уже привыкли.

— Они сейчас вернутся. Вместе и пойдем, — продолжает Длинный, как только «скорая» останавливается. Несмотря на внешнее спокойствие, в словах Длинного звучит смятение. Один он здесь, в кустах, ни за что не останется.

Тишина. Хлопает дверца «скорой». Снова тишина. Снова тревожное, захватывающее дух ожидание.

— Какого черта они там… копаются! — не выдерживает Длинный.

Рейн оглядывается по сторонам, как будто сию минуту ждет нападения: то ли кто-то набросится на него, то ли схватит за шиворот, то ли просто опустит на плечо тяжелую руку… Рейн сейчас думает о том только, как бы удрать отсюда. Скрыться! Исчезнуть из этого скверика, бегством спастись от своего страха.

Неожиданно в окне коридора, откуда лестница ведет в полуподвал, вспыхивает свет.

Кто-то спускается вниз! Неужели они услышали там что-то? Или это случайность? Или дежурной медсестре понадобилось что-то в аптеке?

Длинный вздрагивает.

— Беги! Предупреди! — бросает он Рейну. Вместо привычной властности в голосе его слышится паника. Приказ же вообще лишен смысла: так или иначе предупредить ребят уже невозможно.

Страх, трусость, желание сохранить свою шкуру настолько явны, что Рейн, забыв о собственных страхах, выходит из себя:

— Сам беги! Дурак… не успеть же!

— Беги! Не то пожалеешь! — цедит сквозь зубы Длинный, пытаясь вытащить что-то из кармана. Наконец это ему удается. В слабом свете фонаря Рейн различает в руках Длинного дубинку.

Рейн отскакивает в сторону.

В эту минуту свет зажигается и в самой аптеке.

У Длинного вырывается отчаянный стон.

Свет в аптеке тотчас гаснет. Но и коридоре, ведущем к аптеке, свет горит по-прежнему.

Тишина. Тишина. Только отдаленный городской шум. Только шум в ушах.

Из окна аптеки вылезают Бизнес и Толстый. Несколько десятков шагов — и вот уже они в тени деревьев. Рюкзаки туго набиты, что-то булькает в них. До отказа набита и торба, висящая на боку Бизнеса.

Не обменявшись ни словом, все четверо исчезают в кустах, пробираются к задней калитке и выходят на улицу.

Тихо, как бывает тихо на ночной окраине.

— Порядок? — считает наконец нужным поинтересоваться Длинный.

— Полный! — гордо отвечает Толстый и одергивает полы куртки. При этом раздается негромкое позвякивание. Наверное, в спешке не все инструменты попали на свои места.

Бизнес сворачивает направо, Толстый — налево.

Длинный говорит Рейну:

— Завтра вечером заглядывай к нам, — и торопливо переходит через улицу. И вот он уж затерялся на стройплощадке среди груд кирпичей и прочего материала.

Рейн бросается бежать, как будто преследователи вот-вот настигнут его.

Как хорошо, что сегодня у матери ночное дежурство! А то ее расспросы да подозрительность с ума способны свести: ведь он не может толково объяснить, где так задержался.

— Здравствуйте, товарищ Каземаа!

— Здравствуйте, здравствуйте!

— Ох как хорошо, что я вас застала! Прохожу мимо школы, зайду-ка, думаю, может, вы свободны… Да у меня-то ничего нет, просто хотела поблагодарить вас. Наш местком выдал все-таки мне пособие, купили Рейну кое-что из одежды. Спасибо, это все по вашему совету, и какую замечательную характеристику вы написали ему! Стоит ли он вообще того… Я всегда говорю, ты только б не отбился от рук. Читала я вашу характеристику, и прямо слезы на глаза наворачивались… Спасибо вам преогромное, вы хоть входите в наше положение, помогаете нам… Рейн, бывает, противится, мол, попрошайки настоящие, да что он понимает… У нас государство все-таки помогает…

Комната Ильмара тонет в мерцающем свете свечей, клубах табачного дыма и грохоте танцевальной музыки. Особенно много музыки, и она так навязчива, что в комнате, кажется, больше ничего и быть не может. Но нет! Здесь еще семеро гостей, здесь танцуют, общаются, здесь поднимают бокалы. Выносливый народ собрался!

Но даже эти, выносливые, время от времени приглушают маг и распахивают окно. Все-таки несовершенная конструкция — организм человека, вечно ему чего-то хочется, чего-то надо, то одного он не терпит, то другого!

Рейн стоит возле приоткрытого окошка и от нечего делать попыхивает сигаретой. Во рту появляется чужой противный вкус, и Рейн гасит сигарету в пепельнице. Пить вино куда приятнее. Да и чем заняться ему, чтобы как-то скоротать время. Рийны нет. Ильмар вроде сторонится его… Дверь открыл, пробормотал: «Привет!» и сразу назад к своей писаной красавице. Даже не посмотрел на Рейна толком. Следует ли понимать это так, что мавр сделал свое дело, мавр может уходить: показал им, где окно аптеки, а теперь никому до него и дела нет? Катись, мол, куда подальше… Нет, пожалуй, не совсем так. Вон Ильмар, покинув свою красотку, с бокалом в руке направляется к окну, подходит к Рейну.

Секунду-другую оба молчат — ни тот, ни другой не заводит разговора. Обоим мешает какая-то скованность, напряженность, которую ни один из них не в состоянии объяснить.

Наконец Ильмар, повернувшись к гостям спиной, негромко, с привычной для него резкостью сообщает:

— Товара было всего ничего… Для начала твоя доля мизерная… В размере аванса!

— А что за товар? — как бы между прочим интересуется Рейн, вроде как для того, чтоб Ильмару было что сказать. То, что Ильмар отказывается от своих слов, его не огорчает. Напротив, он такому повороту даже рад.

Ильмар прикидывает, стоит ли ему вдаваться в подробности. Чтобы выиграть время, он приносит бутылку с длинным горлышком, наливает вина. А приняв наконец решение, довольно неприязненно пресекает дальнейшие расспросы:

— Как-нибудь в другой раз поговорим.

Сегодня Ильмар держится солидно, неприступно. Сегодня в нем трудно признать вчерашнего паникера.

Рейн изучает Длинного внимательным взглядом. Прихлебнет между делом вина и все смотрит. Что-то в Рейне изменилось. Это уже не любопытный мальчишка, которому во что бы то ни стало хочется быть не хуже других. Тут, возле окна, стоит юноша достаточно уверенный в себе. За вчерашнюю ночь и сегодняшний день в нем совершился переворот. Еще и суток не прошло с тех пор, как он, ничего не видя и не слыша, примчался домой, запер дверь на ключ и затаился в темной комнате, как будто эти меры предосторожности могут спасти от страха. Как будто страх не проникнет в закрытую дверь.

Постепенно страх прошел. Родные стены словно поглотили его. Но вместо страха появилось неприятное чувство пустоты и безнадежности. Что-то похожее ему пришлось пережить в прошлом году, когда они всем классом поехали на экскурсию. Слово за слово, ребята стали хвастать, кто смелее, и дернуло же его поспорить, что он залезет на стену старой крепости и сфотографирует оттуда город. Взобравшись наконец с немалым трудом на стену, он стал наводить аппарат на резкость, и тут неожиданно мелькнула мысль: а как же я спущусь вниз?! Вниз-то спускаться всегда труднее, чем лезть наверх. Вот тогда он и ощутил это странное чувство пустоты и безнадежности. На мгновенье ему показалось, что так он и останется навсегда стоять над бездной, на этом каменном пятачке, а ветер вот-вот свалит его с ног, и голова закружится, и он упадет… Упадет с этой высоты туда, вниз, где среди камней поблескивает в крепостном рву мутная вода.

«Дурак, нечего было лезть!» — подумал он тогда про себя.

Рейн так ясно представил себе, как он залез на крепостную стену и как там, между небом и землей, натерпелся страху, что ему даже почудилось во тьме комнаты завывание ветра.

«Дурак, нечего было лезть!», — сказал он себе и зажег свет.

Но чувство пустоты и безнадежности не проходило, как будто Рейн все еще стоит на крепостной стене и, еле держась на ногах от ветра, смотрит вниз, в пропасть.

Вдруг он совершенно явственно представил себе Ильмара, освещенного бледным светом уличного фонаря. Деревья отбрасывали на него расплывчатые тени, придавая его лицу незнакомое выражение — перед ним стоял злобный трус, он смалодушничал настолько, что перестал отдавать себе отчет в своих словах. Да и дубинка в его руках авторитета не прибавила.

Рейну, охваченному приступом опустошенности и безнадежности, было приятно увидеть этот моментальный портрет Длинного. Он внушил ему своего рода уверенность в себе, даже чувство какого-то превосходства, помог избавиться от неприятного наваждения.

Да, с тех пор и суток еще не прошло…

— Как-нибудь в другой раз поговорим… — передразнивает Рейн.

— Да что говорить! Сам знаю! — бросает он в лицо Ильмару с насмешливой улыбкой.

— Чего ж спрашивать, раз знаешь! — Ильмар уже готов сорваться, но тут же, хлопнув себя по лбу, восклицает: — Господи, совсем забыл! Конечно же… Мамаша, небось, рассказала…

— Я еще много чего знаю… — Рейн подражает интонациям Ильмара.

— Например? — Ильмар спрашивает подчеркнуто равнодушно, однако почему-то начинает нервно крутить в руке бокал. Тон Рейна насторожил Ильмара.

— Дежурную медсестру, когда она спустилась в аптеку, тюкнули по голове какой-то железякой, и еще неизвестно, останется ли она жить, — отвечает Рейн, в голосе его звучит как бы угроза, как бы вызов.

Длинный поднимает бокал. Оба пьют.

— Кто знает слишком много и треплется об этом, запросто может, так сказать, пропасть без вести! — многозначительно произносит Ильмар и, немного погодя, с гнусной ухмылкой добавляет: — Читал в газете — опять какой-то парень пропал…

Этот откровенный недвусмысленный намек выбивает Рейна из колеи. Его туз побит козырем, и ходить ему больше нечем. Как тут не спасуешь перед такой угрозой? Да и насколько умно было его намерение, если честно? Глупая, смехотворная надежда, будто ему удастся пугнуть Длинного! Длинного, перед которым он чувствует себя должником, и который, благодаря этому, втравил его теперь в эту историю… Будто стоит ему только повысить голос, стоит лишь намекнуть на более чем серьезные обстоятельства, как Длинный струсит. По своей наивности он верил, что сообщение о тяжелом состоянии медсестры настолько испугает Ильмара, что заставит его просить Рейна держать язык за зубами. И тогда самолюбие Рейна было бы удовлетворено, и он сказал бы холодно: «Ограбление и покушение на убийство — об этом молчать нельзя…». А Ильмар, потеряв всякую гордость, стал бы его умолять…

«Дурак! Сосунок несчастный! — думает про себя Рейн. — Да здесь же не больничный парк… Запросто можно исчезнуть бесследно… Пропасть… Навсегда! И никто не узнает обо мне ничего…».

Угрюмо, и уже без вызова, Рейн спрашивает:

— Ты зачем мне угрожаешь?

Комната вся — от стены до стены, от пола до потолка — полна музыки. Бизнес и Толстый танцуют с девушками. Медленно и расслабленно переминаются они с ноги на ногу. А здесь, у приоткрытого окна, все напряжено до предела, здесь происходит своего рода поединок.

Длинный не сводит глаз с Рейна. Он обдумывает следующий шаг, следующий тактический удар. Он снова наполняет бокал Рейна и неожиданно по-свойски, беззаботно говорит ему:

— Не бери в голову! Ты угрожал мне, я — тебе… Квиты!.. И к тому же не забывай, нас там было четверо! Четверо! И ты в том числе! Вот так… Пей хорошее вино, танцуй себе с красивыми девочками… Может быть, и удастся выкроить тебе десятку-другую… Вино, танцы — остальное тебя не касается! Ясно?

Кто-то стучит в окно. Это Рийна. Наверное, она звонила, но в этом адском шуме даже собственного голоса не слышно, где уж тут услышать звонок.

Ильмар идет открывать.

Как только они входят в комнату, Рейн сейчас же отмечает про себя, что Рийна опять какая-то усталая, безразличная ко всему. В ней и намека нет на ту, другую Рийну — веселую и бесшабашную.

Собравшиеся встречают Рийну громкими возгласами.

— Смотрите, кто пришел! Внимание, внимание! Танцевальная пара мирового класса! Граф Толстый и леди Рийна! — вопит толстяк и тянет Рийну танцевать.

Но Рийна, безучастно отмахнувшись от Толстого, не сводит глаз с Ильмара. Дотрагивается до его руки. В глазах ее мольба, настойчивая мольба. Похоже на то, что она попросила его о чем-то еще в прихожей, как только вошла в дом, однако почему-то Ильмар до сих пор не счел нужным выполнить ее просьбу. Или решил исполнить ее потом, в присутствии всей компании.

На лице Ильмара появляется хорошо знакомое всем присутствующим жесткое неприятное выражение. Можно подумать, что у него созрел какой-то план, и он заранее предвкушает, как осуществит его. Рот Ильмара искривляется в усмешке, но он тут же придает лицу суровое выражение.

Неторопливо, с достоинством, подходит Длинный к письменному столу, приглушает звук магнитофона, собираясь сообщить что-то. Но еще до этого он вместе со стулом придвинулся к Рейну, и шепнул так, что только он и услышал:

— Сейчас супершоу будет!

Ильмар шепнул это так доверительно, так по-свойски, как будто свое особое расположение Рейну выказал. Но сможет ли это сгладить то напряжение, ту враждебность, которая всего минуту-другую назад вклинилась между ними? Ильмар, во всяком случае, на это рассчитывает. Иначе бы он не шептал так доверительно, не одарил бы его своим вниманием.

Длинный снова принимает суровый вид и говорит:

— Прошу спокойствия и внимания.

Кто садится поскорее, кто просто устраивается поудобнее. Иные торопятся выпить вина. Все эти приготовления говорят о том, что компания готовится смотреть какое-то представление, и оно ей не в новинку.

Рийна тоже оглядывается, куда бы сесть, но Длинный бросает ей коротко:

— Ты будешь стоять!

На Рийну его слова действуют, как удар хлыста. Она умоляюще протягивает руку в сторону Ильмара, но рука тут же бессильно опускается, Рийна как будто наперед знает, что просить нет смысла, что все равно придется покориться.

Суровым голосом, совсем как судья, Длинный говорит:

— У меня есть сведения, что ты, Рийна Кулль, возвела поклеп на всех нас. Этот твой проступок заслуживает сурового наказания!

Все с удивлением переглядываются, взволнованно перешептываются. Хотя, как знать, может быть, они только притворяются удивленными? Старательно подыгрывают Длинному? Возможно, это только послушные статисты в спектакле, который собирается разыграть Ильмар?

Бизнес с удовольствием тянет.

— Пусть расскажет, что и как…

Ильмар кивает Рийне:

— Слышишь, мы ждем объяснений!

Рийна взволнованно разводит руками, растерянно переводит взгляд с одного на другого:

— Это неправда!

Ильмар тотчас обрывает ее:

— Врешь! Забыла, что ты на прошлой неделе сказала Вирве в кафе!

Неожиданно для себя, в порыве какого-то отчаяния, Рийна с вызовом заявляет:

— Ну сказала, что танцуете плохо!

— Ага! Выходит, все-таки оклеветала! — медленно, с расстановкой произносит Длинный.

Толстый вскакивает, орет нетерпеливо:

— Ясное дело! Наказать! Наказать!

— Кто против? — спрашивает Длинный.

Все взбудоражены до предела. Рейн смотрит на них с недоумением и любопытством. Что-то распалило их за время этой недолгой словесной перепалки. Раздаются нетерпеливые возгласы:

— Согласны, согласны!

— Да чего там!

— Понятное дело, наказать!

Длинный продолжает играть все ту же роль строгого, но справедливого судьи. Растягивая слова, он спрашивает патетически:

— Какое же наказание должна понести Рийна Кулль?

Рийна стоит, прижав руки к груди, не глядя ни на кого. Впечатление такое, будто она уже заранее знает, что ее ждет, и поэтому вся ее поза выражает покорность, какую-то обреченность, примирение с неизбежным…

Толстый визгливым голосом выкрикивает:

— Пусть разденется догола!

По-прежнему разыгрывая из себя строгого судью, Длинный поясняет наставительно:

— Этого мало. К тому же это наказание применялось уже не раз. Сделаем ей сегодня на животе подходящую татуировочку, а? Наколем ей мы слово «клевета»? Ну как?

— Идея!

— Вот так и сделаем!

— Давай начинай!

Длинный приказывает Рийне:

— Ну, чего же ты ждешь! Приготовиться к исполнению приговора!

Затем отдает распоряжение Толстому:

— Иголки и чернила здесь, в столе. Начинай. Каждый колет по букве!

Слово «колет» звучит как-то особенно кровожадно. Кажется, Длинный уже предвкушает, какое унижение, какую боль эта операция доставит девушке.

Скрестив на груди руки, Рийна пятится к двери. Но Лори с булькающим злорадным смешком выталкивает ее обратно на середину комнаты.

Толстый с многозначительным видом выкладывает на стол иголки, пузырек с чернилами, вату.

Как завороженная, следит за этими приготовлениями Рийна. Губы у нее дрожат.

Длинный достает из ящика стола плоскую продолговатую коробочку. В ней несколько крохотных ампул и шприц. Длинный кладет все это на стол, рядом с иголками и чернилами, так, чтобы видела Рийна. Делает он это нарочито медленно, откровенно и цинично ухмыляясь.

Бизнес нетерпеливо бросает Рийне:

— Ну давай поскорее!

В два прыжка Рейн оказывается посреди комнаты:

— Да вы что! — Он оглядывается по сторонам, ища поддержки у собравшихся.

Длинный хватает Рейна за руку и сжимает ему мизинец. Гримаса боли перекашивает лицо Рейна. Длинный так больно скрутил ему палец, что у Рейна вырывается стон. А Длинный сжимает ему мизинец все сильнее и сильнее и с угрозой цедит сквозь зубы:

— Не советую говорить в таком тоне! У нас дисциплина железная!

Безуспешно пытается Рейн высвободить руку, малейшее движение причиняет невыносимую боль. Кажется, косточки мизинца вот-вот хрустнут.

Длинный теперь молчит, впившись взглядом в лицо Рейна. Он испытывает наслаждение, причиняя другому боль.

Наконец Ильмар все-таки отпускает руку Рейна. Он уверен, что подобное предупреждение, такое требование дисциплины достаточно красноречиво и теперь Рейн знает, какого рода успокоительные приемы у них здесь в ходу. К тому же его протест вызвал всеобщее недовольство — надо думать, ему стало ясно, что сорвать захватывающее зрелище никто не позволит. Тем более, что все они сегодня выступают в роли главных действующих лиц: «Каждый колет по букве!»

— Ну, обвиняемая Рийна! — восклицает Длинный, и в голосе его звучит металл.

Кивнув в сторону ампул и шприца, Рийна просит:

— Дай сперва…

— Нет! — отрезает Длинный.

Опрокинув с грохотом и звоном столик, на котором стоят бокалы и винные бутылки, Рейн хватает Рийну за руку и бросается к двери.

Бизнес устремляется вдогонку.

Рейн выталкивает Рийну, выскакивает сам вслед за ней и с силой захлопывает за собой дверь. Бизнес — он было уже настиг их — получает удар прямо в лицо и со стоном падает на пол. Толстый и Лори, бросившиеся ему на подмогу, спотыкаются и падают на него. На какое-то мгновение в дверях возникает куча мала. Благодаря этому беглецам удается выскочить на улицу.

«…а наш фотолюбитель Рейн будет теперь получать бесплатно некоторые учебные пособия: карандаши, общие тетради и прочее… Я, со своей стороны, постараюсь купить ему за счет школы и фотопленки. Он ведь часто делает снимки для нашей стенгазеты…» (Из разговора классной руководительницы со своими коллегами.)

Подальше! Подальше от этого солидного светло-серого дома!

Быстрей! Быстрей!

Держась за руки, Рейн и Рийна несутся со всех ног по вечерней окраинной улочке. К счастью, на улице пусто. Не видно ни одного прохожего, который мог бы им помешать или задержать их. Только собаки заливаются яростным лаем.

Сзади хлопает дверь. Топот ног по дороге.

Скорее! Скорее! Это они!.. Вот-вот догонят…

Рейн увлекает Рийну в какой-то двор, выложенный известняковыми плитами. Впереди дощатый забор… За ним другой двор… Туда, туда! Собака мечется на цепи… Им удается проскользнуть мимо нее. И вот они уже на другой улице. Но преследователи не упускают их из виду, не отстают.

Навстречу выезжает такси с зеленым огоньком. Неужели спасение? Рейн, размахивая руками, бросается наперерез машине.

С размаху плюхнувшись на сиденье, Рейн, тяжело дыша, командует шоферу:

— Прямо…

Машина трогается с места. Рейн шарит по карманам. Находит несколько монет и добавляет:

— За тридцать четыре копейки!

— Да ты что! Вам крупно повезло… Вы были уже почти у них в лапах, — замечает таксист.

Рейн выглядывает из машины. Под уличным фонарем стоят три фигуры — две длинные, одна маленькая. Они остаются где-то позади, все дальше и дальше, и наконец скрываются из виду…

«Что бы они сделали с нами?» — мелькает у Рейна. Но думать об этом не хочется. Он берет руку Рийны в свою. Пальцы у нее совсем холодные, совсем безжизненные.

Таксист довозит их до центра, о деньгах он и слышать не хочет.

В городском парке они забираются в помещение летней эстрады и прячутся там от ветра за сложенными штабелем скамейками.

Рийна приглаживает волосы: и снова руки ее бессильно опускаются. И вся она какая-то подавленная. Наконец она говорит:

— Ты хоть понимаешь, что ты наделал?

Рейн не отвечает.

— Они тебе еще… Они тебе еще такое устроят… — с отчаянием в голосе бормочет Рийна. Ей страшно за Рейна. Ей вспоминается, как расправлялись с теми, кто осмеливался не подчиниться Длинному, да их же до полусмерти избивали…

Рейн все сидит, не откликается. Он сидит, подавшись вперед, обхватив голову руками, как будто напряженно раздумывает, как будто он должен принять наконец какое-то решение. Слова Рийны не доходят до него, он занят гораздо более важными мыслями.

— Да скажи же что-нибудь! Ты уже жалеешь, да? — с болью и разочарованием вырывается у Рийны. — Все, кончился запал?

— И часто они устраивают такой суд? — презрительно растягивая слова, спрашивает Рейн. Он не смотрит на Рийну, он сидит, по-прежнему обхватив голову руками.

— Когда надо…

— Сегодня, значит, надо было! — цедит Рейн сквозь зубы.

— Значит, надо… — Рийна снова пытается уйти от ответа.

— Надо, значит! — вспылив, Рейн поворачивается, чтобы видеть лицо Рийны. — Ты тоже странная какая-то… как овца! Послала бы их к чертям собачьим!

— Ах, ты не знаешь… — вздыхает Рийна. — Это же не в первый раз…

— И ты… всегда такая… — Рейн вскакивает как ужаленный. В его голосе, выражении лица, в каждом жесте ощущается полное смятение, непонимание, как можно смириться с таким отвратительным, ненормальным положением. Он просто понять не в состоянии, что заставляет Рийну идти на такое унижение. Неужели эти ампулы? Может, сегодня на столе лежали те самые ампулы, которые он, Рейн, помог вчера украсть из больничной аптеки? Нет, не может быть, чтоб человек был готов из-за них на такое! Он, правда, кое-что слышал и читал об этом, но, честно говоря, считал все преувеличением.

Тон Рейна, его поведение больно кольнули Рийну. И она вся сжимается, словно в ожидании нового удара.

— Ты вот все обо мне говоришь… А тебя-то что привело к этим ребятам? — с упреком спрашивает Рийна.

— Это мое дело! — огрызается Рейн и отворачивается. Слова Рийны, в свою очередь, задели его. Надо понимать их как насмешку? Хочет ли Рийна обидеть его? Или она думала намекнуть на его слабость? Или же она ищет примирения… мол, оба хороши. Два сапога — пара.

Откинувшись на спинку скамейки, Рейн принимается рассматривать потолок летней эстрады, по которому пляшут тени ветвей.

Почему я с ними?

Почему она?

Как дальше быть? Они же изобьют меня до полусмерти…

А Рийна? Что с ней будет? Сегодня, завтра, послезавтра…

Ветер шумит листвой, равнодушно колышутся тени.

Как быть дальше?

А Рийна?

Рийна вроде взяла себя в руки или приняла какое-то решение. Она встает со скамейки, наклоняется над Рейном и, положив руки ему на плечи, словно умоляя понять ее, войти в ее положение, тихо прощается:

— Мне надо идти.

— Куда? — строго спрашивает Рейн.

— Туда, обратно…

Вот оно, то, чего так боялся Рейн! Не верил, но боялся. Рийна не в силах совладать с собой!

— Сдурела, что ли! — кричит Рейн ей в лицо и так крепко хватает за руки, как будто хочет силой удержать ее.

— Может, и так… — бормочет Рийна, пытаясь высвободить руку. Но ей это не удается, и она начинает всхлипывать.

Рейн вскакивает.

Что же делать?

Волоча за собой Рийну, он широким решительным шагом пересекает эстраду, спускается вниз и — останавливается в раздумье.

Куда? Куда идти?

И тут Рийна начинает дергаться, метаться, извиваться, старается ударить Рейна, исцарапать его… И визжит отчаянно, и дурным голосом кричит:

— Ты не имеешь права… Какое твое дело! Да кто ты вообще такой! И что ты знаешь… Отпусти! Отпусти сейчас же! Мне надо идти! Мне надо, надо… Я должна…

Решительно, даже грубо Рейн берет Рийну за плечи и трясет ее изо всех сил, безжалостно и зло. Трясет, а сам выкрикивает:

— Чего орешь! Дура! Заткнись, наконец! Я тебе покажу! Я тебе вернусь обратно!

Рийна вдруг сникает, становится вялой. Внутреннее побуждение, толкавшее ее вернуться назад, к Ильмару, слабее яростного запрета Рейна.

Рийна обнимает Рейна за шею, прижимается к нему, успокаивается:

— Ты не знаешь… не знаешь… как мне плохо. Это ужасно… ужасно! Ты представить себе не можешь…

Рейн не вникает в ее отчаяние, в причины ее плохого самочувствия, он даже готов предположить, что она притворяется. И обрывает ее холодно и резко:

— Ничего с тобой не станется! Пошли!

Рийна покорно следует за Рейном. Так приятно слушаться этого странного парня. Наорал на нее, а руку не отпускает, это он крикнул там: «Не дурите!», положил сохнуть ее туфли…

Они спускаются с горки и оказываются среди домов. Быстро и уверенно шагают по улице, только дробно стучат каблуки. По обеим сторонам тянутся освещенные праздничные витрины. Проезжающие машины весело подмигивают им желтовато-красными огоньками. Возле входа в кинотеатр заливается смехом какая-то компания.

Они быстро и уверенно шагают дальше.

Рийну охватывает такое чувство, будто впереди ее ждет что-то хорошее и красивое, она поднимает голову и спрашивает доверчиво:

— Куда мы идем, Рейн?

Что ответить ей? Рейн продолжает молча шагать по вечерней улице… Из одного квадрата света в другой, мимо одного дома, мимо другого, от одного взрыва смеха к другому… Нельзя колебаться, останавливаться в нерешительности. Иначе Рийна снова захочет вернуться в тот дом, в ту комнату…

Освещенные витрины остаются позади. Они выходят на бульвар. И все продолжают идти дальше. Торопливо, уверенно. Оба знают, что останавливаться нельзя.

Откуда-то доносятся звуки органа. Они нарастают с каждым шагом, как будто музыка спешит им навстречу.

Вот и портал старинной церкви. Двери в нее открыты. Они всегда открыты для туристов, для всех любителей искусства и истории. Из дверей льются на улицу звуки органа. То мощные, торжественные, то нежные. Музыка льется на улицу, под вековые деревья, приглашая прохожих зайти под церковные своды.

Рийна, сжав руку Рейна, тянет его на порог церкви, в сонм звуков.

— Ты чего? — удивляется Рейн, но следует за Рийной.

Звуки органа зовут Рийну к себе, ближе, ближе… Ей и в голову не приходит противиться им. Она просто изнывает от звуков музыки, влекущей ее обещанием забвения.

Возле ребристого каменного столба Рийна неожиданно замирает, как будто направлялась именно сюда.

В церкви пусто и сумрачно. Ни туристов, ни любопытных. Неужели органист — единственная живая душа в этом сводчатом зале? И это ему подвластно все — и звуки, и полумрак, эти своды и гулкое пространство? И они двое, только что переступившие порог?

Все окружающее, все заботы и бессмысленная суета теряются в полумраке огромной церкви. И полумрак этот — от самых каменных плит пола и до сводчатого потолка полон многоголосого гула органа.

Гул нарастает, подчиняя себе все кругом, все растворяя в себе, и тут же стихает, и только нежные переливы ласкают слух. И вновь нарастают звуки, радуясь, ликуя, торжествуя победу, празднуя всепрощение, и все отдается радости. Этим звукам, этим переливам тесно под сводами. Сейчас, сейчас рухнут стены, и крыша, подобно листку бумаги, подхваченному вихрем, взлетит ввысь. Эта радость, это ликование вот-вот разнесет стены, своды. Им же тесно здесь! И нет такого зала, который мог бы вместить их!

Прислонившись к столбу, Рийна отдается во власть звуков. Глаза ее прикрыты, она крепко-накрепко обхватила каменный столб, словно мощные волны музыки могут умчать ее с собой и бросить потом на эти каменные плиты.

Восторженное умиротворение придает лицу Рийны совершенно новое выражение, какую-то просветленность, ясность. Серые повседневные заботы, трагичность исчезли куда-то. В этой девушке сейчас живет одна лишь музыка, только то, что хотел сказать композитор.

И такая Рийна — для Рейна открытие.

Если б оказалась здесь случайно Рийнина бывшая учительница пения, она сейчас узнала бы в этой девушке солистку школьного ансамбля. Узнала бы в ней тихоню Рийну, которая всей душой переживала каждую песню и, растворяясь в каждой песне, несла ее слушателям. Да, она тотчас узнала бы эту худенькую девушку — математика и физика давались ей с трудом, но музыка была ее стихией. Припомнила бы учительница и то, что Рийне пришлось бросить школу и поступить на работу. Отец Рийны громогласно убеждал директора школы в том, что ему нужна не ученая белоручка, а хозяйка, которая и сготовит, и постирает, и сама заработает себе на пропитание.

Высокое сводчатое помещение полно звуков — поражающих своей мощью и удивительно нежных, ласкающих слух. Не только Рийна, но и Рейн оказывается в их власти. Он забывает о Рийне, о новой, незнакомой Рийне, он дает увлечь себя и мятежному протесту, и сменившей его тихой мольбе, и отчаянию, и робкой надежде. Его покоряют чувства, заключенные в музыке.

Рейн и Рийна как бы слились воедино, ведь они чувствуют одно и то же. Будничное, приземленное куда-то отступило, исчезло. Им открылся новый мир — мир светлых и сильных переживаний. Они вошли в него, и он укрыл их от всего дурного. Этот мир возник в них самих, он оградит их от плохого и злого.

Музыка кончается. И наступает тишина. Добрая чистая тишина. Тишина словно звенит под высокими сводами, беззвучно звенит в них самих. И они вслушиваются в это безмолвие с тем же трепетом, с каким только что внимали потоку звуков.

Рейн, словно очнувшись, оборачивается к Рийне. Она поднимает глаза. В них вопрос: ты чувствовал то же, что и я?

Они выходят на улицу, под раскидистые вековые липы. Идут, не выбирая дороги, неспешно, от одного дерева к другому.

И вдруг, словно все ее заботы и печали ушли вместе с музыкой, словно она вновь обрела себя, Рийна спокойно и просто говорит:

— Спать хочется…

— Так пошли домой, — соглашается Рейн.

— Нет! — Рийна передергивает плечами. На ней только блузка и юбка. Но, может быть, дрожь пробирает ее не от холода.

— Нет, сегодня я не пойду туда, они опять пьют.

— Так пошли к дяде Яну.

Рийна уже как будто готова согласиться, но все же отказывается:

— Нет, не стоит… Зачем беспокоить…

— Куда же ты пойдешь? — спрашивает Рейн.

— На работу.

— На работу? Спать?

— Да. Я же посудомойкой работаю. Вечерняя смена скоро кончит. Там тихо, тепло. До самого утра можно побыть, подремать на стульях, — усталым голосом объясняет Рийна.

Еще раз предлагает ей Рейн пойти к дяде Яну, но Рийна не соглашается. Неужели Рейну не понятно — как она пойдет к совершенно чужому человеку!

Рийна поворачивается к Рейну, берет его за руки и сердечно говорит ему:

— До свидания, Рейн! Не думай обо мне слишком плохо! И держись от Ильмара и его дружков подальше! Спасибо тебе за все!

И прежде чем Рейн успевает что-то ответить, сообразить, что это, наверное, прощание, Рийна уже вскочила в автобус и уехала.

«Я провела в классе анонимную анкету. Каждому предлагалось написать о своих планах на будущее. Абсолютно честно, без всякого ложного стыда. Обещала, что если и узнаю по почерку, то, естественно, это останется тайной…

Удивительные, уму непостижимые планы у них! Никогда бы не поверила, что такие деловые, вроде бы практичные ребята способны строить, так сказать, воздушные замки. В школе кажется, стоит человек на земле, знает реальную жизнь… А в анкете расфантазировался, читаешь и только диву даешься…

…Или взять другого парня из моего класса. Знает, как обстоят дела дома, знает, какие у матери доходы, думаете, он собирается идти работать — как бы не так! Он, видите ли, мечтает поступить в институт фотоискусства! В ГДР! Представляете! О материальном положении семьи он не задумывается, то, что в этот институт от нашей страны посылают считанных людей, его не интересует. Это для него все пустое. Он мечтает — и все тут!.. Прожектер, каких поискать!

Я провела с ними беседу, так сказать, подвела итоги. Попыталась, естественно, не называя имен, образумить фантазеров, спустить их с облаков на землю. В том плане, что жизнь есть жизнь, человеку надо есть, пить, одеваться, и об этом нельзя забывать… Стране, мол, требуются рабочие руки — об этом также нельзя забывать. И государство рабочих всячески стимулирует… И чем мечтать о заграничных институтах, лучше бы подумать о технических училищах. Туда принимают на базе средней школы. Поучишься год-другой — и у тебя уже есть профессия, поступишь работать, и семье помощь и сам человек самостоятельный…» (Из разговоров классной руководительницы с коллегами за чашкой кофе после уроков.)

Рейн сидит за письменным столом и учит при свете зеленой настольной лампы уроки. Он уже долго сидит так, сложив на столе руки и не отрывая глаз от учебника. То ли материал такой сложный, что его приходится перечитывать по многу раз, то ли Рейн просто застрял на первой же строчке.

В комнате все по-старому. Только на стене, над кушеткой Рейна висит теперь еще и диплом фотовыставки. Рейн и почистил его и прогладил, наверное, теплым утюгом, но все равно вид у него довольно жалкий. Сразу скажешь, что этот замечательный документ прошел немалые испытания, прежде чем украсил стену.

Мать с ножницами в руках стоит возле круглого обеденного стола, на котором расстелен кусок материала песочного цвета. А на материи разложены выкройки, вырезанные из оберточной бумаги. На стуле стоит ручная швейная машинка. Если б Рейн поднапряг память, он наверняка вспомнил бы, что на этом «Зингере» шила еще покойная бабушка.

Мать сегодня в хорошем расположении духа, даже веселая. Вечер выдался такой, о каком она в душе давно мечтала. Рейн дома, рядом, занимается, а она шьет сыну блузон. По дому она уже все переделала, завтра во вторую смену, вставать рано не надо, так что можно будет еще послушать по радио вечерний концерт…

— С карманами делать? — спрашивает мать.

— Конечно, — отзывается Рейн и, повернувшись к матери, смотрит через плечо, как ножницы со скрипом разрезают материю. Смотреть-то смотрит, но мысли его далеко отсюда. Да, едва ли он готовился к завтрашним урокам, просто так сидел над книгой.

В последние два-три дня Рейн задумчив и молчалив. Вообще-то он никогда особой разговорчивостью не отличался. Всегда был немногословен, смеялся мало. Но в последние дни он стал как-то серьезнее, явно переживает что-то про себя. В нем произошли какие-то перемены — что-то он утратил, что-то приобрел.

Эти перемены заметила и мать. И они втайне ее радуют. «Мужает понемногу!» — с улыбкой думала она, и долгим взглядом смотрела на сына.

Повзрослел, возмужал… Конечно, это произошло не за день — два, но что правда, во всем облике Рейна чувствуется серьезность, самоуглубленность. Он изучает себя, пытаясь открыть в себе что-то, прийти к какому-то решению, найти ответ на какие-то свои вопросы.

— Ну ладно, сделаю с карманами… Карманы со встречной складкой… Да? — говорит мать, позвякивая ножницами. И тут же продолжает привычным жалобным тоном:

— Вот хорошо-то, что ты опять дома! Наконец-то эти дурацкие прогулки кончились! А то что ни вечер — все тебя нет, возвращаешься за полночь… Я так переживала, ужас… Ведь мало ли… Помнишь, отец говорил, что дом человеку дает, а улица отбирает…

Стук в дверь прерывает ее.

— Короткий требовательный стук. Он тут же повторяется. Человек за дверью, похоже, и секунды подождать не хочет. Не успевают они еще откликнуться, как дверь распахивается и кто-то стремительным шагом входит к ним. В несколько секунд миновав кухню и раздвинув ситцевые портьеры, в комнату врывается Рийна.

Все в ней выдает страх и беспокойство. Она бежала и теперь все еще не может отдышаться. Длинные волосы беспорядочными прядями свисают ей на плечи.

Рейн вскакивает со стула. Внезапное появление Рийны не удивило, не испугало его. Он настолько обрадовался ей, что никаких других чувств не испытывает. Рейн ведь пытался ее разыскать, но безрезультатно. В кафе ему сказали, что она уже второй день как не выходит на работу, заболела, наверное. А зайти к ней домой он не решился.

Рийна стоит задыхаясь, она все еще не в состоянии вымолвить ни слова.

Лицо матери стало замкнутым, неприязненным. Ясно, что вот-вот она скажет что-нибудь такое, отчего Рийна немедленно повернется и уйдет отсюда навсегда. Материнский инстинкт подсказывает ей, что это и есть та самая девчонка, которую она приметила как-то вечером в окно. И еще материнский инстинкт подсказывает ей, что вечерние прогулки Рейна наверняка связаны с этой нахалкой, которая не постеснялась ворваться в чужой дом.

Но Рийна успевает опередить ее. Игнорируя мать, даже не поздоровавшись с ней, она обращается к одному только Рейну:

— Ребят забрали!

Рейн бросается было навстречу Рийне, но эти два слова останавливают его, пригвождают к месту. Рука, протянутая для рукопожатия, медленно опускается, словно тянет ее вниз невидимая тяжесть, противиться которой нет у Рейна сил.

— Каких таких ребят? — вырывается у матери. И хотя ей ничего не известно, сердцем она чувствует, что в этих двух словах и для ее Рейна заключено страшное известие.

Какое-то мгновение Рейн и Рийна смотрят друг другу в глаза. На лицах обоих написан страх. Рийна вдруг срывается с места и обеими руками обхватывает Рейна.

— Рейн, Рейн… — всхлипывает она, прижимаясь лицом к его груди. Рийна как будто хочет защитить его своим телом, оградить его от всего плохого. Того, что каждую минуту может навалиться на Рейна.

Наконец мать решает вмешаться. На ее взгляд, это единственно правильный выход. Ножницы летят на стол. Она кричит пронзительным резким голосом, и в нем звучат истерические нотки:

— Это еще что такое! Ни стыда ни совести… Вешаться парню на шею! Вон отсюда, сию минуту! Немедленно убирайтесь отсюда! Забрали ваших или не забрали, Рейн-то тут причем!

Мать хватает Рийну за плечо, пытается оторвать ее от Рейна, вытолкнуть из комнаты. Вон отсюда! Чтоб и тени ее тут не было!

Твердо и спокойно, хотя он и убит происшедшим, Рейн говорит матери:

— Пусть Рийна останется. Нам надо поговорить… Мы… друзья.

В этих словах, в том, как Рейн произнес их, проглядывает едва-едва заметная внутренняя стойкость — результат недавних переживаний и размышлений.

Мать хватается за горло, как будто ей недостает воздуха:

— Друзья! Ты, мой сын, и… какая-то… о каких это вы ребятах говорите! Рейна собираетесь куда-то впутать! Знаю я вас — вам бы только поживиться где… Чтоб я вас тут не видела… Вон!

Рейн чувствует, как страх в нем куда-то отступает, и на смену ему приходят спокойствие и решительность, какие приходят к сильному человеку, когда он лицом к лицу сталкивается с неизбежностью.

Рейн усаживает Рийну на стул. И, не обращая внимания на то, что мать находится тут же, рядом, негромко и требовательно произносит:

— Говори.

Только теперь до Рийны доходит, что она пробудила в душе матери Рейна чудовищные подозрения. И Рейну это, конечно, не слишком приятно. Но Рийна просто не удержалась, она не могла носить в себе эту новость. Ей хотелось предупредить Рейна. Ей казалось, чем скорее она сюда прибежит, тем скорее она сможет помочь, уберечь, спасти его. Лишь сейчас она понимает всю наивность и бессмысленность своего порыва. Что же Рейну теперь делать? В лес убежать? В подвале спрятаться? Смешно.

Робко, словно прося прощения, смотрит Рийна на Рейна, на его мать, чтобы хоть как-то загладить свой бездумный поступок, хоть как-то смягчить свои слова, и она, запинаясь, начинает объяснять:

— Вы простите, что я так… Но… Да Рейн этих ребят и не знает! Только в лицо!.. Это я… Я их знаю… Они мои знакомые…

Матери искренне хочется верить, что так оно все и есть. И она верит. Она ухватывается за эти слова, как за спасательный круг. Лицо ее тотчас светлеет, и она спрашивает уже совсем другим голосом:

— И что же эти ваши знакомые сделали?

Слово «ваши» она произносит со значением, желая подчеркнуть, что Рейн к ним никакого отношения не имеет и иметь не может.

— Украли, — совсем тихо отвечает Рийна и просит Рейна: — Рейн, ты не можешь выйти на минутку?

— Никуда он не пойдет! И вам пора уже! Вон который час! Какие еще тут могут быть прогулки! — решительно отрезает мать. Ее Рейн к воровству никакого отношения иметь не может, пусть даже косвенно, через эту девчонку.

— Говори тут, — глухо велит Рейн. И, глядя на мать, добавляет с такой решимостью, словно он вдруг стал главой семьи:

— Садись, мать. Это вашей больницы касается. Я сказал ребятам, где окно аптеки… Что было, то было. Садись, мать, успокойся.

— О, господи! — мать опускается на стул и закрывает лицо руками. Выходит, что и ее сыну, ее Рейну, ее единственной радости и надежде грозит опасность.

Не сводя глаз с Рейна, стоящего перед ней, Рийна начинает сбивчиво объяснять:

— Они… они скажут и про тебя, это точно! Ты не знаешь Ильмара! Он… он всегда говорит, один сидеть не буду — с друзьями веселей. Лори слышала… когда вы там у окна разговаривали… Она думает, что это ты донес! И ребята так считают, наверное… Они тебе этого не простят… Ни за что! И то, что мы убежали тогда… А теперь еще и это… Ни в жизнь!

Каждое слово, каждая незаконченная фраза невыносимой тяжестью ложатся на плечи матери, пригибают ее голову к столу. Песочного цвета материал с разложенными на нем выкройками соскальзывает со стола на пол, увлекая за собой и ножницы.

— Рейн! Рейн! Что ты наделал! Ну кто тебя заставлял, ну кто… — причитает мать. Закрыв лицо руками, она тяжело наваливается на стол. Отчаяние совсем сломило ее.

Бледный, угрюмый стоит Рейн перед Рийной.

Пробудившиеся было в нем мужественность, стойкость оставляют его. Рейн садится на кушетку, тут же вскакивает, подходит к столу, потом бросается к окошку, запутывается в упавшей на пол материи и долго мечется и топчется там между окошком и столом, как будто его загнали в клетку. В его беспокойных движениях ощущается и страх, и желание вырваться на свободу, из создавшегося положения.

Рийна растерянно наблюдает за его бестолковыми метаниями. Страх, развеянный было удивительным спокойствием и решимостью Рейна, постепенно вновь охватывает ее. Растерянность, ощущение своего бессилия, отчаяние Рейна передаются и Рийне. Слезы наворачиваются у нее на глаза.

Сдвинув в сторону оставшиеся на столе выкройки и лоскутки, мать поднимается. Она вновь готова бороться за чистоту и доброе имя своего сына. Она подавила в себе минутную слабость. Ни о чем не расспрашивая, не вдаваясь ни в какие подробности, да она и слышать о них не желает — она знает одно: ее Рейн не смеет оказаться виновным! Наверняка это кто-то другой виноват.

Мать останавливает Рейна и спокойно, размеренно, словно внушая ему, говорит:

— Рейн, сынок, ты рассказывал им, где я работаю, где аптека, куда окно выходит… Разве мог ты подумать, что они… Ты ведь просто так говорил. А мало ли о чем говорится… Верно? Тебе же и в голову не могло прийти, что они… взломают аптеку и… Ведь так и было! Правда? Почем ты мог знать, тебе и в голову не пришло… Вот так ты и скажешь там… там…

Мать просто не в состоянии выговорить это слово.

Она наставляет сына, искренне веря, что так все и было. А если и было иначе, то все равно говорить надо только так.

Тем временем Рийна потихоньку встает со своего места, осторожно отступает к дверному проему, она хочет незаметно исчезнуть, оставить Рейна вдвоем с матерью. Кто она им такая, чтобы участвовать в их семейных разговорах, она даже присутствовать здесь не смеет.

А мать все учит сына уму-разуму:

— Ты там скажи так… Тогда они не смогут тебе ничего сделать… Ты обо мне подумай… Да как же я людям в глаза смотреть буду… От нас же все отвернутся… Пальцем станут на нас показывать…

Мать держит Рейна за плечи и время от времени тормошит его, как бы заклиная внять ее словам, но Рейн видит только Рийну, видит, как она встает потихоньку, как на цыпочках отступает к двери и исчезает за ситцевыми занавесками.

— Рийна! — зовет ее Рейн, высвобождается из рук матери и бросается вслед за девушкой. — Рийна! Что же мне теперь делать?! Рийна, ну скажи!

Беда, свалившаяся на Рейна, чересчур тяжела для мальчишки-школьника. Ему не справиться с ней одному. Он совсем растерян. И материны советы ему ничуть не помогли собраться с духом. Пожалуй, они только запутали все, вконец напугали и сбили Рейна с толку.

На кого опереться?

К кому обратиться со своей бедой?

К кому, к кому?

Всем сердцем сожалея, что не может помочь, Рийна роняет:

— Ох, не знаю, Рейн… не знаю…

— Обсудим, подумаем еще, — просит Рейн, он как будто верит, что не может не быть выхода из сложившейся ситуации. Надо только искать, искать, и выход найдется!

— Я что-нибудь накину…

Рийна касается его руки.

— Не ходи сейчас.

Она смотрит на дверной проем, в котором стоит мать Рейна.

— Завтра вечером… если сможешь… приходи к «Тюльпану»… часов в семь…

Рийна уходит. Рейн так и остается стоять, держась за дверную ручку. Мать за его спиной снова начинает:

— Я же тебе сказала… Не о чем тебе с ней говорить! Будто эта девчонка что путное посоветовать может… Я же тебе сказала, как себя вести и что говорить… Ты обо всем этом ничего не знаешь… Ты только проговорился, что… Ни о чем таком не подозревая…

Рейн зажимает уши. И так, обхватив голову руками, он бросается в комнату, на кушетку.

Он не хочет сейчас ничего ни видеть, ни слышать.

Он хочет сам разобраться во всем.

Он хочет ясности!

Он хочет…

Чего? Какой ясности? Да бывает ли так, чтоб все было ясно?

«Рейн Эрма! Не может быть! Этого просто не может быть! Что могло его толкнуть на это? Он ведь такой толковый, рассудительный мальчик… Тут, наверное, какое-то чудовищное недоразумение…

…Школа делала со своей стороны все возможное. Мы всячески старались помогать семье Эрма материально.

…Мать Рейна человек на редкость старательный, трудолюбивый. У них с сыном никогда не было никаких конфликтов, какого бы то ни было взаимонепонимания.

…Отношения у Рейна с одноклассниками ровные. Можно даже сказать, что у него в коллективе много друзей. Рейн занимается в фотокружке, играет в баскетбол… О какой-либо обособленности, оторванности от коллектива и речи быть не может!

…На мой взгляд, и дома, и в школе Рейна окружала налаженная жизнь. Ума не приложу, что могло сбить его с пути, что заставило его, так сказать, переступить рамки». (Из беседы классной руководительницы со следователем.)

На судейском стуле с высокой спинкой восседает молодая светловолосая женщина.

На скамье подсудимых сидят понурившись Длинный, Бизнес и Толстый.

В зале суда в первом ряду сидят Рейн и его мать.

Судебное заседание продолжается уже не один час.

— Ильмар Каськ, — говорит судья.

Со скамьи подсудимых, отгороженной от зала, с независимым видом поднимается Длинный.

— Что вы сделали с похищенными в больничной аптеке ампулами морфина и спиртом?

— Я ничего не похищал. Так что с этими ампулами и этим спиртом ничего не делал. Я повторяю еще раз: слышал, что Бизнес, пардон, Велло Вирма собирался поделить все это добро между нашими общими друзьями.

Длинный разыгрывает из себя человека достойного, умеющего постоять за себя, который попал сюда, на скамью подсудимых, по недоразумению или в результате какого-то нелепого стечения обстоятельств.

— Разве среди ваших общих знакомых кто-нибудь употребляет морфин?

— Да… то есть, наверное… Я слыхал, например, что Рийна Кулль…

— Рийна Кулль должна была заплатить за эти ампулы Велло Вирма?

— Вероятно…

— А поточнее?

— Затрудняюсь сказать.

— Спирт и морфин собирались продавать и незнакомым людям?

— Не знаю, возможно и продали бы, если б нашлись покупатели.

— Кто вместе с вами участвовал в ограблении?

— Аптеку взломали Велло Вирма и Феликс Тюкк, Рейн Эрма указал, как туда пройти, нарисовал план.

При этих словах Длинный театральным жестом указывает на Бизнеса, Толстого и Рейна. Потом с виноватой улыбкой добавляет:

— Я стоял на улице, в скверике за больницей. Был, так сказать, любопытным свидетелем. Так сказать, жертва воровской романтики. И, конечно, жертва низкопробных западных фильмов.

— Когда в тот вечер ваши родители случайно заглянули в окно вашей комнаты, там было пусто, но магнитофон играл и звучали песни в вашем исполнении. Почему?

— Хотел, чтоб они думали, будто я дома. Они очень беспокоятся за меня. Особенно, если я вечером задерживаюсь где-нибудь. Мой голос должен был успокоить их. То, что они заглянули в окно, понятно, дурацкая случайность.

— Ваши родители этим самым лишили вас алиби?

— Ну что вы! Это только юристы способны видеть во всем одну подлость. Извините, но это у вас чисто профессиональное.

— Подсудимый Феликс Тюкк. Кто вместе с вами участвовал в ограблении аптеки?

Толстый послушно перечисляет:

— Ильмар Каськ, Велло Вирма, Рейн Эрма. Я эту дежурную не трогал…

— Об этом потом. Ильмар Каськ участвовал или только наблюдал?

— Участвовал! Это он все и придумал.

— Какую роль играл Рейн Эрма?

— Он показал, где окно этой самой аптеки.

— Подсудимый Велло Вирма, Рейн Эрма был в тот вечер с вами?

— Конечно, а то как же.

— Пригласите свидетельницу Рийну Кулль.

Напротив стола, за которым сидят судьи, стоит кафедра, за ней дают показания свидетели. Рийна, несмотря на свой изможденный вид и бледность, прямо-таки болезненную бледность, вся какая-то просветленная и бесстрашная. Не обращая внимания на любопытные взгляды, она смотрит судье прямо в глаза.

Рийна явно знает, что говорить.

— Рейн Эрма участвовал в ограблении аптеки?

— Нет.

— Как вы можете утверждать это? Вас же там не было.

— Мы всю ночь были вместе.

— Вместе? Как это понимать?

— В постели, ну! — с каким-то отчаянием цинично заявляет Рийна.

По залу проносится шепоток.

Обвиняемые в полном недоумении смотрят на Рийну. Такого решительного и щекотливого заявления, да еще от этой безвольной слабохарактерной девчонки никто не ожидал. В компании ее держали в основном, чтобы было с кем потанцевать, над кем поизмываться (за эти ампулы она же на все согласна), ну и приберет в комнате, если надо. Своих настроений, желаний она никогда не высказывала, не было и такого, чтоб она кому-то в чем-то перечила. Единственное, что способно расшевелить ее, — это ампулы с морфином. За час-другой искусственного веселья и радости она готова на все.

А теперь перед ними новая, незнакомая Рийна, понять заявление которой трудно, почти невозможно.

Рейн хочет вскочить со своего места, но мать, вцепившись в руку, удерживает его. На лице матери светится облегчение. Эта девчонка дает ее сыну возможность выйти сухим из воды. Последнюю возможность! Нельзя ее упускать.

Судья обращается к Рейну:

— Рейн Эрма, что вы можете сказать в связи с показаниями Рийны Кулль?

Рейн поднимается. Мать смотрит на него снизу вверх, в глазах ее мольба, рот жадно хватает воздух, словно она задыхается. Еще есть надежда! Только бы он подтвердил слова этой девчонки!

Зал замирает в ожидании ответа.

Рейн не заставляет себя ждать. Глядя в глаза молодой судье с льняными волосами, он глухо произносит:

— Я был возле больницы.

Мать низко опускает голову. Все. Последняя надежда рухнула. Она готова сейчас сквозь землю провалиться, превратиться в песчинку, только бы стать незаметной.

Рийна, в отчаянии схватившись за голову, выбегает из зала суда. Она не слышит, как судья велит ей вернуться. Она не вернулась бы, если б и слышала. Почему Рейн не сказал: «Да, мы были вместе!» Почему, почему? Его же теперь могут посадить на скамью подсудимых. Почему он не подтвердил ее слов?

Рейн стоит, глядя перед собой. И вдруг — что за чудеса! — вместо молодой блондинки он видит перед собой в кресле-качалке с высокой спинкой Яна Ряммала. Он сидит с газетой на коленях и смотрит на Рейна.

Сейчас он выдаст что-нибудь смешное. Сейчас он переиначит фразу, придумает слово-перевертыш. Сейчас Рейн Эрма превратится в какого-нибудь Нейра Марэ…

Но нет. На сей раз дядя Ян вздыхает. Вздыхает и, покачивая головой, говорит:

— Ах вот как! Малыш-десятиклассник, бедняжка, у него с памятью совсем плохо стало!

Шуточки Яна сегодня раздражают Рейна. Ведь Рейн пришел к нему со своей бедой.

— Ничего с моей памятью не стало! — обижается Рейн. — Я хочу знать, что и как говорить на допросе.

Радостно всплеснув руками, Ян замечает:

— Так в чем же дело, если память в порядке! Значит, протокол допроса будет соответствовать действительности! Как говаривал мой отец, прутокол!

И опять Рейн видит светловолосую судью, ее пухлые щеки, руку, поправляющую прическу. Губы судьи шевелятся, и Рейн улавливает странный вопрос:

— Что же привлекло вас?

Что привлекательного может быть в преступлении?

Выходит, может, раз спрашивают. Раз об этом судья спрашивает! Любопытство?

Деньги?

Желание расплатиться с долгами?

Боязнь показаться хуже других?

Понравилось пить вино, танцевать при свечах, быть в этой компании своим парнем?

Всё вместе?

Или что-то одно?

Или разные причины?

Мать Рейна поднимает голову — кажется, вновь забрезжила надежда. Снова смотрит она на сына, умоляя его принять руку помощи, протянутую судьей. Чего же ты медлишь! Ничто тебя не привлекало. Тебя просто заставили! Заманили в темный парк… приставили нож к горлу… Показывай, где окно, не то плохо будет… Вот что надо отвечать!

Рейн, ну же, Рейн!

Но Рейн все молчит, не сводя глаз с молодой женщины, над головой которой высится спинка с гербом. Он не понимает смысла ее вопроса. При чем здесь все это? К тому же она и так наверняка прекрасно знает что к чему, ведь не первое такое дело ей приходится разбирать.

— Я спрашиваю еще раз: что привлекло вас?

На этот раз вопрос прозвучал совсем не сурово, конечно, судья спрашивает строгим голосом, но ощущается в нем и дружеское участие, побуждающее к откровенности… только ли к откровенности? Скорее, пожалуй, к анализу. Наверное. Если вдуматься, то прозвучало в этом вопросе даже скрытое обещание учесть все перечисленные причины. Учесть и простить. Простить грабеж? То, что дежурная медсестра целый месяц пролежала в больнице?

Рейн не отвечает. Одна мысль сменяет другую. Один вопрос приходит на смену другому.

Со скамьи подсудимых из-за барьера с насмешкой смотрит на него Ильмар. Он явно испытывает удовольствие, видя замешательство Рейна. На лице его как бы написано: «A-а, ты, похоже, и не собираешься за решетку! Ничего, уж мы побеспокоимся, чтоб и ты сел. С друзьями-то в тюрьме веселей…».

Мать Рейна не в состоянии терпеть его молчание. В совершеннейшем отчаянии она громко, на весь зал выкрикивает:

— Ему угрожали… Поймите! Приставили нож к горлу… Он стесняется сказать…

Рейн с жалостливой улыбкой смотрит сверху вниз на мать и кладет ей руку на плечо, успокаивая.

Потом он вновь переводит взгляд на судью и произносит:

— Никто мне не угрожал.

Последняя надежда рухнула. Мать Рейна не может сдержать плача. Если б кто сказал ей сейчас: это же счастье — и для него и для вас, что ваш сын не может пойти против правды, она бы едва ли поверила этим словам.

На лицах обвиняемых удивление, даже растерянность. У них в голове не укладывается, что Рейн не старается обелить себя, не пытается свалить свою вину на других, найти смягчающие обстоятельства. Толстый, постучав себя по голове, кивает в сторону Рейна и шепчет что-то Бизнесу. Тот неторопливо кивает в знак согласия.

Судья склоняется над бумагами и папками, лежащими на столе, забыв, что свидетель Рейн Эрма так и не ответил на вопрос, и начинает перебирать документы. Она как будто старается скрыть, что растрогана этой откровенностью. Ей как лицу официальному не годится демонстрировать свои чувства перед собравшимися.

«Рийна… где же Рийна?» — Рейн оглядывается по сторонам. Вот она, стоит у дверей. И смотрит не отрываясь на Рейна, и плечи ее вздрагивают.

— Садитесь, Рейн Эрма, — говорит судья к удивлению секретаря: вопрос записан в протоколе, а ответа на него не последовало.

Мать уже смирилась со всем. Да и что ей еще остается, раз сын у нее такой уродился… Но сквозь стыд и невеселые мысли пробивается какое-то радостное чувство: сознание того, что сын уродился именно таким.

Она шепчет Рейну:

— И что в школе только скажут? Элли Каземаа столько для нас сделала. А теперь из-за тебя ей…

Рейн не слышит, что она говорит дальше. Не слышит больше вопросов судьи, ответов на них. Странное дело — в ушах у него звучит суровый голос Айна — соседа по парте:

— Я указал Рейну на недостатки Велло Бирма! Я предостерег Рейна от таких более чем сомнительных знакомств…

Голос Айна смолкает, вместо него раздается жалобное сопрано Ольви. И возникает перед глазами сама Ольви. Теребя носовой платочек, глядя на Рейка большими несчастными глазами, она говорит:

— Позорное пятно ложится на комсомольскую организацию всей школы…

Ольви готова расплакаться от этих слов. Она уже подносит платочек к глазам…

Черты Ольви расплываются, смазываются. Это уже слова Реэт, она явственно произносит:

— Ну что вы тут кудахчете… Человек должен сам понимать, что делает!

И тут же чей-то голос — Рейн затрудняется сказать чей — заявляет:

— А дурное влияние… Надо бы проверить, чем в этом фотоклубе дышат! Небось, именно там он и приобщился! Что там за люди вообще собираются…

Обличающий голос замирает, гомон в зале заглушает его окончательно.

Объявляют перерыв.

Рейн встает, выходит в коридор. Какой же из этих голосов — мне друг? Эта мысль не дает ему покоя.

В первый раз он задается вопросом: «Кто же мне друг?».

Сосед по парте? Те, с кем играю в баскет? Реэт, которая не терпит лжи? Юло и Эльмар — они тоже увлекаются фотографией? Жалостливая Ольви? Или Тойво, которому все до лампочки и который всегда поступает по-своему?

«Я дружу со всеми», — к этому выводу приходит Рейн к концу перерыва. Все вроде так, но Рейн чувствует, что ответ должен был бы звучать иначе.

«…и вот, присутствуя на судебном заседании, я пришла к следующему заключению: хотя семья Эрма и испытывает материальные затруднения, впредь выделять пособие Рейну Эрма следует реже.

Решение суровое, но, думаю, справедливое. Я верила в Рейна, в его прямоту, но выяснилось, что это обыкновенный неблагодарный мальчишка, на суде он изо всех сил старался произвести благоприятное впечатление и тем смягчить судей…» (Из выступления классной руководительницы на педсовете.)

Судебное заседание окончено. Тяжелая столетняя дверь выпускает людей из мрачноватого, обшитого темными панелями зала на улицу, залитую осенним солнцем.

Свидетели, просто любопытная публика, родственники, знакомые — те, кого вызвали сюда повесткой, и те, кто пришел по доброй воле… Все они пересекают овальный двор и через подворотню выходят на улицу. Здесь надо свернуть направо. Кто направляется домой, кто на завод, в контору, школу, универмаг, кафе, кино… Люди — школьники, рабочие, пенсионеры — постепенно расходятся, пока на улице не остается никого. Они возвращаются к своим повседневным занятиям, к своим будничным заботам. Кто иногда и вспомнит, о чем говорилось в зале суда, кто забудет об этом.

Выходя из подворотни, можно свернуть и налево. И тогда ты выйдешь к крутому склону холма, на котором когда-то была крепость. Здесь сложенная из плитняка городская стена образует тупик. Отсюда, с холма, открывается великолепная панорама — старинные дома, море, крепостной ров, улочки, площади; и люди, и машины кажутся отсюда совсем крохотными.

Группа туристов, вооруженных фотоаппаратами, мечется вдоль каменной балюстрады в поисках самого интересного ракурса…

Пришли сюда и Рейн с Рийной. Всю дорогу они промолчали. И теперь еще стоят молча на этом пятачке, окруженном средневековыми стенами. За спиной у них высится сложенная из плитняка арка. Слева — городские ворота, украшенные коваными гвоздями, справа — полуразрушенная стена.

Вот! Вот именно! Беззаботная юность на фоне мрачного средневековья!

Щелк, щелк, щелкают фотоаппараты туристов.

Рейн не знает, как быть. Только что он, заметив в одном из дворов Рийну, бросил на улице мать. Ему просто необходимо поговорить с Рийной, но нужные слова куда-то подевались.

Покуражиться — мол, полтора года условно — это семечки…

Позлорадствовать, что эти садисты получили как следует — насидятся…

Сказать Рийне, что она молодец, девчонка что надо…

Посетовать — с каким теперь лицом в школу придешь, такой позор…

Постараться разжалобить Рийну в надежде на сочувствие…

Сделать вид, что плевать на все…

Рейн не знает, что и сказать.

А Рийна вдруг теряет самообладание.

Уже давно она не употребляла никаких успокаивающих средств. И тут еще сегодняшний суд. Болезненное сознание того, что твоя помощь отвергнута. Мрачное молчание Рейна. Все это кипит и клокочет в ней, пока она наконец не срывается. Истерически бросает она в лицо Рейну:

— Я же тебе добра хотела! Ты что — не понимаешь?! Тебе плевать…

Слова Рийны только усугубляют ее состояние. Рейна осудили условно… Кому это надо! Сказал бы: да, был всю ночь с Рийной… Твердил бы свое, может, и поверили бы…

Рийна сникает как-то и, испытывая жалость к самой себе, спрашивает:

— Я тебе даже для алиби не гожусь, да? — и тут же, закинув голову, выкрикивает с болью: — Ну конечно! От таких, как я, помощи не принимают! Конечно… Замараться побоялся!

Рейн хватает Рийну за плечи и трясет ее, словно хочет привести в чувство, пробудить от какого-то дурного сна. Он трясет ее так, как в тот вечер, когда они удрали из дома Ильмара, и она вдруг решила вернуться. Но сегодня это не помогает.

Рийна продолжает кричать в исступлении:

— За все это время я не сделала себе ни одного укола! Знаешь, каково мне! Это кошмар… Это пытка настоящая… А ты! Тебе плевать на меня! Пусть! Пусть, мне все равно! Ампулу, дай мне ампулу! Где шприц? Я не могу больше! Скорее, скорее…

С каждым словом крик ее становится все отчаяннее. Она боролась с собой, пыталась преодолеть себя… Всякий раз, когда они встречались с Рейном, речь шла об этом. «Держись, держись!» — «Я постараюсь, постараюсь…» Она обещала Рейну избавиться от этого пристрастия… Теперь она захотела помочь Рейну, она призналась в таком, что зал всколыхнулся, а Рейн пренебрег…

Никто еще не наносил ей такой оскорбительной обиды. Это все равно что плюнуть в лицо. На большее у нее нет сил.

— Ампулу, достань мне ампулу… Слышишь…

Она набрасывается на Рейна, молотит его кулаками по голове, по плечам. Рейн защищает лицо ладонями. Пытается уклониться от ударов, но это не удается, и тогда он отталкивает ее. Пошатнувшись, она спотыкается, налетает на каменную ограду и вскрикивает от боли. Крик словно приводит ее в чувство, она стихает и прячет лицо.

Испугавшись этого вскрика, Рейн крепко обнимает ее за плечи и категоричным тоном, в котором, однако, звучит нежность, говорит:

— Пошли, пошли к нам! Мама, наверное, уже сварила картошку… Я сказал, что мы придем…

Рийна улыбается. Как хорошо, что Рейн держит ее. Она очень устала. Как хорошо, что Рейн сказал именно такие слова…

Заслуженный писатель Эстонской ССР Холгер ПУКК (р. 1920) — один из популярных детских писателей республики. Его произведения для детей отличаются остротой и увлекательностью сюжета, актуальностью рассматриваемых нравственных проблем.

Многие его книги переведены на русский язык:

«Два красных галстука» (1956)

«Семнадцать отважных» (1961)

«Зеленые маски» (1962)

«Как поступишь ты?» (1962)

«Юри» (1964)

«Ночной бой» (1970)

«Зерно мудрости» (1976)

«Что вы знаете об Оскаре?» (1976)

«Виллу-филателист» (1980)