Шумно и празднично было 31 декабря 1940 года в Доме летчиков (теперь здесь гостиница «Советская»). Пилоты со своими женами, товарищами, родственниками и милыми сердцу девушками встречали новый, 1941 год.

За плечами многих – Халхин-Гол, освобождение Западной Белоруссии и Западной Украины, война с белофиннами. Было о чем поговорить: большинство друг друга давно не видели.

Настроение у всех приподнятое, веселое. Казалось, время забот и хлопот кончилось, можно спокойно пожить дома, поспать в тепле, вкусно позавтракать, выпить горячего кофе, приготовленного любимой женой, и уж только после этого приступить к повседневным делам своим. Рассказы лились рекой, каждый хотел поделиться чем-то удивительным и неожиданным, что приключилось с ним за тридцать девятый и сороковой – за эти два неспокойных года. Несколько омрачали настроение финские события. Правда, уже наступили мирные дни, и мы не могли нарадоваться этому, но в мирном небе пахло гарью: как-никак, а в Европе шла война, фашистская Германия предпринимала одну агрессивную акцию за другой, и, несмотря на то что Риббентроп поставил свою подпись под Пактом о ненападении, заключенным между СССР и Германией, мы хорошо понимали, что фашисты могут вероломно нарушить свое слово.

Когда речь заходила о трудностях войны с белофиннами, хотелось верить, что главной причиной этих трудностей была очень холодная, с глубоченным снегом, зима и на редкость плохая, с туманами и обледенением, погода.

Без пяти двенадцать захлопали пробки шампанского, начались поздравления с Новым годом и взаимные пожелания всего самого лучшего, разгоралось веселье. Вальсы сменялись модными в то время танго – летчики танцевали. Было так людно – яблоку негде упасть.

Мы с женой тоже танцевали, оба веселые и счастливые – тем, что вместе встречаем Новый год, тем, что оба наконец-то «по-настоящему» дома, а я, кроме того, тем, что встретил своих товарищей, участников боев на Халхин-Голе и Финской кампании, успел о многом переговорить и немало вспомнить. Все мы, боевые летчики, в то время пользовались особым вниманием: иные из нас имели уже по нескольку орденов, что было тогда редкостью, а некоторые стали Героями Советского Союза.

С нами за столиком сидели нарком авиационной промышленности Алексей Иванович Шахурин с женой, генеральный инспектор ВВС Яков Владимирович Смушкевич, отвоевавший в Испании и на Халхин-Голе в ранге фактического командующего нашими Военно-воздушными силами и пользовавшийся большим авторитетом и любовью в среде летного состава; а также Михаил Федорович Картушев, новый заместитель начальника Гражданского воздушного флота, тоже со своей женой.

С Алексеем Ивановичем Шахуриным я встретился в тот новогодний вечер впервые. Это был подвижный, энергичный, жизнерадостный и совсем еще молодой человек. У меня тогда и в мыслях не было, что вскоре мне придется часто соприкасаться с ним и получать от него большую помощь.

Здесь надо сказать, что наш экипаж, с которым мне довелось принимать участие в двух военных кампаниях, вынашивал мечту совершить дальний, в любую погоду, беспосадочный перелет или полет вокруг земного шара в минимально короткий срок. Мы уже тренировались, совершив, в частности, перелет из Монголии в Москву менее чем за сутки, включая сюда и время всех посадок и заправок. В ту пору это кое-что значило. В Монголии же нам не раз доводилось бывать в воздухе по восемнадцать часов в сутки.

Неожиданное знакомство с наркомом авиационной промышленности взбудоражило меня. Я ведь не переставал думать о том заветном, чем жил наш экипаж. Но как сейчас подступиться к этому, с какой стороны подойти? Подумав, решил, что поскольку дипломат я плохой, значит, тонко подойти не сумею, а сразу ставить «шкурный» вопрос перед человеком, с которым только что познакомился, счел неприличным. Решил отложить это дело, посоветоваться с экипажем и в ближайшее же время попросить Алексея Ивановича принять нас. Вот какие мысли бродили в ту ночь в моей голове, и от них настроение становилось еще лучше.

С Михаилом Федоровичем Картушевым мы иногда встречались прежде по различным делам, непосредственно касавшимся нашего экипажа. Во время Финской кампании он как-то даже летал с нами и интересовался, как это мы на невооруженном самолете – ведь мы были летчиками Гражданского воздушного флота – днем, прикрываясь облачностью, выполняем задания над территорией Финляндии. Но на этом, собственно, наши взаимоотношения и заканчивались. Больше других за нашим столом был мне знаком Я. В. Смушкевич. Своей простотой он как-то удивительно быстро располагал к себе людей. С ним можно было заводить разговор на любые темы, не боясь, что будешь неправильно понят.

Как известно, летчики в большинстве своем любят повеселиться и при случае выпить. Не потому, конечно, что в авиацию попадают люди с такими наклонностями – сама по себе профессия связана с большой затратой энергии и эмоций. Сколько неожиданностей бывает в полете, столько всяких «случаев» на счету каждого пилота, что иногда собраться в своей компании – своего рода разрядка той внутренней напряженности, которую пережил человек в воздухе, а осознал возможные последствия пережитого уже на земле. Сам человек очень редко и мало пьющий (в этом есть свои плюсы, но иногда и минусы), я никогда не вставал другим, как говорится, поперек дороги, тем более что случается это, конечно, не накануне, а тем более не перед вылетом.

В ту новогоднюю ночь, хватив под различные тосты изрядную дозу шампанского, я увидел мир в радужном свете и в конечном итоге решил, что называется, с ходу изложить замыслы нашего экипажа Якову Владимировичу Смушкевичу. Тем более, подумал я, он знает, что меня пытались отозвать из Монголии для перелета из Москвы в Хабаровск на многомоторном гидросамолете «Глен Мартин». Тогда, поговорив со мной, он отказался отпустить нас из Монголии.

Извинившись перед женой, я сел рядом с Я. В. Смушкевичем и, набравшись храбрости, безо всяких обиняков начал излагать суть дела, прося, чтобы Яков Владимирович оказал нам содействие, похлопотал за нас. Я даже принялся доказывать ему, что мы его не подведем, – он наш экипаж знает, – что мы способны и на более трудные дела и так далее, и тому подобное. Видимо, шампанское свое дело сделало. Но, поглядев на задумчивого и молчаливого Смушкевича, я спохватился: уж не наговорил ли чего лишнего? Вспомнил о Хлестакове и умолк.

Некоторое время оба мы сидели молча. Обернувшись, я увидел жену, неодобрительно качавшую головой. Легкий хмель сразу испарился, все стало на свои места, и я уже собрался было извиниться за проявленную нескромность, встать и уйти, как Яков Владимирович поднял голову, посмотрел мне в глаза и сказал:

– А вы думали когда-нибудь о нашей авиации, о ее боеспособности во время боев на Халхин-Голе и в Финскую кампанию?

Мне показалось, что Смушкевич не слушал и не слышал моей только что произнесенной жаркой речи: его вопрос был совсем из другой области.

«Слава Богу, – подумал я. – Человек даже сейчас, под Новый год, занят делами, а я полез к нему хотя и с важным для нас вопросом, но совсем не вовремя».

Не будучи подготовленным к ответу на столь неожиданный и очень серьезный вопрос, я молчал.

– Неужели вы, товарищ Голованов, зная все тонкости летного дела, никогда над этим не задумывались?

«Как хорошо, что он ничего не слышал!» – обрадовался я.

– Вы мечтаете о дальних полетах, о том, чтобы облететь вокруг земного шара… Не сомневаюсь, вы сможете это сделать. Но мне кажется, в интересах дела вы должны заняться другим, более важным вопросом. Я сам думал поговорить с вами об этом. Но коль скоро вы затеяли разговор о полетах, давайте обсудим это сейчас. Благо все танцуют и заняты собой.

Я взглянул туда, где сидела моя жена. Ее на месте не было.

– Не возражаете? – спросил Смушкевич.

– Что вы! – ответил я и весь обратился в слух.

Яков Владимирович стал говорить об Испании, о том, какие у нас отличные боевые летчики, как они храбро вели воздушные бои, как бомбардировщики почти без всякого прикрытия летали на бомбежку. Это знал и я от самих участников боев.

– Однако, – продолжал Смушкевич, – все шло отлично, пока стояла хорошая погода. Портились метеорологические условия – и все выглядело по-иному. Слепые полеты, полеты вне видимости земли – это наш камень преткновения, и, хотя мы еще оттуда, из Испании, поднимали эти вопросы, война с белофиннами снова подтвердила слабую подготовленность массы летного состава к полетам в плохую погоду, их неумение пользоваться средствами радионавигации. Практически, как вы знаете, – сказал в заключение Смушкевич, – наша бомбардировочная авиация не принимала сколь-либо серьезного участия в этой войне.

Яков Владимирович умолк. Молчание длилось довольно долго. Всякие мысли мелькали у меня в голове, но, сколько я ни силился понять, почему он заговорил об этом именно со мной, так ни до чего и не додумался.

Действительно, в Финскую кампанию погода стояла отвратительная. Туманы, снегопады, облачность, обледенение – эти постоянные спутники летчиков для нашего экипажа в его одиночных полетах за линию фронта были, как говорится, на руку. В непогоду мы чувствовали себя как рыба в воде, используя все средства радионавигации, в том числе и работающие радиостанции противника, вплоть до широковещательных станций как самой Финляндии, так и ее соседей. Пеленгуясь по ним, мы точно выходили в заданные места; что же касается собственно слепого полета, то, пилотируя по приборам, нам было совершенно безразлично, летать ли вслепую или при видимости земли. Можно даже сказать, что, летая вслепую, внимательнее относишься к полету, бываешь более точен. К тому же плохая погода практически исключала возможность встречи с вражескими истребителями или, во всяком случае, сводила ее до минимума. При полетах на небольших высотах зенитная артиллерия не могла принести нам серьезного вреда, разве только случайно.

Вспомнились и курьезы финской войны. Однажды, пробив оказавшуюся нетолстой облачность, мы так и ахнули: куда ни взглянешь, везде стоят аэростаты заграждения, которыми прикрывался Ленинград, как бы говоря: вот где я! Пришлось быстро вернуться, чтобы сообщить об этом командованию. Позднее мы всегда проверяли, не видны ли аэростаты.

Понимая, что фронтовая авиация не может летать в плохую погоду, мы предлагали лидировать ее, иначе говоря, вести за собой, – известно, что строем пробить облачность довольно просто. Но от этого отказались. Почему? Тогда мы над этим не задумывались. Выполняли свою работу, а ее нам хватало, налетали около четырехсот часов – немало в тех условиях.

Почему же все-таки со мной начат такой разговор?

Прервав затянувшееся молчание, я спросил:

– Яков Владимирович, а что, собственно, я должен делать? Какое я имею отношение ко всему этому? Я гражданский летчик, шеф-пилот Аэрофлота, и только.

– Вы, товарищ Голованов, должны написать письмо товарищу Сталину.

Я был поражен. Сначала даже подумал, что ослышался.

– Товарищу Сталину?!

– Да, ему, – спокойно ответил Смушкевич.

Наконец я отчетливо понял, что со мной ведется серьезный, важный разговор, который был заранее обдуман, а не просто возник здесь, под влиянием шампанского или хорошего настроения.

– Что же я должен написать товарищу Сталину? – спросил я.

– Вы обязаны написать, что в течение двух лет соприкасаетесь с летной работой ВВС и поняли, что вопросам слепых полетов и использования средств радионавигации надлежащего значения не придают, что товарищи, стоящие во главе этого дела, сами слабы в этих вопросах. Как подтверждение приведите для примера плохое использование бомбардировщиков в Финскую кампанию. Далее напишите, что вы можете взяться за это дело и поставить его на должную высоту. Вот и все.

Попросту говоря, я был ошарашен. Писать такие записки, да еще Сталину! Кто меня там знает? Этак можно сойти за бахвала и наглеца.

О том, что со слепыми полетами и использованием средств радионавигации дело обстоит плохо, мне казалось, известно всем. Ведь еще в 1939 году, когда понадобилось быстро перебросить в Монголию большую группу наших «испанцев», то есть летчиков, имевших опыт воздушных боев, пригласили пилотов гражданской авиации, в частности Николая Ивановича Новикова и меня. Экипажи, кроме командиров кораблей и бортмехаников, состояли из военных. Провожал нас с Ходынки Климент Ефремович Ворошилов и просил доставить всю экспедицию быстро и в полной сохранности.

Надо сказать, этот полет показал удивительно слабую подготовку военных штурманов и стрелков-радистов. Когда мы вылетели из Новосибирска и столкнулись с плохой погодой в районе Красноярска, откуда почти до самого Иркутска шли вслепую, пришлось всю связь и самолетовождение взять на себя. Хорошо еще, что бортмеханик Константин Михайлович Тамплон окончил специальные курсы радистов! В конечном итоге мы вышли с честью из этого весьма затруднительного положения и, вылетев последними, прилетели в Иркутск первыми. Я знал условия работы в Восточной Сибири, недаром несколько лет пролетал там.

Длительный слепой полет вызвал поначалу большую тревогу у наших «пассажиров», отличных боевых летчиков, хорошо знавших, что к чему. Но через пятнадцать – двадцать минут все успокоились, а в Иркутске наш экипаж уже считался «своими ребятами». Минут через тридцать появился второй самолет, а за ним – третий. Оказалось, что ставший впоследствии известным летчиком-испытателем М. А. Нюхтиков, который первым вылетел из Красноярска, решил идти в эту плохую погоду визуально – бреющим полетом по железной дороге. Зная, что там имеется немало туннелей, я смотрел на него, как на вернувшегося с того света. Он справился с рискованным как для себя самого, так и для товарищей, находившихся в самолете, опаснейшим полетом. Но думается, сужу по собственному опыту, что таких случаев у него больше не было, так как он до сих пор жив и здоров. Николай Иванович Новиков (это он шел вслед за Нюхтиковым), хотя и не имел «своего» человека на борту, принял решение такое же, как и мы, – идти на высоте вслепую. Не имея фактически связи с землей, он выскочил в район озера Байкал, восстановил ориентировку и пришел в Иркутск. Скажем прямо: в летном деле не так уж редко случается и везение.

Разбор показал, что летный состав, выделенный из особой эскадрильи ВВС, слабо подготовлен и в штурманском отношении, и в радиоделе в сложных условиях полета. А ведь были выбраны лучшие товарищи! Отрадное впечатление произвел на меня лишь майор В. Г. Грачев, летевший со мной вторым пилотом. Держался он в полете спокойно и техникой пилотирования нового для него самолета владел хорошо.

К этому полету мы в разговоре с Яковом Владимировичем возвращались не раз во время боев на Халхин-Голе. О применении же авиации в Финской кампании Смушкевич, конечно, знал все, а я – лишь отдельные эпизоды.

В общем, вопросы, о которых говорил Яков Владимирович, действительно назрели и имели важное государственное значение, но ставить их, как предлагал он, прямо в лоб я считал для себя по меньшей мере неприличным.

Все это я и высказал тут же Смушкевичу. В заключение спросил, почему он сам, генеральный инспектор ВВС, не возьмется за это дело? Он дважды Герой Советского Союза, депутат Верховного Совета СССР, он большой авторитет у летчиков, за его плечами Испания и Халхин-Гол!

Немного помолчав, Яков Владимирович ответил, что он не имеет сейчас такой возможности, и вряд ли на его докладную обратят в настоящее время серьезное внимание.

Ответ его меня и удивил, и озадачил…

– Что касается вас, – продолжил свою мысль Смушкевич, – то вы напрасно думаете, что вас никто не знает. Ваши удивительные полеты (он выразился именно так) во время финских событий не раз описывались товарищу Сталину и Куликом, и Мехлисом, как непосредственными участниками и свидетелями этих полетов. Ваша записка привлечет к себе внимание…

Разговор наш был прерван вернувшимися к столу немного запыхавшимися от танцев женщинами и их кавалерами. Мы переключились на другие темы. Но вот опять заиграла музыка, и жена увела меня танцевать ее любимое танго.

Во время танца она с недоумением спрашивала:

– Что с тобой? Мне всегда приятно танцевать с тобой, а сейчас ты какой-то рассеянный, без конца сбиваешься. Ты даже наступил мне на ногу! Опять что-нибудь задумал?

– Да нет, что ты… Просто, видать, выпил лишнее.

Теперь в глазах ее появилось недоверие.

– Что-то раньше такого с тобой не случалось.

Весь вечер старался я быть веселым, шутил. Но вихрь мыслей, поднявшийся под впечатлением разговора со Смушкевичем, главенствовал надо всем. Не раз задавал я себе вопрос: что же теперь делать? Что делать?!

Перед отъездом ко мне подошел Яков Владимирович:

– Ну так вот, пишите записку и передайте ее мне. Я обеспечу ее доклад товарищу Сталину.

Мы распрощались и разъехались по домам. По дороге жена расспрашивала меня, о чем мы так долго разговаривали со Смушкевичем, и, услышав, что мы вспоминали Халхин-Гол и финскую, успокоилась. Ох, сколько нашему брату приходится кривить душой в таких делах!

Заснуть я не мог долго. Предложение Смушкевича было для меня странным, непонятным, хотя суть дела очевидна. Все, что говорил Яков Владимирович, – истинная правда. Но почему должен писать именно я?

Стали всплывать в памяти различные эпизоды из жизни нашего экипажа на Халхин-Голе и в финскую. Из всего пережитого и виденного нами совершенно ясно, что в воздушных боях нет равных нашим летчикам по тактике и смелости. Японские летчики не выдерживали лобовых атак. В самый критический момент стремительного сближения нервы сдавали, они уклонялись от боя и погибали. А ведь это была элита японских летчиков-самураев. Такие асы, как С. С. Грицевец, Г. П. Кравченко, И. А. Лакеев, Б. А. Смирнов, А. А. Зайцев, Е. Н. Степанов и многие другие, были грозой для японских летчиков, их знали и боялись. Бомбардировщики целыми частями и соединениями ходили на бомбежку и отлично выполняли все боевые задания. Правда, в Монголии держалась отличная погода.

Как-то в кабинете начальника штаба ВВС генерала В. К. Аржанухина, энергичного и умного человека, я стал свидетелем разговора о снятии с «дугласов» радиостанций и замене их другими. Мотивировали это тем, что рации, стоящие на «дугласах», малого радиуса действия. Генерал Аржанухин спросил, так ли это. Я ответил, что эти рации обеспечивают дальность связи до двух тысяч километров. Когда же В. К. Аржанухин спросил, какой радиус обеспечивают предлагаемые к замене рации, – оказалось, триста километров. Естественно, замена была запрещена. Налицо был явный пробел в технической подготовке личного состава, обслуживавшего материальную часть. У штурманов чувствовалась отличная подготовка к визуальным полетам и слабая, никуда не годная – в умении пользоваться радиосредствами, имеющимися на борту самолета.

Почему?! Ведь научиться летать по радиосредствам куда легче и проще, да и времени на это нужно меньше, чем для овладения визуальными полетами.

Повторяю, Финская кампания выявила явную неготовность нашей бомбардировочной авиации к полетам в сложных метеорологических условиях при использовании средств радионавигации. Потому-то мы и выдвигали вопрос о полетах со специальными заданиями по тылам белофиннов, о лидировании бомбардировщиков к целям с помощью средств радионавигации, хотя, конечно, были и отличные летчики, успешно действовавшие и в плохую погоду. Мне было известно, что это предложение докладывалось Сталину и получило его одобрение. Нас вызывали к Андрею Александровичу Жданову – члену Военного совета фронта. Первая часть наших предложений была утверждена, и мы приступили к выполнению ее своими экипажами, а вот вторая так и осталась нерешенной. Почему? Все это было для меня загадочным. Вовсю шла война на Западе. Авиация немцев и англичан, используя радионавигацию, летала, бомбила, не считаясь с погодой, а мы?!

Чем больше возникало в голове вопросов, тем меньше было возможности ответить на них. Заснул я с твердым убеждением, что Смушкевич прав и откладывать это дело в долгий ящик нельзя, хотя у меня даже не мелькала мысль о том, что всем нам скоро придется принять непосредственное участие в войне. А много лет спустя я узнал, что генералы Смушкевич и Аржанухин после финской войны написали докладную записку с анализом боевых действий – о неправильном использовании бомбардировочной авиации, которую вместо массированного ее применения раздавали и по отдельным направлениям, и отдельным командующим. В записке говорилось также о плохой подготовке экипажей бомбардировщиков к полетам в сложных метеорологических условиях.

Результат подачи такой записки оказался совсем неожиданным. Как Смушкевич, так и Аржанухин были сняты со своих постов, хотя они являлись очень сведущими, с большим личным боевым опытом товарищами. Почему? Этот вопрос до сих пор остается для меня мучительной загадкой…

Хотя я и заснул с твердым убеждением в правильности мыслей, высказанных Смушкевичем, хотя и пришел к заключению, что откладывать такие вопросы в долгий ящик не следует, но нередко ведь бывает и так, что, лежа в постели и размышляя в ночной тишине, думаешь решить тот или иной вопрос по одному, и все кажется ясно и просто, а проснувшись и вспомнив свои ночные бдения, приходишь к выводу, что мечтать, лежа в постели, куда проще, чем осуществлять эти мечты. Так случилось и со мной.

Честно говоря, ни наутро после той новогодней ночи, ни на другой день я ничего И. В. Сталину не написал. Более того, разговор с Яковом Владимировичем стал как-то забываться. Однако еще через день мне позвонили от Смушкевича и спросили, готова ли записка. Смутившись, я стал говорить что-то маловразумительное.

– Когда будет готова ваша записка? – спросил настойчивый голос.

Поколебавшись, я ответил, что записка будет готова завтра.

– Дайте ваш адрес, завтра мы пришлем к вам за ней.

Я назвал свой адрес, повесил трубку и мысленно задал себе вопрос: правильно ли я все это делаю? Ведь я еще не приступил к работе, даже еще не задумывался над содержанием этой, как тогда думал, злополучной записки. И вот, пожалуйста, обещаю, что завтра она будет готова. Я крепко ругал себя за то, что сразу же категорически не отказался. Однако слово есть слово, завтра есть завтра, оно настанет именно завтра, а не позже. А слово – это лицо человека, которое в свое время было, как известно, дороже и ценнее любого векселя. Что касается лично меня, то я не помню в своей жизни случая, когда бы не сдержал данного слова, хотя не раз бывало, что, выполняя то или иное обещание, я искренне об этом жалел. Так и на этот раз. Отложив все свои дела, я взял лист бумаги, карандаш, сел за письменный стол и быстро, уверенно, впервые в жизни написал: «Товарищ Сталин!»

И это было все. Оказалось, что дальше писать мне нечего, к составлению столь ответственного документа я был совершенно не подготовлен.

Написать записку так, как говорил мне Смушкевич, я не имел никакого права, ибо не знал, да и не мог знать истинного положения вещей. Сослаться на Смушкевича и предложить свои услуги было глупо. Шли часы, а на листе бумаги передо мной по-прежнему были только два слова: «Товарищ Сталин» – и восклицательный знак. Бесчисленное множество различных вариантов мелькало в моей голове, но все они тотчас отбрасывались, браковались, даже не попадая на бумагу. Все же чем больше я думал над самой сутью вопроса, тем все увереннее приходил к заключению, что Смушкевич прав. Но как изложить все, чтобы, с одной стороны, сказать сущую правду, а с другой – не очернить напрасно людей, которые на этом деле стоят? Как предложить свои знания и некоторый опыт, чтобы не прослыть болтуном и пустомелей? Мои размышления прервал телефонный звонок. Сообщили, что завтра утром нужно вылететь в Урумчи, в Западный Синьцзян, везти туда вновь назначенного председателя Советско-китайского авиационного общества А. С. Горюнова, помощника начальника Аэрофлота. Мысль заработала быстрее: времени оставалось совсем немного.

Просидев у письменного стола всю ночь, много раз черкая и перечеркивая слова и целые фразы, я в конце концов написал следующее:

Начинал свою историю Отдельный 212-й дальнебомбардировочный полк. Обдумав все возможные и невозможные варианты, я пришел к выводу, что сформировать его следует из наиболее опытных летчиков гражданской авиации, то есть уже владеющих методами слепого полета по приборам. Я исходил из того, что если взять военных летчиков, не владеющих этим методом, то подготовить их за полгода к полетам в сложных условиях с использованием всех средств радионавигации вряд ли возможно. Если к тому же учесть, что через шесть месяцев они должны занять командные должности в будущей дивизии и сами обучать новое пополнение премудростям слепого полета и радионавигации, то это уже совсем исключено.

Через день меня вызвали в Кремль.

– Ну, что надумали? – спросил Сталин, подходя и здороваясь.

Я кратко изложил свои мысли, сказав, что полк нужно формировать из летчиков Гражданского воздушного флота, хорошо владеющих элементами слепого полета, так как срок шесть месяцев весьма мал, а удлинять его, как я понял, не следует.

– Эта мысль неплохая, – заметил Сталин. – Ну а кто же, по-вашему, будет заниматься прокладкой маршрута, бомбометанием, связью?

Я понял, что веду разговор с человеком, который прекрасно разбирается в летных делах и знает, что к чему.

– Ну хорошо, – продолжал Сталин, – летчик, конечно, основа – главное лицо в экипаже, но ведь один он летать на дальние цели не может! Значит, ему нужны помощники. Есть у вас в Аэрофлоте штурманы? Нет! Есть у вас стрелки-радисты? Тоже нет. Ну, что вы скажете?

Было очевидно, что вопрос о формировании полка мной до конца не продуман. Увлекшись одной, как мне думалось, главной стороной организации полка, совсем забыл о других, не менее важных.

Простота обращения Сталина еще к концу первой встречи с ним сняла у меня внутреннее напряжение. И сейчас тон его разговора не был тоном наставника, который знает больше тебя. Он как бы вслух высказывал свои мысли и советовался со мной.

– Верно, товарищ Сталин, – ответил я. – Я об этом как-то не подумал. А что, если штурманов и радистов взять из ВВС, а летчиков – из ГВФ? Неплохо будет?

– А если командиров эскадрилий и штаб укомплектовать военными товарищами, будет еще лучше, – улыбаясь, добавил Сталин. – Да и заместителя вам нужно взять военного. Вам нужно вплотную заниматься главным, основным, для чего мы все это затеваем. Остальными делами пусть занимаются ваши помощники.

Слушая Сталина, я понял, что он высказывает мысли, возникшие у него не только что, а значительно раньше нашего разговора.

– Ну так как? Договорились?

– Договорились, товарищ Сталин, – ответил я, стараясь сохранить серьезность, сдержать улыбку.

– Ну вот и хорошо! Сейчас мы попросим товарищей из ВВС и ГВФ, посоветуемся с ними и решим этот вопрос.

Он нажал кнопку – вошел А. Н. Поскребышев, как я узнал позже, один из преданнейших Сталину людей.

– Попросите, пожалуйста, приехать Молокова и Рычагова.

Через несколько минут вошли начальник Главного управления ВВС генерал П. В. Рычагов и начальник ГВФ В. С. Молоков. Очень кратко, буквально в нескольких словах (это мог делать только Сталин), он объяснил им причину их вызова. В заключение сказал:

– Встретьтесь с Головановым, обсудите все подробно и дайте совместные предложения. Мы вас скоро вызовем.

Когда мы вышли в приемную, генерал Рычагов повернулся ко мне и с сердцем выпалил:

– Много вас тут шляется со всякими предложениями! То Коккинаки, то Голованов, обязательно еще кто-нибудь появится. Откажитесь, пока не поздно, от вашей дурацкой затеи. Все равно у вас ничего не выйдет.

Я понял, что Рычагов хорошо знаком с моей запиской, не согласен с ней, но своего мнения у Сталина не высказал. Почему? Может быть, он и прав. Ему, начальнику Главного управления Военно-воздушных сил страны, виднее, что возможно и что невозможно. Но почему он решил сорвать зло на человеке, которого не знает, и в то же время ничего не говорит об этом Сталину?! К сожалению, как мне пришлось убедиться в дальнейшем, Рычагов был не единственным человеком, который, имея свое мнение, может быть и правильное, молчал и согласно кивал или даже говорил «правильно». А сам был в корне не согласен… Почему?

Но об этом в свое время.

После этого посещения Кремля закипела практическая работа по формированию полка. Из ВВС были выделены товарищи для отбора шестидесяти летчиков гражданской авиации.

Меня принял заместитель начальника Главного управления ВВС генерал И. И. Проскуров, который был уже в курсе всех дел. К моему удивлению, он искренне одобрил мою записку, но сказал, что мне придется довольно трудно с организацией такой части, на особую поддержку рассчитывать нечего – только на свою энергию.

Генерал Проскуров оказался человеком высокообразованным не только в техническом отношении, но в самом широком смысле этого слова. И он прямо высказывал свое мнение по каждому обсуждаемому вопросу, хотя оно могло и не соответствовать мнению вышестоящих начальников. Это был первый человек, который высказывал свое мнение у Сталина в моем присутствии. За несколько встреч Проскуров детально ввел меня в курс дел и жизни дальнебомбардировочной авиации, рассказал о ее структуре и боевой подготовке, дал характеристику всех командиров корпусов, из которых выделил как лучшего организатора и методиста полковника Н. С. Скрипко, ныне маршала авиации. А как наиболее слабого – полковника В. А. Судца, ныне также маршала авиации.

Мне предложили ознакомиться с программами ночных и слепых полетов, слепой посадки и дать по ним свое заключение. Оказалось, что программы были составлены хорошо и вполне соответствовали вводу в строй летного состава. Но на том дело практически и кончалось. Введенный в строй по этим программам летчик не имел систематических тренировок в слепых полетах и, естественно, терял приобретенные качества. Без тренировок, при перерыве хотя бы в месяц, утрачивали навык слепых полетов и посадок даже весьма опытные летчики. Для тех же, кто имел за плечами всего десять – двадцать часов полетов вслепую, вопрос систематических тренировок приобретал особо важное значение, в противном случае возникала прямая опасность как для них самих, так и для самолетов. Что же касается радионавигации, то ее включили в программу как предмет второстепенный, попутный. Это нужно было исправить, и поскорей.

Еще побывав в 1936 году во Франции, я увидел, что (цитирую по своему отчету): «Все без исключения пассажирские самолеты оборудованы самопеленгаторами, по которым и происходит вождение самолетов. Радист настраивается на широковещательные станции или на станции, специально для этой цели существующие в портах. Для плохих условий полета на линиях между портами имеются автоматические радиомаяки типа «Рикардо». На борту самолета имеется отдельная приемная станция, благодаря которой пилот входит в зону радиолуча и идет по нему по равносигнальной зоне от маяка к маяку, доходя до места своего назначения. На некотором расстоянии от последнего маяка до места своего назначения пилот переключается на самопеленгатор и, приходя на аэродром, производит посадку. Система промежуточных автоматических радиомаяков существует для более точного полета самолета в плохих условиях. Во время своего полета через каждые 20 минут самолет держит связь с землей. По требованию пилота ему сообщают его местонахождение через три минуты после его запроса. Никаких высчитываний пилот не производит, так как это делается, как указывалось выше, станцией, находящейся в порту отправления или назначения, куда радиостанции, засекшие самолет в момент его запроса, сообщают координаты. Самолет во время своего полета получает на борт все ему необходимые сведения и сообщает сам о состоянии самолета, экипажа и своем местонахождении.

Компания «Эр Франс» параллельно с существующими радиостанциями министерства связи имеет свою так называемую службу безопасности. Имея свои приемные станции, компания «Эр Франс» все время следит за полетом своих самолетов, получая от них сведения об их местонахождении, а также слушает и следит за всей связью самолета с землей.

У службы безопасности имеются все карты трасс полетов самолетов, и через каждые 20 минут, получая сведения от каждого самолета о его местонахождения, работник службы безопасности переставляет флажки на карте, изображающие самолеты. Войдя в комнату службы безопасности и подойдя к карте, вы можете точно знать местонахождение интересующего вас самолета».

Сейчас в своем письменном заключении, переданном генералу Проскурову, я отметил в качестве основных два момента: необходимость систематических тренировок в слепых полетах и выделения в специальный раздел программы радионавигации, без которой немыслимы дальние полеты и которая в конечном счете будет решать их успех.

«Дальнебомбардировочная авиация, – подчеркнул я, – есть особая авиация, в подготовке летного состава имеющая мало схожего с другими видами авиации. Сказать точнее, в знании летного дела летчик ДБА должен быть на голову выше летчиков других видов авиации. Дальнебомбардировочная авиация в некоторых государствах выделена даже в совершенно самостоятельную авиацию». Я упомянул об этом лишь для того, чтобы подкрепить свои предложения о введении тренировок как в слепых и ночных полетах, так и по всем средствам радионавигации для летчиков дальнебомбардировочной авиации. «Тренировка, по всем средствам радионавигации обязательно совмещенная со слепыми и ночными полетами, должна занять в этой программе как отдельный раздел 25–30 часов», – так закончил я свое заключение.

Вскоре нас опять вызвали в Кремль, где руководство ВВС докладывало о ходе организации и формирования полка. Здесь же было определено место дислокации полка – Смоленск. Я должен был слетать на место, утрясти все и вернуться с докладом в Москву.

Говорили мы довольно долго. В заключение Сталин спросил, есть ли у меня какие-либо замечания или вопросы. Вопросов не было, и на другой день наш экипаж улетел в Смоленск. Затем, уже в Москве, я получил распоряжение руководства ГВФ больше не летать на этом самолете и экипаж не беспокоить. Это значило, что, хотя никаких официальных документов на меня еще не было, моя служба в Аэрофлоте фактически кончилась. Мой экипаж в полном составе пожелал продолжать службу вместе со мной в ВВС, то есть в полку.

Прилетев из Смоленска, я сразу же отправился с докладом к генералу Проскурову. Обстоятельно доложив все вопросы, я поинтересовался, что мне делать дальше. Генерал сказал, что на подпись наркому уже подготовлен приказ, где полку, которым мне предстояло командовать, присваивается наименование Отдельного 212-го дальнебомбардировочного, и этим приказом я назначался его командиром. Задержка происходит с присвоением мне воинского звания: летчики сейчас вместо званий среднего командного состава получают звания младшего командного состава и живут на казарменном положении. В связи с этим новым положением и мне звание выше капитана не положено: будут докладывать наркому обороны.

Вот уж о чем я не думал и что меня меньше всего волновало! Я так и сказал генералу Проскурову, что звание меня мало интересует. Положено быть капитаном – буду капитаном, дело, в конце концов, не в звании, а в предстоящей работе.

Проскуров разъяснил, что этот вопрос сложнее, чем я думаю, так как я в то же время назначаюсь начальником гарнизона, а начальник гарнизона должен быть старшим не только по должности, но и по званию.

Спустя короткое время меня снова вызвали в Кремль. Сталин интересовался, как идут дела с формированием полка. Я доложил о полете и о том, что полк сейчас передислоцируется в Смоленск.

– А как у вас решается вопрос с начальником штаба и с вашим заместителем?

На должность начальника штаба намечался товарищ с академическим образованием – майор Жильцов, но он приезжал ко мне домой, рассказал, что его должны назначить начальником штаба бригады, и просил отказаться от его кандидатуры: не мешать его продвижению по службе. Я с ним согласился. Начальником штаба был недавно в этот полк назначен майор Богданов Владимир Карпович. Он уже слышал, что сюда намечается кто-то другой, и очень об этом сожалел.

Коротко ознакомившись с его прохождением службы, которую он начал с рядового и, поднимаясь по должностной лестнице, не пропустил ни одной ступени, я решил, что лучшего начальника штаба мне не найти. Службу он знает досконально, а я буду заниматься летными делами. Предложил ему остаться в занимаемой должности – он согласился, и мы оба были довольны таким исходом нашего разговора.

– Товарищ Сталин, начальник штаба на месте, человек вполне подходит. Заместителя пока нет, но его подыскивают, из-за этого дело стоять не будет. Мне кажется, все идет как нужно. Поскорее бы мне только быть в полку.

– Это верно. Вопросы у вас ко мне есть?

– Есть, товарищ Сталин.

– Ну? – произнес он несколько удивленно. – Что же вам еще мешает?

– Я хотел бы вас просить, товарищ Сталин, передать в состав полка самолет и экипаж, с которым я долго летал. Экипаж и я хотим и дальше вместе продолжать службу.

– И это все? – спросил Сталин. – Ну как, передадим? – обратился он к присутствующим.

– Передать… Передать! – послышалось несколько голосов.

– Ну вот, видите! Можете забирать и самолет, и экипаж, мы договоримся с руководством ГВФ.

Я облегченно вздохнул.

– А теперь у меня к вам вопрос, – подойдя, сказал Сталин. – Сколько жалованья вы получаете?

– Постановлением Совнаркома мне, как шеф-пилоту Аэрофлота, определено четыре тысячи рублей в месяц[3], – несколько озадаченно ответил я.

– А сколько получает командир авиационного полка? – спросил Сталин, обращаясь к наркому обороны Маршалу Советского Союза Тимошенко.

– У нас такого оклада и нарком не получает. Командир полка получает у нас тысячу шестьсот рублей, – ответил маршал Тимошенко.

Стало тихо.

– А сколько же вы вообще зарабатываете? – спросил Сталин.

Разговор принимал неприятный для меня оборот.

– Товарищ Сталин, я за деньгами не гонялся и не гонюсь. Положено тысячу шестьсот рублей – буду получать такой оклад.

– А все-таки, сколько вы зарабатываете?

– Много, – ответил я несколько повышенным тоном и умолк.

Мне было неприятно и обидно, что столь хорошо начавшийся разговор об организации полка вдруг переключился на меркантильные, второстепенные, как я считал, вопросы.

Я почувствовал, что мой ответ воспринят присутствующими неблагожелательно. Сталин ходил молча, покуривая трубку. Поравнявшись со мной, он остановился и спокойно сказал:

– Ну вот что, вы, как командир полка, будете находиться на казенных харчах, вас будут задаром обувать и одевать, у вас будет казенная квартира. При всем этом, видимо, целесообразно оставить вам получаемое жалованье. Зачем обижать человека, если он идет на ответственную, серьезную работу? Как, товарищи? – обратился он к присутствующим.

Послышались голоса: «Правильно, правильно!»

– Вы удовлетворены? – спросил он, обращаясь ко мне.

– Конечно, вполне удовлетворен, товарищ Сталин.

– Ну вот и хорошо. Пора уже вам одеваться в военную форму и приступать к работе. Форму вам шьют?

– Наверное, скоро сошьют, – ответил я.

Приказа о моем назначении и присвоении мне воинского звания еще не было, поэтому и формы не было, но говорить об этом Сталину я постеснялся. К тому же я испытывал естественное чувство неловкости от такого внимания ко мне. Позже я узнал, что дело было не во мне, что у Сталина было в обычае не только спрашивать с людей, но и заботиться о них. Мне, например, пришлось быть свидетелем такого случая. В 1942 году промышленность перебазировалась на восток, но не все ладилось в ее организации.

Плохо шли дела с программой на одном из танковых заводов. Обсуждался вопрос: что делать? Кто-то из товарищей предложил послать туда директором завода одного из замнаркомов, сильного организатора, который сумеет выправить положение.

Сталин спросил:

– Сколько получает директор завода?

Ему назвали сумму.

– А замнаркома?

Оказалось, намного больше.

– Семья у него есть?

Последовал утвердительный ответ.

– Как же вы его будете посылать директором завода и снижать его зарплату, если он хороший работник?

– Он коммунист и обязан выполнять решения.

– Мы все не эсеры, – заметил Сталин. – А со своей должностью он здесь справляется?

– Вполне.

– А вы говорили ему, что хотите рекомендовать его на должность директора завода?

– Нет.

Наступила длительная пауза. Наконец Сталин заговорил:

– Вот у нас есть некоторые господа коммунисты, которые решают вопросы так: раз ты коммунист, куда бы тебя ни посылали, что бы с тобой ни делали, кричи «ура» и голосуй за Советскую власть. Конечно, каждый коммунист выполнит любое решение партии и пойдет туда, куда его посылают. Но и партия должна поступать разумно. Вряд ли тот или иной коммунист будет кричать «ура», если вы бросите его на прорыв и за это сократите ему жалованье в два раза, хотя вам он об этом, возможно, ничего и не скажет. Откуда вы взяли, что мы имеем право так поступать с людьми? Видимо, если мы действительно хотим поправить дело, целесообразно все блага, которые он получает здесь, оставить его семье, а его послать на завод, и пусть там работает на жалованье директора завода. Поставит завод на ноги – вернется обратно. Думается, при таком решении и дело двинется, и энергии у человека будет больше.

Но вернемся к эпизоду, связанному с моим назначением.

– Разрешите идти? – спросил я Сталина, полагая, что все уже выяснено.

– Подождите.

Спустя некоторое время большинство присутствующих разошлось. Осталось несколько человек, в том числе Молотов, Маленков, Микоян. Немного походив, Сталин остановился возле меня и сказал:

– Вам, как и всякому военному, нужно твердо знать, для чего, для каких операций вы будете готовить кадры, поэтому я хочу кое-что вам сказать.

Он подошел к карте. Я последовал за ним.

– Вот видите, сколько тут наших противников, – указывая на западную часть карты, сказал Сталин. – Но нужно знать, кто из них на сегодня опаснее и с кем нам в первую очередь придется воевать. Обстановка такова, что ни Франция, ни Англия с нами сейчас воевать не будут. С нами будет воевать Германия, и это нужно твердо помнить. Поэтому всю подготовку вам следует сосредоточить на изучении военно-промышленных объектов и крупных баз, расположенных в Германии, – это будут главные объекты для вас. Это основная задача, которая сейчас перед вами ставится.

Уверенный, спокойный тон Сталина как бы подчеркивал, что будет именно так, а не иначе. О договоре, заключенном с Германией, не было сказано ни слова.

– Все ли вам ясно?

– Абсолютно все, товарищ Сталин.

– Ну, желаю вам успеха. До свидания!

Ушел я в приподнятом настроении. Этому были две причины. Первая та, что, видимо, завтра я получу приказ о формировании полка и смогу, наконец, улететь и приступить к выполнению намеченного плана боевой подготовки. Вторая – более важная: за несколько посещений Кремля я увидел, какая огромная и интенсивная работа ведется партией и правительством по перевооружению нашей армии под прямым и непосредственным руководством Сталина и с какой быстротой претворяются в жизни все решения Кремля.

На другой день я получил приказ о формировании полка и присвоении мне воинского звания подполковника. Я просил разрешения сразу вылететь в Смоленск, но был вынужден задержаться на сутки, так как появляться командиром полка в штатской одежде мне было запрещено.

Без всякого сожаления мы с экипажем покидали Москву: столько было планов, столько предстояло забот и хлопот, что буквально каждый день был дорог.

Полк укомплектовался быстро. Прибыло шестьдесят бывших гражданских летчиков, уже одетых в военную форму.

Еще в 1936 году я увидел, что гражданская авиация во Франции не идет в хвосте военной, а по ряду вопросов как эксплуатации, так и оборудования идет впереди ее. Во всяком случае, в технической эксплуатации и ее методах гражданская авиация была там на голову выше военной. Например, молодых пилотов из школ компания «Эр Франс» не принимала. Компания принимала на работу к себе летчиков только из военной авиации, которые закончили специальные школы и пролетали в военно-воздушном флоте несколько лет. Такие летчики назывались молодыми и в течение года летали с шеф-пилотом на втором сиденье, кроме жалованья ничего не получая. После того как такой летчик налетает вторым пилотом до 800 часов и освоит полностью ночной и слепой полет, а также типы самолетов, эксплуатируемых в данной группе, шеф-пилот производил его самостоятельный выпуск и разрешал ему самостоятельные полеты на линии. Если же у шеф-пилота имелись какие-либо сомнения, пилот к самостоятельному пилотированию не допускался. Таким образом шеф-пилот изучал каждого молодого пилота в течение целого года и имел потом о нем полное представление. Вот каким образом происходил ввод в строй на пассажирских самолетах пилотов, которые уже до этого имели достаточный опыт в летной работе.

Прибывали группами штурманы, стрелки-радисты, стрелки, технический состав, командные кадры. К февралю полк был полностью укомплектован и приступил к боевой подготовке.

Летный состав, как и следовало ожидать, очень быстро овладел самолетами Ил-4. Это было вполне естественно, так как каждый из них имел большой практический опыт в летном деле. Главной задачей была подготовка штурманов и стрелков-радистов. Вся строевая подготовка была отменена. По двенадцать часов в сутки шли практические занятия со штурманами и радистами по радионавигации и связи. Заместитель командира полка по радионавигации и связи (эта должность впервые была введена в армии) Николай Афанасьевич Байкузов, пролетавший со мной в экипаже всю финскую войну, работал почти круглые сутки. Наши два «дугласа» были переоборудованы в летающие лаборатории для штурманов, где одновременно могли работать двенадцать человек, постигая тайны радионавигации и не мешая друг другу. В казармах, классах, на квартирах были установлены зуммеры для тренировки по радиосвязи. Работа шла полным ходом. Я лично занимался с командирами эскадрилий отработкой элементов слепых полетов непосредственно в воздухе. Н. А. Байкузов работал с руководящим штурманским составом, практически обучая людей умению пользоваться всеми средствами и способами радионавигации в слепом полете. Много пришлось мне с ним полетать по разным маршрутам в плохую погоду, и какова же была радость штурманов, когда они всякий раз при помощи средств радионавигации вне видимости земных ориентиров точно выводили самолет на «цель»!

Стремление к практическим познаниям было столь велико, а взаимоотношения руководящего состава и подчиненных столь просты, что через пару месяцев личный состав полка стал крепко сколоченным ядром. В начале мая прибыла из Москвы комиссия проверять боевую подготовку полка. Начальник штаба полка майор В. К. Богданов, удивительно скромный и тактичный человек, не раз предупреждал меня, что мы не выполнили программы строевой подготовки и что здесь могут быть большие неприятности, – уж это он знает точно, по опыту своей долгой строевой службы.

Он всегда тактично поправлял меня, когда я, запоздав по какой-либо причине на разбор, проводившийся в той или иной эскадрилье, извинялся и приводил что-либо в свое оправдание. После разбора он внушал мне, что командир не опаздывает, а задерживается, не спит, а отдыхает, и т. д.: такова военная этика. Все эти замечания я принимал с чистым сердцем и старался не повторять ошибок, так как в пояснениях начальника штаба был определенный здравый смысл. А вот с чем я был не согласен, так это с тем, что по плану огромное время отводилось строевой подготовке и совсем мало, с моей точки зрения, таким важным дисциплинам, как радиосвязь и радионавигация. На свой страх и риск все время, отведенное на строевую подготовку, я приказал использовать для изучения и освоения этих важных дисциплин. И результаты радовали. Что-то скажет прибывшая из центра комиссия?

Пять дней работала комиссия и высоко оценила боевую подготовку, что же касается строевой, то ее признали неудовлетворительной, а в акте проверки прямо записали, что «строевая подготовка отменена личным распоряжением командира полка». И лишь когда отдельные члены комиссии стали высказывать мне свои соболезнования, я понял: вопрос этот столь серьезен, что все остальные достижения личного состава полка могут пойти насмарку. Мое удивление было столь велико, что я обратился к председателю комиссии полковнику Л. А. Горбацевичу, назначенному начальником одного из управлений ВВС вместо генерала Проскурова, с вопросом: правда ли, что результаты хорошей боевой подготовки полка могут быть отброшены в сторону из-за того, что я отменил строевые занятия? Горбацевич ответил, что строевые занятия тоже являются предметом боевой подготовки и что за неудовлетворительные показатели по этой дисциплине командиров обычно снимают. Ответ, конечно, логичный и ясный. Я отдавал себе отчет, что строевая подготовка – необходимая, неотъемлемая часть боевой подготовки. Но ставить ее во главу угла даже в том случае, когда вопросы боевого применения части на высоте? Этого я понять не мог. И вот тут я впервые за все время вспомнил Сталина…

Горбацевич сказал, что, раз полк подчинен непосредственно центру, он будет докладывать результаты проверки руководству ВВС, а выводы пусть делает начальство. Стало как-то легче на душе, стало ясно, что комиссия имела определенные установки и что оргвыводы могут последовать лишь после доклада «наверху».

Проверяющие уехали. Командование полка приуныло. Пришлось собрать личный состав, доложить результаты проверки, разъяснить, что за плохую строевую подготовку меня, конечно, взгреют, но я уверен, что этим дело и кончится. Нам же нужно сделать соответствующие выводы и подтянуться, но не за счет специальных предметов. Было решено три раза в день на прием пищи ходить строем и отрабатывать нужные элементы. Со следующего дня, чеканя шаг, с лихими песнями эскадрильи шли в столовую. Чего только не сделают люди, если захотят. Но все же, честно говоря, какой-то промежуток времени жили мы в напряженном ожидании выводов по результатам проверки.

Пролетела неделя, другая, подходил к концу месяц – о комиссии ни слуху ни духу. Начальник штаба высказал утешительную мысль, что, поскольку прошло уже много времени, никакого документа, кроме составленного акта, по-видимому, не будет. Так оно и получилось. До сих пор мне неведомы выводы, сделанные по итогам проверки, и на каком этапе эти итоги канули в вечность. Но одно всем нам в полку стало ясно: боевая подготовка есть главное, а главное всегда должно оставаться главным.

Задачи, поставленные полку, были рассчитаны на столь сжатые сроки и так широки по объему, что, прямо надо сказать, время было загружено до предела.

Наступил июнь. Прошло более четырех месяцев после моего назначения, а я еще не был в Минске и не представился начальству. Начальник штаба все так же тактично и не один раз напоминал мне, что надо бы поехать туда, непременно представиться. Наконец, запросив разрешение, я поездом выехал в Минск. Там я прежде всего направился в штаб ВВС округа представиться командующему и начальнику штаба. Начальник штаба полковник С. А. Худяков, познакомившись со мной, шутя сказал:

– А мы думали, что вы нас не признаете!

«Как прав был мой начштаба», – подумал я.

Полковник Худяков оказался весьма обходительным человеком. Рассказал о житье-бытье ВВС, о том, что штаб готовится к военной игре. Посоветовал не откладывая зайти к командующему ВВС генералу И. И. Копцу и обязательно – он не раз это подчеркнул – представиться командующему Западным Особым военным округом генералу армии Д. Г. Павлову.

Встреча с генералом Копцом состоялась, а генерал Павлов должен был приехать завтра со строящихся новых оборонительных рубежей. Полковник Худяков советовал задержаться до его приезда, а сегодня решить в штабе интересующие меня вопросы по работе тыла. В гостиницу я попал часов в шесть вечера. Номер был на двоих, и в нем уже сидел генерал в общевойсковой форме. Я попросил разрешения и вошел.

Завязался разговор. Оказалось, он тоже дожидается командующего округом. Смуглый, выше среднего роста, статный, с небольшими черными усами и хорошей военной выправкой, он с грустью поведал мне, что его, кавалериста, назначили командиром механизированного корпуса и на днях свели со двора его коней. Я искренне ему посочувствовал. Действительно, переключаться с коня на танк – задача необычная, тем более для такого закоренелого, влюбленного в свое дело кавалериста, каким оказался мой собеседник. Ведь и коней-то у него свели со двора, оказывается, для того, чтобы о старом и помина не было. Неожиданно в памяти всплыл кабинет в Кремле, где днем и ночью кипела напряженнейшая работа по перевооружению нашей армии. И вот здесь, в Минске, я был свидетелем одного из эпизодов такого перевооружения. Я заинтересовался: как же кавалерия будет переходить на танки? Правда, в тактике есть что-то общее, а в остальном… В одном случае – лошадь и человек на ней; особых знаний, кажется, и не требуется. А ведь танки – это техника, которую нужно изучить и освоить. «Вот в том-то и дело», – ответил генерал. Настроение, как я заметил, у него было подавленное… Я пошел поужинать и посмотреть город, который знал только с воздуха, а когда вернулся в гостиницу, генерал уже спал.

Утром, проснувшись, я увидел, что постель его пуста. Спросить фамилию его я накануне постеснялся, а больше встретиться мне с ним не пришлось. Как сложилась его судьба? Жив ли он?

В тот день я в двенадцать часов явился к командующему округом.

В кабинете за письменным столом сидел довольно массивного телосложения человек с бритой головой, со знаками различия генерала армии.

Павлов поздоровался со мной, спросил, почему так долго не приезжал в Минск, поинтересовался, что мне нужно, и сказал, что давно уже дал распоряжение, чтобы нас всем обеспечивали, так как об этом его просил Сталин. Только я начал отвечать на его вопросы, как он, перебив меня, внес предложение подчинить полк непосредственно ему. Я доложил, что таких вопросов не решаю.

– А мы сейчас позвоним товарищу Сталину. – Он снял трубку и заказал Москву.

Через несколько минут он уже разговаривал со Сталиным. Не успел он сказать, что звонит по поводу подчинения Голованова, который сейчас находится у него, как по его ответам я понял, что Сталин задает встречные вопросы.

– Нет, товарищ Сталин, это неправда! Я только что вернулся с оборонительных рубежей. Никакого сосредоточения немецких войск на границе нет, а моя разведка работает хорошо. Я еще раз проверю, но считаю это просто провокацией. Хорошо, товарищ Сталин… А как насчет Голованова? Ясно.

Он положил трубку.

– Не в духе хозяин. Какая-то сволочь пытается ему доказать, что немцы сосредоточивают войска на нашей границе.

Я выжидательно молчал.

– Не хочет хозяин подчинить вас мне. Своих, говорит, дел у вас много. А зря.

На этом мы и расстались. Кто из нас мог тогда подумать, что не пройдет и двух недель, как Гитлер обрушит свои главные силы как раз на тот участок, где во главе руководства войсками стоит Павлов? К этому времени и у нас в полку появились разведывательные данные, в которых прямо указывалось на сосредоточение немецких дивизий близ нашей границы. Но упоминалось, что немецкий генштаб объясняет это переброской войск на отдых в более спокойные места. Так обстояло дело в то время – так думал, в частности, и я.

Как мог Павлов, имея в своих руках разведку и предупреждения из Москвы, находиться в приятном заблуждении, остается тайной. Может быть, детально проведенный анализ оставшихся документов прольет свет на этот вопрос…

Почему войска не были приведены в боевую готовность, хотя уже накануне стало очевидно, что завтра может грянуть война, и, как известно, были отданы на сей счет определенные указания? Кто виноват в том, что эти, хотя и запоздалые, указания, пусть оставлявшие на подготовку самые что ни на есть считаные часы, не были сразу доведены до войск? По укоренившейся за многие годы версии, все как будто упирается в Сталина, а так ли это?! Ведь, как известно, после полученных из Москвы распоряжений Военно-морской флот был приведен в боевую готовность до наступления регулярных войск фашистской Германии. Является ли один Сталин виной этой, надо прямо сказать, катастрофы?

В тот июньский день 1941 года я ушел от генерала армии Павлова, даже не задумавшись, не придав сколько-нибудь серьезного значения его разговору со Сталиным, свидетелем которого был. Объяснялось это, наверное, тем, что душой и мыслями я был в своем полку, куда тотчас же и отправился, тем более что в Минске делать мне было больше нечего.

…Жизнь полка текла своим чередом. Две трети программы боевой подготовки мы закончили, а к августу должны были завершить ее полностью. Примерно к этому времени уже вырисовывалась определенная группа людей на руководящие должности в будущей дивизии. А пока шла пора проверок боевой подготовки, боевых тревог. Два, а иногда и три раза в неделю, выбирая самое неудобное, неожиданное время, мы проводили боевые тревоги с подвеской бомб и получением боевых задач. Все проходило успешно, мы намного опережали установленную нам программу. Последняя тревога, проведенная в три часа утра в субботу, 21 июня, показала хорошие результаты, и в штабе было решено на следующий день дать личному составу полный отдых. В субботу в Доме офицеров организовали вечер самодеятельности и танцы. Народу собралось очень много. Я дал указания дежурному и ушел домой. Начальник штаба Богданов и мой заместитель по радионавигации и связи Байкузов, жившие со мной в одной квартире, остались на вечере. Дома я углубился в чтение и не заметил, как совсем рассвело. Моих квартирантов, как шутя мы друг друга называли, не было. «Видимо, весело на вечере», – подумал я. Начальник штаба был холост, жена Байкузова находилась в Москве, а моя жена в пятницу, 20 июня, уехала за ребятами и должна была в понедельник вернуться.

Взошло солнце, день обещал быть погожим. Не дождавшись своих товарищей, я решил лечь спать, но в этот момент раздался телефонный звонок, я поднял трубку и услышал из Минска взволнованный голос дежурного по округу:

– Боевая тревога, немцы бомбят Лиду!

Такие звонки в связи с учебными тревогами были в то время не редкостью.

– Товарищ дежурный, – ответил я, – дайте хоть один день отдохнуть личному составу. Только вчера я поднимал полк по своему плану. Нельзя ли отложить?!

– Немцы бомбят Лиду, времени у меня больше нет, – ответил дежурный и выключился.

Я вызвал дежурного по полку, передал условный пароль тревоги; не торопясь натянул сапоги и вышел из дому. Что-то подумают наши командиры, которым я объявил, что тревог в эти дни проводить не будем?

На улице я увидел, как бежали на аэродром летчики, штурманы, стрелки-радисты, стрелки, инженеры, техники, на ходу надевая поясные ремни и застегивая пуговицы гимнастерок.

– Взрыватели выдавать? – спросил меня подбежавший инженер полка по вооружению.

Вопрос застал меня врасплох, взрыватели находились в запаянных ящиках, а тревогу проводил не я.

– Доставьте ящики с взрывателями к стоянкам самолетов поэскадрильно, без моих указаний не вскрывать!

Все были в сборе. Летный состав ждал заданий.

Я дал распоряжение начальнику штаба доложить в Минск о готовности и просить дальнейших указаний.

Пять минут спустя пришел начальник штаба и сказал, что связь с Минском не работает. Что ж, на учениях и так бывает. Проверяют, что будет делать командир при отсутствии связи. Я приказал подвесить крупнокалиберные фугасные бомбы и вести подготовку и прокладку маршрутов на Данциг. Решил позвонить командиру корпуса полковнику Скрипко и спросить, как у него идут дела. По голосу Скрипко я понял, что разбудил его и ни о каких тревогах он ничего не знает. И только в этот момент у меня мелькнула мысль, что дежурный из Минска мне говорил правду!

Я сказал Скрипко о разговоре с дежурным по округу, о том, что привел полк в боевую готовность и что связи с Минском у меня нет. Скрипко по корпусным каналам связи обещал связаться с Минском или Москвой. Шли томительные минуты ожидания. Я отдал распоряжение выдать полностью боекомплекты на самолеты, привести оружие в боевую готовность, выдать взрыватели.

Шесть часов утра. Погода удивительно хороша. Воскресенье. Сейчас бы на рыбалку или в лес! Повторная попытка связаться с Минском успеха не имела. Что же делать?! Я подождал еще немного и дал указание распустить личный состав на завтрак, оставив дежурных у самолетов. Приказал никуда не отлучаться из гарнизона.

Настроение у всех напряженное, выжидательное. Ни смеха, ни шуток. Недоумение все больше и больше охватывает нас. Лишь во второй половине дня мы узнали о войне, и то по радио, из обращения В. М. Молотова к населению. Весь первый день и следующую ночь полк по собственной инициативе простоял в боевой готовности, и только на другой день меня вызвали к командиру корпуса полковнику Скрипко, который объявил мне, что ему звонили по ВЧ из Москвы, возложили на него общее командование и что перед нашим полком поставлена задача бомбить сосредоточение войск в районе Варшавы.

Я спросил:

– Есть ли у вас распоряжение вскрыть пакет под литером «М»?[4]

Последовал отрицательный ответ.

– А приказ или письменное распоряжение бомбить Варшаву?

Такого документа также не оказалось.

Будучи совершенно твердо ориентирован об объектах нанесения ударов, среди которых Варшава никогда не значилась, я усомнился в данном распоряжении.

– Товарищ полковник, – обратился я к Скрипко, – кто давал распоряжение?

– Лично Жигарев (в то время командующий ВВС. – А. Г.).

– А вы вскрыли пакет? – опять спросил я.

– Нет. Без особого на то распоряжения этого сделать я не могу.

Мне стало ясно, что полковник Скрипко так же, как и я, и не мыслит вскрывать документы на случай войны без особого на то распоряжения. Но его не было…

– А вы уверены, что нашему полку приказано бомбить Варшаву?

Скрипко вспыхнул. Разговор стал принимать неприятный оборот.

– Я вам еще раз передаю словесный приказ командующего ВВС произвести боевой вылет на Варшаву, – еле сдерживаясь, повышенным тоном сказал Скрипко.

В кабинете присутствовали офицеры штаба корпуса. Уточнять вопрос далее я не стал. Полковник Скрипко был человеком высокодисциплинированным и очень точным в исполнении распоряжений начальства. И это хорошо было мне известно. Я распрощался с ним и вышел. В штабе узнал, что распоряжения, поступающие из ВВС, шли вдогонку, одно за другим, ставились новые боевые задачи, старые отменялись. Где проходит линия фронта, где наши войска, где немецкие, толком никто не знал. Связи со штабом Павлова не было.

Во второй половине второго дня войны полк поднялся в воздух и лег курсом на Варшаву.

…Горел Минск, горели многие населенные пункты. Дороги были забиты войсками. Наши самолеты подвергались обстрелу из зенитных пушек, отдельные машины атаковались истребителями с красными звездами, и мы вынуждены были вступать с ними в бой, хотя красные звезды были четко видны и на наших самолетах. Один из истребителей был сбит.

Линия фронта, а стало быть, и фронт отсутствовали. Лишь на отдельных участках шли локальные бои – они были видны нам сверху по вспышкам огня, вылетавшим из жерл пушек и минометов.

На обратном пути, несмотря на сигналы «я – свой», наши отдельные самолеты опять были атакованы истребителями с отчетливо видными красными звездами. В полку появились первые раненые и убитые. Очевидно, думали мы, немцы нанесли на свои истребители наши опознавательные знаки, чтобы безнаказанно расстреливать нас. Было решено открывать по таким истребителям огонь с дальних дистанций и не подпускать их близко.

Мы получили новое боевое задание – уничтожить скопления немецких войск на дорогах и переправах. Стали поступать отдельные доклады экипажей: бомбим колонны, имеющие опознавательные знаки – звезды. Уточняли, правильно ли нам поставлена задача, эти ли участки фронта с войсками мы бомбим? В ответ получали подтверждение, что все правильно и что именно здесь и нужно уничтожать противника. Много позже, когда фронт стабилизировался, нам стало известно, что не один раз наши наземные войска подвергались бомбардировкам и пулеметному обстрелу самолетов с красными звездами…

На наш аэродром стали садиться разные самолеты, потерявшие свои части. Подвергся бомбардировке и Смоленск. Город горел. Оставаться далее на аэродроме, на который уже налетали бомбардировщики противника, было нецелесообразно. Штаб корпуса находился еще в городе. Поехал туда. В центре города горел универмаг, под часами которого обычно назначались свидания. По улицам брели толпы людей в сторону Москвы. Женщины и дети несли на себе, везли на тележках, а то и в детских колясках разный домашний скарб. Ошеломляющее впечатление от внезапно нагрянувшей войны и бомбежки, от полыхавших тут и там пожаров, лежащих на улицах убитых и раненых было столь велико, что вещи, которые многие захватили с собой, часто были просто случайными. Какая-то женщина, ведя за руку девочку, несла подушку. Больше у нее ничего не было.

За ними шел старик, толкая тележку, на которой пронзительно визжал связанный маленький поросенок. Шла женщина с корытом, видимо, и сама не зная, для чего оно ей нужно. Словом, брали первое подвернувшееся под руку, торопясь, чтобы не попасть в руки к немцам. Слухи о высадке немецких парашютистов, неизвестно кем пущенные, распространялись по городу и создавали панику.

Полк получил приказание уйти из-под возможного удара, перелететь на полевой аэродром неподалеку от Ельни. Возвращаясь в машине обратно, я видел все ту же душераздирающую картину. Многие женщины, глядя на медленно проезжавшего мимо них военного, качали головами, и в их глазах были испуг, недоумение и немой укор, а перепуганные пожарами, сутолокой и криком ребятишки жались к своим матерям, озираясь по сторонам. При виде беззащитных людей, бросающих свой кров и бредущих в неизвестность, я чувствовал себя настоящим преступником, хотя сам недоумевал не меньше их… Распоряжение о вскрытии пакета и шифровка наркома были получены лишь на третий день войны. Нового там ничего не было, подтверждалось, что объявлена война. Это мы уже и сами видели.

На аэродроме я застал последние, уходящие из-под удара самолеты. Здесь оставались неисправные самолеты и часть технического состава. Головная колонна базы аэродромного обслуживания уже выходила из ворот гарнизона. Я остался пока в Смоленске.

Ночью, при очередном налете, был взорван один из складов авиационных бомб. От сильного взрыва дали трещину и разошлись стены здания штаба. Этой же ночью, видимо не выдержав напряжения, застрелился начальник связи нашего полка Печников, оставив маловразумительную записку, что-то вроде: «Товарищи, бейте немцев!» Захоронили его где-то на краю аэродрома.

Через двое суток полк в полном составе сосредоточился в Ельне. В Смоленске оставили нескольких человек, чтобы знать о наземных войсках и следить за вывозом остатков имущества… Вся связь полка была переведена на радиосредства. Вот здесь-то и сказалась отличная выучка личного состава, который обеспечил бесперебойную связь с вышестоящими штабами. Полк был полностью переключен на боевые действия в дневных условиях, делая по нескольку вылетов в день.

Напряжение давало себя знать. Люди нуждались хотя бы в коротком отдыхе, но об этом не было и речи. Летчики валились с ног. Спали прямо под плоскостями самолетов, пока подвешивали бомбы и заправляли горючим машины. Стали недосчитываться экипажей – то один, то другой не возвращался с боевого задания…

Мы настоятельно требовали, чтобы нам давали прикрытие или перевели на ночную боевую работу. Ни того ни другого мы не добились. Истребителей не получили, а кроме корпуса Скрипко и нашего полка, на этом направлении не было управляемой авиации, которая бы воевала и доставляла еще и разведданные.

Что же делать?! Как сохранить боевой состав полка? Решили выходить на цель и особенно уходить от цели на бреющем полете, маскируясь местностью. Самолеты закамуфлировали. Огромный «налет», а вернее, годы, проведенные в воздухе летчиками, их опыт и умение отлично ориентироваться на местности давали возможность выбирать для полета к целям и обратно наиболее выгодные маршруты.

Вот некоторые документы первых дней войны.

В десятых числах августа меня неожиданно вызвали в Москву, в штаб ВВС. Вечером была объявлена воздушная тревога. Впервые я наблюдал из окон далекие всполохи взрывавшихся немецких бомб и море огня в небе от прожекторов и зенитной артиллерии. Имея уже некоторый опыт, я определил, что бомбят где-то на окраине города. Близких разрывов не было.

Вскоре меня позвали в наспех оборудованное под домом бомбоубежище, где я познакомился с генералом И. Ф. Петровым, первым заместителем командующего ВВС. По его вопросу: «Зачем вы прибыли?» – понял, что и он не в курсе дела.

– Я полагал от вас узнать причину моего вызова, – ответил я. – Тогда ждите командующего, – сказал Петров.

Постепенно завязался разговор о боевой деятельности нашего полка. Я был приятно удивлен широкими инженерными познаниями этого генерала и лишь впоследствии узнал, что он имеет специальное высшее образование.

Разговор был прерван телефонным звонком, и я вскоре оказался у Сталина.

Поздоровавшись и не задавая вопросов, Верховный сказал: – Вот что: есть у нас дивизия, которая летает на Берлин. Командует этой дивизией Водопьянов; что-то у него не ладится. Мы решили назначить вас на эту дивизию. Быстрее вступайте в командование. До свидания.

Тон Сталина, хотя и совершенно спокойный, не допускал никаких вопросов. Я вышел. Что мне делать? О дивизии Водопьянова я услышал впервые. Кто там летает, что там за самолеты, что за люди? Указание Сталина – это приказ, подлежащий немедленному, безоговорочному исполнению, а как мне его выполнить? Ехать сейчас в дивизию? Но мне даже не было известно, где она дислоцируется. Подумав немного, решил опять ехать в штаб ВВС к генералу И. Ф. Петрову и выяснить там обстановку. Явившись в штаб, доложил генералу о полученном только что распоряжении, спросил, что делать. Тот ответил, что, конечно, нужно выполнять приказ, но стоит дождаться генерала П. Ф. Жигарева – командующего ВВС.

Вскоре прибыл командующий и сообщил, что я назначен на 81-ю дивизию, что он приказал меня вызвать, но за делами об этом забыл. Спросил, о чем говорил со мной Сталин: узнав, что Верховный объявил мне решение и я ушел от него, не задав никаких вопросов, остался доволен.

– Быстрее сдайте полк своему заместителю. Я прикажу сейчас оформить приказ о вашем назначении. Завтра прилетайте и зайдите ко мне.

Мы простились. Я поехал прямо на аэродром и улетел в Мценск. Расставаться с полком было очень жаль: за короткий срок мы все сроднились, я знал весь личный состав. Как-то меня примут товарищи на новом месте? Что у них там не ладится?

В приказе по 212-му ДБАП от 16 августа 1941 года я значился уже как убывший к новому месту службы. Передал полк моему заместителю майору В. П. Филиппову, попрощался с личным составом. На другой день я снова был у командующего ВВС Жигарева. Получив уничтожающую характеристику руководства дивизии и приказание на «решительные действия», выехал на один из аэродромов под Москвой, в Монино, где находился штаб дивизии.

Знал я только ее командира – М. В. Водопьянова и М. И. Шевелева – заместителя. Что люди они не военные, мне было известно. Но то, что Михаил Васильевич Водопьянов на редкость честный человек и настоящий патриот, – это мне тоже было хорошо известно. С М. И. Шевелевым я общался очень редко, знал его мало, понаслышке.

Тяжелые летние происшествия в дивизии требовали тщательного разбора и анализа. Не выяснив причин этих происшествий, продолжать боевую работу было нельзя.

Прежде всего решил поближе познакомиться с главным инженером. И. В. Марков, военный инженер 1-го ранга, оказался хорошо подготовленным, отлично знающим свое дело. Знаниями, компетентным изложением событий этот человек сразу располагал к себе. (В дальнейшем Иван Васильевич стал главным инженером и заместителем командующего Авиацией дальнего действия Ставки Верховного главнокомандования. Ему было присвоено звание генерал-полковника инженерно-авиационной службы, а после войны, в 1946 году, он был назначен главным инженером ВВС.)

Полетели с ним по полкам, которые были разбросаны по разным аэродромам, вплоть до Казани. Следовало познакомиться с командным составом, с подготовкой летчиков и состоянием материальной части.

В общем-то обстановка не очень радовала. Материальную часть, то есть самолеты ЕР-2 и ТБ-7, я знал недостаточно, но мне было известно, что их двигатели нередко отказывали в полете. Некоторые самолеты были на дизелях, которые или отлично работали, или совсем не работали, а на установление причин, почему не работают, уходила масса времени. Подготовка личного состава к полетам в обычных дневных условиях была на должной высоте, что же касается ночных полетов да еще в плохих метеоусловиях, то ими, попросту говоря, не занимались, а радионавигацией как основным средством ориентировки в полете не пользовались.

Каков был, если так можно выразиться, «удельный вес» командования дивизии, можно было судить по тому, что, прилетев с И. В. Марковым на один из аэродромов, мы прождали более полутора часов, пока к нам явился командир 420-го АП полковник Н. И. Новодранов, находившийся здесь же, на аэродроме, и знавший о прилете своего командира. Привыкший к простоте отношений, но также и к взаимному уважению у себя в 212-м полку, я, как говорится, только диву давался. С такими прецедентами сталкиваться мне в жизни не приходилось. Видимо, прав был командующий ВВС, потребовавший от меня решительных действий по вступлении в командование дивизией. Явившийся, наконец, командир полка поздоровался с Марковым и спросил, где командир дивизии. Главный инженер, указав на меня, сказал: «Вот новый командир дивизии полковник Голованов». Представился мне Новодранов с явно смущенным, растерянным видом. Он достаточно послужил и полетал в своей жизни и, конечно, службу в армии и существующие в ней порядки прекрасно знал. Получить звание полковника в мирное время не просто, и дисциплинированность здесь занимает не последнее место.

Мной давно уже было усвоено, что поспешность в решениях – плохой советчик, и поэтому никаких претензий я не высказал. Марков, судя по всему ожидавший острой реакции с моей стороны, был немало удивлен. Но к тому времени, многое повидав в своей жизни, я твердо убедился в том, что сила старшего не только в той власти, что находится в его руках, а в другом – в умении показать если не свое преимущество, то, во всяком случае, не меньшие, чем у подчиненных, познания в деле, на котором они стоят. Учить и командовать может только тот и до тех пор, пока он знает больше своего подчиненного и умеет передать ему свои опыт и знания. Тогда любой работающий под твоим руководством будет относиться к тебе с уважением и безоговорочно выполнять твои указания. Мне кажется, что не обладающий должными знаниями человек не может стоять во главе других, он не принесет пользы делу, а иногда от него просто вред. Конечно, власть совершенно необходима в руках старшего, и применять ее обязательно нужно по отношению к людям, не желающим выполнять или плохо выполняющим свои обязанности. Причем власть эта после надлежащего предупреждения должна применяться немедленно и ощутимо. Это на пользу и тому, по отношению к кому она применяется, и, конечно, делу. Применение власти, если это становится необходимым, укрепляет организацию и дисциплину. Но неразумное применение власти дает подчас плачевные результаты, начальник и сам удивляется: кажется, пользуется своими правами вовсю, а эффект обратно пропорционален его стараниям.

Возвращаясь к полковнику Н. И. Новодранову, могу с удовольствием сказать, что он стал лучшим командиром полка, пользовался большим авторитетом, любовью личного состава, заметно выделялся своей образованностью и решительностью действий, был строгим и взыскательным командиром. Несколько месяцев спустя, в марте 1942 года, когда была создана Авиация дальнего действия, он вступил в командование этой же 81-й дивизией, но уже преобразованной в 3-ю дивизию АДД, и первым из всех командиров АДД был удостоен высокого звания генерал-майора авиации. Вот так иногда и складываются дела, если они идут без примеси личных эмоций лиц, которым доверено руководство.

Разобравшись с полковником Новодрановым и его военкомом – батальонным комиссаром Н. П. Дакаленко, а также с начальником штаба майором Г. Ф. Филимоновым, я дал указание быстрее заканчивать формирование. Страстное желание Новодранова скорее включиться в боевую работу было надежной гарантией скорого перебазирования его полка на аэродром Киржач (Ивановская область). Затем мы улетели на аэродром в Ундоле (Горьковская область), где дислоцировался 421-й АП, летавший тоже на самолетах ЕР-2. Им командовал подполковник А. Г. Гусев, мой старый знакомый, принимавший непосредственное участие в формировании 212-го АП в Смоленске, отбиравший из ГВФ летчиков для этого полка и, как инспектор дальнебомбардировочной авиации, выпускавший меня на самолете ДБ-3Ф в Смоленске. Подчиненным делать это не полагалось. Он же был одним из членов комиссии, проверявших в мае наш полк. Надо прямо признаться, что мы оба чувствовали себя при встрече не очень уютно. Я знал его не особо положительное отношение к формированию 212-го АП из летчиков гражданской авиации, а также и ко мне, гражданскому летчику. Еще он, как мне показалось, был несколько насторожен: как все это обернется в теперешних условиях наших взаимоотношений? Надо сказать, в армии это не редкость, когда взаимоотношения между людьми, сложившиеся в определенных обстоятельствах, играют потом немалую роль. К тому же и характер у Гусева был, как говорится, не из легких. Чтобы быть кратким, скажу, что Гусев также в дальнейшем был за свою работу удостоен звания генерала и наши отношения всегда оставались хорошими. Обсудив с ним и военкомом – старшим батальонным комиссаром А. С. Кошелевым дела полка, который частично уже вел боевую работу, а поэтому и порядка в нем было куда больше, мы отправились в Ковров к месту дислокации 432-го АП, летавшего на самолетах ТБ-7. Вот здесь-то и узнал я самую суть – то главное, что явилось причиной смены командования дивизии. Оказывается, в первой декаде августа командованием ВВС и дивизией было доложено в Ставке о готовности дивизии к боевой работе и нанесению ощутимого удара по Берлину. После этого доклада, в ночь с 8 на 9 августа, под диктовку Сталина одним из членов Государственного Комитета Обороны было написано такое распоряжение:

К октябрю 1941 года германское военное командование сосредоточило крупные силы пехоты, танков и авиации в районах Белый, Ярцево, Рославль, Трубчевск и Шостка.

30 сентября – 2 октября эти силы перешли в наступление с задачей обойти Москву с севера и юга, окружить наши войска, уничтожить их и овладеть Москвой. Октябрь 1941-го был один из тяжелейших месяцев войны…

Левофланговая группировка из района Белый – Ярцево наносила удар в направлении Ржев – Калинин – Клин. Центральная группировка из района Ельня – Рославль была нацелена на Спас-Деменск, Юхнов, Малоярославец. Наконец, правофланговая немецкая группировка из района Трубчевск – Шостка наносила удар в направлении Орел – Тула – Сталиногорск – Кашира – Рязань.

Под напором превосходящих сил наши наземные части отходили с боями, нанося врагу большие потери. Для поддержки наземных войск была брошена вся авиация, в том числе и дальнебомбардировочная. Нашим боевым экипажам указывались участки дорог, по которым двигались фашистские мотомеханизированные колонны. Иногда эти участки достигали двадцати и даже тридцати километров. В выборе цели и отыскании точки прицеливания экипажам предоставлялась полная самостоятельность и инициатива. При налетах на скопления войск в городах и других населенных пунктах указывалась точка прицеливания, а иногда и заход на цель.

На бомбежку летали преимущественно группами, в два-пять самолетов, реже – в составе эскадрильи (девятки). При этом не только ночные, но и дневные полеты проходили без прикрытия истребителями. В результате даже при благоприятных метеорологических условиях, способствовавших действию мелкими группами, наши бомбардировщики несли ощутимые потери от многочисленной истребительной авиации противника. Но, несмотря на это, перед нашей дивизией ставилась одна боевая задача за другой. Все чаще они исходили непосредственно из Ставки Верховного главнокомандования.

Как-то в октябре, вызванный в Ставку, я застал Сталина в комнате одного. Он сидел на стуле, что было необычно, на столе стояла нетронутая остывшая еда. Сталин молчал. В том, что он слышал и видел, как я вошел, сомнений не было, напоминать о себе я счел бестактным. Мелькнула мысль: что-то случилось, страшное, непоправимое, но что? Таким Сталина мне видеть не доводилось. Тишина давила.

– У нас большая беда, большое горе, – услышал я наконец тихий, но четкий голос Сталина. – Немец прорвал оборону под Вязьмой, окружено шестнадцать наших дивизий.

После некоторой паузы, то ли спрашивая меня, то ли обращаясь к себе, Сталин так же тихо сказал:

– Что будем делать? Что будем делать?!

Видимо, происшедшее ошеломило его.

Потом он поднял голову, посмотрел на меня. Никогда ни прежде, ни после этого мне не приходилось видеть человеческого лица с выражением такой страшной душевной муки. Мы встречались с ним и разговаривали не более двух дней тому назад, но за эти два дня он сильно осунулся.

Ответить что-либо, дать какой-то совет я, естественно, не мог, и Сталин, конечно, понимал это. Что мог сказать и что мог посоветовать в то время и в таких делах командир авиационной дивизии?

Вошел Поскребышев, доложил, что прибыл Борис Михайлович Шапошников – Маршал Советского Союза, начальник Генерального штаба. Сталин встал, сказал, чтобы входил. На лице его не осталось и следа от только что пережитых чувств. Начались доклады.

Получив задание, я уехал.

Прошло несколько дней… На аэродромы нашей дивизии начали садиться – и в одиночку, и группами – самолеты других дивизий. Это были машины, уходившие из-под вражеских ударов с фронтовых аэродромов. Скоро набралось три полка: пикировщики, штурмовики, бомбардировщики ТБ-3, – и я получил распоряжение включать их «пока что» в состав нашей дивизии. Всего у нас оказалось более 400 самолетов, но большая часть из них была неисправна. А между тем к полетам по глубоким тылам противника прибавились боевые задачи по взаимодействию с нашими наземными войсками. Штаб дивизии, по сути дела, стал работать круглые сутки: днем поднимались в воздух и шли выполнять боевые задания пикировщики, штурмовики и бомбардировщики, ночью – снова бомбардировщики. Задачи нам ставили то непосредственно Ставка, то командование ВВС. Нередко эти задачи противоречили одна другой. Решил доложить генералу Жигареву и просить его внести ясность – чьи указания выполнять?

Вскоре я был вызван в Ставку и там встретился с командующим ВВС. Ставились задачи фронтовой авиации. Нужно было прикрыть выгрузку стрелковой дивизии на одной из фронтовых станций.

– Вы можете это выполнить? – обратился Сталин к Жигареву.

– Могу, товарищ Сталин, – ответил Жигарев.

– А хватит ли у вас на все истребителей? – последовал опять вопрос.

– Хватит, товарищ Сталин.

– Ну хорошо. Мы об этом сообщим фронту, – сказал Сталин.

Получив задание для своей дивизии, я попросил П. Ф. Жигарева принять меня, чтобы уточнить нашу дальнейшую боевую работу.

– Хорошо, поедемте со мной. Действительно, мне на вас жаловались, что вы не всегда выполняете поставленные штабом ВВС задачи.

По приезде в штаб ВВС был вызван начальник штаба, чтобы срочно выделить полк истребителей для прикрытия выгрузки войск. Начальник штаба не сходя с места сказал: «Вы же, товарищ командующий, знаете, что истребителей у нас нет». Положение Жигарева оказалось не из легких… Раздался звонок по «кремлевке». Звонил Сталин, спрашивал – дано ли распоряжение о выделении истребителей. Что-то ответит Жигарев?! «Истребители, товарищ Сталин, выделены. С утра прикрытие выгрузки войск будет обеспечено». Посмотрев на начальника штаба, я встретил его изумленный взгляд. Мы с недоумением смотрели на Жигарева, который как ни в чем не бывало положил трубку и спросил меня, какие есть вопросы.

Доложив положение дел, я просил командующего каким-то образом отрегулировать постановку задач. Были вызваны оперативные работники, и командующий дал им указание, чтобы, перед тем как ставить дивизии те или иные задачи, спрашивать – есть ли задания от Ставки. Задания Ставки выполнять немедленно, без предварительных докладов штабу ВВС, отмечая проделанную работу в боевых донесениях. Вопрос был решен. Мы распрощались. Для меня так и осталось неизвестным – как Жигарев, не имея истребителей, вышел тогда из положения?..

Все чаще и чаще вставал вопрос о привлечении нашей дивизии для боевой работы на переднем крае. Положение на фронте становилось все напряженнее. Враг подходил к Москве. Шла эвакуация правительственных учреждений. Все посольства выехали из Москвы в Куйбышев. Сталин, будучи Председателем Совета народных комиссаров, Председателем Государственного Комитета Обороны и Верховным главнокомандующим, все больше и больше сосредоточивал в своих руках решение всех военных вопросов, в том числе вопросов обороны Москвы. Без его ведома ничего не делалось. Помнится, как Александр Михайлович Василевский, будучи заместителем начальника Генштаба, с ведома отдельных членов Государственного Комитета Обороны послал под Тулу не то роту, не то батальон собранных за ночь солдат. Сталин в это время отдыхал, и решили не беспокоить его по этому поводу. Когда же потом ему доложили, он хотя и согласился с решением, но выразил недовольство, что это сделали без него, и дал указание впредь обо всем ему докладывать.

Гражданских людей в Ставке, за редким исключением, практически не было. При моих посещениях Ставки я встречал лишь Маленкова и Берию.

В один из тех дней в Ставке я стал свидетелем весьма знаменательного разговора, который ярко показывает роль Сталина в битве за Москву, в противовес злобным утверждениям Хрущева о малой значимости Верховного главнокомандующего в годы войны.

Шло обсуждение дальнейшего боевого применения дивизии. Раздался телефонный звонок. Сталин не торопясь подошел к аппарату и поднял трубку. При разговоре он никогда не держал трубку близко к уху, а держал ее на расстоянии, так как громкость звука в аппарате была усиленная. Находящийся неподалеку человек свободно слышал разговор. Звонил корпусной комиссар Степанов – член Военного совета ВВС. Он доложил Сталину, что находится в Перхушкове (здесь, немного западнее Москвы, находился штаб Западного фронта).

– Ну, как у вас там дела? – спросил Сталин.

– Командование ставит вопрос, что штаб фронта очень близок от переднего края обороны. Нужно штаб фронта вывести на восток за Москву, а КП организовать на восточной окраине Москвы!

Воцарилось довольно длительное молчание…

– Товарищ Степанов, спросите товарищей – лопаты у них есть? – спросил спокойно Сталин.

– Сейчас… – Вновь последовала долгая пауза. – А какие лопаты, товарищ Сталин?

– Все равно какие.

– Сейчас… – Довольно быстро Степанов доложил: – Лопаты, товарищ Сталин, есть!

– Передайте товарищам, пусть берут лопаты и копают себе могилы. Штаб фронта останется в Перхушкове, а я останусь в Москве. До свидания.

Не торопясь Сталин положил трубку. Он даже не спросил, какие товарищи, кто именно ставит эти вопросы. Сталин продолжил прерванный разговор.

Эпизод весьма краткий, и вряд ли он требует дальнейших пояснений.

Между прочим, за все время войны мне не доводилось видеть Хрущева в Ставке, тогда как В. М. Молотова, А. И. Микояна, А. А. Жданова, А. С. Щербакова, Н. А. Булганина и других я видел весьма часто, а некоторых из них постоянно. Меньше чем через год, в битве под Сталинградом, Хрущев покажет полную свою несостоятельность…

Как я уже говорил, в нашей дивизии насчитывалось в то время более 400 различных боевых самолетов. Был смысл подумать, как лучше их использовать, чтобы, с одной стороны, помогать наземным войскам, а с другой – продолжать налеты на глубокие тылы противника, что имело огромное моральное и политическое значение. Не только войска, но весь советский народ должен был знать, что бомбежка фашистского логова не прекращается. Как много в то время мы получали писем из разных уголков Родины после сообщений по радио о боевой работе дальних бомбардировщиков!

В середине октября, числа 15–17-го, мне пришлось выехать из штаба в Монине в Ставку. Я почти не мог продвигаться по шоссе к Москве: навстречу шли сплошные, нескончаемые колонны различных машин, не признававшие никаких правил движения. Пришлось взять с собой несколько машин вооруженных солдат, чтобы, с одной стороны, пробиться в Москву, а с другой – навести хоть какой-то порядок. Из встречных машин кричали: «Немец в Москве!» Подъехав к столице, мы увидели группы рабочих, которые останавливали легковые машины, выезжавшие из Москвы и переворачивали их в кюветы. Честно говоря, я с радостью смотрел на то, что делают рабочие, и даже подбадривал их. В легковых машинах сидело разного рода «начальство», панически бежавшее из столицы… Оставив солдат навести порядок и назначив старшего, я поехал дальше. В Ставке доложил, что делается на дороге из Москвы и о мерах, которые пришлось принять.

Кем-то поднятая паника охватила ненадолго и некоторых из наших летчиков. В Москве на Центральном аэродроме стоял самолет ЕР-2 с новыми дизелями, и я накануне дал указание бывшему полярному летчику Алексееву перегнать этот самолет в Монино. Вернувшись в свой штаб, я считал, что самолет уже там, и только собрался спросить о нем у дежурного, как открылась наружная дверь и быстро вошел Алексеев. «Вот легок на помине», – подумал я.

– Ну как, перегнали?

– Что вы! В Москве немцы, я еле оттуда выбрался и явился предупредить вас!

Он произнес это с такой убежденностью и с таким видом, что, если бы я сам только что не вернулся из Москвы, я мог бы ему поверить.

– Товарищ Алексеев, потрудитесь выполнить данное вам распоряжение, – сказал я. – Можете идти.

– Вы шутите! – ответил Алексеев и вышел.

Было очевидно, что Алексеев не способен сейчас выполнить поставленную перед ним задачу. А ведь он летал в глубокие тылы врага и был совсем не на плохом счету. Вот ведь как бывает!

Поднимаясь по лестнице в свой кабинет, я увидел входившего в помещение штаба летчика Ивана Андреева, с которым вместе летал прежде и хорошо знал его спокойный характер и веселый нрав.

Приказал позвать Андреева, которому объяснил, в чем дело, выделил ему людей, транспорт, и он уехал. В тот же день Андреев перегнал самолет и как ни в чем не бывало явился ко мне, доложил, что задание выполнил, и спросил, нет ли еще «чего-нибудь». Забегая немного вперед, скажу, что Андреев был в составе одного из трех экипажей, вызвавшихся среди бела дня на бреющем пролететь в Красный Бор под Смоленском и уничтожить располагавшийся там крупный немецкий штаб. Точное местоположение его сообщили партизаны, и они же подтвердили, что он уничтожен. Через два дня все три экипажа, в том числе и Андреев, решением Ставки были награждены орденами Красного Знамени, а Иван Федорович в скором времени станет Героем Советского Союза.

Что касается Алексеева, то он тоже, как и остальные, продолжал выполнять боевую работу, но в тот злополучный день уехал на машине в свою часть, которая базировалась на полевом аэродроме в Коврове – восточнее Москвы. В 1944 году, просматривая списки представленных к награждению медалью «За оборону Москвы», я увидел там фамилию Алексеева и подписал, улыбаясь. Но случались в то время и не такие курьезы, если только эпизод с Алексеевым можно назвать курьезом.

Явился ко мне полковник М. И. Шевелев и доложил: группа людей из ГВФ заявляет, что они больны и летать не могут. Я приказал сейчас же вызвать их к себе и, когда они явились, с удивлением увидел среди них знакомые лица. Это были радисты и пилот Андреев (однофамилец упоминавшегося выше летчика), летавшие до войны на международных линиях. Отбирали туда летный состав, годный по всем статьям, особенно по здоровью.

– Чем вы больны? – обратился я к Андрееву.

– У меня грыжа.

– А вы? – обратился я к одному из радистов.

– По состоянию сердца я не могу летать на высотах.

Больше спрашивать я не стал. Передо мной стояли люди, придумавшие себе различные болезни, служба с которыми в авиации невозможна.

С «групповыми болезнями» здоровых людей мне до тех пор встречаться не приходилось. А в том, что они здоровы, у меня не было никаких сомнений. Случилось что-то явно необычное…

По справке начальника штаба, эти люди служили в дивизии уже порядочное время. Не решив пока, что же мне предпринять, я только спросил их:

– В мирное время летать за границу ваши болезни не мешали, а с врагом воевать не дают?

Ответа не последовало.

«Предать их полевому суду в присутствии личного состава», – мелькнуло у меня в голове. И сейчас же рефлекторно пришел ответ: «Немедленно расстреляют!»

Как раз в те дни шло формирование экипажей новых танковых частей. Радисты там были нужны позарез. «Вот куда их нужно отправить», – подумал я.

– Обеспечьте сопровождение и отправьте их всех на формирование в танковые части, – дал я указание полковнику Шевелеву. – А вы собирайтесь. Не можете летать – идите служить в наземные войска и защищайте Родину там.

Разговор был окончен. Я занимался другими делами, но неотвязная мысль не покидала меня: здесь что-то не то. А что, я и сам не мог понять.

Примерно через час, а может быть и больше, я услышал нерешительный стук в дверь. Обычно ко мне входили без всякого стука. Я открыл дверь и удивился, увидев одного из радистов.

– Александр Евгеньевич… Разрешите?

– Ну, заходите, заходите. С чем пришли?

– Нехорошо у нас получилось, Александр Евгеньевич, наврали мы вам… Не знаю уж, с чего и начать.

– Начинайте с правды и выкладывайте все как есть!

– Это Андреев смутил нас всех. Сядет посреди комнаты, схватится за голову и начнет причитать, что пропали мы все, что живыми нам не остаться, что семьи наши осиротеют, и тому подобное. С утра до вечера одно и то же. Вот мы и не выдержали. Струхнули. Мы все, кроме Андреева – с ним мы не говорили, – очень просим вас: отправьте нас в боевые наши летные части на самую опасную работу, никогда ничего плохого о нас не услышите!

На душе стало легче. Все стало на свои места. Вызвал начальника штаба и дал указание направить всех, кроме Андреева, для прохождения службы в полк ТБ-7. К чести этих товарищей, надо сказать, что они всю войну прошли отличными бойцами и слово свое сдержали. Были награждены орденами и медалями. А один из них в 1942 году был членом экипажа, который отобрали для выполнения особо важного задания – полета через фронт в Америку.

Что же касается Андреева, то этот Аника-воин воспользовался каким-то благоприятным моментом, улизнул из дивизии в тыловую часть и в войне участия не принимал. Считаю, что это лежит на совести нашего начальника штаба, без ведома которого Андреев из дивизии «исчезнуть» не мог. Много лет спустя, после войны, я узнал, что дослужился Андреев до чина полковника, работал в военной приемке, разбил там самолет, был уволен и летал где-то в Гражданском воздушном флоте.

Но, как говорится, слава Богу, подобных случаев у нас в дивизии больше не было. Весь личный состав, не думая о себе, выполнял свой долг перед Родиной, защищал родную столицу, отдавая все силы на разгром врага.

Самопожертвование, презрение к смерти говорят о преданности наших летчиков Родине, своему народу, Коммунистической партии. Летчик дальнебомбардировочной авиации капитан Гастелло в первые дни войны направил в скопище врагов свою горящую машину. Подвиг Николая Гастелло повторил младший лейтенант Иван Вдовенко.

Немцы наводили переправу через Днепр. На четвертый день, понеся большие потери, они ее закончили. Нашим войскам пришлось вести бои с прорвавшимися на левый берег Днепра танками и мотопехотой противника. Нужно было уничтожить переправу. Несмотря на дождь, наши экипажи появились над переправой и бомбили немцев. Над рекой огнем зенитной артиллерии был подожжен самолет Ивана Вдовенко. Летчик направил самолет в центр моста. Раздался сильный взрыв. В воду посыпались немецкие танки, концы моста течением развело в стороны. Не получив подкрепления, фашисты на левом берегу Днепра были уничтожены.

Непоколебимость, твердый порядок, образцовая организованность, железная дисциплина – непременные условия победы над врагом. Эти качества прививал Красной армии великий Ленин: «Война есть война, она требует железной дисциплины».

Как бы ни были трудны условия боевого вылета, летчик преодолевал все и с честью выполнял приказ.

В одном из налетов на вражеский аэродром самолет Героя Советского Союза Николая Жугана был подбит зенитками: один снаряд попал в плоскость, другой – в хвостовое оперение. Машина почти потеряла управляемость. Огромным напряжением воли, мобилизовав все свое умение, Жуган привел самолет на цель, и штурман сбросил бомбы. Приказ был выполнен.

Каждый боевой вылет давал десятки примеров героического выполнения воинского долга.

Летчик Псарев со штурманом Лабониным нанесли меткий удар по важному вражескому объекту. В это время над другой целью появилось звено командира Галинского. Немцы здесь оказали ожесточенное противодействие. Однако искусный командир звена отвлек на себя неприятельский огонь, а в это время другие экипажи с малой высоты прицельно разбомбили объект.

Любовь к своей профессии, отличное знание материальной части, умение взять от нее в бою все, что она может дать, – неотъемлемые качества настоящего советского летчика. Они вырабатываются повседневным совершенствованием, учебой. Глубокое знание своего дела позволило дважды Героям Советского Союза А. И. Молодчему, П. А. Тарану, В. Н. Осипову первыми поднять вопрос об увеличении бомбовой загрузки, с тем чтобы усилить удары по врагу. Не случайно об этих летчиках говорили, что они знают свою технику не хуже инженеров и умеют использовать ее в любых условиях боя.

Однажды самолет Александра Молодчего попал над Берлином под шквальный огонь ПВО. Сотни разрывов окружили самолет. Но командир умело преодолел огонь, и его штурман сбросил бомбы в сердце Берлина. Тогда же он передал радиограмму: «Москва. Сталину. Нахожусь в районе Берлина. Задание выполнено. Молодчий». Москва ответила:

«Ваша радиограмма принята. Желаем благополучного возвращения».

В дальних полетах особенно ярко расцветал талант экипажей. Славный питомец 3-й дивизии коммунист Сергей Даньщин побывал над многими городами фашистской Германии и ее союзников. Высокоодаренный летчик отлично владел машиной. Над Бухарестом на самолете Даньщина сдал мотор, отказала связь. Семь часов летчик вел машину на одном моторе. Это был своеобразный, не зафиксированный никакими спортивными комиссарами рекорд. И Даньщин победил смерть, спас экипаж.

Не менее выдающимися были и другие его полеты. Над сильно укрепленным пунктом врага на бомбардировщик Сергея Даньщина напали три истребителя. До цели осталось лететь несколько минут. Пилот решил во что бы то ни стало выполнить задание. Истребители непрерывно атаковали, но не смогли помешать бомбардировщику прорваться к цели. Воздушному стрелку Веретило пули пробили ноги, но он продолжал вести огонь по истребителям. Когда самолет приземлился на своем аэродроме, в нем насчитали 470 пробоин.

Самолет Алексея Матросова над целью попал в лучи более десятка прожекторов и был атакован истребителями. Воздушные стрелки отогнали истребителей, дали возможность штурману прицельно отбомбиться. При выходе из района бомбардировки вражеский Ме-110 атаковал наш самолет. Стрелок Лукин был ранен, самолет поврежден, жизнь экипажа зависела от воли летчика и радиста Ротанова. Прицельной очередью фашистский истребитель был сбит. Матросов посадил израненную машину в прифронтовой полосе. Свыше 300 пробоин…

«Я очень рада, что вы вместе с нашей партией воспитали моего сына храбрым большевиком», – писала командиру эскадрильи мать летчика Чурилина Екатерина Михайловна. Не только мать, весь полк гордился боевыми делами Арсения Чурилина. Товарищи любовно называли его «наш Арсен». Одним из первых боевых вылетов Чурилина был вылет на Берлин. И сразу трудное испытание – вышел из строя один мотор, а при возвращении через линию фронта огнем зениток был поврежден самолет. Летчик продолжал тянуть до последней возможности и благополучно приземлился на своей территории.

Впоследствии Чурилин участвовал во многих других налетах АДД на политические и административно-хозяйственные центры Германии и ее вассалов. Когда над Кенигсбергом в момент сбрасывания бомб осколками зенитного снаряда перебило масляную магистраль и загорелся мотор, Чурилин не только не растерялся сам, но не допустил никакой растерянности экипажа. Пожар был ликвидирован, самолет вернулся на базу. В следующий раз бомбить мешала облачность. Не колеблясь, не страшась зенитного огня, Чурилин снизился до высоты всего 1000 метров, и штурман Владимиров с предельной точностью уложил на железнодорожные здания и стоящие на пути эшелоны бомбы огромной разрушительной силы. Результат этого дерзкого налета был специально отмечен командованием АДД. А сколько было у нас таких бесстрашных соколов, как Арсен!

Рассказать о том, как потомственный уральский кузнец Василий Обухов за десять лет прошел путь от рядового красноармейца до офицера, летчика, водителя «Летающих крепостей», рассказать обо всех его подвигах в годы Великой Отечественной войны – это значит написать целую книгу.

Василий Гречишкин смело вступил в бой с девятью истребителями противника, из которых четыре было сбито, остальные рассеяны. «Звено бомбардировщиков младшего лейтенанта Гречишкина атаковало немецкий аэродром в районе С. Метким попаданием бомб уничтожено 10 вражеских самолетов, один немецкий истребитель подбит при попытке взлететь с аэродрома», – говорилось в утреннем сообщении Совинформбюро от 2 октября 1941 года. Все чаще в сводках Совинформбюро в тяжелые дни обороны Москвы отмечались действия наших бомбардировщиков. «В результате бомбардировки и штурмовки одна наша авиачасть за 14–18 октября уничтожила 108 танков, 189 автомашин с пехотой и боеприпасами, 6 бензоцистерн, около 50 мотоциклов, несколько орудий и 2 батареи зенитной артиллерии». «За один день 24 октября в районе Малоярославца и Можайска уничтожено 70 танков, 220 автомашин с пехотой и боеприпасами, до 6 цистерн с горючим и 4 огневые зенитные точки».

Даже по этим трем выдержкам из сводок можно судить об эффективности нашей авиации в битве за Москву.

Высокие образцы мужества, самоотверженности показывали летчики – коммунисты и комсомольцы. Трудно переоценить ту ведущую роль, которую они сыграли в наших боевых успехах, личным примером обучая людей добиваться победы над противником в труднейших условиях боя. Тут уместно вспомнить, скажем, летчика Соколова – комиссара эскадрильи, который своими мастерскими боевыми ударами заслужил всеобщее уважение и авторитет товарищей. Он был удостоен звания Героя Советского Союза, вскоре назначен командиром полка, и ему было присвоено звание подполковника.

Людей большого мужества и отваги, подобных коммунисту С. Н. Соколову, у нас было немало, и о них я еще расскажу…

В нашу задачу входило также сбрасывание листовок в окопы и в тылу противника. Помнится, на одной из листовок были изображены зенитные батареи, охраняющие Москву, а под ними слова: «Германский летчик, подумай об этом, прежде чем стартовать». Немало фашистских асов нашли свой конец в московском небе. Попадая к нам в плен, они тогда вели себя еще нагло. «Вам, русским, война не нужна, у вас много лишней земли и богатств, а мы должны воевать, чтобы отнять у вас землю, иначе Германия дальше существовать не может», – заявил на допросе пленный немецкий летчик.

Как-то в сбитом германском бомбардировщике была обнаружена белокурая голубоглазая девушка в форме военного летчика. Когда ее спросили, как это она, женщина, могла решиться бомбить мирные города, уничтожать беззащитных женщин и детей, она ответила: «Германия нуждается в пространстве, но ей не нужны люди на этих землях».

Да, на карте стояло само существование нашего Отечества, шла борьба не на жизнь, а на смерть, борьба двух социальных систем, двух идеологий, абсолютно исключавших друг друга. В это тяжелое время, когда части дивизии круглые сутки вели свою боевую работу, напряжение было столь велико, что летный состав буквально валился с ног, об отдыхе, хотя бы коротком, не могло быть и речи. В результате со мной произошел неприятный случай. Получая в Ставке очередные задания, я зашатался и, если бы не Г. М. Маленков и Б. М. Шапошников, поддержавшие и посадившие меня на рядом стоявший стул, наверное, упал бы. Попытался встать – и не смог. Сталин быстро подошел к буфету, налил что-то в стакан, подал мне:

– Пей!

Не переводя дух, махнул я содержимое стакана и, лишь вздохнув, по спазме в горле понял, что это – очень крепкое спиртное.

– Когда спал? – спросил Сталин.

Ответить на этот вопрос я не смог, потому что сам уже не помнил когда…

Всю обратную дорогу думал, как могло случиться, что я, видимо, моментально заснул, да еще стоя. Такого со мной никогда не бывало. Еще мальчишкой, во время Гражданской войны, я, как и некоторые другие, в ночных переходах попадал в ритм шага и засыпал на ходу. Как только сбивался с этого размеренного ритма, просыпался от толчков идущего рядом, потом опять настраивался под ритм и снова засыпал… Но ничего похожего в данном случае не было.

Довольно продолжительное время я испытывал чувство неловкости и какой-то вины. Надо же было произойти такому, да еще где! Однако при последующих моих посещениях Ставки все держались так, будто ничего не случилось. Лишь несколько дней спустя Сталин мимоходом сказал, что нужно планировать боевую работу так, чтобы личный состав отдыхал. Мы стали планировать отдых летного состава, что раньше нам казалось невозможным.

Но темп боевой работы не снижался… Мы получили данные о прибытии поезда Гитлера в Варшаву. Двадцать лучших экипажей были отобраны для прицельного бомбометания. Каждый экипаж выполнял боевую задачу самостоятельно. Из Варшавы сообщили, что к прилету наших самолетов поезд уже ушел, но бомбежка указанных целей проведена точно. На железной дороге много пожаров и взрывов, от неожиданного удара возникла большая паника.

Немецкое командование объявило, что это были английские самолеты. Все участники налета вернулись на базы. А в то же время другие самолеты отправлялись в ночной поиск, бомбили и обстреливали рокадные дороги, где шло передвижение немецких войск, искали на железнодорожных магистралях поезда. Обстреливали паровозы, выводя их из строя, устраивали пробки и заторы. Другие части дивизии бомбили немецкие войска в районах западнее Вязьмы и летали к партизанам. Дивизия работала круглые сутки.

Вот краткое перечисление основных операций, проведенных 81-й АД в те незабываемые дни.

1 октября дивизия наносила удары по железнодорожному узлу Рославль, где разведка обнаружила много стоявших эшелонов, а также уничтожала скопление войск и автомашин противника в районе Жлобинское (20 километров северо-западнее Рославля) и в лесу (15 километров севернее Рославля).

4 октября уничтожала войска в районе Новгород-Северский.

5 октября бомбила сосредоточение пехоты и мотомехвойск в районе Дмитрово – Орловский.

6 октября уничтожала мотомехвойска противника, двигавшиеся по шоссе Чипилево – Юхнов, а также в районах Юхнова, Дракина, Чипилева, Заказного, Мосальска.

7 октября бомбила и расстреливала войска и танки противника на шоссе в пяти километрах юго-западнее Юхнова, а также мотомехчасти на шоссе Юхнов – Чипилево.

8 октября бомбила танки, мотомехвойска противника на стыке дорог в одном километре юго-западнее Юхнова, а также в Бардине, Тенискове. Бомбила мост через реку Угра, переправу у Реляки, уничтожила вражеские самолеты на юго-западной окраине Жуковки.

В ночь с 9 на 10 октября бомбардировались железнодорожные узлы Смоленск и Рославль.

11 октября были уничтожены автоколонны на шоссе Чипилево – Юхнов и в районе Утешева (25 километров юго-восточнее Юхнова), а также переправы на реке Изверя.

12 октября уничтожала мотомехвойска противника на шоссе Юхнов – Медынь и на переправах у рек Изверя и Шаня. В ночь с 12 на 13 октября бомбила аэродромы противника в районах Смоленска, Бобруйска, Могилева.

В ночь с 12 на 13 октября бомбила аэродромы противника Смоленск, Бобруйск, Могилев.

14 октября уничтожала мотомехвойска, двигавшиеся по шоссе Старица – Калинин.

16 октября бомбила железнодорожный и шоссейный мосты через Волгу у Калинина.

17 октября – танки на дороге Уметино – Калинин.

19 октября – шоссейный и железнодорожный мосты через Волгу у Калинина.

24 октября уничтожала вражеские войска в районах Орла и Гжатска.

25 октября продолжала уничтожать войска в районах Орла, Калуги, Гжатска, Можайска.

27 октября продолжала уничтожать войска и технику в районах Орла, Калуги, Можайска, Гжатска. Ночью снова бомбила войска противника в районе Орла.

28 октября уничтожала вражеские войска в районах Калуги и Можайска.

29 октября, ночью, бомбила Берлин, войска и технику противника в районах Орла, Калуги, Волоколамска, Гжатска.

30 октября бомбила войска и технику противника в районах Орла и Калуги, аэродром в Орле.

31 октября уничтожала войска и технику противника в районе Можайска и Малоярославца.

Дивизия вела также и разведку, данные которой немедленно передавались в штаб ВВС, а оттуда – во фронт и армии. Почти вся боевая работа происходила днем. Отбомбив с безопасной высоты, чтобы не подорваться на взрывах собственных бомб, экипажи переходили на бреющий полет, что также необычно для бомбардировочной авиации, и расстреливали врага из пулеметов.

Особенно тяжелыми были бои за Москву во второй половине октября, а также во второй половине ноября, когда группа фашистских армий «Центр», возглавлявшаяся фон Боком, перешла в решительное наступление, и сражение развернулось на фронте от Калинина до Тулы. Октябрь и ноябрь были воистину месяцами самой ожесточенной битвы за Москву. Само слово «битва» говорит за себя. Вспомним Куликовскую битву, Ледовое побоище с псами-рыцарями. Масштабы тех битв, с современной точки зрения, были, конечно, невелики, но они решали судьбу Руси…

В ноябре 1941 года наша дивизия жила также очень напряженной жизнью.

4 ноября днем уничтожала войска и технику противника на дорогах Лотошино – Воробьево, Фроловск, Раменье, Ярополец, а ночью бомбила военно-промышленные объекты в Риге и Данциге.

5 ноября днем бомбила железнодорожный мост через Волгу у города Калинина, а ночью – военно-промышленные объекты в Кенигсберге и Риге.

6 ноября днем – понтонный, шоссейный и железнодорожный мосты через Волгу, а ночью – военные объекты в Данциге и Риге, уничтожала вражескую авиацию на аэродромах Двоевки и Гжатска.

9 и 12 ноября днем – понтонный, шоссейный и железнодорожный мосты через Волгу, а ночью – военные объекты в Кенигсберге.

13 ноября днем – опять мосты, а ночью – Кенигсберг, скопления войск и техники противника в районах Риги, Витебска, Ржева.

14 ноября – Кенигсберг и мосты.

15 и 16 ноября – мосты.

27 и 28 ноября наши боевые экипажи бомбили и расстреливали с бреющего полета вражеские части в районе Рогачева, Истры, где, по данным разведки, было уничтожено огромное количество живой силы и техники противника.

Нужно сказать, что боевая работа летного состава дивизии в большинстве случаев проводилась в сложных метеорологических условиях.

Хочется привести некоторые документы тех дней.

В декабре боевая деятельность дивизии резко сократилась из-за плохих метеоусловий, а также по причине переформирования дивизии в 3-ю авиационную дивизию дальнего действия, изъятия ее из ВВС и подчинения непосредственно Ставке Верховного главнокомандования.

Дивизия все активнее переключалась на ночные боевые действия одиночными экипажами. Все больше и больше экипажей выделялось в число охотников за поездами, для внезапных атак аэродромов, для ударов по войскам и технике противника на дорогах и в оперативных тылах. Увеличивался боевой состав и парк самолетов. Дивизия получала новые задачи. Обеспечение связи и питания наших партизан, связи с временно оккупированными территориями Латвии, Литвы, Эстонии, а также с силами Сопротивления на территории Болгарии, Польши и других стран стало нашим повседневным делом. К тому же все время увеличивался объем «обычной» работы – налеты на глубокие тылы противника и боевые действия в интересах наших наземных войск.

Вскоре я получил приказ Сталина перевести штаб дивизии из Монина в Москву.

– Слишком много времени уходит на ваши поездки к нам, – сказал Сталин. Я стоял и ждал дальнейших указаний. – Вам что-то не понятно? – спросил он.

– Все понятно, товарищ Сталин, – ответил я, – но для того чтобы перебраться в Москву, нужно место.

– Это верно, – покачав головой, сказал Сталин. Подошел к «вертушке», куда-то позвонил: – К вам сейчас приедет Голованов, вы его знаете? Ну вот и хорошо. Разместите его в Москве. – И, обращаясь ко мне: – Вы знаете Хрулева?

Я утвердительно кивнул.

– Идите к нему, он вас устроит.

Выйдя от Сталина и уточнив, где находится штаб Андрея Васильевича, отправился к нему. Я знал его только по телефонным звонкам и никогда не видел. Войдя в кабинет, увидел очень подвижного, энергичного человека, который с первых же слов располагал к себе. Считая, что нужно получить жилье в Москве лично мне, он спросил о составе моей семьи, но, узнав, что нужно перевести весь штаб, вызвал двух товарищей, оделся и предложил ехать с ним.

Объехали мы множество всяких зданий. Наиболее подходило помещение Военно-воздушной академии имени Н. Е. Жуковского, расположенное непосредственно у Центрального аэродрома, что давало возможность быстро, оперативно связываться с частями дивизии, но оно было занято. Посетовав, я просил подыскать помещение ближе к аэродрому.

– Зачем искать? – сказал Андрей Васильевич. – Вам подходит помещение академии?

– Конечно, – ответил я.

– Ну и переезжайте с Богом.

– А как скоро его освободят?

– Когда вы можете начать переезд?

– Хоть завтра.

– Ну и переезжайте. К завтрашнему дню здание будет свободно.

«Вот это организация!» – подумал я.

На другой день позвонил Сталин и спросил, в Москве ли мы.

Так неожиданно и быстро передислоцировался наш штаб на новое место, в Академию имени Жуковского, где и пробыл всю войну.

Здесь мне хотелось бы сказать о некоторых личных впечатлениях о Сталине и стиле его работы. Думается, зная то и другое, читателю легче будет понять те или иные события или факты, с которыми он встретится в различных местах нашего дальнейшего повествования.

Я уже говорил выше, что сложившееся лично у меня, и, мне кажется, не только у меня, мнение о Сталине в период 1937–1938 годов было явно не в его пользу. А как мы знаем, изменить укоренившееся в течение ряда лет мнение сложно. Но и не считаться с событиями, которые проходят перед вашими глазами, не давать им объективную оценку здравомыслящий человек также не может…

От Сталина надо было ждать звонка в любое время суток. Звонил, как правило, он сам или его помощник А. Н. Поскребышев. Этот поистине удивительный человек был всецело предан Сталину и всегда находился с ним, ехал ли Сталин отдыхать или работал. Поскребышев был единственным, кто знал всю подноготную любого вопроса. Сталин привык к нему и, не стесняясь, высказывал при нем свои мысли по любому вопросу и любому человеку, зная, что дальше Поскребышева ничего не пойдет. И действительно, Александр Николаевич был очень простым и общительным человеком, но в то же время в делах был нем как рыба. Спустя годы много положил Хрущев изворотливости и всяких приемов, дабы выведать у Поскребышева все о Сталине. Как говорят, и кнутом, и пряником… Но ответ всегда был один: «Вы были членом Политбюро, а я был лишь членом ЦК. Откуда мне знать больше вас? Я в заседаниях Политбюро участия не принимал, а, как вы знаете, все вопросы решались там». Вот и все. Так и умер Александр Николаевич, унеся с собой в могилу то, что знал об истинном лице Сталина, о котором он мог бы, конечно, рассказать очень много…

Если Сталин звонил сам, то обычно он здоровался, справлялся о делах и, если нужно было, чтобы вы лично к нему явились, никогда не говорил: «Вы мне нужны, приезжайте», – или что-нибудь в этом роде. Он всегда спрашивал: «Можете вы ко мне приехать?» – и, получив утвердительный ответ, говорил: «Пожалуйста, приезжайте». Но я, например, никогда не знал, зачем и по какому вопросу еду. Если звонил Поскребышев и у него спрашивали, зачем вызывают, всегда был один и тот же ответ: «Не знаю». Единственно, что помогало ориентироваться, – это спросить у Александра Николаевича: «Кто еще есть у Сталина?» Тут вы всегда получали точный ответ, но это мало помогало. У Сталина можно было столкнуться с любым вопросом, конечно входящим в круг ваших обязанностей и вашей компетенции, и вы обязаны были дать исчерпывающий ответ. Если вы оказались не готовы к ответу, вам давали время уточнить необходимые цифры, факты, даты, детали по телефону прямо из приемной. Если же оказывалось, что вы затрудняетесь ответить по основным вопросам вашей деятельности, касающимся боевой работы подчиненных вам частей и соединений, материальной части, командного состава и т. д., которые вы обязаны знать по занимаемой должности, вам прямо говорили, что вы не занимаетесь своим делом, не знаете его и, если так пойдет дальше, делать вам на этом посту нечего. Так, незнание обстановки, возможностей своих войск и противника показал Маршал Советского Союза Г. И. Кулик, разжалованный в 1942 году до звания генерал-майора.

Контроль за исполнением даваемых поручений был абсолютен. Каждый знал, что его обязательно спросят, и не раз, о том, как выполняется полученное задание. Выполнение различных постановлений и решений начинали немедленно, не ожидая их оформления. Дорожили каждым часом, зная, что никаких скидок на всякие там обстоятельства не будет. Все вопросы обсуждались предварительно, исполнитель, как правило, присутствовал здесь же.

На мой взгляд, характерной чертой Сталина была его поразительная требовательность к себе и к другим. Радуясь тому или иному успеху, назавтра он рассматривал этот успех уже как нечто само собой разумеющееся, а послезавтра «виновника» успеха спрашивал, что тот думает делать дальше. Таким образом, почивать на лаврах любому, даже весьма авторитетному товарищу не удавалось. Сталин, воздав должное человеку, который совершил что-то важное, подталкивал его делать дальнейшие шаги. Эта характерная черта не позволяла людям самоуспокаиваться и топтаться на месте. Каждый также знал, что ответит сполна, несмотря ни на какие заслуги, если он мог что-либо сделать, но не сделал. Всяческие отговорки, которые у нас, к сожалению, всегда находятся, для Сталина не имели никакого значения. Если же человек в чем-то ошибся, но пришел и сам сказал прямо обо всем, как бы тяжелы ни были последствия ошибки, никогда за этим не следовало наказание. Но горе было тому, кто брался что-то сделать и не делал, а пускался во всякого рода объяснения. Такой человек сразу лишался своего поста. Болтунов Сталин не терпел. Не раз слышал я от него, что человек, который не держит своего слова, не имеет лица. О таких людях он говорил с презрением. И наоборот, хозяева своего слова пользовались его уважением. Он заботился о них, заботился об их семьях, хотя никогда об этом не говорил и этого не подчеркивал. Он мог работать круглые сутки и требовал работы и от других. Кто выдерживал, тот работал. Кто не выдерживал – уходил.

Работоспособность Сталина во время войны была феноменальная, а ведь он уже был немолодым человеком, ему было за шестьдесят. Память у него была редкостная, познания в любой области, с которой он соприкасался, удивительны. Я, летчик, во время войны считал себя вполне грамотным человеком во всем, что касалось авиации, и должен сказать, что, разговаривая со Сталиным по специальным авиационным вопросам, каждый раз видел перед собой собеседника, который хорошо разбирался в них, не хуже меня. Такое же чувство испытывали и другие товарищи, с которыми приходилось беседовать на эту тему, – артиллеристы, танкисты, работники промышленности, конструкторы. Так, например, Н. Н. Воронов, впоследствии Главный маршал артиллерии, являлся к Сталину с записной книжкой, в которую были занесены все основные данные о количестве частей и соединений, типах артиллерийских систем, снарядов и т. д. Докладывая, он предварительно заглядывал в эту книжку, однако не раз бывали случаи, когда Верховный главнокомандующий, зная все эти данные на память, поправлял его, и Николаю Николаевичу приходилось извиняться. Однажды Г. К. Жуков, будучи командующим Западным фронтом, приехал с докладом в Ставку. Были разложены карты, начался доклад. Сталин, как правило, никогда не прерывал говорящего, давал ему возможность высказаться. Потом выслушивал мнения или замечания присутствующих. Обычно в это время он всегда неторопливо ходил и курил трубку. Сталин внимательно рассматривал карты, а по окончании доклада Жукова указал пальцем место на карте и спросил:

– А это что такое?!

Георгий Константинович нагнулся над картой и, слегка покраснев, ответил:

– Офицер, наносивший обстановку, неточно нанес здесь линию обороны. Она проходит тут, – и показал точное расположение переднего края (на карте линия обороны, нанесенная, видимо, в спешке, частично проходила по болоту).

– Желательно, чтобы сюда приезжали с точными данными, – заметил Сталин.

Для каждого из нас это был предметный урок. Вот и повоюй тут «по глобусу»!

Я, честно говоря, не завидовал тому офицеру, который наносил обстановку на карту. За его невнимательную работу получил замечание командующий фронтом, который лучше любого знал дела и обстановку у себя на переднем крае и которому пришлось краснеть за работников своего штаба. У Сталина была какая-то удивительная способность находить слабые места в любом деле.

Я видел Сталина и общался с ним не один день и не один год и должен сказать, что все в его поведении было естественно. Иной раз я спорил с ним, доказывая свое, а спустя некоторое время, пусть через год, через два, убеждался: да, он тогда был прав, а не я. Сталин давал мне возможность самому убедиться в ошибочности моих заключений, и я бы сказал, что такой метод педагогики был весьма эффективен.

Как-то сгоряча я сказал ему:

– Что вы от меня хотите? Я простой летчик.

– А я простой бакинский пропагандист, – ответил он. И добавил: – Это вы только со мной можете так разговаривать. Больше вы ни с кем так не поговорите.

Тогда я не обратил внимания на это добавление к реплике и оценил ее по достоинству гораздо позже.

Слово Верховного главнокомандующего было нерушимо. Обсудив с ним тот или иной вопрос, вы смело выполняли порученное дело. Никому и в голову не могло прийти, что ему потом скажут: мол, ты не так понял. А решались, как известно, вопросы огромной важности. Словесно же, то есть в устной форме, отдавались распоряжения о боевых вылетах, объектах бомбометания, боевых порядках и т. д., которые потом оформлялись боевыми приказами. И я не помню случая, чтобы кто-то что-то перепутал или выполнил не так, как нужно. Ответственность за поручаемое дело была столь высока, что четкость и точность исполнения были обеспечены.

Я видел точность Сталина даже в мелочах. Если вы поставили перед ним те или иные вопросы и он сказал, что подумает и позвонит вам, можете не сомневаться: пройдет час, день, неделя, но звонок последует, и вы получите ответ. Конечно, не обязательно положительный.

Как-то на первых порах, еще не зная стиля работы Сталина, я напомнил ему о необходимости рассмотреть вопрос о целесообразности применения дизелей для дальних полетов. В то время с авиационным бензином было туго, а дизели, как известно, могут работать на керосине. Результаты же применения дизелей были самые противоречивые: одни самолеты летали отлично, другие возвращались, не выполнив боевого задания из-за отказа двигателей. А у нас кроме самолетов Пе-8 (ТБ-7) на дизелях работало и много бомбардировщиков ЕР-2 с хорошими тактическими данными. Бросаться ими было нельзя.

– Вы мне об этом уже говорили, – несколько удивленно ответил Сталин, – и я обещал вам этот вопрос рассмотреть. Имейте терпение. Есть более важные дела.

Прошло довольно много времени, и я собрался было еще раз напомнить, но при очередном разговоре по телефону Сталин сказал:

– Приезжайте, дошла очередь и до ваших дизелей.

Так, решая с ним самые разные вопросы Авиации дальнего действия, игравшей все большую и большую роль в войне с германским фашизмом, и присутствуя при решении многих других вопросов, я все лучше узнавал его. Например, я довольно скоро увидел, что Сталин не любит многословия, требует краткого изложения самой сути дела. Длинных речей он терпеть не мог и сам таких речей никогда не произносил. Его замечания или высказывания были предельно кратки, абсолютно ясны. Бумаги он читал с карандашом в руках, исправлял орфографические ошибки, ставил знаки препинания, а бумаги «особо выдающиеся» отправлял назад, автору. Мы каждый день представляли в Ставку боевые донесения о нашей деятельности и, прежде чем подписывать их, по нескольку раз читали, а словарь Ушакова был у нас настольной книгой.

Даже в самое тяжелое время войны Сталин любил во всем порядок и требовал его от других.

Как-то А. Ф. Горкин, тогда секретарь Президиума Верховного Совета, принес проект нового закона для обсуждения. У меня не осталось в памяти сути этого закона. Хорошо помню лишь, что в нем было всего десять – пятнадцать строк. Много раз читался он, и всякий раз спрашивалось: а можно ли этот закон толковать не так, как он мыслится, а по-другому? И всякий раз оказывалось, что можно. Чуть ли не два часа прошло, пока, наконец, не добились того, что уже никто не смог предложить или высказать другого толкования.

Письменные документы, подлежащие опубликованию в виде постановлений, решений, отрабатывались с особой тщательностью, по многу раз обсуждались и лишь после многократных чтений, поправок, критических замечаний отпечатывались начисто и подписывались. Сталин по поводу таких документов говорил: «Думай день, мало – неделю, мало – месяц, мало – год. Но, подумав и издав, не вздумай отменять».

Если вы обратите внимание на документы, которые подписывались в то время, увидите, что Сталин, хотя и являлся главой правительства и Генеральным секретарем нашей партии, в зависимости от содержания документа скромно довольствовался иногда и третьим местом, ставя свою подпись под ним.

Слово «я» в деловом лексиконе Сталина отсутствовало. Этим словом он пользовался, лишь рассказывая лично о себе. Таких выражений, как «я дал указание», «я решил» и т. п., вообще не существовало, хотя все мы знаем, какой вес имел Сталин, и что именно он, а не кто другой в те времена мог изъясняться от первого лица. Везде и всегда у него были «мы».

Мне запомнилась характерная особенность в обращениях к Верховному главнокомандующему. Я ни разу не слышал, чтобы кто-нибудь обращался к нему, называя его воинское звание или должность. Обращаясь, все говорили: «Товарищ Сталин». Эти слова всегда произносились и в ответах на его вопросы. Отвечавшие говорили: «Да, товарищ Сталин», «Могу, товарищ Сталин» или «Нет, товарищ Сталин» и т. д. Думается, что такая форма обращения в то время была более приемлемой для самого Сталина. И лица, часто соприкасавшиеся с ним, не могли не учитывать этого. Мне пришлось слышать, как один из присутствующих называл Верховного главнокомандующего по имени и отчеству, подчеркивая тем самым свое стремление быть более близким к нему, нежели другие. Сталин ничего, конечно, не сказал по этому поводу, но свое явное недовольство весьма убедительно выразил жестом и мимикой. Документы, письма и другие деловые бумаги, направлявшиеся ему, как правило, имели короткий адрес: «ЦК ВКП(б). Товарищу Сталину».

Верховный главнокомандующий не любил, чтобы разговоры с ним выходили за пределы его дверей. Наполеон говорил, что секрет есть секрет, пока его знает один человек. У Сталина могли знать секрет и два, и три человека: он и те, с кем шла беседа. Но если он, поговорив с кем-нибудь из товарищей, предупреждал: «Об этом знаете вы и я», – то можете быть уверены: ни один человек не решался сказать кому-либо о состоявшемся разговоре, и секрет оставался секретом. По крайней мере, мне неизвестны такие люди, которые бы делали третье лицо обладателем этого секрета.

К людям, которые работали с ним, Сталин был очень внимателен, он считался с тем, что на войне может быть всякое.

Известно, что И. С. Конев вследствие неудач на фронте (речь идет о сорок первом и сорок втором годах) дважды оказывался под угрозой суда и сурового приговора. И оба раза Сталин брал его под защиту, видя, что на войне иногда складывается такая обстановка, когда один человек, будь он даже семи пядей во лбу, лично сделать ничего не может. Надо сказать, что Иван Степанович Конев показал себя удивительно храбрым человеком. Так, командуя Калининским фронтом и получив донесение, что одна из рот оставила свои позиции и отошла, он поехал туда, лично руководил боем и восстановил прежнее положение. Правда, я был свидетелем, как Верховный ругал его за такие поступки, выговаривая ему, что не дело командующего фронтом лично заниматься вопросами, которые должны решать в лучшем случае командиры полков. Но храбрых людей Сталин очень уважал и ценил.

Надо сказать, в командовании прямо не везло (если это выражение достаточно для определения сути дела) генералу А. И. Еременко. Не раз его перебрасывали с места на место с одинаковым результатом, и лишь в 1944 году, когда изменилось положение на всех фронтах, дела у него более или менее пошли. К неудачникам следует отнести и Ф. И. Голикова, которому пришлось уйти с фронтового командования на кадры.

Не раз мне приходилось хлопотать за кого-нибудь перед Верховным главнокомандующим или быть свидетелем того, как это делают другие. Так, однажды, неизвестно какими путями, появился у меня на столе замусоленный треугольник-письмо: «Гражданину командующему Голованову». Признаться, с такими адресами я еще писем не получал. Быстро вскрыв его, сразу посмотрел на подпись: «Мансветов». Неужели это командир отряда из Восточно-Сибирского управления ГВФ?

Действительно, письмо было от него, а сидел он в лагерях где-то на Колыме, обвиненный в шпионаже в пользу Японии и арестованный в 1938 году.

Мансветов просил помочь ему. Сам он происходил из грузинских князей, но, как известно, князья эти подчас, кроме общипанного петуха, ничего не имели. Как летчик и командир отряда, Мансветов, оставаясь беспартийным, пользовался большим авторитетом среди товарищей, и уж что-что, а версия о его японском шпионаже никак не укладывалась в моей голове. Вспомнил я и свои мытарства в Иркутске. Меня ведь тоже пытались приобщить к какой-то разведке.

Вечером я пришел домой к И. В. Сталину, рассказал ему о полученном письме, а заодно и о своей иркутской истории…

– Что-то о князьях Мансветовых ничего особенного не слышал, – сказал он. – Вы хорошо знаете этого Мансветова?

– Я не только хорошо его знаю, но ручаюсь за него и прошу разрешить забрать его к нам в АДД.

– Ну что же, если вы уверены в нем и ручаетесь за него, мы сейчас попросим направить его к вам.

Он подошел к телефону, набрал номер.

– У меня Голованов. Ходатайствует за бывшего своего командира отряда. Считаю, просьбу его следует рассмотреть: зря человек просить не будет. Приедете к себе, позвоните Берия, – сказал Сталин.

На этом мы и распростились.

Кстати говоря, Сталин всегда, когда к нему приезжали домой, встречал и пытался помочь раздеться, а при уходе гостя, если вы были один, провожал и помогал одеться. Я всегда почему-то чувствовал себя при этом страшно неловко и всегда, входя в дом, на ходу снимал шинель или фуражку. Уходя, также старался быстрее выйти из комнаты и одеться до того, как подойдет Сталин. Так было и на этот раз.

Приехал к себе в штаб, мне сказали, что дважды уже звонили от Берии и чтобы я сейчас же ему позвонил.

– Что это у тебя там за приятель сидит?! – грубо спросил меня Берия, как только я с ним соединился.

Я понял, что он был недоволен моим непосредственным обращением к Сталину.

Я рассказал о сути дела и сообщил, где находится Мансветов. Через некоторое время мне позвонил Берия и сказал, что Мансветов скоро прибудет ко мне и чтобы я написал документ с просьбой о его освобождении и направлении в мое распоряжение. Впредь, дал указание Берия, по этим вопросам беспокоить Сталина не нужно, а если что-либо возникнет, обращаться непосредственно к нему, чем я и не преминул в дальнейшем воспользоваться.

В тот же день мною было написано официальное письмо в Наркомвнудел. Вот его текст:

В первой декаде января 1942 года завершилось контрнаступление наших войск под Москвой.

По мере продвижения советских войск на запад не только возрастало сопротивление противника, но и удлинились коммуникационные линии снабжения Красной армии. Во время нашего контрнаступления немецкие войска были разгромлены и отброшены на 100–250 километров. На этих рубежах темпы контрнаступления замедлились. Дальнейшему развитию успеха препятствовали созданные противником в глубине оборонительные рубежи, для преодоления которых требовалась предварительная подготовка. Советские войска, проведя в течение месяца невиданное до сих пор по своим размахам контрнаступление в суровых условиях очень снежной зимы 1941/42 года, нуждались в отдыхе и пополнении личным составом, техникой и боеприпасами.

После ошеломляющего разгрома немецких армий под Москвой столица не казалась врагу столь уж близкой, как 22 июня 1941 года. Теперь возможности победы гитлеровцев, подобно миражу, расплывались на глазах.

В январе Ставка Верховного главнокомандования поставила перед нашей дивизией новые задачи, которые заключались в планомерном, систематическом нарушении железнодорожных перевозок на магистралях, сходящихся к Смоленску. Достаточно было взглянуть на карту, и даже не военному специалисту сразу становилось ясно, что Смоленск является крупным железнодорожным узлом. Этот узел был главной распределительной базой, питавшей центральную группу фашистских войск, находившихся восточнее Смоленска. Основная масса грузов, боевой техники и войск противника шла с запада именно через этот узел.

Боевые действия экипажей должны были заключаться не только в нанесении бомбовых ударов собственно по железнодорожному узлу Смоленска, но и по железнодорожным станциям и перегонам на дальних и ближних подходах к нему. Нетрудно себе представить, что может сделать даже один самолет, имеющий бомбовую нагрузку, скажем, в десять бомб по сто килограммов каждая. Экипаж, получив, например, боевую задачу – вывести из строя участки перегонов Смоленск – Рославль, Смоленск – Сухиничи или Смоленск – Вязьма, поднимается в воздух, приходит в район, который ему указан, и начинает прицельное бомбометание по железнодорожным путям, где средства противовоздушной обороны, как правило, отсутствуют, так как каждый перегон, то есть участок между станциями, прикрыть средствами ПВО невозможно. Прямое попадание одной бомбы выводит железнодорожный путь из строя на длительное время, и нужны многие часы, прежде чем появится ремонтная бригада и восстановит путь. В это время поезда задерживаются на крупных станциях, там создаются пробки, ибо малые разъезды не в состоянии принять большое число эшелонов, одним словом, нарушается весь график движения. Таким образом, прямые попадания даже одной-двух бомб из десяти в железнодорожные пути дают ожидаемые результаты. Отбомбившийся экипаж возвращается на аэродром, а в ту же ночь другие экипажи, но в иное время вылетают бомбить железнодорожные узлы и станции, где уже скопилось множество поездов и эшелонов. Достаточно нескольких попаданий в эшелон с боеприпасами или горючим, чтобы была уничтожена большая часть подвижного состава с боевой техникой и грузом.

Эта тактика, получившая в дальнейшем развитие благодаря применению особо выделенных экипажей-охотников на специально приспособленных для этого самолетах, полностью себя оправдала.

В ходе войны, если вы хотите получить от боевых действий ожидаемые результаты, необходимо учитывать все факторы, практически отсутствующие при подготовке воина в мирных условиях.

При ведении боевой подготовки в мирное время всегда пытаются приблизить условия учебного боя к действительным, но при этом, разумеется, невозможно применить действительные средства поражения. Верно, с этим не все согласны. Например, палестинские арабы во время подготовки своих бойцов применяют действительные средства поражения, ведя огонь из стрелкового оружия на высоте около метра над землей, создавая, таким образом, почти реальные условия ведения боя. Как видим, у каждого свои взгляды. Когда экипаж проходит подготовку по бомбометанию на полигоне, он располагает всеми метеорологическими данными, в том числе сведениями о силе и направлении ветра, данными о барометрическом давлении, без которых нельзя точно определить свою высоту. Отсутствие таких данных в условиях ведения войны снижает, естественно, точность поражения цели. Есть и другие немаловажные факторы, которые необходимо учитывать и которые в боевых условиях, в отличие от учебных, учесть не всегда удается.

В боевой обстановке экипажу приходится решать задачу со многими неизвестными, причем в то время, когда по нему ведется огонь.

Но мы твердо знали, что каждый экипаж, когда нет противодействия, почти наверняка имеет возможность при десяти бомбах зайти десять раз на полотно железной дороги и где-нибудь на перегонах между станциями непременно поразить цель, ибо возможные неточности, допущенные в первоначальных расчетах, будут обязательно исправлены в последующих заходах. На крупные железнодорожные узлы мы всегда посылали группы самолетов, и чем больше были эти группы, тем эффективнее были результаты налетов, так как даже при сильном противодействии зенитной артиллерии противника, а часто и при атаках истребителей прицельное бомбометание каждого экипажа в отдельности гарантировало поражение цели.

Возвращаясь к боевой работе нашей дивизии в январе 1942 года, я должен сказать, что мы не ошиблись в ожидаемых результатах. Если в первые дни при налетах на железнодорожные узлы и станции противодействие противника было слабым, то в скором времени крупные узлы были насыщены средствами ПВО до предела, что свидетельствовало о правдивости донесений экипажей, результативности боевых вылетов.

Важным источником, откуда мы черпали сведения о последствиях бомбардировок, были партизаны. Сведения, которые мы получали от них непосредственно или через Ставку, нас удовлетворяли.

Во второй половине января из штаба ВВС Западного фронта нам сообщили, что, по агентурным данным, немецкий штаб группы армий «Центр» генерал-фельдмаршала Клюге переехал из Вязьмы на станцию Катынь и расположился в бывшем санатории НКВД на берегу Днепра, около деревни Борок, а также в районе самой станции. Вслед за этим мы получили вторичное подтверждение о наличии именно этого штаба на станции Катынь. Об этом было доложено в Ставку. Оттуда последовало указание уничтожить штаб.

Для выполнения этой задачи было выделено десять наиболее подготовленных экипажей. Утром 20 января, подвесив бомбы: одну ФАБ-1000, три ФАБ-500, две ФАБ-250, пятьдесят восемь ФАБ-100, двенадцать ЗАБ-100, десять ФАБ-100 особой взрывной силы, – десять машин одна за другой вылетели на выполнение задания. Каждому экипажу была предоставлена полная самостоятельность как в выборе маршрута, так и высоты полета.

В 11 часов 13 минут две бомбы, сброшенные с высоты ста пятидесяти метров, прямым попаданием угодили в южную часть дома, возле которого находились пять легковых машин. Взрыв бомбы вызвал пожар. Обломки дома разлетелись по льду Днепра.

Следующий экипаж обнаружил, что дом охвачен пламенем и окутан густым дымом. Рядом с домом горели легковые машины. С высоты двухсот метров на горящий дом были сброшены еще четыре бомбы, а остальными бомбами было разрушено двухэтажное здание и железнодорожный эшелон, состоявший из крытых вагонов и платформ, двигавшийся со станции Катынь на запад. Наши самолеты были встречены интенсивным огнем зенитной артиллерии и пулеметов, а спустя некоторое время появились и немецкие истребители. Сильное зенитное прикрытие, стоянка легковых машин возле дома подтвердили, что здесь был расположен крупный штаб.

22 января 1942 года Указом Президиума Верховного Совета СССР члены двух наших экипажей-«охотников», среди бела дня без прикрытия уничтоживших в тылу крупный гитлеровский штаб, за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецкими захватчиками и проявленные при этом доблесть и мужество, были награждены орденами Красного Знамени. Вот их имена: старший лейтенант Александр Степанович Гайворонский, капитан Константин Арсеньевич Столяров, старшие лейтенанты Алексей Иванович Линев и Александр Филиппович Волков. Орденом Красной Звезды были награждены сержанты Константин Иванович Костылев, Василий Петрович Маренич, Вениамин Андреевич Чернов, Иван Михайлович Павлевич.

Ставка, получив сведения об успешной боевой деятельности дивизии по железнодорожным узлам, станциям и перегонам, одобрила эту нашу деятельность и дала указание продолжать работу.

Однако из-за того, что полеты частей дивизий не обеспечивались прикрытием истребителей, при относительной стабилизации фронта потери при дневных полетах в тыл противника становились невосполнимыми. Экипажи все больше переходили на ночные полеты. Действительно, с учетом новой сложившейся обстановки было нецелесообразно подвергать излишнему риску экипажи, отлично подготовленные для полетов днем и ночью на полный радиус в любых условиях погоды.

В то же время увеличивалась потребность в полетах в глубокие тылы противника не только с целью бомбометания, но для заброски боевых групп и разведчиков, о которых сейчас ходят легенды и создано немало правдивых фильмов, волнующих не только молодежь, но и нас, людей, имевших прямое отношение к их работе. Также возрастала необходимость в систематических полетах к партизанам.

Все эти полеты требовали отличной подготовки экипажей и, конечно, умения летать ночью. Если добавить, что на нас была возложена обязанность доставлять в глубокие тылы и разбрасывать листовки на временно оккупированной гитлеровцами советской территории, чтобы народ знал правду о положении на фронтах, а не то, что преподносили немцы, доставлять и разбрасывать над территорией самой Германии листовки с сообщениями об истинном положении на советско-германском фронте, а также выполнять специальные полеты с другими задачами, то становится ясно, что личный состав одной нашей дивизии, с каким бы напряжением он ни действовал, охватить такой объем работы не мог.

Мои посещения Ставки стали практически ежедневными, так как до Кремля было всего лишь семь минут езды, а Сталин предпочитал тогда личное общение всякому иному. Каждый раз, как только возникала потребность в использовании дивизии, я являлся в Ставку, и по каждой конкретной и наиболее важной задаче принималось то или иное решение. Подчас для этого приходилось откладывать выполнение других необходимых задач из-за отсутствия экипажей.

Все чаще и чаще Сталин выражал неудовлетворенность масштабами нашей работы. Когда он меня спрашивал, согласен ли я с его замечаниями, я отвечал, что, конечно, согласен, но иных возможностей у нас нет, и вносил предложение либо увеличить число экипажей в полках дивизии, либо сформировать новые части.

Сам я считал более целесообразным увеличить число экипажей, ибо полагал, что таким образом можно удвоить состав сколоченных и имеющих боевой опыт полков. Сталин с этим соглашался, но говорил, что это не решение вопроса.

– Дивизия есть дивизия, что ты с ней ни делай, а все равно всех задач ее силами не решишь. Что-то у нас не получилось с бомбардировочной авиацией. Где-то мы что-то просмотрели, а теперь за это расплачиваемся. Надо как следует подумать над этим, – говорил он.

По неоднократным высказываниям Сталина, то предположительным, то определенным, я заключил, что вопрос этот у него все время, если можно так выразиться, не сходит с повестки дня, что действия частей нашей дивизии он расценивает положительно, но объем выполняемой нами работы его не удовлетворяет.

Тогда и я стал задумываться: действительно, почему так получилось, что не хватает одного из важнейших видов авиации – бомбардировочной, и не хватает как раз сейчас, когда он особенно необходим? Я говорю не вообще о бомбардировочной авиации, а о дальнебомбардировочной, способной наносить ощутимые удары по глубоким тылам врага. Ведь тяжелая, а впоследствии дальнебомбардировочная авиация возникла у нас не сегодня и имеет свою историю.

Не углубляясь в далекие времена, когда в России появился первый тяжелый бомбардировщик И. И. Сикорского «Илья Муромец», воевавший в Первую мировую, можно вспомнить, что Советский Союз в начале 30-х годов уже имел тяжелые самолеты конструкции А. Н. Туполева: двухмоторный ТБ-1 и четырехмоторный ТБ-3, из которых первоначально создавались тяжелые эскадрильи, потом бригады, а в дальнейшем АОНы – армии особого назначения. Впоследствии эти воздушные соединения перешли на двухмоторные, по тому времени скоростные, самолеты конструкции С. В. Ильюшина, именуемые ДБ-3а, а при дальнейшей модернизации – ДБ-3ф или Ил-4. Правда, после Финской кампании армии особого назначения были ликвидированы, и взамен их было создано несколько корпусов, которые стали называться дальнебомбардировочными. Они имели на вооружении бомбардировщики Ильюшина.

Для руководства боевой подготовкой этих корпусов в Главном управлении ВВС было создано специальное управление. Корпуса имели двойное подчинение: с одной стороны, они подчинялись округу, на территории которого находились, с другой – одному из управлений ВВС. В эту систему я и пришел. Поскольку, однако, полк, которым мне вначале довелось командовать, подчинялся непосредственно командующему (начальнику Главного управления) ВВС, я этой системы двойного управления на себе не испытал.

Должен сказать, что организация армий особого назначения была мне больше по душе, так как это были законченные структурные объединения с ясно выраженным стратегическим назначением и конкретной подчиненностью, в то время как созданные корпуса, хотя и отрабатывали идентичные задачи применения, по своей организационной структуре и подчиненности имели какое-то расплывчатое, неконкретное положение.

Как-то я спросил о причинах такого положения у генерала Проскурова, который, как уже упоминалось раньше, был заместителем начальника Главного управления ВВС, руководившего боевой подготовкой этих корпусов. Он мне ответил, что ему самому неясен этот вопрос, но что армии особого назначения во время Финской кампании себя не оправдали.

В то время я не пытался глубже вникать в причины ликвидации АОНов, так как занят я был в основном делами своего полка. Однако, когда прошло семь первых месяцев войны и мне довелось командовать полком, а потом и дивизией, сначала в системе ВВС, где все внимание было обращено исключительно на взаимодействие с наземными войсками на поле боя, а позднее находясь в подчинении Ставки, где решались вопросы боевого применения дивизии уже на наиболее важных направлениях, в том числе и в непосредственных интересах наземных войск, мне стало совершенно ясно, что ранее существовавшая в ВВС организация армий особого назначения была наиболее правильной. Она отвечала тем задачам, которые мы в ходе войны решали. Я не знаю, кто в свое время предложил эту систему, но совершенно очевидно, что это был дальновидный человек, с большими познаниями и даром предвидения. Почему АОНы не оправдали своего назначения во время Финской кампании, сейчас мне было совершенно ясно: не были использованы все тактико-технические данные самолетов Ильюшина, достаточно оснащенных тогда радиотехникой, позволяющей летать в сложных условиях и выполнять боевые задачи.

Организация войск всегда должна соответствовать тем задачам, которые ставятся перед войсками. Если эта организация соответствует поставленным целям, она всегда будет оправданной. Но если личный состав полностью не овладел доверенной ему техникой или просто не умеет ею всесторонне пользоваться, никакая организация не поможет. Так, к сожалению, получилось и с армиями особого назначения, а в дальнейшем и корпусами дальнебомбардировочной авиации.

Один из главнейших элементов штурманской подготовки – свободное и умелое использование всех средств радионавигации, имеющейся на борту самолета, посредством которых можно выйти на цель, выполнить боевую задачу и вернуться на свой аэродром, – был практически малоизвестен штурманскому и летному составу. И не по их вине, а потому, как указывалось выше, что руководящий состав, который должен был организовать и проводить практическую учебу, сам был слабо подготовлен в этой области. Таким образом, новая организация была проведена, а причина, по которой самолеты не могли выполнять боевые задачи в сложных метеорологических условиях как во время Финской кампании, так и сейчас, остались неустраненными. Все это подтверждалось на практике как в полку, так и в дивизии, которыми я командовал.

Здесь нужна была упорная учеба, а главное – отказ от старых, вошедших в плоть и кровь способов самолетовождения.

При одном из очередных посещений Ставки я доложил Сталину о проделанной дивизией работе и, закончив доклад, ожидал, что сейчас будет поставлена новая задача. Сталин не торопясь ходил по кабинету, покуривая трубку.

– Скажите, – подойдя ко мне, спросил он, – вы больше ничего не надумали о возможностях расширения вашей деятельности?

Без всяких обиняков рассказал я Сталину все, о чем думал. Говорить мне с ним было легко, так как он, как я уже упоминал раньше, никогда не прерывал человека, излагающего свои мысли по интересующему его вопросу.

Подробно и обстоятельно рассказал я ему о средствах радионавигации, о том, какие большие возможности находятся в руках людей, умеющих пользоваться этими средствами. Для того чтобы подкрепить свои рассуждения конкретными примерами, я напомнил Сталину о полете к Варшаве на уничтожение поезда Гитлера в 1941 году. Для этой цели было выделено двадцать экипажей от нашей дивизии и десять от других частей ВВС. Главком ВВС Жигарев, находясь во время проведения операции вместе со мной в Ставке, не мог доложить о месте нахождения своих самолетов, в то же время данные о полете экипажей нашей дивизии приходили постоянно. Более того, все наши экипажи, в совершенстве владея средствами радионавигации, вернулись на свои аэродромы, а из десяти самолетов других частей ВВС ни один не попал к себе домой.

Вот докладная записка – рапорт командира одного из экипажей, впоследствии Героя Советского Союза, Юрия Николаевича Петелина, который вместе со своим полком в марте 1942 года был включен в состав АДД. Записка приводится лишь с незначительной корректурой.

«13 ноября 1941 года все экипажи полка, которые должны были лететь на боевое задание, прибыли на аэродром. Погода: низкая десятибалльная облачность, поземка, видимости не было, но к моменту вылета, вторая половина дня, видимость – 1 км.

Из-за плохой погоды вылета не было, и стали разбирать полет на полный радиус действия самолета. В частности, был разобран полет к Варшаве и, по нашим подсчетам, горючего не хватало. Но инженер полка Григорий Семенихин сказал, что при умелом подборе ПК (ПК – качество смеси), использовании ветра по высотам горючего должно хватить, правда в обрез. Данных о ветре по высотам, конечно, не было, а с этим горючим ловить и искать попутный ветер на высотах – дело щекотливое. А вот ПК во время полета я все время использовал. В общем, летный состав был убежден – горючего до Варшавы и обратно не хватит.

На аэродроме мы просидели до обеда. После обеда в гостиницу, где мы жили, зашел адъютант и сказал, чтобы наш экипаж одевался и шел получать задание на боевой вылет.

Маршрут был проработан. Наш экипаж: Петелин – летчик, Чичерин Василий – штурман, Дмитриенко – старший радист, Хицко – стрелок.

Мы с техником запустили и опробовали моторы. Члены экипажа доложили о готовности, я вырулил, и мы взлетели.

Решили, чтобы напрасно не расходовать горючее, с прямой с набором высоты ложиться на курс, не делая круга над аэродромом.

Из облачности мы вышли на высоте 200 метров, а дальше – чистое, синее морозное небо. В районе Ельца и облачность кончилась. Все же решили продолжать набирать высоту, идя по курсу. За Брянском нас застала темнота, и на земле стали зажигаться огни, без всякой маскировки, как будто бы и нет войны… Весь экипаж вел тщательное наблюдение за воздухом. Ведь в этом чистом небе мы были не одни. Полет до Варшавы прошел нормально, но горючего сожгли много. Город был виден издалека. Зашли на цель, отбомбились, развернулись и легли на обратный курс. Высота около семи тысяч метров.

Полет домой, задача – подобрать высоту, выгодную по ветру, точно выдержать курс на аэродром, идти на высоте, снижение начинать за 100–150 километров, не доходя линии фронта, обороты и ПК наивыгоднейшие, скорость по прибору 220 км/ч. Все идет хорошо, моторы поют, настроение бодрое. Просто красота!

– Васек (штурман Чичерин), ориентировку. Все теперь зависит от тебя!

Холодно, не помогает и электрокомбинезон. Время идет.

Чичерин говорит:

– Снесло вправо, в район Харькова, можно снижаться, ориентировка детальная.

Убрал обороты двигателям и начал снижение. Видна линия фронта.

– Стрелку и радисту – усилить наблюдение за воздухом.

Идем, высота небольшая. И тут самолет тряхнуло с правой стороны. Правый двигатель остановился. Радист говорит:

– Пахнет бензином!

Прошли немного на одном двигателе, и он начал барахлить. Бензина мало.

Даю команду:

– Садимся на «живот». Отстегнуться, снять парашют, быть готовым ко всему.

Темно, смотрю, куда сесть. Кругом земля черная, в одном месте белая широкая длинная полоса. Решил садиться на нее. Делаю разворот. В голове мысль – баки пустые, взорвемся. Включаю противопожарную систему. Выключаю двигатель. Колпак открыт. Вот и земля! Застонал, заскрипел наш Ил. Приземлились. Когда ползли на «животе», где-то на толчке я сильно ударился ногой о педаль. Мы со штурманом быстро выскочили из кабин. Кругом тихо… Баки пробиты. Вытекают остатки бензина. Обошли вокруг самолета, радиста и стрелка нет. Подхожу к кабине, вижу – они оба ринулись вылезать через верхнюю турель и застряли. Наконец и они вылезли. Теперь на земле нас четверо. Определяемся. Сели на берегу реки, на правом берегу деревня, света нет, лают собаки. Впереди крутой берег. Если бы промазали двести – триста метров, то носом так и ткнулись бы в него. Решаем забрать бортовой паек, распустить один парашют, вымочив его в бензине, растянуть и поджечь. Пока мы это делали с радистом и стрелком, Чичерин пошел смотреть, куда нам идти. Вернулся и показал, в какую сторону пойдем. В том направлении и вытянули парашют. Подожгли его, и побежал огонь, как по бикфордову шнуру, к самолету… Мы побежали в укрытие. И тут взорвался наш самолет, к которому мы привыкли и на котором не раз штурмовали немцев на бреющем полете по дороге Орел – Тула. Прощай, наш друг! Стало кругом тихо.

Решаем из бортпайка взять шоколад и галеты, а остальное все выбросить. В пистолеты – по девять патронов, двигаться будем только ночью, а днем отдыхать. Я снял унты и забросил их в овраг, а надел сапоги, которые взял с собой. Пошли на восток. Стала болеть ушибленная нога, в горячке сначала не чувствовал. Хотя давно не ели, голода не было. Вышли на дорогу и втихомолку пошли по ней в неизвестность… Сколько прошли, не помню, но чувствовалось, что скоро будет деревня. Не доходя до деревни, наткнулись на патруль. Чичерин шарахнулся в сторону, а мы трое ускоренным шагом пошли дальше. Итак, нас осталось трое: Дмитриенко, Хицко и я. Искать в этой темноте Чичерина было бессмысленно. Мы уже определились, что находимся на занятой немцами территории. До деревни шли уже осторожно. Но вот дальше идти нет сил, надо отдохнуть. В деревне тихо. Постучались в окно одной хаты, хозяйка пугнула нас, чтобы по ночам не шлялись.

Смотрю, недалеко сарай для скота. Забрались на сеновал, зарылись в сено. Поспим немного, а там пойдем к линии фронта. Сон не идет, холодно. Но все же усталость берет свое. Только задремали, сквозь сон слышу разговор. Подъехали на подводах немцы и распрягают лошадей. Ребята тоже проснулись. Лежим тихо. Немцы распрягли лошадей и ушли в хату. Полежали немного, послушали, тихо, сено пахнет хорошо, лежать на нем мягко и тепло, но надо, пока не поздно, покидать это место. Слезли с сеновала и осторожно выбрались из деревни. Остаток ночи двигались на восток, к утру вышли к огромному полю, с которого была убрана пшеница, а снопы сложены в крестцы. Решили день провести в одном из них, отдохнуть и разведать окружающую местность. Разобрали снопы и забрались внутрь. Спали, очевидно, долго – усталость взяла свое. Поели галет и шоколаду – захотелось пить. Стали осматриваться – невдалеке проходит большой шлях, по нему движения нет, комья замерзшей земли, вдалеке стоят неубранные снопы, но вертикально. И вдруг эти снопы приподнялись вверх, затем пошли, а потом побежали, да прямо в нашу сторону, примерно штук сорок. Вот это «пироги»! Сидим и смотрим, что дальше будет. Бежать некуда. Все же нас трое, будем отстреливаться. Неужели, думаю, обнаружили нас. Но какой им смысл маскироваться, когда они могли нас и сонных взять. В голове путаница. Однако защищаться будем до последнего. Сидим, ждем. Не добегая до нас метров двухсот, снопы остановились, сошлись вместе. Солдаты сбросили с себя эту маскировку, построились и пошли в другую сторону. Мы вздохнули облегченно – еще раз пронесло…

Была вторая половина дня, и мы решили идти дальше.

Населенных пунктов вблизи не видно. К вечеру подошли к лесу, по которому шли почти всю ночь, правда, под утро вздремнули немного. Одеты были тепло, так и шли в летном обмундировании со шлемами на головах. Утром дорога привела нас к лесничему, который жил в большом рубленом доме. Зашли, хозяин был дома. Маленьким ребятам дали шоколаду и пачку галет. За несколько суток первый раз напились хорошей воды. Начали расспрашивать хозяина, как ближе пройти к линии фронта, минуя деревни. Он рассказал, и мы тронулись в путь. Идем по дороге молчком, неожиданно зашли в деревню, прямо на центральную улицу, как глянули – слева, метрах в двухстах, стоят немцы и смотрят на нас. Что за чудо – так они, наверное, подумали, – три человека в странной одежде идут смело среди бела дня. Я сразу принял решение – пересечь улицу с ходу, так как впереди была возвышенность и небольшой лесок. Там наше спасение! Говорю ребятам на ходу: «Идем, не останавливаясь и не оглядываясь, прямо на лесок». И только наша решительность, очевидно, ввела немцев в заблуждение, и они не стали нас преследовать.

Зайдя в лесок, мы оглянулись – немцы не преследуют. Прибавили шагу и пошли дальше, проклиная лесничего за его предательство. Где-то далеко слышна стрельба. На пути у нас – опять деревушка и большой стог сена. Еще светло. Решили переодеться в гражданскую одежду, так как, очевидно, скоро будет линия фронта. В деревню решили зайти, как только стемнеет, а пока из небольшого кустарника под оврагом понаблюдать за ней. Спустились в овраг и пошли по нему. Он привел нас к мастерским, где немцы ремонтировали танки. Значит, линия фронта близко. Вернулись назад, с западной стороны поднялись наверх и пошли вдоль оврага. Впереди большое поле и, очевидно, недалеко железная дорога. Смотрим, из-за бугра появляется подвода, за которой идут несколько наших пленных, охраняемых немцами. Надо уходить, пока не нарвались. Глянул вправо, а там в трехстах метрах стоят два немца и смотрят на нас! Разворот на 180 градусов, спокойным шагом идем вдоль оврага (он был полудугой), пока лес не скрыл нас от чужих взоров. Где спрятаться? Наконец, нашли вымоину от паводковых вод, по которой вода стекала в овраг. Вымоина как окоп. Сидим, ждем. Проходит двадцать, тридцать минут. Все тихо, и вдруг слышим нарастающий знакомый звук авиационного мотора. Высунул голову из «окопа», смотрю – летит бреющим Су-2. «Эх, – думаю, – знал бы, что мы здесь, верняком сел бы и забрал нас». Но он промчался… Преследования нет. Опять пронесло. Очевидно, немцев смутила наша одежда и выдержка. Стоило бы нам побежать – и конец.

Решили больше не рисковать, а идти к стогу сена, зарыться в него и переждать до вечера. Вечером переодеться. Заглянули в овраг, видим – в него спускаются четверо в гражданской одежде. Мы разошлись подальше друг от друга, на всякий случай. Трое остановились, и один идет прямо на нас. «Здорово, братцы! – говорит торопливо. – Мы видим, что вы сбитые летчики, бросайте эту робу, переодевайтесь в гражданское, будут спрашивать, говорите, что из-под Харькова – рыли окопы. Мы десантники, нас разбили, вот и пробираемся в тыл». Подошли остальные трое. Я рассказал им, что произошло с нами, объяснил обстановку, и мы разошлись в разные стороны. Десантники десантниками, а там кто их знает… Я им сказал, что до вечера будем сидеть в стогу сена, а сами сразу же решили идти в деревню – переодеться.

Понаблюдали за деревней часа два – все тихо. Заходим в первую хату, хозяин – дома, на стене портрет парня в форме старшины Красной армии, выполненный красками. Я рассказал хозяину, кто мы и что просим. Он говорит: «Одного переодену, а двое пусть идут в другие хаты и там переоденутся». Через час пришли Дмитриенко и Хицко. Но какая на них была одежда! Мне было легче, так как на мне были гражданские брюки и хорошие сапоги. А у них на ногах опорки. Мне дали стеганую фуфайку и холщовую рубаху. На голову шапку, которую, как говорил хозяин, носил еще прадед.

Посмотрели в окно. Примерно в километре от нас немцы на подводах возили сено. Хозяин сказал, что немцы скоро закончат возить и мы сможем идти прямо от дома к мосту на реке. Справа будет деревня, на нее и нужно держать путь, а через реку перевезут на лодке ночью. Распрощались с хозяином. Пистолет я засунул за пояс брюк, запасную обойму – за голенище, и тронулись… Спустились в пойму реки и пошли к деревне, смотрим, а там немецкие танки. Слева еще деревня, и примерно в полукилометре мужчина режет серпом траву – осот, а по дороге, вдоль берега, движется группа людей. Я послал одного из своих ребят узнать, что за люди и куда идут. А мы двое, потихоньку, пошли по направлению к мужчине. Посланец наш нас догоняет и говорит, что эти люди возвращаются домой, что их часть разбита. Разговариваем на ходу, а мужчина с серпом, когда до него осталось метров десять – пятнадцать, говорит: «Около меня не останавливайтесь, спрашивайте и идите». На вопрос, как пройти на тот берег и кто в деревне, ответил: «В той деревне, где танки, стоит штаб немецкого батальона. А в этой деревне человек двести немцев, пройти на тот берег можно только мимо часового, только там река замерзла. В другом месте не пройдете, река быстрая, а лед тонкий».

Выход один – идти мимо часового, да и он нас увидел. По направлению к часовому из деревни идут два парня и две девушки, мы к часовому ближе. Нам надо подойти к нему так, чтобы вместе с ребятами перейти на тот берег. Подошли к нему первыми. Стоит пограничная будка, окрашенная в черно-белые полосы. У часового винтовка на плече, горит небольшой костер. Немец, видимо, крепко замерз, руки засунуты в рукава шинели. Он по-своему что-то стал спрашивать у меня. Отвечаю, как советовали десантники, может, пройдет: «Харьков, рыли окопы». Повторил несколько раз и показал, как рыли. А Дмитриенко и Хицко сзади зашли, сели на корточки к костру, и он очутился как бы в окружении. Тогда он обернулся к ним, и кто-то из ребят попросил у него закурить. Немец заржал, похлопал себя по карманам – пусто, мол, и сам не прочь закурить. Тут и подошли ребята, шедшие из деревни. Я подал знак своим, и мы следом за ними прошли мимо часового. Из разговора с ними узнали, что на том берегу немцев нет. Это уже большая, большая радость. Мы спасены, живы и сможем еще повоевать! От часового отошли недалеко, а мои ребята очень уж наглядно стали выражать свою радость, оборачиваться назад. А ведь часовой мог нас всех перестрелять, поднять тревогу. Но ему, видно, было не до нас. Он так замерз, что не хотел и рук вытаскивать из карманов. Когда мы отошли метров на триста, я обернулся и посмотрел в его сторону. Немец стоял и головой качал: прохлопал, мол…

Линию фронта переходили мы по реке Северский Донец около деревни Андреевка, которая находится от станции Балаклея примерно в пятнадцати – восемнадцати километрах. В Андреевку пришли еще засветло. Подошли к большому дому, хозяин во дворе, носит скотине на ночь корм, одет хорошо. Попросились заночевать, он отказал. Еще бы, вид у нас подозрительный – свои ли, чужие ли, не поймешь. Тогда я вытаскиваю пистолет, сбрасываю телогрейку и говорю, что мы останемся на ночь. Хозяин, увидев оружие и нашу решительность, согласился. В доме была его жена и сноха с маленьким ребенком. Оставшиеся две плитки шоколада отдали ребенку. Хозяева оказались добрые. Налили большую миску горячего борща, дали всем по сухарю. Впервые покушали горячего с тех пор, как улетели из части. Хозяин сказал: «Три дня, как немцы оставили деревню, но ежедневно наведываются за продуктами, а в деревне оставили много полицаев, и поэтому никто не пускает ночевать, боясь мести». После еды осмотрели дом, чердак, на всякий случай определили каждому сектор обороны, через какое окно выбираться и место отступления и сбора. Хозяев предупредили, чтобы без нашего разрешения из дома не выходили.

Принесли соломы, расстелили у двери и легли спать. Только задремали, слышим стук в дверь. Быстро вскочили, посмотрели в окна, есть ли кто возле дома. Никого нет, тихо. Вышли с хозяином в сени, прислушались – тихо. Проходит минут пять – семь, старческий голос просит открыть дверь и пустить в хату. Я спрашиваю у хозяина шепотом: «Кто это?» Он отвечает: дедушка. Прислушались еще, не принудили ли каратели дедка постучать, но все тихо. Деда впустили. Ребята осмотрели местность вокруг дома. Дедок говорит: «Пришел, сынки, на вас посмотреть. Ведь мои два сына тоже где-то воюют и, наверное, подумали мы с бабкой, так же скитаются, как и вы. Будьте осторожны, в деревне много полицаев». И он со слезами на глазах ушел. Ночь прошла спокойно. Утром хозяева дали нам покушать, и только мы вышли со двора, смотрим – стоят дедок с бабкой. Дедок сказал: «Идите, а мы за вами, а то стоя опасно разговаривать. Мы ведь с бабкой охраняли вас всю ночь. Я за вами следил все время, как только вы вошли в деревню». Проводили они нас с километр и потихоньку сунули каждому по куску мяса (зарезали для нас гуся и сварили). Мы были тронуты до слез.

День воскресный, солнечный. Базарный день, деревня большая. Прошли мимо базара и стали выходить на окраину, где были вырыты на холмах ямы. Прошли эти ямы и когда обернулись, то увидели: за нами примерно в двухстах метрах следует человек. Сначала мы этому не придали значения. Но вскоре установили, что он движется за нами, сохраняя определенную дистанцию. Это было подозрительно. Хозяин советовал идти на деревню Вербовку, а затем на станцию Балаклея, ну а там по железной дороге можно добраться поближе к дому. До Вербовки двенадцать километров. Прошли километров шесть-семь, к дороге справа стал примыкать лес, а слева посадки подсолнуха. Наш спутник, чувствуем, ведет себя неспокойно, что-то затеял. Мы помнили наказ деда: «Будьте осторожны». Я говорю ребятам: «Будете делать то, что я». В одном месте, видим, он начинает догонять. Я быстро сворачиваю в подсолнухи, ребята за мной, вроде бы за нуждой. Он подходит к нам и говорит: «Долго, сволочи, я шел за вами, тут вам и конец». И вытаскивает из-за пазухи обрез. Вот он, оказывается, кто, кулак недобитый! Я был начеку и выстрелил первым.

Часов в десять пришли в Вербовку, затем двинулись в Балаклею, там попали в дом к сапожнику. Он дал нам по лепешке, мясо у нас было, пообедали. Он рассказал: «Балаклея нейтральная полоса, а в восьмидесяти километрах отсюда есть деревня, в которой стоит Красная армия». Дорогу рассказал. Пришли в деревню к вечеру. Там стоял заградительный батальон. К командиру батальона попали, когда начало уже темнеть. Он был удивлен, как мы очутились в деревне, и никто нас не задержал, ведь деревня крепко охраняется. Документов, удостоверяющих личность, у нас не было. Поверил на слово, поместил нас к старшинам, утром, мол, разберемся. Утром нас построили, оказалось человек тридцать – сорок. Тут были и цыгане, и много всякого народу, но все без документов. Особый отдел отобрал у нас оружие. «Прибудете к себе в часть, вам выдадут новое, а на фронте оно нужно». Пришлось отдать. Построили нас в колонну по три человека и в сопровождении двух автоматчиков направили, как дезертиров, в штаб полка в деревню Бугаевку (запомнил эту деревню по фамилии комиссара нашей эскадрильи Бугаева в 164-м РАП в Воронеже). Связь заградительного батальона с полком была пешая или конная на расстоянии тридцати километров. В деревнях, по которым нам приходилось проходить, не пускали даже попить воды: дезертиры, чего с нами канителиться… Ночью привели в Бугаевку к какому-то сараю, часовые передали нас командиру взвода, который был под хмельком и потребовал сдачи холодного и огнестрельного оружия. Часовые сказали, что перочинный нож есть только у летчика, и показали на меня. Этот перочинный нож с дарственной надписью подарила мне группа, которую я переучивал в Воронеже в 1940 году на ДБ-3. Я попробовал не отдавать. Сержант: «Расстреляю!» На просьбу встретиться с кем-нибудь из командования полка только усмехнулся. Затолкнули в темный сарай, где люди лежали на холодном земляном полу. Правда, через час пришел тот же комвзвода и перевел нас рядом в комнату, где у них была гауптвахта и находились два красноармейца. Все же удобнее! Часа через два друзья этих красноармейцев принесли хлеба и какой-то бурды, которой они с нами поделились. На следующий день часов в десять – одиннадцать нас всех построили и за двенадцать километров повели в штаб дивизии. Когда мы пришли в штаб, оказалось, он перебазировался в другое место, разговаривать со мной никто не стал, а сказали: «Вот пошла колонна, и вы с этой колонной идите, а по прибытии на место – разберемся». Колонна состояла примерно человек из пятисот – шестисот, впереди шли два автоматчика.

Да! Попали, нечего сказать… Я ребятам говорю: «Надо отсюда сматываться, пока не поздно». Выработал план – бежим при первой возможности и добираемся к своим самостоятельно. Дело к вечеру, слева подсолнечник, а дальше лес. Мы трое плетемся сзади колонны. Обстановка – лучше некуда. Ребятам говорю – делать, что я. Свернули в подсолнухи, садимся вроде по надобности. Подождав минут десять – пятнадцать, когда колонна отошла подальше, мы направились к лесу и, идя по опушке, пришли в деревню. Зашли в крайнюю хату, напились воды, посидели, расспросили, кто в деревне и велика ли она. На улице темно. Только собрались уходить, как заходят три красноармейца. Ну, думаю, пропали. Я им говорю, что из штаба дивизии нас направили догонять колонну. «Вы, случайно, не видели, по какой дороге она идет?» Они пожали плечами и переглядываются, а мы с ребятами шустро выходим из хаты. Бегом в огород и там залегли. Они опомнились, выскочили из хаты, начали кричать – вернитесь. Постояли на крыльце и говорят: «Прозевали».

Когда они ушли, мы пошли по деревне, чтобы найти хату, где можно было бы спокойно переночевать. Хата попалась чистая, встретила нас молодая хозяйка, а старуха сидела у печи и варила картофель. Ночевать не пускали, надо разрешение у начальства. Но мы закрыли дверь на крючок, съели картофель и легли спать на полу у дверей. Спать было холодно. Рано утром хозяйка пробовала выскочить из хаты, но ей не удалось. Вот ведь прыткая какая. Объяснить бы ей, в чем дело, но все равно ведь не поверит. Попили воды, закрыли снаружи дверь и пошли из деревни. Когда были уже на бугре, хозяйка вырвалась из хаты и побежала, видимо, сообщать о нас начальству. Но теперь это уже было не опасно, – успеем уйти.

Часов в 14 зашли в деревню, которая оказалась битком набитой техникой и войсками разных родов. Идти к начальству за содействием не было никакого желания… Зашли в хату, сидят человек шесть ребят в возрасте 16–17 лет. Мы попросили напиться, завязался разговор. Они были комсомольцы, и я им рискнул довериться. Рассказал, кто мы и дальнейшие планы. Романтика наших похождений их, видно, заинтересовала, и они обещали помочь. Принесли соленых огурцов, воды и дали нам по кусочку хлеба. Стали вырабатывать план: как выбраться из деревни, ведь она сильно охранялась, и как дальше идти? Нельзя было попадаться частям этой дивизии, так как нас снова могли направить в штаб, а там посчитать за дезертиров. Два паренька пошли на разведку и вернулись через полтора часа. Известными им ходами ребята вывели нас из деревни, минуя всех часовых, под какой-то железнодорожный мост. Мы с ними распрощались и тронулись в путь… Так мы шли несколько дней полями, мимо населенных пунктов, питаясь подсолнухами, ночуя в стогах сена.

По нашим расчетам, скоро должен быть Купянск. По пути нам попалась большая дорога, которая должна была привести нас в крупный населенный пункт. Не доходя деревни, встретили мужчину, и он сказал, что до Купянска тридцать километров, а до деревни три, следовательно, до города останется двадцать семь километров. Стало теплее на душе… Там железная дорога, и дальше до дому будем добираться по ней. Ну, все позади – и питье воды из луж, и питание мерзлыми подсолнухами. Вперед! Показалась крайняя хата деревни, навстречу шел военный. Узнали, что часть, находящаяся в деревне, не входит в состав дивизии, от которой мы уходили. Дальше идти нет сил. Заходим в сени крайнего дома, а там висит свиная туша. Думаем, вот уж где мы поедим вдоволь. Заплатим, сколько потребуют. Деньги у меня были, примерно около двух тысяч рублей. Открываем дверь, хозяйка приглашает в дом. Расспрашивает, кто мы, откуда и куда. Рассказали. Она видит, что мы голодные. Дает понемногу щей и горячего чаю. Больше, говорит, вам пока кушать нельзя. Расспросили у нее, как ближе пройти в сельсовет или правление колхоза. Пошли в сельсовет. Там дежурили пацаны, и один из них отвел нас к председателю колхоза на мельницу. Я ему рассказал, кто мы такие и какие наши дела. Он согласился оставить нас ночевать, но требовалось разрешение от Купянского райвоенкомата. С девушкой мы пошли в сельсовет, и она связалась с Купянским РВК. Военком говорит, чтобы мы прибыли в Купянск, я его упросил, чтобы он разрешил переночевать в этой деревне. Разрешение было дано, и он повторил его девушке. Пошли к председателю, и он нас определил в хату, предупредив женщину, чтобы она наварила в самом большом чугуне щей и побольше положила мяса, а сейчас дала бы перекусить. В хате шла побелка. Мы перекусили пшенной колбасы, натаскали воды, накололи дров, перенесли мебель, и к этому времени подоспели щи. За все время мы впервые от души наелись, настелили в комнате соломы, на солому постлали чистые дорожки, разделись и по-господски легли спать. Оказывается, председатель поселил нас у себя. Утром они нас накормили, а к вечеру мы прибыли в Купянский РВК, откуда были направлены на пересыльный пункт.

На пересыльном пункте нас допросили и выдали справку, одну на троих, что мы следуем в свою часть в город Липецк. С этой справкой пошли в продовольственный отдел пересыльного пункта, где нам на два дня выдали харчи на путь следования до Липецка. Итак, у нас в руках: некоторое количество колбасы, три буханки хлеба, чай, сахар, соль. На улице ночь. В нескольких домах просились переночевать, но никто таких оборванцев не пускает. По дороге встретили парня, который повел к себе домой ночевать, но ночевали мы у соседей, у них была большая хата. За ночлег оставили все оставшиеся у нас продукты. Из Купянска до станции Валуйки добрались пешком. Была уже зима. В одной из деревень нас чуть не зарубили топором, очевидно приняв за бандитов.

В Валуйки мы пришли днем на следующие сутки, голодные, холодные. Вокзал был забит красноармейцами, которые варили себе кашу-концентрат. Узнали у дежурного, что состав из платформ, на одной из которых стоят два трактора, а также одного крытого вагона отправляется скоро в сторону станции Острогожск. Мы забрались в тракторы, и скоро состав тронулся, но, отойдя от Валуек километров тридцать, поезд остановился и дальше не пошел. Пошли опять пешком, ночевали в деревне и днем пришли в Алексеевку. Далее – к Острогожску, не доходя до которого три километра Дмитриенко и Хицко совсем раскисли, упали в снег. Пришлось силой заставить идти дальше. Да я и сам еле двигался, сильно разболелась ушибленная нога. Когда пришли в Острогожск, по пути попалась военная столовая, и мы зашли туда. К нам, оборванным, грязным, подходит дежурный и просит освободить помещение. Я показываю ему справку и прошу, чтобы нас накормили. После некоторого раздумья он отвечает, что меня, как командира, покормят, так как это столовая комсостава, а остальных нет. Тут к нам подошли еще несколько человек комсостава и, узнав, кто мы и откуда, стали предлагать свои обеды, пристыдив дежурного. Покормили нас хорошо и на машине отвезли на станцию. От Острогожска мы пригородным поездом поехали до Лисок.

В поезде к нам пристал какой-то пьяный бурдыга и начал нести антисоветчину, ну и пришлось ребятам перед Лисками закрыть его в туалете связанного, с кляпом во рту… В Лисках мы пробыли почти целый день, дожидаясь поезда на Воронеж. Там мы раз шесть покушали, а за бритье бород, в которых было много мелкой угольной пыли, набранной нами в пути, парикмахер запросил по сто рублей, так как после каждой бороды, как он сказал, бритвы можно выбрасывать. Деньги были, и мы согласились. В Воронеж мы приехали вечером. В ресторане на вокзале мы отлично поужинали, и я отправил ребят в Липецк, отдав им справку. Сам остался до утра в Воронеже, чтобы проведать Валентину, свою невесту, и заодно отмыться от грязи. С первым трамваем поехал к ней на квартиру, но оказалось, что они с заводом эвакуировались на восток. Я вернулся на вокзал, тут мои нервы сдали, меня начал трясти озноб. До 16 часов я пролежал в забытьи в комнате агитпункта, где было поменьше народу. Поезд на Грязи отходил вечером. Я случайно встретил бабку, которая продавала красное вино, купил у нее две бутылки и пошел в ресторан обедать. Если я сейчас не заставлю себя поесть, то слягу в Воронеже и не доберусь до дома. Занял столик, заказал еду и, пока принесли закуску, выпил одну бутылку вина. Стало легче. И тут за столик, где я сидел, подсели подполковник и старший лейтенант и смотрят на меня во все глаза: что за штука – оборванный, грязный, сидит и пьет вино, ну а когда официантка принесла самую дорогую закуску, тут подполковник не выдержал и потребовал у меня документы. Я ему ответил: «Покушаю, покажу». Он побежал в комендатуру, привел оттуда лейтенанта и говорит: «Вот он, этот диверсант, смотрите, и блондин такой же». Вокруг столика стал собираться народ, а я продолжал есть. Подполковник кипятится, говорит: «Безобразие, он даже не реагирует!» Лейтенант стоял, стоял, а потом и спрашивает: «Вы, случайно, не из экипажа Петелина?» – «Да, я и есть Петелин», – отвечаю. «Ну и продолжайте обедать», – сказал лейтенант и объяснил подполковнику и народу, что вокруг собрался: «Эти ребята возвращаются с полета на Варшаву. Один экипаж уже прошел, и сказали нам, что, наверное, здесь же будут проходить и петелинцы. Ну а в каком виде они возвращаются, сами видите».

Подполковнику стало неудобно, и он ушел, а я доел и отправился в комендатуру на вокзале, где мне сказали, что несколько дней тому назад прошел здесь и экипаж Гросула. (Тоже не вернувшийся с этого задания экипаж из одного полка с Петелиным. – А. Г.)

Ночью я приехал в Грязи, а утром на следующий день случайно встретился со своим штурманом Чичериным. Ночью мы приехали поездом в Липецк, часовой в городок не пускал, пока не явился дежурный по части старший лейтенант Александр Зарубин. Пришли мы в гостиницу в свою комнату, а она пустая, стоят одни койки. По нашему негласному закону, если кто не возвращается с боевого задания, ребята эскадрильи имеют право разделить его вещи между собой.

Пока мы были у Вас (у командира полка И. К. Бровко. – А. Г.), а потом вернулись обратно, все вещи были на своих местах, и койки застланы, а ребята дожидались нас.

Я никогда в жизни не забуду, как Вы по-отцовски нас провожали и еще теплее встречали, вскочив с койки в одном белье, и стали нас обнимать и целовать, как родных сыновей. Отец, который заведомо знал, что посылает на тяжелое дело своих детей, будет переживать, пока они не вернутся домой.

Дорогой Батя! (Так звал своего командира И. К. Бровко весь личный состав полка, конечно за глаза. – А. Г.) Большое, большое тебе сыновье, солдатское спасибо за большую человеческую душу.

На другой день мы должны были лететь в Москву по вызову, но по Вашему настоянию нам дали день отдыха. Через день мы улетели в Москву.

Наш полет к Варшаве Сталин хорошо знал и нередко о нем вспоминал. В заключение своего краткого обзора я высказал твердое убеждение, что ликвидация АОНов была ошибочной, ибо, находясь в руках Главного командования, АОНы, безусловно, были бы теперь в большой мере сохранены, и предложил воссоздать такую армию, если имеется возможность.

По одобрительным кивкам Сталина я понял, что он не только согласен со мной, но что у него уже есть какое-то предварительное решение и в разговоре со мной он проверял его. Беседа на этом была закончена. Через несколько дней со мной состоялся уже конкретный разговор по существу дела. Сталин спросил меня, как я посмотрю на то, чтобы мы не воссоздавали армии особого назначения, а создали авиацию дальнего действия, с тем чтобы в дальнейшем в этой авиации были созданы армии особого назначения. Сейчас же есть предложение изъять все части и соединения дальнебомбардировочной авиации из ВВС, сформировать из них, сколько получится, полки и дивизии, обучить личный состав всему, что необходимо для выполнения боевых задач, подчинить всю эту организацию непосредственно Ставке и только от нее получать все указания. И впредь авиацию дальнего действия именовать АДД Ставки Верховного главнокомандования.

Сказав все это, Сталин выжидательно посмотрел на меня. Я молчал. Мне было ясно, что речь идет о создании авиации стратегического назначения, которая должна включить в себя тысячи самолетов и экипажей, что Сталин хочет иметь мощную ударную группу в руках Верховного командования, которая могла бы решать задачи, выходящие далеко за пределы тактики и оперативного искусства.

Было очевидно, что Сталин искал решение этого вопроса не сегодня и не вчера и, подчиняя непосредственно Ставке нашу дивизию, уже в то время думал о создании АДД. Теперь эти раздумья облекались в конкретные организационные формы, и работа эта рассчитывалась не на год и не два. Такую махину за короткий срок не создашь. Ведь речь шла не только об увеличении числа самолетов и экипажей. Одновременно должны были восполняться и безвозвратные потери, на войне без них, к сожалению, не обойдешься, и исчисляются они не однозначными и не двузначными числами.

Мысли мелькали одна за другой. Последняя моя мысль – о том, что воевать мы, видимо, будем еще не один год, – была прервана вопросом Сталина:

– Ну как, вы не возражаете, если мы немного поправим и расширим ваши же соображения?

Какая же это была «поправка», когда в ходе войны фактически принималось решение о создании нового рода войск.

– Возразить тут, товарищ Сталин, нечему. Но как практически все это осуществить, над этим нужно как следует подумать. Так сразу всего не решить, – ответил я.

– Серьезные вопросы никогда сразу не решаются, – последовал ответ. – Будет издано специальное постановление о создании АДД, в составлении его и вы примете участие. Что же касается специальных авиационных вопросов, то вы по ним и внесете свои предложения.

– Тогда разрешите мне встретиться с лицом, которое встанет во главе этого дела. Я доложу ему все соображения, которые у меня имеются, и, если он будет согласен, внесем вам на утверждение.

– А мы с этим лицом и ведем сейчас разговоры, – услышал я ответ.

– Вы имеете в виду меня, товарищ Сталин?! – изумившись, спросил я.

– Да, именно вас.

Мне были известны люди, которые, не будучи специалистами в области авиации, ничтоже сумняшеся брались за руководство крупными авиационными делами, и я всегда этому искренне удивлялся, не понимая, как, например, работник станкостроительной промышленности или командир наземных войск пытается решать чисто авиационные вопросы, о которых имеет весьма относительное представление. Мне всегда казалось, что любой человек должен браться за ту работу, которую он уверенно может выполнять, отчего, естественно, будет и польза делу.

Если же человек берется за работу, которая, как говорится, ему не по плечу или попросту незнакома, можно рассчитывать лишь на счастливую случайность, которая встречается не чаще, чем остаются в живых люди, покинувшие самолет в воздухе без парашюта… Как правило, такие люди держатся благодаря коллективу товарищей, которые отлично знают свое дело, или, если такого коллектива нет, проваливают дело.

Хотя я сам был летчиком, и мне довелось в течение ряда лет быть начальником крупнейшего Восточно-Сибирского управления Гражданского воздушного флота, где работа экипажей проходила в суровых условиях Севера на многих тысячах километров воздушных трасс, все же я не представлял, как я могу взяться за ту огромную и ответственную работу, о которой шла речь.

Невольно перед глазами встал генерал Павлов, по моему глубокому убеждению, преданный Родине и партии человек, но взявший на себя дело и ответственность не по силам и возможностям и трагически расплатившийся за это.

Имею ли я право, да еще во время войны, взяться за дело, когда не чувствую в себе той уверенности, с какой обычно всегда брался за все, что мне поручали?

– Разрешите, товарищ Сталин, подумать, – после довольно длительного молчания сказал я.

– Боитесь? – Сталин как будто читал мои мысли.

Я вспыхнул, почувствовал, как кровь бросилась в лицо.

– Я никогда не был трусом, товарищ Сталин!

– Это нам давно известно, – последовал спокойный ответ. – Но нужно уметь держать себя в руках. Мы за вас подумали, и время на это вам тратить нечего. Вы лучше подумайте над тем, как все это практически осуществить. Не торопитесь, посоветуйтесь, с кем найдете нужным, и через пару дней дайте свои соображения.

Впервые за время войны вышел я от Сталина не обычной быстрой походкой, а медленным шагом, обдумывая новое положение, в котором я оказался.

Вспомнились мальчишеские годы, когда я подолгу простаивал у портретов наших военачальников того времени и почему-то всегда думал: «Вот кому живется так живется!» Только сейчас я вполне представил себе всю ответственность, которую несли они перед народом, и улыбнулся тем своим давним мыслям.

Два дня – срок небольшой, тем более во время войны. Нужно было быстро решить вопрос о руководстве АДД, чтобы приступить к приему частей и соединений в состав АДД. Нередко у нас бывает, что, когда нужно выдвинуть человека на ту или иную должность, начинают такую фигуру искать на стороне. Нередко потом горюют по этому поводу, видя, что вновь пришедший человек совсем не лучше своих товарищей, да ему еще нужен какой-то срок, чтобы освоиться с новой работой и условиями. Я всегда убеждался в том, что лучше выдвигать товарищей, которых знаешь, чем начинать работать с людьми, с которыми незнаком. В данном случае имеешь два преимущества: во-первых, знаешь человека, и ошибка менее вероятна, а во-вторых, товарищ, выдвинутый на более ответственную и высокую должность, как правило, трудится, как говорят, не покладая рук.

Руководящий состав нашей дивизии прекрасно знал свою область деятельности и те традиции, которые сложились за короткий срок. Поэтому долгих раздумий о том, кому доверить ту или иную должность, у меня не было. Ивану Васильевичу Маркову – старшему инженеру нашей дивизии – я предложил быть главным инженером АДД. Он согласился, и я был уверен, что эта работа – его стихия. Штурману дивизии майору Ивану Ивановичу Петухову, бывшему до этого штурманом эскадрильи в полку, где мы вместе начинали службу, была предложена должность главного штурмана АДД и т. д.

Немного сложнее обстояло дело с начальником штаба. Начальником штаба дивизии к этому времени был у нас полковник М. И. Шевелев, в армии до этого не служивший, и его кандидатура встретила категорические возражения. Правда, этот вопрос я еще Сталину не докладывал. Штабная работа – сложная работа, и я понимал, что возражающие товарищи правы, однако брать на эту должность незнакомого человека мне очень не хотелось.

Когда я докладывал Сталину о кандидатурах на руководящие должности, он спросил меня, стоит ли назначать на должность начальника штаба АДД человека, не знающего штабной службы. Я попросил мою просьбу удовлетворить. Сталин сказал:

– Ну что ж, вам работать, вы и людей себе подбирайте, и за их работу отвечайте.

Моим заместителем был назначен генерал-майор авиации Николай Семенович Скрипко, бывший до войны командиром дальнебомбардировочного корпуса. Я знал Скрипко по Смоленску. Он производил впечатление серьезного и грамотного командира, хорошо разбиравшегося в вопросах применения дальних бомбардировщиков. Но в настоящее время он служил во фронтовой авиации. Связавшись со Скрипко по телефону и получив его согласие, я попросил Ставку назначить Николая Семеновича Скрипко в АДД.

5 марта 1942 года было принято постановление Государственного Комитета Обороны об организации АДД. Интересная деталь: в представленном проекте постановления, в частности, было указано, что АДД находится при Ставке Верховного главнокомандования, ибо мы считали, что «авиация при Ставке» или «авиация Ставки» – понятие одно и то же. Слово «при» Сталин вычеркнул и сказал:

– Мы же договорились, что АДД будет являться организацией Ставки, а не при Ставке. Надо всегда точно определять место и задачи всякой организации, если хочешь получить от нее желаемые результаты. Мы же создаем новый род войск, непосредственно подчиненный Ставке.

К этому времени руководящий личный состав провел уже большую подготовительную работу и был готов приступить к выполнению новых служебных обязанностей. Командиром 3-й дивизии Авиации дальнего действия вместо меня был назначен полковник Николай Иванович Новодранов, с которым читатель уже знаком. Кадры дивизии стали фундаментом АДД.

АДД на 5 марта 1942 года располагала 341 самолетом. Из них 171 самолет мог выполнять боевые задачи, остальные были неисправны. Экипажей было 367, из них 209 летали ночью. С этими силами и средствами АДД приступила к дальнейшей боевой деятельности. Состояние подготовки экипажей не принесло нам каких-либо неожиданностей. Если летчики были в состоянии выполнять боевые задачи, то штурманская подготовка для полетов в сложных условиях вне видимости земных ориентиров требовала коренного улучшения.

Опыт обучения штурманов этому немудреному делу, требующему куда меньше времени, чем изучение способов визуальной ориентировки, уже был в нашем 212-м полку. Как я уже писал, там имелись два «дугласа», полностью оснащенные всеми необходимыми приборами для радионавигации. В каждом «дугласе» было оборудовано шесть штурманских мест. Группа в шесть человек с одним инструктором отправлялась в полет и изучала там все премудрости инструментального, то есть вне видимости земли, самолетовождения. Был создан пока что внештатный летный центр, куда выделили три самолета. Начальником этого центра был назначен главный штурман АДД И. И. Петухов. На этих самолетах могли обучаться одновременно по восемнадцать, а в дальнейшем тридцать шесть человек.

Как это ни покажется сейчас странным, вся подготовка штурманского состава по средствам радионавигации была изъята из штурманской службы АДД и передана в службу связи и радионавигации, которая специально была создана, и нес за эту подготовку персональную ответственность знаток своего дела, мой заместитель по радионавигации Н. А. Байкузов. Лишь в середине 1943 года, когда руководящий состав штурманской службы АДД овладел сам полностью всеми радиотехническими средствами самолетовождения, эта область подготовки была возвращена на свое место. Вот на какие мероприятия в то время приходилось идти, ибо штурманская служба, точнее, руководящий штурманский состав, сам будучи слабо подготовленным, не мог, естественно, обучать делу остальных.

Таким образом, в АДД длительное время два лица со своими службами в частях и соединениях, подчиненных непосредственно командирам этих частей и соединений, отвечали: один – главный штурман АДД – за боевое применение, другой – заместитель командующего АДД по радионавигации – за самолетовождение, то есть за полет до цели и возвращение на свой аэродром.

Вместе с этим стали проводить учебу и с руководящим составом штурманов в дивизиях и полках. Но боевая работа не ждет, и, хотя мы еще не успели как следует организационно оформиться, нам начали ставить более широкие задачи. Так, в частности, нужно было выработать тактику применения бомбардировщиков ночью для нанесения ударов по переднему краю обороны противника. Дело в том, что, имея опыт оборонительных боев, мы тогда еще не накопили достаточных навыков в прорыве подготовленной обороны противника. Возможность применения для этих целей крупнокалиберных бомб весом в 250 и 500 килограммов привлекала внимание, так как разрушительная сила таких бомб, не говоря уже о психологическом воздействии, велика. С другой стороны, налицо была и возможность удара по своим войскам при малейшей оплошности наших экипажей. Практически все организовать, да еще впервые, было не так-то просто. Обсудив все и сделав нужные расчеты, мы вошли с предложением в Ставку о проведении такого удара на одном из участков Западного фронта.

Сталин одобрил это решение, а Георгий Константинович Жуков предложил провести эту операцию на участке 5-й армии, которой тогда командовал генерал Л. А. Говоров, впоследствии командующий фронтом и Маршал Советского Союза. Условившись о всех необходимых средствах наведения на цель, уточнив передний край своих войск и обороны противника на этом участке, двадцать лучших экипажей на самолетах Ил-4 с крупнокалиберными бомбами поднялись в воздух и легли на боевой курс. Было условлено, что в точно указанное время наши общевойсковые подразделения оставят первую траншею во избежание последствий возможных ошибок кого-либо из наших экипажей.

Как рассказал нам Л. А. Говоров, при подходе самолетов солдаты и офицеры укрылись в траншеи, но уже после первых разрывов освоились и появилось много любопытных, которые вылезли из окопов и наблюдали ночную работу бомбардировщиков. Продуманная организация и подготовка экипажей дали хорошие результаты. По докладу командования 5-й армии, активность противника на этом участке после бомбардировки резко снизилась. Наше предложение о боевом применении дальних бомбардировщиков при организации прорыва обороны противника было принято Ставкой. Как мы увидим в дальнейшем, во всех наступательных операциях фронтов Авиация дальнего действия всегда принимала непосредственное участие и наносила первый удар.

Я не собираюсь на этих страницах подробно рассказывать о всех делах Авиации дальнего действия. Во-первых, одному человеку это не под силу, а во-вторых, я не имею в виду писать ее историю в Великой Отечественной войне. Да и вряд ли широкому кругу читателей будут интересны сугубо военные вопросы, которые ушли в область истории и могут сейчас являться лишь пособиями для изучения опыта Великой Отечественной войны в военных учебных заведениях. Цель моя заключается в том, чтобы на фоне всей войны остановиться на интересных, с моей точки зрения, эпизодах, событиях и фактах, свидетелем которых мне довелось быть и о которых, как мне кажется, небезынтересно знать и читателю.

Мне представляется необходимым рассказать в первую очередь о боевой деятельности АДД. Об этой деятельности мало кто знает, потому что Авиация дальнего действия подчинялась непосредственно Ставке Верховного главнокомандования и только перед ней отчитывалась в выполнении поставленных задач.

В марте 1942 года части АДД произвели первые 1560 боевых вылетов. Как всегда на войне, обстановка на фронтах все время менялась, и в зависимости от нее изменялись и задачи, выполняемые АДД. Одной из основных задач по-прежнему оставалась бомбардировка железнодорожных узлов, станций и перегонов. По ним мы вели планомерную работу. Выбор объектов для бомбовых ударов обычно осуществлялся таким образом: я приходил к Верховному главнокомандующему с картой европейский части Союза, и прямо на ней определялась очередность наносимых ударов и число участвующих самолетов.

Нужно сказать, что с марта нам пришлось вести боевую работу на различных направлениях и фронтах, что вначале было не совсем привычно. АДД то появлялась на Ленинградском, Волховском и Северо-Западном фронтах, содействуя нашим войскам в проведении отдельных наступательных операций, и наносила удары по окруженной группировке 16-й немецкой армии в районе Демянска, то снабжала продовольствием и боеприпасами с воздуха наши войска, попавшие в окружение в районе Старой Руссы. В этот район было сброшено на парашютах около 750 тонн различного груза, в том числе 370 тонн боеприпасов, 93 тонны горючего и 235 тонн продовольствия.

Об одном из эпизодов этой операции вспоминает в своем письме непосредственный ее участник, бывший штурман подполковник запаса А. В. Петин:

«В районе Демянска была окружена 16-я немецкая армия, но так случилось, что образовался коридор шириною до шести километров в районе Старой Руссы. Туда были выброшены наши лыжники с целью перерезать этот коридор. Перерезать-то коридор им удалось, но немцы, в свою очередь, взяли их в кольцо. Летчикам 7-го полка тяжелых бомбардировщиков поставили задачу: спасти наш лыжный десант, обеспечить его продовольствием и боеприпасами. На выручку десанта и оказание ему помощи вылетели три экипажа в составе командира эскадрильи С. М. Варфоломеева, штурмана эскадрильи А. В. Петина, летчиков А. М. Артемьева, Н. А. Бобина, впоследствии одного из первых в нашем полку Героев Советского Союза, и Соколова-Шалаева.

Летчики работали с 15 по 30 марта 1942 года, дело свое сделали, помогли нашему десанту выйти из окружения и соединиться с частями Красной армии. Это задание выполняли экипажи 1-й авиаэскадрильи 7-го полка АДД».

Другие экипажи вели боевые действия по уничтожению самолетов противника на аэродромах Коростовичи (Луга), Кресты (Псков), Сольцы, Кривочки (Дно) и уничтожали эшелоны с войсками, техникой, боеприпасами на железнодорожных узлах Луга, Дно, Псков, Идрица и других.

В это же время АДД вела напряженную боевую работу на западном направлении, нанося удары по узлам сопротивления и сосредоточению войск противника в районах Вязьмы, Гжатска, Юхнова, Спас-Деменска, препятствуя железнодорожным перевозкам противника, бомбардируя эшелоны врага на железнодорожных узлах Полоцк, Витебск, Орша, Смоленск, Рославль, Гомель, Брянск, Орел, Вязьма. Участок железной дороги Орша – Смоленск – Вязьма находился под непрерывным воздействием наших бомбардировщиков. Немецкие аэродромы на западном направлении в таких районах, как Витебск, Орша, Смоленск, Боровское, Олсуфьев, совхоз Дутино, Двоевка, также подвергались систематическим ударам наших бомбардировщиков.

На юго-западном направлении самолеты АДД бомбили крупные сосредоточения войск в районах Харькова, Полтавы, Волчанска, Чугуева, Славянска, Днепропетровска, уничтожали войска и боевую технику на железнодорожных узлах Славянск, Воиновка, Красноармейское, Полтава, Белгород, громили аэродромы Белгорода, Чугуева, Рогачева, Харькова, Полтавы, Краснограда, Кировограда.

На южном направлении Авиация дальнего действия била войска и технику противника в районах Сталина, Константиновки, Краматорска, Таганрога, Керчи, а также эшелоны противника на железнодорожных узлах Николаев, Херсон, Горловка, Харцызск, Джанкой, уничтожала самолеты на аэродромах Кривого Рога, Кировограда, Запорожья, Мариуполя, Сарабуза.

Достаточно было взглянуть на карту, чтобы увидеть, что Авиация дальнего действия всего за два-три месяца своего существования стала вести боевую работу почти на всех фронтах Великой Отечественной войны. И результаты ее деятельности были весьма впечатляющими. Приведу несколько неполных данных, полученных нами от командования фронтов, наших разведчиков и партизан, находившихся рядом с местами, где АДД наносила свои удары. Эти данные, конечно, далеко не исчерпывающи.

Апрель. На станции Смоленск-пассажирская крупнокалиберные бомбы попали в Орловский зал вокзала, где погибло много офицеров, смотревших спектакль. Здесь же на станции уничтожено 170 солдат. На аэродроме Смоленска сожжено 20 самолетов и взорван склад боеприпасов, в городе разрушен завод.

В Нарвских казармах уничтожено до 500 солдат, взорвана база горючего. На железнодорожном узле Брянск-1 разбиты во многих местах пути, разрушено здание, где размещались фашисты, убит генерал, много офицеров и до 2000 солдат. Там же полностью разрушен хлебозавод и стоявшие возле него машины. На станции Брянск-2 разрушено железнодорожное полотно и здание вокзала, переполненное солдатами и офицерами, разбито два эшелона с боеприпасами.

На аэродроме Брянска сожжено более 50 самолетов и значительно повреждено летное поле. На аэродроме Сеща уничтожено 12 и повреждено семь самолетов. На аэродроме Орши уничтожено до 80 бомбардировщиков и немало личного состава.

Май. Железнодорожная станция Смоленск. В эшелонах и палатках убито около 300 немцев. На аэродроме Смоленска уничтожено 50 транспортных самолетов, взорван склад боеприпасов, сожжено до тысячи бочек горючего. В лесу, в четырех километрах западнее Смоленска, уничтожено более 15 самолетов и 300 бочек горючего, нефтебаза, эшелон с войсками. На станции Красный Бор разбит крупный склад с продовольствием и убито около тысячи немцев, среди которых было много летчиков, офицеров и солдат смоленского гарнизона. Похороны длились два дня. В районе Гомеля уничтожено значительное число автомашин с живой силой (убитых убирали в течение дня) и т. д.

Всех нас радовали успехи боевой деятельности частей и подразделений АДД. Личный состав с еще большим рвением стремился громить ненавистного врага. Среди экипажей развернулись соревнования за первые сто, а в дальнейшем и двести боевых вылетов. Такое соревнование первыми начали летчики 3-й дивизии Михаил Симонов и Дмитрий Чумаченко. Оба оказались на высоте взятых на себя обязательств и выполнили их.

Забегая вперед, хочу сказать о том, как в 1943 году довелось мне на Центральном аэродроме осматривать американский самолет «Боинг-17», так называемую «Летающую крепость». Показывал его американский бригадный генерал, а необходимые пояснения давал через переводчика здоровый, краснощекий, веселый летчик-американец, который невольно располагал к себе. Осмотрев самолет, я познакомился со всем составом экипажа и поинтересовался, куда он летит. В ответ услышал, что экипаж летит в Америку. Я был удивлен и без особых церемоний спросил:

– А почему такие молодые и здоровые ребята не хотят больше воевать?

– А мы уже отвоевались, – ответил командир экипажа.

Я был несколько озадачен и спросил:

– А что значит «отвоевались»?

– Очень просто, – последовал ответ. – Мы сделали по двадцать пять боевых вылетов, участвуя в налетах на гитлеровскую Германию. Летали днем. За каждый вылет наша авиация теряла пять процентов самолетов и личного состава. После двадцати вылетов мы должны бы были быть на том свете, но нам повезло. Еще пять вылетов мы сделали уже «с того света», а поэтому работа наша завершилась, и мы летим домой, отлетав свою норму…

Между тем на подготовку к боевым действиям такого экипажа у американцев уходило, как мне говорили, по 600–700 летных часов.

Вот так и закончилась для этих парней война, конца которой еще не было видно, в том числе и американцам. И тут я невольно подумал: сколько же раз побывали «на том свете» советские летчики – русские и украинцы, грузины и белорусы, узбеки и казахи… И в частности, экипажи Авиации дальнего действия, сделавшие по 100, 200, 300 и более боевых вылетов по глубоким тылам, оперативной глубине и переднему краю обороны противника. А потом наши союзники удивлялись: откуда у русских появилась такая мощь, что они свернули шею «непобедимому» Гитлеру.

…Потребность в Авиации дальнего действия возрастала так стремительно, что уже в апреле 1942 года мы приступили к новым формированиям. Уместно напомнить, что АДД пришлось заниматься довольно большим объемом транспортных перевозок для нужд фронтов. Для этих полетов использовались боевые самолеты, так как срочная доставка боеприпасов, горючего, продовольствия в иные моменты была столь важной, что приходилось поступаться боевыми вылетами на бомбометание. К тому же все больше ширилось и крепло партизанское движение, требовавшее соответствующего обеспечения и руководства.

18 апреля состоялось решение о формировании в составе АДД первой транспортной дивизии, которая с 22 апреля уже работала с большим напряжением, но через два месяца стала боевой дивизией, так как, кроме транспортной работы, начала вести и боевую – бомбить войска и объекты противника. Командиром этой дивизии был назначен полковник, а в дальнейшем генерал-лейтенант авиации В. Е. Нестерцев, который командовал бригадой бомбардировщиков во время боев на Халхин-Голе. Мы старались укомплектовать эту дивизию летчиками из Гражданского воздушного флота, поскольку транспортная работа требовала определенных навыков.

Командиром одного из полков этой дивизии, первым начавшим боевую и транспортную работу, был назначен Б. П. Осипчук, образованный, высококультурный летчик ГВФ, отлично владевший полетом в любых условиях. Другой полк возглавила В. С. Гризодубова, которая еще осенью 1941 года просила меня зачислить ее в нашу дивизию. Я предложил ей тогда поехать в Казань, где находился наш запасной полк самолетов ТБ-7 (Пе-8), но в полк она в то время не попала, так как была занята эвакуацией семьи. К весне 1942 года, устроив семью, B. C. Гризодубова вновь обратилась к нам с просьбой о зачислении в АДД.

О всех назначениях командиров полков, пока наших полков было еще немного, я докладывал Сталину, хотя и имел право решать эти вопросы сам. Сталин был немного удивлен, что на должность командира полка, где будут нести службу мужчины, предлагается женщина. До войны Гризодубова была начальником одного из управлений ГВФ, и я доложил, что с транспортным полком она должна, по моему мнению, справиться. Сталин против моих доводов не возражал. Здесь же ей было присвоено воинское звание, если мне не изменяет память, майора. К ее службе мы еще вернемся в дальнейшем.

Только в мае с участием этих частей в интересах Северо-Западного, Калининского и Западного фронтов было совершено 557 самолето-вылетов, доставлено и сброшено более 600 тонн боеприпасов, вооружения, продовольствия, медикаментов. Кроме этого, было высажено более 800 человек личного состава.

Одновременно с формированием новых частей пришлось вести большую работу по подбору, расстановке и перемещению кадров. Мы вынуждены были не считаться ни со сроками службы тех или иных товарищей, ни с воинскими званиями. Если у человека была, как говорится, голова на плечах, если он обладал соответствующими знаниями, боевым опытом и организаторскими способностями, ему были открыты все пути на командирском поприще. Ни личные знакомства, ни какие-либо иные соображения значения не имели. Не редки были случаи, когда из рядовых летчиков, как это было с Б. П. Осипчуком, или из рядовых штурманов (например, А. М. Лебедев) людей выдвигали прямо на полки. Обычным явлением было выдвижение с комэска на должность командира полка. В то же время некоторых командиров приходилось снимать, так как они оказывались неспособными в данных условиях руководить вверенными им частями и подразделениями. Сплошь и рядом в ту пору можно было встретить младшего лейтенанта или лейтенанта, которые командовали эскадрильей или являлись штурманами эскадрильи.

Я убежден в том, что стремительный рост Авиации дальнего действия и ее успехи стали возможными прежде всего благодаря тем командным кадрам, которые стояли во главе частей и подразделений. Эти товарищи передавали подчиненным свой боевой опыт, личным примером показывали, как нужно вести боевую работу, и в то же время умели держать дисциплину на надлежащем уровне. Авторитет командира, его личный пример и большие, чем у подчиненных, знания являлись залогом высокой боеготовности части и подразделения. Личный состав, безоговорочно признавая авторитет своего командира, стремился быть похожим на него. Простота и товарищеские отношения комсостава с подчиненными, невыпячивание своего особого положения, непоказная забота о своих подчиненных способствовали сплачиванию коллектива, позволяли выполнять любые задачи. Так повелось у нас в АДД сверху донизу с начала ее организации, так мы и завершили войну.

Здесь мне хочется назвать несколько фамилий командиров АДД. Летчик П. П. Глазков быстро вырос до командира полка, получил звание подполковника и, совершив больше сотни боевых вылетов, был удостоен звания Героя Советского Союза. Он являлся одним из авторитетнейших командиров.

Под стать ему был и летчик А. Я. Вавилов, который тоже быстро выдвинулся в командиры полка, получил звание подполковника и за личную активную боевую деятельность удостоен высшей награды – ордена Ленина. А разве не показательна судьба летчика С. Н. Соколова – комиссара эскадрильи, который своими мастерскими боевыми ударами заслужил всеобщее уважение и авторитет! С. Н. Соколов был удостоен звания Героя Советского Союза, вскоре назначен командиром полка, и ему было присвоено звание подполковника. Летчик А. И. Молодчий уже к концу 1942 года стал дважды Героем Советского Союза и выдвинулся на должность инспектора авиационного корпуса. После войны А. И. Молодчий стал командиром корпуса, генерал-лейтенантом и до конца службы пользовался непререкаемым авторитетом у своих подчиненных. К сожалению, всего лишь в 45 лет, полный сил и энергии, он оказался вне армии…

Летчик И. К. Бровко, о котором я уже говорил, совершив много боевых вылетов, стал командиром полка – «Батей», а потом командиром дивизии и получил звание генерала. Его авторитет среди личного состава являлся примером для многих командиров. Летчик В. И. Масленников из рядового полярного пилота вырос до командира полка и за личные боевые вылеты получил звание Героя Советского Союза. Летчик Э. К. Пусэп, тоже полярный пилот, получил звание Героя Советского Союза и вскоре стал командиром полка. Летчик С. К. Бирюков за личные боевые вылеты получил звание Героя Советского Союза, командовал во время войны полком, потом стал генерал-лейтенантом, был заместителем командующего Дальней авиацией.

Летчик В. В. Решетников совершил во время войны более 300 боевых вылетов, удостоен звания Героя Советского Союза, прошел путь от лейтенанта до генерал-полковника авиации, командующего Дальней авиацией. Штурман С. И. Куликов вырос от штурмана экипажа до штурмана корпуса и стал Героем Советского Союза. Его коллега Г. И. Несмашный прошел путь от штурмана корабля до заместителя штурмана дивизии, удостоен звания Героя Советского Союза.

Я назвал лишь несколько фамилий. Этот список можно продолжить, и он занял бы немало места. Почти весь командный состав АДД по своим личным качествам заслуживает столь же лестных отзывов и характеристик. Если задаться вопросом, какова главная причина, по которой старший и высший командный состав АДД пользовался непререкаемым авторитетом у подчиненных, ответ может быть один: все командиры вышли из летного состава и сами многократно летали на боевые задания. Опыт работы, полученный мною в довоенные годы, подтвердил еще раз мысль о том, что только люди, сами хорошо знающие дело, могут быть хорошими организаторами и руководителями. Были, конечно, у нас во время войны и ошибки в назначении и выдвижении людей, но, как правило, мы старались исправить их и не боялись признаться в своих промахах. Более того, признание своих промахов и исправление их лишь укрепляло уважение подчиненных к своему руководителю или командиру. Непосредственное общение руководства АДД с личным составом на аэродромах и в расположении частей, решение на месте всех вопросов, волнующих и беспокоящих как отдельных товарищей, так и подразделение или часть в целом, как бы завершали ту гармонию товарищеских взаимоотношений, которая сложилась в частях АДД с самого начала.

В марте в основном было сформировано управление АДД, но пока что не был назначен член Военного совета. Этот вопрос меня несколько беспокоил. Войну я начал с комиссаром полка, старшим батальонным комиссаром Александром Дормидонтовичем Петленко, с которым мы работали, как говорят, душа в душу. И до этого в гражданской авиации мне довелось работать со многими политработниками, и всегда и везде работа ладилась. Но вот во время командования дивизией что-то работа с комиссаром у меня не совсем получалась. И поскольку я с таким положением столкнулся впервые, естественно, меня беспокоил вопрос, кого же назначат ко мне членом Военного совета и как-то сложатся у нас отношения. Не секрет, что иногда сложившиеся у некоторых товарищей отношения не помогают делу.

Тревога моя оказалась совершенно напрасной: членом Военного совета АДД был назначен бригадный комиссар Григорий Георгиевич Гурьянов, кандидатура которого была обсуждена в Ставке. Сразу же во время нашего знакомства и после короткого разговора он произвел на меня положительное впечатление. Мое предположение о том, что работать мы с ним будем при полном взаимопонимании и согласии, оказалось верным.

Должен сказать, что, помимо полного совпадения взглядов и мнений по вопросам, которые мы совместно решали, успеху нашей работы помогали и превосходные личные качества Г. Г. Гурьянова. Всю войну проработал я с этим замечательным скромным человеком, который, бывая в частях, от своего и моего имени решал все вопросы и притом был уверен в том, что его действия будут одобрены.

С первого дня, как говорится, засучив рукава, «Гурьяныч» взялся за организацию политико-воспитательной работы. Дело у него спорилось, опыт работы с людьми был большой, и мне оставалось только радоваться, что важнейший участок находится в умелых и твердых руках.

Сложна и трудна работа комиссара или члена Военного совета. Комиссар, так же как и командир, имеет большие права, предоставленные ему уставом, и если подчас тот или иной начальник или командир пользуется этими правами, не особенно задумываясь, то комиссар всякий раз должен решать, как и чем лучше влиять – предоставленным ли ему правом или словом старшего, которое должно повлиять сильнее наказания.

Тем-то и сложна его работа, что каждый раз нужно найти в конкретно создавшейся обстановке правильное решение и уметь правильно сочетать политическое влияние и воздействие с командирской властью, какой облечен каждый политработник в нашей армии. Только политработник, обладающий этими способностями, пользуется уважением и всеобщим признанием. Не обладающий такими способностями человек не пользуется ни тем ни другим.

Прямо надо сказать – трудная должность.

К числу военкомов, обладающих этими качествами, я относил тогда полкового комиссара С. Я. Федорова, старших батальонных комиссаров Н. П. Дакаленко и А. Д. Петленко, хотя и характерами, и стилем работы они не походили друг на друга. Что касается Г. Г. Гурьянова, то он один из первых политических работников в Красной армии получил высокое звание генерал-полковника авиации, которое безусловно заслужил.

Надо сказать, что партийно-политическая работа в частях и соединениях Авиации дальнего действия в течение всей войны была на высоком уровне, что в немалой степени обеспечивало четкое, своевременное, с хорошим результатом, выполнение всех боевых задач. Лично я это объясняю правильной расстановкой кадров политических работников, выдвижением на эти должности, как уже говорилось выше, проверенных боевых товарищей, что на войне, в боевой обстановке, имеет первостепенное значение. Единство, монолитность действий командного и политического состава являлись также одним из основных элементов действенности политико-воспитательной работы в войсках.

И эта работа успешно выполнялась партийными и комсомольскими организациями подразделений, частей и соединений. Подавляющая масса личного состава АДД состояла из молодежи: коммунистов и комсомольцев. Должен сказать, что у них были достойные вожаки. Они, как правило, пользовались признательностью и уважением летчиков, жили с ними одной жизнью со всеми ее тяготами, риском, будничными заботами.

При всем различии их характеров, возраста, опыта у них было и одно общее: почти все они являлись участниками боевых вылетов, – хотя многие из них, придя в тот или иной полк или эскадрилью, поначалу не имели специальности, которая могла бы предоставить возможность летать с тем или иным экипажем. Но этот пробел они сумели быстро восполнить. Скажем, секретарь партийного бюро части старший лейтенант Рахленко великолепно владел пулеметом ШКАС и летал на боевые задания в качестве стрелка. Что и говорить, участие секретаря партийного бюро в боевых вылетах, что, кстати сказать, не входило в его служебные обязанности, прямо сказывалось на плодотворности партийной работы в части и, конечно, повышало его авторитет.

Редактор дивизионной газеты дивизии, которой мне довелось командовать, а потом работник газеты АДД «Красный сокол» капитан А. С. Павлов для того, чтобы правильно, со знанием дела, освещать в газете боевую работу экипажей, сам многократно летал на боевые задания, в том числе и на дальние цели, такие как Данциг и др. Совершенно естественно, что его статьи были написаны не только со слов участников, в них использовалось знание материала, они были понятны и доходчивы, читались с интересом и удовольствием. Все это, как мне кажется, объяснялось высоким чувством долга, патриотизмом, преданностью делу – качествами, которые коммунисты воспитывали в людях ежедневно, ежечасно.

Естественно, что комиссары полков и эскадрилий, ставшие с конца 1942 года заместителями своих командиров по политической части, в данных обстоятельствах подавали пример. Например, заместитель командира полка по политчасти майор Баринов, не будучи специалистом, овладел штурманским делом и в качестве штурмана сделал ряд боевых вылетов. На боевые задания в качестве штурмана летали заместитель командира полка по политчасти майор Куракин, замполиты эскадрилий капитаны Золотарев и Гончарук (первый переучился летать на Ил-4, а второй овладел специальностью воздушного стрелка). Политработник капитан Кортавцев одновременно овладел профессиями воздушного стрелка и штурмана. Список таких товарищей можно было бы продолжить, и он оказался бы весьма внушительным.

Не отставали от них и агитаторы. Например, на счету агитатора гвардии старшины Лапченкова – 217 боевых вылетов, старших техников лейтенантов Зайцева и Зайченко более чем по 150. Это без всяких дополнений является лучшей аттестацией таких агитаторов.

Хочу подробнее рассказать о комиссаре полка Александре Дормидонтовиче Петленко, с которым мы начали нашу совместную работу в 212-м полку. Войну мы встретили с ним в Смоленске. Где бы он потом ни находился – в дивизии, корпусе, воздушной армии, куда он был назначен членом Военного совета, везде А. Д. Петленко пользовался заслуженным авторитетом, потому что за плечами у него был не только опыт партийной работы, но и боевое мастерство. Ведь все знали, что в качестве штурмана Александр Дормидонтович совершил на разных типах самолетов 63 боевых вылета, переучившись на летчика – еще 24 и 8 – контролером. Он летал в разных группах штурмовать танковые колонны Гудериана, за что был награжден орденом Ленина, участвовал в налетах на Штеттин и Данциг, на Кенигсберг и на район Варшавы, принимал участие в обеспечении Словацкого восстания и многих других операциях.

Если политический работник принимает непосредственное участие в боевых действиях, его работа всегда будет иметь успех и сам он заслужит признание товарищей, даже в том случае, если он, как и любой другой, не лишен тех или иных недостатков. Души солдата не завоюешь, если не станешь для него боевым примером, если будешь отделен от него стеной, если он не почувствует в тебе своего – настоящего человека, коммуниста.

Работу с людьми я лично всегда считал и считаю главнейшей обязанностью любого командира на любой должности. Работа эта очень кропотливая, нелегкая, непростая, но там, где ею занимаются всерьез, будут и серьезные результаты.

Александр Дормидонтович Петленко получил звание генерала и удостоен многих правительственных наград. Также стал генералом и награжден высокими орденами Сергей Яковлевич Федоров, заместитель по политчасти командира дивизии и корпуса. Занимая эти должности, он сделал в качестве штурмана 50 боевых вылетов.

70 боевых вылетов было на счету и уже упоминаемого мной полковника Николая Петровича Дакаленко.

Подавляющее число политработников походили на них. Я, безусловно, далек от мысли или утверждения, что у нас все было гладко и безупречно. Так, к сожалению, не бывает, жизнь есть жизнь. И нашему командному и политическому составу приходилось сталкиваться с разными отрицательными явлениями и вести с ними решительную борьбу.

В марте – апреле я успел несколько раз побывать в штабе Западного фронта, где решал вопросы боевого применения АДД с командующим фронтом Г. К. Жуковым, которого знал по Халхин-Голу. Начальником штаба фронта был в то время генерал В. Д. Соколовский, впоследствии Маршал Советского Союза.

С оперативной группой в марте 1942 года я вылетел на Волховский фронт, с полевых аэродромов которого велась боевая работа по обеспечению операций, проводимых Ленинградским, Волховским и Северо-Западным фронтами. Там я познакомился с генералом армии К. А. Мерецковым, командующим Волховским фронтом, у которого в качестве представителей Ставки находились К. Е. Ворошилов и Г. М. Маленков. Так постепенно, день за днем, расширялся круг моих знакомых, с кем пришлось взаимодействовать в течение всей Отечественной войны, постигать премудрости наземных фронтовых и армейских операций, в деталях которых я тогда не разбирался и считал, что эта наука для меня – за семью замками.

Во время пребывания на Волховском фронте мне доводилось по вечерам присутствовать при горячих спорах о том, правильно ли решил тот или иной командарм поставленные перед ним задачи. Не допустил ли ошибки тот или иной командир дивизии или полка при достижении поставленных перед ним целей? Военачальники вели подсчет огневых и других средств, имеющихся в их распоряжении, а потом по картам давали оценку сложившейся обстановки. Здесь тоже не обходилось без споров.

Многие вопросы тактики наземных войск были мне тогда недоступны, а авиационные познания, которыми я располагал, казались мне тогда мелочью. Завершив после войны свое военное образование в Высшей военной академии имени К. Е. Ворошилова на общевойсковом факультете, который я закончил с отличием и золотой медалью, а также с отличием окончив высшие тактические курсы «Выстрел», познав премудрости тактики и научившись критически осмысливать свой и чужой боевой опыт, я пришел к выводу, что мои мысли того времени об общевойсковых вопросах были правильными. Но, конечно, специальные знания в военном деле играют важную роль, а в настоящее время без них не обойтись.

Мне неоднократно доводилось бывать у командующего фронтом, когда ему докладывали обстановку, сложившуюся к исходу дня. Заслушивались данные, которыми располагали разведывательные органы по оценке противника, а также данные по своим войскам, рассматривались предложения, исходившие от командиров соединений, начальников родов войск и, наконец, от штаба фронта. На основании всего изложенного командующий фронтом должен был принять решение.

Говорят, что игра в шахматы и военные действия имеют много общего. Утверждают, будто хороший шахматист может быть неплохим полководцем, а хороший полководец – хорошим шахматистом. Подобные сравнения мне приходилось слышать не раз, но я никогда над этим не задумывался. А вот здесь при разборе и принятии командующим фронтом решения, от которого зависел успех или неуспех операции, мне невольно вспоминались эти сравнения.

Почему же это произошло именно сейчас? А вот почему. Конечно, сопоставление шахматиста и полководца весьма условно. Но когда вы садитесь за шахматную доску и расставляете фигуры, их у вас и у вашего противника всегда поровну. Перед вашими глазами находится поле игры, и вы имеете возможность следить за передвижением каждой фигуры противника, зная ее материальную силу и ее возможности. Единственно, что неизвестно, – замысел, намерения противника, и вам предоставляется возможность или разгадать эти замыслы и победить, или, не разгадав, потерпеть поражение. Шахматы, так сказать, зримое состязание умов, наблюдательности и изобретательности.

Чем же располагал в данном случае командующий Волховским фронтом? Ему было хорошо известно, какие позиции занимают свои войска и войска противника, известны все данные о собственных силах, а дальше – разноречивые сведения о противнике, более или менее точные данные о его системе обороны, добытые разведкой и аэрофотосъемкой. Штаб фронта также знал, какие части, а точнее, солдаты каких частей находятся непосредственно перед нашими войсками. Но что находится в глубине, какими резервами располагает противник, есть ли у него там подвижные части, танки, самоходные артиллерийские установки и т. д. – этот вопрос, как правило, оставался неясным. Не знал командующий фронтом и намерений противника. Вот и решай эти задачи со многими неизвестными…

Попробуйте заставить шахматиста сделать несколько ходов, не видя ответных действий своего партнера, и посмотрите, что из этого получится. Как известно, в шахматной игре так не бывает, а вот на войне так было очень часто. Если бы одной из воюющих сторон было всегда известно, чем располагает другая сторона, каковы ее силы и средства, где они находятся на данном участке фронта, воевать было бы очень просто. Есть у тебя необходимое превосходство и ты знаешь, где находятся силы и средства противника, – наступай. Нет у тебя нужного превосходства – накапливай силы, а пока что обороняйся.

Но так не бывает. Искусство истинного полководца именно в том и заключается, чтобы, с одной стороны, по имеющимся почти всегда неполным и нередко противоречивым данным суметь наиболее правильно оценить возможности противника и его намерения, а с другой – скрыть свои намерения, расположение и количество своих войск, любыми путями давать противнику ложную информацию, суметь скрытно сосредоточить на избранном участке силы и средства и нанести внезапный удар там, где его не ожидают.

Я не детализирую и не перечисляю всего того, чем должен обладать полководец, но то, что на военном языке называется предвидением, безусловно, лежит в основе полководческого искусства. Именно это качество является у полководца главным, и далеко не всякий обладает этим качеством.

Где-то, кажется в одной из книг О. Бальзака, сказано: «Иметь жезл маршала в руках – еще не значит быть полководцем». Коротко, ясно, точно!

Велик вес полководца в любой военной операции, от его замыслов и решений во многом зависит ее исход. От его правильного или неправильного решения зависит не только успех операции, но и жизнь огромного числа людей – исполнителей воли своего военачальника. Материалов о том, кому принадлежит та или иная победа, опубликовано достаточно. Но, к сожалению, пока что мне нигде не довелось прочитать серьезного анализа неудач тех или иных полководцев в период Великой Отечественной войны с разбором обстановки и причин, вызвавших эти неудачи. А ведь, думается, описание трудностей, через которые нам всем пришлось пройти, наравне с описанием побед лишь расширит и пополнит наши представления о том, что война – это не парадный марш, что победы достигаются не так-то просто, что на пути к победе бывают и ошибки, за которые приходится тяжко расплачиваться, и что только критическое, без всяких скидок, отношение к своим действиям изменило положение.

Надо сказать, что есть еще у нас отдельные товарищи, которые, описывая те или иные события Великой Отечественной войны, пишут: «Я решил… Я приказал…» – и подчас просто приписывают себе заслуги успешных операций или побед, которые совершили наши доблестные воины.

Никому и никогда, как мне кажется, не следует забывать, что хорошо составленный план – это еще только начало дела, и не раз нам приходилось бывать свидетелями, что и хорошие планы не всегда выполняются. Лишь тогда, когда эти планы обеспечены всем необходимым, а задачи доведены до солдат и проведена с ними необходимая подготовка – только тогда есть надежда и уверенность, что он будет выполнен, если, конечно, полководец имеет определенные к тому дарования.

Хочу привести лишь как один из примеров прибытие К. К. Рокоссовского, о котором еще не раз будет говориться в этой книге, к Ф. И. Голикову под Сухиничи. По одному и тому же плану то, что не получилось у генерала Голикова, вышло у Рокоссовского, я имею в виду взятие Сухиничей да еще к тому без боя и потерь. Константин Константинович, с моей точки зрения, – настоящий полководец, у которого следовало бы всем нам поучиться. Рокоссовский, на какой бы участок его ни ставили, всегда выполнял порученное ему дело.

В то же самое время довелось мне знать и такого командующего, который, проезжая по ремонтируемой саперами дороге, обратился к своему адъютанту: «Почему меня не приветствуют мои войска?» Адъютант был весьма расторопен и ответил: «Товарищ командующий, идет дождь, и верх у нашей машины поднят. Вас не видят, поэтому и не приветствуют». – «Остановите машину и опустите верх». Приказание было исполнено, но ни один солдат не обратил внимания на едущих в машинах… У них была своя работа и разглядывать – кто в машинах, да еще узнавать своего командующего, которого они сроду в глаза не видели, времени не было. Так и пришлось генералу помокнуть, не достигнув желаемого. Много перебрасывали этого товарища с места на место, но полководца, конечно, из него так и не получилось…

Но вернемся в штаб Волховского фронта. После объявления решения у меня с К. А. Мерецковым завязался разговор о житье-бытье. По веселому настроению генерала я понял, что из принятого им решения он надеется извлечь большую пользу. Останавливаюсь на этом потому, что мне тогда впервые пришлось быть участником такого разбора, где принимались ответственные решения в масштабе фронта с участием большого количества служб. Окончательное решение командующего слагалось из многих, подчас противоречивых, данных. Именно тогда я воочию убедился, что шахматы – это всего лишь игра и с военным делом несравнима…

Первое впечатление бывает всегда самым сильным и остается на всю жизнь. Дополнительный урок, который я извлек из пребывания в штабе фронта, был все тот же: берись за дело тогда, когда его знаешь и убежден, что с ним справишься, и никогда не берись за то, чего ты не знаешь и чего не можешь, хотя бы такое предложение льстило твоему самолюбию и давало высокое положение.

Обмениваясь с Кириллом Афанасьевичем своими впечатлениями по проведенному разбору, я высказал ему эту мысль. Мерецков улыбнулся и ответил, что он согласен, но вообще-то это «глас вопиющего в пустыне»…

В связи с этим я хочу рассказать об одном из эпизодов, происшедшем примерно в то самое время, то есть в первые месяцы моего командования АДД.

Не помню точно день, но это, кажется, было весной, в апреле, мне позвонил Сталин и осведомился, все ли готовые самолеты мы вовремя забираем с заводов. Я ответил, что самолеты забираем по мере готовности.

– А нет ли у вас данных, много ли стоит на аэродромах самолетов, предъявленных заводами, но не принятых военными представителями? – спросил Сталин.

Ответить на это я не мог и попросил разрешения уточнить необходимые сведения для ответа.

– Хорошо. Уточните и позвоните, – сказал Сталин.

Я немедленно связался с И. В. Марковым, главным инженером АДД. Он сообщил мне, что предъявленных заводами и непринятых самолетов на заводских аэродромах нет. Я тотчас же по телефону доложил об этом Сталину.

– Вы можете приехать? – спросил Сталин.

– Могу, товарищ Сталин.

– Пожалуйста, приезжайте.

Войдя в кабинет, я увидел там командующего ВВС генерала П. Ф. Жигарева, что-то горячо доказывавшего Сталину. Вслушавшись в разговор, я понял, что речь идет о большом количестве самолетов, стоящих на заводских аэродромах. Эти самолеты якобы были предъявлены военной приемке, но не приняты, как тогда говорили, «по бою», то есть были небоеспособны, имели различные технические дефекты.

Генерал закончил свою речь словами:

– А Шахурин (нарком авиапромышленности. – А. Г.) вам врет, товарищ Сталин.

– Ну что же, вызовем Шахурина, – сказал Сталин. Он нажал кнопку – вошел Поскребышев. – Попросите приехать Шахурина, – распорядился Сталин.

Подойдя ко мне, Сталин спросил, точно ли я знаю, что на заводах нет предъявленных, но непринятых самолетов для АДД. Я доложил, что главный инженер АДД заверил меня: таких самолетов нет.

– Может быть, – добавил я, – у него данные не сегодняшнего дня, но мы тщательно следим за выпуском каждого самолета, у нас, как известно, идут новые формирования. Может быть, один или два самолета где-нибудь и стоят.

– Здесь идет речь не о таком количестве, – сказал Сталин.

Через несколько минут явился А. И. Шахурин, поздоровался и остановился, вопросительно глядя на Сталина.

– Вот тут нас уверяют, – сказал Сталин, – что те семьсот самолетов, о которых вы мне говорили, стоят на аэродромах заводов не потому, что нет летчиков, а потому, что они не готовы по бою, поэтому не принимаются военными представителями, и что летчики в ожидании матчасти живут там месяцами.

– Это неправда, товарищ Сталин, – ответил Шахурин.

– Вот видите, как получается: Шахурин говорит, что есть самолеты, но нет летчиков, а Жигарев говорит, что есть летчики, но нет самолетов. Понимаете ли вы оба, что семьсот самолетов – это не семь самолетов? Вы же знаете, что фронт нуждается в них, а тут целая армия. Что же мы будем делать, кому из вас верить? – спросил Сталин.

Воцарилось молчание. Я с любопытством и изумлением следил за происходящим разговором: неужели это правда, что целых семьсот самолетов стоят на аэродромах заводов, пусть даже не готовых по бою или из-за отсутствия летчиков? О таком количестве самолетов, находящихся на аэродромах заводов, мне слышать не приходилось. Я смотрел то на Шахурина, то на Жигарева. Кто же из них прав?

Невольно вспомнилась осень 1941 года, когда Жигарев обещал Сталину выделить полк истребителей для прикрытия выгружавшейся на одном из фронтов стрелковой дивизии, а оказалось, что истребителей у него нет. Как Павел Федорович тогда вышел из весьма, я бы сказал, щекотливого положения? Не подвел ли его и сейчас кто-нибудь с этими самолетами? Алексея Ивановича Шахурина я уже знал как человека, который не мог делать тех или иных заявлений, а тем более таких, о которых сейчас идет речь, предварительно не проверив, да еще не один раз, точность докладываемых в Ставку данных.

И тут раздался уверенный голос Жигарева:

– Я ответственно, товарищ Сталин, докладываю, что находящиеся на заводах самолеты по бою не готовы.

– А вы что скажете? – обратился Сталин к Шахурину.

– Ведь это же, товарищ Сталин, легко проверить, – ответил тот. – У вас здесь прямые провода. Дайте задание, чтобы лично вам каждый директор завода доложил о количестве готовых по бою самолетов. Мы эти цифры сложим и получим общее число.

– Пожалуй, правильно. Так и сделаем, – согласился Сталин.

В диалог вмешался Жигарев:

– Нужно обязательно, чтобы телеграммы вместе с директорами заводов подписывали и военпреды.

– Это тоже правильно, – сказал Сталин.

Он вызвал Поскребышева и дал ему соответствующие указания. Жигарев попросил Сталина вызвать генерала Н. П. Селезнева, который ведал заказами на заводах. Вскоре Селезнев прибыл, и ему было дано задание подсчитать, какое количество самолетов находится на аэродромах заводов. Николай Павлович сел за стол и занялся подсчетами.

Надо сказать, что организация связи у Сталина была отличная. Прошло совсем немного времени, и на стол были положены телеграммы с заводов за подписью директоров и военпредов. Закончил подсчет и генерал Селезнев, не знавший о разговорах, которые велись до него.

– Сколько самолетов на заводах? – обратился Сталин к Поскребышеву.

– Семьсот один, – ответил он.

– А у вас? – спросил Сталин, обращаясь к Селезневу.

– У меня получилось семьсот два, – ответил Селезнев.

– Почему их не перегоняют? – опять, обращаясь к Селезневу, спросил Сталин.

– Потому что нет экипажей, – ответил Селезнев.

Ответ, а главное, его интонация не вызывали никакого сомнения в том, что отсутствие экипажей на заводах – вопрос давно известный.

Я не писатель, впрочем, мне кажется, что и писатель, даже весьма талантливый, не смог бы передать то впечатление, которое произвел ответ генерала Селезнева, все те эмоции, которые отразились на лицах присутствовавших. Я не могу подобрать сравнения, ибо даже знаменитая сцена гоголевский комедии после реплики: «К нам едет ревизор» – несравнима с тем, что я видел тогда в кабинете Сталина. Несравнима она прежде всего потому, что здесь была живая, но печальная действительность. Все присутствующие, в том числе и Сталин, замерли и стояли неподвижно, и лишь один Селезнев спокойно смотрел на всех нас, не понимая, в чем дело… Длилось это довольно долго.

Никто, даже Шахурин, оказавшийся правым, не посмел продолжить разговор. Он был, как говорится, готов к бою, но и сам, видимо, был удивлен простотой и правдивостью ответа.

Случай явно был беспрецедентным. Что-то сейчас будет?! Я взглянул на Сталина. Он был бледен и смотрел широко открытыми глазами на Жигарева, видимо с трудом осмысливая происшедшее. Чувствовалось, его ошеломило не то, почему такое огромное число самолетов находится до сих пор еще не на фронте, что ему было известно, неустановлены были лишь причины, а та убежденность и уверенность, с которой генерал говорил неправду.

Наконец, лицо Сталина порозовело, было видно, что он взял себя в руки. Обратившись к А. И. Шахурину и Н. П. Селезневу, он поблагодарил их и распрощался. Я хотел последовать их примеру, но Сталин жестом остановил меня. Он медленно подошел к генералу. Рука его стала подниматься. «Неужели ударит?» – мелькнула у меня мысль.

– Подлец! – с выражением глубочайшего презрения сказал Сталин и опустил руку. – Вон!

Быстрота, с которой удалился Павел Федорович, видимо, соответствовала его состоянию. Мы остались вдвоем.

Сталин долго в молчании ходил по кабинету. Глядя на него, думал и я. Какую волю, самообладание надо иметь, как умел держать себя в руках этот изумительный человек, которого с каждым днем узнавал я все больше и больше.

Зачем он позвал меня и заставил присутствовать при только что происшедшем? Давал мне предметный урок? Может быть! Такие вещи остаются в памяти на всю жизнь. Как он поступит сейчас с генералом?

– Вот повоюй и поработай с таким человеком. Не знает даже, что творится в его же епархии! – наконец заговорил Сталин, прервав ход моих мыслей.

Я по-прежнему молчал. Говорить что-либо в оправдание генерала было явно бесцельно. Осуждать и возмущаться только что происшедшим – значит подливать масла в огонь и окончательно губить человека. Поистине неважно чувствует себя свидетель подобных сцен, да еще когда видит, что от него ждут ответа.

Сталин ходил по кабинету, а я молчал. Наконец он обратился ко мне:

– Придется нам с вами выправлять дело.

Столь неожиданный поворот обескуражил меня. Однако дальнейшее мое молчание могло повлечь за собой уже и определенные решения, поэтому я заговорил:

– На таком деле, товарищ Сталин, должен быть свободный от всего другого человек, который хорошо знает организацию ВВС и долго в ней проработал. Те огромные задачи, которые возложены вами на АДД, требуют круглосуточного внимания и полного напряжения сил. Если это будет нарушено, я не могу вам обещать, что дальнейшее развитие АДД пойдет так, как оно идет сейчас. А это будет значить, в ваших руках не будет той ударной силы в тысячу самолетов, на которую вы рассчитываете. То дело, на которое вы меня поставили, – знакомое мне дело. Что же касается фронтовой авиации, то в тактике ее применения я не разбираюсь, специального военного образования у меня нет, а поэтому и пользы от моей деятельности там никакой не будет. Я прошу вас никуда меня не перебрасывать и дополнительной работы мне не давать. Я буду рад, если справлюсь с тем, что поручено мне сейчас.

Сталин слушал меня внимательно. Немного походив, он подошел ко мне и спросил:

– Скажите честно, вы не хотите или действительно не можете?

– Все, что я вам, товарищ Сталин, сказал, – честно.

– Ну хорошо, – немного подумав, сказал Сталин. – Вы, видимо, правы. Пусть все остается между нами. Всего хорошего.

Распрощавшись, я вышел и по дороге все размышлял об этом необычном и все еще загадочном для меня человеке, а также о событиях и эпизодах, которым в жизни приходится быть свидетелем…

Не один раз обсуждался в Ставке вопрос о том, как должна вести боевую работу АДД. Мы стояли за основательную подготовку экипажей, считая, что чем внушительнее подготовка, тем лучше выполнение боевых задач. Чем подготовленнее экипаж, тем меньше неожиданностей при встрече со всякими трудностями в процессе выполнения боевого полета. Мы категорически высказывались за самостоятельную работу каждого экипажа в отдельности, а не группы самолетов, ибо имели в этом уже достаточный опыт.

Когда экипаж, получив боевую задачу, самостоятельно готовится к ее выполнению, а в воздухе, подходя к цели, сам делает все расчеты для бомбометания и производит бомбометание, то именно этот экипаж персонально (штурман – за все расчеты, летчик – за точное выдерживание заданных данных боевого пути) несет полную ответственность за выполнение задания.

Не всегда каждому экипажу удается правильно произвести и реализовать свои расчеты, а потому он не всегда удачно справляется и со своей боевой задачей. Бомбометание по команде ведущего, или, как у нас в авиации принято говорить, бомбометание по ведущему, может быть и точным и неточным. Иными словами, от правильных или неправильных действий идущего в голове группы экипажа зависит успех или неуспех всей группы.

Во фронтовой авиации ходить строем заставляет воздушная обстановка, так как, выполняя задачи в тактической глубине, недалеко от переднего края противника, войска которого, кроме прочих средств, всегда, как правило, прикрываются еще и истребителями и встреча с ними почти всякий раз не исключена, – полет строем дает возможность вести плотную круговую огневую оборону всей группе самолетов. Когда же полеты бомбардировщиков проводятся на большую дальность, вплоть до глубоких тылов противника, то полет строем и бомбометание по ведущему не являются лучшим способом или методом выполнения боевого задания.

Для примера вернемся к десяти бомбардировщикам, где десять отдельно отбомбившихся экипажей дают десять прицельных бомбометаний, а все вместе – одно. Думается, здесь не нужна высшая математика, чтобы ясно видеть преимущества второго способа. Спрашивается: как же не воспользоваться этими преимуществами? Групповой полет к тому же не исключает возможности остаться для всей группы безрезультатным, если ведущий допустил ошибку в расчете. А десять экипажей подряд эту ошибку повторить не могут.

Отдельный экипаж, располагая свободой полета, имея лишь точное время выхода на цель и высоту, может сам по конкретно создавшимся условиям решить задачу полета. Более того, проводя боевую работу в сложных метеорологических условиях, экипаж имеет возможность пробиться к цели самостоятельно и, выполнив задачу, самостоятельно же вернуться на аэродром.

Мы также высказывались за полный переход на ночную боевую работу, хотя это и требовало дополнительного обучения летного состава. Исходили мы из того, что, поскольку летчик умеет летать свободно по приборам, то есть владеет слепым полетом, ему все равно, когда летать – днем или ночью. С точки зрения собственно полета ночью летать даже лучше, чем днем, ибо, во-первых, полет проходит спокойнее, как правило, нет сильных болтанок, а летом меньше гроз, во-вторых, меньшая возможность встречи с истребителями противника и меньшая эффективность других средств ПВО противника, ведущих прицельный огонь. Кроме того, без сопровождения истребителей, а также учитывая летно-тактические данные наших бомбардировщиков, уступавших в скорости истребителям противника, дневные полеты привели бы к уничтожению Авиации дальнего действия. Что касается обеспечения партизан и выполнения массы других специальных задач, также связанных с полетами в тыл противника, то здесь о дневных полетах просто не могло быть и речи.

В то время в вопросах боевого применения Авиации дальнего действия руководство ВВС имело диаметрально противоположную точку зрения и стояло на позициях групповых полетов в дневных условиях – по существовавшим тогда уставам для бомбардировочной авиации ВВС. С этим, конечно, мы никак согласиться не могли, считая, что ни по содержанию, ни по тактике задачи фронтовой и дальней авиации не схожи. Общей являлась лишь цель – бить врага. Но эту цель выполняли все – как на фронте, так и в тылу, с той лишь разницей, что каждый выполнял ее имеющимися у него средствами.

Убедившись в высокой результативности боевой ночной работы АДД с относительно малыми потерями, Верховный главнокомандующий одобрил нашу тактику. Сталин оказался прав, так как ударная мощь АДД благодаря этой тактике повышалась из месяца в месяц.

Нужно сказать, что разные условия создают и разные возможности, которые совершенно исключены в одном случае и целесообразны в другом. Так было и у нас. Летом 1944 года, когда обстановка на фронтах стала иной, по нашему предложению в составе АДД начали формироваться дневные бомбардировочные полки, а также полки истребителей сопровождения дальнего действия. Это совершенно правильное решение было принято Сталиным, когда расстояние до целей, предназначенных для АДД, сократилось в два, три и более раза, и самолеты могли вести боевую работу днем в сопровождении своих истребителей.

Хочется еще раз подчеркнуть, что Сталин всегда решал дела в пользу тех людей, которые имели личный опыт и знания в обсуждаемых вопросах и являлись специалистами своего дела. А в АДД только такие лица и занимали командные должности, и двух мнений о тактике боевого применения нашей авиации в то время у нас не было. Неоднократно довелось мне слышать от Сталина и о том, что советы некомпетентных людей – опасные советы.

Переход частей АДД на ночную работу потребовал отработки целой серии элементов, без которых в ночных условиях невозможно поразить цель. Каждую ночь, когда шла боевая работа, собирались мы и обсуждали пути повышения результатов нашей боевой работы и сокращения потерь. Мало-помалу в 1942 и 1943 годах стали вырисовываться контуры той тактики, которая легла в основу ночной боевой деятельности.

Перед боевым вылетом обычно проводился проигрыш полета – изучался объект, подлежащий удару, маршрут и условия полета к цели, время, высота и метод бомбометания, ожидавшаяся воздушная обстановка на маршруте и в районе цели, противовоздушная оборона, уход от цели, обратный маршрут, примерное время посадки на свой аэродром и другие вопросы, необходимые для выполнения данного боевого вылета. Командир полка проводил проигрыш с командирами эскадрилий и других подразделений, а командиры эскадрилий – с летным составом своих подразделений. Конечно, метеорологические условия на маршруте, воздушная обстановка могли внести значительные поправки в планировавшийся полет, но заданное время удара, а при массированных налетах – высота, курс и уход от цели должны быть точно выдержаны. Это необходимо потому, что если в налете участвует, скажем, 200 самолетов и им определено 20 минут, чтобы всем отбомбиться, то на каждые 10 самолетов приходится всего одна минута. Так как каждый самолет не может абсолютно точно по времени выйти на цель, то неизбежно скопление самолетов, которые друг друга в условиях ночи практически не видят.

Для того чтобы избежать возможных столкновений в воздухе при подходе к цели, над самой целью и при уходе от нее, каждому экипажу дается кроме точного времени курс и высота для нанесения удара и точный курс отхода от цели. Для большей гарантии безопасности самолеты разводятся по высотам, получается как бы слоеный пирог. Чем больше массируется удар по времени и количеству самолетов, тем точнее должен тот или иной экипаж выдерживать заданные ему время, высоту, боевой курс и курс ухода от цели. Это, так сказать, расчетная часть для выполнения боевого задания.

Чем дальше вели мы боевую работу, тем больше по времени уплотняли боевые порядки, чтобы массировать удар и парализовать средства ПВО противника.

Нужно сказать, что не всякий раз удавалось тому или иному экипажу успешно выполнить полученное задание. Или метеорологические условия исключали возможность бомбить заданный объект и пришлось идти на запасную цель, или противник где-либо поблизости от назначенной цели сделал ложную, и при приближении самолета там начинались взрывы и пожары, имитирующие бомбометание впереди идущих самолетов, и экипаж нанес удар по этой ложной цели и т. д. Такие уловки немцам, бывало, удавались. К тому же множество прожекторов, применяемых противником, с одной стороны, создавали хорошие условия для прицельной стрельбы немецкой зенитной артиллерии, с другой – мешали нашему прицельному бомбометанию.

В течение всей войны велась непрерывная работа как по улучшению методов обнаружения истинных целей, так и по их уничтожению. В то же самое время противник всю войну работал над тем, как замаскировать истинные цели и заставить нас наносить удар по ложным.

Принципиальная схема боевого вылета, которая могла, конечно, претерпевать те или иные изменения в зависимости от полученной боевой задачи, была отработана следующая. Примерно за час до общего вылета, а может быть, и за другое время, в зависимости от удаления цели от места базирования, поднимались в воздух разведчики погоды, которые, по сути дела, становились лидерами полета. Все остальные самолеты, если можно так выразиться, шли с открытыми глазами, то есть точно знали, какие условия полета ожидают их впереди. Разведчиками погоды назначались, как правило, особо опытные экипажи, отлично владеющие всеми способами самолетовождения. Подходя к цели, этот разведчик погоды – лидер переходил на работу на привод, становясь как бы приводной радиостанцией, что давало возможность остальным самолетам настраиваться и идти на него. За лидером следовали самолеты-осветители, которые, придя в район цели, освещали ее стокилограммовыми светящимися бомбами, медленно опускавшимися на парашютах. Эти бомбы долгого горения не только хорошо освещали местность, но и ослепляли расчеты немецкой зенитной артиллерии. Самолеты-осветители управлялись наиболее опытными экипажами.

За осветителями шли два-четыре экипажа, также из числа лучших, с зажигательными бомбами, которые, убедившись в точности выхода в назначенное место, первыми бомбили и поджигали цель. От точности их бомбометания в большой степени зависел успех всего эшелона, следующего на поражение цели, и они были обязаны создать очаги пожаров, по которым могли ориентироваться подходящие к цели бомбардировщики. На сильно прикрытые средствами ПВО цели выделялись самолеты-подавители, задача которых состояла в уничтожении прожекторов и подавлении зенитных точек. На выполнение этой задачи также выделялись экипажи, имевшие большой боевой опыт. Если в районе целей находились вражеские аэродромы, туда выделялась группа самолетов с задачей не допустить вылета самолетов противника в момент подхода и поражения заданной цели нашими экипажами.

После того как цель была подожжена, появлялась основная группа бомбардировщиков, и, хотя каждый летел к цели самостоятельно с разных аэродромов, приходил туда в назначенное ему время и сам прицельно бомбил уже обозначенный огнями пожаров объект. Такая схема максимально исключала возможное нанесение удара по ложным объектам, а также повышала результативность налета. Справлялись «осветители» и «поджигатели» со своей задачей – результаты ударов всегда были высокие. Но, конечно, не всегда было так. Всякое бывает на войне.

Все наземные средства частей и соединений, имеющих отношение к обеспечению боевого вылета, были в действии. На пеленгаторах и радиостанциях дежурили опытные штурманы. С любым самолетом, находящимся в воздухе, можно было связаться не только с командного пункта полка или дивизии, но и с командного пункта АДД, где всегда находились соответствующие переговорные таблицы каждой части и позывные каждого самолета в отдельности. Связь экипажа с землей была доведена до совершенства, что в быстро менявшейся фронтовой обстановке имело огромное значение.

Контроль за выполнением боевого задания проводился старшими командирами и офицерами штабов и аэрофотосъемкой как в процессе самого бомбометания, так и по завершении его.

Таковы были особенности и специфика ночной боевой работы частей и соединений АДД, которые схематично изложены выше и касаются объектов, расположенных как в оперативной глубине, так и в глубоком тылу противника.

…В одну из майских ночей позвонил А. Н. Поскребышев и передал, что мне нужно приехать в Кремль. Я поинтересовался, кто сейчас у Сталина.

– Моряки, – ответил Александр Николаевич.

За семь минут дороги я так и не смог себе представить, зачем я понадобился Сталину при докладе моряков.

Войдя в кабинет Верховного, я увидел там наркома Военно-морского флота Н. Г. Кузнецова, командующего военно-морской авиацией генерала С. Ф. Жаворонкова, командующего ВВС генерала А. А. Новикова, В. М. Молотова, Г. М. Маленкова и некоторых других товарищей. Было видно, что меня ждали.

– Нужно помочь морякам, – обратился ко мне Сталин. – Караваны судов, идущие из Англии, несут большие потери от авиации противника. Нужно пресечь ее деятельность.

Пока я мало что понял, так как у моряков была своя авиация, и в чем я должен помогать, мне было не совсем ясно.

– Что мы должны делать, товарищ Сталин? – спросил я.

– Вам нужно использовать свои тяжелые четырехмоторные самолеты для нанесения ударов по аэродромам противника, расположенным на территории Норвегии и Финляндии, перебазировав самолеты на северные аэродромы. Есть у вас желание помочь в этом деле?

– Конечно, товарищ Сталин, но я хотел бы знать, откуда эти самолеты будут работать.

– Пойдите вместе с Маленковым, Новиковым и моряками в другую комнату, ознакомьтесь со всем и дайте нам ваши предложения.

Мы вышли, и меня ознакомили с задачами, которые предстояло выполнить, ознакомили также и с аэродромами, откуда должны были летать наши самолеты. К моему удивлению, на названных аэродромах длина летного поля была всего лишь 800 метров и подходы к ним закрыты сопками. О полетах тяжелых кораблей с таких аэродромов не могло быть и речи.

– Кто же посоветовал товарищу Сталину использовать тяжелые воздушные корабли на аэродромах, на которые они не могут сесть и с которых им с боевой нагрузкой не взлететь? – спросил я у Г. М. Маленкова.

Ответа не последовало.

– Предложение это несерьезное, – обратился я опять к Маленкову, – и нужно об этом прямо сказать товарищу Сталину.

– Решение уже фактически принято, и вам нужно подумать, как его выполнить, – услышал я в ответ. – Товарищу Сталину доложено, что ваши самолеты могут летать с этих аэродромов, если вы этого захотите. Поэтому вам нужно продумать все и не спешить с заключениями.

Я понял, что, говоря так, Маленков как бы предупреждал меня, что этот вопрос уже докладывался Сталину и тот поставлен в известность, что Голованов, видимо, будет отказываться от выполнения данной задачи, начнет приводить всякие доводы, к чему нужно быть готовым.

– Могу ли я знать, кто внес это предложение? – осведомился я.

Ответа опять не последовало.

– Ну что ж, пойдемте докладывать, – сказал я.

Войдя к Сталину и встретив его вопрошающий взгляд, я сразу доложил, что названные аэродромы не могут принять тяжелые самолеты.

– Вы что, шутите? – спросил Сталин. – Товарищи же говорят, что предложенные аэродромы годны для этих самолетов!

– Аэродромы, товарищ Сталин, для этих самолетов непригодны, – ответил я.

Все молчали.

– Вы хотите, чтобы караваны судов дошли до нас?

– Хочу, товарищ Сталин.

– Так в чем же дело?

– Дело в том, что на предложенные аэродромы эти самолеты сесть не могут, не смогут также с них и взлететь.

– Зачем же мы тогда строим такие воздушные корабли? Придется отобрать у вас и завод и самолеты.

– Ваша воля, товарищ Сталин…

– Мы видим, вы просто не желаете бить фашистов? – услышал я.

Разговор принимал нехороший оборот. Таким тоном Сталин со мной еще ни разу не разговаривал.

– Я могу сам пойти на первом корабле на указанный аэродром и разбить машину при посадке, товарищ Сталин, – отвечал я. – Но я не имею права бить людей и самолеты и не принять мер, зависящих от меня, чтобы этого не случилось. Я не знаю, кто мог внести вам такое безграмотное предложение.

Наступила длительная пауза. Решительные ответы возымели свое действие. Нужно было или отдавать приказ о перебазировании тяжелых воздушных кораблей, или отказываться от этой неразумной затеи. Желающих взять на себя ответственность за проведение этой операции не находилось. Еще раз подтвердилась истина, что куда легче давать всякие советы и предложения, да еще такие, в которых дающий советы не разбирается, чем самому их выполнять.

Ни к кому не обращаясь, Сталин сказал:

– Что же мы будем делать?

Ответа не последовало.

«А почему все-таки решили, что эту работу должны выполнять тяжелые самолеты? Почему уперлись в невозможное, когда есть возможное?» – думал я.

– Вы сами можете что-либо предложить? – услышал я голос Сталина, обращенный ко мне.

– Мне не совсем понятно, товарищ Сталин, почему все уперлось в тяжелые корабли.

– У вас есть другие предложения? – спросил он.

– Я считаю, что поставленную задачу вполне можно решить самолетами Ил-4. Все аэродромы, где базируется авиация противника, находятся в радиусе действия этих самолетов. Аэродромы, которые предлагаются, для базирования Ил-4 подходящи.

– Вы убеждены, что Ил-4 выполнят поставленную задачу?

– Да, убежден. Они выполнят ее лучше, чем тяжелые корабли.

– Вы берете на себя ответственность за это?

– Да, беру.

– Ну что же, тогда давайте так и решим, – заключил Сталин.

Ни единого возражения присутствующими не было высказано. Так закончился столь неприятно начатый разговор, предотвративший неоправданные потери.

Во исполнение решения Ставки к 20 мая 26 лучших экипажей из дивизии полковника В. Д. Дрянина перебазировались на один из северных аэродромов, где и была сформирована оперативная группа, приступившая к выполнению поставленных задач: уничтожению самолетов противника на аэродромах Лаксельвен, Хейбугтен, Луостари, Киркенес и др. В связи с важностью поставленной задачи группу возглавил командир дивизии полковник В. Д. Дрянин. Надо сказать, что эффективность работы этой группы была весьма высокой. Пробыв на Севере около месяца, группа возвратилась в свои части. Однако в сентябре эта группа вновь была перебазирована на Север, где опять обеспечивала проводку караванов союзников в течение месяца. Эта работа велась и в последующие годы.

Есть хорошая книга, написанная непосредственным участником этих экспедиций штурманом Алексеем Ивановичем Крыловым. Книга называется «Дальними маршрутами». Но я все же хочу привести здесь два сохранившихся в архивах документа о боевой работе нашей авиации на Севере.

Вот что пишут командующий ВВС Северного флота генерал-майор авиации Кузнецов и военный комиссар Северного флота бригадный комиссар Сторубляков:

«За время пребывания в оперативном подчинении с 15 сентября по 15 октября 1942 года основные действия дивизии были направлены на нанесение ночных бомбардировочных ударов по аэродромам противника с целью уничтожения материальной части самолетов на земле, обеспечивая этим безопасный переход морем и разгрузку каравана транспортов союзников в порту Архангельск.

Личный состав авиадивизии, выполняя поставленные задачи, показал себя организованным, спаянным коллективом, четко и решительно выполняя приказы командования. В сложных условиях работы на Севере авиадивизия с поставленными задачами справилась отлично».

А вот одно из донесений, полученных из-за кордона, о результатах бомбардирования Западного Финмаркена: «Установлено, что в один из крупных налетов русских самолетов на аэродром Банак (Лаксельвен) в октябре месяце с. г. на аэродроме было уничтожено 60 немецких самолетов, убито большое количество солдат и летчиков, причинены большие разрушения постройкам на аэродроме».

Наконец, приведу еще один документ – телефонограмму: «Первый лорд Адмиралтейства и командующий отечественной эскадрой Англии объявляет благодарность летному составу оперативной группы 36-й авиадивизии за обеспечение прохода транспортов в порт Мурманск». Эту телефонограмму передал нам генерал-майор авиации Кузнецов.

Так была решена еще одна из многочисленных задач, которые ставились перед Авиацией дальнего действия. Было бы неправильно, рассказывая о какой-то операции, не упомянуть о людях, которые ее выполняли. Первую успешную проводку каравана транспортов обеспечивал личный состав 455-го и 42-го авиаполков 36-й авиадивизии АДД. Эти группы возглавляли: первую – летчик майор В. Головатенко и штурман капитан С. Гончаренко, вторую – летчик майор Бабенко и штурман майор Червяков.

Высокой похвалы заслуживает боевая работа экипажей летчика старшего лейтенанта В. Кибардина и штурмана старшего лейтенанта С. Анисимова, летчика старшего лейтенанта В. Уромова и штурмана старшего лейтенанта С. Колчина, летчика старшего лейтенанта Н. Бабичева и штурмана старшего лейтенанта П. Тимохина, заместителя командира эскадрильи С. Бирюкова, штурмана капитана В. Коновалова и других.

Вторую экспедицию возглавил заместитель командира дивизии подполковник В. Щелкунов, штурман капитан А. Крылов (автор упомянутой книги «Дальними маршрутами»). Здесь мне хотелось бы также отметить боевую работу экипажа А. Иванова, впоследствии генерала, Героя Советского Союза, и его штурмана старшего лейтенанта Н. Терехина, стрелка-радиста И. Дегтярева, сбившего в воздушном бою два истребителя противника, экипаж старшего лейтенанта А. Шевелева и штурмана старшего лейтенанта И. Кутумова, летчика капитана B. Иконникова и штурмана старшего лейтенанта П. Шевченко, экипажи старших лейтенантов Б. Кочнева и С. Десятого.

Все они летали на боевых машинах конструкции Ильюшина. Здесь мне хочется коротко остановиться на деятельности Сергея Владимировича Ильюшина во время войны. Он, если можно так выразиться, являлся нашим главным «поставщиком», на его самолетах мы в основном пролетали всю войну, – их у нас было подавляющее большинство. Совершенно естественно, что общение с его конструкторским бюро было повседневным. Несмотря на то что самолеты Сергея Владимировича имели огромный удельный вес в Военно-воздушных силах, в особенности знаменитые штурмовики Ил-2 – «Черная смерть», как прозвали этот самолет немцы, сам конструктор был удивительно скромным, я бы сказал, малоприметным человеком. Его, как говорят, не было ни видно, ни слышно. Вторым таким человеком среди конструкторов был, по моему мнению, создатель непревзойденных истребителей C. А. Лавочкин. Но С. В. Ильюшин при всей своей скромности обладал твердым характером, добиться от него согласия на какие-либо изменения в данных самолетов, указанных в инструкциях, а тем более в конструкции машины было весьма и весьма трудно. Об одном таком эпизоде мне и хотелось бы рассказать.

Радиус действия самолетов Ил-4 не позволял свободно летать по глубоким тылам противника и доставать такие объекты, как, скажем, Берлин или равные ему по дальности. Обстановка же требовала, и притом настоятельно, наносить такие удары. Не имея твердой уверенности, что всякий раз по условиям погоды Ил-4 дойдут до таких целей, приходилось ограничивать их вылеты на указанные объекты. Требовалось дополнительное горючее, что могло быть сделано или за счет увеличения полетного веса самолета, или за счет снижения боевой нагрузки. Естественно, о снижении тоннажа бомб не могло быть и речи. Следовательно, оставался один выход – увеличить предельно допустимый полетный вес самолета. Без конструктора делать этого нельзя, ибо это касается прочности самого самолета, или, как принято говорить, прочности его конструкции. Предельно допустимый перегрузочный вес самолета допускается лишь в исключительных случаях, поэтому согласия от Сергея Владимировича на увеличение предельного полетного веса машины еще на 500 килограммов мы не получили.

Некоторое время спустя в сводках Совинформбюро стали появляться, и довольно часто, сообщения о наших налетах на Берлин и другие объекты противника, расположенные в глубоких тылах. В сообщениях говорилось о налетах больших групп наших самолетов. Для С. В. Ильюшина было совершенно ясно, что здесь используются или его самолеты, или в АДД появились еще какие-то новые, неизвестные ему, летательные аппараты с большим радиусом действия.

Через некоторое время Сергей Владимирович заехал ко мне узнать, в чем дело. Услышав, что мы летаем на его самолетах, не снижая боевой нагрузки, а для увеличения запаса топлива используем подвесные баки, куда вмещается 500 литров бензина, и что благодаря этому увеличился соответственно и предельный полетный вес самолета, был несколько удивлен нашей самостоятельностью в принятии такого решения, но ничего не сказал и, распрощавшись, уехал. Некоторое время спустя Сергей Владимирович прислал официальное уведомление о своем разрешении на увеличение полетного веса его самолета. С таким полетным весом мы пролетали всю войну, и, когда летали не на предельный радиус, за счет разрешенного конструктором увеличенного полетного веса самолета брали дополнительную бомбовую нагрузку. Прочность конструкции Ил-4 оказалась весьма высокой. Имея подчас серьезные повреждения, как видно на помещенных в книге фотографиях, самолет все же возвращался домой, как говорят, на «честном слове».

Но вернемся к нашей боевой работе на Севере. Применение самолетов Ил-4 для уничтожения авиации противника на его аэродромах полностью себя оправдало. Нужно сказать, что Сталин в дальнейшем не раз вспоминал происшедший в период подготовки этих операций эпизод.

Когда впоследствии командование АДД высказывало свои возражения по тому или иному вопросу, нас всегда внимательно выслушивали в Ставке, и эпизодов, подобных приведенному, больше не было. Когда же наше мнение противоречило другим предложениям, Сталин спрашивал, будет ли выполнено задание, и, получив утвердительный ответ, всегда соглашался с нашим мнением. Но пришло это не сразу. Такое доверие мы заслужили потому, что АДД всегда выполняла то, за что бралась, и в то же время мы смело докладывали о невозможности выполнения тех или иных задач, которые нам хотели поставить. Вот один из примеров.

Во второй половине июня я был вызван в Ставку, где получил указание – всеми силами, имеющимися в АДД, нанести удар по Берлину. Вернувшись в штаб, мы произвели детальные расчеты, из которых стало ясно, что наши самолеты отбомбятся незадолго до рассвета и обратный полет будет проходить практически в дневных условиях над территорией, занятой противником. Конечно, немцы не станут равнодушно созерцать наши самолеты, возвращающиеся с боевого задания, и примут все меры к перехвату их и уничтожению. Тем более что насыщенность истребительной авиацией во фронтовой полосе у немцев была тогда значительной. Возможные потери самолетов АДД могли быть столь большими, что возникала угроза нашей дальнейшей боевой деятельности.

Перед нами встал вопрос: что делать? Выполнять полученное задание или идти докладывать о нецелесообразности, а проще говоря, о невозможности выполнить его в данное время из-за вероятных огромных потерь? Конечно, проще было выполнить: война есть война, и без потерь она не бывает. Однако мы не считали правильным приступать к выполнению поставленной задачи, не доложив о возможных последствиях. А главное, не только доложить, но и посоветовать выполнение этого задания отложить на более позднее время.

Проверив еще раз расчеты, посоветовавшись со своими товарищами, я поехал в Ставку. Как уже предвидит читатель, мой доклад о невозможности выполнить поставленную задачу без неоправданных потерь и предложение о переносе его на более позднее время, мягко говоря, восхищения не вызвали. Сталин выразил сильное недовольство такой постановкой вопроса. Мне показалось, из-за предложенного переноса что-то серьезное нарушалось в его планах, но что, он не высказал. Сталин подверг детальной проверке все представленные расчеты, вызвав для этого специалистов из ВВС и Гидрометеослужбы. Проверяющие подтвердили, что данные о светлом времени суток соответствуют указанным в наших расчетах, что маршрут нами выбран наикратчайший и средняя скорость полета рассчитана правильно. Исходя из этого, мы также правильно назначили время вылета, а следовательно, время бомбометания и возвращения на свою территорию. После проверки наших данных специалисты были отпущены, так и не узнав истинных причин вызова.

Теперь нужно было принимать решение: подтвердить отданное раньше распоряжение или согласиться с внесенным предложением и отложить выполнение поставленной задачи на более позднее время.

Сталин по своему обыкновению прохаживался по кабинету и размышлял. А подумать было над чем. Ясно, что по каким-то ему одному известным причинам нужно было нанести удар по Берлину. Возможно, он дал по этому поводу какие-то обещания союзникам, а свои обещания, как известно, он всегда выполнял. Выслушав же наши доводы, Сталин не торопился с решением.

Общаясь со Сталиным, я уже давно заметил, что логичное, короткое и ясное изложение того или иного вопроса производило на него определенное впечатление, я бы даже сказал – влияние. И логики, и ясности в доложенных соображениях было достаточно для того, чтобы отчетливо представить себе создавшееся положение.

– Когда вы считаете возможным возобновить налеты на Берлин? – наконец спросил он.

Я назвал месяц и число.

– Это точно?

– Совершенно точно, товарищ Сталин, если не помешает погода.

Походив еще немного, Сталин сказал:

– Ничего не поделаешь, придется с вами согласиться.

Разговор был окончен.

Чтобы завершить разговор об этом эпизоде, должен сказать, что ровно в полночь названного мною в качестве возможного для бомбардировки Берлина числа позвонил Сталин. Поздоровавшись, он спросил, не забыл ли я, какое сегодня число. И, услышав, что группа самолетов в такое-то время вылетела на выполнение задания, полученного нами в июне, и через несколько минут начнется бомбежка Берлина, он пожелал нашим летчикам удачи.

Контролировать исполнение принятых решений или отданных распоряжений – было у Сталина правилом. Спрос за их выполнение был всегда строг.

Не помню точно, в феврале или марте 1942 года Сталин поинтересовался, в каких районах Севера довелось мне летать. Рассказав коротко о своей работе в Восточно-Сибирском управлении ГВФ, а кстати, и о всех перипетиях, которые со мной там были, я выжидающе замолчал.

– Нужно будет организовать нам трассу на Аляску, скажем, в Фэрбенкс, – неторопливо произнес Сталин и продолжил: – Как вы думаете, трудно это будет?

– Главный вопрос – это горючее, – ответил я. – Другие вопросы, мне кажется, препятствием служить не будут.

– Ну, вот и хорошо. Мы вам поручим организацию этого дела. Может быть, нам с вами придется слетать в Квебек. Но это между нами…

Не прошло и двух дней, как ко мне явился работник НКВД и доложил, что он и 60 человек личного состава явились для указаний по организации трассы. Для меня стало ясно, что все вопросы по организации этой трассы берет на себя Берия. Этот альянс меня совсем не устраивал, и я подумывал, как бы мне от него избавиться, так как числиться во главе дела, которым ты не в состоянии будешь управлять, – удовольствие невеликое. Сославшись на то, что я еще не имею конкретных указаний, я отложил разговор на другой день, имея в виду поговорить со Сталиным и спросить его – кто будет отвечать за всю организацию, Берия или я? Двоим в таком деле делать нечего.

Честно говоря, у меня отпала всякая охота заниматься этой организацией, во-первых, потому, что я не располагал такими возможностями, которыми располагал Берия, а во-вторых, огромная работа по руководству боевой деятельностью АДД практически отнимала все время. Что же касается самой возможности полета, то его можно было предварительно провести, когда будет готова сама трасса. Уже решив позвонить Сталину и попросить его принять меня, я потянулся к «вертушке» (так называли кремлевские телефоны). Но раздался звонок, и я услышал голос Берии: «Почему вы решили не разговаривать с людьми, которых я послал к вам? Может быть, вы не желаете заняться порученным вам делом?» – «Да, не желаю, – ответил я, – и хочу сейчас просить товарища Сталина, чтобы он принял меня». Голос Берии стал другим. Я объяснил, что ему всю работу проделать легче и лучше, чем мне. Я же не могу сделать ее для себя главной и бросить руководство своим основным делом.

К моему удивлению, Берия взялся сам доложить этот вопрос Сталину, меня же просил не звонить, сказав, что вечером сам позвонит мне и даст ответ. Видно было, что Берия очень заинтересован в том, чтобы организация трассы была поручена именно ему. Действительно, вечером он позвонил и сообщил, что просьба моя уважена и чтобы я занимался своим делом. Что он докладывал Сталину, осталось для меня неизвестным, и на другой день при встрече сам Верховный этого вопроса не поднимал. Я тоже молчал.

Некоторое время спустя, как бы мельком, Сталин спросил:

– Как вы думаете, сколько понадобится времени, чтобы слетать в Квебек и обратно с двухдневной остановкой?

Прикинув среднюю скорость самолета и расстояние, отделяющее Москву от Квебека, я ответил, что при самых благоприятных условиях на это потребуется как минимум десять – двенадцать суток.

– А при не совсем благоприятных? – спросил Сталин.

– Вряд ли можно ответить на этот вопрос, товарищ Сталин. Ведь даже летчика, умеющего летать в любых погодных условиях, могут не принять на закрытый туманом или еще по каким-либо причинам аэродром.

Не знаю, удовлетворил ли Сталина мой ответ, но к вопросу о полете в Квебек он в разговорах со мной не возвращался. Вскоре, однако, Сталин осведомился у меня:

– Как лучше и быстрее попасть в Вашингтон самолетом?

Ответить сразу я, естественно, не мог и попросил время для прикидки всяких возможных вариантов. Получив согласие и указание никого в это дело не посвящать, я уехал.

Сложно, конечно, командующему авиацией, а тем более дальней, самому проработать разные варианты полета в Америку у себя в штабе, когда непосредственные помощники входят в кабинет в любое время по множеству вопросов. Увидев же на столе карту, скажем, обоих полушарий, можно, не задавая никаких вопросов, догадаться: что-то готовится, просто так карты мира на столе командующего не появляются.

Пришлось надлежащим образам потрудиться, прикинуть все возможные и невозможные варианты по разным направлениям и на разных самолетах. Вопрос о полете на восток через Аляску сразу отпал, так как он занял бы много времени и был бы сопряжен с длительной подготовкой – завоз горючего и т. д. Трасса полета через Иран и далее проходила по территории государств, которые неизвестно еще как отнеслись бы к такому полету, к тому же время полета тоже получалось немалым. Лично мне наиболее выгодной и безопасной казалась трасса из Москвы на Лондон и далее через Исландию и Канаду в Вашингтон. Этот маршрут, хотя и через линию фронта, мне представлялся наиболее безопасным, даже если при всей секретности такого полета немцы через свою агентуру узнали бы, что кто-то из советского руководства собирается лететь в Вашингтон. Наверняка немцы примут всяческие меры для диверсий по возможным маршрутам этого полета, но вряд ли они подумают, что руководители государства рискнут лететь через линию фронта. Для перелета в Лондон из Москвы на самолете ТБ-7 (Пе-8) требовалось в то время около семи часов. Далее шел участок трассы, где немецкие самолеты не летают. К тому же Исландия, Канада и Америка находятся в состоянии войны с фашистской Германией, и, таким образом, самолет будет под защитой и охраной правительств этих государств.

Как я и ожидал, при докладе о разных вариантах полета в Вашингтон вариант с полетом через линию фронта вызвал некоторое недоумение. Но когда я высказал Сталину соображения, которыми я руководствовался, он признал их обоснованными. Обсуждение закончилось тем, что Сталин сказал:

– Мы вам верим и на вас полагаемся. Действуйте, как найдете нужным, так как вы в первую очередь несете за все ответственность. Но об этом полете никто знать не должен. Нужно только что-то придумать, чтобы найти для него легальный повод…

В ту пору англичане выражали готовность передать нам некоторое число боевых самолетов. «Албимайл» – так, кажется, назывался тип этого самолета. Кстати, скажу, что самолет этот оказался по своим летно-тактическим данным очень плохой, и, несмотря на то что некоторое, очень небольшое количество этих самолетов мы взяли, они так и остались нигде не использованными. Под видом ознакомления с ними я предложил совершить в Англию первый полет. Предложение было утверждено, и началась подготовка к проведению его в жизнь. Прежде всего нужно было решить вопрос о составе экипажа. Выбор остановился на Сергее Андреевиче Асямове, которого я хорошо знал по совместной работе и полетам в Восточной Сибири. По характеру Асямов был человеком чкаловского «покроя», безупречно владеющим полетом в любых условиях и не теряющимся в самой сложной обстановке. Три года проработали мы вместе на Севере, и я не знал ни одного случая, когда в чем-либо можно было упрекнуть Асямова, разве только в том, что он был весьма напорист в полетах, но никогда эта напористость не была причиной каких-либо происшествий. Перед войной он работал в полярной авиации. Она ему, как видно, была больше по душе. Вторым пилотом к Асямову мы определили более спокойного по характеру, тоже полярного летчика Пусэпа, а штурманами назначили Штепенко и Романова.

Когда с нашей стороны приготовления закончились, мы связались с англичанами и, получив от них все данные, необходимые для полета, через несколько дней ожидания подходящей погоды отправили экипаж Асямова по намеченной трассе. Командир корабля Асямов и его экипаж были уверены, что следующим рейсом они повезут в Англию экипажи ГВФ для перегонки английских самолетов. Казалось, все до мелочей было предусмотрено. Руководство АДД никакого особого участия в подготовке полета намеренно не принимало. Даже все данные для полета мы получали через ГВФ. Все вопросы решал командир дивизии полковник В.И. Лебедев, в дивизию никто из нас не выезжал. Одним словом, внешне какого-то особого внимания к этому полету никто не проявлял, ибо специальные полеты были для нас явлением повседневным.

Но случилось непредвиденное… Вылетев 28 апреля в 19 часов 05 минут, экипаж Асямова, как и ожидалось, через семь часов десять минут полета 29 апреля прибыл к месту назначения. Было еще темно, самолет в воздухе дождался рассвета и благополучно произвел посадку на аэродроме Тилинг в 4 часа 00 минут по Гринвичу. В 6 часов 25 минут семь человек, включая четверых из состава экипажа, на приготовленном для них самолете вылетели с аэродрома Тилинг в Лондон, где и приземлились в 9 часов 05 минут, о чем мы получили сообщение из посольства в Англии. О благополучном прилете нашего экипажа в Англию мною было доложено Сталину. Мы были довольны тем, что наши предположения оправдались. Но наша радость оказалась преждевременной. Видимо, в Лондоне те, кому следует, узнали об истинном назначении прилета нашего самолета.

На следующий день майор С.А. Асямов в сопровождении членов нашей военной миссии полковника Пугачева, инженера 2-го ранга Баранова и помощника военного атташе по авиации майора Швецова в 9 часов утра вылетел из Лондона в Тилинг на английском самолете типа «Фламинго». На самолете, кроме наших товарищей и четырех членов английского экипажа, находились офицер связи воздушного министерства Вильтон и офицер связи подполковник Эдмондс, оба – разведчики. Самолет благополучно прибыл в Тилинг, а затем вылетел в Ист-Форчун (как впоследствии сообщило воздушное министерство, для осмотра аэродрома и самолетов). Из Ист-Форчун самолет вылетел в Лондон. В районе Йорка, в 200 милях от Лондона, с ним произошла авария, в результате которой все десять человек, находившихся в самолете, погибли.

Что же это была за авария?

Оказывается, самолет воспламенился в воздухе и развалился на части. Наши товарищи были опознаны лишь по остаткам одежды.

Как в таких случаях водится, в советское посольство в Лондоне явились бригадир Файербрас, другие английские официальные лица для выражения сочувствия от имени имперского генерального штаба и предложили главе нашей военной миссии адмиралу Н.М. Харламову или назначенному им лицу принять участие в работе комиссии по расследованию причин гибели самолета.

Стало очевидно, что некоторые высокопоставленные лица в Великобритании знали о готовившейся встрече руководителей нашего государства с президентом Соединенных Штатов Америки и явно не желали ее. Поскольку пресечь или отдалить эту встречу обычными дипломатическими путями (а этих путей в дипломатии всегда имеется великое множество) уже оказалось невозможным, эти лица пошли на крайние меры, надеясь если не сорвать, то, во всяком случае, поелику возможно оттянуть ее. Ведь эта встреча должна была решить вопрос об открытии второго фронта в Европе в 1942 году, к чему склонялся президент США Рузвельт и против чего категорически возражал премьер Великобритании Уинстон Черчилль.

Все было сделано по всем правилам искусства: погиб экипаж английского самолета, погибли два представителя английского государственного ведомства. Для расследования происшествия назначена специальная комиссия, в которой предложено принять участие и нам. Простые люди в Англии могли искренне поверить в происшедшее несчастье. У нас такой веры не было… Было достаточно обоснованное мнение, что свидания руководителей Советского государства с президентом США наши английские коллеги не хотят и пытаются всячески отдалить встречу Сталина с Рузвельтом. В истории Англии, как мы знаем, подобные «случаи» бывали не один раз. Уверенность в безопасности нахождения наших советских людей на территории союзного государства оказалась преждевременной.

Самолет без своего командира, казалось, был обречен на длительную стоянку на аэродроме Тилинг, так как доставка туда другого летчика, которого теперь не хватало в составе экипажа, потребовала бы немало времени.

Не стало нашего прекрасного, широкой русской души товарища… Сколько раз летал он в бой, в глубокие тылы гитлеровской Германии и беззаветно выполнял свой воинский долг! Сколько энергии вложил в разгром фашистских полчищ под Москвой, и думал ли он когда-нибудь, что погибнет в небе у наших союзников, лишенный возможности защитить себя!

Известие о гибели Асямова произвело сильное впечатление на Сталина. Он долго молчал, а потом, покачав головой, сказал:

– Да, хорошие у нас союзники, ничего не скажешь! Гляди в оба и во все стороны. – Вновь помолчал и спросил: – Ну что же нам теперь делать? Встреча с Рузвельтом должна обязательно состояться! Вы еще что-нибудь можете предложить?

– Могу, товарищ Сталин, – ответил я, так как вопрос этот нами уже был продуман. – Летчик Пусэп, находящийся сейчас в Англии, является командиром корабля. Он полярный летчик, привыкший по многу часов летать на Севере без посадки, да и во время войны ему приходилось подолгу быть в воздухе, поэтому он один приведет самолет домой. Здесь мы пополним экипаж, и можно будет отправляться в путь.

– Вот как! А вы уверены в этом?

– Да, уверен, товарищ Сталин.

– Ну что же, действуйте!

Велико было удивление англичан, когда тяжелый четырехмоторный бомбардировщик с одним летчиком поднялся в воздух, лег курсом на восток и через несколько часов благополучно приземлился на своем аэродроме.

Вскоре после возвращения самолета я был у Сталина. Он спросил, можно ли лететь к Рузвельту, и, получив утвердительный ответ, дал указание готовить самолет для полета в Вашингтон. Взглянув внимательно на меня, сказал, что в Америку полетит Вячеслав Михайлович Молотов.

– Этого никто не должен знать, – продолжал Сталин. – Чем быстрее будет организован полет, тем лучше. Ответственность за этот полет лежит лично на вас.

Две недели спустя после этого разговора советский тяжелый бомбардировщик поднялся с одного из подмосковных аэродромов и лег курсом на запад, к английским берегам.

По возвращении из Англии и принятия решения о полете в Америку экипаж, которым командовал до своей гибели летчик С.А. Асямов, был пополнен командиром корабля В.М. Обуховым, служившим со мной в 212-м полку и зарекомендовавшим себя отличным летчиком. Он занял в экипаже Э.К. Пусэпа место второго пилота, и самолет стал готовиться к дальнейшему перелету.

Было предусмотрено, как говорят, все возможное и невозможное, ибо мы понимали, что рассчитывать на какие-либо запасные части к нашему самолету при столь длительном маршруте не придется. К 10 мая самолет еще раз был осмотрен и проверен комиссией и признан готовым к совершению дальнего полета. Можно было и вылетать, но оказалось, что в данном случае это не так-то просто. С приемом самолета в Англии не торопились, ссылаясь на метеорологию, которая, как известно, может быть хорошим помощником при подобных обстоятельствах, хотя сами англичане летали.

Вылет неоднократно назначался и отменялся. Надо прямо сказать, что наши «путешественники» в те дни порядочно истомились, прежде чем настал долгожданный день, когда из Англии было получено согласие на прием самолета. По-моему, это было 19 мая. Далекое путешествие на боевом самолете, где нет мест для пассажиров, – довольно тяжелое дело. К этому следует добавить многочасовое пребывание нетренированного человека на большой высоте в самолете, где нет герметики, а это значит, нужно пользоваться кислородным прибором, а также и то, что в таком самолете температура внутри равна температуре наружного воздуха, то есть десяткам градусов ниже нуля. Вячеслав Михайлович Молотов не только не имел никакой тренировки, но весьма смутно представлял себе предстоящие условия полета. Но ничего не поделаешь: предстоящие задачи были важны, поэтому лишениями и неудобствами пришлось пренебречь.

Закусив на аэродроме, наш пассажир, как и сопровождающие его лица, надел летный меховой комбинезон, унты, шлем, в общем, все, что положено для полета, и решительно влез в самолет. Здесь был проведен инструктаж по пользованию кислородными приборами и по другим необходимым техническим вопросам, который давал гарантию нормальной жизнедеятельности пассажиров, конечно при соответствующем наблюдении за ними со стороны членов экипажа.

Распрощавшись и приняв пожелания счастливого пути, экипаж и пассажиры разместились в самолете. Были запущены моторы, и через несколько минут самолет растаял в вечерних сумерках, держа курс на запад. Полет подробно описан штурманом этого корабля Героем Советского Союза подполковником А.П. Штепенко, поэтому касаться его здесь не буду. Скажу только, что В.М. Молотов долетел до Лондона благополучно и, пробыв там около недели, отправился в Америку. В Вашингтоне наши посланцы пробыли дней пять, затем вернулись в Лондон и 12 июня произвели посадку на аэродроме в районе Москвы, успешно завершив свою миссию.

Однако собственно полет в Америку, хотя и был весьма сложен, все же являлся лишь средством сообщения, а вернее, средством доставки наших товарищей по указанным выше адресам, и вряд ли было бы интересно на этом полете останавливаться, если одновременно не рассказать, зачем же В.М. Молотов летал в Лондон и Вашингтон.

Задачи, которые нужно было решить в переговорах с Черчиллем и Рузвельтом, были трудными. Главным был вопрос об открытии второго фронта в Европе против гитлеровской Германии в 1942 году.

Первые беседы с Черчиллем успеха не имели, английский премьер и слушать не хотел об открытии второго фронта в Европе.

Еще одним важным пунктом, который нужно было решить во время встречи с Черчиллем, был вопрос о заключении договора между СССР и Великобританией о союзе в войне против гитлеровской Германии и ее сообщников в Европе, о сотрудничестве и взаимной помощи после войны, а также о незаключении какой-либо стороной перемирия с Германией. Этот вопрос встретил положительное отношение и был решен.

После подписания договора В.М. Молотов отправился с сопровождающими его лицами из Великобритании в Вашингтон. Первый и главный вопрос, который был поставлен советским наркомом иностранных дел перед президентом США, также был вопрос об открытии второго фронта в Европе в 1942 году. Здесь наша миссия встретила большее понимание.

Встреча Молотова с Рузвельтом была не случайна. Дело в том, что в 1942 году в связи с успехами Красной армии на фронтах Отечественной войны взгляды Черчилля на помощь и совместные действия с Советским Союзом изменились, а у Рузвельта они оставались прежними, то есть он в принципе был за открытие второго фронта в Европе.

Хотя Рузвельт весьма осторожно относился к плану форсирования Ла-Манша и больше склонялся к высадке союзнических войск в Северной Африке, он все же достаточно твердо стоял на позициях открытия второго фронта в Европе. Не однажды в связи с этим у Рузвельта возникало желание лично встретиться со Сталиным для обсуждения создавшегося положения. Однако обстановка на фронтах не давала возможности для этой встречи. В апреле 1942 года Рузвельт прислал Сталину телеграмму, в которой, в частности, писал:

«К несчастью, географическое расстояние делает нашу встречу практически невозможной в настоящее время. Такая встреча, дающая возможность личной беседы, была бы чрезвычайно полезна для ведения войны против гитлеризма… Но пока что я считаю крайне важным с военной и других точек зрения иметь что-то максимально приближающееся к обмену мнениями.

Я имею в виду весьма важное военное предложение, связанное с использованием наших вооруженных сил таким образом, чтобы облегчить критическое положение на Вашем западном фронте. Этой цели я придаю огромное значение.

Поэтому я хотел бы, чтобы Вы обдумали вопрос о возможности направить в самое ближайшее время в Вашингтон г-на Молотова.

Я предлагаю такую процедуру… потому, что мне нужен Ваш совет, прежде чем мы примем окончательное решение о стратегическом направлении нашей совместной военной акции…»

В начале мая Рузвельт опять прислал телеграмму Сталину, где он снова говорил, что ожидает встречи с Молотовым.

Как известно, из-за происшествия с нашим экипажем в Англии вылет в Америку был задержан. В десятых числах мая Сталин послал ответ Рузвельту, где сообщал, в частности, о том, что поездка В.М. Молотова в США и в Англию состоится с отсрочкой на несколько дней ввиду изменчивой погоды. В том же послании выражалось пожелание, чтобы полет Молотова был осуществлен без какой-либо огласки до его возвращения в Москву.

В соответствии со всеми этими переговорами и состоялся полет нашего наркома в Лондон и Вашингтон.

Встретившись с Рузвельтом, Молотов прямо поставил вопрос об открытии второго фронта в Европе, который мог бы оттянуть с советско-германского фронта хотя бы сорок немецких дивизий.

Предложения советской стороны встретили со стороны Рузвельта понимание и согласие. Тогда же было составлено и подписано советско-американское коммюнике, содержавшее соображения о неотложных задачах создания второго фронта в Европе в 1942 году. Кроме того, были решены другие вопросы, в частности, о поставках нам по ленд-лизу как военных, так и других материалов, необходимых для ведения войны.

Вернувшись в Лондон, Молотов возобновил переговоры с Черчиллем об открытии второго фронта. Получив снова отказ, нарком сообщил ему о коммюнике, уже подписанном Рузвельтом.

Разумеется, Черчилль не мог допустить, чтобы коммюнике об открытии второго фронта вышло без его участия! В конце концов он придумал такой ход: коммюнике, в которое был включен вопрос о создании второго фронта в Европе в 1942 году, подписал, но тут же вручил советской стороне закрытое письмо, содержавшее такое число оговорок и поправок к коммюнике, которое фактически сводило его на нет.

Политически Черчилль ничего не выиграл, а лишь проиграл.

Три важных документа, подписанные в Вашингтоне и Лондоне, которые нарком иностранных дел привез в Москву, оказали положительное влияние на ход войны, сторицей окупили все перипетии и опасности, связанные с полетом. Договор с Англией был утвержден специально созванной сессией Верховного Совета СССР.

Надо сказать, что, ко всем прочим сложностям этого полета, возвращавшийся самолет в районе Калинина был атакован своим истребителем, принявшим наш самолет за вражеский. Очередью был сбит радиокомпас и в нескольких местах пробит самолет. К счастью, пострадавших не оказалось. Попытка найти исполнителя атаки, выражаясь военным языком, успеха не имела.

20 июня 1942 года пополнились ряды Героев Советского Союза АДД. Указом Президиума Верховного Совета СССР этого высокого звания были удостоены майор С. А. Асямов (посмертно), капитаны С. К. Бирюков, И. Е. Гаврыш, А. К. Кувшинов, Я. И. Пляшечник, В. Г. Ситнов, Ф. Ф. Степанов, В. М. Чистяков, старшие лейтенанты Г. А. Алексеев, B. Н. Осипов, П. А. Таран, С. А. Харченко, Ю. Н. Петелин, лейтенанты Н. В. Гоманенко, Б. Д. Еремин, Д. З. Тарасов и младший лейтенант И. Т. Вдовенко.

Звание Героя Советского Союза получили члены экипажа, совершившие дальний перелет в Америку с В. М. Молотовым: командир корабля Э. К. Пусэп, штурманы С. М. Романов и А. П. Штепенко. Орден Ленина получили летчик В. М. Обухов и бортинженеры С. Н. Дмитриев и А. Я. Золотарев. Остальные члены экипажей были также награждены высокими правительственными наградами.

Указом Верховного Совета СССР от 20 июня 1942 года за боевую работу была награждена большая группа личного состава АДД. 66 человек были удостоены ордена Ленина, и среди них подполковник А. И. Венецкий, капитан С. И. Литинский, старший лейтенант И. Ф. Андреев, старшина Г. Т. Марков и другие. Орденом Красного Знамени были награждены 213 человек, в том числе майоры A. В. Материкин и В. П. Бобков, старшие лейтенанты М. С. Васильев и Н. П. Минаков, лейтенант Н. И. Макарычев и капитаны Н. М. Горбунов и Г. И. Несмашный, старший сержант М. П. Окшин и другие.

22 июня 1942 года на торжественном собрании частей 45-й авиадивизии было постановлено ходатайствовать о зачислении майора C. А. Асямова почетным летчиком дивизии и о включении его навечно в списки 746-го авиаполка 45-й авиадивизии.

Первыми орденами Отечественной войны 1-й степени были награждены майоры С. П. Алейников и П. П. Марков, капитаны B. И. Патрикеев, Г. М. Рогозин и М. В. Симонов, старшие лейтенанты Н. Н. Кириллов, Б. Б. Ширяев и другие, всего 22 человека. Орденами Отечественной войны 2-й степени – 16, Красной Звезды – 343, медалью «За отвагу» – 265 и «За боевые заслуги» – 167 человек.

Нужно сказать, что к этому времени в АДД было уже значительное число экипажей, совершивших по сто и более боевых вылетов. Среди них экипажи майоров Александра Краснухина, Дмитрия Чумаченко, Степана Швеца, капитанов Ивана Андреева, Александра Молодчего, Михаила Симонова, Романа Тюленева, старшего лейтенанта Алексея Гаранина и другие. Я назвал для примера лишь часть экипажей только из соединения генерала Н. И. Новодранова, перечислить всех здесь невозможно.

К 18 августа – Дню авиации – экипажи Дмитрия Чумаченко и Михаила Симонова совершили по 150 боевых вылетов. Каждый боевой вылет дальнего бомбардировщика сопряжен с огромными трудностями и напряжением сил всего экипажа. Полет к намеченной цели длится многие часы и проходит над территорией, занятой противником, где самолет в любой момент может быть атакован вражескими истребителями или попасть под обстрел зенитной артиллерии, не говоря уже о том, что объекты, подвергающиеся удару, насыщены, как правило, различными средствами ПВО. Прожекторы противника шарят по всему небу, выискивая цели, на пойманном ими самолете сосредоточивается весь огонь зенитных батарей. Экипаж, попавший в лучи прожекторов, ослепляется и не может осуществлять визуального, то есть зрительного, самолетовождения. Не видя ничего вокруг себя, летчик переключается на слепой вне видимости каких-либо ориентиров полет и все время должен следить за приборной доской, где расположены пилотажные приборы, дабы не потерять пространственного положения самолета, и в то же самое время совершать противозенитный маневр, чтобы не быть сбитым зенитной артиллерией и выйти из зоны прожекторов.

Хочу здесь дать некоторые пояснения, думается мне, нужные для читателя, так как не каждый, естественно, может знать тонкости авиационной специфики и терминологии.

Когда, скажем, вы летите на самолете и видите перед собой горизонт, а под собой землю, вам легко ориентироваться и вести самолет горизонтально. Все это кажется естественным и весьма простым. Но стоит вам потерять зрительную связь с ориентирами и не переключиться немедленно на пилотажные приборы, один из которых изображает горизонт и самолет, на котором вы летите, и который точно воспроизводит положение самолета по отношению к земле, как вы очень быстро начинаете терять представление о своем истинном положении в воздухе, называемом пространственным положением.

Почему же вы теряете правильное представление о своем положении в воздухе именно тогда, когда прекращается зрительная связь с землей или другими ориентирами? Происходит это потому, что, потеряв зрительный контроль над своим положением, вы переходите на полет по личным ощущениям, и уже они становятся контролерами положения. И вот, оказывается, эти-то контролеры, то есть личные ощущения при полете, становятся самыми опасными советчиками летчика.

Дело в том, что вестибулярный аппарат человека «заведует» его балансом, то есть равновесием, и при зрительной связи с предметами, по которым ориентируется человек, является его хорошим помощником. Но как только зрительная связь с ориентирами нарушается и пропадает совсем, вестибулярный аппарат начинает шалить, то есть создавать в ощущениях, а следовательно, и в сознании человека иллюзорное представление о положении тела по отношению к земле. Это касается всех без исключения людей, в том числе и летчиков.

Что же может получиться вследствие этих сугубо личных и у каждого человека различных ощущений? А получается вот что. Вы перешли на «слепой», то есть вне видимости ориентиров, полет. Некоторое время все идет хорошо. Потом вам начинает казаться, что самолет кренится, скажем, влево, чего на самом деле нет. Рефлексы, а потом сознание, а может быть, и наоборот, если вы летали еще мало, естественно, стремятся привести самолет в кажущееся вам правильным положение. На самом же деле вы создаете самолету правый крен, а дальше все идет, как говорится, по расписанию. Правильное положение самолета относительно земли нарушено, совокупность физических элементов, благодаря которым самолет держится в воздухе, расстроена, и самолет, как и всякое тело тяжелее воздуха, устремляется к земле. Все последующее будет зависеть от ваших личных ощущений и сообразно этому – действий. Или вы перейдете в беспорядочное падение, или сразу врежетесь в землю. Самым удивительным во всем этом является то, что, пилотируя самолет вслепую, без приборов, вы не можете дать себе никакого отчета – летите ли вы вниз головой и вверх ногами или еще в каком-либо другом положении. Лишь возникновение возможных нагрузок на тело может подсказать вам о каком-то неблагополучии в полете. Но когда дело доходит до таких ощущений, обычно бывает уже поздно что-либо предпринимать. Лишь возобновление зрительной связи с землей или другими ориентирами может спасти положение, конечно, только в том случае, если земля еще не так близка.

Для того чтобы этого не происходило, самолет оборудован специальными пилотажными приборами, которые дают полную возможность летать вне видимости каких-либо ориентиров, то есть вслепую, если летчик обучен полетам по этим приборам.

В правильности вышеописанного, то есть в нарушении функций вестибулярного аппарата при отсутствии зрительной связи с ориентирами, легко может убедиться любой человек, находясь на земле. Стоит лишь наметить себе ориентир, скажем, дерево, находящееся метрах в двадцати, внимательно просмотреть дорогу к этому ориентиру, завязать себе глаза и двинуться в путь. Можете быть уверены на сто процентов, что, несмотря на все ваши попытки, к дереву вы не придете, хотя и будете убеждены в том, что идете всякий раз точно на него. Можно будет лишь порадоваться, что эксперимент этот проходит на земле, что падать некуда и что на пути нет посторонних предметов, которые могли бы стать досадным препятствием.

Летчик, отлично зная, что влечет за собой потеря пространственного положения, все силы и все свое умение прилагает к тому, чтобы этого не случилось. Летчик, в особенности летчик АДД, должен уметь безупречно летать по приборам, верить им и уметь быстро и решительно подавлять в себе возникающие иллюзии относительно своего пространственного положения, которые не соответствуют показаниям приборов, но которые, как известно, появляются у каждого летчика в том или ином слепом полете. Нужно сказать, что в наше время, то есть в 1970-х годах, когда дальние полеты самолетов проходят на больших высотах, полет по приборам является основным средством самолетовождения.

Теперь о противозенитном маневре. Зенитная артиллерия наиболее успешно ведет прицельный огонь по самолету тогда, когда известны высота его полета, курс и скорость. Имея эти данные, можно довольно быстро попасть в самолет и сбить его. Поэтому каждый зенитчик старается вести прицельный огонь именно тогда, когда самолет лег на боевой курс, иными словами, когда высота, скорость и курс самолета постоянны, так как именно эти величины влияют на попадание бомб в цель. Любое отклонение от заданных штурманом данных по высоте, курсу и скорости, как правило, влечет за собой промах по цели. Вот почему, применяя различную тактику и хитрости при подходе к цели и при уходе от нее, экипаж, находясь уже на боевом курсе, не может совершать никакого маневра. Нахождение на боевом курсе занимает довольно длительное время, в течение которого зенитчики могут пристреляться и поразить самолет. Поэтому нахождение на боевом курсе является самым ответственным и опасным моментом для экипажа и самым выгодным для противника, ведущего прицельный огонь.

Противозенитным же маневром называется такая эволюция самолета, которая все время меняет показания трех величин, то есть высоты, скорости и направления, но которая полностью исключена при нахождении самолета на боевом курсе. Прицельный огонь зениток при указанной выше эволюции менее вероятен, но, конечно, попадание в самолет не исключено. Не нужно обладать особым воображением, чтобы представить себе экипаж, попавший в зону зенитного огня и прожекторов, да еще до того, как он отбомбился и нужно делать повторный заход на цель. Конечно, не каждый полет обязательно проходит так, но всякий раз экипаж готовится к этому.

Лишь на одном примере, а таких примеров можно было бы привести немало, хочу показать, в каком состоянии подчас возвращались самолеты с боевых заданий. Произошло это с капитаном Романом Тюленевым, завершившим свой сотый боевой вылет. Экипаж Тюленева еще при подлете к цели подвергся атакам истребителей, а находясь на боевом курсе, попал в лучи прожекторов, и на нем был сосредоточен огонь зенитных батарей противника. После отхода от цели подбитый самолет был опять встречен истребителями и в течение длительного времени вел с ними воздушный бой. В итоге экипаж, выполнив задание, дошел до своего аэродрома и произвел посадку на обода колес. При осмотре оказались разбитыми плоскости, перебиты тросы управления, пробиты баки, с колес сбита резина… В самолете – триста пробоин! Вот что такое боевой вылет. Я не описываю здесь трудности, которые пришлось преодолеть экипажу подбитого самолета по пути на свой аэродром. В дальнейшем Роман Тюленев продолжал драться с врагом на другом самолете.

Не могу удержаться и не сказать о том, что, по моему мнению, никакая другая работа в авиации не может сравниться с боевой работой летных экипажей. И нет для летного состава наград дороже, чем полученные во время войны за сотни боевых вылетов, каждый из которых был реально сопряжен с возможной гибелью. Я считаю, что нельзя сравнивать боевые вылеты даже с самыми сложными полетами в мирных условиях. Некоторые со мной могут и не согласиться, но к такому выводу я пришел, пройдя четыре войны, в трех из которых был летчиком.

…22 июня 1942 года Совинформбюро, подводя политические и военные итоги первого года Отечественной войны, в частности, отмечало: «Конечно, на фронте такой протяженности, каким является советско-германский фронт, гитлеровское командование еще в состоянии на отдельных участках сосредоточить значительные силы войск, танков и авиации и добиваться известных успехов. Так, например, случилось на Керченском перешейке, где немцы, накопив преимущество в танках, и в особенности в авиации, добились успеха и заставили наши войска отступить. Такие успехи для немцев не исключены на отдельных участках фронта и в ближайшем будущем. Но одно совершенно очевидно, что успехи, подобно успехам на Керченском перешейке, ни в какой мере не решают судьбу войны. Эти успехи временны и преходящи. Немецкая армия 1942 года – это не та армия, какая была в начале войны. Отборные немецкие войска в своей основной массе перебиты Красной армией. Кадровый офицерский состав частью истреблен Красной армией, частью разложился в результате грабежей и насилий над гражданским населением оккупированных районов. Младший командный состав, как правило, перебит и теперь производится в массовом порядке из необученных солдат. Ныне немецкая армия не в состоянии совершать наступательных операций в масштабах подобно прошлогодним».

Как бы в ответ на это 28 июня в три часа утра войска группы «Вейхс» прорвали нашу оборону на стыке 13-й и 40-й армий Брянского фронта, а 30 июня враг нанес удар силами 6-й армии из района Волчанска и прорвал оборону наших войск на стыке 21-й и 28-й армий Юго-Западного фронта и устремился в общем направлении на Воронеж и Старый Оскол… Войска Воронежского фронта, ведя тяжелые оборонительные бои, остановили противника, не дав ему переправиться через Дон в районе Воронежа.

Подразделения АДД активно помогали нашим войскам в ликвидации прорыва. С 5 по 31 июля не было ночи, когда бы немецкие войска и переправы в районах Курска, Щигров и Воронежа, а также на участке Панское – Гвоздевка не подвергались жесточайшим бомбардировкам. АДД произвела здесь 1246 самолето-вылетов. Тридцать два раза наши летные экипажи наносили сокрушительные удары с воздуха по вражеским эшелонам на железнодорожном узле Орел, двадцать один раз – по скоплениям боевой техники противника на железнодорожном узле Курск, куда немецкое командование подтягивало резервы, необходимые для развития наступления. АДД противодействовала переброске вражеских войск, эшелонов с техникой по железным дорогам Брянск – Орел – Курск и Брянск – Льгов – Курск, а наши бомбовые удары затрудняли перегруппировку сил противника на главном направлении.

По весьма неполным данным, в июле лишь на Брянском узле в результате действий наших бомбардировщиков было уничтожено 15 железнодорожных эшелонов противника, в том числе 9 с боеприпасами, 5 с автомашинами, а также 400 тонн горючего и несколько сот полицейских. На железнодорожном узле Брянск-2 в воздух взлетело более 500 вагонов, в их числе 28 с боеприпасами, 3 эшелона с минами и тяжелым снаряжением, сожжен склад боеприпасов и 200 автомашин, уничтожено 4 эшелона с пехотой, один с кавалерией, убито и ранено до 3000 немецких солдат и офицеров. В эшелонах разбито 30 дальнобойных орудий, выведено из строя 7 паровозов, в 47 местах порвано железнодорожное полотно, разрушены вокзал и депо. Железнодорожный узел не работал двое суток. На узле Брянск-1 уничтожено 3 эшелона с войсками, боеприпасами и вооружением, взорван склад с горючим. В общей сложности на железнодорожные объекты в то время АДД совершила 1921 самолето-вылет, нанеся огромный ущерб противнику.

Одновременно наши экипажи уничтожали немецкие самолеты на аэродромах базирования в районах Брянска, Курска, Орла, Щигров и Касторного. Как нам сообщили партизаны, лишь за один налет на вражеский аэродром в Брянске наши экипажи уничтожили 37 и повредили 5 бомбардировщиков, сожгли 10 истребителей, 4 транспортных самолета, взорвали 2 склада с горючим, склад бомб, склад снарядов, уничтожили около 150 фашистов.

АДД наносила мощные бомбовые удары по скоплениям войск и техники противника в районе Щигров, Пахолки, на переправах через реку Тим и непосредственно у Воронежа, на его западной и северо-западной окраинах. И не один раз мы получали телеграммы от Военного совета Воронежского фронта с просьбой объявить благодарность летчикам за активную и результативную поддержку наших наземных войск.

В период боев на Воронежском фронте АДД сделала 3125 самолето-вылетов по уничтожению войск и боевой техники противника. В общем же в интересах Воронежского фронта было совершено 5539 самолето-вылетов, а тоннаж сброшенных бомб измерялся цифрой близкой к 8000.

Не достигнув решительных успехов на воронежском направлении, немецкое командование перенесло главный удар на юго-восток, по правому берегу реки Дон, на Сталинград. К середине июля 1942 года передовым частям немецкой армии удалось выйти к излучине Дона в районе Боковская – Морозовский – Миллерово – Кантемировка, в результате чего была создана непосредственная угроза Сталинграду.

Не помню точно, какого числа в один из этих июльских дней мне позвонил А. Н. Поскребышев и попросил срочно приехать. Переступив порог кабинета Поскребышева, через который нужно было пройти, чтобы попасть к Верховному, я, к своему удивлению, увидел там Сталина. Он сидел за письменным столом. Было совершенно очевидно, что Сталин у Поскребышева так просто сидеть не будет: в соседней комнате находился узел связи, откуда буквально в считаные минуты можно было связаться с любым пунктом страны.

На столе перед Сталиным лежала карта юго-западного направления. Видимо, до моего прихода Верховный изучал ее, а сейчас, глядя в окно, задумался над чем-то. «Опять что-то случилось, и, видимо, серьезное», – мелькнуло у меня в голове.

Непосредственно общаясь со Сталиным на протяжении почти целого года, я видел его в самые различные моменты и теперь пытался угадать по выражению его лица, сколь серьезное положение создалось и как он на это реагирует. Было очевидно, что мысли его не относятся к постановке задач для АДД.

Передо мной был уже не тот Сталин, которого я видел в октябре 1941 года, но полное отсутствие людей в кабинете и тишина невольно воскресили в памяти октябрь 41-го, прорыв немцев под Вязьмой, так его тогда ошеломивший. В прошлом году было видно, что Сталин ищет какое-то решение, что ему явно нужны люди, способные помочь разобраться в военной обстановке, чем он еще, видимо, тогда полностью не владел, хотя твердость и решительность не покидали его и в те минуты, когда многим казалось, что все вокруг рушится.

Сейчас это был уже другой Сталин. Это был Верховный главнокомандующий, который решительно вмешивался, когда нужно, в практические военные вопросы, подводя под них и теоретическую базу, как это было, например, с организацией артиллерийского наступления, с созданием мощных резервов, способных влиять на ход войны, и ряда других вопросов.

Постоянно бывая в Ставке, я не раз слышал высказывания Сталина о способах ведения войны. Надо сказать, что Сталин хорошо знал историю выдающихся походов и войн, как древних, времен Юлия Цезаря и Александра Македонского, так и более поздних, например Александра Невского и Дмитрия Донского, и сравнительно близких, связанных с именами Суворова, Кутузова, а также Наполеона. Я не раз слышал, как он излагал хорошо известные нам, военачальникам, исторические факты, и при этом главным в ходе такого рассказа являлся анализ успехов и неудач в ходе тех или иных боевых кампаний.

Особое место Сталин отводил военной доктрине Наполеона, главным образом потому, что Наполеон важнейшее значение придавал артиллерии. Выражение «артиллерия – бог войны» я слышал от Сталина все чаще и чаще. И это были не только слова. Некоторые товарищи говорят, что из всех родов войск Сталин отдавал предпочтение авиации. Да, Сталин придавал авиации большое значение, но артиллерия была у него, если можно так выразиться, в не меньшем почете. В этом легко убеждают не только количественные, но и качественные изменения, какие буквально на наших глазах произошли в артиллерии за время войны. Чем больше возрастало сопротивление противника, тем чаще Сталин говорил о значимости артиллерии, причем говорилось не о значимости вообще, а о практическом применении этого рода войск. Быстро реагируя на опыт боевых операций и внимательно прислушиваясь к дельным соображениям и предложениям, Верховный главнокомандующий пришел к ряду выводов, которые были затем положены в основу нового Боевого устава пехоты, утвержденного в 1942 году.

В частности, Верховный считал, что артиллерийская подготовка, то есть артиллерийский обстрел противника перед тем, как наша пехота пойдет в атаку, независимо от того, длится ли это полчаса, час или же два часа и прекращается с переходом в атаку наших войск, – дело отжившее и должно быть отброшено. И разъяснял почему. Противник имеет глубокоэшелонированную оборону и больше не воюет, как он выражался, «цепочкой», что было нередко во время нашего контрнаступления под Москвой. Чтобы прорвать такую оборону, артподготовки совершенно недостаточно, ибо артиллерия не может подавить противника и его огневые средства на всю глубину обороны. Не артиллерийская подготовка, а артиллерийское наступление – вот что нам нужно сейчас.

Что это значит? Это значит, что артиллерия должна наступать вместе с пехотой, это значит, пехота должна наступать не тогда, когда кончится артподготовка, а вместе с артиллерией, которая, сопровождая пехоту, должна подавлять все огневые средства противника, пока его оборона не будет взломана на всю глубину. Сталин говорил:

– Заставить пехоту наступать без поддержки артиллерии, без ее сопровождения, это будет не наступление, это будет преступление, преступление против войск, которые вынуждены нести бессмысленные жертвы, и преступление против Родины.

Верховный имел твердую точку зрения относительно того, как должны организовываться подготовка и прорыв обороны противника. Он считал, что прорыв подготовленной обороны должен осуществляться не растянутыми в цепочку дивизиями, а сосредоточенными на одном направлении ударными группами, состоящими из нескольких дивизий. В масштабах же всего фронта необходимо сосредоточение группы армий, эшелонированных таким образом, чтобы в образовавшийся или наметившийся прорыв могли быть введены свежие войска для развития успеха. Решающее же значение при прорыве, по его мнению, имела артиллерия, которая, как и пехота, должна быть сосредоточена на каком-либо определенном участке прорыва обороны противника вместе с пехотой. Так следует организовывать ту или иную армейскую или фронтовую операцию для достижения полного успеха. Только объединенные действия пехоты с массой артиллерии могут решить успех наступления.

Осуществимо ли все это? Хватит ли для этого на том или ином фронте войск и артиллерии? Да, хватит. Беспредельно насыщать тот или иной фронт живой силой и техникой, конечно, невозможно, но сгруппировать силы и средства фронта на одном из участков намеченного прорыва за счет снятия их с пассивных, то есть не ведущих активных действий, участков можно. И нужно. Так поставлены были Сталиным в начале 1942 года вопросы ведения войны в новых создавшихся условиях.

Забегая несколько вперед, замечу, что, когда в августе войска Западного и Калининского фронтов на ржевском и гжатско-вяземском направлениях частью сил перешли в наступление, на участке прорыва Западного фронта было сосредоточено до 122 орудий на одном километре. За короткий промежуток времени были освобождены 245 населенных пунктов, в том числе Погорелое Городище, Зубцов, Карманово, и захвачено много трофеев: 203 танка, 380 орудий, 269 минометов. Прорыв был организован генералом армии Г. К. Жуковым и генерал-полковником И. С. Коневым.

Мне довелось сразу после атаки побывать в районе Погорелое Городище. Траншеи у гитлеровцев были оборудованы, я бы сказал, с комфортом. Оклеенные обоями стены блиндажей и землянок, так же как и различные принадлежности хозяйственного обихода, говорили о том, что немец обосновался здесь надолго. Однако хорошо организованное артиллерийское наступление и решительная атака нашей пехоты сделали свое дело.

В дальнейшем тактика наступательных операций наших войск все время совершенствовалась, но в основе ее всегда лежали два фактора. Во-первых, сосредоточение на участках прорыва максимально возможного количества сил и средств, их эшелонирование; во-вторых, артиллерийское наступление, включающее в себя артподготовку и последующее сопровождение пехоты огнем и колесами, иными словами, смена огневых позиций при преодолении обороны противника на всю ее глубину. Плотность же артиллерии при прорыве подготовленной обороны противника была доведена до нескольких сот стволов на один километр фронта.

Излагая эти принципиально новые в ту пору положения, я не касаюсь здесь других вопросов организации наступательных операций, как то: обязательного участия в них авиации, танков и т. д. Я позволил себе остановиться на внесенных Ставкой Верховного главнокомандования коренных изменениях в тактику артиллерии потому, что в военной мемуарной литературе об этом говорится мало.

Так, Н. Н. Воронов в своей книге «На службе военной» много рассказывает об общевойсковых операциях, в которых довелось ему участвовать, но не упоминает о проведенных тогда Сталиным принципиальных коренных изменениях в тактике применения артиллерии в ходе войны, хотя одним из главных исполнителей (но не инициатором) этих новшеств был сам Николай Николаевич – командующий артиллерией Красной армии.

Надо сказать, что Сталин быстро разбирался в причинах неудач тех или иных боевых операций. Так, например, в мае в связи с неудачами, которые потерпели наши войска на Керченском перешейке, он дал весьма точный анализ причин, не встретивший никаких возражений со стороны знатоков военного дела, и по заслугам наказал виновных.

Известно, что наши неудачи на Керченском перешейке явились результатом отсутствия глубокоэшелонированной обороны. Дивизии были выдвинуты вплотную к противнику, а вторые и третьи эшелоны не созданы. Несмотря на то что участок обороны каждой из дивизий составлял всего два километра, наша оборона была прорвана и противник сразу вышел на оперативный простор. Если бы у нас были своевременно созданы вторые и третьи эшелоны и имелись бы армейские и фронтовые резервы, развернутые на подготовленных в глубине обороны рубежах, противник не смог бы достичь успехов: у нас было достаточно войск, чтобы отразить попытку противника овладеть перешейком. Кроме того, в ходе боев отсутствовало единое твердое руководство войсками со стороны командования фронтом, что усугубило создавшееся положение. Для всех нас неудача на Керченском перешейке послужила предметным уроком.

…Сейчас, глядя на Сталина и дожидаясь, когда он обернется ко мне, я думал, что теперь вряд ли его можно ошеломить, застать врасплох; однако случилось что-то весьма неприятное, неожиданное, и он, видимо, размышляет о том, как выйти из этого положения.

– Вот что, – наконец произнес он, обращаясь ко мне. – Связь с Малиновским (в то время командующим Южным фронтом. – А. Г.) у нас потеряна. Немец повернул на юг. Я думаю, не получив успеха под Воронежем, он пойдет сейчас на Сталинград. Кавказ ему ничего не даст, он там не решит исхода войны. Ключи от Москвы он хочет найти в Сталинграде. Я думаю, там, на том направлении, будет решаться сейчас судьба войны…

Так вот о чем думал Верховный! Дело в том, что в ходе боевых действий на воронежском направлении противник, не сумев прорваться оттуда в тыл Москвы, как уже отмечалось выше, перенес направление главного удара на юго-восток и, сосредоточив здесь много войск, 21 июля почти одновременно переправил свои передовые части на левый берег Дона в районах Цимлянской, Николаевской и, развивая наступление, устремился на Северный Кавказ.

Относительно того, на каком направлении будут развиваться решающие события войны, существовали самые различные мнения. В частности, некоторые предполагали, что противник пойдет на Кавказ с целью отрезать Баку с его нефтеносными районами. Но, как увидим дальше, именно Сталин верно определил направление главного удара верховного командования немецкой армии, и это послужило Ставке отправной точкой для проведения соответствующих мероприятий.

– Я прошу вас направить все имеющиеся сейчас силы на уничтожение переправ противника в районе станицы Константиновской и сообщить мне, когда вылетят самолеты, – приказал Сталин.

Через два часа я доложил Верховному, что самолеты в воздухе и идут на выполнение поставленной задачи.

Ожесточенное сражение, разыгравшееся под Сталинградом, как известно, закончилось окружением, полным разгромом и пленением армии Паулюса, хотя в начале своего наступления противник имел значительный успех. Позволю себе остановиться на этом историческом сражении, вернее, битве, как оно совершенно правильно названо, ибо отдельные бои и сражения действительно переросли в Сталинградскую битву, масштабы которой были поистине грандиозны.

Когда некоторые товарищи называют отдельные боевые действия или операции битвами, мне кажется, они впадают в ошибку. Дело в том, что битва, а не отдельные, пусть даже довольно крупные боевые действия или операции, становится тем поворотным моментом войны, когда решаются судьбы целого государства. Мне представляется, что в нашей Великой Отечественной войне были три такие битвы: битва за Москву, Сталинградская битва и битва на Курской дуге. Именно эти битвы стали решающими, главнейшими этапами войны, именно они предрешили как судьбу нашего государства, так и полный разгром гитлеровской Германии. В то же самое время в ходе войны, как известно, было немало важных по своему значению кровопролитных, проходивших с переменным успехом сражений, которые являлись или преддверием указанных выше битв, или их следствием, как, например, Белорусская или Берлинская операции. Последние, несмотря на грандиозные масштабы, называются операциями. Для немцев же Берлинская операция являлась битвой за Берлин, ибо там была окончательно решена судьба гитлеровского рейха.

Останавливаясь на Сталинградской битве, я не собираюсь подробно ее описывать, ибо в литературе о ней сказано достаточно и еще больше будет написано.

Я считаю своим долгом показать боевую работу АДД, которая решением Ставки была привлечена для обеспечения на сталинградском направлении оборонительных действий войск сперва Юго-Западного, а затем Сталинградского, Юго-Восточного и Донского фронтов. Часть сил АДД была выделена для взаимодействия с войсками Северо-Кавказского фронта против устремившегося сюда противника.

В оборонительной стадии битвы за Сталинград можно выделить четыре периода. Первый период – бои на дальних подступах к Сталинграду. Второй – форсирование противником Дона и выход его к ближним подступам Сталинграда. Третий начинается с отхода наших войск на внутренний обвод Сталинградского укрепленного района. И четвертый – выход войск противника непосредственно к городу и уличные бои.

В первый период, когда оборонительные бои шли на дальних подступах, АДД уничтожала живую силу и технику противника в местах переправ через Дон и его притоки в районах Острогожска, Богучара, Морозовской, Клетской, Цимлянской. Наши подразделения совершали налеты на аэродромные узлы в районах Морозовской, Тацинской, Обливской и одновременно в тесном взаимодействии с войсками Воронежского и Северо-Кавказского фронтов уничтожали переправы через Дон в районах Константиновской, Николаевской, бомбили сосредоточенные здесь для переправы на противоположный берег вражеские войска и технику.

Чтобы воспрепятствовать переброске войск противника с пассивных, не ведущих в данное время наступательных действий участков фронта в район Сталинграда, с конца июля стали проводиться отдельные наступательные операции. Так, в августе Калининским фронтом была проведена Ржевская операция, а Западным фронтом – уже описанная мною операция в районе Погорелое Городище.

Кстати говоря, довелось мне в районе Погорелое Городище увидеть и такой эпизод войны. Атакующая пехота ушла уже далеко вперед, и подтягивались вторые эшелоны. Вместе с членом Военного совета АДД генералом Г. Г. Гурьяновым ехали мы верхами на конях, данных нам командующим армией генералом Рейтером. Несколько впереди нас «юнкерсы» бомбили переправу, встав в обычный для них круг и по очереди пикируя; с востока подходили несколько наших истребителей, и вскоре, как видно, должен был завязаться воздушный бой. В стороне в небольшом овражке располагалась на отдых какая-то часть, мы решили к ней подъехать. Каково же было наше удивление, когда мы увидели женские лица… Это была примерно рота. В солдатской форме, не по размерам больших сапогах, с винтовками и всем тем, что всегда солдат имеет при себе. Это были девушки-добровольцы, пожелавшие воевать непосредственно на поле боя. Но, конечно, солдатские переходы со всей выкладкой не являлись для них привычным делом. Не слышно было ни смеха, ни разговоров. Девчата очень сильно устали, и мучили их, видимо, больше всего сапоги, которые многие здесь же снимали. Никогда мне не доводилось видеть ни раньше, ни потом таких подразделений. Много, конечно, за войну пришлось нам встречаться с нашими женщинами-героинями, которые несли ратную службу разведчиц и санинструкторов, снайперов и шоферов… Но служба простого рядового солдата, который делает большие переходы, а нередко и броски, который ходит в атаку – под стать только мужчине. Я думаю, что женщины за эти высказывания на меня не обидятся. Достаточно было беглого взгляда, чтобы определить, что с ходу это женское подразделение в бой не бросишь и требует оно основательного отдыха и приведения себя в порядок.

Конечно, бывают и исключения. Невольно вспомнился Ленинградский фронт, где среди группы разведчиков я видел девушку с длинными, черными как вороново крыло косами, в хорошо подогнанной одежде, с автоматом, парой подвешенных к поясу гранат и с каской в руках. Все в группе были в веселом настроении, и по лицам разведчиков было незаметно, что они возвращаются после выполнения ими сложного и опасного задания. Тоже девушка, тоже на войне… Однако условия были разные и результаты тоже другие.

…На северо-западном направлении боевые действия наших войск также активизировались, и, пока шла Сталинградская битва, АДД была непременной участницей всех фронтовых операций. В газетах того времени сводки Совинформбюро скупо сообщали о боевых действиях местного значения на тех или иных фронтах. Между тем этими действиями была скована подавляющая масса войск противника на всем протяжении советско-германского фронта, и он не имел возможности снимать с отдельных участков столько войск, сколько ему нужно было для того, чтобы получить решающий перевес в районе Сталинграда и не оказаться в тяжелом положении на оголенных участках.

Известно, что на сталинградское направление немец вынужден был тащить войска с Запада, где вопреки договоренности с Рузвельтом и Черчиллем об открытии второго фронта в Европе в 1942 году им, то есть вторым фронтом, образно говоря, и не пахло. Ничем не рискуя, противник мог перебрасывать с Запада к Сталинграду свежие силы.

В один из августовских дней я был вызван Сталиным с фронта, что случалось нередко. Прибыв в штаб АДД, я, как всегда, занялся накопившимися делами. Раздался телефонный звонок. Сняв трубку, я услышал голос Сталина. Поинтересовавшись, как идут дела, он сказал:

– Приведите себя в порядок, наденьте все ваши ордена и через час приезжайте.

Раздались частые гудки. И прежде случалось, что Сталин, позвонив и поздоровавшись, давал те или иные указания, после чего сразу клал трубку. Это было уже привычно. Верховный имел обыкновение без всяких предисловий сразу приступать к тому или иному вопросу. А вот указаний надеть ордена и привести себя в порядок за год совместной работы я еще ни разу не получал.

Обычно я не носил никаких знаков отличия, и пришлось потрудиться, чтобы правильно прикрепить ордена на гимнастерке, почистить ее (так как вторых комплектов не имелось) и пришить новый подворотничок.

Придя в назначенный час, я и вовсе был сбит с толку. Поскребышев направил меня в комнату, расположенную на одном этаже с Георгиевским залом. Там уже были К. Е. Ворошилов, В. М. Молотов, А. С. Щербаков и еще два-три человека.

Вошел Сталин, не один. Рядом с ним я увидел высокого полного человека, в котором узнал Уинстона Черчилля, и какого-то военного, оказавшегося начальником английского имперского генерального штаба Аланом Бруком. Сталин представил Черчиллю присутствующих, а когда очередь дошла до меня и он назвал мою довольно длинно звучавшую должность, дав при этом соответствующую аттестацию, я почувствовал, что краснею. Черчилль очень внимательно, в упор разглядывал меня, и я читал в его взгляде некоторое изумление: как, мол, такой молодой парень может занимать столь высокую и ответственную должность? Поскольку я был самым младшим, здоровался я с Черчиллем последним. После представления Черчиллю и обмена рукопожатиями всех нас Сталин пригласил к столу.

Если не ошибаюсь, на этой встрече присутствовало человек десять, а может быть, чуть больше. Стол был небольшим, но за ним уселись все. Я оказался напротив Климента Ефремовича Ворошилова, перед тарелкой которого стояла бутылка водки со стручком красного перца. Это было, как он утверждал, его лекарство от желудка. По правую руку от Ворошилова сидел Брук, затем Черчилль, рядом с ним Сталин, далее Молотов и другие. Сталин налил Черчиллю вина и провозгласил здравицу в честь союзников. Сразу вслед за этим Ворошилов взял стоявшую перед ним бутылку, пододвинул две солидного размера рюмки, наполнил и подал одну из них Бруку со словами:

– Предлагаю выпить со мной за доблестные вооруженные силы Великобритании и Советского Союза. По нашему обычаю, такую здравицу пьют до дна, если, конечно, человек, которому предлагают, согласен с этим, – и выпил свою рюмку до дна.

Англичанину ничего не оставалось, как последовать примеру Климента Ефремовича. Он опрокинул рюмку в рот, но «перцовка», видимо, была хорошо настояна, и я с великим любопытством наблюдал, справится ли с ней англичанин, ибо по лицу его было видно, что в нем идет страшная борьба противоречивых чувств: явного стремления проглотить водку и столь же явного инстинктивного противодействия этому организма. Наконец сила воли победила, водка была выпита, но по его лицу потекли слезы. Последовавшее за этим добродушное предложение Климента Ефремовича продолжить тосты с перцовкой встретило галантный, но решительный отказ.

Тем временем я увидел в руках британского премьера бутылку армянского коньяка. Рассмотрев этикетку, он наполнил рюмку Сталина. В ответ Сталин налил тот же коньяк Черчиллю. Тосты следовали один за другим. Сталин и Черчилль пили вровень. Я уже слышал, что Черчилль способен поглощать большое количество горячительных напитков, но таких способностей за Сталиным не водилось. Что-то будет?!

Почему, и сам не знаю, мною овладела тревога. За столом шла оживленная беседа, звучала русская и английская речь. Референт Павлов с такой легкостью и быстротой переводил разговор Сталина с Черчиллем, что казалось, они отлично понимают друг друга без переводчика. Я впервые увидел, что можно вести разговор на разных языках так, словно переводчика не существует.

Черчилль вытащил сигару такого размера, что подумалось, не изготавливают ли ему эти сигары на заказ. Речь Черчилля была невнятна, говорил он, словно набрав полон рот каши, однако Павлов ни разу не переспросил его, хотя беседа была весьма продолжительна.

В руках Павлова были записная книжка и карандаш: он, оказывается, одновременно стенографировал. Павлова я уже знал, так как мы перебрасывали его на самолете Асямова в Лондон. Небольшого роста, белокурый молодой человек обладал поразительным мастерством переводчика.

Тосты продолжалась. Черчилль на глазах пьянел, в поведении же Сталина ничего не менялось. Видимо, по молодости я слишком откровенно проявлял интерес к состоянию двух великих политических деятелей: одного – коммуниста, другого – капиталиста – и очень переживал, чем все это кончится…

Наконец, Сталин вопросительно взглянул на меня и пожал плечами. Я понял, что совсем неприлично проявлять столь явное любопытство, и отвернулся. Но это продолжалось недолго, и я с тем же откровенным, присущим молодости любопытством стал смотреть на них.

Судя по всему, Черчилль начал говорить что-то лишнее, так как Брук, стараясь делать это как можно незаметнее, то и дело тянул Черчилля за рукав. Сталин же, взяв инициативу в свои руки, подливал коньяк собеседнику и себе, чокался и вместе с Черчиллем осушал рюмки, продолжая непринужденно вести, как видно, весьма интересовавшую его беседу.

Встреча подошла к концу. Все встали. Распрощавшись, Черчилль покинул комнату, поддерживаемый под руки. Остальные тоже стали расходиться, а я стоял как завороженный и смотрел на Сталина. Конечно, он видел, что я все время наблюдал за ним. Подошел ко мне и добрым хорошим голосом сказал: «Не бойся, России я не пропью. А вот Черчилль будет завтра метаться, когда ему скажут, что он тут наболтал…» Немного подумав, Сталин продолжил: «Когда делаются большие государственные дела, любой напиток должен казаться тебе водой, и ты всегда будешь на высоте. Всего хорошего». И он твердой, неторопливой походкой вышел из комнаты.

Из различных рассказов о Черчилле я знал, что у него на службе находится некое лицо по фамилии, по-моему, Томпсон, главной обязанностью которого было пить вместе с Черчиллем, когда это на него находило, ибо не всякий человек мог с ним пить. В этот приезд к нам британский премьер жил на даче Сталина, имел в своем распоряжении достаточное количество армянского коньяка, после употребления порядочной дозы которого устраивал борьбу на ковре со своим партнером. Привожу это я лишь для того, чтобы подчеркнуть, как непросто было состязаться с таким человеком и все же оставить его опростоволосившимся.

Сколь велико было пристрастие британского премьера к нашим спиртным напиткам, можно судить и по тому, что посланные Сталиным через Черчилля различные подарки Рузвельту – черная икра, балык, рыба – были доставлены в целости, а вот водка и коньяк были выпиты в пути, о чем сам Черчилль и сообщил Сталину, присовокупив свои извинения…

18 августа противник силами 6-й армии при поддержке авиации после мощной артиллерийской подготовки форсировал Дон на участке Трехостровская – Акимовский, закрепился на восточном берегу и, прорвав 23 августа нашу оборону, вышел к Волге в районе поселка Ерзовка, что севернее Сталинграда. Части немецкой 4-й танковой армии, наступавшие вдоль железной дороги Котельниковский – Сталинград, к 31 августа форсировали реку Червленую, достигли района поселка Питомник и таким образом вышли на ближайшие подступы к Сталинграду. Начался второй период оборонительного сражения.

Наши войска вели тяжелые оборонительные бои. АДД, поддерживая их действия, наносила бомбовые удары по живой силе и переправам противника через Дон на участке Хлебный – Рубежный, бомбила вражескую группировку, прорывавшуюся к Волге в районах Котлубань, Кузьмичи, Ерзовка, и немецкие войска, наступавшие с юго-запада в районах населенных пунктов Блинников, Зеты, Абганерово, Цаца, Плодовитое, разрушала переправы через реку Червленую на участке Варваровка – Андреевка, уничтожала самолеты противника на аэродромах Суровикино, Обливская, Аксай.

С 19 по 28 августа не было ни одной ночи, когда бы подразделения АДД не бомбили скопления немецко-фашистских войск и техники на переправах в районе Хлебный – Рубежный. Мы не имели точных данных о месте расположения каждой переправы, и потому нам приходилось освещать реку с помощью сброшенных с самолетов на парашютах медленно опускавшихся стокилограммовых светящихся бомб. Поддерживаемые стропами, они медленно спускались, освещая все окрест, и это позволяло обнаруживать переправы. Интересная деталь – переправа, разбитая у берега, бездействовала дольше, чем разбомбленная посередине реки, ибо на ее восстановление уходило в два раза больше времени. Это было установлено через разведку, причем не сразу, и в дальнейшем мы старались поразить цель не в середине реки, а били по ее берегам.

1466 самолето-вылетов – таков итог работы АДД в этом районе в период с 18 августа по 2 сентября.

В августе 1942 года первые пять полков АДД были преобразованы в гвардейские. В опубликованном документе говорилось:

«В боях за Советскую Родину против немецких захватчиков 1-й, 81-й, 250-й, 748-й и 750-й авиационные полки Дальнего Действия показали образцы мужества, отваги, дисциплины и организованности. Ведя непрерывные бои с немецкими захватчиками, эти авиационные полки нанесли огромные потери фашистским войскам и своими сокрушительными ударами уничтожали живую силу и технику противника, беспощадно громили немецких захватчиков.

За проявленную отвагу в боях за Отечество с немецкими захватчиками, за стойкость, мужество, дисциплину и организованность, за героизм личного состава преобразованы:

1. 1-й авиационный полк Дальнего Действия в 1-й Гвардейский авиационный полк Дальнего Действия – командир полка полковник Чирсков Б. Ф.

2. 748-й авиационный полк Дальнего Действия – во 2-й Гвардейский авиационный полк Дальнего Действия – командир полка подполковник Микрюков Н. В.

3. 750-й авиационный полк Дальнего Действия – в 3-й Гвардейский авиационный полк Дальнего Действия – командир полка подполковник Щербаков А. П.

4. 250-й авиационный полк Дальнего Действия – в 4-й Гвардейский авиационный полк Дальнего Действия – командир полка подполковник Глущенко.

5. 81-й авиационный полк Дальнего Действия – в 5-й Гвардейский авиационный полк Дальнего Действия – командир полка майор Омельченко А. М.».

Гвардейские знаки личный состав носил с гордостью и достоинством. Кроме того, и полуторные гвардейские оклады, которые в большинстве переводились семьям, тоже имели свое значение.

В первой части нашего повествования уже отмечалось, что Верховный главнокомандующий не только уделял пристальное внимание развитию Авиации дальнего действия, но и повседневно наблюдал за ее боевой работой, и это было известно всем боевым экипажам, ибо, летая на дальние цели, в частности на Берлин – столицу фашистской Германии, а также на столицы ее вассалов, каждый экипаж, выполнивший боевое задание, имел право прямо с воздуха доносить об этом лично Сталину.

Вот, например, выписка из донесений экипажей, участвовавших в налетах на Берлин: «В ночь с 26 на 27 августа 1942 года экипаж Молодчего А. И. Взлет 21 час 16 минут. Двинск – 22.33. Береговая черта 00.24–02.57. Привет Сталину. Задание выполнил, следую на свой аэродром. Все в порядке».

«В ночь с 29 на 30 августа 1942 года экипаж Симонова М. В. Взлет 20 часов 32 минуты. Двинск – 22.06. Мемель – 23.13. Гроза – 23.40 – все в порядке. Полет продолжаю. 01.13 – Москва. Кремль, товарищу Сталину – нахожусь над Берлином» и т. д.

Как правило, при наших полетах на дальние цели Сталин не уходил отдыхать, пока не сядет последний самолет и не станет известно, сколько самолетов еще не вернулось.

Днем он всегда спрашивал, вернулся ли еще кто-нибудь, и искренне радовался, когда наши потери были невелики, а также когда возвращался или обнаруживался тот или иной экипаж или летчик, которых мы считали потерянными. Многие наши летчики попадали к партизанам, и мы прямо группами вывозили их оттуда.

Полеты на дальние цели были весьма сложными вследствие того, что всякий раз мы испытывали большие трудности с выяснением метеорологических условий. Принимать решение на вылет приходилось, ориентируясь по картам, на которые наносились сведения о погоде, получаемые из Англии, а также на основании переданных в эфир метеосводок невоюющих стран. В этом смысле территория Европы была для нас, что называется, белым пятном, но, как бы ни были скудны получаемые извне данные, приходилось довольствоваться ими. Насколько все это было сложным, легко представить себе, сопоставив то тяжелое время и наши дни, когда на помощь синоптикам пришли не только новейшая аппаратура, но и метеорологические спутники Земли, благодаря которым сейчас известны метеоусловия на всей нашей планете, включая Арктику и Антарктику. Но, даже имея в своем распоряжении такую технику, синоптики нередко ошибаются, и их прогнозы расходятся с действительностью.

Неясность и трудности с метеосводками приводили к тому, что решения на боевые вылеты чаще всего приходилось принимать вразрез с прогнозами. И однако же, в подавляющем большинстве случаев решения эти были правильными. Были и ошибки, которые влекли за собой потери. Но шла война, нужно было бить врага на его же территории, проходилось идти на определенный риск.

Кажется, в июле 1942 года, при боевых вылетах на Данциг в районе Кенигсберга наши самолеты попали в грозу, быстро распространявшуюся на огромное пространство и на запад, и на восток. Экипажи были вынуждены бомбить запасные цели и пробиваться на свои аэродромы. Болтанка в грозе временами была столь сильной, что управлять самолетом становилось невозможно. Вряд ли для летчика есть в воздухе что-либо страшнее, чем попасть в грозу, разве что пожар, но при пожаре можно в конце концов покинуть самолет и спуститься на парашюте. Стремительные же восходящие и нисходящие потоки воздуха в грозе бросают самолет, как щепку, с огромными перегрузками, которые подчас столь велики, что разваливают самолет, и летчик в этих условиях совершенно беспомощен. Даже при желании летчик не всегда может покинуть самолет, ибо он не в состоянии преодолеть возникающие перегрузки. Полное представление об этом имеет лишь тот, кто сам побывал в такой переделке. Я лично не знаю человека, который, по тем или иным причинам зайдя в грозу, сделал бы это вторично. Разумеется, я не имею здесь в виду специально оборудованные самолеты, предназначенные именно для прохождения гроз с научными или какими-либо другими целями.

Из того боевого вылета не вернулось десять экипажей. Таких потерь мы еще не имели… Как всегда, ночью позвонил Сталин, спросил, как идут дела. Я доложил, что экипажи в районе Кенигсберга встретили грозу, бомбят запасные цели и возвращаются на свои аэродромы.

– Как же метеорологи не предусмотрели этих грозовых явлений?

– Метеорологи, товарищ Сталин, предсказывали грозы.

– Так кто же тогда послал самолеты? За это нужно привлечь к ответственности.

– Приказ на вылет самолетов дал я и допустил ошибку. Больше в этом никто не виноват.

Последовала длительная пауза.

– И часто вы даете приказание на вылет самолетов, когда синоптики считают погоду нелетной? – спросил Сталин.

– Думаю, товарищ Сталин, что не ошибусь, если скажу – восемь раз из десяти.

– Вот как?! А сколько экипажей вы сейчас недосчитываетесь?

– Пока десяти.

– У вас есть уверенность, что они придут на свои аэродромы?

– Нет, такой уверенности нет.

– Это серьезный вопрос, и нам надо в этом разобраться. – В трубке раздались частые гудки. Невеселый разговор был окончен.

Днем мы получили сообщение, что пять из десяти не-вернувшихся экипажей совершили посадку на других аэродромах. На душе стало легче. Некоторое время спустя появились еще три экипажа; их самолеты во время грозы развалились. О двух экипажах пока что ничего не было известно. Тем временем я подробно доложил Сталину, почему приходится принимать решение на вылет вопреки прогнозам синоптиков. Если бы такие решения не принимались, число наших ударов по глубоким тылам противника сократилось бы в несколько раз, что, на мой взгляд, недопустимо, хотя просчеты и ошибки, конечно, могут иметь место. Основываясь на прогнозах, можно, разумеется, отменять такие вылеты, но наша практика говорит за то, что это было бы неправильно.

– А какие выводы вы сделали для себя? – спросил Сталин.

– Мною даны указания довести до каждого экипажа категорическое запрещение входить в грозовую облачность, при встрече с ней обходить ее, а если это невозможно, возвращаться или же бомбить запасные цели, они даются всякий раз. Экипажи должны рассматривать эти указания как приказ, а нарушителей будем привлекать к строгой ответственности.

– Вы считаете, этих мероприятий достаточно?

– Да, товарищ Сталин, считаю, что вполне достаточно. Летный состав у нас дисциплинированный.

– Вы и впредь думаете принимать свои решения так же, как принимали их раньше?

– Да, товарищ Сталин.

Разговор был закончен. Но все же Сталин намеревался передать Авиации дальнего действия Главное управление гидрометеослужбы при Совнаркоме СССР, что, по его мнению, повысило бы ответственность за прогнозы для полетов АДД. Ознакомившись с деятельностью этой огромной организации, я выяснил, что авиационные прогнозы занимают в ней всего лишь несколько процентов, и с помощью А. М. Василевского удалось избежать этих оргмероприятий.

Описанный мною случай массового вхождения в грозу был первым и последним в истории АДД, но два экипажа мы тогда потеряли.

Думается, будет нелишним привести здесь отклики зарубежной печати на наши полеты в глубокие тылы противника.

21 августа 1942 года радио Сан-Франциско оповестило своих слушателей о налетах советской авиации на Германию: «Многие корреспонденты сообщают о том, что в результате интенсивной бомбардировки советскими самолетами Данцига и Кенигсберга разрушен ряд военных объектов. Советские летчики бомбардировали немецкие города в течение нескольких часов».

Лондон, 28 августа. Авиационный обозреватель газеты «Йоркшир пост», комментируя последние советские налеты на Германию, ставит вопрос: «Означают ли они новое советское наступление в воздухе? Возобновление этих воздушных бомбардировок, указывает корреспондент, очень хорошо сочетается с нынешним наступлением советских войск на Центральном фронте. Авиация дальнего действия, руководимая Головановым, получила в распоряжение новые мощные четырехмоторные бомбардировщики. Эти бомбардировщики имеют большой радиус действия и по праву считаются не уступающими крупнейшим бомбардировщикам английской авиации… Голованов, по-видимому, проектирует в широком масштабе налеты на глубокие тылы противника».

Лондон, 29 августа (ТАСС). Газета «Дейли телеграф энд морнинг пост» пишет в передовой: «В ночь на 27 августа советские бомбардировщики совершили налет на Данциг. В ночь на 28 августа английские бомбардировщики совершили налет на Гдыню. Таким образом, наступление союзников охватывает всю Германию, а обещанная после нападения Гитлера на Россию встреча над Берлином является не пустой фразой, а реальной возможностью. Для английской авиации Гдыня является наиболее отдаленным объектом, который подвергался бомбардировке в текущем году. Для того чтобы достичь этого объекта, английским самолетам необходимо покрыть туда и обратно одну тысячу шестьсот миль. Русским бомбардировщикам, возможно, приходится покрывать несколько меньшее расстояние, но их налеты являются блестящим доказательством их силы, дающей им возможность заставить население Германии почувствовать войну в то время, когда русские армии и авиация участвуют в одном из величайших в истории сражений, происходящих в глубине их собственной страны. Мы можем надеяться на неуклонное усиление этих бомбардировок с обеих сторон».

Лондон, 14 сентября (радиоперехват). «Русские и английские бомбардировщики совершили налет на Германию. Русские бомбардировщики совершили налет на Восточную Пруссию, и, хотя нет еще официальных сообщений из Москвы, Берлин признает, что русские бомбардировщики принесли материальный ущерб».

Лондон, 22 сентября (ТАСС). Как передает агентство Рейтер из Стокгольма, по сообщению «Нью-Даг», шведский моряк – очевидец недавнего налета советской авиации на Данциг – рассказывает, что в городе можно было видеть «море огня». По словам моряка, «в результате бомбардировки было взорвано несколько складов боеприпасов. Советские летчики летели на большой высоте, и моряки не видели ни одного сбитого самолета».

Приведу здесь несколько откликов зарубежной печати о том, как реагировали на налеты нашей авиации хортистское правительство Венгрии, правительство Антонеску в Румынии, королевское в Болгарии и Маннергейма в Финляндии.

«Санди экспресс» о налетах советской авиации на Венгрию, Болгарию и Румынию (радиоперехват). Стамбул, 19 сентября. Как сообщает стамбульский корреспондент газеты «Санди экспресс», налеты русской авиации на Болгарию, Румынию и Венгрию причинили серьезные повреждения многочисленным центрам, и правительства балканских сателлитов держав оси серьезно опасаются будущих налетов. До сих пор вообще считали, что Россия слишком далека и занята защитой своего собственного фронта, чтобы нападать на Балканы, и поэтому там отсутствовали многие элементы предосторожности… Особенные повреждения нанесены Будапешту. По словам одного нейтрального дипломата, во время первого налета на Будапешт сильно пострадал большой железнодорожный вокзал венгерской столицы и, по заявлению венгерской печати, правительство реквизирует все стекло в городе для ремонта окон. Венгры горько жалуются, что они не понесли бы подобных потерь, если бы немцы не забрали венгерские противовоздушные силы в Германию. В настоящее время все три государства лихорадочно организуют противовоздушную оборону в основных городах и на работающих на гитлеровцев заводах, предусмотрительно созданных в этих странах как бы вдали от бомбардировщиков объединенных стран…

Бомбардировки были совершенно неожиданны для Болгарии, которая еще поддерживает дипломатические отношения с Москвой.

Рейды отразились на внутреннем положении, которое в настоящее время отнюдь не является слишком хорошим. Немцы в Болгарии выкачивают из страны все продукты, которые только могут достать, оставляя крестьянам скудный паек хлеба и немного мяса. Недавно гитлеровские агенты конфисковали все овечьи шкуры и засадили пять тысяч рабочих за изготовление зимней одежды для германских войск в России.

Для Румынии бомбардировка явилась тяжелым ударом, так как Румыния уже потеряла тысячи жизней на русском фронте. Размеры повреждений еще неизвестны, но, по официальным румынским сообщениям, после нападения в течение суток бушевали пожары. Над Бухарестом советские летчики сбросили тысячи листовок, призывающих румын прекратить сражаться на стороне немцев.

Лондон, 11 сентября. Цюрихский корреспондент «Дейли телеграф энд морнинг пост» передает, что два налета советских летчиков «произвели глубокое впечатление на население, а также принесли большой ущерб. Венгры, видимо, не в состоянии были до первого налета на Будапешт постигнуть тот факт, что кто-либо осмелится подвергнуть их бомбардировке. Из передовых статей венгерских газет становится очевидным, что народ жил в стране чудес, из которой они полагали, что могут вести войну против других наций, не получая ответных ударов со стороны какой-либо страны. Этот фантастический миф был разбит советскими воздушными налетами». Газета напоминает, что, когда Лондон, Ковентри и другие английские города подвергались налетам, венгерское радио злорадствовало по поводу разрушений, причинявшихся «непобедимой» германской авиацией. Сейчас, после того как венгры сами почувствовали вкус этого же лекарства, они поняли, что находились в заблуждении.

Лондон, 11 сентября (ТАСС). Как указывает дипломатический обозреватель агентства Рейтер, есть основание полагать, что налеты советской авиации, которые были и будут произведены на Будапешт, могут иметь большие результаты. Помимо многочисленных военных заводов, которые, как полагают, понесли большой ущерб, в столице Венгрии имеются мельницы, снабжающие мукой весь юго-восточный район Европы, расположенный к западу от России. Одиннадцать огромных мукомольных заводов и большие элеваторы с зерном окаймляют один из берегов Дуная и открыты для воздушных налетов. До войны, когда эти заводы работали с полной нагрузкой, они перемалывали около 1750 тысяч тонн зерна в год. За время войны производительность снизилась, так что новое сокращение в снабжении мукой Центральной Европы в результате воздушных налетов может серьезно и даже катастрофически отразиться на продовольственном снабжении и моральном состоянии жителей всего этого района.

14 сентября (ТАСС). Еженедельник «Спектейтор» излагает комментарии венгерских кругов на налеты советской авиации на Будапешт. Указано, что советская авиация нанесла удар по излюбленному убежищу немцев, которые десятками тысяч перебрались в Будапешт, благоденствуя там в безопасности и комфорте. Одновременно эти налеты разбили уверенность венгерских правителей в том, что, затевая войну с Советским Союзом, Венгрия может сражаться только на советской территории. Будапешт является крупным центром мукомольной промышленности, вторым в мире после Миннеаполиса. Поэтому он – наиболее узкое и уязвимое место германской системы продовольственного снабжения.

Лондон, 12 сентября (ТАСС). Как передает стамбульский корреспондент агентства АФИ, налет советских бомбардировщиков 11 сентября внес смятение во все балканские столицы. Будапешт прервал передачу с 22 часов до 22 ч 45 мин. Диктор был явно взволнован, когда объявили воздушную тревогу. Грохот разрывов бомб, стрельба зенитной артиллерии и вой сирен продолжались до двух часов ночи. Братислава прекратила передачу в 23 ч 30 мин, Бухарест в 00 ч 30 мин, Вену и Загреб нельзя было обнаружить в эфире весь вечер. По-видимому, балканские круги серьезно отнеслись к недавней угрозе Москвы, объявившей – бомбардировки будут повторяться. София прервала передачу в тот момент, когда диктор объявил о переформировании кабинета и возвращении прежних советников.

Согласно последним сведениям, болгарское правительство больше не верит в победу Германии и пытается поднять свои шансы, отступая на попятную.

Лондон, 1 сентября (ТАСС). Стокгольмский корреспондент газеты «Дейли телеграф энд морнинг пост» сообщает, что в результате налета советских бомбардировщиков в ночь на 29 августа главный продовольственный и вещевой склад финской армии, занимающий целый квартал в Хельсинки, полностью уничтожен пожаром, а находившиеся там товары погибли. Бомба крупного калибра начисто уничтожила товарный склад, прилегающий к центральному железнодорожному вокзалу, а бомба, пробившая крышу самого вокзала, причинила значительные повреждения.

Нейтральный очевидец этого налета рассказывает корреспонденту «Дейли телеграф энд морнинг пост»: «Была ясная лунная ночь. Я заметил друзьям, что это как раз подходящая погода для русских летчиков, и не прошло и получаса, как они появились. Они появились на большой высоте сквозь ночной туман, не давший возможности истребителям перехватить их. Они сбросили бомбы в центре города. Некоторые из них были тысячефунтовые, но большинство составляли сто и двести фунтов, не говоря о целом дожде зажигательных. Финская зенитная артиллерия открыла ожесточенный огонь, заставляя русских держаться на большой высоте, а следовательно, прямые попадания в такие важные объекты красноречиво говорят о точности бомбометания. В городе не заметно было и признаков паники. В начале налета население проявило презрительное равнодушие. Однако вскоре русские бомбы, попавшие в военный склад и убившие группу зрителей, заставили их изменить мнение о серьезности налета. Я отметил, что, когда на следующее утро снова завыли сирены, народ немедленно направился в бомбоубежища. Повреждения в центральной части ужасны. Вряд ли можно найти там дом, не пострадавший от взрыва. Пожары еще ярко пылали, когда я вышел из бомбоубежища на следующее утро. Знаменитая гостиница «Сосиететс хусет», напротив вокзала, сильно пострадала и похожа скорее на остов здания. Целая длинная улица, идущая от вокзала, выглядит как после урагана. Пассажиры входят на вокзал боковым входом. Интересно, что аэропорт Хальм – гражданская и воздушная база Хельсинки – не подвергся нападению русских, которые вернулись на свои базы, по-видимому, без потерь.

Отклики в Италии. Лондон, 16 сентября. Как сообщает мадридский корреспондент газеты «Дейли телеграф энд морнинг пост», налеты советской авиации на Будапешт, Загреб и другие балканские города в глазах итальянцев являются событием исключительной важности, заслуживающим серьезного внимания. Римский корреспондент испанского телеграфного агентства указывает, что эти налеты убедили каждого рядового итальянца в том, что может наступить беспокойный период, которого он не предвидел…

Хотя геббельсовская пропаганда уже давно «похоронила» советскую авиацию и всячески скрывала от населения правду о наших воздушных налетах на Германию, немецкая печать вынуждена была в конце концов заговорить о боевых действиях советских бомбардировщиков на территории Третьего рейха, разумеется соответствующим образом интерпретируя эти «неприятные» происшествия. Так, 26 августа 1942 года берлинские газеты сообщили, что с 15 по 25 августа включительно большевики потеряли во время налета на Германию 138 самолетов. (Хотя такое количество потерь и выдумано фашистской пропагандой, они, называя эту цифру, тем самым подтверждали наличие массированных налетов нашей авиации на территорию Германии. – А. Г.) 27 августа Германское информационное агентство передало, что «минувшей ночью советские бомбардировщики производили в военном отношении незначительные беспокоящие полеты над Восточной, Северо-Восточной и Центральной Германией» и что «один самолет достиг заградительной зоны Берлина». 30 августа Германское информационное агентство передало из Берлина, что «минувшей ночью советские бомбардировщики совершили налет на восточные и северо-восточные районы Германии», что уже несколько самолетов противника проникли к Большому Берлину и что «ущерб незначительный». 7 и 10 сентября Германское информационное бюро вынуждено было передать из Берлина, что «советская авиация совершила несколько рейсов на Восточную Пруссию» и на оккупированную Польшу и «одиночные самолеты достигли предместий Берлина».

О том, как в действительности население Германии воспринимало наши полеты, дают представление письма, которые немецкие солдаты получали из дома, и показания военнопленных. Приведу выдержки из захваченных частями Красной армии в числе трофейных документов писем гитлеровским солдатам на советско-германский фронт из тех районов Германии, где в июле – августе 1942 года побывала советская авиация. Судя по этим письмам, наши бомбардировщики заставили тыл врага по-настоящему почувствовать войну. Немцы из Данцига, Кенигсберга и Варшавы, румыны и венгры из Будапешта и Бухареста самолично убедились в силе советской авиации, в смелости, храбрости и умении летчиков АДД.

Вот что писал 3 июля 1942 года из Данцига солдату Рейнгардту его отец: «У нас бывают частые и основательные ночные визиты. Мы, слава Богу, опять дешево отделались, но в непосредственном соседстве с нами четыре промышленных здания превращены в развалины. То же и на других улицах, так что ты можешь себе представить, какое это бедствие. Наши чуть не умерли от волнения. Я пережил в Берлине много воздушные тревог, но таких, как здесь, в Данциге, еще не переживал».

2 августа 1942 года жена солдата Альфреда в отчаянии писала из Данцига: «Каждую ночь тревога. Хуже всего в Восточной Пруссии. Пригород Данцига в огне».

Лейтенанту Гейнцу Шульцу некая Гертруда сообщила из Бретау: «Вчера у меня была Эльза Вернер из Шахау. У них творилось что-то ужасное. Русские бросали тяжелые бомбы. Верфи горели. Много домов уничтожено; в Шахау в уцелевших домах не осталось ни одного целого стекла. Люди думают, что нужно куда-нибудь уезжать. Но куда? Эльза зовет меня в Шраубинг, но ведь и туда могут явиться русские».

Мать солдата Георга Догля писала сыну из Кенигсберга: «Начинаешь сильно беспокоиться, когда дело идет к ночи. В субботу ночью более двух часов была сильная стрельба по соседству с нами. В здание вокзала на Крейбургштрассе попала одна крупная бомба, на бойню – три, в мастерские – две, несколько – в казармы Иммельмана и так далее. Мы были очень удивлены тем, что это русские, которые совершенно спокойно прилетели со стороны наблюдательной вышки в Кранце. Они побывали над всей Пруссией. Газеты же об этом очень мало сообщают».

А вот отрывок из письма дочери обер-ефрейтора Франца Энгельгардта, отправленного из Рагнита 25 июля: «В Кенигсберге почти каждую ночь воздушные тревоги. Недалеко от дома Евы упала бомба, потом еще две. Никогда в жизни я не видела ничего подобного. Здесь, в Рагните, было уже три воздушных тревоги. Эту ночь мы два с половиной часа сидели в убежище. Русские бомбили безжалостно».

Не только в Данциге и Кенигсберге, но и в других городах Восточной Пруссии немцы ощутили силу удара советских бомбардировщиков. В письме из Прейтенштейна от некой Гретель Пильцнер ефрейтору Гельмуту Лиготцу сказано: «Здесь так же, как и в других местах Восточной Пруссии, были русские летчики в ночь на 26 июля. Они, кроме бомб, сбрасывали еще листовки. Ах, когда же наступят другие времена? Здесь утверждают, что русские будут побеждены. Но может случиться иначе…»

Обер-фельдфебель Фриц Бельх 29 июля получил письмо от матери из Битенфельда, в котором говорится: «С 25 по 26 июля русские посетили нас. На этот раз они бросали не листовки, а бомбы. В Роггенфельде упало шесть бомб. Воронки от русских бомб – тридцать четыре метра в диаметре. Многое было поднято в воздух…»

Эффективность летних налетов советской авиации на Восточную Пруссию подтверждают и военнопленные. Вильгельм Т. показал: «Мой друг Франц Готвальд из Штатгардта писал мне, что советские самолеты бомбили Штатгардт и что там разрушено очень много зданий». Далее пленный сказал, что сейчас Германия больше, чем какая-либо страна в мире, подвергается налетам авиации. Это усиливает недовольство населения войной и гитлеровским режимом.

Пленный Август Д. передал содержание своих разговоров с беженцами из Бремена, Кельна, Кенигсберга и других городов. Они заявили, что целые кварталы этих городов превращены в развалины. На уцелевших стенах разрушенных предприятий и доков часто появляются надписи: «Благодарите фюрера. Это он сделал».

От советских летчиков досталось и тылу гитлеровских сообщников. Вот что рассказывал пленный румынский ефрейтор Василий Унгурян о настроении румынского населения с связи с налетом советских самолетов на район Бухареста: «Недавно приехал один солдат из Буззу. Он нам рассказывал, что население волнуется. Русские бомбили Буззу. Разгромили вокзал. Бомбили арсенал в Бухаресте. Все разрушено. Это сильно подействовало на наше население. Все ожидают конца войны, а она по-настоящему только начинается».

В Будапеште при налете советской авиации было полное замешательство. Венгерские радиостанции несколько дней подряд с утра до ночи призывали население, чтобы оно прекратило панику и не хранило у себя советские листовки.

Не один раз вылетали наши экипажи на выполнение боевых заданий по полученным, перепроверенным и подтвержденным данным для уничтожения крупных штабов гитлеровцев. Так, наши друзья из Варшавы сообщили нам точное месторасположение немецких эсэсовцев, а также данные о размещении руководящего офицерского состава гитлеровских штабов. Мы получили указание уничтожить эти объекты. Привожу здесь письмо некоего Вилли Крафта из Варшавы лейтенанту Карлу Крессу на советско-германский фронт, которое оказалось в трофейных документах:

«Ты уже, наверное, слышал, что русские нанесли нам визит. Мы забрались в глубокое убежище, но и там были слышны взрывы бомб. После мы осматривали работу русских. Это ужасно. Ты должен помнить семиэтажную гостиницу против центрального вокзала. В ней размещались немецкие офицеры не только местного гарнизона, но и приезжие. Прямым попаданием бомбы гостиница разрушена. Многие находившиеся там погибли. Среди погибших полковник генерального штаба, прибывший накануне из Берлина. Разрушены казармы СС. Сильно пострадали несколько военных предприятий и западный вокзал. Всего, что натворили русские, не перечесть. До сих пор нам здесь жилось уютно и спокойно. Каждый радовался, что находится в глубоком тылу, и считал себя в полной безопасности. Русские разрушили эту иллюзию…»

Тут, как говорится, ничего не прибавить и ничего не убавить! А русская поговорка «что посеешь, то и пожнешь», надо прямо сказать, здесь как раз к месту.

Можно было бы, конечно, привести еще много зарубежных откликов, выдержек из писем, показаний военнопленных, но мне кажется, приведенных здесь достаточно. Я старался взять их из различных источников для того, чтобы дать общее представление о боевой работе АДД не только в интересах наших фронтов, но и в глубоком тылу и показать роль и значение, которое имели наши налеты на моральное состояние населения. Как изменилось настроение населения рейха! И все это, несмотря на строгую цензуру, стало просачиваться в гитлеровскую армию к солдатам, находящимся на советско-германском фронте.

1942 год был для нас еще очень тяжелым военным годом, и налеты АДД на глубокие тылы противника имели тогда огромное значение. Именно ради этой боевой работы и была создана АДД, именно это и было одной из главных причин непосредственного ее подчинения Ставке. А результативность работы АДД создала и определенное отношение к ней.

Летчики, а точнее, летные экипажи, их командиры, командиры подразделений, частей и соединений, их штабы и, конечно, инженерно-технический состав и батальоны аэродромного обслуживания трудились не покладая рук. Не так-то просто все это давалось летному составу нашей авиации. Приведу примеры, которые в какой-то степени покажут истинный героизм летчиков в борьбе с ненавистным всему человечеству фашизмом.

В один из налетов на Берлин летом 1942 года экипаж в составе командира корабля Молодчего, штурмана Овчаренко и стрелка-радиста Панфилова глубокой ночью достиг цели, отбомбился и развернулся домой. Вскоре отказал правый двигатель. Экипаж сообщил об этом на командный пункт. Вслед за тем разрядился бортовой аккумулятор, и связь с самолетом прекратилась. На самолете оказались выключенными все огни. Для того чтобы удержать бомбардировщик на высоте, мощности одного мотора не хватало, самолет стал медленно снижаться. Командир приказал выбросить из самолета все, что только возможно, но радисту Панфилову удалось сбросить лишь кислородный баллон. Все свои силы и умение экипаж сосредоточил на том, чтобы дотянуть до линии фронта, не попасть в плен к немцам. На высоте 600 метров, когда по расчету времени бомбардировщик находился уже над своей территорией, Молодчий предложил экипажу покинуть самолет. Овчаренко и Панфилов отказались оставить своего командира. Отказал второй мотор. Молодчий, чтобы спасти машину, принял смелое решение: ночью, вне видимости земли произвести посадку прямо по курсу по приборам. Он вторично предложил членам своего экипажа покинуть самолет.

– Мы с вами! – в один голос ответили Овчаренко и Панфилов.

Штурман стал громко отсчитывать высоту по прибору:

– Двести… Сто… Пятьдесят метров… Ноль!

К счастью (как известно, оно иногда сопутствует летчикам), высота, показываемая высотомером, почти совпала с истинной. Молодчий резко взял штурвал на себя, и самолет, как бы ожидавший этого движения, заскользил по земле, прополз на брюхе метров тридцать и остановился. Состояние, вернее, чувства экипажа после завершения такого благополучного приземления (именно после, ибо до этого переживать было некогда) описать невозможно. Понять это может лишь авиатор, в особенности летчик… Слева, метрах в двадцати от самолета, едва виднелись контуры леса. Когда через час рассвело, оказалось, что впереди и позади самолета – заборы, справа – деревня, а слева – лес. Так опять благополучно закончился полет экипажа А. И. Молодчего на Берлин.

В том же году и примерно в то же время вылетел на бомбежку Будапешта экипаж летчика Д. И. Барашева из 752-го полка. Командир он был совсем молодой, напористый, энергия его не поглощалась полностью боевыми вылетами, и он всегда искал для нее дополнительный выход и порой находил его, как мы выражались, в воздушном лихачестве. Человек он был неуемный и, надо сказать, доставлял немало хлопот командиру полка Ивану Карповичу Бровко, которого, как я уже говорил, за его отношение к людям и почти вровень с остальными личную боевую работу летчики называли «Батей». Придя на цель и отбомбившись, самолет Барашева получил прямое попадание, загорелся и, неуправляемый, начал падать. Экипаж был вынужден покинуть самолет на парашютах. Попытки Барашева после приземления найти кого-либо из своих товарищей не увенчались успехом. Вот здесь-то и проявилась вся натура этого человека.

Приземлившись ночью вблизи какой-то сортировочной железнодорожной станции в пригороде Будапешта и обнаружив, что продолжавшаяся бомбежка загнала людей в укрытия, летчик решил спрятаться в стоявшем на пути железнодорожном составе, надеясь, что там его искать не будут. Он забрался в вагон с углем. Когда налет кончился, состав тронулся. Куда, в каком направлении, пилот определить не мог. Усталость взяла свое, он и не заметил, как заснул. Когда проснулся, поезд продолжал движение. На стоянках, весьма длительных, Барашев слышал незнакомую речь и определить, где находится, не мог. День сменялся ночью, и опять настал день, а состав все шел и шел с продолжительными остановками. Так минуло несколько суток – без глотка воды, без крошки хлеба. Длительность пути навела Барашева на мысль: уж не идет ли этот состав на территорию Советского Союза и не везут ли его ближе к дому?! Затеплилась надежда. Вскоре эта догадка подтвердилась: однажды ночью он услышал русскую речь. Стало ясно, что он хоть на оккупированной, но на родной земле. Барашев, конечно, обрадовался, но понял, что немедленно нужно уходить, так как, видимо, эшелон вот-вот прибудет к месту назначения и начнется разгрузка.

Удачно бежав из эшелона, он попал в лес, где встретил партизан, и установил, что находится в Белоруссии. Самостоятельно пробравшись через линию фронта, Барашев явился в свою часть. Через день-два, забыв обо всех лишениях и опасности, которые ему пришлось испытать, он как ни в чем не бывало уже продолжал свою боевую работу. Ничто не могло охладить его натуру. В истории части эпизод этот описан несколько по-другому. Мне лично он известен таким, каким я его и привожу. В скором времени Барашев стал Героем Советского Союза. Полк, в котором он нес боевую службу, в общей сложности дал стране двадцать девять Героев Советского Союза!

Спустившиеся вместе с Барашевым члены его экипажа Травин и Андриевский были схвачены немцами. После допросов и пыток их заключили в концлагерь, где оба они заболели. Андриевский погиб там, а Травина весной 1943 года при освобождении Курска спасли части Красной армии, и он вновь летал.

26 марта 1943 года, в день присвоения Д. И. Барашеву звания Героя Советского Союза, в полку состоялся торжественный митинг. После митинга с наступлением темноты, когда началась боевая работа, Барашев в ответ на присвоение ему звания Героя совершил ночью четыре боевых вылета.

Осень 1942 года не баловала летчиков хорошей погодой. Частые туманы и дожди не давали возможности подняться в воздух. Но коммунист Барашев не мог усидеть на земле и не давал покоя командиру полка, упрашивая «Батю» разрешить ему полетать, разбомбить какой-нибудь мост врага. При этом он уверял Бровко, что обманет зенитки противника и возвратится вовремя. Командир уступал его просьбам. В одном из полетов Барашев с малой высоты сбросил бомбы на аэродром Тацинская и на повторном заходе обстрелял стоянки вражеских самолетов. Таким образом он вывел из строя три самолета и поджег склад с боеприпасами, чем вызвал панику среди работавших на аэродроме немцев. Возвращаясь на свой аэродром, в условиях плохой видимости (не более 600–800 метров), он обнаружил и разогнал пулеметным огнем три обоза фашистов. Такие же дерзкие штурмовые удары наносили врагу экипажи Сидоришина, Дружкина, Блюденева, Алина.

Не раз экипаж Барашева вылетал и на воздушную разведку. Однажды летчик заметил в воздухе самолет противника с зажженными огнями. Имея запас высоты, Барашев сблизился с ним, стал на параллельный курс и дал команду стрелку-радисту Подчуфарову в упор расстрелять вражеского стервятника. Несколько минут спустя Барашев подобным же образом разделался со вторым бомбардировщиком Ю-88.

Этот отважный герой Великой Отечественной войны погиб в ночь на 20 августа 1943 года. В канун последнего своего взлета, прибыв с экипажем на аэродром, Барашев, как всегда, сразу же пошел к своему самолету проверить его готовность и узнать, сколько подвешено бомб. Техник самолета Лебедев доложил, что машина готова к вылету, подвешено полторы тысячи килограммов бомб – десять «соток» и одна ФАБ-500 снаружи. Барашев, привыкший летать с солидным грузом и знавший, что полк борется за повышение бомбовой нагрузки, приказал подвесить еще одну ФАБ-500. Техник ответил, что на складе бомб нет. Тогда летчик вскочил на подножку бензозаправщика и куда-то уехал. Минуло всего каких-нибудь десять – пятнадцать минут, и на дороге, ведущей ко второй эскадрилье, в облаках пыли показался бензозаправщик, но теперь он шел очень медленно. На подножке стоял и поглядывал назад Барашев, а за машиной, привязанная толстым тросом за тару, волочилась «пятисотка». Подъехав к самолету, Барашев распорядился подвесить вторую ФАБ-500. Получив команду на вылет, он одним из первых поднялся в воздух, в положенное время передавал радиограммы. При прохождении Старого Оскола на обратном маршруте в 23 часа 50 минут экипаж сообщил: «Успешно выполнил задание. Готовьте бомбы на повторный вылет». После этого – молчание. На командных пунктах полка и дивизии всю ночь тщетно ждали самолет Барашева…

В истории боевого пути части сохранилась такая запись: «В 00 часов 10 минут погиб лучший экипаж Героя Советского Союза гвардии старшего лейтенанта Д. И. Барашева. Вместе с ним погибли и его боевые друзья – штурман гвардии старший лейтенант Травин, стрелок-радист гвардии старшина Подчуфаров».

22 августа весь полк и население Липецка проводили в последний путь славных соколов. Барашев, Травин, Подчуфаров были похоронены на центральной площади города. Сейчас там стоит обелиск. На родине Героя Советского Союза Д. И. Барашева, в Моршанске, в краеведческом музее, есть уголок, посвященный летчику. Там же экспонируется и вымпел его имени.

Не раз отличался в боях летчик этого же полка капитан Тихий. Во время атаки фашистского истребителя с самолета Тихого была сорвана чуть ли не вся обшивка, и на обратном пути в районе города Проскурова с высоты 2700 метров он перешел в пике. Капитан Тихий дал команду экипажу прыгать с парашютами, но, услышав стон раненого радиста Котельникова, отменил ее и приложил все усилия, чтобы вывести самолет из пике. На высоте 400 метров ему удалось выровнять машину, привести и посадить ее на свой аэродром. Радист был спасен. Это не единственный случай, когда капитан проявлял и отвагу, и мастерство пилотажа. Однажды после выполнения боевого задания на самолете Тихого заклинило правый мотор. Самолет шел на одном моторе, потерял высоту, экипаж вынужден был выброситься на парашютах. Минуло несколько дней, и, к всеобщей радости, на аэродроме, в своем полку появились переодетые в штатское капитан Тихий и оба члена его экипажа – капитан Петелько и старшина Ковалев.

Редчайший случай в истории авиации произошел со штурманом того же 752-го полка Иваном Михайловичем Чиссовым.

25 января 1942 года Чиссов в составе экипажа летчика Жугана вылетел на боевое задание. Отбомбившись по цели, бомбардировщики возвращались домой. Неподалеку от линии фронта на них напали «мессершмитты». Несколько наших самолетов были сбиты. На машине Жугана были перебиты рули управления. Командир дал команду прыгать. Выполняя приказ, старший лейтенант Чиссов на высоте 7000 метров покинул самолет, но, заметив, что вражеский истребитель кинулся за ним, пытаясь расстрелять его в воздухе, не стал раскрывать парашют, а пошел затяжным прыжком и потерял сознание. За воздушным боем с земли следили кавалеристы армии генерала Белова. Они заметили, куда упал летчик, и поспешили к тому месту. Каково же было их удивление, когда они увидели парашютиста живым! Упав на покрытый толстым снегом скат оврага, Чиссов начал скользить вниз, ко дну. Так и уцелел. После госпиталя его направили в летное училище штурманом-инструктором. Он и сейчас жив-здоров, работает пропагандистом Центрального Дома Советской армии, подполковник запаса.

Об одном из Героев, а вернее, дважды Герое, богатыре Великой Отечественной войны, я хотел бы рассказать особо.

Василий Осипов пришел на фронт юношей, незадолго перед тем окончив авиационное училище в Чкалове. Ему было двадцать два года, когда он совершил первый боевой вылет. Его отличали железное упорство и настойчивость. Как бы ни бушевал огонь немецких зениток, как бы ни слепили глаза вражеские прожекторы, он смело шел к заданной цели и не возвращался до тех пор, пока не обрушивал на врага весь запас бомб. Я назвал его богатырем, хотя во внешности этого человека не было ничего богатырского. Простой русский паренек, с острыми озорными глазами, небольшого роста, худощавый, он нисколько не походил на сильного человека. «И как ты, Вася, попал в бомбардировщики? Тебе бы на «ястребке» летать в самый раз, да и то скорость маловата», – шутили однополчане. И правда, внешний облик Василия как-то уж очень не вязался с его внутренними качествами: в этом невысоком, хрупком на вид человеке таилась та величайшая сила, которая делает наш народ непобедимым.

Сидит в бомбардировщике под колпаком за штурвалом, его и не видать. Однако враги не однажды испытали на себе его несгибаемую волю, силу характера. Не зря про него говорили в полку: «Упорный, ни за что не уступит, поборет и врага, и воздушную стихию». Он сливался с машиной как бы в одно целое, управлял ею так, как никто.

На первые боевые задания Осипов летал днем. Ветераны АДД хорошо помнят, что это были за полеты. Немцы вели себя нахально, нередко одному нашему бомбардировщику приходилось вступать в бой со звеном, а то и с пятью стервятниками. Вылетел как-то Осипов бомбить скопление вражеских танков. День выдался ясный; пыль, поднятая гусеницами, густой завесой покрыла танковую колонну. Бомбить неприцельно бесполезно. И наши летчики пошли на хитрость. В то время как первое звено стало бомбить горловину дороги, остальные звенья ушли в зону ожидания. Расчет оказался верным: дорога была разрушена, и танки остановились. Поднявшийся ветер развеял пыль, и тогда летчики обрушили на врага всю силу своего бомбового удара. Движение танковой колонны было задержано по крайней мере на пять-шесть часов. Однако этот налет дорого стоил нашим летчикам. Вызванные с ближайшего аэродрома немецкие истребители благодаря своему численному превосходству сумели нарушить строй наших самолетов и сбили несколько машин. Осипов видел, как в небе один за другим раскрывались белые парашюты и как самолеты горящими факелами врезались в землю. В этом бою молодой летчик использовал все возможности своего бомбардировщика, чтобы не только уклониться от атак истребителей, но и проучить немцев. Мгновенно оценивая ежесекундно менявшуюся обстановку, он приказывал стрелкам открывать огонь, и в итоге были сбиты два немецких истребителя. Крепко досталось и бомбардировщику Осипова: один мотор был разбит, другой поврежден, не обошлось и без пробоин, техники насчитали потом несколько сотен дырок. «Как ты смог долететь?» – спрашивали они. «На своем сердце», – отшучивался Осипов.

20 июня 1942 года Василию Осипову, как и другому нашему асу, Павлу Тарану, было присвоено звание Героя Советского Союза, а в 1944 году так же, как и Павел Таран, он получил вторую Золотую Звезду.

Что ни вылет у Василия Осипова, то подвиг. Как-то от партизан пришло донесение, что в центре одного южного города, в здании школы, расположился штаб крупного немецкого соединения. Командир части вызвал к себе Осипова, дал ему точный «адрес» и приказал разбомбить этот штаб. Летчик подошел к городу на рассвете, под облаками, точно сориентировался, нашел указанное здание и сбросил на него 500-килограммовую бомбу. Убедившись, что цель поражена, он ушел в облака и с сознанием выполненного долга возвратился домой. Некоторое время спустя партизаны сообщили, что, угодив в школу, где помещался немецкий штаб, «пятисотка» полностью разрушила ее, похоронив под обломками находившихся там немецких офицеров.

Василий Николаевич Осипов – ленинградец. В городе Ленина прошло его детство, там он окончил десятилетку, там, уходя на фронт, оставил отца, мать и сестру с тремя ребятишками. Когда Ленинград был окружен кольцом вражеской блокады, Василий воевал на юге и ничего не знал о своих близких. Легко представить себе его волнение, когда он узнал о решении командования направить его на север для участия в освобождении Ленинграда. И вот он подходит к дому, где жил еще так недавно, и… не застает в живых никого: ни стариков, ни сестры, ни малышей. Их убил враг. Надо ли говорить о чувствах, какие испытал летчик!

Той же ночью он принял участие в массированном налете нашей авиации на военные объекты в глубоком тылу противника. Никогда он еще не бомбил с такой яростью. Отбомбившись, он возвращался на свой аэродром, брал новый запас бомб – и опять в бой. Это была ночь мщения…

С первого дня войны громил немецко-фашистских захватчиков на своем дальнем бомбардировщике Михаил Симонов. Человек редкого летного дарования, мастерства и русской смекалки, он летал на ближние и дальние цели ночью и днем, в ясную и нелетную погоду.

Однажды, снизившись до трехсот метров, Симонов штурмовал танковую колонну. Танки загорелись. Но и у нашего самолета был подбит мотор. Летчик на высоте ста метров прошел на одном моторе 370 километров, дотянул до своего аэродрома и благополучно приземлился. На протяжении первого военного года машину Симонова подбивали четыре раза, однако летчик неизменно приводил изрешеченный самолет на свой аэродром, спасая экипаж – штурмана Несмашного и стрелка-радиста Калашникова. Верный сын народа, патриот Михаил Симонов в 1942 году был принят в ряды нашей Коммунистической партии.

Игнатий Шестопалов в канун войны попал в эскадрилью капитана Рогова. Командир полюбил молодого пилота. «Вот тебе задача, – говорил капитан, – вытянешь, еще дам. Будешь летать у меня лучше всех». Война выявила недюжинные способности Игнатия Шестопалова. Бомбардировщики не всегда вылетают в день по два раза, а он без особого напряжения летал и по три. Уставая от полетов, на его машине менялись штурманы, а он готов был лететь и в четвертый раз! Сколько бы ни встречал он на своем пути фашистских стервятников, ни один не мог помешать ему дойти до цели. Неутомимостью и мастерством он был сродни Барашеву.

И таких летчиков высочайшего класса было в АДД немало. Их бесстрашие, искусство вождения самолета и чувство товарищества, их подвиги поистине легендарны и никогда не забудутся.

Под стать нашим славным соколам были стрелки и стрелки-радисты, от которых во многом зависело выполнение боевого задания. Собственно, экипаж бомбардировщика, как бы ни были различны по своим склонностям и характерам входившие в него люди, – это единое целое, сгусток энергии, воли и мысли, устремленный к одной цели – одолеть врага, уничтожить его. До тех пор пока единство мысли и воли не нарушено, экипаж несет свою боевую вахту и препятствий для него не существует. Стоит такому единству нарушиться, как неуязвимость, а проще говоря, безопасность полета снижается, а вместе с тем и возможность успешного выполнения боевого задания. Уровень готовности того или иного экипажа к выполнению боевой задачи у нас в армии называется сколоченностью экипажа. Только слаженность, высокие морально-политические качества каждого члена экипажа могут обеспечить успех в бою. А вот и примеры.

Самолет одного из полков 36-й авиадивизии дальнего действия полковника В. Ф. Дрянина возвращался с боевого задания. Неожиданно из облаков выскочили три вражеских истребителя и набросились на бомбардировщик. Пользуясь численным превосходством, они проводили одну атаку за другой. И здесь показал себя стрелок-радист сержант Мельник. Будучи в первой же атаке ранен, он не растерялся и вел прицельный огонь по стервятникам. Уже повторно раненный, он сбил один истребитель, а остальные после этого прекратили атаки. От потери крови Мельник потерял сознание, но экипаж и самолет были спасены.

В воздушном бою Мельник получил шестнадцать ранений, и казалось, не было места на его теле, куда бы не попала вражеская пуля. После нескольких недель лечения в госпитале сержанту Мельнику предоставили шестимесячный отпуск, однако он отказался от отпуска и вернулся в свою часть.

Вот еще характерный эпизод из боевых будней той же дивизии полковника В. Ф. Дрянина. Одно из звеньев 42-го авиаполка, ведомое штурманом эскадрильи майором Полянским, было атаковано пятью «мессершмиттами». Бой приняли в плотном строю, и два вражеских истребителя были сразу сбиты. Оба стрелка Полянского были ранены. Получивший смертельное ранение стрелок-радист Пищенко, собрав последние силы, тремя длинными очередями сбил еще один истребитель. Два уцелевших «мессера» продолжали атаковать беззащитный бомбардировщик. Спасла взаимная выручка: Флягин, стрелок-радист ведомого самолета, сбил четвертый «мессер», и только после этого прекратил атаки и ретировался последний, пятый по счету.

Два наших стрелка погибли в этом воздушном бою, но звено бомбардировщиков вернулось на свой аэродром. Следует отметить, что личный состав этого полка успешно провел сорок воздушных боев с истребителями противника.

Вот что такое сколоченные экипажи, воля и взаимная выручка в бою. Монолитность экипажа – основа успешного выполнения боевого задания. Мной приведены здесь лишь два примера и только из одной дивизии.

Конечно, и в других полках достойно несли свою нелегкую службу стрелки и стрелки-радисты. Четыре Me-109 и один Ю-52 сбил, например, Герман Григорьевич Базилевский, начавший свою службу в 212-м полку. И хотя он неоднократно был ранен, продолжал летать. Сын туркменского народа Малик Чарыевич Чарыев также провел немало воздушных боев, имел ранения, признавался негодным к летной работе, но продолжал летать до конца войны и громить ненавистных фашистов, за что имеет немало наград. Я думаю, нет такого боевого полка АДД, где не прославили бы себя верные помощники летчиков – стрелки и стрелки-радисты.

Разумеется, далеко не всякий раз наши боевые вылеты заканчивались благополучно. АДД, выполнявшая свою нелегкую миссию в особо опасных условиях, связанных с дальними полетами над территорией противника, подчас несла весьма ощутимые потери. Например, с 11 по 31 мая 1942 года лишь при десантных операциях для обеспечения группы генерала Белова, действовавшей в тылу противника, при выброске десанта и груза мы потеряли 18 самолетов, из которых 10 были сбиты истребителями.

Гибель товарищей как бы удесятеряла боевой напор тех, кто становился на их место. Героизм проявляли и те, кто обеспечивал наши полеты. У авиационного техника И. Таранова от простуды и воздействия бензина разболелись руки, да так, что врачи временно запретили ему работу на аэродроме. Он же, превозмогая физическую боль, не отходил от машины и продолжал готовить ее к боевым вылетам. «С первых дней войны я летаю на машине, подготавливаемой в полет младшим воентехником Тарановым, – писал во фронтовой газете летчик старший лейтенант И. Рябоконь, – и все мои полеты я мог проводить, не волнуясь за материальную часть. Я знал, что она находится в надежных руках». Такие наши воентехники, как Таранов, были прочно связаны с экипажами, зачастую обучали штурманов и стрелков разрядке самолета на случай посадки не на свою базу – экипажам не раз приходилось делать это, и они отлично справлялись с непривычной, а главное, чрезвычайно опасной работой.

Шофер-красноармеец Кутяпов во время заправки бомбардировщика заметил, что от огня стоявшей невдалеке грелки на самолете неожиданно вспыхнул бензин. Кутяпов не растерялся. Он быстро отвел автомашину в безопасное место и взобрался на плоскость самолета. Пламя все сильнее разгоралось на поверхности крыла и в баках. Полой шинели и голыми руками красноармейцу удалось сбить огонь снаружи, но изнутри пламя продолжало рваться. Тогда отважный шофер решил своим телом закрыть отверстие бака, преградить доступ воздуха и тем самым погасить огонь. Он сильно обжегся, но не дрогнул и спас самолет.

Каждый в АДД, на какое бы место ни поставила его война, вносил свой личный вклад в борьбу с врагом. Повара Дьяконова наши товарищи уважали не только за кулинарное мастерство, но и как отважного бойца. Однажды в бою немцы захватили в плен группу красноармейцев, среди которых оказался наш повар. Дьяконов не только сам вырвался из плена – он сумел спасти двух бойцов.

Выше уже говорилось, что многие наши летчики, штурманы, стрелки, стрелки-радисты, считавшиеся пропавшими без вести, возвращались с оккупированных территорий, бежали из плена, пробирались с помощью партизан через линию фронта. Они приносили вести из временно оккупированных фашистами советских районов.

Надо сказать, на боевой работе экипажей сказывались и письма из дома. Нетрудно представить себе, с каким гневом в сердце уходили экипажи на задание, прочитав, к примеру, такое письмо: «Во-первых, сообщаю, что хаты своей у нас теперь нет, ее сожгли проклятые фашисты. Лошадь, хлеб и всю одежду также забрали. Я осталась в одном платье. Ковалевки тебе сейчас не узнать. Вместо 35 домов осталось 9, остальные все сожжены немцами, жителям нашей деревни пришлось зимовать на улице. Однажды немецкий офицер с солдатами зашел к нам и приказал мне везти вместе с ними награбленное имущество. Я наотрез отказалась. Тогда они силой усадили меня в сани и повезли раздетую. Мать, которая умоляла офицера отпустить меня, солдаты избили до потери сознания. Я еле добралась до деревни. Пять дней жили в лесу в землянке. Нас собирались угнать куда-то в Германию, но не успели. 19 января мы услышали перестрелку. Какая радость охватила нас, когда мы узнали, что в Ковалевке Красная армия! Мать наша обнимала бойцов, плакала от радости, рассказывала, сколько горя принесли немцы…»

Передо мной – пачка наградных листов на летный состав АДД за 1942 год. О представлении к ордену Ленина Романа Андреевича Тюленева и Михаила Алексеевича Брусницына я уже писал. Василий Петрович Бобков, Иван Исидорович Старцев представлены к ордену Красного Знамени, Сергей Николаевич Леонтьев – к ордену Красной Звезды… А в графе «Краткое конкретное изложение личного боевого подвига или заслуг», в частности, о Старцеве сказано: «При бомбардировании шоссейного моста через р. Волгу был ранен осколком зенитного снаряда в левый бок и лично, сохранив спокойствие и выдержку, привел самолет на свой аэродром. Через две недели после ранения снова выполнял боевые задания».

Сергей Иванович Куликов представлен к ордену Красного Знамени. А вот еще один наградной лист на С. И. Куликова – теперь уже он представляется к званию Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали Золотая Звезда. К званию Героя Советского Союза представлены Иван Федорович Андреев, Михаил Васильевич Симонов, Иван Федорович Матвеев, Гавриил Васильевич Лепехин, Юрий Николаевич Петелин, Сергей Михайлович Романов, Федор Федорович Степанов, Алексей Дмитриевич Гаранин…

Сколько их, наградных листов, – не счесть! И за каждым наш современник, человек героического характера и героической биографии. Есть среди наградных листов и особо примечательные. Командир звена капитан Александр Кузьмич Кувшинов представлялся к ордену Ленина. Представление подписано командованием полка и одобрено вышестоящими начальниками. А вот заключение Военного совета АДД: «Достоин высшей правительственной награды – Герой Советского Союза». И летчик Кувшинов Указом Президиума Верховного Совета СССР от 20 июня 1942 года был удостоен этого звания. Василий Александрович Борисов представлялся к ордену Отечественной войны 1-й степени. Как и в случае с Кувшиновым, представление это тоже было подписано и одобрено. Военный совет АДД, ознакомившись с боевой работой Борисова, решил, что он заслуживает звания Героя Советского Союза, и он был удостоен Золотой Звезды. Валентин Егорович Ситнов, Борис Ермилович Тихомолов, Яков Иванович Пляшечник представлялись к ордену Красного Знамени. Всем троим присвоено звание Героя Советского Союза.

В кратком изложении боевого подвига Я. И. Пляшечника говорится: «С 20.2 на 21.2.42 г. – выброска десанта корпуса генерала Левашева в районе д. Луги – корабль тов. Пляшечника был атакован при подходе к цели двумя ночными истребителями Ме-110. С первой атаки был убит воздушный стрелок в носовой рубке, тяжело ранен помощник бортового техника. В последующих атаках был выведен из строя один мотор и загорелись бензиновые баки. Несмотря на создавшиеся тяжелые условия полета, товарищ Пляшечник проявил исключительное мужество и патриотизм… Задание было выполнено, и десант был выброшен в назначенное место. Одновременно с выброской десанта были приняты все меры к тушению пожара на корабле. Несмотря на бушевавший огонь на левой плоскости, тов. Пляшечник уверенно вел корабль на свою территорию и заявил: «Лучше сгореть в воздухе, нежели садиться на территории противника». В тяжелой обстановке тов. Пляшечник пролетел на горящем самолете более 100 километров над территорией противника, посадку произвел на своей территории… Посадка произошла благополучно, сохранен экипаж и самолет».

К марту на счету Пляшечника было уже 74 вылета на бомбометание по аэродромам, переправам, скоплениям танков и живой силы противника, а также с выброской десантов, грузов и листовок. И неудивительно, что под представлением этого замечательного летчика к ордену Красного Знамени Военный совет АДД записал: «Достоин высшей правительственной награды – звания Героя Советского Союза».

Листаю архивные документы, пожелтевшие страницы газет, старые наградные листы с фамилиями наших летчиков, штурманов, стрелков и стрелков-радистов и словно воочию вижу погибшего в бою Героя Советского Союза красавца капитана Даньщина и ныне здравствующего дважды Героя Советского Союза генерал-лейтенанта авиации Александра Молодчего… Вижу их мужественные, опаленные испытаниями войны лица. Их, живых и мертвых, память воскрешает молодыми. И хочется, чтобы новые поколения нашей молодежи узнали о них как можно больше, запомнили их имена. Русские, украинцы, белорусы, казахи, грузины – представители почти всех народов нашей Родины, они проявляли чудеса героизма в самый тяжелый период войны.

Я верю, что когда-нибудь в Москве будет сооружен монументальный памятник советскому летчику. И будет он олицетворять собой героизм всех поколений наших славных авиаторов. К подножию этого памятника люди будут приносить цветы – дань безмерного уважения к памяти тех, кто в грозовом военном небе заслонил, защитил Родину своими могучими крыльями. Среди них были и Михаил Угрюмов, и Владимир Мачеидзе, и Алексей Рогов, один из первых в Дальней авиации Героев Советского Союза…

Встают и встают перед глазами мои боевые товарищи. Тогда, в войну, мы все были равны перед лицом опасности – от рядового пилота до командующего. Служба в авиации сплачивает людей особенно крепко. Об этом очень точно сказал в одном из своих стихотворений молодой поэт и авиатор Феликс Чуев:

Все шире развертывались боевые действия наших партизан в тылу врага. Стихийно возникали партизанские группы и отряды, их боевая работа требовала организованного руководства и управления. Во главе этого важного дела, главнокомандующим всем партизанским движением в нашей стране был поставлен Климент Ефремович Ворошилов, а начальником Центрального штаба партизанского движения – первый секретарь ЦК КП(б) Белоруссии Пантелеймон Кондратьевич Пономаренко, человек весьма энергичный, как мне довелось убедиться в дальнейшем, с широким кругозором. Общение с ним было чрезвычайно полезным, расширяло границы познания.

Как-то И. В. Сталин сказал мне, что Авиации дальнего действия нужно взять на себя планомерное обеспечение боевых действий партизан и что этот вопрос нужно включить в повседневную боевую деятельность АДД.

– Потребности партизан в помощи авиации будут большие, – продолжил он, – но полностью обеспечить все эти потребности, конечно, невозможно, ибо в ущерб основной деятельности АДД это делать нельзя. Держите нас все время в курсе партизанских вопросов и, если будут возникать трудности, советуйтесь. Связь по всем делам держите с Ворошиловым и Пономаренко.

Здесь мне хотелось бы остановиться, очень коротко, на партизанском движении и его «удельном весе» во время войны. Надо сказать, в оценке партизанского движения имеются разные мнения. Некоторые товарищи, имевшие прямое отношение к боевым действиям партизан, считают, что оно имело исключительное значение во время войны для боевых действий наших фронтов; другие, которые не имели прямого отношения к партизанскому движению, наоборот, рассматривают его как не имевшее какого-либо особого значения в войне.

По роду службы мне довелось соприкасаться с партизанским движением с самого его начала и до конца и, естественно, присутствовать при решении многих вопросов И. В. Сталиным и К. Е. Ворошиловым. Партизанское движение всячески поощрялось. Были проведены большие мероприятия по расширению, популяризации и руководству этим движением.

Создание при Ставке командования партизанским движением говорит о том значении, которое придавало руководство нашей страны партизанской борьбе. Собственно партизанское движение Сталин считал частью вооруженных сил, ведущей боевые действия в тылу врага.

Главным в партизанском движении считалось то, что оно отвлекало на себя определенную часть фашистских войск, которые, не будь партизан, использовались бы непосредственно на фронтах, а также то, что, действуя на коммуникациях противника, они нарушали до известной степени планомерность и, следовательно, бесперебойность снабжения фашистских войск. Серьезное значение придавалось самому существованию партизанского движения – как моральному фактору, воздействовавшему и на население, оставшееся на временно оккупированной территории, и на дислоцирующиеся там войска противника.

Наличие партизанского движения имело и определенное международное значение. В 1942 году оно было особенно развито в Белоруссии, в северо-западных районах нашей страны, на Смоленщине и на Брянщине.

Первым партизаном, с которым мне довелось познакомиться у Сталина, был Д. В. Емлютин – командир одного из крупных отрядов, действовавших в Брянских лесах.

Вскоре после встречи с Емлютиным я побывал у К. Е. Ворошилова, у которого находился и П. К. Пономаренко. Были обсуждены в общих чертах вопросы, связанные с использованием авиации в партизанском движении, а также определен порядок совместной работы. Климент Ефремович просил перебросить два самолета с грузом соли в отряд Емлютина, где началась цинга. В ту же ночь задание было выполнено, и, честно говоря, этому, с моей точки зрения, незначительному факту я не придал особого значения.

Будучи у Верховного и доложив об очередных результатах боевой работы АДД, я ждал указаний.

– А больше никаких полетов не было? – спросил Верховный.

– Нет, товарищ Сталин, не было.

– А вы ничего не забыли?

Быстро перебрав мысленно все, что было доложено, я уверенно ответил:

– Нет, товарищ Сталин, ничего не забыл.

– А к Емлютину вы летали?

– Да, товарищ Сталин, туда летало два «дугласа», отвезли соль. У Емлютина в отряде цинга. Товарищ Ворошилов просил забросить к ним соль, что мы и сделали.

– А почему же вы нам об этом ничего не сказали? Мы же условились с вами, что вы будете нам рассказывать все, что касается вопросов обеспечения партизан.

– Я считал это мелочью и сам уже забыл об этом.

– На войне мелочей нет, а память у вас, как мы знаем, хорошая. Не следует забывать о таких вещах. Мы вам претензий не предъявляем. Раз в отряде такое дело, соль нужно было забросить, но мы хотим обо всем этом знать от вас. Могут быть и такие случаи, когда вас о чем-то будут просить, а мы вам не посоветуем выполнять эти просьбы.

Походив немного по кабинету, Верховный продолжал:

– Ну, к примеру, допустим, кто-либо из партизан попросит вас регулярно доставлять продовольствие на весь отряд. Будет ли это правильным?

Еще не понимая, к чему клонится разговор, я молчал.

– Надо сказать, что всегда правильным это не будет. Почему? Потому что, если отряд, имея вооружение и боеприпасы, не может добыть себе продовольствие, – это не боевой отряд. Правилом может быть доставка в отряд боеприпасов и вооружения для ведения боевых операций. Доставка же продовольствия должна быть исключением и может быть допущена только тогда, когда население уже не может больше помочь партизанам и у них действительно нет возможности добыть пищу из-за отсутствия в этом районе продовольствия и у немцев. Партизанские отряды, которые могут существовать только на продовольственном обеспечении, доставляемом из Красной армии, нам не нужны. Их нужно вливать в другие боевые отряды или вывозить и вливать в состав частей Красной армии…

Теперь мне стало ясно, что Сталин, узнав от кого-то о доставке соли в отряд Емлютина, ждал от меня доклада об этом и, не услышав его, видимо, был обеспокоен тем, понимаю ли я задачи, стоящие перед партизанами.

– Передо мной, товарищ Сталин, никто не ставил вопросов о снабжении партизанских отрядов только продовольствием.

– Я в этом не сомневаюсь, но хотелось бы, чтобы и вы четко представляли себе задачи нашего партизанского движения, и, когда вы рассказываете нам о вашей работе для партизан, пожалуйста, ничего не забывайте.

Разговор на эту тему был закончен, и я сделал из него соответствующие выводы.

Нам приходилось не только снабжать партизанские отряды всем необходимым для ведения боевых действий и вывозить оттуда раненых, женщин и детей, но порой и спешить к ним на выручку, так как время от времени партизаны попадали в сложное положение.

Вот, например, о чем просил меня 6 июля 1942 года начальник Центрального штаба партизанского движения П. К. Пономаренко: «Прошу Вашего распоряжения помочь партизанскому отряду и разбомбить скопление немцев в тысячу восемьсот человек с техникой в населенных пунктах: с. Семеновское (восемнадцать километров северо-западнее г. Севск) и с. Алекшковичи (двадцать три километра северо-западнее г. Севск) Суземского района Орловской области, после чего партизаны уничтожат группировку».

Или:

«Объединенные партизанские отряды Емлютина, Бондаренко в лесах южнее Брянска ведут упорные бои с регулярными немецкими частями, – писал он же 11 августа. – Противник, 134-я пехотная дивизия немцев и восемь карательных батальонов общей численностью около одиннадцати тысяч человек с артиллерией и танками, занял Локоть, Негино, Суземка. Бои развернулись в лесу.

Сегодня получена радиограмма от партизанских отрядов с просьбой бомбить следующие пункты скопления противника: Локоть, семьдесят шесть километров юго-восточнее Брянска, – до пяти тысяч человек. Негино, Суземка, сто шесть километров южнее Брянска, – до пяти тысяч человек. Навля, сорок семь километров юго-восточнее Брянска, – скопление пехоты, Синезерки, тридцать километров юго-восточнее Брянска, Выгоничи, двадцать километров юго-западнее Брянска.

Имея в виду огромное значение бомбежки для поднятия боевого духа партизан, прошу удовлетворить просьбу партизан».

На этом документе резолюция: «Начальнику штаба. Сообщите т. Пономаренко – 747-й полк выполнит эту задачу. Командующий». И далее: «Тов. Пономаренко передано по телефону».

А вот документ от 15 августа 1942 года:

«Противник для борьбы против партизан, действующих в лесах Клетнянского, Жирятинского, Мглинского и Почепского районов, сосредоточил крупные силы. В Клетне – свыше трех тысяч человек немцев и полиции. Мглин – шестьсот пятьдесят человек. Унеча – крупные силы, и ожидается прибытие двух полков с артиллерией. Партизанские отряды находятся в лесах, окруженных карательными отрядами. Прошу оказать помощь бомбежкой населенных пунктов: Клетня, Унеча, Почеп. Пономаренко».

На документе резолюция: «Начальнику штаба. Рассчитайте, сколько самолетов нужно, и доложите».

Передо мной еще один документ той поры. В нем говорится:

«Генерал-лейтенанту Голованову, г. Москва. Направляю вам ведомость-заявку на потребное количество самолетовылетов для обеспечения партизанских отрядов, действующих в тылу противника. Представленную записку прошу включить в план вашей работы.

Для лучшей увязки в работе по перевозкам прошу выделить одну эскадрилью самолетов и оперативно подчинить мне. О вашем решении прошу поставить меня в известность.

Приложение: ведомость-заявка на перевозку в августе месяце 1942 года. Начальник Центрального штаба партизанского движения Пономаренко».

По представленной заявке для обеспечения боевых действий партизанских отрядов нужно было в августе 1942 года перебросить 1476 человек и около 70 тонн груза. В сентябре – 1370 человек и уже 620 тонн груза. Пункты, куда нужно было доставить людей и груз, находились от Москвы на расстоянии от 300 до 1500 километров. Доставка была в основном рассчитана на десантирование. Все точки выброса экипажи должны были находить в малонаселенных, а потому труднообнаруживаемых местах, обычно по выложенным кострам и условным сигналам ракет, а это весьма и весьма непросто.

Пока что я перечисляю совершенно непохожие друг на друга задачи, которые должна была выполнять АДД. Кроме того, нужно было учесть заявки фронтов по выбросу специальных групп в тыл противника. Вот одна из заявок: «Военный совет Западного фронта просит оказать содействие в представлении штабу фронта четырех «дугласов» для выброски спецгрупп и груза в тыл врага в ночь на 30.8.42 г.».

А, как известно, фронтов было у нас немало. Можно здесь же упомянуть о заявках Главного политического управления Красной армии на полеты по глубоким тылам противника для разбрасывания листовок. Приходилось также выполнять заявки на полеты в Польшу, Венгрию, Чехословакию, Румынию, Финляндию, Болгарию, Германию со спецзаданиями. Иногда бывали и такие заявки: «Командующему АДД генерал-лейтенанту Голованову. Начальник инженерных войск Красной армии в период 5–8 сентября 42 г. специальными радиосигналами производит ряд взрывов в тылу у противника. Прошу ночным наблюдением с самолетов установить контроль за результатами взрывов».

И так далее.

Я привожу здесь данные в основном за июль, август и часть сентября 1942 года для того, чтобы читатель мог хотя бы примерно представить себе объем боевой работы, которую к тому времени выполняла организованная всего несколько месяцев назад Авиация дальнего действия. Такой быстрый и разносторонний, а вернее, всесторонний разворот деятельности АДД с соответствующими результатами был высоко оценен Ставкой.

Эта деятельность была отмечена тем, что уже в августе 1942 года в составе АДД, как я уже отметил, появились гвардейские полки и значительное число награжденных.

Действительно, какой подготовкой должен был обладать тот или иной экипаж, летая сегодня бомбить передний край обороны противника, где малейшая ошибка могла повлечь за собой падение бомб в расположение своих войск (надо сказать, что хотя и весьма редко, но все же такие случаи у нас бывали). А назавтра этот же экипаж отправлялся в глубокий тыл бомбить фашистское логово, а послезавтра он разыскивал где-то в лесах или болотах условные сигналы, выбрасывал спецгруппу и грузы и, возвратившись, на следующий день летел к партизанам.

Немало потрудились командиры всех степеней, чтобы иметь экипажи, готовые выполнить подобные задания. Главным, конечно, было желание самих экипажей выполнить любое задание. Слова Сталина о том, что «желание – это уже 75 процентов успеха», находили свое подтверждение.

Боевая активность частей и соединений АДД все нарастала. В июле мы сделали 4557 самолето-вылетов, а в августе – уже 6112. При этом следует отметить, что в августе 94 процента всех вылетов было проведено для обеспечения боевой деятельности Калининского, Западного и Сталинградского фронтов. Части АДД действовали в тесном контакте с войсками этих фронтов, наши представители находились на общевойсковых командных пунктах, и личное общение значительно помогало организации взаимодействия.

Боевые действия фронтов, в особенности Калининского (командующий генерал-полковник И. С. Конев) и Западного (командующий генерал армии Г. К. Жуков), серьезно затруднили осуществление планов противника на Сталинградском фронте, где фашистским войскам, как уже указывалось, не хватало резервов, которые приходилось перебрасывать из глубоких тылов, на что уходило много времени.

Следующий этап оборонительного сражения за Сталинград начался с отхода наших войск на внутренний оборонительный обвод. В это время, с 3 по 9 сентября, войска Сталинградского фронта предприняли наступление в районе Кузьмичи, и, хотя прорыв линии фронта не был осуществлен, задача отвлечения на себя значительной части наземных войск и авиации противника от центрального направления была выполнена.

АДД активно поддерживала наступление наших войск, бомбардируя вражеские боевые порядки на поле боя в районе Кузьмичи, Городище, Гумрак, Воропоново, противодействуя подвозке резервов и держа под ударами переправы через Дон на участке Вертячий – Калач, нарушала железнодорожные перевозки противника, бомбардируя железнодорожный узел Лихая и станцию Карповскую, уничтожала самолеты и разрушала летные поля на аэродромах Суровкина, Обливская, Сысойкин. Только с 3 по 13 сентября АДД сделала 1259 самолето-вылетов.

Примерно в это время Верховный, желая иметь объективную информацию, направил под Сталинград члена Государственного Комитета Обороны Г. М. Маленкова и Г. К. Жукова. Вместе с ними был послан и я. Командный пункт фронта находился в балке в районе то ли Большой Ивановки, то ли Новой Ивановки. Юго-Восточным (с 28 сентября Сталинградским) фронтом командовал А. И. Еременко. Ознакомившись с положением дел и посоветовавшись с командованием фронта, было решено провести ночную атаку, предварив ее массированным ударом с воздуха и короткой артиллерийской подготовкой. Дело это было новое. Было решено, что 150–200 самолетов АДД нанесут массированный удар по переднему краю обороны противника, затем артиллерия проведет артиллерийский налет, пехота внезапной атакой ворвется в траншеи противника и, используя растерянность и панику, добьется успеха.

Оперативный отдел фронта, начальником которого был генерал Рухле, должен был организовать светонаведение, а я отправился на ближайший аэродром, куда вызвал командиров дивизий для постановки задач. Вернувшись на КП, я застал там генерала А. И. Еременко и члена Военного совета фронта Н. С. Хрущева, с которым я встретился впервые. Доложив о готовности АДД к нанесению удара, я ушел проверить, как организуется светонаведение.

Нанесение удара было назначено к полуночи, времени впереди было много. Зная, что ночь будет безлунная, я решил проверить подготовку на месте и понаблюдать, как пойдет дело. Чем ближе к югу, тем темнее ночь. С наступлением темноты в двух шагах ничего не видать. Как-то пойдет атака, тут и направления-то в темноте не выдержишь?

Ожидая на возвышенности появления наших самолетов, я не был уверен, что найду дорогу обратно, так как светомаскировка соблюдалась по всем правилам и лишь со стороны переднего края время от времени поднимались осветительные ракеты да слышна была в ночной тишине отдаленная артиллерийская стрельба.

Вдали послышался шум моторов. Как-то там обозначено светонаведение? Самолеты шли на небольшой высоте. Вскоре я услышал характерный свист, и мне не пришлось думать, что это такое, рефлексы молниеносно сработали, я распластался на земле. Тут же начались разрывы длинной, прошедшей через меня, серии пятидесятикилограммовых бомб. Сомнений не осталось: по КП отбомбился наш ТБ-3, а гул подходящих самолетов все нарастал. Вскочив, я огляделся по сторонам, в ушах звенело, одна из бомб разорвалась в непосредственной близости, но, как говорят, слава Богу, разрывы прошли поверху балки и миновали КП.

А в это время уже слышалась канонада от рвущихся крупнокалиберных бомб и были видны их всполохи. Некоторое время спустя я услышал, что меня кто-то зовет. Я откликнулся, узнав голос генерала Степанова, бывшего члена Военного совета ВВС, который на одном из этих фронтов занимался делами авиации. Он передал, что меня разыскивает начальство, в чем я уже давно не сомневался, но предпочел остаться на своем месте до конца бомбардировки, ибо по опыту знал, что в связи с часто меняющейся обстановкой страсти быстро меняются. Остывают одни, появляются другие…

Когда я вернулся в блиндаж, Г. К. Жуков уже спал, а это безо всяких слов значило, что из затеи нашей ничего не получилось. Есть люди, которые по ходу развивающихся событий на поле боя почти безошибочно могут сказать, будет успех или не будет. К таким людям, по моим личным наблюдениям, относился и Жуков. По рассказу Маленкова, который еще не спал, события развивались следующим образом.

После обработки переднего края нашими самолетами и артиллерийского огневого налета должен был последовать доклад о начавшейся атаке пехоты. Однако такого доклада не последовало. Пришлось потребовать сообщения о действиях наших стрелковых частей. Ждать пришлось довольно долго, и лишь после повторных требований последовал доклад о том, что наша пехота ворвалась в первую траншею противника. После неоднократных запросов было сообщено, что взяты пленные. Потребовали доставить пленных, их не оказалось. Потребовали доставить документы пленных, они также отсутствовали. Жуков махнул рукой и лег спать.

Утренний разбор показал, что командование фронта не провело надлежащей организации ночной атаки в войсках, и последняя не состоялась. Не зная, куда идти, пехота и не пошла. Откуда брал данные о действиях пехоты оперативный отдел фронта, до сих пор для меня осталось загадкой.

В противоположность этому нужно сказать, что в ночных же условиях была организована и начата ночной атакой Берлинская операция и, как известно, она имела успех. Произошло это потому, что организацией ее в войсках занимался лично командующий фронтом Жуков и его штаб. За организацию же вышеописанной атаки пришлось отвечать генералу Рухле.

После проведенного разбора Жуков обратился ко мне и спросил:

– Как по-твоему, кто нас вчера отбомбил?!

– Я совершенно уверен, что отбомбился наш самолет, – ответил я, – но найти мы его с вами не найдем, потому что каждый экипаж уверен, что бомбил он немца.

– Я тоже вчера решил, что это наши, раз тебя вчера искали и не нашли, – сказал Георгий Константинович, и оба мы рассмеялись.

Вскоре командующим Сталинградским фронтом был назначен К. К. Рокоссовский, но фронт был переименован в Донской, а А. И. Еременко и Н. С. Хрущев остались командовать Юго-Восточным фронтом, но был он переименован в Сталинградский.

13 сентября противник прорвал нашу оборону и вышел непосредственно к Сталинграду. Начался новый период оборонительного сражения – уличные бои. В течение этого периода войска Сталинградского фронта неоднократно предпринимали наступательные операции из района Юзовка – Кузьмичи с целью прорваться к Сталинграду. Эти действия, хотя и не имели успеха, сыграли, однако, важнейшую роль в общем ходе боев за Сталинград, заставив противника снять часть войск, штурмующих город, на отражение наступления наших войск в районе Кузьмичи.

АДД в тесном взаимодействии с наземными войсками бомбила противника как непосредственно в городе, так и на ближайших подступах к нему, содействуя наступательным операциям войск Сталинградского фронта. Кроме того, АДД систематически разрушала железнодорожные магистрали, питающие сталинградскую группировку противника, и уничтожала самолеты врага на базовых и оперативных аэродромах.

В сентябре мы произвели 6523 самолето-вылета. Две трети из них были проведены на участке Сталинградского фронта.

Выше уже говорилось, что активными действиями на других фронтах наше Верховное командование стремилось если не совсем пресечь, то, во всяком случае, максимально помешать снятию и переброскам оттуда частей немецкой армии на сталинградское направление. В боевых действиях этих фронтов Авиация дальнего действия принимала самое активное участие. На северо-западном направлении АДД, взаимодействуя с наземными войсками, бомбардировала укрепления и войска противника в районах Синявино, Новосокольники, Великие Луки, Невель; бомбила железнодорожные узлы Мги, Тосно, Дна, Пскова и др.; уничтожала самолеты на аэродромах Гривочки, Кресты, Рельбицы, Коростовичи, Коровье Село (Псков), Городец (Луга), сделав на данном направлении 1468 самолето-вылетов. В частности, по данным, полученным из Невеля, там было уничтожено два склада горючего, два склада боеприпасов, 30 зенитных орудий, 12 танков, разрушена железнодорожная станция, уничтожено и ранено около 4000 немцев.

На западном направлении с 3 по 30 августа только укрепленный район противника в Ржеве подвергался бомбардировкам шестнадцать раз. Самолеты АДД совершили туда 1527 самолето-вылетов. Кроме того, во время сражения за Сталинград АДД на западном направлении подвергла бомбардировкам крупные скопления вражеских войск и техники в районе городов Белый, Вязьма, Белев, Сычевка, железнодорожные узлы Полоцк, Витебск, Орша, Смоленск, Рославль, Вязьма, железнодорожные станции Ярцево, Оленино; аэродромы Витебск, Орша (Балбасово), Смоленск, Шаталово, Боровское, Сеща, совхоз Дугино, Двоевка. Было совершено 7125 самолето-вылетов, из них по войскам – 2609, по железным дорогам – 2810, по аэродромам – 1705.

Хочу привести некоторые данные, полученные нами из тех пунктов, на которые проводились налеты. Совершенно очевидно, что данные эти неполные.

19 июля 1942 года на железнодорожной станции Полоцк было уничтожено два эшелона с живой силой, снарядами и автомашинами, взорван эшелон с боеприпасами и разбит эшелон с живой силой врага. 13 августа на аэродроме Сеща уничтожено 145 самолетов, три склада с боеприпасами, три склада с горючим, пять складов с продовольствием, штаб, электростанция, на железнодорожной станции разбито три эшелона, уничтожено 690 фашистов.

5 октября на станции Орша разрушен железнодорожный вокзал, уничтожено два эшелона – один с войсками, другой с боеприпасами, на аэродроме разбиты офицерские и служебные бараки, уничтожено много гитлеровцев.

В ночь на 29 октября на аэродроме Витебск уничтожено 28 самолетов и склад боеприпасов, а на местной железнодорожной станции – эшелон с боеприпасами и эшелон с продовольствием. При повторном налете в ноябре здесь разбито 500 вагонов с горючим и продовольствием, уничтожен эшелон с автомашинами, два эшелона с боеприпасами, эшелон с живой силой, склад боеприпасов, повреждено 20 паровозов, разрушено полтора километра железнодорожного пути.

На Северном Кавказе АДД уничтожала войска и технику противника в районах Пятигорска, Прохладного, Моздока, разрушала переправы через реку Терек, громила эшелоны на железнодорожных узлах Тихорецк, Кропоткин, Армавир, Минеральные Воды, жгла самолеты противника на действующих аэродромах.

По данным, полученным из Армавира 26 сентября, на аэродроме после нашего налета насчитывалось около 70 полностью уничтоженных самолетов противника. В первых числах ноября на том же аэродроме наши бомбардировщики накрыли 100 самолетов противника, готовых к вылету с подвешенными бомбами. В результате удара было уничтожено и повреждено 75 самолетов. Взрывы на аэродроме продолжались в течение пяти часов. Много гитлеровцев было уничтожено, а около 300 наших военнопленных, пригнанных для тушения пожара, бежали.

В ходе Сталинградского сражения, когда намерения гитлеровцев стали совершенно очевидны и сталинградское направление оказалось действительно направлением главного удара фашистов, наше Верховное командование стало накапливать силы и средства для разгрома вражеской группировки и приступило к подготовке плана осуществления этого замысла.

Имелось в виду, что выполнять его будут войска трех фронтов – Юго-Западного, под командованием генерала Н. Ф. Ватутина, Сталинградского, переименованного к тому времени в Донской, под командованием генерала К. К. Рокоссовского, и Юго-Восточного, переименованного в Сталинградский и занимающего участок фронта от Сталинграда на Астрахань, под командованием генерала А. И. Еременко.

Замысел этот имел ярко выраженное стратегическое значение: осуществление его должно было повлиять не только на весь ход Сталинградской битвы, но и на ход войны в целом. Предполагалось войсками Юго-Западного фронта во взаимодействии с Донским нанести главный удар в общем направлении на Калач, а войсками же Сталинградского нанести удар с юга тоже в общем направлении на Калач, разгромить противостоящего противника, соединиться в районе Калача, окружить и в дальнейшем уничтожить вклинившуюся группировку фашистских войск под Сталинградом. Проводить в таких масштабах операции до сих пор нигде и никому не доводилось. Открывалась новая страница в военном искусстве всех времен.

Чтобы все это хорошо понять, читателю нужно отчетливо представить себе, что такое замысел, что он реально собой представляет и что должно быть сделано для того, чтобы успешно претворить его в жизнь. Цель, которую ты хочешь достичь, и пути, какими ты думаешь это сделать, называются замыслом. Масштабы таких замыслов бывают разные. Они могут иметь местное, а говоря военным языком, тактическое значение; могут иметь оперативное значение, и, наконец, замысел может иметь государственное, а говоря военным языком, стратегическое значение. Но всякий замысел является лишь началом дела; чтобы его выполнить, нужны соответствующие, имеющиеся в наличии силы и средства. И чем крупнее масштаб замысла, тем, естественно, должно быть больше в наличии сил и средств для его выполнения. Следовательно, всякий раз, наметив цель, которую ты хочешь достичь, и решив, какими путями ты будешь это делать, нужно сесть и подсчитать: сколько сил и средств потребуется для выполнения твоего замысла, что у тебя есть в наличии, чего и сколько тебе не хватает, как много времени потребуется, чтобы накопить недостающие силы и средства и сможешь ли ты их накопить вообще, и уже после всего этого определить, можешь ли ты или не можешь претворить в жизнь задуманное. В зависимости от таких подсчетов замысел может отпасть совсем как нереальный, то есть не обеспеченный необходимыми силами и средствами; может уточняться, то есть приводиться по своим масштабам в соответствии с теми силами и средствами, которыми ты можешь располагать, и, наконец, замысел может развиться в самые грандиозные масштабы, если государство располагает такими ресурсами и производительными силами, которые могут не только восполнить каждодневные потери в войне, но и создать огромные запасы материальных ценностей.

Наличие и количество необходимых средств определяется производительными возможностями заводов и рабочих рук всей страны. Если к этому добавить, что все это исчисляется тысячами, десятками и сотнями тысяч единиц, для производства которых необходимы многие и многие миллионы тонн сырья, становится ясно, что таких резервов или запасов, да еще во время войны, ни в день, ни в два не создашь.

К исходу первых месяцев войны стало ясно, что без стратегических резервов, то есть без резервов, находящихся непосредственно в распоряжении Верховного главнокомандования, успешно вести войну нельзя. И эти резервы стали создавать, несмотря на очень тяжелое положение на фронтах. Особую роль, как известно, накопленные резервы сыграли в контрнаступлении под Москвой, хотя создать, а в особенности сберечь эти резервы тогда было очень сложно. Ведь каждый командующий, как читатели знают из воспоминаний Г. К. Жукова, К. К. Рокоссовского и других, требовал тогда резервов для удержания своих позиций. В армии говорят в шутку, что для выполнения той или иной задачи командиру роты всегда не хватает взвода, командиру полка – батальона, а командующему фронтом – армии. И если бы Верховный удовлетворял все эти требования, то от резервов остались бы лишь воспоминания, а на них, как известно, далеко не уедешь. В этой области, в особенности в первую половину войны, существовал серьезный разрыв между запросами военных и возможностями промышленности.

Немногим больше года прошло с начала войны. Ни одна из воюющих стран не выпускала столько военной техники и снаряжения, сколько производил Советский Союз. И конечно, никто, кроме руководства нашей страны, не мог обеспечить той гармонии, того взаимодействия фронта и тыла, которые тогда существовали. Моральный дух нашей армии и всего советского народа, вера в партию, правительство и Верховное командование были столь высоки, что не было таких трудностей, которые не преодолел бы советский человек как в тылу, так и на фронте. Наши же военачальники, руководя войсками, обеспеченными боевой техникой и снаряжением, вели планирование смелых операций для разгрома врага. Вот и сейчас для того, чтобы претворить в жизнь замысел разгрома немецких войск под Сталинградом, нужно было побывать в войсках и посоветоваться с командующими фронтами – непосредственными исполнителями замыслов Ставки.

Как бы хорошо ни были продуманы замыслы, без командующего фронтом невозможно решить практические вопросы организации наступательной операции, так как никто лучше него не может оценить ни организации обороны противника, ни местности, которую придется преодолевать, ни наиболее слабых и уязвимых мест в обороне противника, ни наиболее выгодных участков фронта для прорыва этой обороны и нанесения главного удара и многого, многого другого. Командующий фронтом лучше, чем кто-либо другой, знает все это. Бывали, конечно, и исключения, но это – явление редкое.

В конце октября или начале ноября Г. К. Жуков был направлен Ставкой на Юго-Западный фронт, а А. М. Василевский – на Сталинградский. Жуков встретился с генералами Ватутиным и Рокоссовским. Довелось и мне быть там.

К тому времени я уже достаточно хорошо знал Георгия Константиновича как волевого и решительного человека, а к таким людям я относился и сейчас отношусь с глубоким уважением. Во время войны эти качества приобретают особую ценность. В то же время, не будучи лично знаком с К. К. Рокоссовским, я слышал, что он пользуется огромным авторитетом в войсках. Особенно это проявилось в битве под Москвой. Не однажды слышал я о нем хорошие отзывы и в Ставке. Рокоссовский заметно выделялся своим военным дарованием. Он сменил командовавшего Сталинградским фронтом генерала Еременко и на этом важном направлении уже провел большую работу по организации войск и укреплению обороны. Сейчас во взаимодействии с Юго-Западным фронтом, которым командовал Ватутин, ему предстояло принять участие в контрнаступлении, целью которого было окружение и уничтожение 6-й армии Паулюса, ведущей бои в районе Сталинграда.

И вот впервые мне довелось встретиться и познакомиться здесь, на Юго-Западном фронте, с Константином Константиновичем. Естественно, он привлек мое внимание. Это был высокий, стройный, подтянутый мужчина с приветливым и спокойным лицом. В ходе разговора он никого не перебивал, отвечал на вопросы коротко, со знанием дела, ясно. Говорил Рокоссовский с еле заметным польским акцентом. Держался просто, но не было и намека на вольность в позе, этим он как-то выделялся среди остальных. Чувствовалось, что присутствие старших по должности держало его в определенных рамках, к чему он привык за свою долголетнюю службу в армии; все это было у него не подчеркнуто, а естественно, как знак уважения к старшим. При этом он спокойно и твердо высказывал свою точку зрения по тому или иному обсуждаемому вопросу, хотя эта точка зрения иногда и не соответствовала высказываниям или предположениям старших начальников. Но если эти высказывания превращались в указания, он принимал их к неуклонному исполнению. В нем сочетались, с одной стороны, твердость в высказываемых соображениях и тактичность их изложения, а с другой – высокая дисциплинированность, что может быть присуще лишь человеку большой культуры.

Из дружеской беседы Жукова и Рокоссовского я узнал, что они, оказывается, старые товарищи и сослуживцы. В свое время, когда Рокоссовский командовал кавалерийской дивизией, Жуков был там одним из командиров полков. Вспоминали старую совместную службу, и Жуков неожиданно сказал:

– Читал я аттестацию, что ты мне написал, когда я командовал полком в твоей дивизии!

– Я могу подтвердить эту аттестацию и сейчас, так как никаких изменений, мне кажется, не произошло, – ответил Рокоссовский. – В аттестации было написано, что ты волевой, решительный и энергичный командир полка. Достижения поставленной цели добиваешься любыми средствами, и требовательность к подчиненным подчас переходит границы, но требовательность к себе также высока. Этой аттестацией ты представлялся на продвижение по службе. Считаю, что это хорошая и правдивая аттестация. Разве я не прав?

– А я к тебе никаких претензий не имею, – ответил Жуков и продолжил разговор.

Мне впервые довелось быть свидетелем столь откровенного обмена мнениями двух истинных полководцев, военные дарования которых Верховный главнокомандующий расценивал весьма высоко. Аттестация, о которой идет речь, была написана очень и очень давно, но мне хотелось бы здесь некоторыми примерами показать умение Рокоссовского определять способности и качества людей, с которыми ему доводилось работать.

Известно, что в 1941 году под Ленинградом создалось исключительно тяжелое положение. Командование фронтом в то время там возглавлял К. Е. Ворошилов. В сентябре 1941 года Ставка направила туда Г. К. Жукова. Разобравшись в сложившейся обстановке, Жуков объявил войскам, что им сформированы пулеметные роты и что любой отходящий с фронта без письменного приказа будет немедленно расстрелян. В первый день после этого поплатился батальон, во второй – рота, а на третий день фронт стабилизировался. Такова реальность на войне. Можно ли было найти другие способы или методы для стабилизации фронта? Сейчас об этом судить трудно. Но мы видим, что Ворошилов использовал все имевшиеся у него возможности, а до Ленинграда немцам оставались считаные километры… Жуков избрал именно это, с его точки зрения, наиболее эффективное средство и добился в короткий срок стабилизации фронта. Вот это и называется достижением цели любыми средствами. Лично я считаю, что в данном конкретном случае Г. К. Жуков был прав.

Вместе с этим хочу привести и другой пример. В конце ноября или начале декабря 1942 года, когда мы с Жуковым были под Великими Луками, у командира эстонского корпуса генерала Л. А. Пэрна не то рота, не то батальон эстонцев ушли к немцам… Жуков вызвал генерала к себе. Я вынужден был уйти из блиндажа, ибо тон разговора не мог выдержать даже и я, непричастный ко всей этой истории человек.

После ухода Пэрна я вернулся в блиндаж и, к своему удивлению, увидел смеющегося Жукова, который при моем появлении сказал: «Хороший командир корпуса, но надо было его проучить, чтобы подобных вещей не повторялось».

У каждого свой стиль общения с людьми.

Но вернемся к замыслу Сталинградской операции и его осуществлению.

Встреча с командующими и обсуждение с ними имеющихся наметок по организации и проведению контрнаступления подтвердили реальность намеченного замысла, и штабы упомянутых фронтов приступили к его подготовке. К этому времени стало правилом для обеспечения максимальной секретности в подготовке операции на первой ее стадии привлекать лишь узкий круг работников штабов. Как была организована и проведена подготовка этого контрнаступления, описано и Г. К. Жуковым и К. К. Рокоссовским в их воспоминаниях.

На другой день после совещания мы собрались лететь в Москву. Погода на трассе была плохая, нелетная. Я предложил Жукову лететь со мной, чтоб наверняка попасть в Москву. На том и порешили. После взлета к нам пристроились истребители сопровождения, но уже через десять – пятнадцать минут из-за сплошной и низкой облачности пришлось перейти на слепой полет. Истребители же, естественно, повернули домой.

Слепой полет продолжался довольно долго, лишь в районе Воронежа появился небольшой просвет, и мы опять перешли на полет в облаках. Дело это привычное, настроение у всех было хорошее. Не долетев километров сто до Москвы, мы перешли на визуальный полет под облаками на высоте триста метров. Скоро должен был появиться аэродром Раменское, где стоит приводная радиостанция, и рядом, можно сказать, Центральный аэродром. Вот мы скоро и дома! Уже вечерело. Немного времени осталось и до поднятия аэростатов заграждения.

Но, как говорят, иногда и близкое становится далеким. Самолет начал терять высоту, добавление мощности моторам лишь на короткий срок остановило снижение. Добавил еще мощности – повторилось то же самое: самолет обледеневал. Включили антиобледенители – результата никакого. Пришлось опять добавить мощность двигателям.

В голове с удивительной быстротой мелькали всякие случаи, связанные с обледенением. Наконец появился подобный. В Финскую кампанию, вылетев однажды из Ленинграда в сторону Ладожского озера и пройдя под облаками десять – двенадцать минут, я заметил, что самолет стал терять высоту. Добавление мощности двигателям и включение антиобледенителей положения не изменили. На форсаже развернулся обратно и бреющим еле дотянул до аэродрома. На самолете оказалось бугристое обледенение, которое нарушало его обтекаемость или, как принято говорить, аэродинамику. Естественно, нормально лететь самолет не мог, а попытка продолжать полет привела бы к печальному исходу.

Вот и сейчас надо было думать не о Центральном аэродроме, а о том, как бы дотянуть до Раменского. И этот очень короткий участок пути, да еще с таким пассажиром, уже не доставлял нам, то есть экипажу, мягко говоря, никакого удовольствия. Наконец показался аэродром, и мы на полном газу приземлились.

У каждого летчика, достаточно полетавшего, не однажды в его летной жизни бывали случаи, которые ставили его, если так можно выразиться, на грань бытия. Но, несмотря на это, он все же продолжает летать, ибо летное дело, подчеркну еще раз, – это не ремесло, а искусство, которое является призванием и овладев которым бросить уже невозможно.

Везет в жизни нашему брату летчику, как я уже говорил, не так уж редко, да к этому везенью еще добавляются иной раз и приятные неожиданности. Так получилось и на этот раз. Вызвав из штаба машину, я предоставил ее в распоряжение Жукову, а сам остался на аэродроме. Машиной этой была видавшая всякие виды «эмка». Жуков дорогой поинтересовался у шофера, на чьей машине он едет. Шофер ответил, что на машине командующего АДД. Георгий Константинович не поверил и переспросил. Шофер повторил – да, на машине командующего. На этом разговор закончился.

Несколько дней спустя, работая в штабе, я подошел к окну и увидел у подъезда новенький голубого цвета «ЗИС». Позвал порученца и спросил, кто это приехал.

– Сейчас уточню!

Возвратившись, порученец доложил, что эту машину прислал мне Жуков. Вскоре в штаб позвонил генерал Минюк, который состоял при Жукове для особых поручений, и сообщил, что Георгий Константинович послал мне машину «на память о нашем полете».

Действительно, полет был памятный. Не одну тысячу часов пришлось мне провести в воздухе и лишь дважды за всю свою летную жизнь довелось встретиться с таким редчайшим видом обледенения, которое появляется стремительно и может быстро расправиться с тобой, если не будет немедленно принято решение.

В октябре 1942 года, несмотря на плохую погоду – из тридцати одного дня было лишь семь летных, а двадцать четыре ночи мы летали в сложных и плохих метеоусловиях, – АДД сделала 5634 самолето-вылета. 60 процентов – в интересах Сталинграда.

Нашим войскам, оборонявшим Сталинград, была поставлена задача – держаться во что бы то ни стало. Положение было весьма напряженным. Управлять войсками было очень трудно, связь все время прерывалась. Командный пункт 62-й армии, оборонявший Сталинград, находился в каком-нибудь километре от переднего края.

Вот две телеграммы, которые характеризуют создавшееся в конце октября положение:

Новый, 1943 год под Сталинградом встречали мы, как я уже упоминал, у командующего фронтом Константина Константиновича Рокоссовского, где, кроме руководства фронта, присутствовали А. М. Василевский, Н. Н. Воронов, А. А. Новиков, В. Д. Иванов и автор этих строк. Разговор шел о весьма удачно проведенном нами контрнаступлении, результатом чего явилось окружение огромной немецкой армии, и, конечно, о предстоящих боевых операциях по ее ликвидации. Как возник вопрос о том, что в свои времена окруженному противнику обычно посылали парламентеров с ультиматумом или предложением о добровольной сдаче перед тем, как начать боевые действия по его уничтожению, кто стал первым говорить об этом, сейчас сказать я уже не могу, ибо в тот вечер особого значения этому придано не было.

Однако такой разговор имел место, и уже на следующий день Константин Константинович, разговаривая по ВЧ с руководством Генерального штаба, поставил вопрос: не целесообразно ли применить этот метод и к окруженной немецкой группировке? Последовал доклад Сталину, который потребовал текст такого ультиматума. Составлен он был довольно быстро и без особых усилий. Когда люди конкретно знают, чего хотят, все это быстро и точно может быть выражено на бумаге. Проект ультиматума, представленный в Москву, не претерпев каких-либо значительных изменений, был утвержден и предъявлен противнику. Нет нужды описывать здесь, как это все происходило. Об этом весьма полно написано как самими исполнителями, так и К. К. Рокоссовским в его книге «Солдатский долг». Как известно, ультиматум принят не был, и 10 января 1943 года начались боевые действия по разгрому и ликвидации окруженной группировки противника, которые и были успешно завершены. Сотни тысяч гитлеровцев или были уничтожены, или взяты в плен. Огромные трофеи в виде всевозможной техники, вооружения, снаряжения и другого военного имущества были взяты войсками фронта. Авиация ДД, ведя боевые действия в крайне сложных метеорологических условиях и используя малейшую возможность для боевых вылетов не только ночью, но и днем, наносила бомбардировочные удары по войскам и технике противника как на переднем крае, так и в местах их сосредоточения, выводила из строя летные поля аэродромов, которые использовала авиация противника, помогая своим окруженным войскам. По ликвидации окруженной группировки противника в районе Сталинграда в январе АДД произвела 1595 самолето-вылетов.

Много мне за свою жизнь пришлось видеть, участвуя в боях как до, так и после Сталинградской битвы. Но то, чему я был свидетелем под Сталинградом, больше мне видеть нигде не довелось. Представьте себе степные просторы, особенно вдоль дорог, усеянные десятками тысяч убитых и просто замерзших солдат противника в одежде, не соответствующей русской зиме, застывших в различных позах; огромное количество различной техники, исковерканной, сожженной и совершенно целой. Стаи волков и других хищников рыскали среди убитых и замерзших солдат. Картины, на которых показано бегство французов из Москвы в 1812 году, – это лишь слабая тень того, что нашел для себя враг на сталинградских полях. Вряд ли найдется сейчас художник, который смог бы воспроизвести такое.

Поистине изречение Александра Невского: «Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет!» – еще раз полностью подтвердилось под Сталинградом. Кто видел все это с воздуха, не забудет эту картину никогда.

Заканчивая рассказ о Сталинградской битве, мне хотелось бы остановиться еще на одном вопросе теории и практики ведения войны. Не всегда и не все боевые действия в этой битве соответствовали военной теории, я бы сказал больше – иногда они совсем не соответствовали положениям этой теории. Я имею в виду оборонительный период боевых действий наших войск. В этих действиях ввод в бой мелких подразделений, сил и средств имел место довольно длительный отрезок времени. Неоднократно приходилось и мне быть свидетелем, когда маршевые роты прямо с хода бросались в бой, даже не имея ясного представления о той местности, где они должны были воевать.

К. К. Рокоссовский в своей книге «Солдатский долг» на с. 171 пишет: «На огромном пространстве вдоль оборонительного рубежа стояли подбитые и сожженные танки – печальный результат поспешных, с ходу, контратак, в которые бросались по частям наши войска в период выхода немцев к Волге. Нет, так поступать мы не будем! Надо подготовиться как следует». Написано совершенно правильно. И сказано это в декабре 1942 года, когда немецкая группировка войск Паулюса была уже окружена и ей приходилось думать только о том, как организовать свою оборону. А в это время в войсках 66-й армии генерала А. С. Жадова, да и других армий, которые вели тяжелые оборонительные бои с армией Паулюса, некомплект личного состава доходил до 60–70 процентов и более. Думать, конечно, о каком-либо наступлении не приходилось… (Между прочим, настоящая фамилия прославленного командарма не Жадов, а Жидов. Я был в Ставке как раз в тот момент, это было в том же 1942 году, когда пришла телеграмма Военного совета фронта с просьбой заменить в фамилии командарма букву «и» на букву «а». Просьба была удовлетворена и соответствующим образом оформлена.)

Бывают моменты, когда воевать по теории нет возможности. Нет потому, что отсутствуют необходимые силы и средства. Они где-то есть, идут к тебе, но сейчас подходят лишь мелкие подразделения. Что делать? Отходить и ждать, когда подойдут и сосредоточатся ожидаемые силы и средства, или бросать в бой прибывающие разрозненные подразделения с целью удержать за собой занимаемые позиции? Однако ввод в бой войск по частям влечет за собой дополнительные потери, и немалые, и еще совсем неизвестно – удержишь ли ты бросаемыми с ходу в бой подразделениями занимаемые позиции? Теория, логика говорят, что делать этого ты как будто не имеешь права. Но та же теория, та же логика говорят, что как при планировании наступления, так и при обороне должно быть соотношение сил, которое может обеспечить достижение поставленной цели, а на практике мы видим, что нередко бывает и так, когда по соотношению сил и средств бой должен быть выигран, а в действительности он проигран. По соотношению сил и средств наступающий должен победить своего противника, а он не только не побеждает, но вынужден отступать. Таких примеров в войнах немало, и это не является какой-то случайностью. При планировании и ведении боя можно технически учесть все, но не поддается этому учету моральное состояние, психология как наступающего, так и обороняющегося, а это нередко решает исход боя.

В битве под Сталинградом, в ее оборонительный период, сложилась необычная обстановка в боевых действиях обеих сторон. Эта обстановка, с одной стороны, характеризовалась тем, что мы не имели возможности, а точнее, времени для того, чтобы накопить необходимые силы и средства для успешных контрударов и вынуждены были с ходу бросать в бой подходящие отдельные подразделения для того, чтобы удержать обороняемые нами позиции и рубежи, где, несмотря на превосходящие силы противника, наши солдаты и офицеры проявили невиданный героизм и мужество и, казалось бы, невозможное превращали в возможное, удерживая свои позиции. В то же время противник, войска которого были измотаны в длительных наступательных боях, уже не мог ввести в бой те необходимые резервы, которые в данных конкретных условиях могли бы решить исход боевых действий в его пользу, так как таких резервов у него в наличии не было, а подходящие войска также бросались в бой, не дожидаясь их полного сосредоточения, в надежде все же добиться успеха. Этот период оборонительных боев под Сталинградом напоминает нам боевые действия наших войск в битве под Москвой, особенно на волоколамском направлении.

Нужно было очень хорошо предвидеть, а если хотите, чувствовать этот практически незаметный на первый взгляд переломный момент в ходе Сталинградской битвы, чтобы решиться на, казалось бы, неоправданные действия – с ходу бросать в бой разрозненные мелкие подразделения. Такие явления не подвластны никаким теориям. Эти явления должны рассматриваться в более широком аспекте, а именно в аспекте психологии ведения войны.

В те давние времена даже мне, человеку, не обладавшему тогда достаточными познаниями в области тактики ведения боя, и то казалось, что мы несем неоправданные потери, бросая с ходу в бой отдельные подразделения. Товарищи же, которые хорошо разбирались в этих вопросах, просто осуждали подобные действия, хотя такие приказы и шли из Москвы. Только много лет спустя, еще и еще раз анализируя битву под Сталинградом, мне в полной мере, со всей ясностью представились и были осознаны события тех дней.

Осенний период оборонительного сражения был предельно напряженным для обеих сторон. Я бы сравнил его с переполненной чашей, где всего лишь одна капля может нарушить целость, сохранность содержимого. Вот этой-то капли и не хватало нашему противнику, чтобы преодолеть сопротивление наших войск, а ввод с ходу в бой отдельных подразделений с нашей стороны в течение определенного периода времени уравновешивал силы сторон. Время на войне является весьма важным фактором. Если бы мы его тогда тратили на сосредоточение достаточного количества войск и техники и на их подготовку, то трудно сказать, смогли бы мы удержать обороняемые нами рубежи, а в связи с этим и ставится под вопрос возможность нашего контрнаступления 19 ноября.

Весь же смысл ведения оборонительных боев того периода заключался в том, чтобы любой ценой удержать обороняемые рубежи, что было немыслимо без систематического пополнения, которого в нужных количествах у нас тогда не имелось и приходилось с ходу бросать в бой те подразделения, которые подходили. Одновременно с этим велась активная подготовка предстоящего контрнаступления. Отсюда следует вывод: всякое решение на войне является обоснованным, если оно приносит ожидаемые результаты, и недостаточно обоснованным, если желаемых результатов не достигнуто.

Но на такие решения способны только те, кто предвидит, чувствует течение, ход событий кампании или войны в целом. Знатоками психологии ведения войны каждый в свое время были, как мне представляется, Александр Македонский, Александр Невский, Дмитрий Донской, а в более позднее время – Суворов, Кутузов, Наполеон и в эпоху XX века, конечно, Сталин.

Совершенно ясно, что пословица «один в поле не воин» относится к каждому из перечисленных выше. Все они имели достойных полководцев. У Наполеона это были маршалы Ней, Мюрат, начальник штаба Бертье и другие; у Кутузова были Багратион, Раевские, Давыдов и другие; у Сталина – Жуков, Рокоссовский, начальник Генерального штаба Шапошников, потом Василевский и многие другие. Однако решение вопросов ведения войны и вся ответственность за эти решения лежала и лежит на плечах основных руководителей. Так, всю ответственность за внезапность, неожиданное по времени нападение Гитлера на нашу страну и за его первоначальные результаты мы возлагаем на Сталина, и это естественно, ибо он стоял во главе государства, хотя к этому имеют прямое отношение и Тимошенко – как нарком обороны, и Жуков – как начальник Генерального штаба, и ряд других товарищей. Но к ним, как известно, каких-либо особых претензий не предъявляется. Точно так же правомерно и стратегические, имеющие мировое значение победы относить тоже на счет тех людей, которые стояли во главе тех или иных кампаний или войн в целом.

Теория военного искусства не может преподать каких-либо раз и навсегда установленных истин. Она дает отправные положения, накопленные опытом ведения войн, которые следует использовать в зависимости от конкретной сложившейся обстановки. Военное искусство не является точной наукой, как, скажем, физика или математика, где дважды два – четыре, что является аксиомой.

В оборонительном сражении под Сталинградом создались такие реальные условия, когда ввод в бой подразделений по частям достиг тех результатов, которых добивалось наше Верховное главнокомандование. Вообще же ввод в бой войск по частям, как правило, приводит к поражению, а в лучшем случае к невыполнению поставленных задач. Как пример приведу необоснованное решение командующего Брянским фронтом генерала Ф. И. Голикова в первой половине 1942 года, когда, имея большое количество сил и средств при начавшемся наступлении противника, он стал вводить имеющиеся силы в бой по частям, вследствие чего войска фронта не смогли остановить наступавшего противника, хотя и все возможности для этого были.

Этим примером я хочу лишний раз подчеркнуть, какое огромное значение имеет способность правильно оценить силы и возможности противника для того, чтобы решиться на ответные, может быть, и кажущиеся на первый взгляд рискованными и неоправданными действия. В войне трудно искать логику, ибо, как говорят, когда начинается война, тогда кончается логика.

В войне всегда ищут любые пути, позволяющие или остановить противника, если он в данный момент наступает и превосходит вас в силах и средствах, или победить его, если силы примерно равны. Средства и способы имеют в войне второстепенную роль, ибо главным является достижение цели. Таково истинное безобразное лицо войны. Но это лицо, как известно, всегда «прикрывается вуалью», дабы как-то прикрыть его безобразие.

Фашистская Германия была на пути создания атомного оружия, и нетрудно себе представить, что было бы, если бы она успела его применить. Это оружие, как известно, было создано в США, и они, не задумываясь, применили его в Хиросиме и Нагасаки. Если бы это оружие имелось у американцев в начале войны, после нападения японцев на Пёрл-Харбор, то можно уверенно сказать, что население на Японских островах было бы немедленно истреблено.

Веду весь этот разговор я лишь к тому, чтобы военные теоретики, разбирая и раскладывая по полкам человеческого ума минувшую войну, не забывали о том, что на войне существуют и неписаные законы. Недаром немцы во время войны говорили, что русские страшны не тогда, когда они воюют по уставу, а тогда, когда они воюют без устава.

А сейчас я хочу вспомнить о двух известных всему миру полководцах, обладавших особым даром предвидения.

Однажды, приехав с докладом в Кремль и войдя в кабинет Сталина, я увидел на стене два новых портрета, написанные красками. Это были портреты русских полководцев – Суворова и Кутузова. Портреты привлекли внимание приходящих в Кремль товарищей, повлекли за собой обмен мнениями: почему именно эти портреты появились в кабинете Сталина? Ведь были же на Руси и другие, не менее известные полководцы, спасшие в прямом смысле народы России от порабощения, такие как Дмитрий Донской, Александр Невский, Минин и Пожарский! Не один раз, в особенности в первое время после появления этих портретов, возникали в присутствии Верховного разговоры как о Суворове, так и о Кутузове, давались оценки деятельности обоих полководцев, и на этот счет, конечно, были различные мнения. Одни, среди них, как мне помнится, Иван Степанович Конев, отдавали большее предпочтение Суворову, как человеку быстрых и внезапных действий, который за свою жизнь не проиграл ни одного сражения, разбивая наголову всякого врага, с которым ему приходилось иметь дело. Другие склонялись больше на сторону Кутузова, видя в нем не только полководца, но и государственного, политического деятеля с огромным даром предвидения и умением разбираться в сложной обстановке того времени.

И Суворов, и Кутузов были великими полководцами, это ни у кого не вызывало сомнения, но стиль их деятельности значительно разнился один от другого, что и было предметом обсуждений, споров.

Сталин любил слушать эти споры, принимать в них участие. Поначалу он сам не раз затевал такие разговоры. Но вот то, что тогда не привлекало моего внимания, несколько позже заставило задуматься. Дело в том, что всякий раз, когда кто-либо в своих суждениях отдавал предпочтение, скажем, Суворову, Сталин, внимательно выслушав говорившего, приводил положительные данные Кутузова. Когда же кто-либо склонялся в своих симпатиях к Кутузову, Сталин обязательно приводил положительные качества Суворова. И это повторялось всякий раз, когда касались изложенной темы.

Мне ни разу не довелось слышать личного мнения самого Верховного: кому же он сам отдает предпочтение? Как-то я задал ему этот вопрос, однако однозначного ответа не получил. Сталин порекомендовал мне внимательно почитать все, что написано о Суворове и Кутузове. У меня тогда создалось мнение, что и сам Верховный не знает, кому же следует отдать предпочтение. С одной стороны, говоря о Кутузове, он подчеркивал его мудрость и осторожность в действиях, несмотря на то что авторитет его из-за этого был невелик в глазах царского правительства и появлялось порой недоумение среди личного состава его же армии. Однако Кутузов в конечном счете оказался совершенно прав. Он раньше других понял то, чего не сумели понять и не смогли предвидеть другие. Говоря о Суворове, Верховный высоко ценил его умение очень быстро оценивать обстановку, в которой он находился, ценил стремительность принятия им решений, в которых Суворов никогда не ошибался, а главное, огромную, можно сказать, слепую веру в него солдат, которую он сумел им привить. Солдаты шли за ним, в буквальном смысле этих слов, в огонь и в воду, уверенные в том, что раз сам Суворов идет туда, значит, так и нужно, преодолевали невероятные преграды и всегда побеждали.

Видимо, все-таки не зря появились в кабинете Сталина портреты именно этих полководцев…

И все же однажды, когда шел разговор о Суворове и Кутузове, я был свидетелем того, как Сталин довольно долго молча прохаживался по кабинету, вдруг остановился и сказал:

– Если бы можно было распоряжаться личными качествами людей, я бы сложил качества Василевского и Жукова вместе и поделил бы между ними пополам.

Неожиданно высказанное, казалось бы, не по существу темы разговора мнение Верховного пролило свет и на личное отношение Сталина к Суворову и Кутузову. То, чего не хватало, по его мнению, у Суворова, он видел у Кутузова, и наоборот. Однако сложившееся у меня убеждение, что Сталин сам не имел твердого мнения, кому – Суворову или Кутузову – следует отдать предпочтение, осталось у меня и до сих пор. За все время общения с Верховным это был у меня единственный случай, когда на заданный мной вопрос я не получил конкретного, прямого ответа.

…Как в ходе Сталинградской битвы, так и по ее завершении большая группа личного состава АДД была награждена высокими правительственными наградами, а ряд частей и соединений преобразованы в гвардейские.

В январе Указом Президиума Верховного Совета СССР капитану И. Ф. Андрееву, младшему лейтенанту Н. Г. Баранову, майору В. А. Борисову, капитанам А. Д. Гаранину и В. К. Давыдову, майорам А. М. Краснухину, С. Д. Криворотченко, С. И. Куликову, лейтенантам И. П. Курятнику, Г. В. Лепехину, капитанам Г. И. Несмашному, Н. А. Панову, A. П. Рубцову, М. Т. Рябову, Н. В. Симонову, Б. Е. Тихомолову, лейтенанту А. Ф. Фролову и майору А. П. Чулкову было присвоено звание Героя Советского Союза.

В том же месяце Указом Верховного Совета СССР орденами и медалями была награждена большая группа авиаторов АДД. Ордена Ленина получили лейтенант Л. Ф. Агапов, капитан А. К. Виноградов, батальонный комиссар С. К. Горевалов, майор П. И. Бурлуцкий, старший лейтенант Ф. П. Артемьев, старший сержант Н. И. Горенков, капитаны Е. О. Федоров и С. А. Якушин, майор В. В. Шаронов и другие, всего – 90 человек.

Ордена Красного Знамени получили 300 авиаторов. Среди них: младший лейтенант В. И. Аверин, лейтенант И. И. Анисимов, старшина B. Л. Арутюнов, подполковник А. Д. Бабенко, старший техник-лейтенант Ф. И. Балашов, младший лейтенант Ю. М. Безбоков и лейтенант В. М. Без-боков, гвардии старший сержант В. И. Котов, капитан И. А. Криволапов, майор В. Т. Лавровский, сержант И. Д. Ларичев, лейтенант А. В. Лукин, капитан С. М. Макаренко, старший сержант Н. П. Назаров, майор С. И. Ноздрачев, старшина В. С. Олейников, лейтенанты М. С. Паничкин и Н. С. Паничкин, старший лейтенант Н. И. Парыгин, старшина А. П. Сидоришин, майор П. Н. Смирнов, младший лейтенант Н. А. Трушин, старший лейтенант Ф. А. Шатров, капитан И. Т. Шестопалов, старший сержант Н. В. Щербаков, гвардии лейтенант В. М. Юрчаков. Большая группа личного состава была награждена другими орденами и медалями Советского Союза.

…По завершении наступательных действий на юго-западном направлении наши войска в марте перешли к временной обороне.

25 марта приказом наркома обороны за проявленную отвагу в боях с немецкими захватчиками, за стойкость, мужество, дисциплину и организованность, за героизм личного состава, результатом чего явились огромные потери фашистских войск в живой силе и технике, 3-я авиационная дивизия (командир полковник Юханов Д. П.), 17-я авиационная дивизия (командир генерал-майор авиации Логинов Е. Ф.), 24-я авиационная дивизия (командир полковник Волков Н. А.) и 22-я авиационная дивизия (командир полковник Титов В. Ф.) были преобразованы в 1, 2, 3 и 4-ю гвардейские авиационные дивизии Авиации дальнего действия Ставки Верховного главнокомандования.

Авиационные полки: 4-й (командир подполковник Чемоданов С. И.), 7-й (командир подполковник Щелкин В. А.), 751-й (командир подполковник Тихонов В. Г.), 749-й (командир подполковник Зайкин И. М), 752-й (командир подполковник Бровко И. К.), 14-й (командир майор Блинов Б. В.), 103-й (командир полковник Божко Г. Д.) преобразованы соответственно в 6, 7, 8, 9, 10, 11 и 12-й гвардейские авиационные полки Авиации дальнего действия.

Постановлением Совета Народных Комиссаров Союза ССР командирам дивизий Волкову Николаю Андреевичу, Георгиеву Ивану Васильевичу, Нестерцеву Виктору Ефимовичу, Тупикову Георгию Николаевичу, Юханову Дмитрию Николаевичу, начальнику оперативного отдела штаба АДД Хмелевскому Николаю Григорьевичу и начальнику штаба 62-й авиадивизии АДД Перминову Николаю Власовичу было присвоено звание генерал-майора авиации.

Этим же постановлением заместителю наркома авиационной промышленности Дементьеву Петру Васильевичу, назначенному в АДД членом Военного совета, было присвоено звание генерал-майора инженерно-авиационной службы.

Указами Верховного Совета Союза ССР от 25 марта 1943 года были удостоены звания Героя Советского Союза старшие лейтенанты Агеев Л. Н. и Барашев Д. И., капитан Даньщин С. П., майор Додонов А. С., старший лейтенант Захаров С. И., майор Матросов А. Е., старшие лейтенанты Петров А. Ф. и Пономаренко А. Н., капитан Родных М. В., младшие лейтенанты Сенько В. В. и Тесаков Н. Ф., старший лейтенант Чистов Б. Н.

Ордена Ленина получили командир звена 752-го авиаполка старший лейтенант Алин В. И., штурман звена младший лейтенант Архипов П.С, командир 37-го авиаполка подполковник Каторжин К. Ф., заместитель командира эскадрильи капитан Мартынов В. М., штурман отряда 7-го авиаполка Орлов М. П., командир эскадрильи 751-го авиаполка майор Холод А. Т., командир звена 840-го авиаполка лейтенант Смирнов В. И., штурман эскадрильи 836-го авиаполка старший лейтенант Устюгов В. М., командир корабля 4-го гвардейского авиаполка лейтенант Рассохин Л. В. и многие другие. Большая группа личного состава АДД была награждена другими орденами и медалями.

Хочу здесь остановиться на одном событии 1943 года в нашей армии – введении погон. Разговоры о новой форме уже были. Я знал, что Андрей Васильевич Хрулев имел задание дать образцы такой военной формы, которая была бы красива, внушала уважение и в то же время была проста, удобна в носке и не доставляла много хлопот при ее надевании. Когда различные образцы были готовы, их привезли в Кремль, и на некоторое время кабинет Сталина превратился в выставочный зал различных сшитых по указаниям модельеров образцов обмундирования. Чего тут только не было, вплоть до мундиров с эполетами времен XVIII века. Сталин внимательно рассматривал представленные образцы и покачивал головой – то ли от удивления, то ли от недоумения. В конце концов он спросил:

– А нет ли здесь формы русской армии, которую носили простые русские офицеры?

Оказалось, что такая форма имеется, но находится она где-то в сторонке, поэтому и неприметна. Когда эту форму представили, то оказалась она весьма скромной: китель с погонами и брюки навыпуск – повседневная; гимнастерка с защитного цвета погонами и брюки в сапоги – полевая.

Парадная форма – такая же, но расшитая золотом. Когда Сталин попросил рассказать, сколько лет этой форме, какие изменения она претерпела, то оказалось, что усовершенствовалась эта форма многие и многие годы. Как пример, было указано на то, что на кителе раньше было шесть пуговиц, а стало пять, чтобы быстрее можно было его застегнуть, но прошли десятилетия, прежде чем большинство признало, что китель с пятью пуговицами удобнее, чем с шестью, и такой китель был окончательно введен в армии.

– А сколько же времени усовершенствовалась вообще форма в русской армии? – спросил Сталин работников тыла.

– Форма в русской армии усовершенствовалась в течение всего времени ее существования, – последовал ответ.

– А остальная форма, представленная здесь?

– Все, что здесь представлено, – новое, только что созданное.

– Зачем же мы будем вводить еще неиспытанное, когда здесь есть уже проверенное? – сказал Сталин.

На этом и порешили. Так была введена форма, уже существовавшая ранее, и она полностью оправдала себя в течение всей войны. Только против погон высказался Г. К. Жуков, а против гимнастерок – С. М. Буденный. Много после введения этой формы последовало в ней всяких изменений, но мне кажется, китель, который существовал в армии с начальных времен, является наиболее удачным, простым и удобным предметом военного обмундирования.

В первой половине 1943 года одной из главных задач, поставленных перед Авиацией дальнего действия, являлась боевая работа по срыву железнодорожных перевозок войск и техники противника, а также нарушение снабжения войск, находящихся на фронте.

Эта боевая деятельность АДД проходила по специальному плану, составленному Верховным главнокомандованием. Особое внимание было обращено на западное и юго-западное направления. Кроме этого, АДД вела планомерную работу по борьбе с авиацией противника путем уничтожения его самолетов на аэродромах базирования, а также активно помогала боевым действиям Ленинградского и Северо-Кавказского фронтов. Планомерная боевая работа частей и соединений АДД по всем вышеуказанным объектам проводилась с января по 5 июля 1943 года, то есть до начала битвы на Курской дуге.

На западном направлении подверглись бомбардировке крупные железнодорожные узлы и станции на магистралях: Минск – Вязьма, Полоцк – Витебск – Гомель, Брест – Брянск – Орел.

Железнодорожные магистрали Минск – Вязьма и Брест – Брянск – Орел были основными путями, по которым противник производил крупные железнодорожные перевозки войск и техники на западном направлении. С наибольшей интенсивностью использовалась противником магистраль Брест – Брянск – Орел. Боевые действия АДД и были направлены в основном на противодействие перевозкам войск и техники противника именно на этом направлении. Если за указанный выше период времени на магистраль Минск – Вязьма АДД произвела 1542 самолето-вылета, то на магистрали Брест – Брянск – Орел было сделано 10 148 самолето-вылетов. Описать здесь каждый налет невозможно, но о результатах некоторых из них сказать стоит. На магистрали Минск – Вязьма подвергались массированным налетам в основном четыре железнодорожных узла: Минск, Орша, Смоленск и Вязьма. Под воздействием держались также шестнадцать промежуточных станций и поезда на перегонах, которые обнаруживались там нашими ночными охотниками и атаковывались пушечно-пулеметным огнем, главным образом с задачей пробить паровой котел паровоза, чтобы вывести его из строя, создать пробку и на возможно более длительный срок приостановить движение на данном участке.

В ночь на 5 мая 1943 года более ста самолетов произвели налет на железнодорожный узел Минск и на скопление войск и техники, а также на штабы и склады, расположенные в городе. Вот некоторые результаты этого налета, полученные от партизан: на железнодорожном узле разрушены товарные и пассажирские станции, паровозное депо, подвесной железнодорожный мост, электростанция. Разбито 30 эшелонов с живой силой, боеприпасами и техникой, 20 цистерн с горючим, 9 паровозов, сожжен склад с боеприпасами. Движение по железной дороге было прервано на трое суток.

В городе Минске разрушено здание (театр оперы и балета), где размещался штаб авиачасти и хранились конфискованные ценности, казармы, в которых уничтожено до 200 человек летного состава, здания, где немцы ремонтировали орудия и где было уничтожено от 200 до 300 автомашин, военные казармы, штаб воинской части и склады, полевая комендатура, два общежития с немцами, химический, дрожжевой и хлебный заводы. Повреждены станкостроительный и кожевенный заводы. Разбит дом немецкой фельдкомендатуры, где проходил банкет, из числа участников которого уничтожено 158 офицеров. Разрушены электростанция, радиостанция, корпуса клинического городка. В Грушевском и Коминтерновском поселках разрушены здания, в которых размещались немцы. Уничтожено 7 зенитных установок. Уничтожено до 4000 немцев, в том числе генерал и 70 офицеров. По сообщениям самих немцев, убито 2000 солдат. Немецкий гарнизон из города эвакуировался и разместился в ближайших к Минску деревнях. Бомбежка вызвала среди немцев панику.

В массированных налетах на железнодорожный узел Орша участвовало одновременно от 180 до 230 самолетов в каждом. Вот частичные данные о результатах нашего налета, совершенного в ночь с 4 на 5 мая 1943 года. На железнодорожном узле разбито шесть эшелонов с военной техникой, разрушено два железнодорожных моста. На центральном вокзале уничтожено четыре эшелона с боеприпасами и военным имуществом. После бомбежки находившиеся на станции снаряды рвались в течение трех суток. Разрушены пути, подходящие к центральному вокзалу. Разбиты два склада с боеприпасами и один с продовольствием. Из Витебска в Оршу направлены восстановительные поезда. В городе уничтожено до 3000 немецких солдат и офицеров, которые находились в казармах. Полностью разрушен центральный лагерь особого назначения, из двух лагерей военнопленных во время бомбежки разбежалось до 4500 человек. Разбито две тюрьмы, где убито много немцев, в том числе два генерала. Уничтожен дом с офицерами, здание комендатуры № 353, барак с полицаями. Разбито здание контрразведки, взорван склад с боеприпасами, уничтожены две зенитные батареи с расчетами.

Железнодорожные узлы Смоленск и Вязьма также подвергались многократным налетам с эффективными результатами. Планомерная систематическая боевая работа по уничтожению подвижного состава, а также по разрушению железнодорожных путей, помимо огромных материальных потерь, нарушала график движения эшелонов на многие часы, а подчас и дни.

Наиболее интенсивным и массированным ударам, как уже говорилось, подвергались крупные железнодорожные узлы и станции на магистрали Брест – Брянск – Орел. Это были совершенно правильные и своевременные мероприятия нашего Верховного главнокомандования. Эта магистраль была необходима немцам для организации и проведения их главной в 1943 году наступательной операции на Курской дуге.

Если массированные удары по железнодорожным узлам на магистрали Минск – Вязьма наносились группами до 200 с небольшим самолетов, то плотность групп для нанесения ударов по крупным железнодорожным узлам на магистрали Брест – Брянск – Орел доводилась до 400 самолетов.

Массированные налеты больших групп самолетов давали и соответствующие результаты. Крупный железнодорожный узел Гомель, связывающий дороги на нескольких направлениях и интенсивно использовавшийся немцами для перевозок, подвергался массированным налетам группами более чем в 200 самолетов в каждой, а всего на этот объект сделано 1641 самолето-вылет. Вот результаты некоторых налетов. На железнодорожном узле уничтожено более 40 эшелонов с боеприпасами, войсками, горючим и снаряжением. Разбито и уничтожено 60 складов в интендантском городке, взорван крупный пороховой склад в районе станции Полесская, разбит паровозовагоностроительный завод. В городе разрушены шесть казарм с немцами, отдельный дом, где уничтожено до 300 немцев, разбиты два склада с боеприпасами, нефтехранилищами, бензосклад, продовольственный склад, большое бомбоубежище с немцами, завод «Сельмаш», военная комендатура, уничтожен артиллерийский склад, который горел в течение шести дней, разбиты два немецких штаба. Много бомб упало в район, где было сосредоточено более 100 танков, значительное количество их уничтожено, а из числа экипажей убито до 150 человек. Движение по железной дороге Гомель – Новозыбков в апреле было приостановлено.

В результате наших налетов в марте железнодорожный узел Унеча полностью выведен из строя, а железная дорога Унеча – Брянск не работала с 10 по 18 марта. Уничтожено много танков и автомашин, разбито два эшелона с вооружением, уничтожены эшелоны с горючим и с живой силой, разрушены здания станции и депо, разбит склад с горючим, в бомбоубежище уничтожено более 100 немцев. В городе разбит лагерь военнопленных, откуда разбежалось до 3000 человек, разбито до 400 автомашин, разрушена электростанция. Уничтожено более 1300 солдат и офицеров.

Брянский железнодорожный узел являлся крупной базой снабжения армейского и фронтового значения, а также узлом соединения нескольких железнодорожных магистралей. Этот объект приковывал к себе наше внимание, и удары по нему были систематическими и массированными. Одновременно поражались и военные объекты в окрестностях узла и в городе. О важном значении этого узла говорит и количество боевых вылетов, сделанных по нему. Их было 2852. Противнику здесь был нанесен значительный урон. Движение на участке железной дороги Рославль – Брянск в марте было остановлено. Чтобы проталкивать свои эшелоны, противник был вынужден ввести обходной путь Рославль – Кричев.

Железнодорожный узел Орел также явился одной из основных баз снабжения противника на центральном участке фронта. Там были сосредоточены крупные склады, резервы войск, находящихся на отдыхе, в переформированиях, на погрузке и выгрузке, а также большое количество различной техники. На эту цель было сделано 2060 самолето-вылетов. 4 июня 1943 года был проведен наиболее крупный налет, в котором участвовало 400 самолетов. В результате этого налета было создано большое количество очагов пожара, сопровождавшихся сильными взрывами, пламя которых достигало высоты 200–300 метров. Горели железнодорожные эшелоны, склады, станционные здания, емкости с горючим. Пламя пожаров и взрывов освещало всю территорию железнодорожного узла и наблюдалось экипажами с расстояния более двухсот километров!

Наряду с крупными железнодорожными узлами подвергались налетам десятки более мелких узлов и станций, а также перегоны и мосты через реки. Например, были разрушены железнодорожные мосты через реку Болва (севернее Брянска) и через реку Снежеть (на участке Брянск – Карачев), восстановление которых доставило много хлопот противнику. Ночные же охотники и здесь, на этой магистрали, делали свое дело – выводили из строя паровозы на перегонах, а одиночные бомбардировщики разрушали на перегонах железнодорожные пути и полотно. Такие железнодорожные узлы, как Полоцк, Витебск, Могилев и некоторые другие, бомбились группами в количестве сто или немногим более самолетов.

В ночь на 28 мая 1943 года в результате массированной бомбежки железнодорожного узла Могилев были полностью уничтожены находившиеся здесь эшелоны, в том числе три с военной техникой и три с гражданскими немцами, собранными по приказу для эвакуации в Германию. Разрушены станции Могилев-2, Могилев-8, мост через Днепр, уничтожено два склада с боеприпасами и один с продовольствием. В городе число уничтоженных гитлеровцев достигло 4000 человек, в том числе много летного состава. Центральная часть города, где жили немцы, разрушена до основания. Уничтожены квартиры и общежития немцев на улице Селянского, разбиты три дома, где помещался штаб, – уничтожено до 300 немцев, дом гестапо – уничтожено до 100 немцев. Разбиты 1500 автомашин и до 100 мотоциклов. Во время бомбежки среди немцев возникла паника, они бежали из города на запад. В этом же направлении бежали немцы из Ямницы. При встрече между ними завязался бой, длившийся полтора часа. Обе стороны думали, что встретились с партизанами. Город после бомбежки был оцеплен и все мобилизованы для вывозки трупов. Могилев считался немцами довольно глубоким тылом, но их благоденствие здесь оказалось весьма коротким.

Железнодорожные магистрали юго-западного и южного направлений также были в поле нашего зрения. Бомбардировкам подверглись крупные железнодорожные узлы и железнодорожные станции на магистралях Курск – Льгов – Киев – Харьков – Лозовая – Синельниково – Запорожье, Харьков – Полтава – Кременчуг, Харьков – Красноград – Днепропетровск, а также крупные железнодорожные узлы и станции Северо-Донецкой и Южно-Донецкой железных дорог. На эти объекты направлялись группы в несколько десятков самолетов каждая. Лишь на железнодорожный узел Киев ходили группы в сто и более самолетов в каждой. Вот некоторые результаты по Киеву: в мае разрушено здание городской управы, здание политехнического института, где размещались немцы, немецкая военная школа, велозавод, фанерный завод, спиртовой завод, автомобильно-ремонтная база с техникой, два склада с боеприпасами, хлебозавод и десятки автомашин с мукой, завод «Большевик», театр, где шло совещание и было уничтожено до 700 офицеров, в том числе генерал. В Киево-Печерской лавре уничтожено 200 гитлеровцев. Разбит Петровский железнодорожный мост. В городе уничтожено до 3000 фашистов, захоронение которых длилось в течение пяти дней. Немцами был объявлен траур.

Бомбежкой в июне были разрушены вокзалы Киев-1, Киев-2, движение прервалось на шесть суток. При бомбежке с вокзала разбежалось два эшелона молодежи, собранной для принудительной отправки в Германию. Поврежден аэродром, разбиты ангары и самолеты, находящиеся в ремонте. Прямыми попаданиями бомб в хранилище были вызваны взрывы, продолжавшиеся в течение пяти часов. В городе разрушено много военных объектов. Раненых немцев эшелонами отправляли в Германию.

На юго-западном и южном направлениях сделано 3035 самолето-вылетов. Всего, выполняя поставленные Ставкой задачи по нарушению железнодорожных перевозок по указанным выше направлениям, с января по июль 1943 года АДД произвела 15 328 самолето-вылетов.

…Бывая у Верховного, нужно было весьма сжато докладывать о проделанной работе. С ним общалось очень много народа, поэтому он дорожил своим временем и не тратил его зря. В распределении своего рабочего дня, если так можно назвать время, затрачиваемое на работу во время войны, когда по сути дела уже давно перемешались день и ночь, Сталин был пунктуален. Назначенное для докладов время точно выдерживалось. За всю войну мне помнится только один случай, когда, будучи вызванным к нему, я ждал в приемной три или четыре минуты – составление сводки Совинформбюро заняло у Верховного времени немного больше, чем предполагалось.

Обычно, когда я входил в кабинет, Сталин смотрел на большие часы, установленные в углу, или вынимал из кармана свои старинные серебряные часы «Павел Буре» с двумя крышками. Часы заводились ключиком, висевшим на цепочке. Молчаливый взгляд Верховного как бы подчеркивал проверку своевременности твоего прибытия. Не думаю, чтобы это касалось только лично меня. Строгость распределения времени чувствовалась во всем, начиная с требования совершенно краткого, но четкого изложения вопроса, по которому вы пришли. Не могло быть и речи, чтобы кто-то мог нарушить этот порядок. Однако со мной такой случай был, и я хочу о нем рассказать.

Зимой 1942/43 года находился я на одном из фронтов – Калининском или Западном, когда мне позвонил Верховный и сказал, что я нужен в Москве. Спросил, как я думаю добираться и когда, по моим расчетам, я могу прибыть. Аэродром, с которого можно было вылетать, находился на значительном расстоянии от командного пункта фронта, и попасть туда можно было на самолете У-2, идя на бреющем полете. Получалось, что быть в столице я смогу лишь в 10–11 часов на другой день. Подумав немного, Сталин назначил встречу на 14 часов дня.

Связавшись со штабом, я дал указание, чтобы самолет из Москвы прибыл за мной на следующий день к 10 часам утра. Держать тогда самолеты на фронтовых аэродромах было нельзя из-за налетов самолетов противника. На следующий день, перелетев на аэродром, куда должен был прибыть за мной самолет, последнего я там не обнаружил. Уже 11 часов, а самолета все нет. Меня начало охватывать беспокойство: не сбили ли самолет на маршруте? Какие-либо другие версии мной исключались, ибо работа штаба была точной во всем. Потеряв надежду на прибытие самолета и не имея возможности связаться с Москвой и сообщить, что в назначенное время я прибыть не могу, пошел было к У-2, чтобы улететь опять на КП фронта и оттуда соединиться со штабом. И тут в воздухе появился мой самолет. Узнал его сразу по «Чайкам» – радионавигационным приборам, установленным на фюзеляже, когда я еще командовал полком в Смоленске.

Пока подруливал самолет, я оставался в недоумении, что же произошло, и собирался спросить об этом у летчика Михаила Вагапова и борттехника Константина Тамплона, которые летали со мной со времен Халхин-Гола. Однако по их смущенным лицам я понял, что расспросы ни к чему. Молча сел в самолет и до самой Москвы никаких разговоров не вел. Один вопрос довлел надо мной: что скажу я Верховному, чем оправдаю свое опоздание, которое, как я понял, оправдывать было нечем. Встретивший нас начальник штаба АДД доложил – задержка с вылетом произошла потому, что не могли найти Вагапова, который, не сказав никому ни слова, отправился накануне на свадьбу к своему товарищу. Разыскали Вагапова только утром. Посылать другой самолет, экипаж которого не знал аэродрома, где нужно было производить посадку, начальник штаба не решился. После такого доклада, как говорится, можно только руками развести…

Дав указание снять Вагапова с должности шеф-пилота, поехал я прямо с аэродрома в Кремль. Когда туда прибыл, часы показывали без четверти три. Встретив удивленный взгляд помощника Сталина, даже не спросившего меня о причине опоздания, я пошел с тяжелым сердцем в кабинет Верховного.

При моем появлении Сталин, как обычно, посмотрел на часы, стоявшие в углу, вынул свои и, показав их мне, задал один-единственный вопрос:

– Что случилось?

Видимо, зная мою точность и пунктуальность во всех делах, он и сам был удивлен моим опозданием, считая, что произошло что-то необычное.

Коротко доложил я ему о происшедшем, еще не зная, как он на это будет реагировать. Честно говоря, ведь случай-то был безобразный!

Немного походив, Верховный спросил:

– Что же вы думаете делать со своим шеф-пилотом?

Такого вопроса, прямо сказать, я не ожидал. Доложил о принятом мной решении и уже отданных на сей счет указаниях.

– А вы давно с ним летаете?

– С Халхин-Гола, товарищ Сталин, – ответил я.

– И часто он у вас проделывает подобные вещи?

– В том-то и дело, товарищ Сталин, что за все годы совместной работы это – первый случай. Я никогда и мысли не допускал, что с ним может быть что-либо подобное.

– Вы с ним уже говорили?

– Нет, товарищ Сталин, не говорил. Какой же тут может быть разговор?!

– А вы не поторопились со своим решением? Как-никак, не первую войну вместе…

Высказанное Сталиным озадачило меня. Подумав немного, я ответил:

– Это верно, товарищ Сталин, однако порядок есть порядок и никому не позволено его нарушать, да тем более как это сделал Вагапов. Да и наказание-то ему невелико, учитывая его проступок.

– Ну что же, вам виднее, – заключил Верховный и перешел к вопросам, по которым я был вызван.

Однако этим дело не кончилось, время от времени Сталин спрашивал, где находится сейчас Вагапов, который через несколько месяцев был возвращен все же на свою старую должность…

Вот так, единственный раз за всю войну был со мной случай, когда я не явился к Верховному в назначенное им время, не доложив ему об этом.

…Как я уже говорил, кроме боевой работы по железнодорожным магистралям, АДД выполняла самостоятельные задачи и по борьбе с немецкой бомбардировочной авиацией. Ударам с воздуха подвергались аэродромы противника в районах Орши, Смоленска, Клинцов, Сещи, Алсуфьева, Брянска, Карачева, Орла, Полтавы, Запорожья, Мариуполя, Мелитополя, Авдеевки. Налеты наших самолетов на указанные аэродромы вызвали большое количество пожаров и взрывов. Горели самолеты, аэродромные постройки, взрывались склады боеприпасов и бензохранилища. Отдельные пожары на аэродромах подчас превращались в площадные. В один из налетов на аэродром в районе Брянска в момент бомбометания произошел взрыв с выбросом пламени и дыма на высоту до 2000 метров, а самолет, находившийся в этот момент над этим местом, был подброшен взрывной волной до 4000 метров. Такое явление можно назвать уникальным. Сотни пожаров, возникших непосредственно на летных полях, указывали на успешные действия наших экипажей. Ввиду того что население в районе аэродромов было выселено, получить полную информацию о результатах наших налетов, за исключением отрывочных данных, не представилось возможным, но и по скудным данным, полученным с отдельных аэродромов по отдельным налетам, насчитывается 109 самолетов и четыре ангара с их содержимым, уничтоженные нашими экипажами в разное время. Всего по указанным выше аэродромам за этот период АДД сделала 4553 самолето-вылета.

Одновременно по плану Верховного главнокомандования АДД вела активную деятельность в интересах войск Северо-Кавказского фронта.

На Керченском и Таманском полуостровах АДД разрушала переправы через Керченский пролив, уничтожала самолеты противника на аэродромах, бомбардировала портовые сооружения, плавучие средства, скопление войск и техники противника в портах и на косе Чушка.

АДД уничтожала скопления эшелонов на железнодорожных узлах Ростов, Кропоткин, Тихорецк, Армавир, а также в Крыму (Донской и Владиславовка). Для более эффективных действий в условиях меняющейся фронтовой обстановки на юге была создана специальная оперативная группа, действовавшая там под руководством моего заместителя генерала Н. С. Скрипко с 17 апреля по 23 мая и совершившая за этот период 2419 самолето-вылетов. В период только с 17 по 24 апреля на аэродроме Сарабуз уничтожено 70 самолетов и много солдат и офицеров. На аэродроме Саки уничтожено 100 самолетов и 36 летчиков. На аэродроме Багерово уничтожено 10 самолетов. По показаниям летчиков немецкой 55-й бомбардировочной эскадры, сбитых 4 мая 1943 года, стало известно, что авиация, действовавшая с аэродромов Крыма, ввиду интенсивных налетов нашей авиации покинула Крым и перебазировалась в Донбасс на аэродром Сталино и оттуда стала действовать по Северному Кавказу. Кроме аэродромов Саки, Сарабуз и Багерово, наша авиация действовала также и по аэродромам Керчь-2, Тамань, Анапа, но данных по результатам действий по этим аэродромам, ввиду отсутствия там наших людей, не получено. По аэродромам сделан 1141 самолето-вылет, и, по сообщениям командования Северо-Кавказским фронтом, деятельность авиации противника в результате наших налетов сократилась в два раза.

Наши экипажи наносили удары также и по узлам сопротивления и войскам противника в районе населенных пунктов Крымская, Гладневская, совхоз Красный, Русское, Нижне-Грачевский, Молот, Ленинское (все пункты – 8–22 километра северо-западнее и западнее Крымской). Сюда произведено 1108 самолето-вылетов. По скоплению войск и техники противника в районах поселков Верхний Адагун, Нижняя Баканская, Верхняя Баканская, Гайдук (8–28 километров юго-западнее Крымской) сделано 765 самолетовылетов. Бомбардировались и другие места скопления войск и узлы сопротивления противника на Кубани. По крупным скоплениям войск и техники в районе Темрюка было сделано 812 самолето-вылетов.

Наносились также удары по портам Севастополь, Феодосия, Ялта, Евпатория, Керчь, Сенная, Тамань.

Всего в интересах Северо-Кавказского фронта с 18 апреля по 18 июля АДД сделала 6539 самолето-вылетов.

Не оставались без поддержки АДД и боевые действия войск Ленинградского фронта. АДД действовала по укрепленному району ленинградской группировки противника, разрушала оборонительные сооружения, уничтожала живую силу и технику в населенных пунктах севернее, северо-восточное и юго-восточнее железнодорожного узла Мга, препятствовала железнодорожным перевозкам, уничтожала самолеты и выводила из строя летные поля на аэродромах.

Войска в районе Синявино бомбардировались крупными группами самолетов массированно, что давало наиболее ощутимые результаты. Так, в одиннадцати налетах на этот район принимало участие 1299 самолетов. Не один раз мы вместе с командующим фронтом Леонидом Александровичем Говоровым бывали на переднем крае и наблюдали за боевой работой экипажей АДД. Нужно сказать, что передний край наших войск и войск противника на Ленинградском и особенно на Волховском фронтах находились друг от друга весьма близко. На Волховском фронте, которым командовал Кирилл Афанасьевич Мерецков, нам с ним довелось при массированном налете наших самолетов быть на переднем крае, траншеи которого находились всего в нескольких десятках метров от траншей противника, подвергавшихся бомбардировке. Мы на себе испытали моральное воздействие от таких массированных ударов.

Нужно сказать, что, хотя оба командующих совершенно не походили друг на друга ни по характеру, ни по организации боевых действий своих войск, в вопросах применения стратегической авиации у них было всегда одно мнение – применять ее массированно, с относительно крупными калибрами бомб – 250 и 500 килограммов. Я сам всегда был сторонником именно такого применения АДД и всегда, бывая у этих командующих, убеждался в правильности таких решений. Но не всякий командующий считал это лучшим методом использования бомбардировщиков. Получая определенное количество самолето-вылетов, некоторые командующие стремились дать нам как можно больше целей, и приходилось подчас доказывать нецелесообразность распыления сил.

Здесь следует сказать, что обычно, когда фронту придавались те или иные соединения фронтовой авиации, командование этого фронта обязано было обеспечить эти соединения всем необходимым: размещением, питанием, снабжением, боеприпасами, горючим и др. Совершенно естественно, что, имея лимит на определенное количество заправок, командующий фронтом должен был думать о том, когда и где ему лучше использовать свою авиацию. Совсем другое дело с АДД. Это был своеобразный подарок. Командующий фронтом ничего не выделял этой авиации, у нее все было свое. Ей ставились лишь боевые задачи, и понятно, что было желание поставить таких задач побольше.

Надо сказать, что АДД и ее представители всегда были желанными гостями на любом из фронтов в течение всей Великой Отечественной войны.

Массированным ударам в период 1 июня – 31 августа 1943 года, каждый раз по личному указанию Верховного, подвергалась беззаботинская группировка, ведущая систематический обстрел Ленинграда из дальнобойных тяжелых орудий. После наших налетов артобстрелы прекращались на несколько дней. Ленинградцы, которые были в городе в годы блокады, хорошо это знают и помнят. За указанный период АДД произвела по беззаботинской группировке 940 самолето-вылетов. Поэтому, когда летный состав АДД в нелетную погоду появлялся иногда в театрах Ленинграда, публика оказывала им такие знаки внимания, что выбраться из театра для них составляло целую проблему.

Приведу здесь статью «Расплата» известного писателя Николая Тихонова, написанную им для газеты «Красный сокол» (1 сентября 1943 года):

«В августовском календаре Ленинграда прошли дни, когда бывали торжественные собрания, когда чествовали героев фронта, когда собирались для обсуждения деловых вопросов. Но в этом календаре был и один мрачный день, в который немцы совершили очередное преступление.

Они обрушили вихрь снарядов на людные улицы и снова пролили кровь ленинградцев. Падал бухгалтер, вышедший полить свою грядку после служебных часов, падали женщины, зажимая овощи, которые они везли с огородов домой своим детям, падали мирные пешеходы, возвращающиеся в свои жилища, дети, шедшие с матерями, старики, вышедшие подышать свежим воздухом. Осколки били стекла, рвали стены домов, впивались в трамваи, кромсали людей. Дым стлался по улицам. Работали девушки из МПВО, санитарки, милиционеры.

Вокруг валялись на асфальте сумочки со скромными покупками, обеденные судки, свекла, морковь, рассыпанные огурцы; валялись береты, клочья одежды, газеты, книжки, зонтики.

Воздушная волна бросала прохожих о землю, они подымались, сжимая кулаки, уносили раненых, грузили на грузовики трупы молча и быстро. Порванная проволока, провода вились на рельсах. Приехали монтеры и техники. Через час трамваи шли, как будто не было этого налета.

Улицы прибрали и вымыли. Окна закрыли фанерой, но преступление осталось преступлением, которое мы записали в счет мести. Это преступление требовало наказания. И наказание пришло быстрее, чем думали немцы.

Эти тупые убийцы, обстреляв, ходили руки в карманы, курили свои вонючие сигаретки и рассказывали анекдоты, сидели в блиндаже, не подозревая, что возмездие над головой.

В одну августовскую ночь над всем районом их расположения вспыхнули огромные осветительные лампы, и рев многих моторов покрыл ожесточенную стрельбу зениток. Это было нашествие могучих бомбардировщиков, прорезавших ночь во всех направлениях. Если бы немцы обыскали ленинградские аэродромы, они бы не нашли этих кораблей. Они, как в легенде, взялись из-под земли, но они действовали как судьи, как каратели, как мстители.

Все, что было спрятано в этом районе – батареи и склады, блиндажи и площадки, – все взлетело на воздух.

Если бы можно было писать огненными буквами на августовском небе: месть за ленинградцев, – то летчики написали бы именно это.

Взрывы были непрерывны. Казалось, тьма, стоявшая над сухим светом слепящих ламп, изливалась водопадом металла на головы немцев. Этот небесный огонь пожирал землю, на которой метались немцы. Как ни прятались они, вжимая голову в плечи, их всюду находили ночные мстители. Когда отбушевал этот прибой воздушного океана, лампы догорели и тишина ночи прикрыла исполосованный взрывами, разваленный район, где остались груды разбитого барахла, там, где были немецкие позиции.

Уцелевшие вылезли из-под руин, вероятно, ходили, не помня себя от страха, между орудий и трупов, думая, что эта кара, неожиданно упавшая на них, вся, что ночная ярость налета исчерпана за один раз. И они снова ошиблись.

Новой ночью повисли лампы, и новые тонны металла, ревя, гудя, обрушились на то, что уцелело от предыдущего налета. Это походило на извержение вулкана, и опять самолеты взялись как из-под земли.

Они прочесали немецкие позиции раскаленным гребнем. И зловещая тишина встретила утро там, где прятались фрицы, подло наносившие удары по Ленинграду, сияло утро, и ни одно орудие не стреляло по городу.

Так было наказано преступление судом советского народа и советского оружия».

Вот так помогал личный состав АДД жителям Ленинграда в те долгие дни блокады города.

АДД, как всегда, не забывала железнодорожные станции и узлы, такие как Псков, Дно, Мга, Тосно. Приведу здесь лишь данные по массированному налету наших экипажей на район Пскова. 23 июня 1943 года железнодорожный узел оказался сильно разрушенным, разбито железнодорожное полотно и находившиеся там эшелоны с боеприпасами и инженерным имуществом. Разбиты классные вагоны, где находился штаб и жили офицеры. Взорваны два склада с боеприпасами, и сожжен склад с горючим. Разбита товарная станция, разбит железнодорожный мост через реку Великую. Движение поездов приостановлено. Поврежден мост через реку Череха и взорван склад артснарядов. Разбит склад боеприпасов в бывшем лагере Череха, сожжен склад горючего южнее Пскова, уничтожена зенитная артиллерия в районе вокзала и железнодорожного моста через реку Череха. В городе прямым попаданием разбиты Иркутские казармы. Уничтожено до 1500 солдат и офицеров. Квартал оцеплен немецкой охраной, и гражданское население не допускается. Сожжен бензосклад между Пантелеевским монастырем и кирпичным заводом. Кирпичный завод разрушен, рабочие распущены. Уничтожено 10 складов с продовольствием и другим имуществом. Разбиты казармы в Промежицах, где располагалась кавалерийская часть. Взорвано три склада с боеприпасами на южной окраине города и в районе Пески и т. д. На аэродроме уничтожено 12 самолетов, уничтожено несколько зенитных точек и повреждена взлетная полоса. Немцы в панике покидают город. Идет спешная эвакуация оставшихся складов боеприпасов, горючего и продовольствия. Рассредоточено скопление войск. Партизаны сообщили, что такого удара еще никогда не было.

За указанный период в интересах войск Ленинградского фронта АДД произвела 5356 самолето-вылетов.

27 июня 1943 года Указом Президиума Верховного Совета СССР высокое звание Героя Советского Союза получили: штурман 19-го гвардейского авиационного полка ДД капитан М. Н. Алексеев, командир эскадрильи 746-го полка капитан Н. А. Ищенко, командир отряда 3-го полка капитан Н. С. Куракин, командир эскадрильи 101-го полка капитан Б. Г. Лунц, командир эскадрильи 8-го гвардейского полка майор П. М. Радчук, командир эскадрильи 19-го гвардейского полка капитан В. В. Решетников, штурман эскадрильи 8-го гвардейского авиаполка лейтенант В. Ф. Рощенко, штурман эскадрильи 746-го авиаполка майор С. Ф. Ушаков и штурман эскадрильи 8-го гвардейского авиаполка капитан П. П. Хрусталев.

Ордена Ленина получили старшие лейтенанты А. И. Авдалов и М. В. Бабушкин, капитаны Ф. И. Кондрашов, Л. Н. Матросов, младшие лейтенанты А. П. Левашов, М. И. Недосекин и П. М. Фурс, а также лейтенант А. М. Черепанов, майор А. А. Смирнов и другие.

Ордена Красного Знамени получили лейтенанты Н. А. Лужин и П. Ф. Рвачев, старшие лейтенанты С. Ф. Рукавишин, В. М. Федоренко, П. Ф. Сухарев, капитаны Н. А. Крапива, М. А. Лобачев, А. А. Никаноров, А. М. Осипов, майоры В. И. Патрикеев, Д. В. Чумаченко, А. С. Петушков, младшие лейтенанты Е. Н. Соснов, Е. И. Горелик, старшины Н. Л. Бондаренко, Б. А. Тайманов и многие другие.

Орденом Отечественной войны 1-й степени награждены майор В. И. Масленников, старший техник-лейтенант Г. А. Фомичев, полковник А. В. Матеркин, старшина А. В. Жильцов, младший лейтенант М. Г. Хасанов и другие.

Прежде чем перейти к описанию боевых действий АДД во время Курской битвы, считаю полезным и нужным весьма коротко остановиться на событиях, которые имели место после завершения Сталинградской битвы.

4 февраля К. К. Рокоссовский был отозван Ставкой из Сталинграда, и ему не пришлось как командующему войсками Донского фронта принять участие в митинге, который был организован в Сталинграде по поводу разгрома противника и окончательного освобождения города. Присутствовал на митинге Н. С. Хрущев. Упоминаю об этом лишь потому, что, когда отмечалось 20-летие победы в Сталинградской битве, на всех экранах нашей страны Хрущев показывался как главный участник этого события…

Прибыв в Ставку, Рокоссовский получил новое назначение – командующим войсками вновь созданного Центрального фронта, место которого было определено между Брянским и Воронежским фронтами.

Наступательные операции войск Брянского, вновь организованного Центрального и Воронежского фронтов продолжались, однако сопротивление оправившегося от разгрома под Сталинградом противника нарастало, он стал переходить к контрударам и временно опять занял Харьков и Белгород.

Во второй половине марта Ставкой было принято решение о прекращении наступления с тем, чтобы дать отдых войскам, пополнить их, подтянуть тылы. К этому моменту противнику удалось удержать в своих руках два важных в стратегическом отношении выступа, один из них находился восточнее и юго-восточнее Орла, второй же восточнее и северо-восточнее Харькова. Наши войска продвинулись между этими выступами вперед на запад до 200 километров. Так образовалась огромная, во много сот километров дуга, которая получила наименование Курской. Оборона Курской дуги была поручена войскам Центрального и Воронежского фронтов, которыми командовали К. К. Рокоссовский и Н. Ф. Ватутин. Центральному фронту было поручено организовать оборону на рубеже Городище, Малоархангельск, Тросна, Лютеж, Коренево – протяжением 306 километров, за остальной участок дуги отвечали войска Воронежского фронта.

Я здесь особенно хочу подчеркнуть следующее. Имелось совершенно определенно в виду, что оборона здесь временная и, как только будут накоплены силы и средства, наступление будет тотчас продолжено. Однако мысли и действия Рокоссовского не соответствовали указанным намерениям. В апреле, когда для ознакомления с положением и нуждами Центрального фронта прибыли член Государственного Комитета Обороны Г. М. Маленков и заместитель начальника Генерального штаба А. И. Антонов с сопровождавшими их лицами, Рокоссовский прямо высказал им свои соображения – сейчас нужно думать не о наступлении, а готовиться и готовиться как можно тщательнее к обороне, ибо противник обязательно использует выгодную для него конфигурацию фронта и попытается ударами с севера и юга окружить войска обоих, Центрального и Воронежского, фронтов для того, чтобы добиться решительных результатов в ведении войны.

В подтверждение тому Константин Константинович приводил имеющиеся данные о переброске немцами войск и техники в районы Орла и Белгорода. Маленков предложил Рокоссовскому написать докладную записку по этому вопросу Сталину, что и было сделано. В записке также было написано о насущной необходимости создания крупных резервов Ставки, которые должны быть расположены за фронтами, обороняющими Курскую дугу, и которые в любой момент могли бы быть брошены на угрожаемый участок.

Записка Рокоссовского возымела действие. Обоим фронтам были даны указания об усилении работ по организации обороны, а в мае – июне 1943 года в тылу обоих фронтов был создан Резервный фронт, который в дальнейшем при вводе его в действие был назван Степным.

Уверенность Константина Константиновича в том, что именно на Курской дуге будет решаться успех кампании 1943 года, видна и в проведенных им мероприятиях по организации глубокоэшелонированной обороны. Так, глубина обороны вместо предполагавшихся 120–130 километров была доведена им на отдельных, наиболее угрожаемых, направлениях до 150–190 километров, где было оборудовано шесть основных оборонительных полос, не считая промежуточных рубежей и отсечных позиций. Войсками фронта было отрыто 5000 километров траншей и ходов сообщения, установлено 400 000 мин и фугасов и т. д. Главной наступательной силой у немцев были танки, и Константин Константинович на ожидаемых участках возможного их прорыва создал противотанковую оборону глубиной 30–35 километров с большим количеством противотанковых районов с сотнями противотанковых опорных пунктов. Кроме этого, на танкоопасных направлениях были созданы сплошные зоны заграждений в виде надолбов, противотанковых рвов, лесных завалов, минных полей. Были сформированы подвижные отряды на случай прорыва танков, противотанковые артиллерийские резервы, которые в любой момент могли быть брошены на угрожаемые участки.

Организации системы огня было придано особое значение. Все было нацелено на уничтожение танков, самоходных артиллерийских установок и отсечение от них пехоты врага. Большое значение Рокоссовский придавал подвижным резервам. Целая танковая армия (2-я танковая) была выведена во второй эшелон. Два танковых и один стрелковый корпуса находились во фронтовом резерве, а кроме того, в резерве командующего фронтом находились три артиллерийские противотанковые бригады и два противотанковых полка.

Все в организации обороны Центрального фронта строилось на ее подвижности. Кроме того, на ожидаемых возможных направлениях наступления противника (по фронту это составило 95 километров) было сосредоточено более половины всех стрелковых дивизий, 70 процентов артиллерии и почти 90 процентов танков! В остальной полосе обороны (протяженностью 211 километров) оставалось менее половины пехоты, треть артиллерии и менее пятой части танков.

Командующий Воронежским фронтом генерал Ватутин строил свою оборону по-иному. Он предпочел зарывать танки в землю и равномерно рассредоточил имеющиеся у него силы и средства по всей полосе обороны фронта.

Накапливание сил и средств с обеих сторон шло довольно интенсивно, с той лишь разницей, что противник не мог длительное время нормально питать свои войска всем необходимым, ибо это требовало огромного количества подвижного состава, так как все приходилось везти из глубины, в то время как наши войска таких затруднений не испытывали.

…Чем дальше шло время, тем больше и больше нарастало напряжение и, я бы сказал, появилась некоторая нервозность и у нашего руководства. Дело в том, что с обеих сторон было сосредоточено огромное количество войск и техники, которые вполне могли бы быть применены в наступательной операции. Не все у нас в военном руководстве были согласны с ожиданием наступления со стороны противника. Некоторые предлагали нанести упреждающий удар, а проще говоря, нам первым начать наступление. Эти предложения несколько колебали уверенность Верховного в принятом им решении вести на Курской дуге оборонительные действия. Бывая у него с докладами, я слышал высказываемые сомнения в том, что правильно ли мы поступаем, дожидаясь начала действий со стороны немцев… Однако такие разговоры кончались тем, что Сталин заключал: «Я верю Рокоссовскому».

Но чем ближе подходило лето, тем острее чувствовалась напряженность. Здесь уже стоял вопрос, чьи нервы крепче. С начала мая мы получали агентурные данные о том, что то 2-го, то 12-го числа этого месяца немцы начнут наступление. Но названные дни проходили, а никаких наступательных действий противник не начинал. Фронты же, естественно, принимали соответствующие меры к отражению возможного наступления. Проходил июнь… Опять всплыли разговоры об упреждающем ударе.

Рокоссовский тоже стал нервничать, опасаясь, как бы не было принято решение о нанесении такого удара. А было, конечно, отчего нервничать. Примерно равное соотношение сил с обеих сторон давало огромные преимущества той стороне, которая будет обороняться, и малые надежды на успех той стороне, которая будет наступать. Как известно, обороняющемуся (конечно, если он знает военное дело) нужно куда меньше сил для того, чтобы отразить наступление противника.

И все-таки у кого будет больше здравого смысла – терпеливо ждать?! Организованная оборона давала твердую уверенность Рокоссовскому, что он разгромит противника, а возможное наше наступление наводило на размышления. Как-никак, а перед фронтом немцы, хотя не те уже, конечно, какими они были раньше, но все же немцы, а с ними он сталкивался и под Москвой, и в Сталинграде, и знал им, если можно так выразиться, цену. При том соотношении сил и средств, которое сложилось сейчас, трудно было надеяться на уверенный успех в случае наших наступательных действий. Ведь каждый командующий стремится решить поставленную задачу с меньшими потерями. А возможные наступательные действия в сложившихся условиях малой кровью обойтись не могли… Мы уже имели печальный опыт, намереваясь в августе и зимой 1942 года ликвидировать Ржевский выступ, обороняемый противником, но понесли большие потери, не достигнув поставленной цели.

Наконец, в конце июня поступили данные, что противник начнет наступление 2 июля. Войска были приведены в надлежащую готовность, но немецкое наступление вновь не состоялось. 3 июля его также не было. 4 июля – то же самое. Напряжение стало предельным.

В ночь на 5 июля я был на докладе у Сталина на даче. Он был один. Выслушав мой доклад и подписав представленные бумаги, Верховный сразу заговорил о Рокоссовском. Он довольно подробно вспомнил деятельность Константина Константиновича и под Москвой, и под Сталинградом, особенно подчеркнув его самостоятельность и твердость в принятии решений, обоснованность вносимых им предложений, которые всегда себя оправдывали. Наконец, Сталин заговорил о создавшемся сейчас положении на Центральном и Воронежском фронтах. Рассказал о своем разговоре с Рокоссовским, когда тот на вопрос, сможет ли он сейчас наступать, ответил, что для наступления ему нужны дополнительные силы и средства, чтобы гарантировать успех, и настаивал на том, что немцы обязательно начнут наступление, но не выдержат долго, ибо транспортных средств у них еле хватает сейчас лишь на то, чтобы восполнять текущие расходы войны и подвозить продовольствие для войск, и что противник не в состоянии находиться в таком положении длительное время.

– Неужели Рокоссовский ошибается?.. – Немного помолчав, Верховный сказал: – У него там сейчас Жуков.

Из этой реплики мне стало ясно, с какой задачей находится Георгий Константинович у Рокоссовского. Было уже утро, когда я собирался попросить разрешения уйти, но раздавшийся телефонный звонок остановил меня. Не торопясь Сталин поднял трубку ВЧ. Звонил Рокоссовский. Радостным голосом он доложил:

– Товарищ Сталин! Немцы начали наступление!

– А чему вы радуетесь? – спросил несколько удивленно Верховный.

– Теперь победа будет за нами, товарищ Сталин! – ответил Константин Константинович.

Разговор был окончен.

– А все-таки Рокоссовский опять оказался прав, – как бы для себя сказал Сталин. И, обращаясь ко мне, добавил: – Отправляйтесь, пожалуйста, на Курскую дугу, свяжитесь с Жуковым и помогайте им там. О том, что вы вылетаете, я Жукову сообщу.

Распрощавшись, я вернулся в штаб, оттуда выехал прямо на аэродром и – снова на фронт.

Считаю нужным привести эти факты потому, что укоренилось такое мнение: оборонительные действия на Курской дуге были заранее предусмотрены, и они рассматриваются сейчас как само собой разумеющееся. В действительности события протекали по-иному. Именно на Курской дуге было решено нашим Верховным главнокомандованием продолжить дальнейшие наступательные действия. Гитлер также решил именно здесь искать успешного решения кампании 1943 года. Рокоссовский первым разгадал замысел противника, но было не так-то просто подготовку наступления переключить на организацию глубокоэшелонированной обороны, выиграть время и заставить немцев начать наступление первыми. Это был напряженнейший отрезок времени, когда, можно прямо сказать, шла борьба двух мнений – наступать или продолжать обороняться.

Уже в непосредственной близости начала немецкого наступления не снимался с повестки дня вопрос возможности наступления наших войск и нанесения упреждающего удара. Как свидетельство тому я и привожу разговор со Сталиным на эту тему всего лишь за считаные часы до того, как немцы все же первыми начали свои боевые действия. Возможность нашего наступления не снималась с повестки дня до самой последней минуты.

Не всегда те или иные директивы дают право утверждать, что было все только так, как там написано. Мы бывали свидетелями и того, что директивы предписывали одно, а на войне в действительности получалось другое. Непосредственные же участники тех или иных событий уточняют, вносят ясность в тот или иной вопрос. Как известно, имеющиеся директивы, относящиеся к подготовительному периоду битвы на Курской дуге, не дают однозначных указаний, скажем, обороняться и после разгрома противника перейти в контрнаступление. В директиве говорится о возможной обороне и о возможном наступлении. Таким образом, как мы видим, и в отданных войскам Центрального и Воронежского фронтов указаниях не было дано однозначного решения. Не было его потому, что отсутствовало в этом вопросе единое мнение.

Сейчас, конечно, трудно сказать, как бы развернулись дальнейшие события, если бы Гитлер, проводя совещание 4 мая 1943 года, послушал командующего 9-й армией генерал-полковника Моделя, который на этом совещании заявил о том, что противник (то есть мы) рассчитывает на наше наступление, а поэтому для того, чтобы добиться успеха, нужно следовать другой тактике, а еще лучше вообще отказаться от наступления. Проявили колебания на этом совещании и фельдмаршал Манштейн, командовавший тогда группой армий «Юг», и фельдмаршал Клюге, который возглавлял войска группы армий «Центр». Однако Гитлер, преследуя политические цели – восстановить пошатнувшееся международное положение Германии, пренебрег этими советами и принял решение на наступление. Начав первыми наступление, войска рейха обрекли себя на катастрофу.

Вот так, совсем не просто, решаются вопросы на войне. Лишь завершающая стадия боя, сражения, битвы, кампании может определить, чьи предположения или решения были более обоснованными и чьи менее. Рокоссовский в данном случае показал, что он обладал в большей мере, чем другие, столь необходимым на войне даром предвидения.

Вот что позже при встрече рассказал мне Константин Константинович. В ночь на 5 июля на участках двух армий – 13-й и 48-й – при проведении работ по разминированию проходов для своих войск были захвачены немецкие саперы, которые показали, что их войска заняли исходные позиции и что наступление начнется в три часа утра. Это было четвертое, но, как решил Константин Константинович, более конкретное, судя по действиям саперов, сообщение. Хотя на войне способы дезинформации бывают самые различные, в том числе и через перебежчиков, все же полученные данные казались соответствующими действительности. Г. К. Жуков, который находился на фронте и которому было доложено о сведениях, полученных от захваченных немецких солдат, поручил Рокоссовскому действовать по его усмотрению. За сорок минут до указанного пленными времени начала наступления немцев, то есть в 2 часа 20 минут 5 июля 1943 года, по приказу командующего Центральным фронтом Рокоссовского был открыт артиллерийский огонь из 500 орудий, 460 минометов и 100 реактивных установок по предполагаемым местам сосредоточения противника. После прекращения артиллерийского огня оставалось ждать результатов – напрасно или с пользой истрачено большое количество боеприпасов. Была ли информация, полученная от пленных саперов, правильной, или это была очередная дезинформация?

В 4 часа 30 минут противник начал артподготовку, но она была плохо организована. В 5 часов 30 минут немцы начали наступление. Как только противник начал наступление, Константин Константинович позвонил Верховному и коротко доложил о начатых противником боевых действиях. «Когда немецкие войска перешли в наступление, у меня как будто бы гора с плеч свалилась», – сказал мне Рокоссовский.

Только человек, несущий или когда-либо несший на своих плечах огромное бремя ответственности, и какой ответственности, сможет полностью понять эти слова… Интересная деталь, которая выяснилась позже. Немцы должны были начать свою артиллерийскую подготовку в 2 часа 30 минут, но массированный артиллерийский огонь, открытый по распоряжению Рокоссовского на десять минут раньше нашими войсками, спутал все карты немцам, так как они думали, что русские сами начали наступление. Лишь выждав и не увидев начала нашего наступления, противник начал свою артподготовку, но не мог провести ее в намеченном темпе и объеме, поскольку понес значительные потери.

В полосе обороны Воронежского фронта из районов северо-западнее Белгорода 5 июля противник тоже начал наступление. Таким образом, стратегический замысел противника стал совершенно ясен. Две группировки противника – северная, наступавшая с орловского плацдарма, и южная, наступавшая с белгородского плацдарма, – начали боевые действия навстречу друг другу с целью окружить войска двух наших фронтов – Воронежского и Центрального, оборонявших огромную Курскую дугу.

Я излагаю события так, как они представлялись мне в то время, и так, как оценивали их Ставка и Верховный главнокомандующий. Главные события развертывались на Центральном фронте. Именно здесь шло перемалывание войск противника. Именно здесь, на этом фронте, прямо на поле боя немецкие командиры кончали жизнь самоубийством, видя свою несостоятельность… И действительно, мастерски организованная на Центральном фронте оборона, почти всегда на тех направлениях, где активно действовал противник, при наличии у нас крупных подвижных резервов, в особенности противотанковых, которые вовремя появлялись всегда там, где это было в данный момент необходимо, – выстояла! Противник действовал на узком фронте массой танков и артиллерии, которой было 3500 стволов, при поддержке тысячи самолетов, но за шесть суток кровопролитнейших боев с 5 по 11 июля он смог вклиниться в нашу оборону на Центральном фронте всего лишь на 6–12 километров.

На Воронежском фронте дело обстояло иначе. Здесь противник, также сосредоточив силы и средства на узком участке, довольно быстро преодолел нашу оборону и вклинился на глубину до 35 километров. Положение на Воронежском фронте создалось угрожающее. Предназначенную из резерва Ставки для усиления войск Центрального фронта 27-ю армию, которой командовал С. Г. Трофименко, было приказано без всяких задержек направить в распоряжение Воронежского фронта. Кроме того, на войска Центрального фронта была возложена еще новая задача – оборона Курска, если с юга войска противника, преодолев оборону войск Воронежского фронта, прорвутся и пойдут на этот город. Для выполнения такой задачи требовались войска, но их не дали и предложили обходиться своими силами. Сталин прямо предупредил Рокоссовского, что положение на Воронежском фронте тяжелое, в связи с чем ему следует рассчитывать только на свои силы. Центральный фронт справился с возложенными на него задачами и разгромил противостоящие силы противника, не получив для этого дополнительно никаких резервов Ставки.

Курская битва, мне кажется, в последнее время не имеет правильного отображения. Говорят даже, что на Воронежском фронте был решен успех этой битвы. На самом деле это не так. Как уже отмечалось, на Воронежском фронте в первоначальный период наступления противника сложилось неблагоприятное положение для наших войск, ибо немцы прорвали здесь оборону и устремились в этот прорыв своими танками. Лишь вводом наших армий, а затем и вводом в сражение целого фронта, стоявшего в затылок войскам Воронежского, положение было восстановлено. Танковый встречный бой у Прохоровки является следствием прорыва противника в глубину нашей обороны. Это не заслуга командования Воронежского фронта, а вынужденный ввод войск из резерва Ставки Верховного главнокомандования для пресечения дальнейшего продвижения противника. Вообще надо сказать, что в этой битве командование Воронежского фронта показало себя плохо, а его командующий генерал Ватутин показал свою неподготовленность к ведению боевых оборонительных операций в новых, современных условиях ведения войны. Не Воронежский фронт восстанавливал положение, то есть ликвидировал прорыв противника, а восстанавливали это положение уже два фронта – Степной, под командованием генерала И. С. Конева, и Воронежский.

Битва на Курской дуге была классическим примером, как нужно организовывать глубокоэшелонированную оборону в ожидании наступления противника и как не нужно этого делать. На примере битвы на Курской дуге показана современная организация обороны и устаревшая, не пригодная в новых условиях ведения войны. Спасло положение наличие находившегося сзади Степного фронта. А что могло бы быть, если бы позади не было генерала Конева с его войсками? И в то же самое время в битве на Курской дуге мы имеем пример организации обороны, соответствующей современной войне, где применяются массы танков. Такая оборона была организована командующим Центральным фронтом генералом К. К. Рокоссовским.

Ведется разговор о том, что противник имел против Воронежского фронта главные силы, а против Центрального меньшие, то есть не главные. Однако сопоставление этих сил говорит о том, что если против войск Ватутина танковых дивизий противника было на две больше, то пехотных дивизий на три меньше, чем против войск Рокоссовского. Такое соотношение не дает права говорить о каком-то существенном превосходстве, тем более для того, чтобы обосновать введение целого другого фронта с огромным количеством войск для ликвидации прорыва. Дело здесь совсем в другом, а именно в том, что генерал Ватутин все свои силы и средства распределил почти поровну, распылил по всей занимаемой фронтом полосе, в связи с чем и не мог противостоять сконцентрированным силам противника на узком участке фронта, удобном для действий танковых масс. Имея, по сути дела, равные силы со своим соседом справа – генералом Рокоссовским, Ватутин не только не смог из-за неправильной организации обороны успешно отражать натиск противника, но и потянул на себя все силы Степного фронта, предназначенные для того, чтобы после отражения удара противника и перехода войск фронтов в контрнаступление развить его вводом свежих сил. Такая возможность в связи с неудачной организацией обороны на Воронежском фронте была упущена.

Когда я учился в начале 50-х годов в Академии имени К. Е. Ворошилова, тогда именно так разбиралась битва на Курской дуге. Что же касается Верховного, да и не только его, то было единое мнение, что ведущую роль в этой битве сыграли войска Центрального фронта. А ведь генерал Ватутин был первым заместителем начальника Генерального штаба еще до войны. Кому же, как не ему, было осуществлять новейшие идеи в военном искусстве? Он же, командуя Воронежским фронтом на Курской дуге, неоднократно предлагал и настаивал на нанесении упреждающего удара по противнику, то есть предлагал нам первым начать наступление. Можно лишь гадать, что у него получилось бы, если бы он начал наступление на те силы, которые обрушились на него самого и получили такой успех.

Я вовсе не хочу чем-либо опорочить лично Ватутина или лиц, работавших с ним. Хочу лишь восстановить истину, то, что было на самом деле. Этим примером хочу также подчеркнуть и то, что не всем тогда была понятна природа современного оборонительного сражения, и не только генералу Ватутину, а и ряду стоявших над ним товарищей. Если бы это было не так, то командующего Воронежским фронтом своевременно бы поправили и обязали бы организовать оборону по образу и подобию уже организованной обороны у Рокоссовского. Однако винить кого-либо в этом нельзя, ибо проверялись, по сути дела, две системы обороны, из которых одна оправдала себя, выдержав испытание, другая такого испытания не выдержала. На примере изложенного мне еще раз хочется показать, сколь весома роль командующего фронтом во время ведения войны. Как бы и кто бы ему ни помогал, какие бы представители у него ни были, лишь командующий решал дела на вверенном ему фронте, и в зависимости от его кругозора, его образа мышления, его способности предвидения, его воли и решительности зависел успех или неуспех проводимых войсками его фронта операций.

Выдающаяся роль Константина Константиновича в битве на Курской дуге бесспорна. Не могу не сказать здесь и о том, что в подготовительный период у Рокоссовского не один раз бывал Г. К. Жуков, который всецело одобрял деятельность Константина Константиновича по организации многополосной обороны и помогал ему в этом. Вот действительно два достойных полководца, внесших огромный вклад в разгром врага.

К. К. Рокоссовский после Москвы и Сталинграда еще раз блестяще проявил свои военные дарования. Можно только сожалеть, что его предложение о целесообразности объединения обороны Курской дуги в одних руках не было претворено в жизнь.

Авиация дальнего действия активно помогала войскам Центрального и Воронежского фронтов. За дни оборонительных боев на Курской дуге в интересах этих фронтов на орловском и белгородском направлениях был сделан 2601 самолето-вылет. Из них непосредственно по войскам противника, технике и переправам 2148.

12 июля началось последовательное контрнаступление наших войск с целью ликвидации орловского и белгородского выступов и дальнейшего продвижения на запад. Первыми начали контрнаступление войска Брянского фронта под командованием генерала М. М. Попова, во взаимодействии с левым крылом Западного фронта (командующий В. Д. Соколовский). 15 июля начал контрнаступление Центральный фронт, своим правым флангом нанося удар на северо-запад – навстречу войскам Брянского и Западного фронтов. 3 августа перешли в наступление войска Воронежского и Степного (командующий И. С. Конев) фронтов. 7 августа перешли в наступление основные силы Западного фронта. Таким образом, контрнаступление развернули пять наших фронтов.

Перейдя в контрнаступление, войска Центрального фронта на себе испытали всю сложность и тяжесть преодоления подготовленной обороны противника, хотя она держалась уже сильно поредевшими, понесшими огромные потери частями и соединениями врага. Немцы оборонялись отчаянно, применяя подвижную оборону, организованно отходили с одного рубежа на другой, бросая все время в контратаки свои танковые части и широко применяя маневр как силами, так и средствами. Вот здесь и уместно вспомнить всю настойчивость Рокоссовского, я бы сказал, всю его изобретательность, с которыми он отстаивал свои предложения о том, чтобы выиграть время и заставить немцев наступать первыми. Оказываемое упорное сопротивление указывало на то, что нанеси мы упреждающий удар, и битва на Курской дуге могла бы иметь иные результаты…

Боевыми действиями Брянского фронта, во взаимодействии с войсками Западного и Центрального фронтов, началась ликвидация орловского плацдарма противника. Оборона немцев была прорвана, и, преодолевая ожесточенное сопротивление, наши войска 20 июля освободили Мценск, 23 июля – Волхов, сильный укрепленный район севернее Орла, и, развивая наступление, 5 августа штурмом овладели Орлом. Поддерживая наступательные операции наших войск, АДД бомбила опорные пункты противника, уничтожала его живую силу и технику в местах их сосредоточения, а также и на переднем крае его обороны в районах северо-восточнее и северо-западнее Волхова и восточнее Орла; препятствовала перевозкам противника в районах Брянского и Орловского железнодорожных узлов; разрушала летные поля и уничтожала самолеты противника на аэродромах. За период ликвидации орловского плацдарма противника с 12 июля по 6 августа АДД произвела 4031 самолето-вылет.

Здесь мне хотелось бы рассказать о командующем войсками Брянского фронта Маркиане Михайловиче Попове. За несколько дней до начала наступательных действий войск его фронта довелось мне вместе с Г. К. Жуковым быть у М. М. Попова, о котором я уже был наслышан по одному весьма необычному случаю…

Присутствуя при докладе Попова Жукову о положении дел на фронте и наметках предварительного решения на предстоящее наступление войск фронта, слушая его ответы на задаваемые Жуковым вопросы, я увидел человека необычного склада ума. Попов отлично знал свои войска, не задумываясь, со знанием дела, коротко и ясно отвечал на любые вопросы Жукова, не являвшиеся для него неожиданностью. Для ответа командующему Брянским фронтом не требовалось времени и каких-либо уточнений, предельно ясный, немногословный доклад шел без бумаг или записей.

Все это показывало, что перед нами недюжинных способностей человек, не только отлично знающий дело, на которое он поставлен, но и прекрасно образованный в военном отношении. В то же самое время доклад Попова носил, я бы сказал, какой-то несколько театральный, показной характер. Мне не приходилось видеть до этого ни одного командующего, который столь свободно, я не говорю здесь развязно (это слово хотя и вертится на языке, однако применимо здесь быть не может, но грань эта все же где-то близко), держался бы и говорил таким тоном, который необычен в общении подчиненного со старшим начальником. Положительного впечатления такой тон на меня не произвел, хотя и каких-либо претензий предъявить было нельзя.

Присутствуя не один раз при докладах различных командующих Жукову, я по его поведению и выражению лица совершенно отчетливо видел удовлетворенность как докладом, так и ответами Попова. Когда мы остались одни, я сказал Жукову о том необычном впечатлении, которое у меня осталось от знакомства с Поповым. Георгий Константинович улыбнулся и сказал:

– Это кажется поначалу, когда его как следует еще не знаешь. В действительности это дисциплинированный, образованный и очень способный командующий. Таких не особенно много. Узнаешь его ближе, и впечатление у тебя о нем будет совсем другое.

Во время обеда, за дружеской беседой я увидел перед собой очень простого, добродушного и веселого собеседника. Находясь некоторое время в штабе Брянского фронта как во время подготовки операции, так и в ходе ее, я отметил и то, что Маркиан Михайлович Попов резко отличался от некоторых командующих в своем общении с подчиненными. Даже во время наступления, когда, встречая упорное сопротивление, войска не на всех участках фронта могли полностью выполнить поставленные перед ним задачи, несмотря на нажим сверху, Попов не переносил имевшую место некоторую нервозность на своих подчиненных. Он весьма вежливо разговаривал со своего командного пункта с командующими армиями, поддерживал у некоторых из них необходимую бодрость, когда не все получалось так, как было предусмотрено. Такая моральная поддержка, на мой взгляд, ценнее иной раз любой награды. Мы как-то привыкли спустя много лет видеть войну не совсем в том свете, в каком она выглядела в действительности. Подчас нам в кинофильмах противник представляется каким-то глуповатым, недалеким, на которого, как говорится, достаточно как следует прикрикнуть, и он тут же поднимет руки. Иногда бывало и так, но в большинстве случаев преодолеть немецкую оборону, да еще заблаговременно подготовленную и в течение длительного времени усовершенствованную, было не так-то просто. Не один раз во время Великой Отечественной войны немцы оказывали ожесточенное сопротивление, и нам приходилось или отказываться от достижения поставленной цели и довольствоваться малыми успехами, или менять задачи. Мы воевали с сильным, жестоким, в военном отношении хорошо подготовленным, имеющим уже значительный боевой опыт противником. Этот противник поставил на колени все страны Европы, разгромил наиболее подготовленные в военном отношении армии Франции и Англии, держал в страхе народы тех стран, которые не принимали участия в войне…

Умение держать себя в руках в самые напряженные, самые ответственные моменты боя или сражения, исходом которых может быть и возможный отход своих войск, держать себя так, чтобы подчиненный видел в тебе силу и уверенность, видел в тебе, может быть только внешне, но спокойного человека, не впадающего ни в какие крайности, – это долг и обязанность военачальника. Уверенные и спокойные распоряжения вселяют, как правило, веру в подчиненных, и они могут сделать то, чего не сделают войска при проявлении неуравновешенности своего командира или командующего, хотя и численностью они больше и позиции у них лучше. В данном случае М. М. Попов своим поведением и общением с подчиненными очень походил на К. К. Рокоссовского.

Нечего греха таить, были у нас и такие, прямо надо сказать, неплохие командующие, но которые во время боя проявляли неуравновешенность, нервозность. Я знал таких командующих армиями и других командиров, которые не один раз побывали на том свете при разговоре по телефону с командующим фронтом, а после проведения той или иной операции получали награды вплоть до присвоения звания Героя Советского Союза…

У каждого свой стиль работы, но в глазах подчиненных безусловно непоколебимый авторитет и доверие имеют тот командующий или командир, которые не теряют присутствия духа и уравновешенности даже в наисложнейших обстоятельствах. За таким командиром солдат пойдет, как говорится, в огонь и в воду. В этих вопросах авторитет Маркиана Михайловича Попова в войсках был на высоте.

А сейчас я хочу рассказать о том случае, который произошел в Ставке в связи с назначением Попова командующим войсками Брянского фронта и чему мне довелось быть непосредственным свидетелем. После завершения Сталинградской битвы, в ходе которой Попов в очередной раз проявил большие организаторские и боевые таланты, было решено назначить его командующим фронтом. Попова вызвали в Ставку. Непреложным и всеми хорошо усвоенным правилом являлось то, что всякое распоряжение Ставки выполнялось незамедлительно. Прибытие Попова ожидалось на следующий день. Однако день прошел, а Попова не было. Позвонили узнать, убыл ли. Получили доклад, что еще вчера вылетел в Москву… Лететь из-под Сталинграда в Москву требуется всего несколько часов, но прошли сутки, а Попов не появлялся. На другой день его тоже не было. Появился он лишь на третьи сутки! Как говорят, в полном здравии, но «застрял» где-то по дороге. Это было невиданное ЧП, и я, еще не будучи с этим генералом знаком, но слышав о нем немало хорошего, искренне его жалел.

По рассказам товарищей, Маркиан Михайлович был огромного таланта и эрудиции человек, самородок, имевший блестящие способности в военном деле. Будучи совсем молодым человеком, он еще до войны командовал военным округом. Однако его слабость к «живительной влаге» и прекрасному полу всю жизнь, как говорится, вставала ему поперек дороги… Во время войны он командовал корпусом и армией и вот сейчас был вызван в Ставку для назначения на должность командующего фронтом. Что-то сейчас с ним будет?!

Однако, против ожиданий, Сталин, видимо уже проинформированный о том, где «пропадал» Попов, вместо того чтобы воздать ему по заслугам, рассказал нам такой случай из Гражданской войны. В то время Троцкий потребовал снять с должности одного командира дивизии на Петроградском фронте, обвиняя его в пьянстве. Владимир Ильич поручил Сталину при его поездке в тот район разобраться с этим командиром дивизии и о результатах доложить ему. Сталин, прибыв в дивизию, вызвал к себе командиров частей и подразделений дивизии и прямо поставил вопрос: как они оценивают своего командира дивизии?

Все в один голос заявили, что лучшего комдива они не видели, что он в бою впереди всех, что за ним бойцы идут, как говорится, в огонь и в воду и не было еще случая, чтобы дивизия где-либо попятилась назад. Видя такое единодушное мнение всех присутствующих, Сталин сказал им:

– А вот Троцкий говорит, что он пьяница, и требует его снять.

Присутствующие запротестовали и заявили, что вовсе он не пьяница, а пьет только тогда, когда нет боевых действий, – от безделья. Сталин подробно доложил Владимиру Ильичу о проведенной беседе с командным составом дивизии, о боевых качествах комдива. В заключение Сталин поддержал товарищей, с которыми беседовал. Было решено оставить командира дивизии на месте, причем Владимир Ильич сказал, что нужно позаботиться о том, чтобы так загрузить этого комдива работой, чтобы у него не оставалось свободного времени для безделья. Так и продолжал командовать своей дивизией комдив, пока не погиб в бою.

Сталин нередко говорил, что можно мириться со многими недостатками человека, лишь бы голова была на плечах.

– С недостатками бороться можно и исправить их можно, новой же головы человеку не поставишь.

Но поступал так Сталин лишь тогда, когда не затрагивались интересы дела. Попов был назначен командующим. Войска Брянского фронта под его командованием успешно справились со своей задачей в Курской битве, и Маркиан Михайлович был назначен командующим другим фронтом уже в звании генерала армии. Однако здесь личные слабости Попова стали влиять на интересы дела, в результате он был освобожден от командования фронтом, понижен в звании до генерал-полковника и назначен на менее ответственную должность.

Конечно, читателю интересно знать – завершилась ли на этом его военная деятельность? Нет, не завершилась. До конца войны он успешно командовал армиями и штабами, а после Победы был командующим рядом военных округов. В 1951 году на Украине проводились большие штабные учения с участием ряда округов, где М. М. Попов, возглавляя «синих», так и не дал возможности «красным», несмотря на их значительное превосходство, одержать победу, вновь блеснув своим полководческим талантом.

Как бы сложилась судьба этого талантливого человека, которого сейчас уже нет в живых?.. Одно бесспорно, что, несмотря на свои личные слабости, он внес достойный вклад в разгром врага.

Разглядеть и использовать в человеке его лучшие качества не каждый, конечно, сможет. Для Сталина всегда важна была суть вопроса, так сказать, без обертки. Помнится мне, как генерал Ф. А. Астахов, будучи назначен начальником Гражданского воздушного флота, несколько месяцев скрывал, что он, выходя из окружения, зарыл в землю свой партбилет. Платя ежемесячно партвзносы, он ссылался на то, что забыл партбилет дома. Спустя несколько месяцев дошло это до А. С. Щербакова, который входил в состав Политбюро. Установили истину, и Щербаков, докладывая об этом Сталину, поставил вопрос о пребывании Астахова в партии и на посту начальника ГВФ. Сталин долго ходил, покуривая трубку, и не торопился с ответом. Наконец, подойдя к Щербакову, он спросил: «А вы что бы сделали на месте Астахова?!» Не получив ответа, Сталин продолжал: «Плохо не то, что Астахов закопал свой партбилет, а плохо то, что побоялся об этом сказать. В этом суть».

Астахов продолжал работать, но несколько лет спустя был снят со своего поста, и, несмотря на большое количество ходатаев, так работы больше и не получил. Пословица: «Кто старое помянет, тому глаз вон» – всегда дополнялась Сталиным: «А кто старое забудет, тому оба долой».

В ликвидации белгородско-харьковского плацдарма противника АДД также принимала деятельное участие. Войска Воронежского и Степного фронтов, остановив дальнейшее продвижение вклинившегося из района Белгорода противника, контрударами обескровили его, к 23 июля отбросили на старый оборонительный рубеж, а далее, прорвав на всю глубину оборону в районе севернее Тамаровки и севернее Белгорода и развивая наступление в направлении Харьков – Ахтырка, 5 августа освободили Белгород, 11 августа Ахтырку и 23 августа овладели Харьковом. Важнейший плацдарм противника был ликвидирован.

Поддерживая наступательные действия Воронежского и Степного фронтов, АДД наносила систематические удары с воздуха по узлам сопротивления противника, уничтожала войска и технику в местах их сосредоточения, а также в глубине оборонительной полосы на харьковском и ахтырском направлениях; уничтожала эшелоны и разрушала железнодорожные пути на железных дорогах Харьков – Полтава – Краснодар, уничтожала самолеты на аэродромах Харьковского узла.

Всего при ликвидации белгородско-харьковского плацдарма АДД произвела 1898 самолето-вылетов.

10 августа войска Западного фронта перешли в наступление, овладели городами Спас-Деменск, Рославль и Кричев, одновременно, во взаимодействии с войсками Калининского фронта, взломав долговременную оборону противника в районах Духовщины и Ельни, очистили от противника так называемые Смоленские ворота – междуречье Западной Двины и Днепра – и освободили Смоленск, являвшийся важнейшим стратегическим узлом сопротивления немцев на западном направлении.

Всего на ликвидацию смоленско-рославльского плацдарма немцев АДД произвела 7533 самолето-вылета.

Ликвидировав к 6 августа орловский плацдарм, наши войска продолжали развивать дальнейшее наступление на запад и, успешно форсировав 17 сентября реку Десна, освободили Брянск и Бежицу, а затем, развивая наступление, очистили всю территорию до реки Сож, подойдя вплотную к Гомелю.

Содействуя операциям Брянского и Центрального фронтов на гомельском направлении, АДД держала под воздействием железную дорогу Гомель – Брянск, основную магистраль, питавшую войска противника, а также уничтожала самолеты противника на аэродромах их базирования. Основное внимание было обращено на железнодорожные перевозки, где подвергались нашим налетам узлы и станции, такие как Карачев, Почеп, Калинковичи, Быхов, Рогачев. По полученным данным, только на железнодорожном узле Жлобин было уничтожено большое количество живой силы, автомашин, крупные склады с продовольствием и другим имуществом. Всего по этим целям было сделано 1022 самолето-вылета.

Массированным ударам подвергались аэродромы противника Сеща, Бобруйск, Брянск и Алсуфьево. По полученным данным, только на аэродроме Бобруйск уничтожено около 50 самолетов, много живой силы, в том числе 150 человек летного состава, разбиты ангар, казармы, склады с боеприпасами, поврежден мост через реку Березину. Всего на гомельском направлении в интересах Брянского, Центрального, а затем Белорусского фронтов АДД произвела 1511 самолето-вылетов.

Ликвидировав белгородско-харьковский плацдарм немцев, войска Центрального, Воронежского и Степного фронтов (в дальнейшем переименованные соответственно в Белорусский, 1-й и 2-й Украинские фронты) продолжали развивать наступление на киевском, черкасском и кременчугском направлениях, освободили города Конотоп, Нежин, Чернигов, Прилуки, Ромодан, Полтава, Кременчуг, форсировали Днепр и очистили от противника большую территорию Правобережной Украины с городами Киев, Житомир, Ровно.

АДД, содействуя наступательным операциям войск Воронежского фронта, на черкасском направлении наносила удары по войскам противника в населенных пунктах западнее и юго-западнее Харькова, в районе Ахтырки, а также разрушала переправы противника через Днепр у Черкасс; поддерживая боевые действия войск Степного фронта, уничтожала войска и технику противника в населенных пунктах в районах Миргород, Полтава и южнее Харькова, обеспечивала форсирование Днепра и закрепление плацдармов на его правом берегу войсками 1-го Украинского фронта; наносила бомбовые удары по узлам сопротивления противника севернее Киева.

Всего на киевском, черкасском и кременчугском направлениях АДД произвела 6680 самолето-вылетов.

Когда части Воронежского (1-го Украинского) фронта подошли к Днепру, встал вопрос о быстрейшем его форсировании. По данным авиаразведки фронта, значительных сил на той стороне Днепра у противника обнаружено не было, поэтому решили десантировать две бригады воздушно-десантных войск в районы 4–24-го километров северо-западнее Канева, чтобы захватить и закрепить плацдарм на правом берегу.

От Авиации дальнего действия были выделены для выполнения этой задачи 5-й и 7-й авиационные корпуса и 9-я гвардейская авиационная дивизия 6-го авиационного корпуса. Для руководства этими соединениями АДД на Воронежский фронт был направлен генерал Н. С. Скрипко. Самолеты, предназначенные для этой цели, сосредоточили на Лебединском и Богодуховском аэроузлах. Перед выброской наши самолеты должны были отбомбить район Кури-ловка, Ковали, Литвинец и узлы дорог Степанцы, Ржавец, Гамарня, Поповка, Таганча. Десантирование было назначено в ночь на 24 сентября 1943 года.

Район выброски должен был определить командующий ВДВ генерал-майор А. Г. Капитохин. К десантированию привлекались также экипажи ГВФ. Кроме личного состава – около 5000 человек – нужно было выбросить на парашютах еще 679 мешков с боеприпасами и вооружением.

Эта десантная операция не удалась. Командование фронта – Н. Ф. Ватутин и член Военного совета Н. С. Хрущев, а также представитель Ставки Г. К. Жуков послали телеграмму Сталину с предложением предать суду исполнителей операции, в частности генерала Скрипко. Что же там произошло? Что стало причиной такой серьезной неудачи, да еще в первом же нашем крупном применении воздушно-десантных войск на войне по их прямому назначению?

Все дело оказалось в том, что единого руководства десантной операцией не было. Никакой работы по отработке десантирования на практике не проводилось, несмотря на то что к операции привлекался личный состав из разных видов вооруженных сил. Вопрос взаимодействия – важнейший элемент, который должен был быть отработан на практике, хотя бы с кадрами, – решен не был. Намеченный удар с воздуха не состоялся из-за того, что не было вовремя подвезено горючее… И все же, надеясь на отсутствие войск противника на правом берегу Днепра, решили операцию по десантированию проводить. В действительности в полосе выброски наших войск оказались значительные силы противника (до четырех дивизий, включая и танковые), в расположение которых и были выброшены наши воздушно-десантные бригады. Десантники не были готовы вступить в бой прямо с воздуха, к высадке непосредственно в расположении врага. Слишком неравными оказались силы и для того, чтобы оказывать длительное сопротивление превосходящим силам противника.

Очень скоро был получен ответ Сталина на посланную телеграмму. Верховный указывал, что виновники действительно заслуживают наказания за неудачную и плохо организованную воздушно-десантную операцию, но главными организаторами этой операции Ставка считает лиц, пославших и подписавших телеграмму, а не непосредственных исполнителей, которые выполняли приказание старших. Еще раз и со всей полнотой из этой телеграммы было видно, что как при успехах, так и при неудачах главными ответчиками являются люди, принимающие те или иные решения и руководящие их проведением в жизнь.

Нужно сказать, что несмотря на то, что впервые в мире десантные операции проводились у нас на учениях и маневрах еще в 30-х годах, во время Великой Отечественной войны крупных воздушно-десантных операций Красной армии провести не удалось, хотя попытки такие были. Так, на 4-м Украинском фронте, которым командовал генерал Ф. И. Толбухин и где находился представитель Ставки А. М. Василевский, намечалось провести в дневных условиях, я бы сказал, заманчивую воздушно-десантную операцию – высадку и выброску двух воздушно-десантных бригад для содействия войскам фронта в прорыве обороны противника в районе Перекопа. Предполагался встречный удар с фронта и тыла. Ввиду ровной местности планировался посадочный десант. Воздушно-десантные бригады для проведения этой операции были сосредоточены в районе южнее Армянска. На близлежащие аэродромы перебазировалось около 200 транспортных самолетов. С командующим 8-й воздушной армией Т. Т. Хрюкиным было отработано взаимодействие истребителей с армадой транспортных самолетов во время их полета к месту высадки десанта, в процессе самой высадки и возвращения обратно. Я побывал и в воздушно-десантных бригадах, где проводил с командным составом проигрыш самого полета, высадки, а на случай невозможности высадки – выброски личного состава в намеченных местах и их сбор. Отрабатывались вопросы связи и другие.

Уже после войны, закончив академию и командуя воздушно-десантным корпусом, довелось мне проводить учения, где были применены методы, разработанные во время войны у Федора Ивановича Толбухина. Нужно сказать, что серьезных изменений они не претерпели. Однако тогда, в 1943 году, после того как все уже было готово к десантированию, от проведения этой операции отказались. Позвонил Сталин и сказал, что проводить операцию не надо. Он дал мне указание срочно вернуться в Москву и заняться подготовкой воздушно-десантной операции уже в районе одного из Прибалтийских фронтов. Жаль было затраченного времени и энергии на подготовку. Мне лично хотелось доказать, что неудача под Каневом являлась исключением. Такой же неудачей в 1944 году была выброска англичанами воздушно-десантной бригады в расположение немецких войск во время высадки союзников в Нормандии. Для меня было ясно, что, не будь Канева, спланированная и подготовленная на 4-м Украинском фронте воздушно-десантная операция состоялась бы. Но впечатление от неудачи под Каневом не прошло, и не каждый хотел брать на себя ответственность за проведение операций, которые никак себя еще не показали, но принесли уже много всяких неприятностей. А на войне их и без того хватает…

Новая задуманная воздушно-десантная операция была весьма смелой. Планировалось перебросить в места, где находятся отряды белорусских партизан, целый воздушно-десантный корпус. Вместе с командованием ВДВ пришлось засесть за тщательное планирование. Ведь в корпусе – десятки тысяч человек, причем активных, действующих. «Нахлебников», если можно так выразиться, то есть людей, не принимающих непосредственного участия в боевых действиях, там нет. Штабу пришлось достаточно потрудиться, чтобы спланировать такую операцию. Расчеты показали, что потребуется более тысячи самолетов, как транспортных, так и боевых, приспособленных для перевозки на внешней подвеске необходимых средств для ведения боевых действий. Операция была спланирована так, что первой очередью в более чем 700 самолето-вылетов перебрасывался первый эшелон и 300 с лишним самолетами второй эшелон. Одновременно с планированием началось сосредоточение войск к районам тех аэродромов, с которых были намечены вылеты, однако авиация на указанных аэродромах не сосредоточивалась, чтобы не вызвать какого-либо подозрения у противника, который систематически вел воздушную разведку.

Начальник Центрального штаба партизанского движения генерал П. К. Пономаренко и член Военного совета воздушно-десантных войск генерал Г. Громов отправились на один из Прибалтийских фронтов, куда прибыл и автор этих строк. Много дней и ночей провели мы там вместе. Погода была исключительно плохой. Почти сплошные туманы, низкая облачность и осенний дождь не давали возможности провести намеченную операцию. В начале ноября я был срочно отозван в Москву, куда пришлось почти сутки добираться на вездеходе, так плохи были дороги. Из Москвы пришлось отправиться в Тегеран.

В декабре, возвратившись из Тегерана, я застал ту же обстановку, что и до отъезда. Обстоятельства на фронте на данном направлении изменились, и с тех пор вопрос о воздушно-десантных операциях здесь не поднимался.

…В первой половине 1943 года произошли серьезные организационные мероприятия в АДД. К этому времени у нас было уже значительное количество дивизий, и руководить ими, планировать боевую работу каждой из них было достаточно сложно. Особенно напряженной была работа оперативного отдела штаба АДД. Если к этому добавить, что наши соединения дислоцировались по всему фронту с севера на юг, то практическое руководство их боевыми действиями, да еще имея в виду предстоящие формирования новых частей и соединений, становилось трудным. Нужно было создать такую систему организации, которая обеспечивала бы не только свободу в управлении, но также и дальнейшее развертывание новых частей и соединений, комплектование их соответствующими кадрами, для чего нужна была учебная база. В предвидении огромного парка боевых самолетов нужна была и соответствующая база для их ремонта и технического обеспечения. Нужен был и соответствующий тыл для обеспечения бесперебойной боевой работы АДД.

В марте, апреле и мае 1943 года постановлениями Государственного Комитета Обороны был проведен ряд организационных мероприятий в Авиации дальнего действия Ставки Верховного главнокомандования. Вот некоторые из них:

1. Боевой состав АДД определен в 1200 боевых экипажей.

2. Определено сформировать восемь авиационных корпусов Дальнего Действия, семь дивизий и десять полков.

3. Сформировать дополнительную школу ночных летчиков на 800 человек переменного состава.

4. Все военные представительства на заводах авиационной промышленности, выпускающих технику для АДД, передать в состав АДД.

5. 16 авиационных мастерских, производящих ремонт техники для АДД, передать из ВВС в состав АДД.

6. Ряд учебных заведений (2-я Высшая школа штурманов, Новосибирская школа летчиков, Челябинская школа стрелков-бомбардиров, Челябинское техническое училище и ряд других) из ВВС передать в АДД.

7. Для лучшей связи с авиационной промышленностью первый заместитель наркома этой промышленности П. В. Дементьев назначен членом Военного совета АДД (нарком авиапромышленности А. И. Шахурин являлся членом Военного совета ВВС).

К тому, что уже имелось в АДД, это было серьезное добавление и существенная помощь, но все же и это оказалось недостаточным. В дальнейшем пришлось создавать и формировать еще ряд учебных заведений, ремонтных баз, тыловых учреждений для того, чтобы бесперебойно обеспечивать, я бы сказал, стремительный рост и боевую деятельность АДД в условиях ведения войны. Самолетный парк в частях и соединениях АДД к 5 марта 1943 года насчитывал уже более 800 самолетов. Это ровно через год со дня выхода постановления о создании АДД, в то время как шла война и многие сотни самолетов были нами за этот год потеряны. Но все нарастающие поставки самолетов нашей авиационной промышленностью и начинающиеся поставки по ленд-лизу давали уверенность, что решение Государственного Комитета Обороны о 1200 боевых экипажах скоро будет не только выполнено, но и значительно перевыполнено.

К началу 1943 года как штаб, так и управление АДД были крепко сколоченным коллективом и не было никаких сомнений, что с ним можно преодолеть любые трудности. Оперативный отдел, возглавляемый Н. Г. Хмелевским, штурманская служба, возглавляемая отличными штурманами И. И. Петуховым и его заместителем В. И. Соколовым, разведка во главе с В. П. Четвериковым и его заместителем И. М. Таланиным, инженерно-авиационная служба, которой руководил И. В. Марков и его заместитель В. Г. Балашов, служба связи и радионавигации во главе со знатоком своего дела Н. А. Байкузовым и его заместителями Б. Н. Ворожцовым, В. Н. Ястребовым и В. А. Савушкиным, служба тыла, возглавляемая А. И. Любимовым, и другие звенья управления, где работали со знанием дела и огромной энергией много прекрасных офицеров, были надежной опорой. Политический отдел, в дальнейшем – политическое управление АДД под руководством члена Военного совета Г. Г. Гурьянова проводило огромную работу в войсках. Что касается развертывания, я бы сказал, огромной учебной базы и руководства ею, то можно было быть за это дело спокойным, так как подчинялось все это хозяйство непосредственно моему заместителю Н. С. Скрипко, который обладал большим опытом в этом деле и наряду с другими своими делами уделял учебной работе много времени.

Выросли за это время и наши командные кадры в частях и соединениях. Перечислить всех здесь, конечно, невозможно, но хотя бы некоторых из них назвать нужно. Большой вклад в разгром врага внесли командиры авиационных корпусов генерал-лейтенанты авиации Николай Николаевич Буянский, Иван Васильевич Георгиев, Николай Андреевич Волков, Виктор Ефимович Нестерцев, Георгий Николаевич Тупиков. Все они с момента организации АДД командовали в ее составе авиационными дивизиями, имели большой боевой опыт и как лучшие командиры были выдвинуты на более ответственные должности. Мы не ошиблись в выдвижении этих товарищей. До конца войны они отлично руководили вверенными им частями и соединениями.

Дивизиями командовали товарищи, которые начали боевой путь в полковом звене и имели достаточный личный боевой опыт, чтобы руководить подчиненными им частями и учить всему тому, что нужно знать. На войне очень быстро узнаются люди. Сразу видны те, кто сам уже повоевал и имеет достаточный опыт, точно так с первого же знакомства бросаются в глаза люди, которые, как говорится, пороху еще не нюхали.

Вот некоторые из наших достойных командиров дивизий: полковники, а потом генералы – Виталий Филиппович Дрянин, Виктор Иванович Лебедев, Федор Иванович Меньшиков, Василий Иванович Лабудев, Василий Антонович Щелкин, Георгий Семенович Счетчиков, Василий Андреевич Картаков, Алексей Иванович Щербаков, Иван Карпович Бровко, Степан Иванович Чемоданов, Борис Владимирович Блинов, Иван Иванович Глущенко, Иван Филиппович Балашев и другие.

Как все бывает просто, хорошо, ясно, когда те или иные товарищи по праву занимают места, на которые они назначены. И как бывает плохо, когда на те или иные должности попадают подчас лица, не знающие в достаточной степени дело, на которое их поставили. Хуже всего, что такие люди знают, что не могут охватить тот объем работ, на котором они сидят. И все-таки занимают эти должности, пока их в конце концов не попросят. Надо сказать, что редко, но на войне тоже так бывает. Однако на войне все промахи, ошибки вскрываются куда быстрее, поэтому труднее удержаться или помочь кому-либо удержаться там, где человеку дело не по плечу. Война есть война, и всякое несоответствие здесь влечет за собой неоправданные потери. А это не что иное, как жизни людей…

Командиры полков, эскадрилий АДД вышли непосредственно из боевых экипажей, систематически летавших на боевые задания и имевших большое количество боевых вылетов, исчислявшееся трехзначными цифрами. Такими были командиры полков Михаил Алексеевич Брусницын, Анатолий Петрович Рубцов, Иван Михайлович Зайцев, Александр Михайлович Омельченко, Николай Михайлович Кичин, Вениамин Дмитриевич Зенков, Дмитрий Васильевич Чумаченко, Анатолий Маркович Цейгин, Алексей Евлампиевич Матросов, Афанасий Иванович Рудницкий, Александр Иванович Шапошников, Сергей Александрович Гельбак, Степан Иванович Швец, Иван Федорович Галинский, Владимир Алексеевич Абрамов, Павел Иванович Бурлуцкий, Илья Федорович Пресняков, Борис Петрович Осипчук, Серафим Кириллович Бирюков, Александр Ильич Мосолов, Михаил Павлович Дедов-Дзядушинский, Эндель Карлович Пусэп и другие.

Некоторые из них стали Героями Советского Союза, некоторые пали смертью храбрых – такова война. Здесь невозможно перечислить всех командиров полков, а тем более эскадрилий, но мне хочется сказать, что за редчайшим исключением это были товарищи с огромным боевым опытом, а следовательно, и с соответствующим авторитетом. Именно они – командиры полков – были костяком всей Авиации дальнего действия.

Полк в любом роде войск является основной тактической единицей. Именно из полков состоят дивизии, корпуса, армии, и, если боевая подготовка этой единицы находится на должной высоте, можно быть спокойным за боевую деятельность соединений и объединений. Недаром многие годы провели в должностях командиров полков Г. К. Жуков, К. К. Рокоссовский, А. М. Василевский и другие известные военачальники.

Благодаря тому что на авиационных полках АДД находились опытные боевые товарищи, а руководили ими тоже люди, которые прошли школу командиров полков на практике и находились теперь уже на руководящих должностях в дивизиях и корпусах, имея в полках отличнейший состав командиров эскадрилий, не было удивительным, что АДД выполняла боевые задачи с наименьшими потерями. Молодые кадры, попадая из учебных заведений в руки столь опытных командиров, вводились в строй постепенно в составе наиболее опытных экипажей, а начав летать на боевые вылеты самостоятельно, обязательно имели в своем экипаже кого-либо из достаточно полетавших ветеранов.

18 сентября 1943 года Указом Президиума Верховного Совета СССР звание Героя Советского Союза было присвоено большой группе летного состава: капитанам В. К. Алгазину, Д. П. Волкову, Ф. Ф. Кошелю, Ф. К. Паращенко, Н. П. Самусеву, В. Т. Сенатору, С. М. Черепанову, П. А. Юрченко, Л. П. Глущенко, И. Т. Гросулу, В. П. Гущину, старшим лейтенантам Г. И. Безобразову, И. И. Даценко, И. Е. Душки-ну, Н. С. Сыщикову, майорам А. М. Богомолову, А. В. Вихореву, Ф. Ф. Дуднику, А. И. Мосолову, С. И. Швецу, С. П. Золотареву, лейтенанту А. Н. Глушкову.

Тогда же 1, 10, 43, 102 и 455-й авиационные полки награждены орденами Красного Знамени, а командиры корпусов Н. А. Волков, И. В. Георгиев, В. Е. Нестерцев, Г. Н. Тупиков и командиры дивизий Г. С. Счетчиков и В. Ф. Дрянин – орденами Суворова 2-й степени.

Орденами Красного Знамени награждены: сержант В. А. Яковишин, старший сержант И. М. Малахов, старшины А. Т. Скибин, Ф. И. Сабелев, Н. М. Страхолет, Ф. П. Ивашкин, младшие лейтенанты П. Н. Харитонов, Ф. С. Тимошенко, С. А. Ромашов, А. П. Сироткин, лейтенанты Н. И. Курбатов, Н. И. Фомин, А. А. Севостьянов, М. П. Чугункин, Н. И. Рыбин, техники-лейтенанты Ф. П. Баев, Е. И. Петров, В. А. Кутьин, капитаны И. М. Чинов, К. А. Кулаков, Я. И. Штанев, Г. К. Давыдов, А. И. Репин, Б. И. Таций, майоры Б. А. Хартюг, Н. А. Жуков, Я. К. Царенко, В. Н. Орлов, подполковники А. А. Морозов, А. М. Щелкунов, С. Н. Соколов, А. И. Шапошников и другие.

Орденами Отечественной войны 1-й степени награждены: сержант С. Д. Смирнов, старшины И. М. Небольсин, А. Н. Чуркин, И. М. Шаповалов, капитан М. Л. Кузьмов, младший лейтенант К. Н. Жеребцов, майоры К. Е. Далакишвили, И. В. Евдокимов, И. Н. Никорянский, А. М. Краснухин, Н. Г. Богданов, А. А. Горбачев, Н. А. Матвеев, подполковники Г. П. Молчанов, Н. П. Дакаленко, И. М. Турчин и другие.

Большая группа личного состава АДД была награждена другими орденами и медалями.

В 1943 году экипажи АДД совершили немало вылетов в интересах партизан в различные районы оккупированной немцами территории. Партизанское движение к этому времени приняло огромный размах. Начальниками штабов партизанского движения были: Белорусского – Б. З. Калинин, Ленинградского – М. Н. Никитин, Литовского – А. Ю. Снечкус, Латвийского – А. К. Спрогис, Эстонского – Н. Г. Каротамм, Украинского – Т. А. Строкач, Крымского – В. С. Булатов. Представителем Молдавского штаба был Сережин, а представителями Центрального штаба были: на Ленинградском фронте – Никитин, Калининском – Рыжиков, Западном – Попов, Брянском – Матвеев.

Как через Центральный штаб, так и непосредственно через начальников вышеуказанных штабов, а также от представителей на фронтах АДД получала ценные разведывательные данные, которые нередко использовала в своей боевой деятельности. По данным, получаемым от партизан, мы наносили удары по крупным штабам. Так, например, во второй половине мая был нанесен удар по новому месту расположения гаулейтера Белоруссии Кубе, который со своим штабом и многочисленной охраной переместился из Минска в местечко Прилуки, что в двадцати километрах юго-западнее белорусской столицы. Совершали налеты и по другим местам, где после удара с воздуха партизаны проводили свои операции.

Особо хочу остановиться на так называемой «рельсовой войне», которая начала проводиться со второй половины года. Подготовка к ней началась гораздо раньше, ибо для проведения такой операции требовалось забросить большое количество взрывчатых веществ, капсюлей-детонаторов и боеприпасов. Смысл этой операции заключался в том, чтобы одновременно во многих местах партизанские отряды начали взрыв рельсов на основных железнодорожных магистралях с целью срыва планомерных перевозок противника. План «рельсовой войны» был разработан Центральным штабом партизанского движения. По этому плану только в августе предусматривалось взорвать 230 000 рельсов, что составляло 1330 километров железнодорожного пути в одну колею. Для проведения этой операции в партизанские бригады было заброшено 67 тонн тола и соответствующее количество принадлежностей для взрывов. Операция началась 3 августа одновременными действиями белорусских, ленинградских, калининских и смоленских партизан. Партизаны Орловщины начали операцию несколько раньше – 22 июля.

Операция развивалась весьма успешно. Так, по донесению Центрального штаба партизанского движения в Ставку, на 13 августа 1943 года партизанские отряды уже взорвали: в Белорусской ССР – 75 227; в Смоленской области – 8277; в Орловской области – 7935; в Калининской области – 7224; в Украинской ССР – 7000; в Ленинградской области – 3271; а всего 108 936 рельсов, что составляло 743,3 километра железнодорожного пути в одну колею.

Также было уничтожено 56 железнодорожных и 33 обычных моста, много водонапорных башен, паровозов и сотни вагонов, платформ и автомашин. Была нарушена планомерная переброска войск и техники противника к линии фронта. Так, например, 6–8 августа части 68-й и 125-й пехотных дивизий были выгружены на станции Олехновичи, что на железной дороге Молодечно – Минск, и вынуждены были отправляться в Минск и Борисов на автомашинах.

Чтобы восстановить движение на железных дорогах, немцам пришлось прибегать к перешивке двухколейных участков на одноколейные, снимать рельсы с запасных и подъездных путей и прибегать даже к сварке рельсов из-за их нехватки.

По сведениям, которые мы получили из Центрального штаба партизанского движения, на 17 августа было уже взорвано 134 000 рельсов, что составляло 804 километра одноколейного пути. Я бы назвал «рельсовую войну» историческим событием. Никем и никогда подобные операции не проводились в таких масштабах.

Для охраны железнодорожных путей немцам пришлось задействовать значительное количество войск, так теперь необходимых им на фронте, и все-таки пресечь деятельность партизан по срыву железнодорожных перевозок им так и не удалось. В этой «рельсовой войне» особо проявили себя партизаны Белоруссии. Они показали образцы выполнения поставленных задач и вывели из строя самое большее количество рельсов.

Наше партизанское движение доставляло много забот высшему командному составу противника, который уже не мог обойти молчанием это явление и вынужден был издавать целую серию директив в связи с этим. Так, командир 61-й пехотной дивизии генерал Краппе в обращении к офицерскому составу своей дивизии 11 июля 1943 года писал о том, что «затяжная война и стабилизация фронта обусловили в тылу возрастающее соприкосновение с русским гражданским населением и привлечение его к работе. Партизаны усиливают свою деятельность и пытаются большим авторитетом своих вождей, распространением листовок и другими способами привлечь на свою сторону население, уже более или менее сотрудничавшее с нами. Сталину удалось превратить борьбу за сохранение своей системы в священную Отечественную войну и тем самым вызвать патриотическое и религиозное самопожертвование, способность к которому издавна была одним из самых сильных свойств русского человека. От этих фактов нельзя ни в коем случае отделываться как от незначительных или второстепенных… Военной оккупацией нельзя покорить революционный народ, напротив, этим только начинается это покорение. Война против революционного народа является не только военным делом… Я буду очень благодарен, если офицерский состав будет больше заниматься этой проблемой».

18 сентября 1943 года командующий немецкой группой армий «Север» Кюхлер подписывает директиву своим войскам, в которой говорится, что в последнее время растет число случаев перехода из местных частей к партизанам и бегство «добровольных помощников» русской и украинской национальности. Местами перебежали целые отделения и взводы со всем снаряжением после убийства своих немецких командиров.

Причина побегов, как указывает Кюхлер, заключается в большинстве случаев не в плохом обращении, недостаточном питании и т. п., а «в искусной разлагающей пропаганде партизанских агентов, которых нужно искать во всех слоях русского населения. Нужно считаться с возможностью, что ненадежность добровольных помощников будет расти».

27 сентября 1943 года за подписью Кейтеля объявляется директива, где говорится о том, что случаи бегства, коллективного перехода, «предательских нападений на свои опорные пункты», покушений на начальников среди местных «восточных частей» и «добровольных помощников» требуют самых жестких, срочных и эффективных мероприятий для преодоления таких явлений. Случаи открытого сопротивления всякого рода предлагается подавлять немедленно силой оружия и пресекать в самом зародыше. Во всех остальных случаях в отношении арестованных преступников широко применять военно-полевые суды. Приговоренных к смертной казни казнить в присутствии части. Части, в которых замечается расшатанность и ненадежность, немедленно и безоговорочно распускать. Личный состав таких частей отправлять в лагеря на тяжелые работы.

18 октября 1943 года Кюхлер вынужден был опять обратиться к офицерскому составу с указанием на то, что в последние дни основная масса местных русских частей, ввиду доказанной ненадежности, была вывезена из района действий группы армий или распущена. Он пишет дальше о том, что до сих пор воздерживался от того, чтобы отдать приказ о возвращении всех «добровольных помощников» в лагеря для военнопленных. Однако участившиеся побеги побудили его к тому, чтобы вновь указать всему начальствующему составу на его обязанности в отношении надзора. Из-за недостаточного надзора со стороны некоторых командиров подразделений партизаны имеют постоянный приток боеспособных мужчин, что создает угрозу роста партизанского движения.

И все-таки Кюхлер в заключение предлагает выяснить, в какой мере в отдельных частях из имеющихся «добровольных помощников» можно сформировать рабочие батальоны с многочисленным немецким персоналом.

Как мы видим, во всех этих директивах предъявляются требования решительной борьбы с партизанами, с их воздействием на население, указывается на ненадежность частей, сформированных из местных жителей и «добровольных помощников», и в то же время прилагается много усилий для того, чтобы сохранить местные части, так как людские резервы у немцев были уже на пределе.

А вот 29 ноября 1943 года генерал Краппе в обращении к личному составу своей дивизии по вопросам контрразведки и надзора за русскими добровольцами прямо пишет, что с середины сентября наблюдается непрерывное усиление партизанского движения. Краппе пишет, что в прифронтовой полосе это движение отсутствует, но чем дальше от фронта, тем оно сильнее. Так, в армейском тылу партизанское движение следует считать серьезным, а во фронтовом тылу – очень серьезным. В этом документе говорится о том, что в районе Луга – Псков имеются бригады и даже дивизии партизан, усиленные авиадесантными частями. Партизанское движение настолько организованно, что нити его ведут до Волосова и Гатчины. Партизанам с самолетов сбрасываются командные штабы, боеприпасы и т. д. Можно ожидать и нужно быть готовым, указывает немецкий генерал, к тому, что при наступлении на фронте партизанские отряды получат задачу внезапными ударами прервать снабжение.

Вряд ли нужно приводить еще какие-либо документы. Изложенных здесь вполне достаточно для того, чтобы видеть, какую огромную работу проводили наши партизаны как среди местного населения, так и среди лиц, находившихся в частях немецкой армии. При той организации слежки, которая проводилась немцами, и при психологической обработке, которую проводило немецкое командование среди своих солдат, которым было предоставлено право задерживать любого, с их точки зрения, подозрительного человека, эта работа была исключительно опасной.

Борьбу с партизанскими отрядами немцы, как правило, стали вести с применением артиллерии, танков и авиации. Это уже не были отдельные мелкие подразделения, как ранее, но целые части регулярных немецких войск, и борьба с ними требовала и соответствующего вооружения. Как Центральный штаб, так и начальники республиканских и областных штабов партизанского движения нажимали на командование АДД как только могли, чтобы забросить своим отрядам хотя бы минимум того, что им требовалось. Однако, несмотря на новые формирования, самолетов в АДД для выполнения всех возлагаемых на нас задач не хватало. Чем шире разворачивались наши боевые действия на фронтах, тем больше требовалось самолетов для их поддержки и обеспечения. Чем больше становилось партизанских отрядов и чем крупнее по численности они были, тем большее количество самолетов требовалось для их снабжения.

Не успела, к примеру, еще как следует развернуться «рельсовая война», а уже 17 августа начальник Центрального штаба партизанского движения П. К. Пономаренко, сообщая о результатах этой операции с 3 по 17 августа, поставил вопрос о том, что отряды ощущают значительный недостаток взрывчатых веществ, капсюлей-детонаторов и для обеспечения только этой боевой работы требуется ежедневно как минимум 20–25 самолетов.

Каждый начальник штаба обращался непосредственно к нам с просьбами, чтобы обеспечить участок своей работы, за что он прежде всего нес ответственность. Мы, конечно, не могли оставаться глухими к таким просьбам, ибо за каждой из них стояли живые люди, которые ждали так необходимой им поддержки. Вот, например, 5 июня 1943 года обратился к нам подполковник Тужиков – уполномоченный Ленинградского штаба партизанского движения на Северо-Западном фронте. Он писал, что в связи с активными действиями карательных отрядов, брошенных против партизан, последним крайне необходимы боеприпасы и медикаменты, и просил направить на аэродром Выползово самолеты для переброски партизанам всего необходимого. Совершенно ясно, что выполнять такие просьбы нужно было быстро. Всякая затяжка времени могла привести к тому, что помощь могла уже не понадобиться. Конечно, по таким сигналам решения принимались немедленно.

Численный состав партизанских бригад и отрядов на территории Ленинградской области за несколько месяцев 1943 года вырос до нескольких десятков тысяч человек. Население многих оккупированных районов Ленинградской области восстало и, спасаясь от истребления и угона в немецкое рабство, уходило со своим имуществом, хлебом и скотом в леса и болота под вооруженную защиту партизан. Только по побережью Чудского озера в лесах под защитой партизан находилось около 40 000 наших людей. Примерно такая же обстановка сложилась в районах Пскова, Луги, Порхова, Дна, Сольцы, Стругов Красных и др. Во всех указанных районах против партизан и населения шло формирование особых немецких карательных экспедиций. Тем временем в партизанских бригадах и отрядах насчитывалось до 10 000 бойцов, у которых отсутствовало оружие… Начальник Ленинградского штаба партизанского движения Никитин просил оказать помощь по заброске этим отрядам и бригадам оружия и боеприпасов. Здесь, конечно, отдельные самолеты большой помощи оказать не могли и выделялись группы самолетов на определенный период.

На противоположном – южном крыле нашего фронта действовали партизаны Крыма, где начальником штаба партизанского движения был секретарь Крымского обкома партии Булатов. В письме от 21 июля 1943 года он пишет о том, что группа самолетов АДД в июне успешно провела операцию по заброске продовольствия и пополнения партизанам Крыма, а также эвакуации оттуда больных и раненых. Проведенная этой группой работа подняла боеспособность партизан.

Однако доставленное продовольствие в связи с ростом партизанских отрядов подходит к концу, и в ближайшие дни партизаны вновь окажутся в трудном положении. Заканчивая письмо, Булатов просил забросить им в течение оставшихся дней июля и в первой половине августа 30 тонн грузов с аэродрома Адлер.

Действительно, крымским партизанам обеспечить себя полностью продовольствием было практически невозможно, и в этом отношении они были в прямой зависимости от заброски его, как тогда говорили, с Большой земли. Наши летные экипажи выполнили, конечно, и эту работу.

Здесь приведены лишь некоторые примеры, а в течение года их было весьма и весьма немало. В то же самое время АДД вела напряженнейшую боевую работу на фронтах, где каждый самолет был также на учете. Однако весь летный состав летал к партизанам с большой охотой, хотя приходилось делать это за счет дополнительной нагрузки на летные экипажи, как у нас сейчас принято говорить, за счет интенсификации боевых вылетов. Но, несмотря на это, не было случая, чтобы кто-либо возразил против таких дополнительных полетов. Каждый экипаж знал, что народные мстители нуждаются в помощи Большой земли, и совершали полеты к ним с большим подъемом.

В 1943 году, так же как и в предыдущем, заброска грузов партизанам шла по восходящей. Например, если в августе мы получили от Центрального штаба заявку на 160 тонн, то в октябре она составила уже 300 тонн.

Летом 1943 года, когда Гражданский воздушный флот был введен в состав АДД, интенсивность полетов к партизанам значительно увеличилась и исчислялась многими тысячами самолето-вылетов. Достаточно сказать, что за 1943 год в отряды и бригады было заброшено почти 10 000 человек и вывезено много тысяч раненых, не считая женщин и детей. Было доставлено около 4000 тонн груза, из которого около 3500 составили боеприпасы и вооружение. Только полетов с посадкой у партизан сделано более 5000. Эти достаточно внушительные цифры наглядно говорят как о размахе боевой деятельности партизан в тылу врага, так и о напряженной работе АДД по ее обеспечению.

Пришли в движение и начали наступательные боевые действия Юго-Западный и Южный фронты. Взломав сильно укрепленную полосу обороны противника, они форсировали реку Северский Донец в районах южнее Изюма и юго-западнее Ворошиловграда, захватили и закрепили за собой оперативно важные плацдармы и в дальнейшем, после оперативной паузы в начале сентября, перешли в решительное наступление. К 8 сентября 1943 года за шесть дней боев эти фронты освободили Донбасс с городами Дебальцево, Енакиево, Краматорская, Артемовск, Макеевка, Сталино, а затем, развивая наступление, вышли на Днепр, освободив Днепропетровск и Запорожье. Одновременно войска Южного фронта ликвидировали таганрогскую группировку противника и, развивая наступление вдоль побережья Азовского моря, заняли Мариуполь, Осипенко, Мелитополь, Каховку. Таким образом, левый берег нижнего течения Днепра был очищен от немцев.

АДД, содействуя войскам Юго-Западного и Южного фронтов, затем переименованных в 3-й и 4-й Украинские фронты, подавляла узлы сопротивления противника, препятствовала его оперативным перевозкам, нанося удары по железнодорожным станциям донецких железных дорог, уничтожала самолеты и выводила из строя летные поля аэродромов.

Всего здесь было произведено 6254 самолето-вылета.

В 1943 году, как уже говорилось, у нас произошло еще одно важное событие. В состав Авиации дальнего действия был передан Гражданский воздушный флот, который до этого подчинялся ВВС. Вопрос о ГВФ не один раз, как говорится, был на повестке дня с момента создания АДД. Не однажды Сталин говорил, что ГВФ нужно включить в состав АДД, во-первых, для того, чтобы снять с боевых экипажей выполнение транспортных работ; во-вторых, чтобы обновить самолето-моторный парк ГВФ, поскольку продукция заводов, изготовляющих эту технику, вся шла в АДД; в-третьих, потому, что в ГВФ я проработал достаточное время, а следовательно, являлся подходящим человеком для того, чтобы руководить этой организацией и отвечать за нее. Последнее Сталин подчеркивал.

Первое время я и не думал о Гражданском воздушном флоте. Дай Бог, как говорится, справиться с тем, на что тебя поставили. Однако время от времени вставал вопрос о пополнении наших рядов летным составом, и приходилось брать его из ГВФ после соответствующих докладов Верховному главнокомандующему. При этом Сталин напоминал, что нужно обдумать вопрос о включении ГВФ в состав АДД и тогда уже все вопросы, в том числе и кадровый, решать самостоятельно, не обращаясь к руководству. Верховный считал, что АДД для ГВФ более подходящая и родственная организация, чем ВВС, и использование гражданской авиации для нужд фронта здесь будет лучше.

Честно говоря, тянулся этот вопрос до середины 1943 года, но все возраставший объем работы АДД показывал, что, несмотря на ряд принятых решений и проведенных мероприятий, обеспечить кадрами себя в ближайшем будущем в полной мере мы не сможем. Кроме того, многие тысячи самолето-вылетов в АДД тратились на транспортные перевозки, в то время как они могли быть с успехом использованы как боевые.

Настал момент, когда нужно было решать: или идти и опять просить о выделении личного состава из Гражданского воздушного флота, или воспользоваться разумным предложением и принять в состав АДД Аэрофлот. Каждому известно, что получать готовое и не тобой сделанное куда приятнее, а главное проще, чем трудиться над этими вопросами самому. Я был совершенно уверен в том, что Верховный может без всяких обиняков спросить, долго ли еще будет продолжаться такое «иждивенчество», оправдать которое ничем, кроме нежелания взять на себя дополнительную работу, а следовательно и ответственность, нельзя.

Находясь на одном из фронтов и докладывая по ВЧ Верховному о проделанной работе, я высказал ему соображения о том, что, пожалуй, настала пора подумать о включении Аэрофлота в состав АДД.

– Это будет правильно, – сказал Сталин. – Пришлите ваши соображения.

Разговор был окончен.

С июля 1943 года ГВФ вошел в состав АДД. Возглавлял его в то время генерал Ф. А. Астахов. Объем работы Аэрофлота был по тому времени довольно большой и делился на две части – работа для фронта и в тылу на воздушных линиях. Конечно, основное внимание уделялось фронтовой работе, хотя спрос за работу на трассах внутри страны был также строг.

Для примера приведу цифры налета ГВФ. В июле 1943 года для фронта налетано 51 845 часов, а в тылу 27 584 часа. В интересах фронта перевезено 36 063 человека, из них раненых 7455 человек. Грузов для армии и за линию фронта доставлено 2275,9 тонны. Сделано к партизанам 888 самолетовылетов. Вывезено от них 494 раненых и заброшен к ним 591 человек и 149,7 тонны боеприпасов.

В августе сделано к партизанам уже 1426 самолето-вылетов, доставлено 1292 человека и 365 тонн груза (боеприпасов и вооружения 307 тонн). Вывезено 1047 человек раненых.

Для фронта налетано 61 766 часов. Перевезено раненых 11 811 человек, рядового и офицерского состава 30 571 человек и 2553 тонны груза. За линию фронта сброшено 1262 парашютистов.

Привожу здесь эти данные за два месяца для сравнения, чтобы видеть, куда, если можно так выразиться, был взят крен в работе ГВФ в составе АДД.

В тылу, на внутренних воздушных линиях, налет за август составил 29 076 часов. Перевезено 15 686 пассажиров, 148 тонн почты и 3347 тонн груза.

Всего в 1943 году ГВФ перевез, я говорю здесь только о фронтовых перевозках, 243,9 тысячи солдат и офицеров, 79,8 тысячи раненых, 28,7 тысячи тонн груза, из них 5,7 тысячи тонн боеприпасов. Самолеты ГВФ сбросили десантом 7089 человек, сделали полетов к партизанам 9770, из них 5027 полетов с посадкой в тылу врага. Доставлено 7248 человек и 2332 тонны груза, из них 2019 тонн боеприпасов и вооружения. Всего при полетах по спецзаданиям в тыл противника – Германию, Румынию, Чехословакию, Финляндию, Польшу – и к партизанам в том году было переброшено 15,5 тысячи людей и 2438 тонн груза. Кроме этого, на фронты доставлено 424 тонны консервированной крови и сотни тонн медикаментов.

Личный состав Гражданского воздушного флота вложил огромный труд в дело разгрома врага, и можно лишь пожалеть, что до сегодняшнего дня (начало 1970-х годов. – Ред.) не нашлось ни одного писателя, историка, ни одного руководителя, который довел бы до народа, рассказал бы о той поистине героической работе, которая проделана личным составом Гражданской авиации в годы войны. Приведенные мной выше цифры только за 1943 год дают представление о работе ГВФ. Кроме того, внутри страны за этот же срок Аэрофлот перевез еще 169 000 пассажиров, 36 000 тонн груза и 1400 тонн почты.

К этому надо добавить 2147 самолетов, перегнанных для ВВС и АДД по ленд-лизу. 1724 пилота, закончившие летные школы ГВФ, поступили в боевую авиацию. Удивительно, как до сих пор все это лежит в архивах и не увидело света… В нескольких общих книгах, написанных о Гражданской авиации, вы найдете все, вплоть до перечисления дат отдельных полетов, а вот о ГВФ во время войны такой книги до сих пор нет. А жаль! Стоило бы написать такую книгу и на ней воспитывать молодое поколение.

Глубокой осенью 1943 года довелось мне поехать с Николаем Николаевичем Вороновым на один из фронтов, куда направил нас Верховный главнокомандующий и где не совсем, как говорится, ладились дела. Я уже сейчас не помню той деревни, где размещался штаб фронта, но наше прибытие туда помнится мне и по сей день. Войдя в комнату начальника штаба, мы увидели сидящего генерала, склонившего над столом голову, которую он обхватил руками. Первое впечатление было – человек спит. Мы остановились посередине комнаты, глядя друг на друга, зная, как дороги минуты отдыха после напряженной работы, и в то же время еще не решив, что делать. Генерал поднял голову, увидел нас, быстро встал. По нему было видно, что он не спал, но вид его был уставшим и сильно озабоченным. Я с генералом знаком не был, а по приветствиям, которыми обменялся он с Вороновым, понял, что знакомы они друг с другом не первый день. Сильно озабоченный вид генерала встревожил и Воронова, который спросил: не случилось ли что-либо на фронте?

Оказывается, на фронте ничего особенного не произошло, а вот в штабе фронта происходят вещи совсем необычные. Оказывается, штаб завершил разработку операции, которая была не только утверждена командующим, но он принимал в ее разработке деятельное участие. Утвердив план операции, командующий уехал в войска, дав начальнику штаба указание приступить к проведению этого плана в жизнь. По замыслу требовалось провести перегруппировку войск, и начальник штаба приступил к отдаче необходимых на этот счет распоряжений.

Согласно плану некоторые армии должны были расстаться с определенными, находящимися еще в их распоряжении, частями и соединениями, другие армии, наоборот, должны были получить их. Однако, когда были получены из штаба распоряжения, оказалось, что некоторые командующие армиями передоложили эти вопросы лично командующему фронтом, который, будучи у них, изменил уже утвержденное решение, даже не сообщив об этом в штаб. В результате получалось, что, вместо того чтобы изъять части или соединения из одной армии и передать их в другие места, нужно было еще добавить в эти же армии войска, которых у фронта не было. Весь план, над которым длительное время работал штаб, превратился в ненужную бумагу, потеряв какую-либо значимость.

– Как тут можно работать? – обращаясь к Воронову, спросил генерал.

Ответа не последовало. Да его и не могло последовать без того, чтобы не вмешиваться в управление войсками фронта, не отменять уже принятые решения командующего.

Начальником штаба фронта, так переживавшим за проделанную, но не осуществленную на деле работу, оказался генерал В. В. Курасов, с которым мне пришлось познакомиться в столь малоприятной обстановке. Поговорив немного, не касаясь только что описанной сцены, мы вышли и отправились в отведенные нам дома. Шли мы с Николаем Николаевичем молча, видимо думая об одном и том же. Прошло уже более двух лет войны, и, конечно, то, что могло быть в сорок первом, безусловно, недопустимо было в сорок третьем. Я знал, что этот командующий фронтом уже не один раз перемещался с места на место, но результат пока что был один и тот же. Куда-то его переместят отсюда?.. Вряд ли он со своим стилем работы долго удержится здесь.

– Не завидую я начальнику штаба при таком командующем, – как бы отвечая на мой вопрос, сказал Воронов.

Надо сказать, что Курасов после войны был начальником Высшей военной академии имени К. Е. Ворошилова, а для занятия такой должности нужны, как правило, светлая голова и немалый боевой опыт. Уж у кого, у кого, а у Курасова было во время войны достаточно всякого опыта, в том числе и вышеописанного. Однако, как мне кажется, и такой опыт в военном деле иметь тоже неплохо. По крайней мере, на практике знаешь, к чему он приведет, и вторично, если, конечно, у тебя голова на плечах, вряд ли будешь его повторять. Вскоре этому командующему в какой уже раз пришлось распроститься со своим начальником штаба и переместиться в другое место. В командование войсками фронта вступил генерал И. X. Баграмян. Но я забежал здесь несколько вперед.

Пробыв всего несколько дней с Н. Н. Вороновым, я был срочно отозван в Москву. Аэродромов поблизости не было, и решили мы ехать на вездеходе. Все время шли дожди, дороги развезло, и продвигаться возможно было только по настилам, сделанным из деревьев. Большая часть времени ушла на то, чтобы добраться до шоссе (сейчас оно называется Минским) где-то возле Смоленска. В общей сложности добирались мы до Москвы почти сутки.

Приехав рано утром и приведя себя в порядок, зная, что в ранний час вряд ли кто мной будет интересоваться, я решил съездить навестить свою жену. У нас родилась дочка, но видеть мне ее еще не довелось. Уезжая из штаба, я оставил номер телефона, сказав офицеру Евгению Усачеву, чтобы сейчас же меня вызвал, если спросят. Кто мог меня спросить, по работе со мной он уже знал. Исполнительность его всегда была безупречной, и я спокойно покинул штаб.

Время в кругу близких, да когда ты их не часто видишь, да еще во время войны, летит весьма быстро… Было девять часов утра, когда жена напомнила о том, что меня могут искать. Я сказал, что в штабе Усачев и беспокоиться нечего. Однако в половине одиннадцатого я уже и сам забеспокоился и, распрощавшись, поехал в штаб. Каково же было мое удивление, когда Усачев доложил, что меня уже давно спрашивают. Зная, кто мог мне звонить, я только спросил:

– Как же вы могли мне об этом не сообщить?

– Мне было запрещено, – последовал ответ.

– Кто же мог вам запретить?!

– Товарищ Сталин…

Оказывается, в десятом часу позвонил Верховный и спросил, приехал ли я. На утвердительный ответ он спросил, где я. Усачев рассказал, где я нахожусь и какие указания он имеет. Сталин спросил:

– Как ваша фамилия?

– Усачев.

Поинтересовавшись, какую должность он занимает, Верховный сказал:

– Вот что, товарищ Усачев, Голованову вы не звоните и его не беспокойте, пока он сам не приедет или не позвонит. Невыполнение этих указаний повлечет отстранение вас от должности. Когда Голованов появится, передайте, чтобы он мне позвонил. Все ясно?

– Так точно, товарищ Сталин, все ясно!

– Всего хорошего.

Разговор был окончен.

– Не мог же я, Александр Евгеньевич, не выполнить такие указания, – вопрошающе глядя на меня, сказал Усачев.

Конечно, он был прав. Не часто Верховный давал те или иные указания лично младшим офицерам, и, будучи на месте такого офицера, я тоже точно бы их выполнил. И все-таки чувствовал я себя весьма и весьма неудобно. Раздался звонок. Подойдя к телефону, я узнал голос Молотова. Он передал, что меня ждут на даче. С тяжелым сердцем отправился я туда. Как я мог уехать из штаба, когда знал, что в любой момент меня могут вызвать? Ведь так просто с фронта срочно не отзывают, не говоря даже причины вызова. И звонил сам Верховный. Будучи требовательным к себе и к подчиненным, я сильно переживал ничем не оправданный мой поступок. Приехал на дачу, собираясь сразу извиниться за свою оплошность. Однако когда я вошел в комнату, то увидел улыбающегося Сталина и рядом Молотова.

– Ну, с кем вас поздравить? – весело спросил Сталин.

– С дочкой, товарищ Сталин.

– Она ведь у вас не первая? Ну, ничего, люди сейчас нам нужны. Как назвали?

– Вероникой.

– Это что же за имя?

– Это греческое имя, товарищ Сталин. В переводе на русский язык – приносящая победу, – ответил я.

– Это совсем хорошо. Поздравляем вас.

Разговор перешел на другие темы.

– Как вы расцениваете командующего фронтом, где вы сейчас были?

Этот вопрос был для меня неожиданным. Зная, как реагирует Сталин на оценки людей, которым он доверяет, было бы совсем неправильным давать ответы по личным симпатиям или антипатиям к этим людям.

– Не могу, товарищ Сталин, ответить на этот вопрос, там находится маршал Воронов, он сможет, видимо, дать вам правильный ответ.

– Ну, хорошо. Мы сегодня еще с вами встретимся, – сказал Сталин, и я уехал, так и не зная пока что причины вызова.

Вечером я опять был на даче. Сталин был один. Разговор снова начался о командующем фронтом, откуда я только что приехал.

– Странный он какой-то человек. Много обещает, но мало у него получается.

Вспомнив ряд невыполненных им обещаний, Верховный сказал:

– На войне, конечно, всякое может быть. Видишь, что человек хочет что-то сделать, но не может, не получается, на то и война, думаешь об одном, а получается и другое. А здесь что-то не то. Был я у него в августе на фронте. Встречал нас с целой группой репортеров-фотографов. Спрашиваю: это зачем? Отвечает: запечатлеть на память. Я ему говорю: не сниматься к вам приехали, а разобраться с вашими делами. Вот возьмете Смоленск, тогда и снимемся. «Товарищ Сталин, считайте, что Смоленск взят!» – не задумываясь отвечает он. «Да вы хоть Духовщину-то возьмите», – говорю ему. «Возьмем, товарищ Сталин!» А вы же знаете, что никакого Смоленска он не взял, пришлось передать его освобождение Соколовскому. Сколько раз его перемещали то туда, то сюда, ничего не получается. Что за него держаться?! – в недоумении задал вопрос Верховный.

Мне стало ясно, что отдельные товарищи, занимающие высокие военные посты, считают этого командующего достойным занимать столь ответственную должность и заступаются за него.

Я молчал. Но полностью был согласен с Верховным.

Потом разговор как-то сам собой переключился на другие вопросы. Я слушал. Сталин говорил. Явление, я бы сказал, весьма редкое. Обычно бывало наоборот. Сталин всегда больше слушал и мало говорил.

Сталин рассказывал мне, как приходилось ему делать побеги из ссылок, то одному, то с товарищами. Однажды он провалился в прорубь на Волге, после чего долго болел. Рассказывал и о Туруханском крае, и особенно почему-то мне запомнился его рассказ о совместном побеге с Я. М. Свердловым. Жили они в разных селениях. Сев незаметно на пароход у своего поселка, Сталин вышел на палубу, когда пароход пристал к пристани селения, откуда должен был бежать Свердлов. Свердлова он нигде не увидел, но шла погрузка багажа. Грузчики несли большую бельевую корзину. Жандармы попробовали поднять эту корзину, и она оказалась весьма тяжелой. Потребовали ее вскрыть, а когда получили отказ, решили проткнуть эту корзину штыками. Корзину в конце концов пришлось открыть, и из-под белья был извлечен Свердлов. Сталин продолжал побег один. Закончил этот рассказ Верховный тем, что указал, как велика роль конспирации в подпольной работе и умение ею пользоваться.

Я внимательно слушал и все пытался предугадать, зачем все-таки вызвал меня Сталин с фронта.

Наконец совершенно без всякого перехода неожиданно он сказал:

– Полетим в Тегеран, на встречу с Рузвельтом и Черчиллем.

Я не выдержал и улыбнулся. И улыбнулся не чему-нибудь, а той осторожности, которой придерживался Сталин, видимо, всю свою жизнь, даже с людьми, которых он знал и которым доверял. Нелегкая, по всей вероятности, была жизнь у этого человека, которому, наверное, приходилось разочаровываться в людях, которым он безусловно верил. Мне же казалось, что сейчас, когда имя этого человека известно всему миру, вряд ли ему нужно проявлять такую настороженность даже к людям, близко к нему стоящим.

– Чему вы улыбаетесь? – удивленно спросил Сталин.

Я промолчал. Сказать то, что думал тогда, я бы никогда не решился. Слишком велика была разница, если можно так выразиться, в удельном весе каждого из нас. Сказать неправду и что-либо придумать я также бы не смог. Своего вопроса Сталин больше не повторил, чему я был неслыханно рад. Даже сейчас я не знаю, что бы я ответил на повторный вопрос?.. В одном уверен – говорить неправду не стал бы.

Немного помолчав, Верховный сказал:

– Об этом никто не должен знать, даже самые близкие вам люди. Организуйте все так, чтобы самолеты и люди были готовы к полету, но не знали куда и зачем. Нужно организовать дело, чтобы под руками были самолеты как в Баку, так и в Тегеране, но никто не должен знать о нашем там присутствии. Продумайте все как следует, время еще есть. Завтра мы с вами еще встретимся.

Разговор был окончен. Попрощавшись, я уехал.

Вообще, возможная встреча с Рузвельтом не была для меня новостью. Время от времени по тому или иному поводу я слышал о возможности такой встречи и в конце 1942-го, и в 1943 году. Одно не было известно, где же она в конце концов состоится. Теперь как будто все встало на свои места. Нужно было продумать вопрос, как перебросить самолеты и личный состав в Баку, а затем для обслуживания конференции и в Тегеран. Вопрос отправки самолетов и личного состава при разносторонней деятельности АДД какой-либо трудности не вызвал, а вот самому улететь на некоторое время в неизвестном направлении, когда буквально каждую минуту штабу известно, где находится командующий, – над этим придется поломать голову.

На следующий день я опять был вызван и поехал на дачу к Верховному. Открыв дверь и войдя в прихожую, я услышал довольно громкий и возбужденный голос Сталина: «Сволочь! Подлец!»

Я невольно остановился в нерешительности. «Кого он там так ругает? – подумал я. – Видимо, сын Василий опять что-нибудь натворил». Однако мне ни разу при его детях не приходилось бывать у него. Пожалуй, лучше уйти, решил я и уже было собирался повернуться, как услышал голос Сталина:

– Входите, входите!

Он стоял рядом с большой прихожей в маленькой комнатке, может быть метров восьми – десяти и то вряд ли, где стоял стол, стул, налево книжный шкаф – вот и все. Направо на подоконнике полусидел В. М. Молотов. Спиной ко мне стоял человек, которого я не сразу узнал.

В нерешительности я остановился в дверях.

– Посмотри на эту сволочь! – все еще возбужденным голосом сказал Сталин. – Повернись! – скомандовал он.

В повернувшемся ко мне человеке я узнал Берию. Лицо у него было красное, растерянное. Однако я все еще не понимал, в чем дело.

– Смотри, – показывая пальцем на лицо Берии, сказал Сталин. – Видишь, видишь?!

Я пожал плечами, совсем уже ничего не понимая.

– Сними очки! – опять последовала команда.

Берия снял пенсне.

– Смотри. Видишь – змея! – воскликнул Сталин.

Я посмотрел в глаза Берии и был поражен. Таких глаз мне действительно никогда не приходилось видеть. Определение Сталина было точно. На меня смотрели глаза змеи, вызвавшие весьма неприятное чувство.

– Видал? – уже более спокойным голосом спросил Сталин. – Вот почему он носит очки, хотя зрение у него полторы единицы. Вот Вячеслав, – указав на Молотова, продолжал Сталин, – носит очки по нужде – близорук, а этот – для маскировки.

Сказать, естественно, я ничего не мог и стоял молча. На какое-то время наступила тишина. Я посмотрел на Сталина. По выражению лица было видно, что идет какая-то внутренняя борьба. Наконец он овладел собой и уже спокойным голосом, подняв руку, сказал:

– Всего хорошего. Встретимся позже.

Мы втроем вышли. Берия что-то возбужденно, с площадной бранью стал объяснять Молотову. Вячеслав Михайлович, как сфинкс, шел молча, никак не реагируя на поток слов Берии. Понял я лишь одно – шел разговор об иранском шахе, и это было причиной вспыльчивости Верховного. Ни прежде, ни потом видеть его таким мне не доводилось.

Вскоре я опять был вызван на дачу. Присутствовал здесь и Берия. Пошел разговор о предстоящем путешествии. Каким образом его совершать? Было решено, что до Баку все поедут поездом, а оттуда полетят самолетами. Сталин спросил, был ли я когда-либо в Тегеране. Последовал отрицательный ответ.

– Вот Берия предлагает лететь с его шеф-пилотом, который был уже в Тегеране и хорошо знает туда трассу. Как вы на это смотрите?

– Ничего не могу вам на это сказать, товарищ Сталин. Я не знаю, кто у него шеф-пилот.

– А вот Берия утверждает, что вы его хорошо знаете.

– Возможно. Я многих летчиков знаю, и меня также знают многие.

– Вам фамилия Грачев ничего не говорит?

Подумав, я отрицательно покачал головой, но потом ответил:

– Может быть, и знаю, но столько людей за это время прошло передо мной, что по фамилии упомнить всех не могу.

– А он утверждает, что летал с вами в Монголии.

Грачева, который летал в составе моего экипажа в Монголии, я знал хорошо. Правда, прошло уже много лет, и я с ним редко встречался. Однако впечатление о нем как о хорошем летчике у меня осталось.

– Я, товарищ Сталин, знаю Виктора Грачева, который летал со мной в Монголии.

– Это он и есть, – сказал Берия.

– Я считаю Виктора Грачева хорошим летчиком, и уж что-что, а из Баку в Тегеран он доставит вас без всякого сомнения.

– Вы не торопитесь с заключением. Продумайте этот возможный вариант. В любом случае за всю организацию вы, а не Берия несете персональную ответственность. Как вы решите, так и будет.

Обсудив еще ряд деталей – а Сталин привык вникать во все вопросы, – я распрощался, чтобы приступить к конкретному выполнению задуманного плана.

Конечно, прежде всего навел справки о Грачеве. В авиации есть хорошая поговорка, автором которой, как мне говорили, был бывший командующий ВВС Алкснис: «Доверять доверяй, а проверять проверяй». Чтобы узнать о том или ином летчике, никогда не ходи к начальству, а спроси людей, которые близко с ним соприкасаются в летной работе, что мною и было сделано. Каких-либо изменений в оценке его летных данных со времени наших совместных полетов не произошло. Отзывы о нем были хорошие. Как человек – спокойный и уравновешенный. В отношении Грачева сомнений никаких не было.

Для того чтобы объяснить свой отлет, вызвал начальника штаба и главного штурмана, которым дал указание, чтобы, во-первых, отозвали в Москву два экипажа из Летного центра АДД – И. Ф. Андреева и Воскресенского и экипаж Н. И. Новикова из ГВФ; во-вторых, чтобы они подготовились для проверки летно-подъемного состава в управлениях ГВФ и в Летном центре ГВФ, чтобы на борту у каждого экипажа были карты для полетов в Новосибирское, Приволжское и Грузинское управления ГВФ и Летный центр ГВФ. Срок командировки – десять суток со дня вылета. Одновременно сказал, что получил разрешение в течение десяти суток ознакомиться с работой отдельных управлений Аэрофлота, который уже несколько месяцев находится в составе АДД, а я еще нигде не был. Летный центр ГВФ дислоцировался недалеко от Баку, что вполне нас устраивало.

Проведя необходимую подготовку, был опять у Сталина и доложил ему о проделанной работе, а также о том, как думаю попасть в Баку.

Сталин план одобрил и спросил, интересовался ли я Грачевым и не изменилось ли мое личное мнение о нем. Оставшись удовлетворенным ответом, Сталин, однако, сказал, чтобы я знал, что никто навязывать мне своего мнения не может.

Один вопрос остался открытым. Виктор Грачев находился в соединении, подчиненном ВВС. Сталин строго-настрого предупредил, что никто не может быть посвящен в предстоящую поездку, кем бы ни был и какой бы пост он ни занимал. Таким образом, разговоров с руководством ВВС на эту тему быть не могло, а иных путей забрать экипаж Грачева не было. Нужно опять что-то придумать, чтобы не вызвать каких-либо подозрений. Решил позвонить Берии и попросить, чтобы он сам дал команду отправить Грачева в Баку, где он должен ждать дальнейших указаний. Так и было сделано.

В назначенный день мы вылетели «на проверку» на трассы ГВФ, а якобы «для внезапности» своего прилета не сказали, в какое управление летим. Штабу сказал, что о месте нахождения сообщу сам. Взяли курс на Пензу, потом изменили его на Воронеж и Сталинград. На другой день прибыли в Баку, где я стал дожидаться сообщения о прибытии поезда из Москвы.

Если память не изменяет, было четыре часа утра, когда мне позвонил Сергей Круглов, начальник оперативного управления НКВД, и сообщил, что в пять часов я должен быть на вокзале. Не успел поезд еще остановиться, как я услышал свою фамилию и направился к вагону, откуда меня позвали. Прошел в салон, где кроме Сталина были Ворошилов, Молотов и Берия. Поздоровавшись, Сталин спросил, все ли в порядке. Ответив утвердительно, я доложил, что погода, как говорится, по заказу. Кругом тихо, на всем маршруте безоблачно, болтанка отсутствует. Не часто можно дождаться такой метеорологической обстановки.

Выслушав меня, Сталин сказал, что имеется в запасе день. В Тегеране нужно быть завтра, и поэтому он предлагает мне слетать туда и вечером вернуться обратно, а завтра вместе полетим в Тегеран. Так как это не было прямым приказанием, я возразил и доложил, что такой редкостной погоды больше не дождешься и нужно вылетать чем скорее, тем лучше. Зачем подвергать себя возможным болтанкам или неустойчивой погоде, когда можно сегодня всего этого избежать?

Наступила пауза. Сталин размышлял.

– Вы настаиваете на скорейшем вылете? – спросил он.

– Да, товарищ Сталин, настаиваю.

– Вы знаете, что вы, а не кто иной, несете личную ответственность за этот полет?

– Да, товарищ Сталин, знаю и именно поэтому настаиваю на скорейшем вылете.

– Ну что же, – немного помедлив, сказал Сталин, – раз вы отвечаете за полет и настаиваете на нем, придется подчиниться.

Решение было принято, и некоторое время спустя все отправились на аэродром, где уже ждали самолеты.

О полете Сталина в Тегеран Виктор Грачев узнал лишь тогда, когда из автомобиля вышел Верховный и направился к самолету. Машины поднялись в воздух, по-моему, часов в восемь утра. Может быть, здесь немного и ошибаюсь. Погода действительно оказалась сверх всяких ожиданий, и самолеты дошли до Тегерана отлично.

Некоторые авторы мемуаров делают попытку описать полет Сталина в Тегеран по-своему, как будто они присутствовали при этом или, по крайней мере, знали, как шла подготовка к полету и его организация. Так, С. М. Штеменко в своей первой книге «Генеральный штаб в годы войны» пишет: «…К вечеру приехали в Баку. Здесь все, кроме меня, сели по машинам и куда-то уехали. Я ночевал в поезде. В 7 часов утра за мной заехали, и мы отправились на аэродром.

На летном поле стояло несколько самолетов Си-47. У одного из них прогуливался командующий ВВС А. А. Новиков и командующий Авиацией дальнего действия А. Е. Голованов. У другого самолета я заметил знакомого мне летчика В. Г. Грачева. В 8 часов на аэродром прибыл И. В. Сталин. Новиков доложил ему, что для немедленного вылета подготовлены два самолета: один из них поведет генерал-полковник Голованов, другой – полковник Грачев. Через полчаса пойдут еще две машины с группой сотрудников Наркоминдела.

А. А. Новиков пригласил Верховного главнокомандующего в самолет Голованова. Тот сначала, казалось, принял это приглашение, но, сделав несколько шагов, вдруг остановился.

– Генерал-полковники редко водят самолеты, – сказал Сталин, – мы лучше полетим с полковником.

И повернул в сторону Грачева. Молотов и Ворошилов последовали за ним.

– Штеменко тоже полетит с нами, в пути доложит обстановку, – сказал Сталин, уже поднимаясь по трапу.

Я не заставил себя ждать. Во втором самолете полетели А. Я. Вышинский, несколько сотрудников Наркоминдела и охрана».

Нужно сказать, что написанное С. М. Штеменко не соответствует действительности. Во-первых, поезд прибыл в Баку, как мной уже сказано, ранним утром, а не накануне вечером; во-вторых, А. А. Новиков не мог прогуливаться с А. Е. Головановым около самолета просто потому, что Новикова там не было и о полете Сталина в Тегеран он ничего не знал. Если бы Новиков действительно был на аэродроме, он не мог докладывать Верховному о генерал-полковнике Голованове, ибо последний имел воинское звание маршала; в-третьих, ни с кем никакого разговора на аэродроме Сталин не вел, ибо и вести-то его было незачем, так как все вопросы полета были решены в вагоне, а Верховный, как известно, никогда не занимался праздными разговорами; в-четвертых, второй самолет действительно вел автор этих строк, который утверждает, что ни Вышинского, ни охраны в его самолете не было, причем Вышинского он вообще там не видел; в-пятых, ни в Баку, ни в Тегеране я Штеменко не встречал и не видел, хотя, бывая у Сталина, с его слов знал, что Штеменко находится в Тегеране и собирает для Верховного данные с фронтов. Свидетельствую все это, как лицо, несшее прямую ответственность как за всю организацию, так и за сам полет в Тегеран и обратно.

Тегеранская конференция, где впервые собрались вместе главы основных государств, ведущих войну против гитлеровской Германии и где наконец состоялось личное знакомство Сталина с президентом США Рузвельтом, является одним из важнейших событий Второй мировой войны. Встреча Рузвельта, Черчилля и Сталина в Тегеране имела огромное политическое значение.

Для того чтобы иметь более ясное представление об этой первой встрече глав трех мировых держав, следует хотя бы кратко рассказать здесь о событиях, которые предшествовали конференции и привели к ней.

Хорошо известно, какое важное значение имело бы открытие второго фронта в Европе, которое отвлекло бы на себя 30–40 немецких дивизий, действующих на нашем фронте. Этот вопрос ставился руководством Советского Союза еще в 1941 году, и тогда англичане даже планировали высадку в Северной Франции десанта, доставленного туда через Ла-Манш. Но как только Черчилль убедился, что сопротивление Красной армии возрастает и возможность победы Германии отдаляется, стала отдаляться и оттягиваться и высадка английских войск в Северной Франции. Когда же немецкие войска были разбиты под Москвой, вопрос этот на ближайшее время отпал, как объяснили англичане, из-за трудностей проведения такой операции и неподготовленности войск. Чем дальше шло время, тем упорнее отказывался Черчилль от открытия второго фронта на территории Северной Франции, предлагая взамен различные другие места, например в районе Средиземного моря, и особенно в его восточной части. Будучи искушенным политиком, Черчилль понимал, что совсем отказаться от планирования высадки в Северной Франции нельзя, ибо невозможно привести каких-либо серьезных причин, по которым можно было бы отвергнуть этот вариант, а с точки зрения военных он был наиболее обоснован. Единственно, что могло отдалять срок высадки, – это нехватка переправочных средств, то есть кораблей. Поэтому, не делая прямых заявлений об отказе или невозможности десантных операций через Ла-Манш, Черчилль даже поддерживал это мероприятие в принципе, но в то же самое время говорил о неготовности Англии к такой операции в ближайший отрезок времени.

Одновременно с этим Черчилль предлагал провести десантные операции где-либо в другом месте, в частности, как уже указывалось, в районах Средиземного моря, для того чтобы имеющиеся войска, которые бездействуют, были использованы в боевых операциях, пока идет подготовка и планирование высадки войск союзников в Северной Франции. На первый взгляд, такое предложение и логично, и целесообразно, однако, когда заходила речь, что для такой операции понадобится, Черчилль говорил, что главным образом – суда, много судов. При более детальном рассмотрении его предложений оказывалось, что предоставление судов могло идти лишь за счет средств, предназначенных для перевозки американских войск из Америки в Англию, где они сосредоточивались для совместных десантных операций с англичанами. По признанию самого же Черчилля, срок возможной высадки войск союзников на территории Северной Франции (эта операция имела кодовое название «Раундап», а впоследствии «Оверлорд») сам собой отдалялся. При этом надо учитывать, что высаженные где-то войска для ведения ими боевых действий должны обеспечиваться всем необходимым, для чего также нужно значительное количество плавучих средств из того же источника. Словом, высадка войск в Северной Франции могла вообще быть сорвана. Собственно, это и было то, чего добивался Черчилль… Однако эта тактика была быстро вскрыта нашим Верховным главнокомандующим. Маневры Черчилля не были загадкой и для президента США Рузвельта.

Поведение английского премьера заставило президента искать личных контактов со Сталиным. Мы уже знаем, что в мае – июне 1942 года Молотов летал в Англию и Америку, где встречался с Черчиллем и Рузвельтом. Последний был благожелательно настроен и считал возможным открытие второго фронта в Европе в 1942 году, о чем и было подписано соответствующее коммюнике, к которому, несмотря на абсолютно отрицательное отношение, вынужден был присоединиться и Черчилль. Но он сделал все, чтобы второй фронт в Европе ни в 1942-м, ни в 1943 году не был открыт, хотя план высадки войск союзников в Северной Франции был разработан Эйзенхауэром (будущим президентом США) и предусматривал высадку 30 американских и 18 английских дивизий весной 1943 года.

Странно, но несмотря на то, что по своему укладу жизни и языку это родственные нации, американцы, их военное руководство начиная с Маршалла, встречали со стороны своих союзников и коллег англичан решительное сопротивление, как только заходила речь о высадке на территории Франции. Дело доходило до того, что, когда американцы настаивали на том, что основная война ведется против Германии, англичане напоминали им, что они, американцы, ведут войну также и с Японией…

В июле 1942 года, направляя своих представителей в Лондон на совещание, президент Рузвельт предписывал личному помощнику Гопкинсу, генералу Маршаллу и адмиралу Кингу среди других вопросов и то, что «общей целью Объединенных Наций должен быть разгром держав оси. Никаких компромиссов по этому вопросу быть не может. Мы должны сконцентрировать свои усилия и избегать распыления сил; крайне важно, чтобы американские сухопутные войска были введены в действие против врага в 1942 году; английские и американские обещания материальной помощи России должны быть добросовестно выполнены». Далее президент США указывал: «Нам крайне важно понять, что поражение Японии не влечет за собой поражения Германии и что сосредоточение сил американских войск против Японии в этом 1943 году увеличивает шансы на установление полного господства немцев в Европе и Африке… Поражение Германии означает и поражение Японии, вероятно без единого выстрела или жертвы».

Так определял состояние дел Рузвельт, и он, конечно, был прав, видя именно в гитлеровской Германии главного противника. Однако Черчилль имел свою точку зрения, сходную с мнением будущего президента США Трумэна, который говорил, что пусть русские и немцы побольше уничтожают друг друга, причем если выигрывает Германия, то нужно помогать русским, а если выигрывают русские, то нужно помогать Германии… Черчилль, будучи премьер-министром Англии, не имел возможности делать таких заявлений, но молча старался осуществлять то, о чем вслух говорил Трумэн. Поездка представителей президента в Лондон в июле 1942-го успеха не имела. Ни о какой высадке во Францию в любом месте Черчилль и слышать не хотел.

Если мы вспомним, что как раз в это время, то есть в июле 1942 года, Гитлер вел успешные действия, прорвав 23 июля нашу оборону, то поведение Черчилля становится совершенно ясным. Даже по операции «Джимнаст», где предусматривалась высадка американских войск в Северной Африке, он предлагал окончательное решение отложить до середины сентября.

Однако Рузвельт, зная о серьезном положении, сложившемся на нашем фронте, и видя решительное нежелание англичан осуществить высадку союзных войск во Франции в 1942 году, отозвал своих представителей из Лондона и поручил им разработать практическое осуществление операции «Джимнаст», которая должна была начаться не позднее 30 октября. Как мы знаем, высадка американских войск в Северной Африке началась 8 ноября 1942 года. Операция «Раундап» была перенесена на май 1943 года.

31 июля 1942 года Сталин послал Черчиллю и начальнику имперского генерального штаба Бруку приглашение приехать в СССР для совместного рассмотрения неотложных вопросов войны против Гитлера, угроза со стороны которого достигла особой силы.

По прибытии Черчилля и Брука в Москву при встрече с ними 12 августа 1942 года Сталин высказал сильное недовольство в связи с затяжкой открытия второго фронта в Европе. Сталин считал вполне возможным высадку шести-восьми дивизий союзников по плану операции «Следжхэммер» на Шербурском полуострове и мало интересовался делами в Северной Африке, куда стремился Черчилль привлечь его внимание. Сталиным был вручен Черчиллю и Гарриману (представитель Рузвельта) меморандум, где указывалось на невыполнение союзниками обязательств об открытии второго фронта в Европе в 1942 году.

Черчилль предложил Сталину встретиться с президентом США в Исландии, но наш Верховный главнокомандующий, сославшись на серьезное положение на фронтах, счел такую встречу в то время невозможной.

В ноябре и декабре 1942 года возник вопрос о конференции Большой тройки, однако Сталин дважды отказывался от настоятельных предложений Рузвельта принять участие в таком совещании, вновь ссылаясь на занятость руководством боевыми действиями на фронтах. Как помнит читатель, в ноябре 1942 года наши войска перешли в контрнаступление и, прорвав оборону противника, окружили под Сталинградом армию Паулюса. Естественно, что в такой момент ни о каких поездках Сталина не могло быть и речи.

Хотя Черчилль добился согласия Рузвельта на проведение десантных операций в Северной Африке, однако подтвердились соображения военных, что эти операции исключат возможность высадки союзных войск в Северной Франции и в мае 1943 года. Так и получилось. Черчилль достиг своей цели. Операции в районе Средиземного моря потянули на себя значительные силы и средства, чем отодвинули на неопределенный срок вторжение союзных войск во Францию, в тыл гитлеровской армии.

В то время, когда операции союзников в районе Средиземного моря развивались весьма медленно, завершилась полным разгромом гитлеровских войск Сталинградская битва. Это была не только огромных масштабов военная победа. Разгром немецких армий под Сталинградом коренным образом менял всю политическую ситуацию, превратил Советский Союз в великую мировую державу.

Президент Рузвельт был первым из представителей Запада, кто понял, что сейчас нужно уже думать больше о послевоенном устройстве, чем о военной кампании 1943 года. США и Англия могли разрабатывать планы по своему усмотрению, когда Гитлер имел первоначальный успех в летней кампании 1942 года и когда союзники опять предусматривали возможное поражение, а проще говоря, крах нашего государства. Но после Сталинграда никаких действий без непосредственного участия Советского Союза, да тем более в вопросах послевоенного устройства, США и Англия предпринять уже не могли.

Зная напряженность (выражаясь дипломатическим языком) в отношениях Сталина и Черчилля, Рузвельт решил встретиться со Сталиным один, как говорится, с глазу на глаз. Договориться по этому поводу в мае был направлен в Москву бывший американский посол в СССР Дэвис. Его поездка завершилась успешно, встреча была назначена на середину июля 1943 года.

Тем временем на проходившем в Вашингтоне в мае 1943 года совещании англичан и американцев, которое имело кодовое название «Трайдент», был определен срок высадки союзников в Нормандии – 1 мая 1944 года. Затем, в августе, на Квебекской конференции в планы была включена дополнительная операция по высадке американских и французских войск в районе Тулона и Марселя, которая предусматривалась в середине августа 1944 года. Против обеих этих операций категорически возражал Черчилль. Однако с пустыми руками было бесполезно встречаться со Сталиным, а последний ни о каких операциях, кроме вторжения во Францию, и слышать не хотел. Более того, в июне Сталин послал телеграмму Черчиллю, в которой перечислил все заверения, данные английским премьером об открытии второго фронта в Европе, из которых ни одно не было выполнено. Сталин, по сути дела, обвинил Черчилля в вероломстве и вскоре отозвал «для консультаций» советских послов как из Англии, так и из США.

В наших войсках отсутствие второго фронта в Европе стало посмешищем. Всем известно, что поставляемая американцами мясная тушенка называлась нашими солдатами «вторым фронтом»…

На этот счет имелось в обиходе большое количество различных анекдотов, хотя и очень метких, однако не всегда удобоваримых, поэтому их невозможно здесь привести. Но один анекдот я все же попытаюсь рассказать.

Итак, приехал Черчилль на советско-германский фронт, на передовую, чтобы посмотреть на наших солдат, как они воюют. Походил, поглядел и, обратившись к одному из солдат, спросил: что бы тот сделал с Гитлером? Солдат пожал плечами. Думая, что его вопрос не понят, Черчилль повторил его, но уже более пространно: что бы солдат сделал с Гитлером, если бы он ему попался в плен? Солдат опять пожал плечами. Тогда Черчилль задал солдату вопрос в другой формулировке: «Если бы Гитлер попал ко мне в плен, я бы его повесил, а ты что бы с ним сделал?!» Немного подумав, солдат ответил: «А я взял бы кочергу, раскалил ее докрасна и холодным концом всунул бы ее Гитлеру в ж…!» «А почему именно холодным?!» – удивленно спросил Черчилль. «А потому, – ответил солдат, – чтобы вы ее обратно не помогали вытаскивать».

Может быть, не совсем красив, крепок анекдот, да бьет не в бровь, а в глаз. Истина тогда была, конечно, неизвестна солдату, но народное чутье его не обманывало.

Между тем союзниками уже велся активный обмен мнениями о послевоенном устройстве. Обсуждались вопросы в отношении Польши, Финляндии, Чехословакии, Румынии, Болгарии, Турции, Греции, Австрии, Венгрии, Югославии. А также о том, как нужно вести себя в отношении Советского Союза, что делать с Германией и как вести себя там в первые шесть месяцев оккупации и т. д. Шел, так сказать, дележ шкуры медведя, которого убили советские войска под Сталинградом.

Гарриман был послан Рузвельтом в Лондон, чтобы сообщить Черчиллю о предстоящей встрече президента США со Сталиным, о чем английский премьер до сих пор не знал. Как и следовало ожидать, Черчилль сделал все возможное, чтобы не допустить этой встречи. Для него было совершенно ясно, что повлечет за собой встреча Сталина с Рузвельтом, так сказать, один на один. Во-первых, к безусловному осуществлению вторжения союзных войск во Францию, во-вторых, серьезно пошатнет личное положение и престиж Черчилля и в мире, и в Англии.

Делая все, чтобы не допустить этой встречи, он внес предложение Рузвельту о созыве предварительного совещания министров иностранных дел для того, чтобы договориться по спорным вопросам до того, как произойдет встреча Большой тройки или ее отдельных представителей между собой. Имея уже два отказа Сталина от встреч и не будучи уверенным, что Сталин не откажется от встречи и сейчас, президент США согласился с предложением Черчилля. Соответствующее предложение было послано в Москву, и от Сталина было получено согласие.

Разгром немецких войск на Курской дуге внес дополнительные коррективы в политическую ситуацию мира и еще более укрепил положение Советского Союза. Здесь следует сказать и о том, что незадолго до открытия конференции наши послы в США и Англии М. М. Литвинов и И. М. Майский были заменены А. А. Громыко и Ф. Т. Гусевым.

В октябре 1943 года в Москве встретились государственный секретарь США Хелл, министр иностранных дел Великобритании А. Иден и нарком иностранных дел СССР В. М. Молотов. На этой конференции В. М. Молотов прямо спросил, будет ли выполнено уже дважды данное обещание Черчилля и Рузвельта об открытии второго фронта в Европе?

Прямого ответа не дали ни Иден, ни генерал Исмей, начальник штаба при министре обороны Великобритании. Хотя Иден и заявил, что решения, принятые в Квебеке, остаются в силе, однако было сказано, что успех вторжения будет только в том случае, если у немцев к этому времени в Северной Франции будет не более двенадцати мобильных дивизий. Такой ответ удовлетворить нас, конечно, не мог, ибо он не исключал опять отсрочки открытия второго фронта в Европе. Хотя Хелл подтвердил обещание Рузвельта открыть второй фронт в указанный срок, было очевидно, что этот главнейший вопрос между союзниками не согласован. Для того чтобы его решить, необходима была встреча самих глав трех великих держав.

Здесь следует сказать и о том, что если в вопросах открытия второго фронта в Европе со стороны англичан была проявлена пассивность, а точнее, явное нежелание конкретно обсуждать такую возможность, то по другим вопросам они вели себя исключительно активно. Так, Хелл и Иден привезли с собой в Москву проекты создания различных федераций в Европе. И США, и Англия настаивали на расчленении Германии после войны на ряд государств, в то время как советская сторона указывала на то, что преступления Гитлера нельзя отождествлять со всем немецким народом и применять к нему метод национального унижения, и высказывалась за Германию как единое демократическое государство.

Как Хелл, так и Иден настаивали на их особом интересе относительно решения «польской проблемы» и послевоенного устройства «малых» государств, имеющих границы с Советским Союзом, имея в виду и Прибалтийские республики, проявляя явные попытки, как говорится, лезть со своим уставом в чужой монастырь.

Делегации союзников также предлагали установить после войны англо-американский контроль над Францией, отстранив французский народ от решения своей судьбы, и еще многое другое. Получалось так, что воевать должны были наши войска, а послевоенным устройством будут заниматься англичане и американцы.

Советская делегация предложила снять с повестки дня обсуждение послевоенного устройства Европы, ибо, как практически сложатся дела в ходе войны, сказать было невозможно. В то же самое время нами было дано обещание, что по окончании войны с Германией СССР будет воевать с Японией вместе с союзниками.

Московская конференция министров иностранных дел явилась, если можно так выразиться, преддверием к встрече Сталина, Рузвельта и Черчилля. Не прошло и месяца, как главы трех государств встретились в Тегеране (28 ноября – 1 декабря 1943 года). Не тратилось время ни на согласование различных процедур, ни на перечень вопросов, которые подлежали обсуждению. Встреча в Тегеране представляла возможность каждому ставить на обсуждение те вопросы, которые он считал нужными. Стало совершенно очевидным, что главнейшим вопросом должен быть вопрос открытия второго фронта в Европе. Победы советских войск оставляли Черчилля с его планами высадки на Балканах в одиночестве. Английский лидер стремился через Балканы вклиниться в Центральную Европу и не допустить наши войска в Румынию и Австрию, а возможно и в Венгрию, даже тогда, когда Рузвельт по пути в Тегеран на совещании в Каире 22–28 ноября 1943 года указал ему, что русские (то есть советские) войска находятся всего в 60 милях от границы с Польшей и в 40 милях от Бессарабии и что они после форсирования Буга окажутся, по существу, в Румынии. Поэтому союзные войска просто не успеют попасть на Балканы, так как русские опередят их.

В Тегеране состоялось генеральное сражение между Сталиным и Черчиллем, где последний принимал все меры к тому, чтобы заменить операциями на Средиземном море вторжение в Северную Францию. Дело доходило до того, что Сталин, видя упорство Черчилля, направленное фактически на срыв десантных операций через Ла-Манш, даже однажды встал, сказав Молотову и Ворошилову:

– Идемте, нам здесь делать нечего! У нас много дел на фронте…

Лишь вмешательство президента Рузвельта предотвратило возможный срыв конференции. Он заявил, что «Оверлорд» является основной операцией, которая согласована между СССР, США и Англией, и никакие другие операции не должны задерживать вторжение союзников в Северную Францию. Это заявление заставило смириться Черчилля и в конце концов подтвердить дату операции «Оверлорд» – май 1944 года.

Таким образом, главнейший вопрос был решен, а 5 декабря было объявлено и о назначении главнокомандующего операцией. Президент США назначил на эту должность Эйзенхауэра, хотя все предполагали, что им будет генерал Маршалл – начальник штаба вооруженных сил США.

На Тегеранской конференции был рассмотрен и ряд других вопросов: о послевоенном устройстве Европы, о границах Польши, об организации ООН. Но все эти вопросы подлежали дальнейшему обсуждению и уточнению. Конкретной была опубликованная декларация за подписями Сталина, Рузвельта и Черчилля, где говорилось: «Никакая сила в мире не сможет помешать нам уничтожить германские армии на суше, их подводные лодки в море и разрушить их военные заводы с воздуха. Наше наступление будет беспощадным и нарастающим… Мы уверенно ждем того дня, когда все народы мира будут жить свободно, не подвергаясь действиям тирании и в соответствии со своими различными стремлениями и своей совестью».

Тегеранская конференция описана достаточно полно в опубликованных документах и книгах. Однако небольшая книга Валентина Бережкова «Тегеран 1943», на мой взгляд, наиболее проста, доходчива и в то же самое время достаточно полно, объективно освещает события того времени.

Я лично считаю Тегеранскую конференцию главнейшей из всех последующих. Именно там практически были определены роль и значение каждого из воюющих государств, и там уже примерно каждый знал, на что он может рассчитывать в дальнейшем в распределении зон влияния в Европе. Как мы увидим в дальнейшем, в распределении этих зон влияния союзники сильно просчитались и понесли, если так можно выразиться, значительный урон. Не зря Сталин ушел на этой конференции от конкретного обсуждения ряда вопросов послевоенного устройства.

Здесь мне хотелось бы рассказать и о малоизвестном факте, частном случае, который показывает, как подчас на первый взгляд незначительное явление может иметь значительные последствия.

По прибытии глав трех держав в Тегеран шах Ирана попросил аудиенцию у Черчилля и Рузвельта для приветствия гостей. Прибыв в английское посольство, он довольно долго прождал, пока вышел к нему Черчилль. Ожидание Рузвельта было менее долгим и, наконец, раздался телефонный звонок в наше посольство с вопросом, когда его превосходительство Сталин может принять шаха Ирана. В посольстве попросили обождать, чтобы согласовать время визита. Довольно быстро был получен ответ, который гласил: «Глава советской делегации спрашивает, когда шах Ирана найдет время и сможет его принять?»

Звонивший в посольство несколько растерянным голосом сказал, что его не так поняли, что шах Ирана спрашивает, когда он может приехать к Сталину. Однако последовал ответ, что его поняли правильно и Сталин именно спрашивает о том, когда шах Ирана может его принять. Звонивший сказал, что должен об этом доложить шаху.

Через некоторое время последовал звонок и посольству сообщили, что если правильно поняли и И. В. Сталин действительно хочет навестить шаха Ирана, то шах будет его ждать в такое-то время.

В точно назначенный час товарищ Сталин был у шаха Ирана, приветствовал его и имел с ним продолжительную беседу, чем подчеркнул, что всякий гость должен отдать дань признания хозяину, посетить его и отблагодарить за оказанное гостеприимство.

Вопросы внимания вообще, а на Востоке в особенности имеют определенный смысл и значение. Шах был тогда весьма молод, увлекался авиацией и получил в подарок от нас легкий самолет. Личное посещение его Сталиным еще больше укрепило те дружеские отношения, которые впоследствии многие годы существовали между нашими государствами.

Поистине, казалось бы, незначительный случай, а по сути дела – политика, и немалая…

Улетали мы из Тегерана 1 декабря 1943 года. В ночь перед вылетом из Тегерана я был вызван к Сталину. Здесь же был и Берия. Настроение у Верховного было хорошее. Высказав удовлетворение прошедшей конференцией, а точнее, результатами личных встреч и переговоров с Рузвельтом, он, смеясь, сказал:

– Как ни дрался, как ни старался Черчилль обвести нас вокруг пальца, а все-таки пришлось сдаться. Однако противник он достойный!

Президент Рузвельт, вернувшись из Тегерана и выступая в канун Рождества 1943 года в Гайд-парке, сказал о Сталине в своей речи, которая транслировалась по радио по всему миру: «Это человек, сочетающий в себе громадную, неукротимую волю и необычную широту натуры. Я считаю, что он является истинным представителем настоящей России, и я надеюсь, что мы безусловно будем очень хорошими друзьями с ним и русским народом».

…Сталин сказал, что утром нужно отправляться домой, и спросил, как мы полетим обратно. Я ответил, что полетим тем же порядком, как и сюда, только, вылетев после него, я прибуду в Баку несколько раньше, чтобы получить его указания после завершения полета. Что касается погоды, нужно приготовиться к тому, что в пути, видимо, немного поболтает, но с этим придется смириться.

Для того чтобы ясно себе представить конспирацию самого полета, достаточно сказать, что истребители, которые сопровождали самолет Верховного из Баку до Тегерана и обратно, не знали, кого они эскортировали, до объявления в газетах об их награждении. Летчики были подняты по тревоге, оказались по прилете в Тегеран в одних комбинезонах, пробыли там, не отлучаясь никуда с аэродрома, все дни конференции и, лишь возвратившись в Баку, смогли переодеться в свою повседневную одежду.

На аэродроме в Баку, еще раз высказав свое удовлетворение результатами закончившейся конференции, дав указание представить к награждению участников, обеспечивающих работу конференции, а также летчиков-истребителей, сопровождавших нас туда и обратно, Сталин сейчас же на поезде убыл в Москву.

Лишь 7 декабря было объявлено в газетах о состоявшейся Тегеранской конференции.

5 или 6 декабря мне позвонил Сталин и попросил приехать к нему на дачу. Явившись туда, я увидел, что ходит он в накинутой на плечи шинели. Был он один. Поздоровавшись, Верховный сказал, что, видимо, простудился и опасается, как бы не заболеть воспалением легких, ибо всегда тяжело переносит это заболевание. Походив немного, он неожиданно заговорил о себе.

– Я знаю, – начал он, – что, когда меня не будет, не один ушат грязи будет вылит на мою голову. – И, походив немного, продолжал: – Но я уверен, что ветер истории все это развеет…

Нужно сказать прямо, я был удивлен. В то время мне, да, думаю, не только мне, не представлялось вероятным, что кто-либо может сказать о Сталине плохое. Во время войны все связывалось с его именем, и это имело явно видимые основания. Первоначальные успехи немцев были локализованы. Гитлеровские армии были разбиты под Москвой, Сталинградом и на Курской дуге. Мы одерживали победы одну за другой, монолитность армии и народа была очевидна, и стремление стереть врага с лица земли было единодушно. Четко и бесперебойно работала вся машина государства. При игре оркестра без дирижера, а в понятии управления государством – без твердого руководства государственная машина так работать, естественно, не могла бы. Четкая работа этой машины также всегда связывалась с его именем. Поэтому мне показалось, что Сталин действительно заболел…

Походив еще немного, он продолжал:

– Вот все хорошее народ связывает с именем Сталина, угнетенные народы видят в этом имени светоч свободы, возможность порвать вековые цепи рабства. «Товарищ Сталин» стало именем собирательным, надеждой для угнетенных и бедняков, надеждой рабочих и крестьян, стонущих под ярмом капитализма. Имя товарища Сталина наделяется самыми лучшими чертами, как в сказке. Конечно, только хороших людей на свете не бывает. В жизни любой самый хороший человек обязательно имеет и свои недостатки, и у Сталина их достаточно. Но если считают, что товарищ Сталин может вызволить обездоленных из неволи и рабства, такую веру нужно поддерживать, ибо она даст силу народам активно бороться за свое будущее, вдохнет в них надежду и уверенность в победе.

Если, как мне показалось, в начале разговора в словах Сталина звучал какой-то пессимизм, вызванный недомоганием, то ход дальнейших суждений говорил о совершенно ином ходе мыслей, вызванных, по-моему, тегеранской встречей с Рузвельтом и Черчиллем. Явным на этой встрече было их стремление подчинить возможно большие зоны земной поверхности своему влиянию, и в первую очередь, конечно, колонии. Самым интересным было то, что оба союзника обнаружили очевидное желание поживиться один за счет другого. Например, Рузвельт проявлял большой интерес к Индии в смысле предоставления ей самостоятельности с тем, чтобы, попросту говоря, покончить там с колониальным режимом Англии и втянуть в эту страну капиталы США. Для народов же Индии такие с виду демократические мероприятия меняли лишь хозяина, а суть порабощения оставалась прежней…

Как-то сразу разговор переключился на другие темы, и Сталин без всяких предисловий перешел к необходимости вывода из войны Финляндии. Его интересовал вопрос, можем ли мы, не проводя наземных операций, силами одной авиации заставить правительство Финляндии выйти из войны.

К концу 1943 года мы имели в АДД уже порядка тысячи боевых самолетов и могли выполнять задачи большого стратегического значения. Такая масса самолетов могла без особого напряжения совершить, скажем, налет, подобный налету англичан на Кельн, где участвовала тысяча самолетов. Как известно, результаты этого налета были устрашающими. Другого слова, которое могло бы дать представление о результатах налета англичан на Кельн, я не нахожу.

Мной было высказано мнение, что с такой задачей АДД справится, и вряд ли правительство, существующее сейчас в Финляндии, пойдет на то, чтобы были стерты с лица земли города его страны начиная со столицы.

Сталин долго ходил молча. Наконец сказал:

– Продумайте этот вопрос. Мы к нему еще вернемся.

Со мной были представления к награждению личного состава, участвовавшего в обеспечении работы Тегеранской конференции. Не совсем обычен был вопрос, чем отметить Виктора Грачева, на самолете которого летел Сталин. Необычен вопрос был потому, что в делах, касающихся лично его, Сталин был весьма щепетилен, делать тут что-либо без него нечего было и думать.

С одной стороны, мне хотелось как-то особенно отметить летчика, чтобы у него навсегда осталась память об этом полете, а с другой – я знал, что Сталин ни за что не согласится на неоправданное награждение. Сам решать этот вопрос он также не стал бы. После некоторых размышлений я включил Грачева в указ о награждении орденом Суворова 1-й степени. Исходил я из того, что по своей службе такого ордена он получить не может, так как не относится к высшему руководящему составу, с другой стороны – такой полет необычен и должен оставить память о себе.

Как я и ожидал, как только начался доклад о награждении и появился на столе заготовленный материал, Сталин сразу спросил:

– Посмотрим, к какой награде вы представляете Грачева?

По его тону явно чувствовалось, что он приготовился, можно сказать, к жесткой обороне. Когда мной была названа награда, Сталин был удивлен, совершенно не ожидая такого представления. На его вопрос, почему именно такой наградой предлагается отметить летчика, я изложил свои мысли. Подумав, Сталин спросил:

– У вас нет никаких сомнений в вашем представлении?

– И сомнений никаких нет, и настоятельно прошу утвердить это представление, – ответил я.

Вопросов больше не последовало, и представления были подписаны.

Прощаясь, Сталин напомнил, чтобы мной были продуманы мероприятия по выводу Финляндии из войны.

Боевая работа АДД шла своим чередом. Одновременно с выполнением задач по содействию нашим войскам мы проводили отдельные налеты на места крупных сосредоточений войск и техники противника, о наличии которых мы имели точные данные, на крупные штабы и склады, железнодорожные узлы. Для выполнения таких задач было произведено 1365 самолето-вылетов с надлежащими результатами. Так, у Омских казарм в Пскове был разрушен бензосклад с емкостями на 18 000 тонн, в Клинцах разрушен военный городок и уничтожено до 4000 немцев. Разрушены восемь железнодорожных эшелонов с живой силой и техникой, электростанция. В военном городке Ямницы (12 километров юго-западнее Могилева) уничтожены два склада с горючим, склад с боеприпасами, два склада с патронами, три казармы, восемь гаражей, уничтожено более 2000 солдат и офицеров. В поселке Зеленый Городок и у станции Красный Бор разбито и уничтожено много складов с продовольствием и боеприпасами, крупные склады артиллерийских снарядов и горючего. Станция не работала трое суток.

В Орджоникидзе во дворе завода «Красный Профинтерн» выведены из строя 150 танков, уничтожен лагерь с немцами и разбито здание, где уничтожено до 700 солдат противника. Нужно сказать, что это лишь частичные данные из тех мест, где была возможность получать сведения о результатах налетов АДД.

На север для обеспечения проводки судов союзников в порты Мурманск и Архангельск были опять посланы самолеты 36-й авиадивизии с оперативной группой.

Несмотря на то что Гражданский воздушный флот вошел в состав АДД, использование боевых самолетов для выполнения различных не терпящих отлагательства транспортных работ было все же велико. Таких полетов было произведено 5389, перевезено 19 691 солдат и офицер, 6452 тонны различных грузов и вывезено 7697 раненых.

Для выполнения специальных заданий за линией фронта был сделан в 1943 году 2361 самолето-вылет, подавляющая часть – в интересах партизан: 2090 самолето-вылетов, заброшено около 2000 бойцов, 1684 тонны груза и вывезено более 2000 раненых.

В октябре в АДД было сформировано еще три полка ночных бомбардировщиков, которые, кроме свободной охоты за поездами, стали применяться как подавители средств ПВО. Такой самолет-охотник, специально переоборудованный для установки пушки, которая выпускалась из люка, мог вести прицельный огонь по цели с горизонтального полета, и ему не нужно было для этого переходить в пикирование. За одну только секунду пушка выпускала 44 снаряда.

Месяцем позже, в связи с тем, что фронт значительно продвинулся на запад, в АДД была сформирована дивизия истребителей дальнего действия для сопровождения своих бомбардировщиков к целям уже в дневных условиях.

Нужно сказать, что 1943 год был самым напряженным годом в боевой работе частей и соединений АДД. Казалось, не было таких заданий, которые не выполняла бы АДД! Ее работа поистине сделалась универсальной: перегонка самолетов с Аляски, которые поставлялись нам из США по ленд-лизу; обеспечение внутрисоюзной воздушной связи; боевая работа в интересах фронтов и самостоятельно; полеты к партизанам и в глубокий тыл противника с самыми различными заданиями; разведка, выполнение специальных полетов… Изо дня в день, из ночи в ночь – таковы были будни личного состава АДД.

Такой универсализм в боевой работе привел нас окончательно к выводу, что в Авиации дальнего действия экипаж самолета является самостоятельной тактической единицей, поэтому мы должны и подготовку такого экипажа проводить надлежащим образом. А это значит, что как летчик – командир корабля, так и штурман должны уметь летать в любых условиях погоды, днем и ночью, вне видимости земли, самостоятельно находить цель, поражать ее и возвращаться на свою базу. Выход на цель и бомбометание должны быть выполнены в точно заданное время и с указанной высоты. Остальной состав экипажа должен также твердо овладеть своей специальностью и быть настоящими помощниками своего командира в любой сложившейся в воздухе обстановке. Особое внимание уделялось подбору самого состава экипажа, после чего тщательно отрабатывалась его слетанность. Чтобы войти в строй, каждому, в особенности штурману, обязательно давали несколько вывозных боевых вылетов, обычно шесть – восемь, и только после этого он шел самостоятельно в бой. И летчик на самолетах, где было правое сиденье, получал несколько провозных на боевое применение в составе опытного экипажа, после чего приступал к выполнению самостоятельных боевых заданий. В составе молодого экипажа, как я уже отмечал, всегда был кто-либо, имеющий уже достаточный боевой опыт.

Так, исподволь, несмотря на напряженнейшую боевую работу, готовили мы экипажи. И не ошиблись. Подготовка экипажа к боевым действиям шла как будто бы медленно в условиях ведения войны, но это оправдывало себя. Количество боевых экипажей росло довольно быстро. К концу 1943 года мы имели уже более тысячи таких экипажей, хотя сотни самолетов, а следовательно, и личного состава потеряли за этот год войны. Благодаря хорошей подготовке летного состава, который шел в бой уже обстрелянным, имеющим некоторый боевой опыт в составе других экипажей, вероятность его потери сокращалась пропорционально имеющемуся опыту. Война показала, что чем меньше боевого опыта имеет тот или иной экипаж, тем вероятнее его потеря. Значительное количество в АДД экипажей, совершивших более ста боевых вылетов, на деле подтверждало правильность и той методики подготовки, которая была введена в АДД.

Нет возможности здесь привести имена всех товарищей, которые сделали к этому времени сто и более боевых вылетов. Например, в 455-м авиаполку, где командиром был подполковник Г. И. Чеботарев, экипаж старшего лейтенанта Федорова совершил 136 боевых вылетов, старшего лейтенанта Шевелева – 147, капитана Уромова – 145, старшего лейтенанта Десятого – 149, капитана Симакова – 140, старшего лейтенанта Иконникова – 140. В этом же соединении, но в 42-м авиаполку (командир подполковник А. Д. Бабенко) экипаж лейтенанта Лапса совершил 125 боевых вылетов, старшего лейтенанта Платонова – 148, капитана Васильева – 175, майора Баукина – 151. Называю всего два полка и лишь нескольких человек из каждого, но надо сказать, что во всех частях и подразделениях имелось значительное количество таких экипажей.

Полным ходом работал наш Летный центр, где проходил переподготовку штурманский состав. За 1943 год здесь прошли переподготовку 860 штурманов. Они получали все то новое, что было к тому времени известно в самолетовождении, закрепляли старое, уже известное.

В 1943 году нам пришлось столкнуться и с новшествами, введенными немцами для борьбы с нашими ночными бомбардировщиками. Этим новшеством явились радиолокационные приборы, которыми были оборудованы уже не единичные самолеты противника, а целая группа таких самолетов. Эти установки были довольно эффективны в ночных условиях. Наши потери стали расти. Нередко получалось так, что самолет противника обнаруживался лишь после того, как он открывал огонь с довольно близких дистанций. Особенно это проявилось в битве на Курской дуге.

Такими истребителями-перехватчиками немцы стали прикрывать свои объекты в тылу, а также начали организовывать службы обнаружения и наведения на тех участках фронта, где более интенсивно отмечалась деятельность нашей авиации. Поначалу это были просто самолеты, оборудованные приборами наведения. Барражировали они в воздухе в определенном квадрате и пытались при появлении в этом квадрате нашего самолета самостоятельно обнаружить его и атаковать. Несколько позже появились наземные локационные станции обнаружения и наведения, взаимодействовавшие с истребителями, находившимися в воздухе. Эти наземные станции, обнаружив наш самолет в воздухе, выводили на сближение с ним свой истребитель, который, имея у себя на борту локатор и поймав цель, уже самостоятельно ее атаковал.

Сейчас радиолокация общеизвестна и усовершенствована до того, что, например, на линиях Аэрофлота наземные локаторы просто ведут самолет в зоне того маршрута, по которому ему надлежит лететь. Стоит этому самолету незначительно уклониться в ту или иную сторону, как ему сейчас же об этом сообщат с земли, а то и просто дадут курс, по которому он должен идти. Указания по этому поводу с земли являются обязательными для экипажа. Когда же во время войны мы столкнулись с атаками наших самолетов при помощи средств локации, то не все нам было ясно и понятно. То, что наши самолеты сбивают при помощи средств наведения, было вскрыто довольно быстро. А вот как преодолеть новую преграду? Здесь только усилением наблюдения экипажами за воздухом вопроса не решишь.

Пришлось заняться различными экспериментами, и в конце концов мы нашли наиболее эффективные средства. Во-первых, перелет линии фронта на малых высотах, что исключало своевременное обнаружение самолетов. Известно – чем выше летит самолет, тем с более далекого расстояния можно его обнаружить, и чем ниже он летит, тем меньше вероятность его своевременного обнаружения. Во-вторых, каждый самолет снабжался на полет лентами фольги разных размеров, которые выбрасывались с самолета как в районе самих целей, так при надобности и по маршруту. Эти ленты фольги не давали возможность станциям обнаружения и наведения установить, где же точно находятся самолеты и сколько их. Перехватчики, находившиеся в воздухе, также не могли по своим приборам точно установить – идут ли они на цель или на разбросанную фольгу. Когда наши самолеты одновременно бомбили цель с разных высот, масса фольги, по сути дела, закрывала весь экран. Также мы меняли маршруты и места перелета линии фронта. Использовались нами и другие элементы маскировки, но эти были основными, и внедрение их в практику привело к серьезному снижению потерь. Нужно сказать, что присутствие перехватчиков противника в районе самой цели обнаруживалось довольно быстро, потому что в это время вся наземная система противовоздушной обороны бездействовала, боясь сбить свои самолеты, и оживала после первых разрывов наших бомб, когда немецкие самолеты уходили из зоны действия ПВО. В этом случае наши экипажи знали, что встреча с перехватчиками при отходе от цели вполне возможна, и применяли необходимые способы и средства маскировки.

Если читатель обратил внимание, с июля, то есть с момента наступления немцев на Курской дуге, АДД прекратила систематические налеты на глубокие тылы противника и полностью перешла на поддержку и обеспечение оборонительных действий, а затем наступательных операций наших войск на этом направлении, как на переднем крае, так и в глубине.

Применение стратегической авиации непосредственно на поле боя приняло огромные, я бы сказал, невиданные до сих пор масштабы. Более 65 000 вылетов было сделано в 1943 году в интересах войск наших фронтов. Можно представить эти масштабы, если вспомнить, что в 1942 году АДД произвела на выполнение всех задач около 38 000 самолето-вылетов. Применение стратегической авиации в интересах фронтов полностью себя оправдало. Используя ее на главных направлениях, можно было в любой момент, не тратя времени на переброску фронтовой авиации, создать огневой перевес на нужном направлении. АДД превратилась как бы в воздушную крупнокалиберную артиллерию, которая могла нанести удар там, куда не достают другие средства, или там, где эти средства маломощны.

Совершенно очевидно, что действовать в непосредственной близости от своих наземных войск без отлично организованного взаимодействия с ними было невозможно. И здесь нужно сказать, что в течение лета 1943 года организация взаимодействия была доведена до весьма высокой степени. Тщательно продуманная и отлично организованная система светонаведения на цели и светового обозначения линии фронта со стороны наших наземных войск давала полную возможность выходить на цель и уверенно поражать ее.

Работая непрерывно по объектам переднего края обороны противника все лето 1943 года, части и соединения АДД накопили большой опыт тактического взаимодействия с нашими наземными войсками. Этот опыт систематически изучался всеми боевыми экипажами, что способствовало дальнейшему улучшению организации взаимодействия и повышению результатов бомбометания.

Не один раз после войны довелось мне слышать, что вот, мол, называется авиация дальней, а во время войны процент дальних полетов по глубоким тылам у вас совсем невелик и работали вы больше как фронтовая авиация. Должен на это сказать, что АДД никогда не работала как фронтовая авиация. Однако задачи фронтовой авиации ей приходилось выполнять. И приходилось выполнять потому, что собственно фронтовая бомбардировочная авиация не могла справиться с тем объемом боевых задач, которые ей надлежало выполнять, и, по-моему, хотя я этого не утверждаю, так как не имею цифровых данных, из-за ее малочисленности. Стратегическая авиация, а у нас это соответствует АДД или сейчас Дальней авиации, выполняет задачи не обязательно всегда на дальние расстояния. Стратегической или Дальней авиация называется не потому, что она летает на весьма дальние расстояния, а потому, что проводимая ею работа имеет стратегическое, то есть государственное значение. Поэтому такая авиация может выполнять задачи как в полетах на дальние цели, так и на более близкие или совсем близкие. Здесь важно не расстояние, а значение выполняемой работы.

Например, американская, да и английская стратегическая авиации (разница между ними лишь в том, что американцы летали днем, а англичане ночью) располагались, как известно, в Англии. Оттуда до Германии – рукой подать, однако задачи, которые они выполняли, имели стратегическое значение, то есть эти полеты имели огромную государственную важность как для Англии, так и для США. Известно, что в Германии имелись и создавались новые ракетные беспилотные установки, которые предназначались для обстрела Англии. Также в Германии производились подводные лодки – гроза для английского и американского флотов. На территории рейха размещалась и другая промышленность, производившая необходимые средства для ведения войны. Поэтому независимо от того, откуда летали англичане и американцы, эти задачи имели для них явно выраженное стратегическое значение.

АДД была стратегической авиацией, которая не занималась вопросами тактики и которая с момента своего создания никогда не нацеливалась на решение таких задач. Она всегда выполняла боевую работу, связанную только со стратегическими замыслами или операциями, и никогда не была связана с какими-либо отдельными фронтами. Если мы возьмем Сталинградскую битву, то увидим, что для обеспечения успеха обороны, а потом контрнаступления АДД вела боевые действия не только собственно под Сталинградом, но одновременно на Западном, Волховском, Ленинградском фронтах и в других местах с целью срыва возможной переброски войск противника с указанных фронтов под Сталинград. Поэтому в составе АДД были части, которым присвоено почетное наименование Сталинградских.

На Курской дуге то же самое. АДД вела активные боевые действия по поддержке войск Центрального и Воронежского фронтов в их оборонительных операциях против начавшегося наступления противника, а в дальнейшем принимала участие в наступательных операциях уже шести наших фронтов.

Руководство АДД, как я уже говорил, выдвинуло вопрос о поддержке наземных войск еще в начале 1942 года, когда впервые была начата обработка переднего края противника крупнокалиберными авиационными бомбами. И с тех пор во все возрастающих масштабах началось взаимодействие АДД с нашими наземными войсками.

В период Сталинградской битвы мы поставили вопрос о сокращении количества дальних полетов и переключении АДД на боевую работу в интересах обороны Сталинграда. По сравнению со Сталинградской битвой дальние полеты уходили на второй план, если не дальше. Бомбежка Берлина и других городов гитлеровцев и их вассалов имела большое политическое значение – показать всему миру, что советская авиация не только существует, но еще и наносит ощутимые удары по самой гитлеровской Германии. Однако, как известно, под Сталинградом решались судьбы всей войны.

Очевидно одно – если во время войны у государства есть значительная численно авиация, которая по своей подготовке способна наносить массированные удары по противнику в любом месте как на фронте, так и в тылу, выполнять любые другие задачи и которая непосредственно находится в подчинении Верховного главнокомандования страны, такая авиация есть авиация стратегическая, независимо от ее названия и количества километров до намеченных целей. Такую авиацию для решения тактических задач руководство страны применять никогда не будет.

Так было, во всяком случае, во время Великой Отечественной войны, после того как на поле боя, выполняя тактические задачи, были в большинстве своем потеряны самолеты дальнебомбардировочных соединений, оставшиеся части которых пошли на укомплектование вновь созданной Авиации дальнего действия, которая подчинялась уже только Ставке Верховного главнокомандования и выполняла только ее задачи. И это было абсолютно правильным. Стратегическую авиацию бросать на удержание тактически выгодных рубежей или на выполнение отдельных задач армии или фронта нецелесообразно. Это дело фронтовой авиации, которая и называется фронтовой потому, что ее главная и, здесь следует подчеркнуть, единственная задача заключается в том, чтобы поддерживать войска своего фронта как в оборонительных, так и наступательных операциях, прикрывать свои войска с воздуха, вести разведку и решать другие задачи в интересах того фронта, где эта авиация находится.

Фронтовая авиация – это сложный военный организм, построенный на непрерывном взаимодействии с наземными войсками своего фронта. Совершенно очевидно, что для того, чтобы управлять такой авиацией в ходе боя, элементы взаимодействия с частями, ведущими бой, должны быть отработаны безупречно. Если основу стратегической авиации составляли тяжелые бомбардировщики, то основой фронтовой авиации являлись штурмовики, истребители и бомбардировщики. Мне лично кажется, что наиболее трудная задача во время Великой Отечественной войны в авиации выпадала на долю штурмовиков. Непросто во время ведения боя на низких высотах выискивать огневые точки противника, мешающие наступлению наших войск, и неоднократно делать заходы, атакуя их. Поле боя – это не полигон…

Однако во время войны нет таких родов или видов вооруженных сил, которым следовало бы отдавать особое предпочтение. Служба в боевых частях трудна и опасна как для штурмовика, так и для танкиста, как для сапера, так и для истребителя, как для моряка, так и для бомбардировщика. На войне нет таких частей, где бы служба была вольготна, но каждая из этих служб имеет свою специфику, свои особенности. Главной особенностью АДД, как я уже писал, являлось ведение боевых действий ночью. Нужно сказать, что наши труды не пропали даром.

Известно, что англичане тоже свою стратегическую авиацию применяли ночью, однако потери их были огромны. Летом 1943 года, по-моему, это было в июле, они получили разрешение присутствовать при организации и проведении боевых вылетов с одного из наших аэродромов. Самолетов на этом аэродроме было много, и каждый из них должен был сделать по два боевых вылета, поэтому как взлет, так и посадка проводились в сжатые сроки. Англичане сначала смотрели на организацию вылета и сам вылет как на демонстрацию. За демонстрацию приняли они и посадку самолетов, возвращавшихся с боевого задания. Лишь когда они увидели раненых из состава экипажей, которые сами не могли вылезти из самолетов, а также подбитые самолеты, которые уже не могли принять участие в повторном вылете, они, находясь под впечатлением этого боевого вылета и будучи сами летчиками, честно нам сознались, что не верили в возможность организации такого вылета и считали его просто демонстрацией до тех пор, пока своими глазами не увидели, что это не показ, а действительно будничная повседневная боевая работа нашего личного состава, с неизбежными во время войн уроном и потерями.

Пробыв у нас с начала вылетов и до посадки последнего самолета уже в светлое время, осмотрев самолеты, принимавшие участие в этом вылете, английские летчики признались, что они хотели сами удостовериться в правдивости тех сведений, которые получают по своим каналам о работе АДД. Прощаясь, они сказали, что увидели больше того, о чем им говорили.

Нужно сказать, что раньше чем появиться англичанам на нашем аэродроме, откуда велись боевые действия, мне не один раз звонили и спрашивали: есть ли возможность показать союзникам боевую работу АДД, с которой они хотят ознакомиться, а потом, после нашего согласия, спрашивали: стоит ли эту работу показывать? Посоветовавшись с командирами частей и соединений, дислоцировавшихся на указанном выше аэродроме, мы решили, что скрывать нам нечего, а показать, как ведется у нас, в авиации Красной армии, боевая работа, следует. И мы не ошиблись. Летчик есть летчик, он всегда оценит по достоинству ту работу, которую проводит сам и которую показывают ему другие. С аэродрома англичане уехали уже нашими друзьями.

…Приведу здесь некоторые выдержки из трофейного документа генерального штаба германских ВВС, подготовленного 4-м отделом разведуправления. Озаглавлен этот документ так: «Военно-Воздушные Силы Советского Союза. Авиация Дальнего Действия (АДД), сентябрь 1943 года».

«АДД представляет из себя принципиально новую в своем роде организацию авиации.

АДД выводят из состава ВВС КА, и во главе ее ставят… генерал-полковника авиации Голованова, который был быстро произведен в маршалы авиации и пользуется чрезвычайно большим доверием у Сталина…

Главная задача АДД состоит в повышении ударной силы всех дальнебомбардировочных соединений посредством единого руководства боевыми действиями на всех направлениях главных ударов наземных войск…

Кадры для себя АДД подготавливает в своих школах и запасных полках, а при подборе кадров пользуется преимуществом…

Под неуклонным руководством Ставки АДД непрерывно развивается. Ее успехи в усовершенствовании материальной части самолетов и в оперативной подготовке экипажей в течение последнего года заставляют рассчитывать, что уже в ближайшем будущем АДД будет эффективно действовать по оперативным целям…

АДД… к сегодняшнему дню является предпочтительным видом авиации СССР и имеет больший авторитет, чем другие виды авиации, и стала любимицей русского народа. Необычайно большое количество гвардейских соединений в АДД – высшее выражение этого».

Здесь же дается характеристика и самому командующему АДД, приводить которую здесь нет необходимости, ибо она касается отдельной личности, а не всей АДД. Так наш противник к сентябрю 1943 года был вынужден оценивать боевые действия АДД, – авиации, которую он считал уничтоженной.

За 1943 год АДД получила от промышленности 1200 новых самолетов, это не считая поставок по ленд-лизу. Наличие своих учебных центров дало возможность провести новые формирования как собственно бомбардировочных частей и соединений, так и специальных частей особого назначения, оборудованных локаторной аппаратурой, и полков ночных охотников.

К концу 1943 года АДД имела в своем составе уже 27 гвардейских и 5 краснознаменных частей, готовых вести любую боевую работу.

За этот год АДД произвела 74 304 самолето-вылета (в 1942-м – около 38 000), из которых непосредственно по войскам противника – 29 416, по железнодорожным узлам, станциям и перегонам – 27 437, по аэродромам – 8674 самолето-вылета. Кроме этого, за линию фронта в тыл врага сделан 2361 самолето-вылет и доставлено 2000 бойцов, около 1700 тонн различного груза и вывезено около 3000 человек, большинство из которых раненые. Это сделано сверх того, что проделали подразделения ГВФ, входящие в состав АДД.

Для обеспечения непосредственных боевых действий наших фронтов АДД произвела 5389 самолето-вылетов, был доставлен 19 691 боец, около 6500 тонн груза (боеприпасы, горючее, продовольствие, медикаменты). Вывезено более 8500 человек, в основном раненые. Эта работа проделана боевыми экипажами без учета транспортных подразделений. Основная транспортировка личного состава и боепитания проводилась для Юго-Западного и Южного фронтов.

По глубоким тылам противника за первую половину 1943 года сделано немногим более тысячи боевых вылетов, и объясняется это тем, что вопросы войны в этом году решались на фронтах, непосредственно на поле боя, где были сосредоточены все силы, все внимание нашего Верховного главнокомандования.

И во второй половине года главные силы АДД были задействованы непосредственно в интересах разгрома врага на поле боя. Там решалась стратегия войны, и личный состав Авиации дальнего действия внес достойный вклад в разгром гитлеровских полчищ в кампании 1943 года.

Сотни самолетов были нами потеряны. Многие сотни летчиков, штурманов, стрелков-радистов и стрелков-бортовых инженеров, техников, механиков отдали свою жизнь за свободу своей Родины. И эти жертвы не были неоправданными…

В жестоких боях враг цеплялся за каждую пядь нашей земли, пытаясь удержаться, но мы его гнали все дальше на запад, и чем дальше, тем настойчивее, чем дальше, тем стремительнее. Однако впереди предстояли еще кровопролитные бои.

Верховный главнокомандующий, который нередко поднимал дух у тех или иных военачальников в 1941 и 1942 годах, сейчас, наоборот, охлаждал пыл тех, у кого наши крупные победы несколько вскружили головы. Сталин говорил: недобитый враг – самый опасный враг, а мы его еще не победили. Мы можем и должны радоваться нашим успехам, но преуменьшать силы врага мы не имеем права. Трудностей впереди у нас еще много.

Вспоминая эти слова Сталина, скажу, что мне лично никогда не приходилось встречать человека, который в такой степени умел бы не только держать себя в руках и управлять своими чувствами, вливать в людей твердую уверенность в свои силы, в себя в самое тяжелое время, но и умел бы сдерживаться сам и сдерживать людей от проявления длительной радости или торжества после достигнутых успехов и нацелить их на преодоление дальнейших трудностей. Непросто было достигнуть этого в 1941 и 1942 годах, но, я бы сказал, еще труднее это было делать тогда, когда, казалось бы, все идет в лучшем виде и беспокоиться не за что.

Сталин сразу же нацеливал людей на преодоление дальнейших трудностей, на ликвидацию так называемых узких мест. Это у него получалось как бы само собой – дальнейшим, совершенно очевидным, необходимым шагом. Поэтому достигнутые успехи вскоре как-то сами по себе превращались в повседневное явление, и люди уже боролись за достижение новых рубежей. Это умение управлять людьми особенно было видно у Верховного в делах военных, фронтовых.

Ни один человек не сможет сказать, что он слышал от него такие слова, как: я решил, я приказал, я предложил. Таких слов в его лексиконе не существовало. Однако каждому, кто соприкасался с Верховным, было хорошо известно, что без его ведома, без его согласия никто нигде никогда никаких операций не проводил. Что касается советов, то у каждого их есть великое множество и каждый приписывает себе результаты такого совета, если, конечно, они положительные, а если результат не положителен, никто о своих советах вспоминать, понятно, не будет. Советы давать куда проще, чем претворять их в жизнь.

Многое, очень многое исходило от самого Сталина. Обычно это начиналось со слов: «Вот тут товарищи предлагают…» И дальше шло изложение сути дела. Были и просто прямые указания по таким важнейшим вопросам, как прорыв подготовленной обороны противника или артиллерийское наступление. Об этом я уже говорил.

За 1943 год мне лично известны два случая посещения Сталиным фронтов – Западного и Калининского. Эти посещения в августе были связаны с тем, что не получалось дальнейшего продвижения этих фронтов на запад, так как оборона противника была хорошо подготовленной, развитой и все время усовершенствовалась, представляя собой весьма труднопреодолимое препятствие. Однако никаких объявлений войскам, что у них был Верховный главнокомандующий, не было.

Известно – чем больший пост занимает тот или иной человек, тем проще и легче ему получать награды. Мне хотелось бы здесь рассказать, как И. В. Сталин был награжден орденом Суворова 1-й степени.

Поздней осенью 1943 года приехал ко мне в штаб генерал-полковник Ефим Иванович Смирнов и привез обращение командующих в Президиум Верховного Совета СССР с просьбой наградить товарища Сталина орденом Суворова. В обращении перечислялись заслуги Верховного перед Советским государством в ведении войны против фашистских захватчиков. Я спросил, почему я, командующий, подчиненный непосредственно Ставке, должен подписывать представление на своего руководителя, ведь так не бывает. Ефим Иванович ответил, что выполняет поручение и что только по ходатайству командующих Сталин согласится принять этот орден. Подписей под представлением еще не было. Считая неудобным подписывать первым такое представление, я обратил на это внимание Смирнова. Он сказал: «Решили начать с тебя».

Конечно, это представление я подписал от чистого сердца. Но это для меня был и предметный урок: чем выше занимает должность тот или иной человек, тем щепетильней должен он быть в отношении различных почестей и наград.

В начале ноября 1943 года был опубликован указ о награждении И. В. Сталина, где было сказано: «За правильное руководство операциями Красной армии в Отечественной войне против немецких захватчиков и достигнутые успехи наградить…»

Я более чем уверен, что редакция этого указа не прошла мимо Сталина. Об этом говорит лаконичность и скупость формулировки. В вопросах, касающихся лично себя, Сталин был весьма строг. Действительно, разве наличием наград определяется «удельный вес» руководителя государства во время ведения войны? Известно, у Владимира Ильича Ленина за всю Гражданскую войну вообще не было никаких наград, а с кем он может быть сопоставлен?! Авторитет Сталина во время войны, мне кажется, мог бы только уменьшиться, допусти он какую-то слабость в этом вопросе.

Наступал 1944 год – год величайшего престижа Советского Союза, его армии, его народа. Не было на земле ни одного народа, который не знал бы Советского Союза. Это он, советский народ, сломал хребет непобедимой армии Гитлера, это он, советский народ, гнал его полчища со своей земли.

1944 год встречался личным составом АДД в условиях огромного морального подъема, уверенности в неизбежности нашей победы.

1944 год вошел в историю военного искусства как год десяти сокрушительных ударов по фашистским войскам. В своем повествовании автор и будет придерживаться их последовательности.

Как известно, наши наступательные действия в 1943 году завершились на южном фланге советско-германского фронта. Понеся огромные потери в живой силе и технике, противник, конечно, и думать не мог о каком-либо наступлении в ближайшем будущем, хотя и располагал еще значительными силами на советско-германском фронте. Так, из общего количества 376 дивизий, имевшихся в составе немецкой армии, 257 находились на Восточном фронте, причем 207 из них были немецкими. Из общего количества танковых дивизий, которых у немецкого командования было 32, 25 были задействованы опять-таки на советско-германском фронте. Для сравнения можно привести данные Первой мировой войны, когда немцы вместе со своими союзниками на Восточном фронте против России имели всего до 127 дивизий.

Войска противника к началу 1944 года располагались так: на севере Финляндии, Карелии и Карельском перешейке действовали 20-я горная немецкая армия и армия финнов. От побережья Финского залива до Великих Лук вела боевые действия группа армий «Север» в составе 18-й и 16-й армий, которой командовал генерал Кюхлер. От Невеля до реки Припять располагались войска группы армии «Центр», в которую входили 3-я танковая, 4, 9 и 2-я армии под командованием генерала фон Буша. Южнее реки Припять и до устья Днепра вела оборонительные действия группа армий в составе 4-й и 1-й танковых, 8-й и 6-й пехотных армий под командованием фельдмаршала Манштейна, а также группа армий «А» в составе 3-й румынской и 17-й немецкой армий под командованием фельдмаршала Клейста.

Из 25 танковых дивизий, которые имел противник на советско-германском фронте, 18 находились южнее реки Припять, так как главное командование немецкой армии считало правое крыло своего фронта наиболее угрожаемым, где всего вероятнее в 1944 году начнется дальнейшее наступление советских войск.

После разгрома гитлеровских войск на Курской дуге стратегическая инициатива находилась полностью в руках Верховного главнокомандования Красной армии, и поэтому уже мы решали, где, когда и какими силами проводить те или иные наступательные операции.

Имея в виду, что наиболее крупные силы противника расположены на юго-западном и южном участках советско-германского фронта, наше Верховное главнокомандование приняло решение первый удар нанести войсками Ленинградского и Волховского фронтов с задачей снять полностью блокаду с Ленинграда. Подготовка к этой операции началась с осени 1943 года. Сюда были переброшены войска с других фронтов, имевшие немалый опыт наступательных операций. Такого опыта части и соединения Ленинградского фронта, которые вели в течение ряда лет оборонительные бои, не имели, и прибытие войск, уже принимавших участие в прорыве подготовленной обороны, имело, естественно, важное значение. Нужно сказать, что свою оборону противник совершенствовал и развивал в течение ряда лет и преодолеть ее было весьма сложно.

В середине декабря 1943 года, вскоре после нашего возвращения из Тегерана, я получил указание Верховного главнокомандующего убыть в Ленинград и помогать командованию фронта в предстоящей наступательной операции. Перед моим убытием были обсуждены и вопросы вывода из войны Финляндии. Как это ни покажется странным, Сталин спрашивал у меня: знаю ли я историю Финляндии? Известно ли мне о безуспешных военных действиях там Петра I и, наоборот, об успехах Александра I, благодаря которым Финляндия вошла в состав Российской империи?

Услышав, что во время советско-финляндского военного конфликта мной прочитано достаточное количество литературы как о самой Финляндии, так и о ее присоединении к Российскому государству, Сталин остановился на этом конфликте и дал высокую оценку как финскому солдату, так и народу Финляндии. Он отметил его трудолюбие, стойкость, патриотизм, но в то же время сказал, что огромная пропасть лежит между чаяниями и надеждами народа Финляндии и целями и стремлениями профашистского правительства, которое ввергло государство в войну и заставляет расплачиваться за это свой же народ. Из разговора было ясно, что, с одной стороны, Сталин питает уважение к финскому народу, однако ему, как Верховному главнокомандующему, нужно принимать то или иное решение для того, чтобы ликвидировать военную угрозу на северном крыле советско-германского фронта.

Было очевидно, что массированные удары авиации повлекут за собой огромные жертвы и так немногочисленного народа, который должен рассчитываться за проводимую его правительством политику. Зная Сталина уже не первый год, я видел, что он колеблется в принятии окончательного решения. Перед самым отъездом я получил указания Сталина, чтобы одновременно с поддержкой наступательных действий войск Ленинградского фронта были проведены все необходимые мероприятия по подготовке удара по военно-промышленным объектам Финляндии с таким расчетом, чтобы выполнение этой задачи началось в считаные часы после получения приказа. Удар наносить по порту Хельсинки, железнодорожному узлу и военным объектам, расположенным в предместьях города. От массированного удара собственно по городу воздержаться. В первый налет направить несколько сот самолетов, а при дальнейшей надобности, если таковая возникнет, количество самолетов, участвующих в налетах, наращивать. Был условлен и пароль, который передаст мне лично Верховный по телефону. Я был также предупрежден, что знать о предстоящей операции до момента ее начала никто не должен.

Вскоре я был уже в Ленинграде, где занялся вопросами подготовки к боевым действиям частей и соединений АДД в интересах Ленинградского фронта. Это была кропотливая работа, требовавшая отличной организации взаимодействия со своими войсками, которые, заняв исходные позиции, должны были хорошо себя обозначить, а также помогать нашим экипажам наведением на цели. Штаб фронта, во главе с его начальником генералом Д. Н. Гусевым, оказал нам в этом огромную помощь и сам проявлял инициативу в изыскании методов и способов нанесения более эффективного удара по врагу.

Погода была из рук вон плохая и не раз ставила под сомнение не только боевую работу авиации, но и проведение самой операции, так как туманы, снегопады, изморозь исключали видимость, которая могла бы обеспечить уверенные боевые действия наших войск, в особенности артиллерии, танков и, конечно, авиации. Операция эта не была операцией местного фронтового значения. По замыслу Ставки в ней принимали участие войска трех фронтов. На войска Ленинградского (командующий генерал Л. А. Говоров) и Волховского (командующий генерал К. А. Мерецков) фронтов возлагалась задача разгрома противостоящих сил 18-й армии противника и освобождение всей Ленинградской области, а войска 2-го Прибалтийского фронта (командующий генерал М. М. Попов) должны были наступлением на идрицком направлении оказывать содействие Ленинградскому и Волховскому фронтам и не допустить переброску войск из противостоящей 16-й армии противника, насчитывающей 19 дивизий, под Ленинград и Новгород. Таким образом, операция предстояла весьма сложная, а погода явно не благоприятствовала ее проведению. Пришлось выжидать хотя бы мало-мальски приемлемых условий.

Наконец погода несколько улучшилась, и 14 января 1944 года войска Ленинградского фронта нанесли первый удар с ораниенбаумского плацдарма в направлении на Гостилицы, Ропша, а на следующий день, 15 января, – второй удар из района Пулково на Красное Село, Ропшу.

Войска Волховского фронта также 14 января начали свои боевые действия севернее и южнее Новгорода. Таким образом, ударами по флангам 18-й немецкой армии планировалось разгромить имеющиеся там части и соединения и, развивая наступление как на кингисеппском, так и на лужском направлениях, выйти на рубеж реки Луга, разбив основную группировку противника.

Войскам обоих фронтов, в особенности Ленинградского, предстояло преодолеть мощную, глубокоэшелонированную оборону противника с большим количеством узлов сопротивления, противотанковых рвов, надолбов и минно-взрывных заграждений. Несмотря на жесточайшее сопротивление и контратаки, наши войска вклинились в оборону противника, все время наращивая введением свежих сил свои удары; 19 января войска Ленинградского фронта овладели Красным Селом и Ропшей, а войска Волховского фронта 20 января освободили Новгород. В ходе этих боевых действий были разгромлены одиннадцать пехотных дивизий, не считая отдельных частей. 24 января войска Ленинградского фронта освободили Пушкин и Слуцк, 26-го Красногвардейск, а к 30 января вышли на рубеж реки Луга, захватив плацдарм на ее левом берегу.

27 января Ленинград в честь полного освобождения города от блокады врага салютовал войскам Ленинградского фронта двадцатью четырьмя артиллерийскими залпами из трехсот двадцати орудий. Войсками Волховского фронта 28 января был освобожден город Тосно, 28-го – Любань, а 29-го – Чудово. Таким образом, основная железнодорожная магистраль Москва – Ленинград была полностью очищена от противника и могла вступить в действие.

Войска 2-го Прибалтийского фронта привлекли на себя значительные силы 16-й армии противника и продвигались с боями вперед. 29 января они освободили город Новосокольники и сделали невозможной переброску войск из этой армии под Ленинград и Новгород.

В ходе дальнейшего наступления войска Ленинградского фронта после упорных боев овладели Лугой. К 12 февраля с юго-востока подошли к Луге и войска Волховского фронта, которые вскоре вошли в состав Ленинградского. Продолжая дальнейшие наступательные действия, войска Ленинградского фронта, выйдя на реку Нарва и захватив плацдарм на ее западном берегу, овладели восточным побережьем Чудского озера и, развивая наступление вдоль восточного побережья Псковского озера, в конце февраля вышли на ближние подступы к Пскову. В начале марта войска 2-го Прибалтийского фронта овладели рубежом Новоржев, Пустошка, чем был создан единый фронт. С выходом наших войск к Псковско-Островскому укрепленному району противника поставленная Ставкой задача была выполнена, и войска получили приказ закрепиться на достигнутых рубежах. Командование Ленинградского фронта получило указание готовиться к новым операциям по освобождению Прибалтики и Карельского перешейка. В сложнейших метеорологических условиях – зимой, встречая упорнейшее сопротивление врага, наши войска за полтора месяца прошли с боями от 150 до 300 километров, освободив значительную территорию и нанеся противнику огромный урон.

Отличительной чертой первого сокрушительного удара 1944 года было тесное взаимодействие с Краснознаменным Балтийским флотом, которым командовал адмирал В. Ф. Трибуц. Кроме огневой поддержки корабельной артиллерией флот перебрасывал на плацдарм большое количество войск. Еще одной особенностью того удара было взаимодействие с партизанами, которые свои боевые действия в тылу врага по времени и месту согласовывали с действиями войск наших фронтов. Достаточно сказать, что партизаны при подготовке операции и в ходе ее парализовали движение противника на ряде участков железнодорожных и шоссейных дорог. Всего лишь в течение одной недели партизаны пустили под откос 133 эшелона с боеприпасами, живой силой и техникой. Партизанские соединения самостоятельно занимали целые города и железнодорожные станции, удерживая их до подхода наших войск. Так были заняты Гдов, Ляды, Осьмино, Дедовичи, железнодорожные станции Плюсса и Предельская. Совместно с войсками фронта партизанские соединения принимали самое непосредственное участие в освобождении городов Луга, Оредеж, Сланцы.

Несмотря на исключительно плохие метеорологические условия, АДД с самого начала поддерживала боевые действия войск Ленинградского фронта. Так, в Красном Селе крупные скопления немецких войск и техники бомбили 290 самолетов, в Дудергофе – 121 самолет, в районе города Пушкина – 73 самолета. Сосредоточение войск и техники в районе Красногвардейска подверглось массированному удару 187 самолетов, по скоплению войск и железнодорожным эшелонам на станции Сиверская нанесли массированный удар 183 самолета. Беззаботинская группировка тяжелой артиллерии противника трижды подвергалась удару 151 самолетом.

И далее АДД способствовала развитию наступления. Нанося бомбовые удары по отступающему противнику, поддерживала наши войска в достижении рубежа реки Нарвы, обеспечивала ее форсирование. Одновременно наносились удары и по крупным резервам врага, сосредоточившимся в районе Таллина, по железнодорожным узлам на территории Эстонии, питавшим группировку немецких войск. В полосе 2-го Прибалтийского фронта массированным ударам подверглись железнодорожные узлы Идрица, Пустошка, Резекне и 33 станции на железных дорогах, подходящих к этим узлам, а также основная база питания немецких войск – железнодорожный узел Псков и его район. Так, например, на железнодорожном узле Идрица в январе было накрыто до 30 эшелонов, большая часть которых по фотоснимкам оказалась уничтоженной, а налет на Псков в ночь на 19 февраля, в котором участвовало 498 самолетов, оказался настолько эффективен, что, помимо уничтожения большого количества подвижного состава, живой силы и техники, сам узел вышел из строя, и движения по нему, как показали фотоснимки, сделанные на другой день, не было.

6 февраля позвонил Верховный, и я получил условленный пароль на боевые действия по указанным мне, как помнит читатель, объектам в районе Хельсинки и его предместий. В ночь на 7 февраля такой удар был нанесен. Вскоре после этого один из видных промышленников Швеции обратился к нашему посланнику в Стокгольме А. М. Коллонтай и сообщил ей, что представитель правительства Финляндии господин Паасикиви имеет поручение выяснить условия выхода его страны из войны, а также – согласно ли наше правительство иметь дело с теперешним правительством Финляндии и вести с ним переговоры.

16 февраля состоялась неофициальная встреча Ю. К. Паасикиви с А. М. Коллонтай. В тот же день мной было получено указание Сталина повторить налет на район Хельсинки, что и было выполнено.

При повторной встрече Паасикиви получил от Коллонтай наши условия перемирия с Финляндией:

1. Разрыв отношений с Германией и интернирование немецких войск и кораблей в Финляндии, причем если Финляндия считает эту последнюю задачу для себя непосильной, то Советский Союз готов оказать ей необходимую помощь своими войсками и авиацией.

2. Восстановление советско-финского договора 1940 года и отвод финских войск к границам 1940 года.

3. Немедленное возвращение советских и союзных военнопленных, а также лиц гражданского населения, содержащихся в концлагерях или используемых финнами на работах.

4. Вопрос о частичной или полной демобилизации финской армии оставить до переговоров в Москве.

5. Вопрос о возмещении убытков, причиненных Советскому Союзу военными действиями и оккупацией советских территорий, оставить до переговоров в Москве.

Паасикиви было заявлено, что, если финское правительство согласно немедленно принять эти условия, Советское правительство готово начать в Москве переговоры с представителями Финляндии о заключении конкретного соглашения (Информбюро Наркоминдела СССР. 1 марта 1944 г.).

В ночь на 27 февраля был нанесен еще один удар по району Хельсинки. Если бы масса самолетов, принимавшая участие в этом налете, нанесла удар собственно по Хельсинки, то можно сказать, что город прекратил бы свое существование. Налет был грозным и последним предупреждением. Вскоре мной было получено указание Сталина – боевую деятельность АДД на территории Финляндии прекратить. Так было положено начало переговорам о выходе Финляндии из войны.

Вот что писала по этому поводу газета «Моргон Тилнинген»: «Бомбардировка Хельсинки была, вероятно, предварительным предупреждением. Русские хотели показать Финляндии, что случится, если она сама не проявит инициативы и не выйдет из игры, которую она, судя по всему, выиграть не сможет. Если русские смогли послать самолеты в Финляндию, тогда как авиация нужна им для поддержки важных операций в Прибалтике, то это свидетельствует о том, что русские обладают превосходством и в воздухе. Русские хотят путем переговоров заставить Финляндию выйти из ее теперешнего положения. В противном случае они откажутся от пассивности, которая долго царила на Финском фронте».

В марте еще шли напряженные бои на нарвском направлении, где противник пытался выбить нас с захваченных плацдармов на западном берегу реки Нарва, а мы, в свою очередь, вели боевые действия за расширение этих плацдармов. На псковском направлении также продолжались боевые действия, чем сковывались имеющиеся там силы противника.

В течение марта – апреля авиация ДД вела напряженную боевую работу на этих направлениях. В отдельных массированных налетах участвовало до 675 самолетов. Железнодорожные узлы, такие как Тапа, Тарту, Петсери, Гульбине, Валки, и станции на дорогах, подходящих к этим узлам, все время находились в поле нашего зрения, и сосредоточивающиеся там эшелоны подвергались нашим ударам. На псковском направлении бомбились узлы сопротивления противника в районах Ольгино, Волки, Волково, Вернявино, Черское, скопление войск и техники в районах населенных пунктов Бабаево, Кузнецово, Попов, Выдра, Филатово, Атаки, Щепец, Пятково, Череха, Глоты, Горошка (все пункты – 6–8 километров юго-западнее Пскова). Бомбились также узлы сопротивления в районах населенных пунктов Панеево, Скоморохово, Вашково, Иудино, Решетово, Каратыщино, Туляй (все пункты – 24–30 километров южнее Пскова), а также скопление войск и техники в районе города Остров. От налетов АДД противник нес значительные потери в живой силе и технике, а подчас вынужден был прекращать начатые им боевые действия. Вот один из примеров. В районе Аувере, что в 15 километрах юго-западнее Нарвы, противник, подтянув свежие силы в составе трех пехотных и одной танковой дивизии, вечером 23 апреля в 22.00 начал атаковать наши войска, занимавшие плацдарм на западном берегу реки Нарвы с целью захватить этот плацдарм и отбросить наши войска на ее восточный берег. Через сорок минут, то есть в 22 часа 40 минут, несколько сот самолетов АДД нанесли массированный удар по наступающим войскам и технике противника в указанном районе и полностью сорвали начавшуюся атаку.

Данные о боевой деятельности АДД за январь – май 1944 года на этом направлении не совсем обычны. Так, в январе в интересах войск Ленинградского фронта было произведено 1170 самолето-вылетов, в феврале – 1648 самолето-вылетов, а в марте, когда общие наступательные действия фронтов были завершены, АДД в интересах Ленинградского фронта сделала 5737 и в апреле – 3620 самолето-вылетов! Объясняется это активными действиями противника, пытавшегося хоть как-то восстановить утраченное им положение, а главное, тем, что надо было воспрепятствовать возможной переброске войск противника на южное направление, где началось освобождение Правобережной Украины.

Всего части и соединения АДД сделали 14 331 боевой вылет, из которых 1170 самолето-вылетов при прорыве обороны противника, 9216 самолето-вылетов на поддержку развития наступления войск Ленинградского фронта на запад и боевых действий на нарвском направлении и 3945 боевых вылетов на поддержку боевых действий на псковском направлении.

В этот же период авиация ДД вела боевую работу по обеспечению проводки транспортов союзников на переходах в Баренцево море к портам разгрузки Мурманск и Архангельск, уничтожая авиацию противника на аэродромах Луостари, Хейбугтен и др. Наши бомбардировщики разрушали портовые сооружения и плавсредства в портах Киркинес, Линахамари, Гамерфест и в фиорде Альтен, где стоял на ремонте линкор «Тирпиц». В порту Линахамари произошел взрыв огромной силы, который был виден с нашего аэродрома, расположенного от этой цели в ста километрах. По полученным данным, в порту Гамерферст потоплены транспорт «Юринхильде» и пароход «Танахоры».

В интересах войск Карельского фронта наносились бомбовые удары по аэродромам Алакурти, Тунгозеро, а также по войскам и складам, расположенным в районах городов Оулу, Раваниеми, Кемиярви и др.

В марте пополнились ряды Героев Советского Союза в АДД. Указом Президиума Верховного Совета СССР тридцати девяти лучшим из лучших было присвоено это высокое звание. Вот их имена: командиры кораблей Марусиченко Константин Иванович, Плохов Алексей Александрович, Попов Андрей Кириллович, Рассохин Леонид Васильевич, Сугак Сергей Савельевич, Чурилин Арсений Павлович, Шатров Федор Анисимович; командиры звеньев Краснов Николай Петрович, Симаков Иван Николаевич; командиры отрядов Воропаев Василий Николаевич, Горбачев Михаил Никифорович, Матвеев Павел Яковлевич; штурманы отрядов Верняев Анатолий Яковлевич, Голубев Леонид Алексеевич, Кочетов Василий Иванович; заместители командиров эскадрилий Архаров Павел Михайлович, Иванов Анатолий Васильевич, Лапс Анатолий Александрович, Марченко Александр Яковлевич, Обухов Василий Михайлович, Платонов Константин Петрович; штурманы эскадрилий Васильченко Федор Емельянович, Вязовский Владимир Андреевич, Карпенко Аким Павлович, Коновалов Андрей Павлович, Корунов Иван Михайлович, Покачалов Николай Николаевич; командиры эскадрилий Артемьев Федор Поликарпович, Васильев Василий Васильевич, Гаврилов Тимофей Кузьмич, Кретов Степан Иванович, Масленников Виталий Иванович, Митошин Василий Тимофеевич, Полежаев Семен Антонович, Савченко Павел Павлович, Хрущев Иван Максимович; штурман полка Козлов Иосиф Дмитриевич.

Называю здесь фамилии наших Героев не по воинским званиям, а по занимаемым должностям, чтобы показать «удельный вес» командного состава в Авиации дальнего действия. Я уже говорил о том, что только тот командир может быть достойным воспитателем и руководителем, когда он сам знает дело, на которое поставлен, лучше своих подчиненных, имеет в нем больший опыт. Авторитет такого командира, как правило, находится на должной высоте, а подразделение или часть, которым он командует, будет всегда иметь высокие показатели. Нет у человека больше никаких иных качеств, которыми он мог бы добиться надлежащих успехов в руководстве делом, на котором стоит. И чем больше это дело, чем больше его объем, тем большими знаниями, тем большим опытом должен обладать человек. Есть у него такие знания и надлежащий опыт в руководстве – и дело будет идти надлежащим образом; нет у него этих данных, ничто ему не поможет – ни добрые советы старших товарищей, ни их поддержка.

Давайте с вами посмотрим боевые дела некоторых из наших Героев. Каким опытом, какими знаниями обладали они, заслужив высшие награды Родины? Возьмем, к примеру, командира эскадрильи 24-го гвардейского авиаполка гвардии капитана Федора Поликарповича Артемьева. К февралю 1944 года он совершил 254 боевых вылета. Что же это были за боевые вылеты? Какой опыт, какие знания дали они ему, чтобы он мог командовать эскадрильей, учить подчиненный ему личный состав, как нужно воевать? В наградном листе фиксируются лишь факты без их подробного описания. Вот что записано в наградном листе Артемьева: 51 боевой вылет Федор Поликарпович совершил днем, однажды в воздушном бою был тяжело ранен, но привел самолет на свой аэродром и благополучно произвел посадку. Более 30 раз летал на разведку по глубоким тылам противника с задачей фотографирования и успешно выполнял поставленные перед ним задачи. При полетах в дневных условиях, выполняя боевые задачи, не раз подвергался атакам немецких истребителей. Так, в районе Житомира был атакован тремя истребителями. Несмотря на численное превосходство противника, экипаж Артемьева задание выполнил. В воздушном бою был сбит один истребитель противника, еще один сильно поврежден. Однако и стрелок-радист из состава экипажа получил тяжелое ранение. Самолет получил большое количество пробоин, но был приведен на свой аэродром. В другой раз, выполняя задание по уничтожению скопления войск и техники в районе Белой Церкви, самолет Артемьева был подбит истребителем противника и загорелся в воздухе. Перетянув линию фронта, летчик посадил горящую машину в расположении своих войск. В один из своих дневных боевых вылетов экипаж выполнял задание по разведке войск противника в районе Кировограда. В момент выполнения этого задания был атакован пятью истребителями противника! В завязавшемся бою два истребителя были сбиты, но и самолет оказался сильно поврежденным, стрелок-радист убит, а воздушный стрелок тяжело ранен… Самолет из-за сильных повреждений становился все более и более трудноуправляем. Однако, проявив все свое умение, Артемьев дотянул до линии фронта и благополучно посадил машину у своих. 28 раз пришлось экипажу Артемьева вести воздушные бои с истребителями противника, в которых девять истребителей было сбито.

203 боевых вылета Ф. П. Артемьев совершил ночью. Их тоже подробно описать здесь невозможно. В двух из них, в налетах на крымские аэродромы Сарабуз и Саки, нашими бомбардировщиками было уничтожено, по полученным данным, в первом налете 72 самолета противника, а во втором 100 самолетов.

Штурман Артемьева, Владимир Андреевич Вязовский, непременный участник подавляющего большинства боевых вылетов своего командира, также получил звание Героя Советского Союза.

Артемьев идет первым по алфавиту в том списке Героев Советского Союза. Но я здесь скажу несколько слов и о некоторых других, не менее заслуженных воинах. Командир эскадрильи 16-го гвардейского авиаполка гвардии майор Семен Антонович Полежаев к концу 1943 года совершил 224 боевых вылета. В числе этих вылетов – бомбежка Берлина, Данцига, Кенигсберга, столиц сателлитов гитлеровской Германии, а также полеты в сложнейших метеорологических условиях, бомбежка противника с высот всего в несколько сот метров с опасностью подорваться на своих же бомбах, полеты лидировщиком. В одном из боевых вылетов самолет был подбит истребителями противника, загорелся, получил такие повреждения, что продолжать полет было нельзя, оба стрелка ранены. Но Полежаев довел горящий самолет до цели и отбомбился. При уходе от объекта экипажу пришлось выброситься на парашютах. Получив ожоги и приземлившись на территории, оккупированной врагом, Полежаев в течение девяти суток пробирался к своим войскам. Вернувшись в свой полк, продолжал бить ненавистного врага.

А вот заместитель командира эскадрильи 890-го авиаполка майор Павел Михайлович Архаров летал на четырехмоторном тяжелом воздушном корабле, к октябрю 1943 года совершил 194 боевых вылета. Здесь десятки полетов в тыл противника с выброской там десантов, бомбежка Берлина, полеты на аэродромы противника, воздушные бои. Приведу лишь два примера отваги и мужества возглавляемого Павлом Михайловичем экипажа. При полете на бомбежку одной из столиц сателлитов гитлеровцев был выведен из строя и загорелся четвертый мотор. До цели оставалось около ста километров. Потушив пожар, экипаж продолжал полет, выполнил задание, отбомбив с высоты 4000 метров цель, а затем более тысячи километров они шли домой на трех моторах и благополучно произвели посадку на своем аэродроме! В другой раз, нанося удар по одному из аэродромов противника, самолет был атакован двумя Me-110, которые огнем стрелков были подожжены и горящими упали на землю. В следующем полете атака истребителей противника была произведена внезапно, четыре члена экипажа были тяжело ранены, а самолет получил серьезные повреждения – пробиты бензобаки, повреждена электропроводка, перебито управление. Полуразрушенный самолет все же был доведен до своего аэродрома и благополучно посажен…

Заместитель командира эскадрильи 108-го авиаполка старший лейтенант Константин Петрович Платонов, совершивший к сентябрю 1943 года 179 боевых вылетов, 12 августа выполнял задание в качестве осветителя цели. Придя в назначенный район и сбросив первую серию осветительных бомб, был атакован истребителем Me-110. Пушечно-пулеметным огнем самолет был поврежден, стрелок-радист старшина Олейников убит. На поврежденном самолете, зная, что за ним идут экипажи его полка, Платонов решил во что бы то ни стало выполнить задание и полностью осветить для них цель. Зайдя вторично и сбросив оставшиеся САБы, экипаж опять был атакован немецким истребителем. Самолет загорелся, штурман Помазан был убит. Объятый пламенем бомбардировщик стал падать, на летчике начала гореть одежда. Выбросившись на парашюте, он приземлился в пяти километрах от линии фронта, а прибыв в свою часть, продолжал и дальше громить врага.

Штурман в составе экипажа – лицо весьма и весьма важное. Все труды летчика пропадут даром, несмотря на то что он преодолел огромное расстояние, пробился через циклоны, зоны зенитного огня, успешно отбился от истребителей и т. д., если в назначенном районе штурман сделает неправильные расчеты и цель останется непораженной, а задание невыполненным. Вот почему среди Героев Советского Союза немалое количество и штурманов. Например, штурман эскадрильи 42-го авиаполка капитан Андрей Павлович Коновалов. Совершил он к октябрю 1943 года 217 боевых вылетов. За две недели до представления штурмана к званию Героя Советского Союза, бомбя железнодорожный узел Витебск, экипаж был атакован истребителем противника, от атак которого самолет ушел в облачность. Через пятнадцать минут от взрыва бензобаков в правой плоскости самолет перевернулся и перешел в беспорядочное падение. Выбив ногой астролюк, Коновалов покинул самолет на парашюте, опустился на территории, занятой противником, пробрался через линию фронта в расположение своих войск и через полторы недели, вернувшись в свою часть, продолжал боевую работу.

А вот штурман эскадрильи 101-го авиаполка майор Николай Николаевич Покачалов к марту 1944 года совершил 331 боевой вылет, среди которых 70 боевых вылетов в тыл противника для доставки боеприпасов партизанам, 30 вылетов с посадками на партизанских площадках и эвакуацией оттуда раненых, 170 вылетов на бомбардирование военных объектов в тылу врага. Лишь одних раненых партизан более 900 человек вывез он из тыла врага со своим командиром Масленниковым, который тоже получил звание Героя Советского Союза. Всегда самолет штурмана Покачалова приходил в место назначения и всегда выполнял задания, даже и тогда, когда в одном из полетов при выброске боеприпасов самолет был подбит четырнадцатью прямыми попаданиями снарядов. Была разбита штурманская рубка, а находившийся в ней Николай Николаевич случайно остался жив… О полетах Героев Советского Союза В. И. Масленникова и его штурмана Н. Н. Покачалова можно было бы написать целую книгу, и читалась бы она с захватывающим интересом.

О командире отряда 11-го гвардейского авиаполка гвардии старшем лейтенанте Михаиле Никифоровиче Горбачеве, совершившем к октябрю 1943 года 206 боевых вылетов, тоже следует коротко сказать. 95 раз, выполняя боевые задания, схватывался он прожекторами противника, 60 раз попадал под сильный огонь зенитной артиллерии, 40 раз прилетал на свой аэродром на самолете, подбитом огнем зенитной артиллерии, и привозил осколки зенитных снарядов, 7 раз приходил с подбитым и выведенным из строя мотором на двухмоторном бомбардировщике. Только крымским партизанам доставил он 12 тонн боеприпасов и 7 тонн продовольствия, медикаментов и другого необходимого на войне имущества. М. Н. Горбачев – тоже готовая книга для хорошего писателя.

Командир корабля 25-го гвардейского авиаполка гвардии капитан Федор Анисимович Шатров совершил к январю 1944 года 281 боевой вылет, из них днем – 102 123 раза летал Федор Анисимович в тыл врага, выбрасывая там десанты, доставляя боеприпасы. Пожалуй, самым характерным эпизодом в его боевой жизни был тот, когда, вступив в бой с тремя истребителями противника уже у линии фронта и получив серьезнейшие повреждения обоих моторов и руля глубины, Шатров все-таки сумел умелым маневром увести свой самолет от повторных атак и посадить машину на своей территории.

Командир корабля 4-го гвардейского авиаполка гвардии старший лейтенант Леонид Васильевич Рассохин к ноябрю 1943 года совершил 274 боевых вылета. Коротко остановлюсь только на трех случаях. После выброски парашютистов в тылу противника самолет был атакован немецким истребителем. В течение пятнадцати минут шел бой; все, кроме Рассохина и воздушного стрелка, были ранены. Бортовой техник убит. На горящем, плохо управляемом самолете перетянули линию фронта, произвели посадку и вместе со стрелком вытащили из горящего самолета раненых членов экипажа. В другой раз, в дни Сталинградской битвы, еще на пути к цели, самолет был атакован двумя истребителями противника. Отбиваясь от атак и ведя воздушный бой, экипаж пробился к цели и, выполнив задание, лег на обратный курс. Опять был атакован немецким истребителем, очередями которого была оторвана часть левого элерона, перебиты тросы управления, пробит задний правый бак, разбит мотор, повреждена кабина летчика… Сам Леонид Васильевич был ранен. Уйдя от преследования и посадив благополучно самолет на своем аэродроме, летчик потерял сознание. Выйдя из госпиталя и приступив к дальнейшей боевой работе, 24 октября 1943 года Рассохин летел на бомбежку плавучих средств в порту Севастополь. Подходя к цели, летчик увидел, что впередиидущий самолет попал в лучи прожекторов и по нему ведется интенсивный огонь зенитной артиллерии. Действуя по суворовскому правилу – сам погибай, а товарища выручай, – Рассохин пошел на снижение и стал из всех видов оружия, имевшихся на борту самолета, расстреливать средства ПВО, ведущие огонь по самолету товарища. Подавив огонь противника, он дал возможность сначала выполнить боевое задание товарищу, а затем успешно выполнил свое задание и сам.

Командир корабля 890-го авиаполка майор Константин Иванович Марусиченко совершил к октябрю 1943 года 182 боевых вылета, летая на четырехмоторном тяжелом воздушном корабле. Приведу лишь один пример. Получив задание по уничтожению мотомехвойск и танков противника, самолет еще до подхода к цели был обстрелян интенсивным огнем зенитной артиллерии, а потом атакован истребителями противника, которых было восемь. Экипаж сбил двух из них, пробился к цели и, выполнив задание, пошел обратным курсом. И все же самолет атаками истребителей был подожжен, воздушный стрелок убит, а штурман Юлыгин и радист Кошелев ранены. На горящем самолете Марусиченко дотянул до своей территории и спас жизнь раненым – штурману и радисту.

Командир корабля 11-го гвардейского авиаполка гвардии старший лейтенант Андрей Кириллович Попов к октябрю 1943 года имел на своем счету 228 боевых вылетов. Во время их выполнения 80 раз схватывался лучами прожекторов, 97 раз попадал под интенсивный огонь противовоздушной обороны противника, 10 раз атаковывался истребителями противника…

И наконец, назову еще одну фамилию – командира корабля 7-го гвардейского авиаполка гвардии лейтенанта Алексея Александровича Плохова. К октябрю 1943 года он имел уже 255 боевых вылетов. Говорить о том, что связано с таким количеством боевых вылетов, уже вряд ли стоит. Думаю, читатель получил об этом представление. Хочу сказать здесь лишь о том, что Алексей Александрович стал после войны генералом и был заместителем командующего Дальней авиацией ВВС Советской армии.

Не так-то просто было стать Героем Советского Союза. Недаром враг писал в своих обзорах, что АДД стала элитой советской авиации…

Орденами Ленина в марте 1944-го были награждены М. А. Акимов, В. И. Аккуратов, М. Г. Владимиров, К. А. Гладких, А. П. Громов, Л. Н. Грошев, М. П. Дробышев, А. З. Забродин, И. М. Иванов, И. К. Кацюк, Б. Г. Китаев, А. И. Крылов, И. М. Лабушкин, М. М. Лобанов, Г. Н. Ляшков, Н. Г. Маркин, И. И. Масолов, Н. Ф. Москаленко, Н. Г. Назаров, А. П. Подкин, В. И. Попов, В. К. Сотников, Н. М. Сластников, К. Ш. Тагиров, А. Д. Торопов, В. А. Трехин, В. В. Уромов, С. Н. Уткин, И. Г. Федоров, А. Я. Шамрай, Н. И. Шатаев, С. В. Щербаков, И. А. Ядонист, Ф. С. Яловой, А. Я. Яремчук и др.

Ордена Отечественной войны 1-й степени заслужили М. И. Адамов, А. И. Головков, Н. П. Карманов, А. И. Климов, Н. К. Кузнецов, А. Н. Митянин, М. Г. Мягкий, А. Я. Опарышев, Т. Н. Осмачко, П. Н. Смирнов, А. К. Терехов, Г. И. Тимофеев, М. Л. Шемяков и др.

Многие авиаторы АДД были награждены орденами Красного Знамени и другими орденами и медалями Советского Союза.

Как известно, в 1944 году противнику были нанесены десять сокрушительных ударов, которые в то время назывались сталинскими. Были приведены в движение войска всех наших фронтов от Баренцева до Черного моря. Наступательные операции не только шли одна за другой без пауз и промежутков, но наслаивались друг на друга, а подчас и сливались между собой. Авиация дальнего действия была в той или иной степени непременной участницей всех этих операций.

Автор считает необходимым кратко остановиться на каждом из десяти сталинских ударов, чтобы в дальнейшем повествовании не требовалось всякий раз излагать причины тех или иных боевых действий АДД на различных участках советско-германского фронта.

О первом ударе Красной армии уже было сказано. Операция проводилась с 14 января по 29 февраля 1944 года. Результаты: разгромлены двенадцать немецких дивизий 18-й армии и пять дивизий 16-й армии, которые были сведены в отдельные боевые группы. Советские войска вышли на рубеж: Нарва, Чудское озеро, восточнее Пскова, Остров, Новоржев, освободили Ленинградскую и частично Калининскую область.

Второй удар – разгром немецких групп армий «Юг» и «А» на Правобережной Украине. Операция проводилась с 24 января по 17 апреля 1944 года. Участвовали войска 1, 2, 3 и 4-го Украинских фронтов, вышедших к концу января на линию Сарны, Самгородок, Канев, Кировоград, южнее Никополя и Херсона. Наступление развернулось от реки Припять до устья Днепра.

Войска 1-го и 2-го Украинских фронтов (командующие генерал армии Н. Ф. Ватутин и генерал армии И. С. Конев), начав 24 января наступательные действия по окружению корсунь-шевченковской группировки противника, к 3 февраля завершили окружение, а к 17 февраля закончили уничтожение этой группировки. В этой, вошедшей в историю военного искусства классической операции было окружено и уничтожено десять дивизий и одна бригада. На поле боя осталось более 55 000 уничтоженных солдат и офицеров врага, а более 18 000 было взято в плен.

В это же время войска 3-го и 4-го Украинских фронтов (командующие фронтами генералы Р. Я. Малиновский и Ф. И. Толбухин) ликвидировали плацдарм немцев южнее Никополя на левом берегу Днепра, нанесли серьезное поражение войскам 6-й армии противника и вышли на реку Ингулец. Войска 1-го Украинского фронта (в марте – мае командующий Маршал Советского Союза Г. К. Жуков) нанесли поражение противнику на ровенском и луцком направлениях и овладели городами Ровно и Луцк.

В марте войска 1, 2 и 3-го Украинских фронтов, развивая свои наступательные операции, громили противника и продвигались на запад. Так, войска 1-го Украинского фронта наносили удар в общем направлении на Проскуров – Черновицы, овладели крупными центрами Украины Черновицы и Коломыя и 31 марта своим левым флангом вышли в предгорья Карпат. Войска 2-го Украинского фронта, нанеся рассекающий удар на уманско-ботошанском направлении, разгромили шесть танковых и семь пехотных дивизий, перерезали железнодорожную магистраль Жмеринка – Одесса, 19 марта вышли к Днестру и с хода его форсировали. 26 марта войска фронта вышли на государственную границу – реку Прут. Войска 3-го Украинского фронта, прорвав оборону противника на западном берегу реки Ингулец, вышли в тыл 6-й немецкой армии, окружили войска противника в районе Березнеговатое, Снигирево, полностью разгромили девять пехотных и одну танковую дивизии и к 20 марта вышли к реке Южный Буг. Группировка войск противника была полностью разгромлена. 8 апреля войска 1-го Украинского фронта вышли на государственную границу с Чехословакией и Румынией. Форсировав реку Прут, наши войска вступили в Румынию.

Третий удар. Цель: разгром 17-й немецкой армии в Крыму и завершение разгрома 6-й немецкой и 3-й румынской армий в районе Одессы и освобождение Крыма. Участвовали войска 3-го и 4-го Украинских фронтов и Отдельной Приморской армии (командующий генерал А. И. Еременко). Время проведения операции: апрель – май 1944 года. Войска 3-го Украинского фронта, ведя наступательные операции в прибрежной полосе Черного моря, 10 апреля освободили Одессу и вышли на нижнее течение Днестра. Войска 4-го Украинского фронта прорвали оборону противника в районе Сиваша и Перекопа и, начав боевые действия 8 апреля, 13 апреля овладели Симферополем, а 9 мая во взаимодействии с Черноморским флотом освободили Севастополь. Тем временем войска Отдельной Приморской армии овладели Феодосией, Алуштой и Ялтой и в районе Балаклавы вошли в состав фронта. Полностью Крым был очищен от противника 12 мая 1944 года.

Четвертый удар – разгром противника в Карелии и на Карельском перешейке. Время проведения операции: июнь – август 1944 года. Участвовали войска Ленинградского и Карельского фронтов. 10 июня войска Ленинградского фронта на Карельском перешейке прорвали глубокоэшелонированную долговременную оборону противника и 20 июня во взаимодействии с Краснознаменным Балтийским флотом овладели городом Выборг. Войска Карельского фронта (командующий генерал К. А. Мерецков) 21 июня перешли в наступление, 28-го освободили столицу Карельской ССР – Петрозаводск и продолжали успешное продвижение на запад. К концу июля наши войска вышли на советско-финскую границу.

Пятый удар – крупнейшая стратегическая операция под кодовым названием «Багратион». Цель: разгром группы армий «Центр», освобождение Белоруссии и оказание помощи союзной Польше. Время проведения: 23 июня – 29 августа. Начата 23–24 июня 1-м Прибалтийским, 3, 2 и 1-м Белорусскими фронтами. Затем перешли в наступление: 2-й Прибалтийский фронт – 11 июля, 3-й Прибалтийский фронт – 17 июля и Ленинградский фронт – 24 июля, это на правом крыле боевых действий. На левом крыле 13 июля перешел в наступление 1-й Украинский фронт. Партизаны Белоруссии оказывали войскам фронтов огромную помощь, проводя в тылу противника активнейшую боевую деятельность. Сплошная линия фронта противника была прорвана и отсутствовала на многие сотни километров, что создало благоприятные условия для окружения и уничтожения крупных сил немцев как в ближайшем тылу, так и в оперативной глубине. Так, были окружены и уничтожены десять дивизий противника в районах Витебска и Бобруйска, а восточнее Минска была окружена и уничтожена группировка численностью свыше 100 000 человек. Войска наших фронтов в ходе операции разгромили одну из наиболее сильных вражеских группировок – группу армий «Центр». Семнадцать дивизий и три бригады были полностью уничтожены. В этой операции противник потерял около 500 000 убитыми, ранеными и взятыми в плен. В августе и сентябре наши войска, закрепляя достигнутые успехи и отражая контрудары противника, форсировали реку Нарев на широком фронте и захватили плацдармы на ее западном берегу. В результате проведенной операции советские войска полностью освободили Белоруссию с ее столицей Минском, освободили большую часть Литовской ССР с ее столицей Вильнюсом, освободили значительную часть Польши и захватили плацдармы на западном берегу реки Вислы, вышли к границам Восточной Пруссии.

Шестой удар – Львовско-Сандомирская операция. Цель: используя успешные боевые действия наших фронтов в Белоруссии, силами войск 1-го Украинского фронта (командующий Маршал Советского Союза И. С. Конев) нанести сокрушительный удар по группе армий «Северная Украина» на львовском и рава-русском направлениях, разгромить ее, освободить от врага Западную Украину и оказать помощь союзной Польше. Время проведения операции: 13 июля – 29 августа 1944 года. Результаты: войска 1-го Украинского фронта прорвали оборону противника, к 18 июля окружили в районе Броды крупную группировку войск противника, расширив фронт прорыва до 200 километров, 22 июля ликвидировали эту группировку, уничтожив свыше 30 000 и взяв в плен 17 000 солдат и офицеров противника. 27 июля войска фронта овладели Львовом, и наши наступательные действия развернулись по ширине на более чем 400 километров, а в глубину – на 200. После освобождения Львова, Станислава и Перемышля войска правого крыла фронта устремились к Висле, с хода форсировали ее в районе города Сандомира, захватили плацдармы. Отражая в дальнейшем многократные танковые контрудары противника, не только удержали захваченный плацдарм, но окружили в районе Сандомира три дивизии противника, уничтожили их и расширили захваченный плацдарм до 75 километров по фронту и 50 в глубину. К 30 августа наступательные действия 1-го Украинского фронта были закончены. Таким образом, во взаимодействии с войсками 1-го Белорусского фронта и войсками 4-го Украинского (который вновь образован в начале августа) была освобождена Западная Украина.

В ходе этой операции войска 1-го Украинского фронта полностью уничтожили восемь и разгромили 32 дивизии группы армий противника «Северная Украина», которая потеряла более 172 000 солдат и офицеров, из них более 32 000 взято в плен.

Седьмой удар. Цель: разгром группы армий «Южная Украина» (6-я и 8-я немецкие, 3-я и 4-я румынские армии и 17-й отдельный немецкий корпус) в районе Яссы, Кишинев, Бендеры, с дальнейшим наступлением на Фокшаны, Галац и Измаил, освобождение Молдавской ССР с дальнейшим выводом из войны Румынии. В операции участвовали войска 2-го и 3-го Украинских фронтов. Время проведения: 20–29 августа 1944 года. Результаты: войска фронтов начали наступление по сходящимся направлениям, прорвали оборону противника и к 24 августа завершили окружение противника в районе Яссы, Кишинев, освободив Кишинев – столицу Молдавии. Оказавшиеся в окружении 18 немецких дивизий к 4 сентября были разгромлены. Наши войска развивали дальнейшее успешное наступление и 31 августа вступили в Бухарест – столицу Румынии. Одновременно, взаимодействуя с кораблями Черноморского флота, высадившими десант в конце августа на Черноморское побережье, 29 августа была захвачена главная военно-морская база противника – Констанца, а к исходу 8 сентября мы овладели военно-морскими базами Варной и 9 сентября Бургасом. 24 августа Румыния прекратила свои боевые действия на стороне Германии и объявила ей войну, 8 сентября Болгария порвала свои отношения с гитлеровцами и также объявила войну Германии. 9 сентября к власти в Болгарии пришло правительство Отечественного фронта. Полное освобождение территории Румынии и изгнание фашистов из Болгарии закончилось в сентябре, когда войска 2-го и 3-го Украинских фронтов вышли к границам Венгрии и Югославии, чем был и завершен седьмой удар.

Восьмой удар – наступление в Прибалтике. Цель: разгромить группу армий «Север», отрезать ее от Восточной Пруссии, расчленить и уничтожить по частям. Для выполнения этого замысла привлекались войска Ленинградского, 3, 2, 1-го Прибалтийских фронтов и Краснознаменный Балтийский флот. Время проведения операции: сентябрь – октябрь 1944 года. Результаты: наступление войск 3, 2, 1-го Прибалтийских фронтов началось 14 сентября из районов Валга, Эргли, Бауска в общем направлении на Ригу. Войска Ленинградского фронта начали свои боевые действия 17 сентября из района Тарту, нанося главный удар на север в направлении на Таллин. 22 сентября войска фронта овладели столицей Эстонии – Таллином, а 23 сентября была освобождена вся сухопутная территория Эстонской ССР. Войска 1-го Прибалтийского фронта 16 сентября вышли на Западную Двину, а в дальнейшем, развивая наступление из района Шяуляй на Клайпеду (Мемель), 10 октября достигли побережья Балтийского моря и отрезали от Восточной Пруссии 30 немецких дивизий, находящихся в Прибалтике. Взаимодействуя на своем левом крыле с войсками 3-го Белорусского фронта, перешедшего в наступление 6 октября с правого берега реки Неман, войска 1-го Прибалтийского фронта перешли границу Восточной Пруссии на севере, а войска 3-го Белорусского фронта вступили туда 10 октября с востока. Завершив восьмой удар, наши войска разбили противника под Таллином и Ригой. Были освобождены Эстонская ССР и большая часть Латвийской ССР, а также выведена из войны Финляндия, с которой 19 сентября было подписано перемирие и которая объявила войну гитлеровской Германии.

Девятый удар – наступление на юго-западном направлении. Цель: вывести из войны Венгрию и освободить страны Юго-Восточной Европы от гитлеровской оккупации. Этот удар являлся непосредственным продолжением седьмого.

Проводили операцию войска 4, 2 и 3-го Украинских фронтов. Причем в состав 2-го Украинского фронта уже входили румынские войска, а в составе 3-го вели боевую деятельность соединения болгарской армии. Время проведения удара: с 28 сентября 1944 года по 13 февраля 1945 года. Результаты: войска 4-го Украинского фронта, преодолев Карпаты, 26 и 27 октября овладели городами Мукачево и Ужгород, чем завершили освобождение всей Закарпатской Украины. Войска 2-го Украинского фронта 11 октября взяли город Сегет, а 25-го – города Сату-Маре и Карей и тем самым завершили освобождение Трансильвании. Результатом разгрома трансильванской группировки противника был выход левого крыла 1-го Украинского, 4-го Украинского и правого крыла и центра 2-го Украинского фронта к 28 октября на территорию Чехословакии, в Венгрии же на рубеж реки Тисы от Пальгар до Сальнок. Тем временем войска 3-го Украинского фронта, развивая успешное наступление на юге, 20 октября совместно с Народно-освободительной армией Югославии овладели Белградом и освободили значительную территорию Югославии. В дальнейшем, наступая между озером Балатон и Дунаем, совместно с войсками 2-го Украинского фронта, которые уже глубоко вклинились на территорию Венгрии, к 26 декабря окружили крупную группировку противника в столице Венгрии Будапеште. 22 декабря в Венгрии было сформировано временное национальное правительство, которое 28 декабря объявило войну Германии, а 20 января 1945 года подписало перемирие с Советским Союзом, США и Англией.

Десятый удар – Петсамо-Киркинесская наступательная операция. Цель: разгромить группировку противника, оборонявшуюся в Заполярье, освободить занятую противником территорию Мурманской области и изгнать врага из района Печенги (Петсамо). Выполнение этой операции поручено войскам Карельского фронта и Северному флоту. Время проведения операции – октябрь 1944 года. Результаты: начав операцию 7 октября, войска Карельского фронта в тесном взаимодействии с Северным флотом, высадившим десанты морской пехоты, 15 октября овладели городом и портом Печенга – военно-морской базой и мощным узлом обороны врага в Заполярье. 22 октября на 20-километровом фронте наши войска вышли на государственную границу с Норвегией. Выходом на рубеж Киркинес, Нейден, Наутси и изгнанием противника из Печенгской области фронтом была выполнена поставленная перед ним задача.

…Должен сказать здесь несколько слов о Гражданском воздушном флоте, вернее, о работе его фронтовых частей в первые месяцы 1944 года. ГВФ в составе АДД стал играть все большую и большую роль в обеспечении как боевых действий фронтов, так и в оказании помощи нашим партизанам.

Только в 1944 году в подразделения ГВФ было передано более 200 тяжелых транспортных самолетов, не считая переданных в 1943 году. Такое пополнение сказалось на объеме выполняемых для фронта работ, и в 1944 году Аэрофлот, а точнее, его фронтовые части и соединения принимали непосредственное и самое активное участие во всех десяти сокрушительных ударах Красной армии.

Во фронтовых частях Аэрофлота находились тогда две авиационные дивизии, двенадцать отдельных авиаполков и одна отдельная авиаэскадрилья. Силы, как мы видим, немалые. В январе части ГВФ для фронтов перебросили более 20 000 человек, в том числе вывезли 5600 раненых. Кроме этого, поставлено фронтам около 1500 тонн боеприпасов, вооружения, снаряжения и другого военного имущества.

В январе совершались полеты и в тыл врага, несмотря на очень сложные метеорологические условия. Переброшено партизанам и по специальным заданиям более 200 тонн боеприпасов, вооружения и медикаментов и 340 человек. Обратно вывезено около 700 человек, из них 560 раненых партизан.

В выполнении указанных выше полетов принимали участие: 1-я транспортная дивизия, 3-я дивизия связи, 3, 4, 8, 9 и 105-й полки ГВФ. В непосредственном же обеспечении боевых действий фронтов, наносящих первый удар, принимали участие 3-й и 4-й отдельные авиационные полки. За время проведения операции ими сделано 1710 вылетов, в том числе 250 в тыл противника. Летчики этих полков осуществляли бесперебойную связь командования фронтов и армий с передовыми частями, ведущими наступательные бои, а также и с партизанами. Приведу один пример. Летчик 4-го авиаполка Савенков в тяжелых условиях погоды, ночью разыскал в тылу врага партизан и доставил им приказ командующего Волховским фронтом генерала армии Мерецкова, получив который партизаны начали в назначенное время боевые действия и во взаимодействии с войсками фронта перерезали железную дорогу Батецкая – Дно, чем была исключена возможность отхода противника на этом направлении.

В феврале и марте, когда боевые части и соединения АДД вели напряженную работу в полосах Ленинградского и 2-го Прибалтийского фронтов, основная работа фронтовых частей ГВФ переместилась на юг для обеспечения боевых действий 1, 2, 3, 4-го Украинских фронтов. В обеспечении этой операции принимали участие 8, 14, 18, 87-й отдельные полки и самолеты 1-й дивизии. Проведение операции там совпало с весенней распутицей, наземный транспорт из-за бездорожья нормально работать не мог. Передовые части испытывали острый недостаток в горючем и боеприпасах. Под командованием полковника Шалвы Чанкотадзе экипажи 1-й авиадивизии и 87-го авиаполка, пока не были наведены переправы через Днепр, обеспечивали боевые действия войск 5-й ударной армии, форсировавших Днепр южнее Каховки и ведущих бои за расширение плацдарма на правом берегу. За кратчайший срок на плацдарм передовым частям армии было доставлено по воздуху 635 тонн боеприпасов, горючего, продовольствия.

Лишь те, кому довелось принимать непосредственное участие в наступательных операциях и в боях по захвату, расширению и закреплению плацдармов на широких водных преградах, к которым относится и Днепр, могут в полной мере оценить, что значит своевременная доставка боеприпасов и всего необходимого для ведения боя тогда, когда танк не может двигаться вперед из-за отсутствия горючего, орудие не может вести интенсивный огонь из-за отсутствия достаточного количества снарядов, которые приходится беречь на «крайний случай», а в стрелковом оружии экономится каждый патрон; когда думаешь уже не о том, как продвигаться вперед, а о том, как удержать то, что отвоевано. Недаром представитель Ставки Верховного главнокомандования А. М. Василевский всему личному составу, выполнявшему эту работу, объявил благодарность. Обратными рейсами с плацдарма было вывезено 2333 раненых.

В то же самое время 18-й авиаполк доставлял горючее и смазочные материалы танковым частям маршала бронетанковых войск Ротмистрова и генерала Кириченко, которые проводили совместно с войсками фронта ликвидацию окруженного противника в районе Корсунь-Шевченковский. Также полком были доставлены туда 1689 офицеров.

14-й авиаполк для войск 3-го Украинского фронта доставил 310 тонн боеприпасов, горючего и другого военного груза, а также 1348 офицеров. Этот полк в течение тринадцати дней февраля прямо на передовой обеспечивал боеприпасами и горючим танки 8-й гвардейской армии. Он же в феврале перебазировал из района Мокрое на передовые аэродромы в Чемеринскую и Софиевку авиакорпус генерала Шевченко со всем личным составом, боеприпасами и техническим имуществом. А в марте непосредственно наступающим частям фронта на передовую же доставил 462 тонны боеприпасов, горючего, продовольствия и 3800 офицеров.

Находящийся там же 8-й авиаполк вел напряженную боевую работу, помогая наземным войскам и обеспечивая связь командования с наступающими частями. Важность наличия связи подчеркну еще одним примером. В ходе ведения операции была потеряна связь командования фронта со стрелковыми частями, направленными для усиления войск, ликвидирующих корсунь-шевченковскую группировку противника. Местонахождение этих частей было неизвестно. Для восстановления с ними связи командованием фронта был направлен летчик этого полка лейтенант Огарков. Несмотря на очень плохую погоду (сильный снегопад), экипаж успешно справился с поставленной задачей, что дало возможность своевременно использовать части на нужном направлении.

За успешную боевую работу в проводимой операции 14-му авиаполку присвоено приказом Верховного главнокомандующего наименование – Криворожской, а 18-му – Уманский.

Если мы посмотрим на работу, проделанную фронтовыми частями Аэрофлота за первые три месяца войны 1944 года, то увидим весьма и весьма впечатляющие цифры, а именно: перевезено 81 000 человек личного состава, в том числе более 54 000 солдат и офицеров и 22 500 раненых, а также 7546 тонн боеприпасов, горючего, вооружения и других видов военного имущества.

За первый квартал 1944 года партизанам доставлено 708 тонн различного военного груза, перевезено 4500 человек. И это не считая полетов к партизанам экипажей боевых частей АДД. Назову здесь и некоторые партизанские районы, куда доставлялось необходимое. Так, ленинградским партизанам перевезено 266 тонн груза и 1000 человек; белорусским партизанам – 169 тонн груза и 1800 человек; крымским партизанам – 154 тонны груза и 960 человек; украинским – 50 тонн груза и 300 человек; прибалтийским – 57 тонн груза и около 400 человек.

При выполнении этих боевых заданий отдали свою жизнь многие наши люди из числа летно-подъемного и технического состава фронтовых частей и подразделений ГВФ… Немалое количество самолетов было потеряно. Вот почему необходимо здесь, хотя бы весьма сжато, показать огромнейшую работу личного состава Гражданской авиации. Эти цифры показывают непомерно огромный объем боевой работы, проделанной незаметными тружениками этой организации, с тем наличием материальной части, которую они имели. Мной уже говорилось выше о том, что деятельность Гражданского воздушного флота во время Великой Отечественной войны – это пока еще не раскрытая книга, а я старался ее лишь приоткрыть…

Размах наступательных операций Украинских фронтов был столь велик, а распутица столь сильна, что фронтовые подразделения ГВФ, несмотря на огромную напряженность в своей работе, справиться с обеспечением потребностей фронтов не могли, и пришлось подключать для этого боевые части и соединения АДД. Они в марте доставили войскам 1-го Украинского фронта около 250 тонн горючего и 60 тонн продовольствия, а войскам 2-го Украинского фронта около 1000 тонн, в том числе 340 тонн горючего и 330 тонн боеприпасов.

Боеприпасы… горючее… горючее… боеприпасы… продовольствие. Вот главные требования Украинских фронтов. Если бы кто-то мог запечатлеть с воздуха ту непролазную грязь, особенную, украинскую, черноземную, которая исключает какую-либо возможность двигаться по ней автотранспорту! Он колоннами стоял на дорогах и без дорог в надежде как-нибудь пробраться к своим частям и доставить туда свой груз, без которого, как знал каждый водитель, не может его часть продвигаться вперед. Сотни людей толкали вперед буксующие словно на масляной подстилке автомашины с перегретыми двигателями и кипящими радиаторами. Безмерно уставшие, выбивающиеся из сил водители и солдаты в мокрых от пота гимнастерках, перемазанные землей, маслом и еще бог весть чем, упорно, метр за метром, толкали этот транспорт вперед, к передовой, несмотря на огонь противника и атаки его самолетов… Эта картина могла бы дать некоторое представление о том, в каких тяжелейших условиях воевал солдат, воевал и побеждал. Побеждал и показывал, что нет и не может быть каких-либо преград, которые не мог бы преодолеть советский солдат.

Апрель был одним из напряженнейших месяцев в обеспечении войск Украинских фронтов. Кроме фронтовых частей ГВФ, которые перевезли для этих фронтов 25 000 человек личного состава и 3500 тонн груза, самолетами боевых частей Авиации дальнего действия для 1-го и 2-го Украинских фронтов было доставлено более 2300 тонн груза, в том числе 1500 тонн боеприпасов и 600 тонн горючего. Перевезено и около 4500 людей, на что затрачено более 1500 самолетовылетов.

В апреле завершались операции второго удара Украинских фронтов. АДД в интересах 1, 2 и 3-го Украинских фронтов было сделано 1830 самолето-вылетов на боевое применение. Главное внимание уделялось железным дорогам, которые подвергались массированным ударам. Перехватывались железнодорожные составы на перегонах. Наносился удар по скоплению войск и техники противника в районе Балабанешти, Чимишени (22 километра восточнее Кишинева). Самолеты-охотники атаковали баржи при перевозке войск через Днестровский лиман, подавляли средства противовоздушной обороны, успешно действовали по автотранспорту на шоссейных дорогах, подходящих к Львову, а также на шоссе Львов – Перемышль.

Серьезный урон понес противник на железнодорожном узле Львов, где во время бомбометания оказалось большое количество эшелонов. В четырех налетах участвовало 673 самолета. По узлам Абаклея и Бендеры удары наносились также массированно.

На территории Румынии ударам с воздуха подверглись морской порт Констанца и крупный речной порт Галац, эшелоны и склады на железнодорожных узлах указанных пунктов. Морской порт и железнодорожный узел Констанца дважды подвергались бомбардированию, в котором принимал участие 431 самолет. Значительная часть порта была охвачена пламенем, были видны сильные взрывы. Железнодорожный узел и порт Галац бомбились однажды 197 самолетами. По полученным через Генеральный штаб данным, только одних барж было затоплено там четырнадцать, подожжены два завода, уничтожены или сожжены морские мастерские и склады.

В апреле начал проводиться третий сокрушительный удар. АДД, содействуя наступлению войск 4-го Украинского фронта, уничтожала плавучие средства в Южной бухте порта Севастополь, а также скопление там войск и техники противника. Наносился бомбовый удар по артиллерийским позициям и пехоте противника в районе Сапун-гора, высота 172,7, высота 179,0, колхоз «Большевик», высота 173,0, совхоз № 10 (весь район – 1–7 километров юго-восточнее Севастополя). Кроме большого количества пожаров в Южной и Корабельной бухтах отмечены два прямых попадания 250-килограммовых бомб в транспорты. На указанные цели произведено 804 самолето-вылета.

Продолжались боевые действия АДД и на Ленинградском фронте юго-западнее Нарвы, где наносил удар 581 самолет, а также юго-западнее Пскова, где наносились удары по узлам сопротивления, артиллерии и живой силе противника в районах населенных пунктов Бабаево, Воробьево, Кузнецово, Ерусалимка, Попов Крест, Выдра, Неклочь, Филатова Гора, Атаки и др. В этих ударах принимали участие 759 самолетов. По узлам сопротивления противника в районах Панево, Авдятово, Асановщина, Скоморохово, Ласковицы, Таделкова, Вашкова, Дуловка, Сеткино и др. (24–26 километров южнее Пскова) принимало участие 553 самолета. По скоплению войск и техники противника в районе города Остров наносили удар 327 самолетов.

Удары с воздуха наносились и по военно-промышленным объектам в Эстонии, куда сделано 689 самолето-вылетов.

Одновременно поддерживались боевые действия 1-го и 2-го Прибалтийских фронтов. По железнодорожным узлам Идрица и Резекне, а также по скоплению войск противника юго-восточнее Полоцка, северо-восточнее Лепель и в районе Лепель сделано 970 самолето-вылетов.

Северный участок фронта тоже оставался в нашем поле зрения. Мы продолжали выполнять задачу по обеспечению проводки судов союзников, уничтожая авиацию противника на аэродромах ее базирования, а также наносить удары по крупным гарнизонам в интересах операций Карельского фронта. По сообщению Военного совета фронта, в результате боевых действий оперативной группы АДД, находящейся там, противнику нанесены значительные потери и крупный материальный ущерб, что подтверждалось фотоснимками и показаниями пленных.

Что касается работы фронтовых подразделений Аэрофлота, то следует отметить, что самолеты 1-й транспортной дивизии и 87-го гвардейского Отдельного авиаполка для войск 3-го Украинского фронта, наступавших на Одессу, перевезли в апреле 6720 человек и 1000 тонн военного груза. Для 1-го Украинского фронта перевезено более 2500 человек и более 1000 тонн груза.

Для 4-го Украинского фронта и Отдельной Приморской армии, начавших в апреле третий удар, подразделения ГВФ доставили более 12 000 человек личного состава и более 760 тонн боеприпасов, горючего и другого военного груза. Следует отметить 9-й Отдельный авиаполк, который за время высадки нашего десанта на Керченский полуостров совершил туда 7000 самолето-вылетов и перевез более 3000 человек командного состава, доставил 330 тонн боеприпасов, продовольствия и медикаментов и вывез оттуда более 3000 раненых. Личный состав полка установил дежурство в воздухе со средствами спасения и спас нескольких человек летного состава с самолетов, сбитых противником над проливом во время воздушных боев. Дежурившие в воздухе экипажи сбрасывали нашим товарищам резиновые и спасательные лодки в снаряженном состоянии.

Общие же перевозки фронтовых частей ГВФ за апрель – более 42 000 человек и около 5000 тонн груза. Я не располагаю данными о количестве сделанных этими частями само-лето-вылетов, но количество часов, налетанных за этот месяц, – без малого 44 000.

Боевые части АДД за этот месяц сделали 9904 самолетовылета, из которых 8368 ночью и 1536 днем.

А ведь все сделанное за этот месяц нужно было спланировать, организовать, проконтролировать, своевременно в ходе уже проводимой работы изменять, перенацеливать. В напряженные месяцы, особенно при проведении второго и пятого ударов, нагрузка на всех в штабе АДД была, если можно так выразиться, дьявольская. Спать там было некогда. И вот что интересно: за все время работы штаба мне не известно ни одного случая, когда бы кто-то что-то перепутал. Удивительно, но это было так, и не только у нас в АДД, а всюду, во всех частях фронта, во всех объединениях и соединениях. Подавляющее большинство распоряжений, как я уже говорил, передавалось устно, и лишь потом шло письменное подтверждение, и, казалось бы, могли быть ссылки на то, что при получении устного распоряжения что-то не так было понято! Но за всю войну нигде я не слышал о какой-либо путанице в отданных и принятых к исполнению словесных распоряжениях, хотя довелось мне побывать не на малом количестве фронтов. Останавливаюсь на этом вопросе потому, что четко отлаженный во время прошедшей войны порядок не потерял, а, думается мне, приобрел еще большее значение сейчас, в мирных условиях, когда четкость работы при все более и более усложняющемся руководстве требует особого внимания.

Нужно сказать и о том, что очень плохие метеорологические условия в течение всей зимы и весны 1944 года весьма усложняли боевую работу АДД. Лежащие передо мной документы говорят о том, что в январе насчитывалось всего пять дней, когда можно было вести боевую работу в нормальных условиях погоды, в феврале их было восемь, причем только в течение четырех можно было действовать всеми силами. В марте летных дней и ночей, когда можно было действовать всем соединениям АДД, было тоже лишь четыре, а совершенно нелетных – семнадцать. В апреле только пять ночей давали возможность вести боевую работу в нормальных погодных условиях, а двадцать три были с плохой и сложной метеорологической обстановкой.

Полеты в таких условиях могли проводить лишь хорошо и отлично подготовленные экипажи. Массовые, многотысячные вылеты на боевые задания говорят о том, что сложные метеорологические условия не являлись преградой для выполнения поставленных задач, и подавляющее число летных экипажей было подготовлено к полетам в таких условиях. Главным, как понимает читатель, являлось, конечно, не просто умение летать в плохую погоду, а то, чтобы, вылетев в такую погоду, найти цель, выполнить задание и возвратиться на свою базу. Таков был уровень подготовки огромного количества экипажей АДД к 1944 году.

Такой уровень, конечно, сам собой не достигается. Огромное количество энергии, сил и труда вложено в это дело командным и инструкторским составом, начиная с учебных подразделений в тылу и кончая боевыми частями на фронте. Нельзя здесь не отдать должное руководителям крупных учебных комплексов, таким как генералы Василий Павлович Белов, Александр Васильевич Беляков, Иван Тимофеевич Спирин, Анатолий Георгиевич Гусев, и ряду других товарищей, положивших много ума и сил на подготовку высококвалифицированных кадров, за что они и имели заслуженно полученные ими высокие воинские звания и награды.

Конечно, отнести все на счет учебных заведений нельзя, да и будет это неправильно. Там даются основы того, что должно совершенствоваться уже непосредственно в боевых частях, однако без наличия таких основ нельзя заниматься и совершенствованием. Как не может стать человек, скажем, настоящим инженером без получения высшего образования, так не может быть человек и летчиком, не получив надлежащих познаний. Однако и квалифицированный инженер, и квалифицированный летчик в итоге получается лишь после приобретения надлежащей практики и опыта. Вот эта-то практика, этот-то опыт и приобретались нашим летно-подъемным составом, прибывавшим в боевые части, через командно-инструкторский состав, который показывал прибывшим весь процесс работы боевого экипажа с момента подготовки и вылета на задание до заключительного его этапа – возвращения и посадки на свой аэродром. Вводившийся в строй своими глазами видел и всем существом ощущал все то, что связано с подготовкой, проведением и завершением боевого вылета. Мало-помалу втягиваясь в боевую работу своей части, человек совершенствовал свои познания, свое летное мастерство и в конце концов становился всепогодным летчиком или штурманом.

В один из весенних дней 1944 года я был на докладе у Верховного главнокомандующего в Кремле. Как обычно, доложив все вопросы по боевой деятельности АДД, а также о выполнении различных дополнительных задач, стоял в ожидании. После заслушивания такого доклада следовала постановка новых задач. Прошло довольно длительное время. За столом, как это было почти всегда, сидели члены Политбюро. Видимо, до моего прихода рассматривались какие-то вопросы, не относящиеся непосредственно к боевым действиям, ибо военные отсутствовали. Пауза затянулась, и я стал думать о том, что, видимо, предстоит выполнять какое-то важное задание. Так обычно бывало после таких длительных пауз. Совершенно естественно, что в моей голове замелькали предположительные мысли, что же это будет за задание.

– Вот что, – сказал Верховный, подходя ко мне. – Наконец-то и на вас к нам поступила жалоба. Как по-вашему, что мы с ней должны делать?

– Лично на меня, товарищ Сталин?! – спросил я с удивлением.

– Да, лично на вас, – последовал ответ. – И мы вас спрашиваем: что должны мы делать с этой жалобой?

Удивление мое было столь велико, что сразу я даже не мог сообразить, что же я должен ответить. Видимо, это удивление было явно написано и на моем лице, потому что я услышал голос Верховного:

– Подумайте, подумайте!

Эти слова Сталина вывели меня из недоуменного состояния. Мне стало ясно, что в отношении меня получены какие-то серьезные компрометирующие данные, и длинная пауза была вызвана не раздумьем Сталина, какие задачи следует поставить АДД, а тем, как повести со мной разговор на эту тему. Было для меня очевидным и то, что присутствующие члены Политбюро знают о содержании жалобы и также ждут от меня ответа.

Не зная за собой никаких проступков, отдавая все свои силы, всю энергию тому делу, на которое меня поставили, я почувствовал, что во мне начинает нарастать возмущение. Однако я знал, что должен проявить максимум хладнокровия и держать себя в руках, ни в коем случае не отдаваясь во власть своих чувств. С какой-то особой ясностью воскресли в моей памяти слова Верховного о том, что свои чувства человек может проявлять в делах личных, в делах, так сказать, домашнего обихода… Было для меня ясно и то, что по пустякам жалоб лично Сталину писать не будут. Все эти мысли заняли какое-то мгновение, но и его было достаточно для того, чтобы овладеть собой.

– Товарищ Сталин, – услышал я свой ровный и спокойный голос, чему был сам удивлен. – Если эта жалоба серьезна, я полагаю, что ее нужно обязательно расследовать! Если расследование покажет, что я действительно в чем-то виноват, меня следует строго наказать, в зависимости от тяжести моего проступка. Если же расследование покажет и докажет отсутствие какой-либо вины с моей стороны, я прошу привлечь к такой же строгой ответственности лицо, написавшее эту жалобу.

Невозмутимость и спокойный тон моего голоса, видимо, произвели определенное впечатление. После некоторой паузы Верховный, обращаясь к присутствующим, спросил:

– Ну как, примем предложение, выдвинутое самим же Головановым?

Все согласились.

– Кого из присутствующих вы хотите назвать, кто бы проводил расследование полученной жалобы? – обводя рукой сидящих за столом, вдруг спросил меня Сталин.

– На ваше усмотрение, товарищ Сталин, кого найдете нужным.

– Против Маленкова вы не возражаете?

– Нет, товарищ Сталин, не возражаю.

– Ну что же, на этом и порешим, – заключил он.

Получив указания по дальнейшей боевой работе АДД, я уехал.

Через некоторое время позвонил Г. М. Маленков и предупредил меня, чтобы я никуда из Москвы не убывал.

На другой день я был вызван в ЦК. Будучи совершенно уверенным в том, что за мной ничего предосудительного нет, я как-то и не думал о том, кто и что мог обо мне написать. Явившись в кабинет секретаря ЦК, к своему удивлению увидел там командира полка В. С. Гризодубову. Поздоровавшись, я сел.

Мне было задано значительное количество вопросов, на многие из которых ответить я не мог. Среди таких вопросов были, например, такие: почему полк, которым командует Гризодубова, до сих пор не гвардейский, тогда как другой, организованный в то же время, уже получил гвардейское знамя? Почему командир полка получила мало наград? Почему Гризодубова до сих пор полковник, в то время как она единственная женщина-командир в АДД, и почему ее полк находится на положении пасынка? Почему к нему плохо относится командование? И ряд других вопросов.

В составе АДД находилось много десятков полков, которые входили в состав дивизий, а последние – в состав корпусов. На большинство поставленных вопросов ответить я, естественно, не мог. Сказав секретарю ЦК, что лично не занимаюсь вопросами деятельности отдельных полков, просил дать мне время разобраться. Такое время мне было дано, и я уехал.

На выяснение всех вопросов, поставленных передо мной секретарем ЦК, ушло несколько дней. Пришлось вызывать генерала В. Е. Нестерцева – командира корпуса, в состав которого входили дивизия и полк. Данные, полученные от командира корпуса и командира дивизии генерала В. И. Картакова о состоянии дел в этом полку, были весьма плохими. Большое количество летных происшествий, не связанных с выполнением боевых заданий, низкая воинская дисциплина среди личного состава. Командир же систематически отсутствовала в полку со ссылкой на необходимость встреч с кем-либо из членов Политбюро, причем уезжала, даже не поставив об этом в известность своего непосредственного командира. Даже изданные по Авиации дальнего действия приказы, в которых как командиру корпуса, так и Гризодубовой за плохое состояние дел в полку были объявлены дисциплинарные взыскания, никакого изменения в ее поведении и отношении к службе не произвели. Мне было доложено, что такое поведение имеет давнюю историю. Так, еще в 1942 году, когда шли тяжелые бои под Сталинградом и был ранен командир дивизии, Гризодубова без чьего-либо ведома бросила полк и улетела в Москву, а в январе 1944 года проделала то же самое под Ленинградом и не являлась в свою часть до возвращения последней на место своего постоянного базирования, и полком фактически командовал ее заместитель майор Запыленов.

– О каком же гвардейском звании полку может идти речь, товарищ командующий, если даже я, командир корпуса, имею от вас дисциплинарное взыскание за состояние дел в этом полку?! Что же касается наград, полученных лично Гризодубовой, то не ко всем наградам мы ее представляли, и получала она их и через голову командования и дивизии, и корпуса, прямо приказами по АДД, – закончил свой доклад генерал Нестерцев.

Слушая доклад командира корпуса, который непосредственно подчинялся мне – командующему АДД и мог в любое время обращаться ко мне, что он при всякой надобности и делал, я все больше недоумевал, почему он ни разу не сказал мне о творящихся безобразиях в подчиненной ему части. Не говоря уже о наличии явного неблагополучия в полку, всем нам было хорошо известно, что влекло за собой самовольное оставление части своим командиром во время войны. Случай явно беспрецедентный! Почему он обо всем этом молчал до тех пор, пока не потребовали у него объяснения? О его порядочности, честности, безусловном стремлении выполнять свой служебный долг знал я еще по Халхин-Голу, и сомнений тут быть не могло. Генерал Нестерцев явно что-то недоговаривал, а может быть, просто не хотел говорить.

– Виктор Ефимович! Можете вы мне попросту, по-товарищески рассказать, что заставило вас молчать по поводу поведения Гризодубовой? Ведь вы этим навлекали беду и на свою голову!

Долго молчал генерал, но наконец заговорил:

– Видите ли, Александр Евгеньевич, за время пребывания Гризодубовой в дивизии, которой я раньше командовал, а потом уже командуя и корпусом, видел я много упущений по службе с ее стороны и старался ей как-то в этом помочь, зная, что человек она невоенный. Когда я бывал в полку, в разговорах со мной она всякий раз подчеркивала свою близость к членам Политбюро нашей партии, называя каждого из них по имени и отчеству, и у меня из этих разговоров сложилось убеждение, что и на полк, которым она командует, поставил ее лично товарищ Сталин, о чем говорила она недвусмысленно. Свое отсутствие в полку она всякий раз объясняла поездками к высокопоставленным лицам для решения тех или иных вопросов для полка. Я предупреждал ее, что оставление части командиром – явление недопустимое, но докладывать вам об этом не хотел. Не желая, чтобы вопрос этот заходил далеко, я пытался уладить все на месте, но даже ваш приказ о взысканиях как мне, так и Гризодубовой положение в полку не изменил. Такие действия Гризодубовой показывали мне, что и командующий АДД для нее не управа. Вы извините, но это мнение существует у меня до сих пор. Вот почему я к вам по этому поводу и не обращался, – закончил Нестерцев.

Вот как бывает, когда старшие начальники, отдав те или иные приказы, не занимаются контролем их выполнения, хотя в данном случае для организации непосредственного выполнения изданного приказа в корпус и был направлен начальник штаба АДД генерал Шевелев. Однако, как стало ясно сейчас, пребывание в корпусе начальника штаба АДД положительных результатов не дало. За это надо было спрашивать не только с командования корпуса, но и с руководства АДД, систематически не проверявшего выполнение своего же приказа.

Конечно, здесь и речи не могло быть ни о продвижении по службе, ни о генеральском звании, ни о награждении, ни о гвардейском звании. Имея в своей жизни уже достаточный опыт разных дел, в том числе и со всякого рода жалобами, я понимал, что первопричиной подачи жалобы стала нерешительность, проявленная генералами Нестерцевым и Картаковым по отношению к подчиненному им командиру полка, которая этим воспользовалась и начала добиваться того, на что ни она, ни полк, которым она командует, не имеют никакого права. Однако, как я представлял себе, только эти факты не смогли бы привлечь внимания ни Сталина, ни членов Политбюро. Если бы было только это, не секретарю ЦК, а мне поручили бы разобраться во всем и результаты разбора доложить. Так и оказалось.

Собрав все данные, я доложил о готовности их изложить и вскоре был вызван в ЦК. Когда я зашел в кабинет секретаря ЦК, Гризодубова, как и в прошлый раз, была уже там. Поздоровавшись, я начал свой доклад. Начал почему-то с генеральского звания, сказав, что для получения его нужно командовать не полком, а по меньшей мере дивизией. «Так вы и двигайте ее на дивизию», – услышал я реплику Маленкова. Такой реплики я совсем не ожидал. Стало ясно, что разговор предстоит трудный. Второй вопрос был о присвоении полку гвардейского звания. Доложив о низкой дисциплине и большом количестве происшествий, я сказал, что полку, пока он не выправит положение, гвардейского звания присвоено быть не может.

– А кто вам сказал, что так плохо в полку?

– Это доложили мне командир корпуса и командир дивизии, – ответил я.

– Полку следует присвоить гвардейское звание, и вам надо это оформить, – услышал я в ответ. Это было указание, как видно, уже по решенному без меня вопросу.

– Я верю командиру дивизии Картакову и командиру корпуса Нестерцеву и представлять полк к гвардейскому званию считаю невозможным, – возразил я.

– Полк следует преобразовать в гвардейский! – подчеркнул секретарь ЦК, несколько повысив голос.

– Я этого делать не буду, товарищ секретарь ЦК! Не заслужившая этого часть не может быть гвардейской. Если вы считаете мой доклад неправильным, пошлите комиссию, и пусть она на месте проверит правдивость моего доклада вам. Или вы можете освободить меня от должности командующего и назначить на мое место другого товарища, который и оформит ваши указания. Я еще раз докладываю вам, – делать этого я не буду, и не потому, что я не хочу, а потому, что не имею на это никакого права, – уже повышенным тоном заговорил и я.

– А вам известно, что ваш Картаков по ночам стучится в дверь комнаты, где живет Гризодубова, и именно потому, что дверь остается закрытой, он чинит ей всякие козни! А вы еще заступаетесь за своего Картакова и верите ему!

Честно говоря, я даже как-то растерялся. Подобное в моей голове никак не укладывалось. Положение становилось серьезным, а интуитивные чувства подсказывали мне, что высказано еще не все, это лишь начало. Но прозвучавшие заявления – «ваш Картаков», «своего Картакова» – нарушили мою сдержанность. За все время от Г. М. Маленкова я не слышал ничего подобного. Как правило, он был вежлив, и за все время общения со мной он никогда не повышал голоса.

– А почему вы мне говорите «ваш Картаков», «своего Картакова»? – довольно резко спросил я. – Так обычно говорят о родственниках!

– А как называются люди, женатые на родных сестрах?! – последовал вопрос.

– А какое это имеет отношение ко мне? – изумившись, спросил я.

– Самое прямое. Ваша жена и жена Картакова – родные сестры, вот вы и стоите горой за своего Картакова! – услышал я ответ.

При всей серьезности положения я рассмеялся.

– Чему вы смеетесь? – недобрым голосом спросил Маленков.

– Смеюсь я не над тем, что вы сейчас мне сказали, а над своим положением, в которое попадаю второй раз, при самых серьезных обстоятельствах, по одному и тому же случаю. Когда у меня на бюро крайкома в Иркутске в 1937 году отбирали партийный билет, то одним из обвинений являлось то, что жена арестованного и уже расстрелянного председателя крайисполкома, обвиненного в шпионаже, являлась родной сестрой моей жены, хотя она, моя жена, ни разу и в глаза не видела ни этого председателя, ни его жены. Сейчас я нахожусь, как становится мне понятным, в не менее серьезном положении, и опять-таки появляется уже вторая родная сестра моей жены, хотя моя жена, так же как и в первом случае, не знает и в жизни ни разу не видела ни Картакова, ни его жены. Согласитесь, что это просто удивительно, но в обоих случаях, конечно, не смешно, если не сказать большего.

– Так Картаков не является вашим родственником? – спросил уже другим тоном секретарь ЦК.

– Он не мог и не может являться мне родственником. Познакомился я с ним за две недели до войны, в Смоленске, где он уже имел семью. Картаков был тогда заместителем командира одной из дивизий дальнебомбардировочной авиации, и прибыл он туда из Китая, где долгое время находился инструктором. Не раз я с ним встречался и во время войны, вернее, в самом ее начале. Он смелый, волевой товарищ и произвел на меня очень хорошее впечатление. Затем встретился я с ним, уже будучи командиром дивизии, в Москве, где он ждал назначение. Предложил ему должность командира тяжелого дальнебомбардировочного полка, на что он с радостью согласился. Так попал Картаков в дивизию, а потом вместе с дивизией вошел в состав АДД. Вот и вся «родственная история» с Картаковым. Что касается моей жены, то она и фамилии-то такой никогда не слыхала, не говоря уже о родстве.

– А почему же вы тогда присвоили ему сразу звание полковника, когда он был лишь майором? – задала вопрос уже Гризодубова.

Я не счел нужным отвечать на ее вопрос, но, услышав от секретаря ЦК: «Да, почему же?» – ответил:

– А вот об этом, товарищ секретарь ЦК, вам следует спросить уже не у меня, а лично у товарища Сталина. Я могу вам доложить лишь, как это звание было Картакову присвоено. Находясь в должности командира дивизии, я был вызван на доклад к товарищу Сталину, где попросил назначить майора Картакова на один из полков, входящих в состав дивизии, высказав свое мнение, что он подходит для такой должности. Поинтересовавшись, кем был Карта-ков до предлагаемого назначения и услышав, что был он заместителем командира дальнебомбардировочной дивизии, Сталин высказал удивление, почему он до сих пор майор. Присутствовавший главком ВВС генерал Жигарев, которому мы тогда подчинялись, доложил, что Картаков длительное время был в Китае и поэтому ему не успели присвоить очередного звания. «Человек назначается на ответственный полк, значит, и звание ему нужно присвоить соответственное», – сказал тогда Верховный. Приказом генерала Жигарева, как заместителя наркома обороны, Картакову было присвоено воинское звание полковника. Как видите, участие мое здесь невелико, а права присваивать звание полковника я по положению не имею и теперь. Это делается лишь приказом наркома.

Я хотел перейти к дальнейшему изложению поставленных передо мной вопросов, однако Маленков неожиданно прервал нашу встречу, попрощался и уехал. Это меня крайне удивило, так как теперь я уже был совершенно убежден в том, что он еще не высказал всего, что написано было на меня в жалобе. Уехал я из ЦК, так и не представляя себе, что будет дальше и чем все это закончится. В одном я был совершенно убежден: я правильно сделал, что отказался выполнить указание об оформлении материалов по преобразованию полка в гвардейский, хотя, конечно, знал, что решение это не секретаря ЦК и все по жалобе предварительно было решено наверху, – так выражались тогда мы, говоря о высшем руководстве. Однако знал я и то, как реагирует Верховный на вымысел и клевету…

Ждать развязки событий долго не пришлось. Очень скоро я был вновь вызван в ЦК. Когда я вошел в кабинет, Маленков поздоровался со мной и, не говоря ни слова, вызвал помощника и сказал, чтобы заходила Гризодубова. Когда она подошла к столу, секретарь ЦК поднялся со стула. Встал и я.

– Мне поручено объявить решение Политбюро по вашей жалобе, Гризодубова, – сказал Маленков. – За клевету в корыстных целях на своих непосредственных командиров, за попытку оклеветать маршала Голованова – командующего Авиацией дальнего действия, которому вверена партией и руководством страны ответственнейшая работа, за попытку дискредитировать в глазах руководства преданного Родине и партии полководца принято решение передать дело о вас в военный трибунал для привлечения к судебной ответственности, куда и передать имеющиеся материалы. А сейчас идите к товарищу Шкирятову – председателю Комиссии партийного контроля, там будет решен вопрос о вашей партийной принадлежности.

Я не хочу описывать здесь, что последовало за объявлением этого решения. На коленях, в слезах молила Гризодубова о прощении, почему-то больше обращаясь ко мне, чем к секретарю ЦК… Я невольно думал, сколько еще людей, невинных людей на белом свете страдает от всяких наговоров! Как может человек, которому были предоставлены все возможности принять участие непосредственно в войне, в разгроме ненавистного для всех врага, на что сейчас направлены все силы, все помыслы советских людей, вместо этого направить свою энергию, силы на достижение личных, корыстных целей, не останавливаясь ни перед чем, даже перед заведомым оговором и преднамеренной клеветой на старших своих товарищей, зная, что эти оговоры, эта клевета могут привести ни в чем не повинных людей и к печальному концу, но зато откроют ей путь к своим, заветным для нее, целям. Ослепленная открывшимися было перед ней возможностями, командир полка Гризодубова ни на минуту не задумывалась о возможной судьбе оговариваемых ею лиц. Вместо этого она уже видела себя первой в стране женщиной в мундире генерала… И вот теперь я должен буду предстать перед правосудием, хотя и в качестве потерпевшего, рядом с этим человеком?!

– Я не желаю связываться с этой женщиной! Я не желаю, чтобы моя фамилия, мое имя по любому, даже по такому случаю, упоминалось рядом с фамилией и именем этой женщины, товарищ секретарь ЦК! Избавьте меня от этого. Однако дальнейшее пребывание в коллективе воинов, честных воинов Авиации дальнего действия, ведущих войну с ненавистным врагом, нередко и жертвующих своей жизнью для разгрома этого врага, пребывание в коллективе человека, который вместо разгрома врага ставит перед собой корыстные цели, для достижения которых не останавливается даже перед оговором и клеветой, пребывание такого лица среди воинов АДД считаю невозможным.

– Идите отсюда! – обращаясь к Гризодубовой, сказал секретарь ЦК.

Повторять эти слова не пришлось.

Когда мы остались вдвоем, Маленков рассказал мне, как жалоба попала к Верховному. Передал ее по просьбе Гризодубовой прямо Сталину один из руководящих работников. Когда же он, секретарь ЦК, докладывал первые же результаты разбирательства, товарищ, передавший жалобу и присутствовавший при этом, чувствовал себя весьма неважно. Сталин спросил его, слышит ли он то, что докладывают, на что последовал ответ:

– Она так убедительно, товарищ Сталин, обо всем говорила, что не поверить ей было невозможно!

Здесь же было подтверждено ранее принятое решение по жалобе, что секретарь ЦК и выполнил. Но, сказал он, Сталин затем сказал:

– Если я действительно знаю Голованова, связываться с Гризодубовой он не будет.

– Как видите, Верховный оказался прав!

Это был единственный такой случай в АДД за все время войны.

Из Авиации дальнего действия Гризодубова была убрана. Командиром полка вместо нее назначили уже упоминавшегося майора Запыленова, хорошего и опытного командира. За считаные месяцы под его руководством полк добился значительных успехов и уже осенью того же года был преобразован в гвардейский. Запыленов же стал подполковником.

Эпизод этот приведен здесь для того, чтобы показать, что в то время за неблаговидные поступки взыскивали, невзирая ни на заслуги, ни на Звезды и ордена, ни на занимаемое положение, подчеркивая этим, что нет в партии ни менее ответственных, ни более ответственных лиц, все должны нести ответственность за свои поступки, и чем выше по своему положению человек, тем и спрос с него больший.

В мае продолжались операции по выполнению задач третьего удара. Авиация АД способствовала войскам 4-го Украинского фронта в Крыму, уничтожая живую силу и технику противника в районе Севастополя и плавучие средства в порту. Так, по судам и транспортам противника, находившимся в бухтах Казачья, Стрелецкая, Камышевая, а также по его войскам севернее, южнее и юго-восточнее Севастополя в пределах 3–8 километров, было сделано 1011 самолетовылетов. В бухтах возникли пожары, горели плавучие средства, а подвергшиеся бомбардировке войска понесли значительные потери.

В то же самое время мы вели боевую работу и в полосах 1-го и 3-го Украинских фронтов, препятствуя железнодорожным перевозкам войск и техники противника, нанося удары с воздуха по железнодорожным узлам Львов, Самбор, Рава-Русская, Стрый, а также уничтожая идущие эшелоны на перегонах дорог, подходящих к этим узлам. Очень эффективно действовали наши самолеты-охотники. Ведя обстрел пулеметно-пушечным огнем, они поджигали эшелоны, выводили из строя паровозы, создавая тем самым пробки и нарушая весь график движения, блокировали в момент ударов по крупным узлам близрасположенные аэродромы противника, подавляли различные средства ПВО. Охотники вели огонь с низких высот от 100 до 700 метров. Я уже говорил о том, что после установления на самолетах-охотниках пушек, которые в боевом положении выпускались из фюзеляжа и вели огонь, изменяя угол своего положения таким образом, что самому самолету не нужно было менять своего горизонтального положения, так как, если можно так сказать, ствол пушки сам ходил за целью, – результативность боевых действий охотников еще больше повысилась. Имея значительный запас боеприпасов и топлива, такой охотник отправлялся или в свободный полет по железнодорожным магистралям, где расправлялся с эшелонами врага, или направлялся в район нанесения нашими самолетами массированного удара, где уничтожал и выводил из строя прожектора и зенитные средства обороны.

В преддверии готовившегося пятого удара АДД в интересах 1-го и 2-го Белорусских фронтов начала действовать по железнодорожным узлам и коммуникациям, находившимся в полосах действий этих фронтов. В первой половине мая были нанесены удары по Брестскому, Люблинскому, Хелмскому, Минскому, Барановичскому железнодорожным узлам, а также станциям, расположенным на железнодорожных магистралях, подходящих к этим узлам. В налетах принимали участие крупные группы самолетов. По полученным данным, кроме значительных потерь на железнодорожном узле в Бресте, на расположенном вблизи аэродроме были уничтожены все самолеты и несколько сот гитлеровцев. На узле Хелм, кроме разбитых эшелонов, уничтожено более тысячи фашистов, а из частично разрушенной тюрьмы бежало более 3000 заключенных.

Большие потери понес противник и на других подвергавшихся массированным ударам узлах железных дорог. В этой операции принимало участие 956 самолетов.

В полосах 1-го и 2-го Прибалтийских фронтов части и соединения АДД также вели в основном боевые действия по уничтожению эшелонов и разрушению путей на железнодорожных узлах Резекне, Двинск, Полоцк, Идрица и бомбили войска противника в районе пунктов Пышно и Березино (14 километров северо-западнее и 30 километров западнее города Лепель), а также в районе самого Лепеля. По указанным объектам произведено 809 самолето-вылетов.

В интересах Ленинградского фронта сделано 572 вылета по железнодорожным узлам Тапа, Тарту, станции Нарва и сланцеперегоночному заводу, что в 40 километрах юго-западнее Нарвы. Возникшие пожары наблюдались экипажами с большого расстояния.

Вторая половина мая ушла у нас на перебазирование. Советско-германский фронт переместился далеко на запад, и затрачивать большое количество горючего для полетов над своей территорией было явно нецелесообразно. Передвинуть же большое количество частей с их громоздкими тылами, не нарушая боевой деятельности, было просто невозможно. Срок перебазирования был дан Ставкой до 1 июня. В июне, как известно, должны были начаться четвертый и пятый удары. Главное внимание было обращено на подготовку пятого удара под кодовым наименованием «Багратион», к которому нужно было надлежащим образом подготовиться, сосредоточив необходимое количество топлива и боеприпасов на новых аэродромах.

В мае фронтовые части и подразделения ГВФ перевезли около 34 000 человек личного состава, из них солдат и офицеров более 26 000 человек и около 3000 раненых, а также около 4000 тонн груза. Как и в предыдущий месяц, основная работа была произведена для Украинских фронтов. За март-апрель здесь было перевезено около 22 000 человек рядового и офицерского состава и 1300 тонн различного военного груза. За успешную работу по обеспечению операций в Крыму 2-му авиаполку 1-й транспортной дивизии приказом Верховного главнокомандующего было присвоено наименование «Севастопольский» (командир полка А. И. Семенков).

В тыл врага летало 672 самолета, из них 533 к партизанам. Особо сложными были полеты в Белоруссию, где немецкие каратели захватили основные партизанские посадочные площадки и где связь со многими отрядами была нарушена. Летчикам 105-го гвардейского авиаполка ГВФ приходилось разыскивать партизан, восстанавливать с ними связь, сбрасывать им боеприпасы, медикаменты, подчас под огнем наземных войск противника. Самоотверженная работа летного состава дала возможность партизанам обороняться против наступающих карателей и выходить из окружения.

За первую половину мая боевыми частями и соединениями АДД было произведено 4702 самолето-вылета. Продолжалось обеспечение войск боеприпасами и горючим. Так, перевезено для 1-го и 2-го Украинских фронтов около 450 тонн боеприпасов и 140 тонн горючего, а всего около 750 тонн груза и 2300 человек личного состава, в том числе 1600 раненых.

Перед тем как перейти к изложению дальнейших событий, следует сказать, что после освобождения Крыма наши войска, ведущие боевые действия на южном фланге советско-германского фронта, за счет переброски с запада войск противника встречали все большее и большее сопротивление. Бои стали принимать затяжной характер, а соотношение сил, сложившееся к этому времени, говорило о том, что для ведения дальнейших активных наступательных операций на данных направлениях нужны значительные силы и средства, для накопления которых требуется определенное время. Главные же операции в летней кампании 1944 года, по замыслу Ставки, должны были развернуться в Белоруссии, где, как помнит читатель, были сосредоточены крупные силы группы армий «Центр», а также часть сил 16-й армии из группы «Север» и танковых дивизий из группы армий «Северная Украина». Для того чтобы противник не мог усиливать свои войска, находившиеся в Белоруссии, за счет других, не ведущих активной боевой деятельности войск, было решено предварить предстоящую Белорусскую операцию боевыми действиями войск Ленинградского, а затем Карельского фронтов. Эти операции Ленинградский фронт начал 10 июня, а Карельский – 21-го. Вслед за Карельским фронтом должны были начаться боевые действия наших фронтов в Белоруссии, а за ними вновь развернуться боевые операции на Украинских фронтах. Такая последовательность, а правильнее – наслоение операций одна на другую, по замыслу Ставки, не должны были дать противнику возможности свободного маневрирования по всему фронту своими силами и средствами, что при проведении этого замысла в жизнь полностью и подтвердилось.

Считал бы нужным остановиться еще на одном, мне кажется, немаловажном моменте. Планируемые и проводимые операции фронтов до этого, как правило, были известны лишь тем командующим, которые их выполняли. Другие же командующие обычно не были в достаточной степени об этом осведомлены. Более того, даже предварительная подготовка фронтовых операций велась весьма узким кругом лиц из руководства фронта. Это, конечно, имело свои положительные результаты, пресекалась в какой-то степени возможная утечка информации о готовящейся операции, однако такое положение вызывало и определенные недостатки, я бы даже сказал, имело и прямо отрицательные последствия. Нетрудно себе представить, в каком положении находился тот или иной командующий фронтом, проводящий операцию и не могущий представить себе общую обстановку на всех фронтах, что имело, конечно, для него огромное значение. Командующий фронтом – это не тактик, то есть человек, видящий перед собой поле боя и решающий задачи, если можно так выразиться, в пределах практической видимости. Командуя фронтом, человек может только тогда обоснованно принимать решения или дать то или иное предложение по поставленной перед ним задаче, когда он знает общее положение на фронтах, о проводимых там операциях и последующих наметках.

Объем мышления всегда должен соответствовать по меньшей мере объему той работы, на которую поставлен человек, если не сказать больше. В то же самое время всякому объему мышления должен соответствовать и объем получаемой информации. Каков объем информации, таков и объем мышления. Речь, конечно, здесь идет о людях, которые в соответствии с занимаемой должностью способны осмыслить и освоить тот объем информации, который они могут получать. Таким образом, если объем информации меньше того, что может освоить объем мышления, то и качество выполняемой работы будет соответствовать лишь тому объему информации, которая в данном случае получена.

И вот при подготовке наступательной операции в Белоруссии командующие фронтами, которые должны были принимать в ней участие, получили заблаговременно полную информацию о замыслах Ставки и месте каждого из них в проведении предстоящих боев. Я не могу утверждать категорически, но, насколько мне известно, таких объемных информаций раньше не делалось. И дальнейший ход операции показал, как сумели использовать полученную информацию командующие фронтами в своей деятельности и какие это дало результаты.

Здесь мне вновь хочется подчеркнуть «удельный вес» собственно командующих фронтами. Дело в том, что в изданной мемуарной литературе как-то не особенно чувствуется присутствие этих командующих на своих фронтах, где в то время находились представители Ставки Верховного главнокомандования. А так как эти представители до второй половины 1944 года, как правило, были на фронтах, выполняющих важные боевые задачи, то командующие этими фронтами являлись вроде бы лишь участниками принимаемых решений. Лишь после проведения Белорусской операции такое представительство было в основе своей ликвидировано и командующие фронтами уже сами, непосредственно общались с руководством, минуя иные инстанции, хотя я должен сказать, что за время всей войны мне не довелось встречаться на фронтах с кем-либо из представителей Верховного главнокомандования, которые принимали бы те или иные решения без предварительного обсуждения их с командующим фронтом с последующим докладом решения высшему руководству. Речь идет, конечно, о принятии каких-либо ответственных, серьезных решений.

Вот я и хочу остановиться здесь на некоторых примерах, где подчеркивается, что все же главным ответственным лицом на фронте, отвечавшим за все, что там происходит, являлся в первую очередь командующий фронтом. Он первый нес ответственность за действия своих войск, и с него, а не с кого-либо другого спрашивали, если поставленные перед фронтом задачи оказались невыполненными.

В ходе подготовки Белорусской операции было много вопросов, по которым в процессе их решения имелись и различные мнения. Удивительного в этом ничего нет, так как в решении любого дела, тем более военного, могут быть не похожие друг на друга предложения, а следовательно, и различные подходы к их решению. Однако на войне все становится ясным и понятным, когда дело уже сделано и когда можно уже точно сказать, кто был более прав и кто менее или совсем не прав. Но вот вопрос, в чью пользу следует решить предлагаемые, не похожие друг на друга, варианты. Ведь раз они противоположны и не похожи друг на друга, значит, и методы их решения совершенно различны! Однако как один, так и другой вариант имеют свои обоснования, и, конечно, серьезные обоснования, и отмахнуться от какого-либо из них просто так, не приведя достаточных для этого причин, нельзя, а решать вопрос надо. Вот в такое положение и был поставлен Верховный, когда обсуждался вопрос, как начинать операцию «Багратион» и где наносить главный удар.

Командующий 1-м Белорусским фронтом генерал К. К. Рокоссовский предложил начать операцию на своем фронте нанесением сразу двух главных ударов на его правом крыле. Предложение было необычное. До сих пор при прорыве подготовленной обороны противника всегда наносился один главный удар, остальные удары были вспомогательными, дабы поначалу противник не смог определить, на каком направлении мы планируем решительный успех операции. Г. К. Жуков и Генеральный штаб были категорически против двух главных ударов и настаивали на одном – с плацдарма на Днепре, в районе Рогачева. Верховный тоже придерживался такого мнения. Ведь на участке нанесения главного удара должно сосредоточиваться максимальное количество всех сил и средств, и поэтому предлагаемый Рокоссовским вариант половинил эти силы и средства, что, на первый взгляд, являлось просто недопустимым, если не сказать больше. Если бы это предлагал не Рокоссовский, предложение при наличии таких оппонентов, образно говоря, было бы пропущено мимо ушей, в лучшем случае – как необдуманное, в худшем – как безграмотное. Однако Константин Константинович не относился к легкомысленным людям, а его, может быть, и не совсем, на первый взгляд, обоснованные, а вернее, не совсем, казалось бы, понятные предложения на практике оказывались правильными, когда они принимались, как это было в Сталинградской битве, где по его предложению ликвидация окруженного противника была сосредоточена в одних руках и успешно завершилась. И наоборот, на Курской дуге его предложение объединить оборону в одних руках, как я уже писал, было отвергнуто, и какие сложности возникли в связи с этим…

Было ясно, что кто-кто, а Рокоссовский необдуманных предложений не будет ни вносить, ни отстаивать.

Верховный предложил Константину Константиновичу пойти в другую комнату и еще раз подумать, прав ли он. Когда Рокоссовский был позван, он доложил, что своего мнения не изменил. Вторично ему было предложено пойти и еще раз подумать. Когда он вторично был приглашен в кабинет Верховного, Рокоссовский знал, какие последствия могут быть в случае неуспеха в выполнении его плана, и все-таки, будучи уверенным в правильности своего предложения и в том, что нанесение одного удара с плацдарма в районе Рогачева не приведет к успеху, он, как и первый раз, решительно держался своей точки зрения. Верховному стало совершенно ясно, что только глубоко убежденный в правильности своего предложения человек может так упорно настаивать на его выполнении. Предложение Константина Константиновича было принято, несмотря на неснятые возражения. Верховный, принимая предложение, сказал, что такая настойчивость командующего является гарантией успеха. И Рокоссовский оказался прав, что мы увидим из дальнейших событий.

Этим одним, я бы сказал, весьма показательным примером хотелось показать «удельный вес» командующего фронтом при принятии того или иного решения, а также прямую связь Верховного с непосредственными исполнителями тех или иных операций, где весьма нередко последнее слово оставалось за тем, кто проводил в жизнь решения Ставки. Конечно, такие командующие брали на себя какую-то и личную ответственность, настаивая на своем предложении.

И не только с командующими фронтами имел непосредственную связь Верховный. Он в любое время мог связаться с любым человеком и, независимо от докладов, вел разговоры, можно сказать, напрямую с непосредственными исполнителями того или иного дела, мероприятия. Это очень хорошо знали мы все. Тем более такие разговоры бывали обязательно с теми товарищами, которые имели свое мнение, отличающееся от вносимого предложения. Каждому было известно, что в любое время можно обратиться к Верховному, если ты не согласен с проводимыми мероприятиями старших товарищей, зная, что каких-либо последствий от этого быть не может.

Примеров этому много. Вот один из них. Командующий армией А. В. Горбатов был не согласен с тем, как использовалась его армия командующим фронтом К. К. Рокоссовским. Он написал по этому поводу рапорт, который и был направлен высшему командованию. Хотя решение Рокоссовского по использованию армии и было утверждено, оба они дружно работали в ходе Белорусской операции.

Было как-то само собой понятно, что каждый имеет право отстаивать свое мнение, свою точку зрения, не видя в этом каких-либо неблаговидных намерений. Нередко, я бы усилил это, сказав – весьма нередко, обращавшиеся получали положительные решения по своим предложениям, и это совсем не являлось причиной нарушения нормальных отношений со своими, выше их стоящими по служебной лестнице, товарищами. Какое огромное преимущество имеет любой человек, стоящий в руководстве того или иного дела, когда докладывающий товарищ знает, что за неточным докладом того или иного вопроса может последовать немедленная проверка или по телефону, или вызовом того лица, о деятельности которого докладывается.

…Да, много интересного с точки зрения военного искусства было за период подготовки и проведения Белорусской операции начиная с объединения двух фронтов, где линия, правильнее, передний край 1-го Белорусского фронта шел на протяжении порядка 900 километров; где впервые были нанесены одним фронтом два главных удара на его правом крыле, и не просто были нанесены, а в сложившихся географических условиях это было, как потом оказалось, наиболее обоснованным решением из всех предложенных. Военный талант К. К. Рокоссовского в подготовке и проведении этой операции бесспорен. Можно было бы, конечно, написать и о всех «котлах», в которые попадали войска противника, и всем том разгроме гитлеровских полчищ во время этой операции, однако это является делом непосредственных фронтовых руководителей, а автор опишет здесь боевые действия АДД как в подготовительный период, так и в ходе самой операции. Хочу здесь только сказать, что Белорусская операция в целом ждет своих исследователей, ибо она даже в книге Г. К. Жукова «Воспоминания и размышления» отображена недостаточно. Во всяком случае, даже у непосредственных участников этой операции описанное в книге не создает впечатления того огромного размаха боевых действий, какой имел место на самом деле, и не отводится надлежащего места тем командующим и их войскам, которые ее проводили.

При проведении Белорусской операции у командующего 1-м Белорусским фронтом К. К. Рокоссовского находился мой заместитель Николай Семенович Скрипко. За участие в этой операции он был удостоен ордена Кутузова 1-й степени.

А сейчас перехожу к боевым действиям АДД в июне 1944-го. Может быть, это покажется несколько странным, но непосредственно в четвертом ударе АДД принимала незначительное участие. Из более чем 8000 самолето-вылетов лишь около 400 было сделано в интересах войск, принимавших участие в нанесении четвертого удара. Основное внимание было обращено на подготовку и проведение Белорусской операции 1, 2, 3-м Белорусскими и 1-м Прибалтийским фронтами. Как помнит читатель, уже в мае части и соединения АДД начали действовать в основном по железным дорогам в полосе предполагаемого наступления, дабы, с одной стороны, нарушить снабжение и перевозку войск противника, а с другой – длительными по времени ударами с воздуха не вызвать настороженности у противника на этом направлении.

В июне, в подготовительный период и в первые дни самой операции, мы произвели в интересах указанных выше фронтов 6053 самолето-вылета. За этот период авиация ДД уничтожала скопления железнодорожных эшелонов, разрушала пути и станционные сооружения на железнодорожных узлах, станциях и перегонах на участках Орша – Минск – Барановичи, Лунинец – Пинск – Янув и дорогах, подходящих к ним, по которым производилась переброска вражеских войск и техники; бомбардировала аэродромы противника; наносила массированные удары по укрепленным районам, обеспечивала прорыв оборонительной полосы противника, а в районе севернее и северо-западнее Борисова бомбила скопление пехоты, танков и артиллерии противника, содействуя прорыву бегомльско-лепельской группировки наших партизан из окружения.

Ударам с воздуха подвергались железнодорожные узлы Минск, Барановичи, Молодечно, Осиповичи, Орша, Лунинец, Полоцк, станции Толочин, Борисов, Оболь, Погорельцы, Лахва, Мальковичи и др. Удары, как правило, наносились массированно, и в зависимости от загруженности узлов эшелонами количество самолетов в каждом из них доходило до двухсот и более. Всего по железным дорогам было сделано более 3000 самолето-вылетов. Здесь нет возможности описывать результаты каждого удара. Однако следует отметить, что они не только серьезно нарушили движение на магистралях, но и нанесли огромный ущерб противнику как в живой силе, так и в технике.

Обороняющиеся войска противника подвергались также массированным ударам. Так, в районе населенных пунктов Грязевица, Кобеляки, Шибаны, Буды, Чертки, Жабыки (5–24 километра северо-восточнее Орши) наносили удары с воздуха по пехоте, артиллерии и оборонительным сооружениям более трехсот самолетов. По артиллерии и оборонительным сооружениям в районе Застенки, Заложье (46 километров западнее Мстиславля) наносил удар 231 самолет. Оборонительные сооружения противника в районе Петровки, Плясоново, Цыгельня, Тихиничи, Веричев и др. (11–17 километров северо-западнее Рогачева) бомбили 280 самолетов, а в районах Козловка, Гомза, Селище, Лип-ники (43–48 километров южнее Бобруйска) били противника 166 бомбардировщиков. По узлу же шоссейных дорог в районе Титовка (4 километра восточнее Бобруйска), где находилось скопление войск и техники противника, был нанесен разовый массированный удар 233 самолетами. Всего по войскам и технике противника в начальный период операции наносили удар 1314 самолетов.

Здесь будет уместным сказать, что оборона противника на 1-м Белорусском фронте была прорвана вначале именно на том участке, где наносился второй главный удар, на проведении которого, как помнит читатель, так упорно настаивал К. К. Рокоссовский. На находившиеся здесь войска 65-й армии, которыми командовал генерал П. И. Батов, пользовавшийся у Рокоссовского большим авторитетом и доверием и которому поручал Константин Константинович особо ответственные задачи – так было под Сталинградом, при форсировании Днепра, так стало и здесь, в Белорусской операции, – была возложена задача: прорвать и преодолеть подготовленную оборону главной полосы противника. Здесь же на командном пункте армии находился и сам командующий фронтом. Войска 65-й армии с честью справились с поставленной задачей. В первой половине дня все пять линий траншей противника были прорваны, в этот прорыв был введен танковый корпус, и к исходу первого дня ширина прорыва достигла по фронту до тридцати километров, а глубина до двадцати. В прорыве обороны противника участвовала также и 28-я армия генерала А. А. Лучинского. На другой день в этот прорыв была введена конно-механизированная группа генерала И. А. Плиева, в результате чего противник начал отвод своих войск на север и северо-запад.

По-другому сложилась обстановка на плацдарме, откуда главный удар наносили войска 3-й и 48-й армий и где на командном пункте командующего 3-й армией генерала А. В. Горбатова находился Г. К. Жуков. В первый день наступления войска этих армий встретили упорное сопротивление противника, нам удалось захватить лишь первые две траншеи. Полностью оборона противника была прорвана лишь в последующие дни.

Аэродромы, с которых противник производил налеты по нашим войскам, все время были в поле нашего зрения. Под воздействием бомбардировщиков АДД были аэродромы Минского, Пинского, Оршанского аэроузлов. Мы бомбили аэродромы: Лошица, Мачулище, Балбасово, Зубово, Белосток, Барановичи, Бобруйск, Лунинец, Борисов, Докудово. По ним наносили удары 1677 самолетов. Только по полученным от наших разведчиков данным, полностью был выведен из строя аэродром Барановичи с находившимися там 43 самолетами, на аэродроме Мачулище было разрушено несколько ангаров, уничтожено на аэродроме 25 самолетов, подожжено до 20 зданий, погибло большое количество солдат и офицеров противника. По-прежнему успешно вели боевую деятельность и самолеты-охотники.

И все-таки нужно сказать, что ночные перехватчики противника действовали. Каждую ночь в каждом боевом вылете завязывались ночные воздушные бои с вражескими истребителями. Только в одном из корпусов за это время было проведено 26 воздушных боев, в которых мы потеряли 12 самолетов. Видимо, локационное наземное хозяйство в этой полосе оборонительных действий противника было организовано умело, потому что наводились перехватчики на наши самолеты довольно точно. Аппаратура на самих перехватчиках, позволявшая видеть наши самолеты после сближения с ними при помощи наземных локаторов, тоже, по всей вероятности, была надлежащей. Больше десятка этих перехватчиков было сбито нашими экипажами, но и мы от них несли значительные потери. В сложившихся условиях зенитные средства противника, при наличии у нас средств их подавления, уже не играли той значительной роли, которую приобрели немецкие истребители-перехватчики. Опять борьба с ними стала для нас проблемой номер один. Опять появилась металлизированная бумага, которая на первых порах приносила нам все-таки известные результаты, однако достаточного количества такой бумаги для того, чтобы обеспечить все самолеты, в то время не имелось, и приходилось надеяться больше всего на внимательность и слаженность действий самого экипажа.

Общее наступление фронтов, участвовавших в Белорусской операции, было столь стремительно, что тылы не всегда успевали обеспечивать подвижные и передовые части своих войск необходимым количеством боеприпасов и топлива. Эту задачу взяла на себя авиация. Так, только для войск 1-го Белорусского фронта боевыми самолетами в последние дни июня было доставлено около 200 тонн боеприпасов и горючего.

Не оставались без воздействия АДД войска противника и на южных участках нашего фронта. Несмотря на то что наступательные операции на Украине временно были приостановлены, мы продолжали вести там боевые действия с целью держать противника в напряжении, нанося удары в районах Кишинева и Ясс по железнодорожным узлам, а также войскам и технике. Сделали мы туда более 1250 самолето-вылетов, и, по перехваченным донесениям противника, он в результате этих налетов понес большие потери.

Июль 1944 года был одним из наиболее напряженных месяцев боевой работы АДД. Содействуя наступлению войск 1-го Прибалтийского фронта, Авиация АД уничтожала скопление эшелонов на крупных железнодорожных узлах на дорогах Рига – Инстербург, Полоцк – Паневежис, разрушала переправы противника через реку Западная Двина, а также вела разведку интенсивности движения эшелонов противника по железным дорогам перед линией фронта.

По железнодорожным узлам Рига, Митава, Шяуляй, Тильзит, Инстербург, Полоцк, Двинск, Крустпилс и переправам у городов Дрисса и Двинск было произведено 2302 самолето-вылета. Аэрофотосъемкой было зафиксировано большое количество горящих эшелонов, складов, станционных зданий. Прямым попаданием был разрушен железнодорожный мост через реку Неман, а у города Дрисса прямыми попаданиями разрушена переправа через реку Западная Двина.

Мы держали под воздействием также и железнодорожные магистрали, расположенные в полосах наступления Белорусских фронтов, по которым проходили перевозки отступающего противника. Уничтожали войска и технику, нарушали планомерный отход гитлеровцев. Ударам подвергались магистрали: Вильно – Варшава, Молодечно – Седлец, Минск – Демблин, Лунинец – Брест.

На магистрали Вильно – Варшава были нанесены удары с воздуха по железнодорожным узлам. В связи с интенсивными перевозками узлы, как правило, были забиты эшелонами, что при массированных ударах давало соответствующие результаты. Здесь так же, как и в полосе Прибалтийского фронта, на всех узлах аэрофотосъемкой было зафиксировано большое количество горящих эшелонов, пристанционных зданий, складов. Отмечены на ряде узлов и пожары, охватывающие значительные площади. Например, на узле Вильно было зафиксировано десять горящих эшелонов, а в следующий раз из двадцати находившихся там эшелонов в ходе бомбежки горели семь; на железнодорожном узле Прага было зафиксировано 47 пожаров. Правильно поступали командующие фронтами, ставя задачи по нанесению ударов на железнодорожных магистралях. Нигде в другом месте не может быть такого компактного сосредоточения как войск, так и техники противника. На боевое применение на магистрали Вильно – Варшава летало 1608 самолетов.

Авиация дальнего действия наносила также удары по железнодорожным станциям и транспортным узлам на дороге Молодечно – Седлец и на магистрали Минск – Демблин. На железной дороге Лунинец – Брест подверглись ударам узлы Лунинец и Янув. Приведу лишь один пример. В Брест 8 июля прибыли две пехотные дивизии противника со стороны Ковеля. Они и были накрыты нашими бомбардировщиками в ночь на 9 июля в районе железнодорожного узла. Кроме разбитых 30 эшелонов и 20 паровозов, кроме уничтоженных интендантских складов, кроме разрушенных казарм в предместье Бреста – Граевки, где уничтожено много солдат и офицеров противника, большие потери понесли и указанные пехотные дивизии. За трое суток из-под обломков было извлечено до 3000 уничтоженных фашистов.

Около тысячи самолетов действовали непосредственно по войскам и технике противника, ведущим оборонительные бои.

На боевое применение в интересах Белорусских фронтов АДД сделала в июле 5590 самолето-вылетов, а для обеспечения боевых действий передовых и подвижных частей фронтов и доставке им горючего, боеприпасов, продовольствия мы произвели 2106 вылетов на боевых самолетах. Фронтовые подразделения ГВФ справиться с таким объемом перевозок, естественно, не могли, хотя и располагали для обеспечения Белорусской операции парком примерно в 250 самолетов. Однако большинство этого парка состояло из легких машин.

Переброска всего необходимого фронтам только боевыми частями и соединениями АДД выглядит следующим образом. Войскам 1-го Белорусского фронта доставлено: 1466 тонн груза, из них 765 тонн горючего, 341 тонна боеприпасов и 127 тонн продовольствия. Кроме этого, доставлено 4217 человек личного состава. 2-й Белорусский: 706 тонн груза, из них 598 тонн – боеприпасы. Вывезено 1500 раненых. 3-й Белорусский: 391 тонна, из них горючего 186 тонн, 52 тонны боеприпасов и 1827 человек. Войскам 1-го Прибалтийского доставлено 2770 тонн, из них 157 тонн боеприпасов и 97 горючего.

Из приведенных цифр мы видим, что одного лишь горючего было доставлено войскам более тысячи тонн. Этим топливом можно было обеспечить многие и многие тысячи автомашин и танков, а доставленные в еще большем количестве боеприпасы давали возможность подвижным и передовым частям фронтов вести боевые действия до подхода своих тылов.

Следует сказать и о работе фронтовых частей ГВФ как во время подготовки Белорусской операции, так и в период ее проведения. Они сделали за этот период почти 35 000 самолето-вылетов, перевезли более 48 000 человек, из которых более 5000 – раненых, доставили около 1500 тонн боеприпасов и вооружения. За это же время они сделали почти 800 полетов в тыл врага и доставили туда 307 тонн военного груза, и, как обычно, почти весь этот груз, а именно 296 тонн, составили боеприпасы. Перевезено также более тысячи людей. Обеспечивали пятый удар: 62, 120, 105-й гвардейские, 9-й Отдельный полк и 1-я транспортная дивизия ГВФ.

Хочу здесь привести один из эпизодов их работы. Из Калининской области нужно было вывезти детей партизан в связи с тем, что предстояли боевые действия, связанные с готовящимся наступлением наших войск. Наличие большого количества детей, которые могли пострадать при проведении боевых операций, естественно, не могло сопутствовать успешной деятельности партизан. Было принято решение вывезти детей. Выполнение задачи было возложено на часть, которой командовал майор Седляревич. К партизанам был совершен 391 вылет и доставлено для их боевых действий 67 тонн боеприпасов. Обратными рейсами вывезено 1629 детей и 226 раненых и женщин, среди которых 93 матери. И это все сделано с неблагоустроенных партизанских площадок буквально под носом у немецких гарнизонов в условиях действий карательных отрядов! Только звено лейтенанта Суницкого выполнило 100 полетов в тыл врага и вывезло оттуда 545 детей. Пилот этого звена младший лейтенант Курочкин вывез 175 человек, а сам Суницкий – не менее 200. В выполнении этого задания проявили мужество и отвагу летчики Борисенко, Козлов, Харченко, Савин, Лобженидзе, Кулагин, Тутаков и другие. Они перевозили в одном самолете По-2 по восемь – десять ребятишек. Вскоре полк стал именоваться 97-м Отдельным Краснознаменным полком ГВФ.

А вот и результат – только за пять дней наступательных операций 2-го Прибалтийского фронта партизаны разбили шесть гарнизонов противника, уничтожили и взяли в плен до 2000 гитлеровцев, освободили 2160 советских граждан, угонявшихся немцами на запад, а также захватили большое количество трофеев.

Самолеты связи имели в ходе Белорусской операции особо важное значение. В самый разгар операции нередко было трудно найти свои части. Окружая противника, создавая «котлы», наши войска не останавливались для их полной ликвидации, а продвигались стремительно вперед, и с ними нужно было держать связь. Нужно сказать, что самолеты связи работали четко и обеспечивали командованию управление войсками. Наши подвижные части находились уже западнее Минска, а серьезные бои шли еще далеко на востоке, где была окружена крупная группировка противника. Немало подразделений, частей и соединений противника пытались самостоятельно пробиваться на запад, просачивались там, где не было сплошного фронта между нашими войсками, и бывали случаи, когда они выходили на наши тылы, уже переместившиеся за своими частями. Так было и с некоторыми фронтовыми подразделениями ГВФ, которым приходилось вступать в бой на земле с неожиданно появившимся противником. Нужно сказать, что такая неожиданность бывала взаимной. Наши подразделения ГВФ уничтожили и взяли в плен при этих встречах 67 гитлеровцев.

В июне 1944 года, когда шла интенсивная подготовка к проведению Белорусской операции, я находился на фронте и проверял готовность частей и соединений АДД для участия в ней.

В четыре или в пять часов утра, закончив работу в штабе 5-го корпуса АДД, мы разошлись немного отдохнуть. Это было в Житомире. Размещался я со своей небольшой оперативной группой в двухэтажном домике, на втором этаже. Было душно. Лег я в постель в одних трусах, подводя мысленно итоги проведенной за день работы и планируя ее на следующий. Внезапно я почувствовал, что остановилось сердце. Это было тем более неожиданно, поскольку работу собственного сердца, зная о существовании этой весьма важной части организма у человека, я никогда не ощущал. В голове мелькали мысли – почему могло остановиться сердце, а главное, почему я чувствую, что оно у меня остановилось? Лежа не двигаясь, в недоумении старался я определить – соответствует ли действительности мое ощущение, что сердце остановилось и не бьется. Длилось это короткий отрезок времени, а затем я физически ощутил, что перестал дышать! Еще не веря этому, попытался вздохнуть, однако попытки оказались тщетными. Мелькнула мысль – не сон ли это?! Но действительность полностью опровергала такую возможность. И вот самое интересное случилось дальше! Какая-то сила, действующая вне сознания, но заставившая ей подчиниться, мгновенно подняла меня с постели, швырнула в соседнюю комнату, где размещались мои товарищи, и я со второго этажа выпрыгнул в открытое окно! Произошло все вышеописанное в считаные секунды. Дать объяснение своему поступку не могу до сих пор. Видимо, действовал здесь инстинкт самосохранения, безотчетный инстинкт человека, борющегося за существование…

Удар о землю, вероятно, сделал свое дело, и я задышал. Однако длительное отсутствие кислорода заставило меня дышать так, как будто бы я пробежал большое расстояние с огромным напряжением сил. Немного отдышавшись, я попытался встать, но все мои усилия оказались безуспешны. Никаких болей нигде я не ощущал, но с полнейшей ясностью чувствовал, что сердце мое то бьется со скоростью автоматной очереди, то вдруг останавливается. Вскоре опять прервалось дыхание и последовало резкое ощущение недостатка кислорода, как будто я находился под стеклянным колпаком или в барокамере, откуда шла интенсивная откачка воздуха. Началось состояние удушья. Во мне были тогда как бы два отдельных существа: одно – испытывающее огромные физические страдания и находящееся на грани потери власти над собой, другое – решительное, властное, здраво взвешивающее каждый миг существования, управляющее мыслями и действиями, заставляющее осознавать и оценивать каждое явление, которое со мной происходило, и искать пути спасения от гибели. И первое существо подчинилось второму. Когда отсутствие кислорода приводило к тому, что начинались уже судороги всего тела, внезапно вдруг дыхание открывалось и с огромной частотой начинало биться сердце. Как только появлялась возможность дышать, я в полном смысле этого слова оживал. Не успевал, однако, я как следует отдышаться – опять останавливалось сначала сердце, а за ним и дыхание, и никакие усилия с моей стороны не могли заставить воздух пройти в легкие. Как будто кто-то закрывал ему доступ туда! Приступ шел за приступом… То находясь на грани небытия, то оживая, ни разу я не потерял сознания – видимо, оно все же уходит последним. Собрав всю свою волю, боролся я за жизнь. Боролся молча, веря и убеждая себя в том, что мой организм может и должен выдержать любые испытания. Инстинкт самосохранения и сознание диктовали мне, что никаких, даже малейших движений делать я не должен, чтобы выдержать длительные паузы отсутствия кислорода. Старался я не двигаться и тогда, когда вдруг появлялось дыхание, а когда оно прекращалось, просто впадал в состояние оцепенения.

Наконец меня перенесли в госпиталь медсанбата. Здесь начался для меня новый, если можно так выразиться, этап испытаний. Приступы кончились так же внезапно, как и начались. Дыхание восстановилось, биение сердца я уже не ощущал. Была сильнейшая слабость и полнейшее безразличие ко всему. Желание борьбы за жизнь меня оставило, и вот в этот момент я почувствовал, что начинаю окаменевать с самых концов пальцев ног. Я не поверил в возможность таких ощущений, решил, что это просто следствие перенесенных приступов. Сказал о своих ощущениях товарищам, которые находились рядом. Они полностью согласились со мной. Однако я совершенно ясно физически ощущал, что это окаменение сантиметр за сантиметром медленно продвигается вверх по моему телу… Находясь в полном сознании, я следил за тем, как все большая и большая часть тела окаменевает снизу вверх. Процесс этот шел очень медленно, но неотвратимо, и я чувствовал, что ноги мои тяжелеют все больше и больше. Ощущение тела пропадало там, где оно окаменевало, и в конце концов я почувствовал страшную его тяжесть. Всякие сомнения в реальности происходившего у меня отпали. Что творилось с моим телом, я понять не мог. Объяснить этого не могли и присутствовавшие. Попробовал пошевелить одной ногой, другой, они не шевелились, хотя я прилагал все силы, которые у меня еще сохранились, чтобы хоть одну из них сдвинуть с места.

Когда окаменелость и его тяжесть дошли до пояса, я решил попрощаться со своими товарищами, соратниками по боевой работе в АДД, и высказал большое сожаление, что не увижу конца войны, нашей победы, которая, как мы все знали, была не за горами. Абсолютная ясность мышления и в то же самое время сознание надвигающейся катастрофы как-то мирно уживались друг с другом… Мозг все же работал над тем, нет ли какой-либо возможности выйти из, казалось бы, совершенно безвыходного положения. Так уж, видимо, устроен человек. А в это время, оказывается, разыскивали терапевта медсанбата, который был, по словам медперсонала, ассистентом профессора Зеленина, широко известного в нашей медицине ученого.

Ощущение окаменелости продвигалось уже к области сердца, когда появился терапевт медсанбата. Ему потребовались считаные минуты на то, чтобы узнать, что произошло, и сделать мне внутривенное вливание огромной дозы глюкозы. И вот что интересно и удивительно! Как только глюкоза стала проникать в вену, немедленно окаменелость стала отступать вниз, а с окончанием внутривенного вливания исчезло и окаменение. Я ожил в полном смысле этого слова и хотел встать. Однако желание мое было пресечено резким вмешательством врача, не подчиниться которому я не мог. Спас меня майор Николай Александрович Леонтьев, с которым мы впоследствии вместе и закончили войну.

Прошло немного времени, и из Москвы прилетела группа врачей, направленных Верховным. Чувствовал я себя вполне хорошо и собирался из госпиталя уходить. Но прилетевшие товарищи, осмотрев меня, сказали, что я должен соблюдать постельный режим, так как сосчитать количество ударов сердца они не могут. Доставленный кардиограф зафиксировал огромное, исчисляющееся сотнями ударов в минуту, сердцебиение, которое при этом было весьма слабым. Вот тут-то я и подумал: сейчас, когда я чувствую себя вполне хорошо, врачи не разрешают мне встать. А что же творилось со мной, когда я выпрыгнул из окна и, говоря попросту, собирался «отдавать концы»?!

Лежа сейчас в госпитале, я вспоминал, как еще в 1942 году Сталин говорил со мной о том, что он имеет сведения о моей круглосуточной работе практически без отдыха и без сна. Это, сказал Сталин, не может хорошо кончиться. Долго так человек работать не может. Затем Верховный сказал, что здоровье людей, находящихся на большой, ответственной работе, им не принадлежит, что оно является казенной собственностью и распоряжаться им, то есть здоровьем, может только государство. А так как я распоряжаться своим здоровьем сам не могу, то ко мне придется приставить охрану, которая и будет регулировать мою работу и отдых.

– Как вы на это посмотрите? – закончил он.

Ответил я тогда довольно дерзко, видимо по-своему поняв желание Сталина приставить ко мне охрану. Сказались годы, проработанные мной в органах государственной безопасности. Смысл ответа сводился к тому, что если Сталин считает, что я трачу очень много времени, дабы справиться с должностью командующего АДД, то меня следует освободить и назначить на мое место другого товарища. Если же я соответствую своему назначению, то прошу предоставить мне самому право решать – когда я должен работать и когда отдыхать. Вспомнил я и то, как сильно рассердил своим ответом Сталина, и он несколько дней после этого разговора не только со мной не встречался, но даже не звонил и по телефону. Не прошло и двух лет, как произошло со мной то, о чем предупреждал Верховный. Хорошо, однако, думал я, что отделался легким испугом. Но как оказалось в дальнейшем, это был, к сожалению, не легкий испуг, а серьезный недуг, на избавление от которого ушли годы.

На третий день пребывания в госпитале все показатели в моем организме пришли в норму и по приказу Верховного я вылетел в Москву вместе со всеми врачами, которые прибыли ко мне. Как ни уговаривали они меня лететь с ними пассажиром, пугая всякими неприятностями, которые могут случиться со мной в воздухе, так и не уговорили. Полет прошел хорошо, чувствовал я себя превосходно. Однако не прошло и двух дней, как история повторилась, правда не в такой тяжелой форме. А дальше, как говорят, и пошло и поехало… То вдруг появлялся озноб и меня начинало трясти в полном смысле этого слова, отчего я холодел, и лишь крепкий сладкий горячий чай выводил меня из такого состояния. То вдруг начиналось сильнейшее частое сердцебиение, которое я ощущал физически, внезапно переходившее в замедленное, доходившее до сорока пяти ударов в минуту. То ни с того ни с сего во время ходьбы отказывали ноги, и я оказывался в состоянии паралитика, опустившись на землю там, где меня такое застало, терпеливо дожидаясь, когда это пройдет. То вдруг останавливалось дыхание, что причиняло мне, надо прямо сказать, немало страданий. И так далее и тому подобное. Нормально работать я, конечно, не мог. Большое количество различных, не похожих друг на друга симптомов сбивало с толку врачей. С одной стороны, они имели решительные указания срочно поставить меня на ноги, а с другой, они не знали, как это сделать, ибо все принимаемые ими меры положительных результатов не давали. Больше всех выручал все тот же врач-терапевт Николай Александрович Леонтьев. Конечно, идти против рекомендаций множества консилиумов он не мог, но многое делал по-своему. Однако главного – что нужно лечить – никто не знал. Смущали результаты анализов, которые всякий раз однозначно показывали, что никаких отклонений от нормы в моем организме нет. Лишь длительное время спустя, при очередном обследовании под рентгеном, когда мне пришлось выпить изрядную дозу бария, я почувствовал себя плохо, а рентгенологи в это время зафиксировали и успели снять начавшиеся спазмы всего желудочно-кишечного тракта. Так была, наконец, установлена причина всех моих перипетий. Стало понятным и разнообразие проявлений этих спазмов, которые стали причиной всех моих бед. Появление спазмов было следствием систематического постоянного недосыпания, изнурившего, а более правильно сказать, значительно разрушившего центральную нервную систему. Можно сказать, классический пример учения Павлова. Какого-либо значительного опыта в лечении таких заболеваний тогда не было, и поэтому продвигалось оно весьма медленно, а проще говоря, никаких видимых результатов не давало.

Как-то позвонил Сталин и поинтересовался, каково состояние моего здоровья. Я ответил, что здоровьем похвалиться не могу, а лекарства, которые мне прописывают, видимого улучшения не дают. Помолчав немного, Верховный сказал:

– Вот что. Врачи, я вижу, вам помочь не могут. Я знаю, вы человек непьющий. Заведите у себя на работе и дома водку. Когда почувствуете себя плохо, налейте водки и сколько можете выпейте. Я думаю, что это должно вам помочь. О результатах позвоните мне. Всего хорошего.

Разговор был окончен.

Я пригласил Н. А. Леонтьева и рассказал ему о разговоре со Сталиным. Реакция терапевта, против моего ожидания, была явно положительная. Он сказал, что сам хотел предложить мне использовать водку как лекарство, но побоялся лечащих меня врачей. Ввиду того что приступы у меня бывали часто, даже по нескольку раз в день, водка была вскоре доставлена и дожидалась, так сказать, своей участи.

Немного прошло времени, начался очередной приступ. Была мною налита в стакан водка, примерно полстакана, и выпита. Как будет развиваться приступ, было уже хорошо известно. После перебоев сердца следовало нарушение дыхания, что было самым мучительным. И нарушение дыхания началось, но не перешло в обычную тяжелую форму, а, наоборот, не получило развития и заглохло. Не потребовалось мне также и лечь, чтобы прийти в себя.

Так и пошло день за днем. Приступы перестали быть ежедневными, стали повторяться лишь через день, через два. Я справлялся с ними, не переставая работать.

Недели через две позвонил Верховный и спросил, как мое здоровье. Я рассказал ему об удивительных, с моей точки зрения, результатах приема водки.

– Каких только специалистов не приглашали, товарищ Сталин, вплоть до светил, и сделать они ничего не смогли. А простая водка справилась с тем, с чем не могли справиться ученые! – закончил я.

– А почему вы мне не позвонили и сами не рассказали об этом? – спросил он.

Ответа с моей стороны не последовало. Лезть, а более литературно выражаясь, обращаться к Сталину с личными делами, хотя и с его разрешения, я считал, да и сейчас считаю невозможным, а если более точно выразиться, неприличным. Молчание длилось довольно долго.

– Вот что, – наконец услышал я голос Сталина, – имейте в виду, что водка будет вам помогать по тех пор, пока будете пользоваться ею как лекарством. Если вы начнете пить водку, то можете поставить крест на своем лечении. Я хочу предупредить вас об этой возможной опасности.

В трубке послышались частые гудки, разговор был закончен.

Завершая этот рассказ, скажу, что к водке я прибегал всякий раз, когда появлялись признаки начинающегося приступа, и всякий раз с положительными результатами, однако к питью ее так и не приучился. Водка стала для меня лекарством, расширяюще действующим на кровеносные сосуды. Но прошли многие годы, прежде чем я избавился от этих приступов, которые повторялись все реже и реже. Сейчас медицина шагнула далеко вперед, но и в настоящее время, насколько мне известно, вопросы восстановления и лечения центральной нервной системы еще не решены.

После возвращения из Житомира в Москву я ждал, что Сталин обязательно напомнит мне о разговоре, происшедшем между нами в 1942 году. Всякий раз, бывая у него, я ждал этого напоминания и был готов извиниться за допущенную мной бестактность. Однако такого разговора не состоялось ни в первое мое посещение Сталина после прилета из Житомира, ни в последующие. Хотя его молчание, как я понял, было вполне красноречивым: «Что посеешь, то и пожнешь», без каких-либо комментариев.

Поражение в операции «Багратион» вынудило гитлеровское командование снимать свои войска с других участков фронта и перебрасывать их в Белоруссию для заполнения брешей, образовавшихся в результате прорыва подготовленной обороны противника и выхода наших войск на оперативный простор. Наибольшие плотности у противника были созданы на южном фланге Восточного фронта. Немцы ждали, что именно там мы будем искать успеха в летней кампании 1944 года, и, как я уже говорил, сосредоточили на этом направлении свои наиболее мобильные соединения. Неожиданные боевые действия наших фронтов в Белоруссии спутали все карты противнику. Одиннадцать дивизий, из них шесть танковых, были переброшены немцами с южного фланга. Из группы армий «Северная Украина», противостоящей войскам 1-го Украинского фронта, было снято семь дивизий, из них четыре танковые. Этим, конечно, нельзя было не воспользоваться. 13 июля войска 1-го Украинского фронта начали боевые действия по разгрому противостоящего противника, положив начало шестому сокрушительному удару, а 20 августа войска 2-го и 3-го Украинских фронтов приступили к нанесению седьмого удара, который в конце сентября перерос в девятый.

В сентябре возобновил свои наступательные действия Ленинградский фронт во взаимодействии с войсками 3, 2 и 1-го Прибалтийских фронтов по освобождению Прибалтики. Боевые действия наших фронтов превратились в одно огромное сражение на всем советско-германском фронте.

В период проведения этих ударов АДД вела боевую работу, поддерживая наступательные действия наших войск. Так, бомбардируя железнодорожные узлы Абаклея, Кишинев, Вырланд, Романешти, Галац, Будапешт, Дебрецен, Сату-Маре, Чоп, мы препятствовали перевозкам противника, уничтожали живую силу и технику, помогая войскам 2-го и 3-го Украинских фронтов в их успешных наступательных операциях, а также блокировали находившиеся в этих районах аэродромы. В интересах Ленинградского и Прибалтийских фронтов держали под ударом железные дороги: Мемель – Тильзит – Инстербург, Таурабе – Тильзит – Лабиау, Валк – Рига – Виндава, где атаковывались охотниками находившиеся в пути эшелоны и наносились массированные удары по железнодорожным узлам. Наносились также удары по морским портам – Рига, Таллин, Пярну, где отмечены прямые попадания в транспортные суда. Большое количество пожаров в портах, возникших в результате бомбардировок, а также сильные взрывы указывали на большой ущерб, причиненный противнику. Бомбардировались и непосредственно войска противника южнее, юго-восточнее и восточнее Риги, куда наносили удар 794 самолета. Продолжалось питание с воздуха частей и соединений фронтов личным составом, боеприпасами, горючим и другими военными материалами. 738 самолетов боевых частей АДД доставили фронтам более 6000 человек и 800 тонн груза.

Если полеты к нашим партизанам количественно сократились после освобождения огромной территории, оккупированной ранее противником, то полеты с другими специальными заданиями в тыл врага, наоборот, возросли. Так, боевыми экипажами АДД в августе было произведено 714 таких полетов, из которых к югославским партизанам сделано 674 самолето-вылета, доставлено 559 тонн груза и 674 человека. Вывезено от югославских партизан 870 раненых. В сентябре же сделано 935 самолето-вылетов, из которых в Югославию – 473 и переброшено туда 470 тонн груза и 675 человек бойцов. Вывезено же 1411 человек. В Чехословакию сделано 445 полетов и перевезено около 400 тонн груза и около 300 человек солдат и офицеров. Останавливаться на этих полетах я здесь не буду, так как о них рассказывается в отдельных разделах.

Фронтовые части ГВФ проделали тоже немалую работу. Кроме того, ГВФ стал для АДД настоящей кузницей кадров. Достаточно сказать, что по утвержденному мной плану в 1944 году Аэрофлот должен был подготовить только пилотов 6000 человек. Кроме этого, планом предусматривалась подготовка 500 полностью укомплектованных экипажей на самолетах Ли-2 (экипаж состоял из первого и второго пилотов, бортмеханика и бортрадиста), 1000 авиатехников, 1000 авиамотористов и 1650 радиоспециалистов. Всего предусматривалась подготовка 12 150 авиационных специалистов. Выполнение этого плана шло с опережением графика.

Хотя шла война, но мы думали уже и о будущем. Перед генеральным авиаконструктором С. В. Ильюшиным, создателем боевых самолетов Ил-2 и Ил-4, была поставлена задача – создать новый, современный по тому времени пассажирский самолет. Эту задачу Сергей Владимирович выполнил, и 2 августа 1944 года был издан приказ командующего АДД о назначении макетной комиссии для осмотра макета и составления заключения по двухмоторному магистральному пассажирскому самолету конструкции Героя Социалистического Труда С. В. Ильюшина. Этот самолет под названием Ил-12 вскоре появился на линиях Гражданского воздушного флота.

А сейчас хочу рассказать об одном эпизоде, который произошел со мной как раз в описываемое время. Я уже говорил о том, что упущения по работе, происшедшие по вине исполнителя, из-за его халатности или нераспорядительности, не прощались никому. И вот я сам чуть было не оказался в неприглядном положении по своей самонадеянности…

Прежде чем приступить к рассказу о происшествии, я должен сказать о том, что являлся к Верховному главнокомандующему, не имея при себе ни записей, ни блокнотов, ни карандашей. Докладывал всегда и все по памяти, а получаемые распоряжения, которые подчас были довольно разнообразны по своему содержанию, никогда не записывал, но всегда их помнил и точно выполнял. Когда мной получалось значительное количество всяких заданий, Верховный не один раз говорил мне, чтобы я их записывал, иначе могу что-либо упустить или забыть. Хотя этого и не случалось, но все же Сталин заметил, что когда-нибудь такое со мной обязательно произойдет и могут быть на этой почве большие неприятности. Сам Верховный, как об этом уже говорилось выше, обладал исключительной памятью, и примеров этому немало. Как-то зашел разговор о стиле работы вообще и нас, военачальников, в частности. Коснувшись этой темы, Сталин, указывая на простоту и скромность Владимира Ильича, буквально слово в слово на память процитировал то, что им было написано о Ленине: «Эта простота и скромность Ленина, это стремление остаться незаметным или, во всяком случае, не бросаться в глаза и не подчеркивать свое высокое положение – эта черта представляет одну из самых сильных сторон Ленина». Процитировав эти слова, Верховный добавил:

– Вам есть с кого брать пример, и я советую этим примером пользоваться в вашей работе.

Я лично поражался не только точности и краткости его формулировок, к которым уже привык, но и тому, как он мог воспроизводить почти слово в слово то, о чем он говорил раньше. Так, например, его речь, плохо записанная на пленку во время парада на Красной площади 7 ноября 1941 года, была малоразборчива, и он повторил ее в Кремле для новой записи по памяти, можно сказать, слово в слово. Только ли феноменальная память здесь, или проявилось такое качество Сталина, как ясное, отчетливое представление о том, что надо высказать, и нет больше иных, более точных и конкретных слов?!

Зная, какой памятью обладает сам Верховный, мне было непонятно, почему он всякий раз меня предупреждает, чтобы я чего-то не забыл. Обычно только человек, который сам часто бывает забывчив, напоминает другим, чтобы этого с ними не случилось! Надеясь на свою память, которая меня никогда не подводила, такие замечания, грубо говоря, я пропускал мимо ушей…

Наши войска вели бои на территории Венгрии, где противник оказывал нам упорное сопротивление, почему и Авиацию дальнего действия привлекли на это направление. Однажды вечером позвонил Верховный и, сказав, чтобы я взял карандаш, стал диктовать мне объекты, подлежащие ударам с воздуха. Диктуя, Сталин указывал, по какой цели, в какой день и каким количеством самолетов следует наносить удар. И вот именно в этот раз у меня под рукой не оказалось ни карандаша, ни ручки, которыми я мог бы сделать записи. Твердо надеясь на свою память, я заверил Верховного, что все будет выполнено.

Он спросил меня:

– Вы опять не записываете, что я вам говорю?

– Не беспокойтесь, товарищ Сталин, все будет выполнено в лучшем виде! – ответил я.

– Ну, смотрите! С такими вещами не шутят. – Раздались частые гудки, Сталин положил трубку.

Нужно сказать, что города, районы и населенные пункты в Венгрии носят трудно выговариваемые, а следовательно, и так же трудно запоминающиеся для нас, русских, названия. Из пяти объектов, названных Сталиным, которые поочередно должны были быть подвергнуты массированным ударам в каждую последующую ночь, названный четвертым выпал из моей памяти, когда я отдавал соответствующие указания начальнику штаба. Не придав сразу этому значения, я решил, что запросто найду названную цель на карте. Начальник штаба ушел отдавать необходимые распоряжения, а я подошел к карте и стал искать на ней указанный Сталиным и забытый мною пункт. К своему удивлению, я его не нашел. Взяв карты более крупного масштаба, я и там не обнаружил того, что искал. Сталин оказался прав. Память меня подвела. Я не мог вспомнить названия, хотя по содержанию полученной задачи был уверен, что разыскиваемый мной пункт должен находиться в одном и том же районе с другими целями. Такого, повторю, со мной никогда еще не случалось.

Возвратился начальник штаба, чтобы получить название объекта, который значился четвертым. Чем больше я рассматривал наименования населенных пунктов, тем менее они подходили к названному Верховным. Как помнит читатель, мы ежедневно посылали свои боевые донесения лично Сталину, и он, читая их, видел, как выполняются те или иные отданные им распоряжения. Нередко, прочитав донесение, он звонил и уточнял интересующие его данные. Что же касается его распоряжений, на которые он особо обращал наше внимание, то контроль за их выполнением был с его стороны безусловным.

Невольно, видимо по ассоциации, воскрес в памяти рассказ А. П. Чехова «Лошадиная фамилия», читая который я когда-то от души смеялся. Однако теперь, когда я попал в положение, в какой-то степени напоминающее рассказ Антона Павловича, мне было не до смеха. Зная в деталях положение наших войск в Венгрии, а в связи с этим и районы возможных боевых действий АДД, я все же никак не мог найти название населенного пункта, хоть как-то напоминающее то, в районе которого нужно было нанести удар. Много затратили мы с начальником штаба времени, чтобы все-таки найти на карте нужный объект… Начальник штаба, не зная, естественно, этого объекта, предлагал различные пункты, которые по логике вещей могли быть предназначены для нашего удара. Но так мы ни до чего и не доискались.

Ничего не оставалось делать, как, если можно так выразиться, идти с повинной к Верховному. Однако впереди оставалось еще три дня до выполнения той задачи, и я решил отвлечься от этого вопроса в надежде, что, как это нередко бывает, название через какое-то время само всплывет в памяти.

На другой день позвонил Сталин, высказал удовлетворение по результатам нашего налета по объекту, назначенному для удара в первую ночь, и дал указание продолжать действия. Видимо, о результатах налета им, кроме нашего боевого донесения, были получены данные и от руководства фронтом. В следующую ночь из-за плохих метеорологических условий в данном районе АДД боевых действий не вела. Потом был совершен боевой вылет на следующий объект, но название четвертой цели так и не восстанавливалось в моей голове. Делать нечего – нужно докладывать Верховному…

В день подготовки удара по третьему объекту, когда шло согласование нанесения его с командованием фронта, позвонил Сталин и, спросив, готовимся ли мы сегодня в ночь наносить третий удар, сказал, что надобность выполнения боевого задания по четвертому объекту отпала, а вместо него следует действовать по объекту номер пять.

При следующем моем посещении Кремля со мной были блокнот и карандаш. Когда, получая задания, я развернул блокнот и вынул карандаш для того, чтобы записать цели, Верховный несколько удивленно посмотрел на меня, но ничего не сказал. Появление в моих руках принадлежностей для письма говорило само за себя… Так ни разу и не спросил меня Сталин, почему я стал являться к нему с блокнотом и карандашом. Я же сделал для себя вывод, что разумными советами нужно пользоваться не согласно старинной русской поговорке – «гром не грянет – мужик не перекрестится», а своевременно, когда тебе их дают.

19 августа 1944 года еще одной группе летно-подъемного состава АДД Указом Верховного Совета СССР было присвоено высокое звание Героя Советского Союза. Среди них: Николай Дмитриевич Авдеев, Сергей Петрович Алейников, Николай Алексеевич Алексеев, Антон Адамович Алехнович, Василий Иванович Алин, Глеб Федорович Баженов, Владимир Иванович Борисов, Федор Яковлевич Брысев, Павел Иванович Бурлуцкий, Иван Семенович Валухов, Иван Матвеевич Глазов, Николай Александрович Гунбин, Виктор Васильевич Евдокимов, Николай Павлович Жуган, Михаил Владимирович Журавков, Виктор Александрович Каширкин, Иван Иванович Киньдюшев, Платон Федосеевич Клята, Николай Ефимович Козьяков, Сергей Федорович Кондрин, Алексей Константинович Коростелев, Алексей Николаевич Кот, Владимир Георгиевич Кочнев, Николай Иванович Куроедов, Борис Александрович Лахтин, Гали Ахмедович Мазитов, Василий Павлович Морозов, Илья Иванович Мусатов, Алексей Тимофеевич Назаров, Николай Вячеславович Новожилов, Владимир Григорьевич Павлов, Алексей Свиридович Петушков, Алексей Николаевич Прокудин, Александр Иванович Репин, Франц Николаевич Рогульский, Владимир Федорович Романов, Петр Иванович Романов, Владимир Васильевич Сапожников, Сергей Николаевич Соколов, Федор Иванович Титов, Павел Иванович Тихонов, Леонид Федорович Тюрин, Леонид Алексеевич Филин, Николай Иванович Фомин, Павел Михайлович Фурс, Николай Николаевич Харитонов, Александр Григорьевич Юкилин.

Даже скупое перечисление всего того, что сделал каждый из них, заняло бы не один десяток страниц. Однако будет, конечно, неправильным, если мы ограничимся лишь констатацией факта присвоения такого высокого звания, не сказав хотя бы нескольких слов о некоторых из наших Героев.

С. П. Алейников к маю 1944 года совершил 221 боевой вылет. При успешном бомбометании с высоты 400 метров танковой колонны самолет от прямого попадания снаряда загорелся. Штурман Алейников вместе со своим командиром летчиком Андреевым привел горящий самолет на свою территорию, где была произведена посадка и спасен экипаж. В один из полетов их самолет пристроился к вражескому Ю-88, вышел с ним на смоленский аэродром, где уничтожил на земле 15 самолетов, что подтверждено полученными данными. В составе пары на бреющем полете экипаж совершил налет на Днепропетровский железнодорожный мост, который в результате прямого попадания был выведен из строя, что подтверждено полученными данными. Дважды самолет Алейникова был сбит, но он возвращался в свою часть и продолжал летать. 172 боевых вылета сделал со своим командиром корабля Иваном Андреевым, Героем Советского Союза. За отличные показатели в боевой работе назначен штурманом полка.

Ф. Я. Брысев – заместитель командира эскадрильи, совершил 229 успешных боевых вылетов. В одном из полетов самолет был подбит зенитным огнем, выведены из строя оба мотора, стрелок-радист убит, а штурман и воздушный стрелок тяжело ранены. Покидать одному самолет и оставлять своих товарищей нельзя. Производить посадку на поврежденном самолете с неработающими моторами сложно и опасно. Решил все же садиться. При посадке самолет загорелся. Получив сильные ожоги, Брысев вытащил своих тяжелораненых товарищей из огня, спас им жизнь. Затем продолжал свою боевую работу. При налете на аэродром противника Балбасово в июне 1944 года, при отходе от цели, был атакован истребителем противника. Стрелок-радист и стрелок были тяжело ранены, а самолет поврежден. Большие пробоины в самолете вызвали сильную тряску. Стрелки не могли из-за ранений вести огонь, и противник произвел еще четыре атаки. И все-таки Брысев сумел уйти от противника и посадил самолет на свой аэродром.

П. И. Бурлуцкий к маю 1944 года совершил 168 боевых вылетов. За отличные боевые качества назначен командиром полка ночных охотников. Получить в командование такой полк мог только лучший из лучших боевых летчиков. 10 октября 1944-го Павел Иванович погиб при выполнении боевого задания…

И. С. Валухов – командир эскадрильи, совершил более 300 вылетов, из них 76 в тыл врага, причем 15 с посадкой. Дважды вывозил из тыла врага своих товарищей – экипажи сбитых самолетов. Двадцать раз летал на полный радиус, находясь в воздухе от 11 до 13,5 часа, забрасывая в глубокие тылы противника наших разведчиков. Вел воздушные бои, сбил один Me-110.

И. М. Глазов – заместитель командира эскадрильи. Начал воевать с середины марта 1943 года, а к июлю 1944-го имел уже 210 боевых вылетов. 96 раз летал на подсветку целей – такое задание, как я уже отмечал, получали только особо опытные экипажи. В одном из воздушных боев с истребителями противника самолет Глазова был сильно поврежден: разбита правая плоскость, полностью выведена из строя радиостанция, заклинен триммер руля глубины, самолет плохо слушался управления. Преодолев все трудности, командир корабля довел самолет до своего аэродрома, благополучно посадил его, чем спас жизнь своему экипажу и сохранил дорогостоящую машину. 30 апреля 1945-го, за несколько дней до Победы, 25-летний гвардии старший лейтенант Глазов погиб в воздушном бою…

П. Ф. Клята – командир эскадрильи, совершил 273 боевых вылета. В воздушном бою с истребителями противника был тяжело ранен и признан медицинской комиссией негодным к летной работе, однако добился у командования разрешения и дальше продолжать боевую работу. Дважды члены экипажа по команде своего командира покидали неуправляемый самолет, а он все-таки дважды приводил эти самолеты домой один и производил благополучную посадку. 136 раз летал Платон Федосеевич на освещение и поджог цели и 20 раз летал контролировать качество выполнения боевой работы.

Б. А. Лахтин нес службу в 62-м Отдельном гвардейском авиаполку Гражданского воздушного флота. Он выполнил 512 боевых заданий, из которых 172 в тылу противника с посадками у партизан. Он даже базировался в течение двух с половиной месяцев у партизан и вел там боевую работу. 46 раз летал он на боевое применение и бомбил опорные пункты противника. Лахтин неоднократно устанавливал связь с партизанскими соединениями генералов Козлова, Горшкова, Паромчика, Королева, Мовчанского, Сикорского и Емлютина, а также вывозил из тыла врага ценные документы.

Среди Героев Советского Союза мы видим и фамилию еще одного штурмана полка – Г. А. Мазитова, который к февралю 1944 года совершил 178 боевых вылетов. На его счету также немало всяких событий в воздухе…

A. И. Репин – заместитель командира эскадрильи, совершил 251 боевой вылет. В процессе выполнения боевых заданий ему пришлось не раз вести воздушные бои. В одном из таких боев его атаковало звено истребителей Me-109, однако он сумел отбиться от них, хотя привез домой около 400 пробоин! В другой раз его самолет был атакован четырьмя «мессершмиттами». В неравном бою экипаж сбил двух Me-109, но оба стрелка были убиты, а самолет получил серьезные повреждения. И все-таки Репин привел корабль на свой аэродром. Некоторое время спустя в районе Орла зенитным огнем был поврежден один из моторов на его самолете и перебиты шасси. На обратном пути самолет был атакован тремя Ме-109. В воздушном бою был сбит один истребитель, но наш бомбардировщик загорелся. Умелым маневром Репину удалось сбить пламя, и он посадил самолет на полевом аэродроме.

B. Ф. Романову – штурману звена – после воздушного боя с двумя истребителями противника пришлось покидать горящий самолет над оккупированной территорией в районе Полтавы. Два месяца потратил Романов, чтобы пробраться через линию фронта и вернуться в свою часть. Это было осенью 1943 года, а к августу 1944-го Романов имел на своем счету уже 272 боевых вылета.

С. Н. Соколов – заместитель командира полка по политической части, к июлю 1944 года имел 197 боевых вылетов. В одном из вылетов в марте 1944-го самолет был атакован истребителем противника. Половина экипажа оказалась ранеными, а самолет сильно поврежден. И все же задание было выполнено, и бомбардировщик приведен на свой аэродром. А вот 3 июня того же года над целью после выполнения задания загорелся мотор и пришлось садиться в болото почти у самой линии фронта. На третий день экипаж с помощью проводника пробрался к партизанам и принял там участие в боях по занятию переправ и организации засад. В конце месяца, когда партизаны соединились с частями Красной армии, экипаж вернулся в свою часть в полном составе.

Были у нас в АДД, можно сказать, и уникальные явления. Так, Л. А. Филин – заместитель командира эскадрильи, совершив 344 боевых вылета (из них 56 днем) и имея значительное количество полетов по глубоким тылам противника, всегда благополучно доходил до цели и возвращался на свою базу! Редко, конечно, но и такие случаи бывают на войне…

Многие у нас в АДД тогда же были награждены орденами Ленина, среди них летчики, штурманы, бортовые инженеры, техники и механики, стрелки-радисты, стрелки и лица командного состава. Всех их перечислить невозможно, но некоторых из них все же назову: В. А. Аброськин, Г. Г. Алябьев, С. Н. Ахмаметьев, Н. Н. Беляев, А. П. Белянцев, П. А. Большаков, В. А. Борисов, М. А. Борискин, Б. Н. Бритаев, А. З. Быба, Н. Ф. Быков, Н. Н. Виноградов, И. К. Гаткер, М. П. Головкин, Е. М. Гончаров, Г. Я. Горячкин, Н. М. Егоров, И. Г. Земляной, Д. А. Иващенко, К. И. Капрелов, И. И. Кирсанов, Г. П. Ковбаса, A. Н. Козлов, И. М. Колесников, В. А. Котолевский, И. Ф. Крапивин, И. И. Лесин, Д. И. Линенко, Л. А. Лунев, А. П. Лысов, М. М. Мазурин, М. В. Макаров, Н. П. Мисник, А. И. Молод-чий, В. И. Московский, П. Я. Мыльников, М. Н. Наумов, Н. И. Парыгин, Ф. М. Подопригора, B. П. Прокофьев, В. Д. Робуль, С. В. Сергеев, А. Я. Соломко, А. Д. Тарима, А. Н. Тархов, Л. С. Узбеков, М. Д. Феоктистов, В. И. Царевский, А. В. Черкасов, Б. П. Чистов, В. П. Шабунин, Я. А. Шалов, Г. А. Шугаев, Н. И. Шуров. Весьма большая группа была награждена орденами Красного Знамени, Отечественной войны и другими высокими наградами Родины.

А сейчас я хотел бы остановиться на боевой работе АДД по поддержке и обеспечению Словацкого восстания.

Думается мне, что изложение боевых действий АДД в отрыве от происходивших событий как в этой стране, так и вне ее не позволит дать представление об этой памятной главе войны.

Известно, что Чехословакия как государство была ликвидирована Гитлером в марте 1939 года, когда он решил создать самостоятельное Словацкое государство, а остальную часть единого государства превратил в протектораты. Во главе Словацкого государства был поставлен Й. Тисо, ярый приверженец Гитлера. В связи с тем, что у Гитлера не было никаких сомнений в преданности фашистских правителей Словакии, она не была оккупирована немецкими войсками, и службу там несли армия, полиция и жандармерия, созданные правительством Тисо.

Партизанское движение было ликвидировано здесь в самом начале своей деятельности. В 1941 году, когда Гитлер напал на нас, правительство Словакии тоже объявило войну СССР и послало свои войска на советско-германский фронт. Бывший президент Чехословакии Э. Бенеш еще в 1938 году передал свои полномочия президенту Э. Гахе и эмигрировал в Англию, где создал новое правительство, которое было признано союзниками и нами. Это правительство вело активную пропагандистскую работу по восстановлению Чехословацкого государства, существовавшего до мюнхенского сговора западных держав с Гитлером. Нужно сказать, что словацкие организации Коммунистической партии были с самого начала против создания отдельного государства – Словакии и, конечно, были за воссоздание Чехословакии. Значительная часть словацкой армии, ее руководства была настроена лояльно к лондонскому правительству Бенеша.

О договоре, заключенном между Советским Союзом и правительством Бенеша, о взаимной борьбе, помощи и единых действиях по изгнанию Гитлера из Чехословакии было известно. Однако каких-либо активных действий против правительства Тисо, а следовательно, и против гитлеровцев никто не вел.

Вот в этих необычных условиях, когда у власти находилась прогитлеровская клика во главе с Тисо, но в то же время было значительное количество людей как среди гражданского населения, так и среди армии, симпатизировавших Бенешу, и жила Словакия. Партизанская война бушевала в Югославии, ширилось партизанское движение в Польше, действовали партизаны в Болгарии, нарастали силы сопротивления в Европе, но Словакия оказалась как бы островком среди этого освободительного движения. В других государствах партизанская война велась, несмотря на различие политических взглядов различных группировок, все же совместными усилиями. Если те или иные партии не могли договориться между собой, каждая из них вела эту вооруженную борьбу самостоятельно, даже подчас воюя и друг против друга. А в Словакии не было и этого. Здесь имелись различные группы сопротивления, несогласные с существующим положением в стране, однако, хотя они и назывались группами сопротивления, никакой ощутимой практической борьбы не было.

В середине 1943 года ЦК Коммунистической партии Словакии начал вести переговоры с руководителями упомянутых групп сопротивления с тем, чтобы объединить усилия и создать единый центр Сопротивления. Эти переговоры велись всю вторую половину года и все же завершились созданием единого Словацкого национального совета (СНС). Договорившись, наконец, о создании СНС, можно было бы начинать практическую работу по организации партизанского движения, и не только путем создания партизанских отрядов, но и началом боевых действий регулярной армии, находившейся на территории Словакии, тем более что ряд руководящих военных работников входил в состав СНС. Однако этого не произошло. Почему? Вместо того чтобы главной и единственной целью того времени поставить вооруженную борьбу с фашизмом, а следовательно, с существовавшим в Словакии правительством Тисо и с гитлеровской Германией, в СНС, по сути дела, велась полемика о послевоенном устройстве Чехословакии, о месте Словакии в ней, о внешнеполитической линии новой Чехословакии и других вопросах, важных, конечно, но не главных, ибо они могли быть поставлены лишь после победы антигитлеровской коалиции. Однако в зависимость от решения этих и других вопросов ставилась сама возможность начала совместных объединенных действий против гитлеровцев… К тому же военные, входившие в состав совета и занимавшие, как уже было сказано, ключевые позиции в армии, ориентировались на позицию и указания Бенеша, то есть эмигрантского чехословацкого правительства в Лондоне, которое никаких указаний о восстании армии в Словакии и организации партизанской войны не давало. Хотя при посещении Бенешем Советского Союза 12 декабря 1943 года был подписан договор о дружбе, взаимной помощи и послевоенном сотрудничестве между СССР и Чехословацкой республикой, и Сталин прямо указывал Бенешу на то, что на всей территории Чехословакии следует организовать вооруженную партизанскую борьбу, как это делается в Югославии, Польше и других странах. Бенеш с этим полностью соглашался, но каких-либо практических мероприятий не вел. Даже тогда, когда Красная армия вышла на границу с Чехословакией, а это произошло в первой декаде апреля 1944 года, и было подписано по инициативе Бенеша соглашение о вступлении наших войск на территорию Чехословакии, никаких указаний о начале партизанской вооруженной борьбы со стороны эмигрантского правительства дано не было.

Хотя Бенеш 11 апреля 1944 года прислал Сталину телеграмму следующего содержания:

Не один раз обсуждался у Сталина вопрос о положении партизан в Югославии. Так, еще в конце 1941 года английское правительство через своего посла в Москве Криппса обратилось с просьбой, чтобы были даны «указания» югославским коммунистам прекратить самостоятельные действия против немецких оккупантов с тем, чтобы создать одно, единое руководство под началом Д. Михайловича – главы четников в Югославии, приверженца короля Петра II. Король бежал из страны и обосновался со своим правительством в Англии, где был принят, как родственник английской королевской семьи.

– Видимо, серьезную силу представляют югославские партизаны, если англичане обращаются к нам за помощью! – сказал смеясь Сталин.

С такой же просьбой обратилось к нам и правительство Югославии из Лондона. Как англичане, так и югославские эмигранты во всеуслышание объявили Михайловича национальным героем, борющимся за интересы югославского народа против Гитлера.

– Сами справиться с партизанским движением у себя в стране не могут, так хотят при нашей поддержке подчинить партизан Михайловичу, а потом их задушить. Все это шито белыми нитками. Хитрые, но детские уловки! – продолжал Сталин. – Жаль, что сейчас мы можем только сочувствовать югославским партизанам и не можем оказать им какой-либо реальной помощи.

Конечно, обращения английского посла и лондонского правительства Югославии остались без положительного ответа.

Чем сильнее развивалось партизанское движение в Югославии, тем большую помощь в борьбе с этим движением оказывали англичане Михайловичу. В марте 1942 года и США согласились поставлять военное снаряжение Михайловичу, было заключено соответствующее соглашение. Однако партизанское движение крепло и развивалось. Следовали новые обращения английского правительства к руководству нашего государства с предложениями объединить под тем или иным предлогом боевые действия партизан Югославии с действиями Михайловича, но, говоря военным языком, успеха они не имели. Тем более не могло быть и речи о подчинении партизан Михайловичу, что об этом без всякой дипломатии заявил руководитель партизанского движения в Югославии Иосип Броз Тито.

Наконец, убедившись, что всякие попытки установить единую власть в лице Михайловича, который в 1942 году получил чин генерала и был назначен в эмигрантском правительстве военным министром, ни к чему не приводят, английское правительство решило установить непосредственный контакт с Народно-освободительной армией Югославии (НОАЮ). В мае 1943 года туда прибыла английская военная миссия, а в июле английский посол в Москве передал, что его правительство решило теперь оказывать поддержку всем борющимся в Югославии, независимо от того, к какой партии они принадлежат. Однако ощутимой помощи НОАЮ от англичан не получала, причем эта помощь всякий раз резко сокращалась, когда руководство НОАЮ не желало принимать предложения англичан, заключавшиеся в основном в признании королевской власти на территории Югославии.

Много сил, энергии, изворотливости, присущих только ему, приложил Уинстон Черчилль, чтобы сохранить монархию в Югославии, но так ничего и не добился. Чем больше получал от союзников военной помощи Михайлович, тем меньших успехов он добивался, тем большей признательностью и авторитетом пользовались партизаны во главе с маршалом Тито. И всякий раз, как только в Ставке по тому или иному поводу заходила речь о Югославии, всегда вставал вопрос: какую помощь можем мы оказать партизанам?

Огромное расстояние, разделявшее нас, не давало возможности оказать хотя бы сколько-нибудь значимой поддержки. Мы совершали в Югославию лишь отдельные полеты. Наконец, в ноябре 1943 года наши войска освободили Киев, что дало нам практическую возможность начать подготовку к регулярным полетам в Югославию. От Киева до баз югославских партизан было более 1300 километров по прямой, а это значило, что самолеты должны были преодолеть расстояние свыше 2600 километров для того, чтобы достичь цели (район выброски) и вернуться обратно, не считая времени пребывания в воздухе, необходимого для отыскания этой цели, точного сброса доставленного, а также возможных отклонений по маршруту по тем или иным причинам. Получалось, что в лучшем случае, при всех условиях благоприятного полета, нужно вести расчет, как минимум, на преодоление самолетами расстояния в 3000 километров. Это по тому времени было пределом практической дальности наших самолетов. Начинать такие полеты значительным количеством самолетов казалось явным авантюризмом, но положение, в котором находились югославские партизаны, обязывало нас использовать малейшие возможности, а следовательно, и идти на определенный риск. И на такой риск мы пошли. Верховный принял решение организовать и начать регулярные полеты для обеспечения боевых действий партизан в Югославии, несмотря ни на какие трудности.

В ходе Тегеранской конференции по инициативе нашей делегации было принято решение о максимально возможной помощи югославским партизанам различным снабжением и материалами, что способствовало бы их активным действиям против гитлеровских захватчиков. Однако как англичане, так и американцы не отказались и от активной помощи четникам Михайловича.

Во время Тегеранской конференции была проведена сессия Антифашистского веча народного освобождения Югославии в городе Яйце (29–30 ноября 1943 года). На этой сессии эмигрантское югославское правительство за антинародную деятельность было лишено всех прав законной власти, а королю Петру II было запрещено возвращение в Югославию до конца войны. Высшим исполнительным и административным органом власти стал созданный решением веча Национальный комитет освобождения Югославии во главе с его председателем маршалом Тито.

По завершении Тегеранской конференции еще на бакинском аэродроме Сталин дал указание ускорить организацию планомерных полетов в Югославию. Непосредственную оперативную связь с нами по вопросам помощи югославским партизанам было поручено держать Д. Мануильскому.

Вот что он писал мне:

Огромный размах боевых действий наших фронтов, а следовательно, и участие в них большого количества фронтовой авиации, исчислявшейся тысячами самолетов различных предназначений, привели к значительному расходу горючего, резерв которого стал влиять на объем выполняемых АДД боевых задач. Ставка шла на сокращение деятельности АДД, ибо господство в воздухе при проводимых фронтовых наступательных операциях было важнейшим элементом успешных действий наземных войск. Однако, несмотря на это, полеты для поддержки восстания в Словакии и к югославским партизанам не ограничивались никакими лимитами, хотя приходилось делать это за счет сокращения выполняемых заданий в интересах наших войск. За август и сентябрь части и соединения АДД произвели 8237 самолето-вылетов, тогда как в июле их было сделано более 10 500.

Дальнейшая боевая работа АДД сосредоточивалась все более и более на ударах по противнику в его тылу, по железнодорожным магистралям и морским портам. Особенно сильное сопротивление противник оказывал в Прибалтике, где по портам и железнодорожным узлам мы наносили массированные удары. Так, в октябре мы бомбардировали морские порты Мемель, Либаву, Виндаву, Ригу и уничтожали там морские транспорты у причалов, портовые сооружения, склады и войска, сосредоточенные для погрузки. Пять раз наносились удары с воздуха по порту Мемель, и бомбило его 697 самолетов. Один раз 200 самолетов наносили удар по войскам и технике противника, расположенным в районе города Мемеля. По порту Либава наносил удар 441 самолет, по порту Виндава – 137, по порту Рига действовали 152 самолета. По обнаруженному скоплению автотранспорта противника на узлах шоссейных дорог в районе Скрунда, Салдус били 179 самолетов. По железнодорожным узлам Инстербург, Гумбинен, Голдап, Даркемен, Пилькаллен, Таураген, Бреслау и войскам противника в районе города Тильзит наносили удар более 1200 самолетов. Военно-промышленные объекты на территории Венгрии также подвергались нашему воздействию.

Осенью 1944 года в состав АДД были введены воздушно-десантные войска. Проведенная воздушно-десантная операция по поддержке Словацкого восстания показала, с одной стороны, их мобильность, а с другой – возможность быстрой переброски в нужные районы. Все это, конечно, могло претворяться в жизнь при условии единого руководства как в планировании такой операции, так и в ее проведении. В летней кампании 1944 года, по мнению Верховного главнокомандующего, можно было бы добиться еще больших результатов в разгроме противника, если бы мы уже имели подготовленные воздушно-десантные войска и средства их доставки, тем более что единый фронт был нарушен и в таких условиях действия в тылу противника могли бы иметь успех. Можно только представить, какой был бы разгром немцев в Белоруссии, если бы мы после прорыва подготовленной обороны и выхода на оперативный простор могли забросить в тыл два-три корпуса воздушно-десантных войск для перехвата железных и шоссейных дорог, для захвата железнодорожных узлов и переправ, для захвата плацдармов на широких водных преградах, для разгрома штабов и нарушения связи. Да разве мало могла выполнить стотысячная армия, хорошо вооруженная, наученная действиям в тылу врага!

Однако такие действия могут быть успешными лишь тогда, когда все продумано, подготовлено, отработано взаимодействие, когда решены все вопросы в данных конкретных, всякий раз не похожих друг на друга условиях, когда и при всех, казалось бы, продуманных деталях вы все-таки можете столкнуться и столкнетесь с большим количеством вопросов, которые не могли быть предусмотрены заранее. Верховный, предвидя, что и в дальнейшем могут быть созданы подобные условия для быстрого и окончательного разгрома врага, принял решение создать такой ударный кулак. Эта задача была возложена на руководство АДД с тем, чтобы и подготовка войск к действиям в тылу, и организация взаимодействия между частями и соединениями, которые будут доставлять в тыл врага десантируемые войска, были заблаговременно отработаны.

К обсуждению вопроса, в чьем подчинении должны быть воздушно-десантные войска, кто их должен готовить, я не привлекался. Последовал вызов в Кремль, где присутствовало уже командование воздушно-десантных войск и где в это время находился маршал Тито, прибывший из Югославии. Мне было объявлено, что решено ввести воздушно-десантные войска в АДД, а мне, как командующему, возглавить это дело. Получив указание дать свои предложения, как практически провести все это в жизнь, я с руководством ВДВ уехал к себе в штаб. Нужно сказать, что решение создать такой ударный кулак не было для меня новостью, ибо разговоры Сталина на эту тему я слышал не раз, однако я не предполагал, что Верховный остановится на моей кандидатуре и поручит заниматься этим делом. Раздумывать над тем, как это получилось, было уже некогда, а идти и спрашивать, почему поручили именно мне эту работу, было поздно. Присутствие маршала Тито исключило какие-либо вопросы на эту тему с моей стороны. Состоявшееся решение нужно было проводить в жизнь, и без проволочек, потому что не пройдет и пары дней, как будет потребован доклад, что уже сделано…

Приехав в штаб и ознакомившись более детально с существующей структурой ВДВ (соприкасаясь с ними в течение войны, я был более или менее знаком с организацией этих войск), пришли вместе с руководством ВДВ к заключению, что целесообразно иметь Отдельную гвардейскую воздушно-десантную армию, а в ее составе авиационный корпус.

Вскоре я был в Ставке, доложил Верховному соображения по подготовке и дальнейшему боевому применению воздушно-десантных войск. Предложения были утверждены, стотысячная армия вошла в состав АДД, а мне следовало дать свои соображения по применению десантов за Вислой. Здесь же Верховный предложил мне продумать вопрос о командующем этой армией, назвав, в частности, генерала В. Д. Соколовского, бывшего в то время начальником штаба фронта у И. С. Конева. Я попросил Верховного дать мне возможность вникнуть самому в дело, а потом и решить вопрос о командующем. Василия Даниловича Соколовского я знал и как командующего фронтом, и как начальника штаба фронта, и считал, что это не тот объем работы, который он может выполнять. Такая работа являлась для него этапом пройденным.

Уйдя с головой в решение вопросов подготовки и предстоящего использования воздушно-десантной армии, прорабатывая возможные варианты ее применения в предстоящих наступательных операциях, я незаметно для себя перешел опять на ненормированный рабочий день, что в самом непродолжительном времени и сказалось на моем здоровье. В ноябре опять начались сильные приступы оставившей было меня болезни, и я в конце концов оказался на постельном режиме в Соснах под Москвой. К сожалению, рекомендация Верховного, чем следует лечить мой недуг, была дана мне лишь в 1946 году. Видя, что я не в состоянии вести нормальную, по моему пониманию, работу, не могу лично докладывать Верховному и решать нужные вопросы, счел невозможным для себя руководить возложенным на меня объемом работы и обратился с просьбой к Сталину освободить меня от занимаемой должности. Решение для меня пришло совершенно неожиданное. Аэрофлот был передан в Совет Министров СССР, воздушно-десантная армия возвращена в наземные войска, АДД преобразована в 18-ю воздушную армию, а я назначен ее командующим, а также членом Военного совета и заместителем главнокомандующего ВВС. Некоторое время спустя позвонил Верховный и, справившись о здоровье, сказал:

– Без дела вы пропадете, а с армией вы и болея справитесь. Думаю, что и болеть будете меньше.

Стотысячная армия отборных воздушно-десантных войск в конце концов стала применяться как наземные войска, хотя в период нашего стремительного наступления на запад эти войска могли бы использоваться по своему прямому назначению и сыграть серьезнейшую роль на решающих направлениях наступления. Надо прямо сказать, это был наш серьезный просчет в стратегии завершающего этапа Великой Отечественной войны.

Авиация дальнего действия была преобразована в 18-ю воздушную армию, и я стал ее командующим. Одно мне было непонятно, почему я стал одновременно членом Военного совета и заместителем главкома ВВС. Однако и это вскоре для меня прояснилось.

Все эти события произошли в декабре 1944 года. Надо сказать, что они никак не повлияли на боевую деятельность частей и соединений АДД, и, по сути дела, все, что было у нас, осталось и в 18-й воздушной армии. Метеорологические условия в ноябре и декабре были очень плохими и практически исключали возможность нормальной боевой деятельности. Все же при малейшей возможности экипажи продолжали наносить удары по войскам противника. Так, продолжались налеты на порты Мемель, Виндава и Либава, а также полеты на уничтожение железнодорожных эшелонов и техники на узлах Прешов, Зволен, Лучинец, Дер в интересах 2-го и 4-го Украинских фронтов. Летали мы и по тылам противника, выполняя специальные задания.

В ноябре 1944 года Авиация дальнего действия пополнилась новой когортой Героев Советского Союза. 5 ноября Указом Президиума Верховного Совета это высокое звание получили: гвардии капитан Агамиров Гога Григорьевич, гвардии майор Баймурзин Гаяз Ислашатдинович, гвардии подполковник Баленко Александр Алексеевич, капитан Владимиров Михаил Григорьевич, гвардии капитан Давыдов Александр Дмитриевич, гвардии майор Данькин Андрей Федорович, гвардии майор Драгомирецкий Владимир Порфирьевич, гвардии капитан Иконников Владимир Дмитриевич, майор Каспаров Ашот Джумшутович, гвардии майор Кириллов Михаил Михайлович, гвардии майор Крапива Никита Андреевич, майор Крюков Александр Александрович, гвардии майор Кудряшов Константин Михайлович, гвардии капитан Лазарев Иван Александрович, гвардии старший лейтенант Левчук Семен Лукьянович, гвардии капитан Маркин Сергей Степанович, гвардии старший лейтенант Навроцкий Михаил Карпович, гвардии майор Носовец Александр Захарович, гвардии майор Полыгалов Павел Андреевич, гвардии капитан Румянцев Федор Селиверстович, гвардии капитан Сафонов Владимир Ильич, гвардии майор Сенагин Иван Леонтьевич, гвардии майор Сиволапенко Павел Федорович, капитан Таран Григорий Алексеевич, гвардии майор Ткаченко Андрей Яковлевич, гвардии старший лейтенант Туйгунов Леонид Наумович, гвардии капитан Федоров Иван Григорьевич, гвардии капитан Шевелев Антон Антонович, гвардии старший лейтенант Шестернин Борис Ильич, гвардии майор Яловой Федор Семенович, гвардии старший лейтенант Яновский Иван Иванович.

Кто же они, наши новые Герои? Познакомимся с некоторыми из них.

А. А. Баленко начал войну рядовым летчиком, в 1944 году стал командиром полка. На его счету к октябрю 1944-го было 203 боевых вылета. За это время он 87 раз летал лидером наведения самолетов на цель и контролером результатов бомбометания полка и дивизии. Лично подготовил и ввел в строй с провозкой на боевые задания около 40 командиров кораблей. Не раз вел воздушные бои с истребителями противника и попадал под сильный огонь зенитной артиллерии. В одном из боевых вылетов, идя на цель, был атакован пятью истребителями, один из которых – Ме-110 – экипаж сбил. Несмотря на полученные повреждения, наш самолет продолжал полет к цели, выполнил задание, но на обратном пути опять был атакован тремя Ме-110. В результате атак был убит стрелок, повреждено управление и выведен из строя один мотор. Продолжать полет стало невозможно, самолет был посажен на воду, а экипаж вплавь добрался до берега. Явившись в свою часть, Баленко и его боевые товарищи продолжали воевать. В другой раз, подходя к цели, бомбардировщик подвергся интенсивному обстрелу зенитной артиллерии, прямым попаданием снаряда был выведен из строя один мотор, вспыхнул пожар. Однако экипаж потушил пожар и выполнил задание. При возвращении трижды загорался самолет и трижды экипаж тушил пожар! На поврежденном самолете перетянули линию фронта и произвели посадку на фронтовом аэродроме, сохранив самолет и экипаж. Его штурман П. А. Полыгалов тоже стал Героем Советского Союза.

В. П. Драгомирецкий – командир полка, воевать стал с июня 1942 года, придя в АДД рядовым летчиком из Гражданского воздушного флота. За это время сделал 212 боевых вылетов. Вот что написано в его наградном листе: «Имя прославленного летчика, командира 337-го авиационного полка гвардии майора Владимира Драгомирецкого будет в числе первых украшать боевую страницу истории АДД». Немалую боевую работу нужно было провести, чтобы появилась такая запись! Штурман экипажа и полка М. М. Кириллов этим же Указом тоже получил высокое звание Героя.

В. Д. Иконников – заместитель командира эскадрильи, совершил 258 боевых вылетов. Из них 157 – по глубоким тылам противника и 101 по переднему краю, армейским и фронтовым тылам. Много было всего за эти сотни вылетов. Приведу лишь два эпизода. Однажды при бомбардировании аэродрома противника Алакуртти, попав под заградительный огонь зенитных батарей, самолет был сильно поврежден: прямыми попаданиями снарядов был вырван цилиндр шасси, пробит центроплан, маслобак, поврежден лонжерон правой плоскости, пробит глушитель мотора. Однако Иконников с боевого курса не свернул и, успешно отбомбившись, на поврежденном самолете пришел на свой аэродром и, несмотря на то что шасси не выпускались, благополучно произвел посадку. В другой раз в районе Вильно экипаж был атакован сразу девятью истребителями противника. В воздушном бою один истребитель был сбит. Однако от атак истребителей наш бомбардировщик загорелся и стал падать. Экипаж покинул самолет на парашютах и, приземлившись на территории, занятой противником, начал пробираться к своим. Иконников был ранен, экипаж несколько раз окружался противником и вел бой с ним, но все же им удалось вернуться и продолжать и дальше громить врага.

Н. А. Крапива был заместителем командира эскадрильи самолетов-охотников. Он начал свою боевую деятельность в июне 1942 года, сделал 205 боевых вылетов. До перехода в полк ночных охотников он совершил много боевых вылетов в тыл врага, но здесь я приведу несколько эпизодов из его боевой деятельности как ночного охотника. Выполнив одно из специальных заданий, на обратном маршруте Крапива обнаружил немецкий аэродром, где производилась посадка двухмоторных самолетов. На кругу было много самолетов с зажженными бортовыми огнями. Крапива принял смелое решение и, снизившись до высоты 600 метров, встал в круг с самолетами противника. Пристроился в хвост заходившего на посадку самолета, пулеметной очередью штурмана самолет был сбит и, упав на летное поле, загорелся. Развернувшись и зайдя против старта, с высоты 200–300 метров из переднего пулемета летчика и нижней башни стрелка-радиста были обстреляны немецкие самолеты, находившиеся на земле, а стрелок тремя длинными очередями подбил идущий навстречу самолет, который загорелся. Уходя, экипаж обстрелял пулеметным огнем еще несколько самолетов, ходивших по кругу. 18 июня 1944 года, вылетев на блокировку аэродрома Слоним, Крапива обнаружил аэродром противника, где производились полеты. Зайдя в хвост истребителю Me-109, снизу с дистанции 50–60 метров он пулеметно-пушечным огнем сбил самолет, который загорелся и упал на землю. 25 июля после блокировки в Югославии аэродрома Петровград на обратном маршруте в воздушном бою экипаж сбил истребитель Me-109. В ночь на 17 сентября 1944 года при блокировке аэродрома в районе Будапешта экипаж обнаружил в воздухе Me-109, зашел ему снизу в хвост и пушечным огнем сбил его. Вот так воевали наши ночные охотники! Я не привожу здесь примеров атак железнодорожных эшелонов или автоколонн на шоссейных дорогах, рассказываю лишь о выполнении более сложных задач.

И. Л. Сенагин – командир эскадрильи, совершил 301 боевой вылет, из них днем 55. 214 раз вылетал майор Сенагин на бомбардирование различных целей, 32 раза летал по глубоким тылам противника по разным специальным заданиям, в том числе и по заброске наших разведчиков. Много довелось провести ему воздушных боев с различными типами самолетов противника, и всегда он выходил победителем. За ним значится четыре лично сбитых истребителя. Немало довелось летать ему к партизанам, на фотографирование целей и на их освещение. Более 50 раз лидировал Сенагин полк и дивизию на выполнение наиболее сложных и ответственных задач.

Г. А. Таран – командир полка 1-й авиатранспортной дивизии ГВФ. Лично совершил 225 боевых вылетов в тыл противника, из них 61 с посадкой на партизанских площадках на тяжелом самолете. Много летал на выполнение специальных заданий с неоднократными посадками в тылу врага. Первым вылетал на подготовленные партизанами площадки и налаживал связь со многими отрядами. В одном из полетов в районе станции Мга зенитным огнем была разворочена носовая часть фюзеляжа самолета, был тяжело ранен второй пилот, а у самого Тарана перебита нога. Все же самолет был доведен до расположения своих частей… Досрочно выписавшись из госпиталя, Григорий Алексеевич отверг предложение перейти на работу в тылу и вновь включился в боевую деятельность. Кроме неба над оккупированной противником территорией нашего государства, за это время самолет Тарана успел побывать в Финляндии, Польше, Чехословакии, Румынии, Германии.

Приведу здесь фамилию еще одного молодого товарища – А. А. Шевелева, заместителя командира эскадрильи. Летать в АДД он начал в мае 1942 года, но уже к октябрю 1944-го успел сделать 222 боевых вылета и был награжден двумя орденами Красного Знамени и орденом Ленина. 103 раза вылетал он на бомбежку переднего края и армейских тылов противника, 113 раз летал по тылам противника и бомбил железнодорожные узлы, станции и военно-промышленные объекты. Со всем, что бывает на войне, пришлось столкнуться и Шевелеву – и попадать под сильный зенитный огонь, и встречаться и вести воздушные бои с истребителями, и привозить на свой аэродром раненых членов экипажа… Но никогда он не отступал и не прекращал выполнение поставленной ему боевой задачи. И вот один из примеров. Самолет, идя к цели, был атакован истребителем, получил до 30 пробоин, были повреждены шасси и руль глубины. Радист и стрелок ранены. Отбив повторную атаку, командир корабля повел поврежденную машину на цель, выполнил задание, но дойти до своего аэродрома из-за повреждений машины не смог и произвел посадку на промежуточном аэродроме, сохранив самолет и экипаж.

Многое из того, что сейчас кажется необычным, а подчас и невероятным, тогда, во время войны, было повседневным и обыденным… Действительно, уходя на выполнение тех или иных боевых задач, каждый не знал, вернется ли он обратно. Однако если кого и недосчитывались, то считали это закономерным, неотвратимым явлением войны… Подумать только! Сотни раз ходить в бой – и сотни раз оставаться живым! Быть сбитым – и опять летать и бить врага. Быть опять сбитым – и опять возвращаться в строй! Приводить изуродованный самолет, получать другую машину – и опять в бой! Разве это не удивительно сейчас, в мирных условиях? А тогда, во время войны, так делали все, а вернее, почти все. Воевали с фашистами, не думая о том, что тебя могут и убить. Главным чаянием всего народа был разгром оголтелого врага, посягнувшего на нашу Родину.

И вот когда в архиве в Подольске я перебирал стопы наградных листов с описанием мужества и геройства, проявленных каждым из представляемых, невольно думалось мне – почему мы были так скупы на награды?.. Да, многое поправлялось нами, люди получали заслуженные ордена, но это капля в море. Разве не заслужили высших наград члены экипажей, скажем стрелки и стрелки-радисты? Сколько самолетов и жизней спасли они, ведя воздушные бои! Сколько экипажей благодаря им до сих пор здравствуют и имеют самые высокие награды. А ведь у нас не было ни одного Героя Советского Союза среди стрелков и стрелков-радистов, хотя совершили многие из них по 300 и более боевых вылетов. Вот, например, стрелок-радист Сергей Иванович Мезин. Совершил 327 боевых вылетов! Был и сбит, и ранен. Менялись командиры экипажей, а он все летал. С первого дня войны довоевал до последнего. В многочисленных воздушных боях сбил восемь истребителей противника, и это летая на бомбардировщике. Это ли не настоящий Герой! Можно лишь пожалеть, что поправить этого нельзя. А может быть, все-таки можно?..

Немало в АДД было таких, как С. И. Мезин. Это благодаря им только гвардейскими в АДД стали 12 дивизий и 43 полка. А ведь в гвардейские части и соединения преобразовывались лишь те, которые в боях с оккупантами показали особые примеры мужества и отваги, добились больших успехов.

Среди отмеченных наградами было и Челябинское военное училище штурманов и стрелков-радистов, которое за полтора года пребывания в составе АДД подготовило более 3000 высококвалифицированных специалистов, из которых более 2000 штурманов. Училище было награждено орденом Красного Знамени. Начальник училища Василий Павлович Белов удостоен звания генерал-лейтенанта авиации, а значительное количество специалистов инструкторско-преподавательского состава получили правительственные награды.

Новосибирская школа военных летчиков подготовила около 2300 пилотов и также была награждена орденом Красного Знамени, а руководство школы, ее инструкторы и преподаватели были отмечены правительственными наградами.

Хочу здесь остановиться на деятельности 1-й транспортной дивизии Гражданского воздушного флота (командир генерал Шалва Лаврентьевич Чанкотадзе). Не совсем обычна та работа, которую выполнял личный состав этой дивизии, даже по сравнению с разносторонней боевой деятельностью других соединений АДД. За период с 22 июня 1941 года по сентябрь 1944 года дивизия совершила 71 143 самолето-вылетов, перевезла 339 184 человека, из них 210 420 бойцов, офицеров и партизан и 43 613 раненых. Дивизией перевезено более 51 000 тонн грузов, из которых более 13 000 тонн боеприпасов и 38 000 тонн горючего, продовольствия, снаряжения и другого военного груза. 2027 раз самолеты дивизии летали к партизанам Белоруссии, Украины, Прибалтики, Молдавии, доставили им около 2200 тонн боеприпасов и продовольствия и около 4000 человек личного состава. Более 3000 человек было вывезено из тыла врага. В период блокады Ленинграда оттуда вывезено более 50 000 человек, из них около 30 000 человек квалифицированных рабочих и инженеров. Сотни вылетов сделал личный состав и в осажденный Севастополь, куда доставил значительное количество боеприпасов и вывез более 2000 человек, в том числе раненых. Много выполнила дивизия и различных особых заданий. Так, 18 сентября 1944 года по просьбе Маршала Советского Союза Ф. И. Толбухина – командующего 3-м Украинским фронтом, одному из полков этой дивизии, которым командовал А. И. Семенков, было поручено доставить группу автоматчиков в район болгаро-турецкой границы для задержания поезда, в котором находились немецкая и итальянская миссии, пытавшиеся скрыться с секретными документами и ценностями. Под прикрытием истребителей, выделенных 17-й воздушной армией, автоматчики были доставлены к границе. Поезд с миссиями был задержан, личный состав миссий доставили в Москву. Командиром корабля, выполнившим эту задачу, был лейтенант Аркадий Дымов.

Все три полка дивизии получили почетные наименования: Херсонский – командир Константин Бухаров, Севастопольский – командир Алексей Семенков, Виленский – командир Григорий Таран. 2555 человек личного состава были награждены орденами и медалями, а семи из них присвоено звание Героя Советского Союза.

Мной приведены здесь лишь цифровые данные, без описания каких-либо подробностей и без приведения весьма интересных эпизодов боевой деятельности дивизии. Эта работа ждет своего писателя. Однако и из приведенных здесь данных видна огромная работа личного состава дивизии, которая была заслуженно преобразована в 10-ю гвардейскую.

Ряд частей ГВФ также был преобразован в гвардейские и награжден орденами.

А сейчас настало время поговорить и о таких службах, которые у нас остаются несколько в тени, но без которых авиация не может успешно вести свою боевую работу. Я остановлюсь здесь на двух из них: инженерно-авиационной и службе тыла. Это, по сути дела, два кита, на которые опиралась Авиация дальнего действия в течение всей войны. Хочу сразу здесь оговориться – для того чтобы описать всю многогранную работу, которая была проделана этими двумя службами, нужно садиться и писать отдельную книгу, чего я, естественно, сделать не могу. Однако я попытаюсь, хотя бы коротко, схематично, изложить их деятельность, чтобы у читателя осталось представление о той огромной, так называемой будничной работе, которую проделал личный состав этих служб в тяжелейших условиях войны, подчас в сложнейших климатических условиях.

Начну с инженерно-авиационной службы. Как уже говорилось, свою боевую деятельность Авиация дальнего действия Ставки Верховного главнокомандования начала, имея в своем составе 341 самолет, из которых 171 мог выполнять боевые задачи, а остальные были неисправны. Простая арифметика говорит, что 50 процентов самолетов подняться в воздух не могли. Таким образом, не успев еще организационно оформиться, личный состав этой службы был брошен на восстановление материальной части. В то время каждый самолет, можно сказать, был на вес золота. Рассчитывать на большое пополнение самолетного парка не приходилось, и, естественно, огромное количество бездействующих самолетов сразу привлекло наше внимание.

Очень быстро исправность материальной части была доведена до 80 и более процентов, а к концу войны по всей Авиации дальнего действия эта исправность достигла более 90 процентов. Надо прямо сказать, что это показатели очень высокие, и достигнуть их было весьма и весьма непросто. Однако инициатива, проявленная как руководящим составом инженеров АДД, так и техническим составом, дала результаты. Основной смысл инициативы заключался в том, чтобы в наикратчайшее время вводить в строй любой самолет в любом месте, где бы он ни находился: то ли произвел посадку, будучи подбитым, где-либо на площадке или в поле, то ли пришел на свой аэродром в таком состоянии, что без ремонта не мог быть поднят в воздух, то ли требовал замены тех или иных агрегатов, выбывших из строя или разбитых при выполнении боевого задания, и т. д. Для того чтобы решить эту проблему, наши инженеры ушли от обычной системы стационаров, то есть неподвижных мест ремонта, куда необходимо было доставлять сам самолет или заказывать там все необходимое для ремонта. Мы перешли в основном на средства подвижного ремонта, когда не самолет доставлялся в реморганы, а к самолету прибывала техническая команда или подвижная авиаремонтная мастерская (ПАРМ) и производила необходимый ремонт на месте. Как будто бы и мудреного в этом ничего нет, но подвижность средств ремонта и дала возможность иметь столь высокий процент исправной материальной части, который за всю войну никогда не снижался ниже 80.

Для наглядности приведу пример. Допустим, возвращаясь с боевого задания, самолет произвел вынужденную посадку далеко от железной дороги или его состояние таково, что его нужно разбирать по частям и перевозить к месту расположения стационарных баз ремонта. Это потребовало бы большой затраты труда, а главное – времени. Чтобы быстрее вводить такие самолеты в строй, были созданы технические команды из специалистов, способных производить почти любые работы по восстановлению неисправной машины. Эти команды или, как мы их называли, самолетные бригады могли ремонтировать все силовые элементы самолета, заменять моторы, органы приземления, управления и пр. На месте вынужденной посадки техническая команда производила ремонт, позволяющий поднять самолет в воздух, затем он перегонялся на свой аэродром, где и проводилась окончательная доводка. За время войны такими командами было отремонтировано 3262 самолета – можно сказать, парк огромной воздушной армии!

Кроме таких технических команд, быстро завоевали себе право существования и другие подвижные средства ремонта, например мастерские по ремонту и восстановлению воздушных винтов, которые по разным причинам выбывали из строя довольно часто. Было создано более полутора десятков таких мастерских, и они всегда были загружены работой.

Видя, что организация подвижных мастерских различного профиля дает возможность держать на высоком уровне исправность самолето-моторного парка, мы шли по линии их развития и усовершенствования. Таких подвижных подразделений к 1945 году было у нас уже 148. И если в 1942 году наши полевые реморганы с большим трудом справлялись с мелким и текущим ремонтом самолетов, то в последующие годы они производили все виды ремонта, включая и восстановительный, с исполнением ремонта самых ответственных узлов самолета. Органы полевого ремонта освоили ремонт не только самолетов и моторов, воздушных винтов, но и агрегатов моторов и самолетов, спецоборудования и других деталей. В ПАРМах к 1945 году работало 2157 человек, из них 475 человек отмечены государственными наградами.

Хочу здесь назвать весьма впечатляющие цифры. Всеми видами полевого ремонта отремонтировано за 1942–1945 годы, то есть за три года войны, 51 595 самолетов! Таков вклад инженерно-технического состава АДД в разгром ненавистного врага.

Стационарные же органы капитально-восстановительного ремонта с мая 1943 по май 1945 года отремонтировали 10 023 мотора и 2061 самолет при количестве рабочих в 1943 году – 2899 человек и 3351 человек в 1945 году. Всего полевым и капитально-восстановительным ремонтом занималось 5500 человек.

Надо прямо сказать – неплохая производительность труда!

В инженерно-авиационной службе АДД руководили видами ремонта: полевым – инженер-полковник В. Д. Инчагов, а капитально-восстановительным – инженер-полковник М. С. Коленко.

Основное поле деятельности инженерно-авиационной службы АДД находилось в частях и соединениях, непосредственно ведущих боевую работу. Там находилась поистине целая армия инженерно-технического персонала. Непосредственно вопросами эксплуатации ведали и отвечали за нее: первый заместитель главного инженера АДД генерал В. Г. Балашов и заместители главного инженера по эксплуатации – инженер-полковник Г. С. Семенихин, по вооружению – инженер-полковник Ю. П. Знаменский, по спецоборудованию – инженер-полковник Г. Н. Никольский, по службе ремонта – инженер-полковник П. Ф. Сыров. За состояние материальной части, а также за всю инженерно-авиационную службу в соединениях, непосредственно подчиненных командованию АДД, несли ответственность генерал-майоры инженерно-авиационной службы: А. М. Аквильянов, А. А. Белоусов, М. А. Борискин, Н. Т. Вирячев, инженер-полковники Андриевский, И. К. Гаткер, И. У. Нечаев, А. В. Ушаков, С. И. Ануров.

Я назвал здесь фамилии товарищей до корпусного звена, но и остальные полностью заслуживают того, чтобы и они были упомянуты… Это они, начиная с наземных механиков и техников, таких как гвардии старшие техники-лейтенанты В. Лукин и С. Попов, старший техник-лейтенант А. Семенов, гвардии младший техник-лейтенант Н. Широков, гвардии старшины В. Кикнадзе, Ю. Голубков, Г. Шульга, старшина М. Курьянов, гвардии старший сержант В. Глазырин, старшие сержанты Н. Федоренко и И. Богданов, гвардии сержанты К. Матвеев и И. Николаев, сержант П. Анохин, гвардии младший сержант В. Лекарев, и многие, многие другие обеспечили в техническом отношении около 200 000 боевых вылетов наших самолетов и их экипажей. Это благодаря их беззаветной напряженной работе в любых условиях дня и ночи, в мороз и стужу, в дождь и метель была столь высока исправность материальной части, которая, как правило, работала безотказно. Экипажи с твердой уверенностью уходили в бой, зная, что материальная часть их не подведет.

Сколько добрых слов со стороны летных экипажей было высказано в адрес технического состава! Газеты, издаваемые в то время в АДД, просто пестрят словами благодарности со стороны командиров кораблей своим техникам. Внушительно и количество награжденных среди инженерно-технического состава – 10 387 человек. Среди них 11 генералов, 5211 офицеров, 4907 сержантов и 254 рядовых.

Я бы хотел здесь привести еще одну впечатляющую цифру, характеризующую активное участие инженерно-технического состава в победе над врагом. В 1943–1945 годах было подано 5718 предложений, направленных на улучшение работы авиационной техники, из которых 4777 было принято и реализовано.

Тыл АДД имел многоотраслевое хозяйство. Начну с аэродромной службы. Нужно сказать, что части и соединения АДД не всегда могли выполнить то или иное задание со своего аэродрома, поэтому приходилось пользоваться аэродромами подскока, то есть аэродромами, находившимися в прифронтовой полосе, куда завозили все необходимое, начиная с топлива и боеприпасов. Пользоваться такими аэродромами приходилось потому, что радиуса действия, которым обладал тот или иной самолет, не хватало для того, чтобы достать, как мы тогда выражались, цель. Для того чтобы не быть застигнутыми врасплох и не начинать после получения задания поиски необходимых для его выполнения аэродромов, аэродромная служба по заданию штаба АДД вела разведку аэродромов в прифронтовых полосах, пригодных для выполнения полетов на полный радиус действия различных типов находившихся у нас на вооружении самолетов. Обычно на такие аэродромы подскока самолеты со своих баз перелетали за несколько часов до вылета, дозаправлялись там, подвешивали бомбы и уходили на задания, затем, в зависимости от сложившейся обстановки в воздухе, производили там посадку при возвращении или, если хватало горючего, уходили прямо на свои аэродромы. Задача аэродромной службы заключалась в том, чтобы всегда иметь данные о пригодных для самолетов АДД аэродромах подскока, а также об аэродромах постоянного базирования в случае продвижения нашего фронта на запад. Разведка того или иного аэродрома обязательно сопровождалась вылетом туда, осмотром, определением пригодности для эксплуатации самолетным парком АДД, снятием кроков. Если в 1942 году было разведано 56 аэродромов, то в 1943 году – 168, в 1944-м – 306, в 1945-м – 284 аэродрома. Использовано же из них в 1942 году – 39, в 1943-м – 146, в 1944-м – 209 и в 1945 году – 98.

Таким образом, аэродромной службой, не считая разведанных, было подготовлено для использования частями и соединениями 492 аэродрома. Такой объем работы говорит сам за себя. Руководил этой службой опытный, весьма грамотный, способный товарищ – майор Федоренко. Аэродромная служба непосредственно отвечала и за состояние постоянно действующих аэродромов. В 1944 году АДД эксплуатировала до 74 аэродромов, и в аэродромной службе работало около 8500 человек. С марта 1942 года и до конца войны мы базировались в общей сложности на 262 аэродромах. Личный состав аэродромной службы АДД полностью и с честью справился с возложенными на нее задачами.

Огромную работу проделал транспортный отдел штаба АДД. Достаточно сказать, что с марта 1942 по май 1945 года под перевозку грузов АДД было занято более 203 000 железнодорожных вагонов. Я не подсчитывал, сколько сот или тысяч километров железной дороги заняли бы эти вагоны, выстроенные в одну колонну, но интересны и другие сравнения. Так, в марте 1942 года объем перевозок по всей АДД составил 522 вагона, а в марте 1943 года уже 3564 вагона. Общий же объем перевозок рос так: 1942 год – 22 718 вагонов, 1943-й – 61 217 вагонов, 1944-й – 93 618 вагонов и за четыре месяца 1945 года – 25 537 вагонов. Только авиационных бомб, поданных железнодорожным транспортом, насчитывается почти 23 000 вагонов, а боеприпасов – 56 650 вагонов. Для частей и соединений АДД опять-таки только по железной дороге, не считая автомобильных перевозок, было доставлено 65 674 цистерны с горюче-смазочными материалами (ГСМ). По тому времени это была весьма внушительная цифра, имея в виду, что заправка тяжелого корабля горючим исчислялась тоннами, а не многими десятками тонн, как в настоящее время.

Действительно, сопоставляя цифры, мы видим, можно сказать, невероятное развитие техники за прошедшие после войны десятилетия. Сейчас заправка воздушного лайнера сотней тонн топлива ни у кого не вызывает удивления. А ведь такого количества горючего в прошедшую войну было достаточно, чтобы заправить почти целый полк тяжелых кораблей для выполнения ими боевого задания на полный радиус действия.

Удельный вес АДД в расходе горючего и боеприпасов был огромен. Если взять за 100 процентов количество бомб, израсходованных ВВС Красной армии за время войны, то 50 процентов от этого количества приходится на АДД. Если же взять все количество авиабомб, израсходованных за время войны, то одна треть из них приходится на долю дальних бомбардировщиков. Например, за период Сталинградской битвы частями и соединениями АДД, принимавшими в ней участие, израсходовано для ударов по врагу более 200 000 авиационных бомб. Во время битвы на Курской дуге к уже имеющимся на аэродромах запасам авиационных бомб пришлось дополнительно подавать еще более 600 вагонов. За период Ленинградской операции по полному снятию блокады бомбардировщикам АДД было подано около 1300 вагонов и т. д. Нужно сказать, что, хотя мы и не ощущали никакого недостатка в авиационных бомбах, так как нарком Б. Л. Ванников обеспечивал АДД в достаточном количестве, наши экипажи охотно использовали и трофейные авиационные бомбы, захваченные у фашистов, причем брали лишь крупные калибры, от 250 до 2500 килограммов. Таких бомб на головы гитлеровцев было сброшено 42 609 штук.

Различные калибры авиационных бомб использовались нами: от мелких, которые помещались в контейнерах и применялись против пехоты противника, и кумулятивных, пробивающих броню танков, до пятитонных, сбрасываемых нами на военно-промышленные объекты в глубоком тылу врага. Однако основной калибр был в 100, 250 и 500 килограммов. Для сравнения назову вес артиллерийских снарядов, применяемых во время Великой Отечественной войны в сухопутных войсках, – от 6 до 50 кг.

Что касается обеспечения горючим, то если в 1942–1943 годах мы практически не чувствовали в нем недостатка, за редкими исключениями, то в 1944 году, как я уже писал, в течение сорока пяти суток из-за его отсутствия мы не вели боевых действий. На всех горючего, к сожалению, не хватало, и шло оно туда, где в данный момент было нужнее. Вес одной заправки самолетов АДД составлял к тому времени более 6000 тонн, и на этом количестве горючего фронтовая авиация могла произвести значительное количество вылетов.

Как рос, я бы сказал, стремительно рос самолето-моторный парк АДД, видно и из следующих цифр. Если в 1942 году вес одной заправки самолетов составил в среднем 2392 тонны, то в 1943 году это было уже 4775 тонн, в 1944-м – 6027 тонн, а в 1945 году – 7299 тонн.

За войну мы израсходовали (с марта 1942 года) более 600 000 тонн горюче-смазочных материалов. Отдел горюче-смазочных материалов возглавлял майор Архипов. Под его руководством работало 108 человек, 64 из них награждены государственными наградами.

Огромную работу проделала наша автотракторная служба, которая поначалу имела немногим более 1000 транспортных единиц различного назначения, а в 1945 году – более 5000. Оперативность работы этой службы была на высоте. Приведу лишь один пример. В июне 1943 года, когда части и соединения АДД, расположенные на территории московского узла, вели напряженную боевую работу и им потребовалось горючего больше, чем было рассчитано, автотранспорт этой службы доставил непосредственно со складов Наркомата обороны более 5000 тонн авиационного горючего, для перевозки которого потребовалось 2200 автомашин. Оперативность и четкая организация в доставке такого количества топлива обеспечили выполнение боевыми частями АДД поставленных перед ними задач.

Автотранспортом АДД было перевезено более 5 000 000 тонн различных грузов, что потребовало огромного напряжения сил как от офицерского, так и от водительского состава. 6000 человек водителей несли службу в этой организации, причем 486 из них были женщины…

Не могу не помянуть добрым словом наших врачей и других работников медицины. Достаточно сказать, что из 365 врачей, служивших в АДД, 259 отмечены наградами. Именно у нас, в АДД, зародилась новая для медицины того времени наука – авиационная медицина. Когда среди нашего летного состава, среди здоровых людей, признанных годными для службы в авиации, стали появляться не совсем понятные для нас рецидивы резкого повышения кровяного давления, а также некоторые другие, с точки зрения медицины не совсем объяснимые явления, у нас встал вопрос о том, что нужно создать какое-то подразделение или организацию, которая специально бы занялась вопросами изучения труда летчика. Поскольку дело это было новое, а в необходимости создания такой организации с течением времени мы убедились, я решил посоветоваться с Ефимом Ивановичем Смирновым, возглавлявшим медицинскую службу в Красной армии. Однако, выслушав меня, он сказал, что не видит никакой необходимости в выделении специального раздела авиационной медицины в самостоятельную службу и что достаточно тех врачей, которые имеются в наших частях и соединениях.

Я не согласился с Ефимом Ивановичем в этом вопросе и высказал все же желание создать у себя в АДД отдел авиационной медицины, на что Смирнов мне ответил – если я все же буду докладывать этот вопрос и настаивать на организации такого отдела, то должен буду сказать, что обговаривал этот вопрос с ним и он категорически возражает.

Некоторое время спустя, еще и еще раз подумав – не ошибаемся ли мы в желании поставить вопрос об организации в авиации или хотя бы у нас в АДД специального отдела авиационной медицины, я доложил этот вопрос Сталину, подробно рассказав ему, чем вызвана такая постановка вопроса и что руководство медицинской службы в армии возражает против этого. Зная, как реагирует Верховный на обоснованные новшества в том или ином деле, я был уверен, что он санкционирует это нововведение. Так и получилось. Создание отдела авиационной медицины в АДД было санкционировано. Так получила права гражданства новая отрасль медицины, существование которой сейчас считается само собой разумеющимся, понятным и совершенно необходимым. В дальнейшем, как известно, появилась и космическая медицина. Начало официального существования авиационной медицины было положено врачебным персоналом Авиации дальнего действия и утверждено на самом высоком уровне. Ведал медицинской службой в АДД врач, впоследствии генерал-лейтенант медицинской службы Прунтов.

Коротко коснувшись здесь организации работы тыла АДД, хочу сказать, что главная его работа была сосредоточена в батальонах аэродромного обслуживания (БАО). Каждый из них обеспечивал свой полк абсолютно всем, начиная от размещения, питания, обмундирования, медицинского обслуживания и вплоть до снабжения всем необходимым для ведения боевых действий: горючим, всеми видами боеприпасов, аэродромным обслуживанием, охраной и т. д. Служба в батальонах была, конечно, трудна. Действительно, круглыми сутками нес службу личный состав БАО, в любую погоду, несмотря на ненастье, метели и морозы доставляя в полки все необходимое. Не могло быть и речи о том, чтобы из-за несвоевременной доставки необходимого для боевого вылета последний не состоялся.

Личный состав БАО тоже представлял из себя целую армию, обеспечивавшую бесперебойную, четкую, планомерную работу боевых полков. Большое, очень большое количество солдат и офицеров личного состава батальонов было отмечено государственными наградами, полные цифры, к сожалению, привести здесь не имею возможности, так как награждение их от имени Президиума Верховного Совета проходило в основном в полковом, дивизионном и корпусном звене.

После того как начали публиковаться в журнале «Октябрь» мои воспоминания об АДД, я стал получать много, я бы сказал, неожиданно много писем от читателей, в том числе и от бывших воинов АДД. Вот что писал мне один из солдат батальона аэродромного обслуживания – Николай Петрович Голдобин, бывший секретарь комсомольской организации роты:

«…Я читал Ваши воспоминания об АДД, опубликованные в журнале «Октябрь». Когда читал, то мысленно представил себе АДД и ее боевые дела в годы Великой Отечественной войны. Вы, видимо, не закончили свое повествование, а мне очень хочется, чтобы Вы написали несколько слов о солдатах БАО, ибо нельзя представить себе боевые полеты кораблей без той титанической работы, которую выполнял личный состав батальонов аэродромного обслуживания в обеспечении боевых заданий славных летчиков АДД.

…Вам известно, что БАО имел дело с огромной массой боеприпасов, в основном с бомбами от пятидесяти килограммов до одной тонны. Боекомплекты поступали к нам по нескольку десятков вагонов в день. Их надо было разгрузить, привести в надлежащий порядок, подвезти к стоянкам самолетов по три-четыре боекомплекта к каждому. При боях за Воронеж, Сталинград, на Курской дуге, на Ленинградском фронте мы, буквально физически обессиленные, без сна и отдыха, в любую погоду обеспечивали боевые вылеты кораблей. Особенно на Ленинградском фронте возвратившиеся с первого боевого вылета корабли прямо на старте заправлялись горючим и там же подвешивались бомбы. Автомашины из-за глубокого снега подвозили боекомплекты только до обочин аэродрома, дальше пройти они не могли. Бомбы выгружались прямо на снег, откуда на санках или лыжах по глубокому и рыхлому снегу солдаты возили на себе по одной двухсотпятидесятикилограммовой бомбе к самолетам. Иногда мы не управлялись, и тогда летчики, сбросив комбинезоны, тоже впрягалась в санки. Наш труд не пропал даром. В этот период осуществлялся первый из десяти сталинских ударов…

Под Сталинградом летчики делали по четыре боевых вылета, летая и ночью и днем. А что значит сделать четыре вылета за сутки зимой?! Сколько нужно бомб больших и малых, и все это делали солдаты БАО вручную.

Во время битвы на Курской дуге солдатам БАО 24 часов в сутки не хватало. Днем готовили самолеты, а ночью шли в боевое охранение. Только люди с железными нервами могли выдержать такое. Ночью немцы бомбили аэродром, разбрасывали мины, на этих минах могли подорваться возвращающиеся с боевого задания самолеты, и до их прихода нужно было очистить взлетную полосу от мин и засыпать воронки. Это делали опять-таки мы – солдаты и офицеры БАО.

В период массового изгнания фашистов из нашей Родины в 1944 году части АДД очень часто перебазировались на новые аэродромы. Первыми отправлялись туда бойцы и командиры БАО. Не успели как следует обосноваться, новая команда – вперед! Но что значит для АДД идти вперед? Это значит грузить и разгружать большое количество бомб, ГСМ, аэродромную технику. У нас не было героев, как получивших такую награду, но самоотверженными, стойкими, не считающимися с физической усталостью героями были все!

Вот один из многих примеров. В период Сталинградской битвы солдат Иван Ситовец стоял на заливке бензозаправщиков из железнодорожных цистерн. Заправленные автомашины ушли, а в это время давлением выбило рукав из бензоцистерны. Полился бензин. Стараясь заправить рукав обратно, Ситовец обливался горючим, но вставить шланг на место не мог. Тогда он закрыл цистерну своей спиной и стоял так до прихода автомашин. Шоферы помогли заправить рукав, и бензин был спасен. Ваня Ситовец получил большие ожоги, ведь это было зимой, однако медики спасли его. За свой самоотверженный поступок он был награжден медалью «За отвагу».

Покидая аэродромы, фашисты на взлетных полосах оставляли мины, бомбы. Для обезвреживания мин и бомб был создан саперный взвод, в который входил и я… Около десяти человек погибли, обезвреживая их, в том числе и командир взвода лейтенант Ляпин.

Хотелось бы, чтобы Вы добрым словом отозвались и о работниках политотдела, партийных и комсомольских организаций.

Начальником политотдела дивизии был у нас полковник А. М. Мозговой. Это изумительной души человек. Его чуткость к солдатам, умение найти подход к ним создавало ему огромный авторитет. Секретарем парторганизации был В. М. Мещеряков. Его можно было днем и ночью встретить среди бойцов. Я с самого появления в БАО, как молодой комсорг роты, обязан В. М. Мещерякову тем, что он научил меня товариществу, трудолюбию и такту в общении с людьми, научил меня владеть политическим оружием – быть пропагандистом… Очень отрадно, что Вы пишете об АДД, а то как-то получается нехорошо. Создается впечатление, что АДД в этой войне прошла стороной».

Так заканчивает свое письмо бывший солдат БАО Н. П. Голдобин. Таких писем пришло много…

Для того чтобы завершить рассказ о работе тыла АДД, приведу и некоторые цифры его взаимоотношений с промышленностью. С 1 июня 1943 по 31 декабря 1944 года, то есть за один год и семь месяцев, по плану заказов было выплачено промышленности без малого два миллиарда рублей, из них большая часть выплачена за самолеты – более одного миллиарда шестисот пятидесяти миллионов рублей. И второй финансовый показатель, который я хотел бы отметить. По вкладам за четыре месяца 1943 года и за весь 1944 год личный состав АДД занимал второе место в Красной армии. Начальником финансового отдела был подполковник интендантской службы Галето.

Службу тыла с начала ее организации значительное время, я бы сказал, в наиболее сложный и трудный период возглавлял ранее полковник, а в дальнейшем генерал-лейтенант интендантской службы Александр Иванович Любимов, вложивший очень много труда и энергии в свое дело.

А теперь следует, как и ранее, подвести итоги боевой деятельности АДД в 1944 году. Прежде всего следует сказать о том, что если к исходу 1943 года в составе АДД было 43 полка, то к 1 декабря 1944 года таких полков стало 66, а дивизий 22. Общий парк самолетов приближался к 3000, из которых боевых около 1800. Надо прямо сказать, что с таким количеством материальной части и личного состава можно было проводить – и мы проводили – весьма крупные воздушные операции.

Всего за 1944 год части и соединения Авиации дальнего действия сделали 62 554 самолето-вылета. Довольно интересно распределение этих вылетов. Так, по военно-промышленным объектам, расположенным в глубоком тылу противника, было произведено 4466 самолето-вылетов, по войскам – более 16 000, по железным дорогам – более 24 000, по аэродромам – около 3300, по портам – более 4500, по специальным заданиям – почти 4000, на десантирование и доставку фронтам боеприпасов, горючего, продовольствия и других военных грузов – более 6000 самолето-вылетов. Наибольшее боевое применение АДД в 1944 году было при освобождении от блокады Ленинграда, освобождении всей Ленинградской области и изгнании противника из Прибалтики. При проведении этих операций сделано более 21 500 вылетов. При освобождении Белоруссии и Литвы – около 14 500 самолетовылетов, а в интересах Украинских фронтов – почти 10 000.

Фронтовые части Гражданского воздушного флота в 1944 году тоже выполнили немалую работу. Ими перевезено почти 444 000 человек, из них рядового и офицерского состава более 341 000 человек и раненых около 72 000. Подавляющее количество личного состава доставлено к линии фронта. Перевезено грузов 38 500 тонн – боеприпасы, продовольствие, горючее, снаряжение и другое военное имущество. 5048 вылетов сделано к партизанам, доставлено около 3300 человек личного состава и более 1800 тонн груза, из которого более 1700 тонн боеприпасов. Вывезено из тыла врага около 8000 человек, из них более 5000 раненых. Кроме полетов к партизанам совершались полеты и в другие районы в тылу противника, куда сделано 1762 самолето-вылета, доставлено 2149 человек личного состава и 636 тонн груза, в большинстве своем боеприпасы. Всего в тыл врага фронтовыми частями Аэрофлота сделано за год 6810 полетов и перевезено около 13 500 людей и более 2500 тонн груза. Только отдесантировано, то есть сброшено на парашютах, более 5000 человек. И сделано все это на транспортных, маловооруженных, а подчас и совсем невооруженных самолетах. Не нужно обладать какой-то особой фантазией или воображением, чтобы представить себе полеты этих самоотверженных экипажей, всякий раз улетающих, прямо надо сказать, в неизвестность на занятую противником территорию… А из приведенных выше цифр мы с вами видим, что это были полеты массовые, всякий раз требующие максимального физического и морального напряжения сил всего экипажа. Полеты, где не прощаются малейшие ошибки или невнимательность, где не прощается не только растерянность, но и намек на нее, где лишь монолитность, слаженность экипажа могут решить успех выполнения задания. Не раз и сам выполняя различные задания на невооруженном самолете, я все же не могу описать все те требования, которым должен соответствовать экипаж, выполняющий такие задания, ибо, выполняя их, сталкиваешься все с новыми, не похожими на предыдущие полеты условиями.

Немало летчиков и членов их экипажей из фронтовых частей ГВФ отдали свою жизнь, выполняя такие задания…

Всячески помогая развитию деятельности ГВФ, лишь в одном вопросе, можно сказать, оставался я глух. Это относилось к просьбам руководства Аэрофлота об увеличении управленческого аппарата в связи с ростом объема работы. И вот почему.

Довелось как-то мне присутствовать при обсуждении вопросов об увеличении выпуска промышленностью боевой техники. В частности, обсуждалась возможность увеличения выпуска такой техники Наркоматом станкостроения. Руководил этим наркоматом А. И. Ефремов, впоследствии заместитель Председателя Совета Министров СССР. Когда наркома спросили, есть ли у него такие возможности, Ефремов сказал, что возможности у него есть, но ему нужно помочь в ряде вопросов, называя которые он упомянул и о необходимости увеличения управленческого аппарата по всему наркомату, назвав цифру, кажется, в 800 человек. Верховный, как обычно, прохаживался по кабинету и внимательно слушал Ефремова. Когда тот закончил, Сталин, подойдя к нему, задал вопрос:

– Скажите, пожалуйста, вы слышали что-нибудь о фамилии Бугров?

– Нет, товарищ Сталин, такой фамилии я не слыхал, – ответил Ефремов.

– Так я вам тогда скажу, – помолчав немного, сказал Верховный, – Бугров был известным на всю Волгу мукомолом. Все мельницы принадлежали ему. Только его мука продавалась в Поволжье. Ему принадлежал огромный флот пароходов и барж. Оборот его торговли определялся многими и многими миллионами золотых рублей. Он имел огромные прибыли.

Сделав короткую паузу, Сталин спросил:

– Как вы думаете, каким штатом располагал Бугров для управления всем своим хозяйством, а также контролем за ним?!

Ответить на этот вопрос Ефремов, конечно, не мог, как и остальные присутствующие. Верховный некоторое время ходил и молча набивал трубку. Наконец он сказал:

– Раз вы все не знаете, я вам скажу. У Бугрова были: он сам, его приказчик и бухгалтер, которому он платил двадцать пять тысяч рублей в год. Кроме этого, бухгалтер получал бесплатную квартиру и ездил на бугровских лошадях. Видимо, бухгалтер стоил таких денег. Зря платить ему Бугров не стал бы, умел сводить концы с концами. Вот и весь штат. А ведь Бугров был капиталист и мог бы, видимо, иметь и больший штат. Однако капиталист не будет тратить зря деньги, если это не вызывается крайней необходимостью, хотя деньги и являются его собственностью.

Немного помолчав, как бы раздумывая, Сталин продолжал:

– У нас с вами собственных денег нет, они принадлежат не нам с вами, а народу, и относиться поэтому к ним мы должны особо бережливо, зная, что распоряжаемся мы с вами не своим добром. Вот мы и просим вас, – обращаясь к наркому, продолжал Верховный, – посмотрите с этих позиций ваши предложения и дайте нам их на подпись.

Я не знаю, что представил нарком Ефремов на утверждение правительству, но в одном совершенно уверен: цифры в 800 человек там не было.

Думается мне, что знать об этом эпизоде полезно и теперь. Кстати сказать, не увеличивая управленческого аппарата, личный состав Аэрофлота отлично справлялся со все возрастающим объемом работы и с высокими показателями закончил войну. Приведенный же выше эпизод был рассказан всем товарищам, имевшим отношение к этому вопросу, и, безусловно, сыграл свою положительную роль.

Нужно сказать, что, несмотря на коренное качественное изменение самолето-моторного парка в ГВФ, которым было получено через военную приемку АДД за 1943–1944 годы 342 новых самолета Ли-2 и Си-47, все же работы было столько, что приходилось подключать в напряженные периоды ведения боевых действий и самолеты, предназначенные для выполнения боевых задач. Ведь при огромном размахе наступательных действий войск нашей армии за летнюю кампанию 1944 года было пройдено с боями от Кишинева до Белграда свыше 900 километров, от Жлобина до Варшавы более 600, от Витебска до Тильзита – 550.

Огромные победы были одержаны Красной армией в 1944 году. 136 вражеских дивизий было разбито. Была освобождена вся территория нашего государства, выведены из войны вассалы фашистской Германии – Румыния, Венгрия, Болгария и Финляндия, повернувшие свое оружие против Гитлера и объявившие ему войну. Однако наши союзники, высадившиеся в конце концов в Северной Нормандии, плохо продвигались вперед. Тем временем Гитлер перебрасывал свои дивизии с запада на восток, как будто бы высадившиеся союзные войска ничего особенного для него не значили. Наконец, по союзникам в Арденнах был нанесен сокрушительный удар, который мог повлечь за собой катастрофические последствия… Как я уже говорил, много всяких странностей было в поведении наших союзников, что заставляло нас держаться в отношении их достаточно настороженно. Приведу здесь лишь одну выдержку из книги Советского информбюро «Фальсификаторы истории» (М., 1948. С. 71–75):

«Зондаж позиции гитлеровской Германии был произведен представителями Англии и Соединенных Штатов Америки уже во время войны, после организации антигитлеровской коалиции: Англия – Соединенные Штаты Америки – СССР. Это явствует из документов, захваченных советскими войсками в Германии.

Из этих документов видно, что осенью 1941 года, а также в 1942 и в 1943 годах в Лиссабоне и в Швейцарии происходили переговоры за спиной СССР между представителями Англии и Германии, а потом между представителями Соединенных Штатов Америки и Германии по вопросу заключения мира с Германией.

В одном из документов – приложении к донесению заместителя германского министра иностранных дел Вейцзекера, излагается ход этих переговоров в Лиссабоне в сентябре 1941 года. Из этого документа видно, что 13 сентября состоялась встреча сына лорда Бивербрука Эйткена, офицера английской армии, впоследствии члена английского парламента, представлявшего Англию, с венгром Густавом фон Кевером, действовавшим по поручению германского министерства иностранных дел, как можно судить об этом по письму германского генерального консула в Женеве Крауля на имя Вейцзекера.

В этих переговорах Эйткен прямо поставил вопрос: «Нельзя ли было бы использовать наступающую зиму и весну для того, чтобы за кулисами обсудить возможности мира?»

Другие документы говорят о переговорах, которые происходили между представителями правительств США и Германии в феврале 1943 года в Швейцарии. Эти переговоры со стороны США вел специальный уполномоченный правительства США Аллен Даллес (брат Джона Фостера Даллеса), фигурировавший под конспиративной фамилией Балл и имевший «непосредственные поручения и полномочия Белого дома». Его собеседником с германской стороны был князь М. Гогенлоэ, близкий к правящим кругам гитлеровской Германии и действовавший в качестве гитлеровского представителя под вымышленной фамилией Паульс. Документ, содержащий изложение этих переговоров, принадлежал гитлеровской службе безопасности (СД).

Как видно из документа, в беседе были затронуты важные вопросы, касающиеся Австрии, Чехословакии, Польши, Румынии, Венгрии и, что особенно важно, вопрос о заключении с Германией мира.

В этой беседе А. Даллес («Балл») заявил, что «никогда впредь не будет допущено, чтобы народы подобно германскому были вынуждены на отчаянные эксперименты и героизм из-за несправедливости и нужды. Германское государство должно остаться существовать как фактор порядка и восстановления. О разделе его или об отделении Австрии не может быть и речи».

Касаясь Польши, Даллес («Балл») заявил, что «путем расширения Польши в сторону востока и сохранения Румынии и сильной Венгрии следует поддержать создание санитарного кордона против большевизма и панславизма». Далее в записи беседы отмечается, что «м-р Балл» более или менее согласен с государственной и промышленной организацией Европы на основе больших пространств, полагая, что федеративная Великая Германия (подобная США) с примыкающей к ней Дунайской конфедерацией будет лучшей гарантией порядка и восстановления Центральной и Восточной Европы.

Даллес («Балл») также заявил, что он вполне признает притязание германской промышленности на ведущую роль в Европе.

Нельзя не отметить, что этот зондаж был произведен англичанами и американцами без ведома и согласия их союзников – Советского Союза, причем Советскому правительству ничего не было сообщено о результатах этого зондажа даже в порядке последующей информации. Это могло означать, что правительства США и Англии сделали попытку вступить в данном случае на путь переговоров с Гитлером о сепаратном мире.

Ясно, что такое поведение правительств Англии и США нельзя рассматривать иначе, как нарушение элементарных требований союзнического долга и союзнических обязательств…»

Можно было бы продолжить перечень еще многих других фактов, свидетельствующих о неискренности, это говоря дипломатическим языком, союзников в отношениях с нами, когда подписи под всякими посланиями – «искренне Ваш», «преданный Вам» и прочие любезные изречения, по сути дела, не стоили и ломаного гроша. Вот почему мне довелось не раз слышать от Сталина в адрес наших союзников, что политика государств с разной идеологией может смыкаться лишь в самых необходимых, непреложных случаях, когда иного выхода на данном отрезке времени нет, ибо капиталист при любой, даже самой малой возможности будет делать все возможное, чтобы стереть с лица земли любое социальное устройство, которое не соответствует существующему на сегодняшний день закону капитализма. Кто думает, что это не так, что можно найти какие-то приемлемые формы и беззаботно жить в дружбе с капиталистом, тот серьезно ошибается. Такие серьезные просчеты могут повлечь и обязательно повлекут за собой серьезные последствия. Далее Сталин приводил высказывания В. И. Ленина о том, что, если тебя где-то похвалил капиталист, значит, ты в чем-то допустил серьезную ошибку, которую нужно найти и исправить.

На примере многострадального народа Чили видим мы всю сущность империализма, который, не останавливаясь ни перед чем, восстанавливает свои утраченные права и в прямом смысле истребляет не только всех ему сопротивляющихся, но и тех, кто просто с ним не согласен. Вот к чему может привести и приводит вера людей, стоящих у руководства своей страной, в то, что можно мирно и беззаботно жить бок о бок с капиталистом, если тебя поддерживает большинство населения, хотя взгляды твои на то, как должно жить это общество, – некапиталистические и ты их проводишь в жизнь демократическим путем. Такая вера потянет в пропасть не только руководство страны, но и весь народ. Мы видим это сейчас на горьком примере народа Чили.

Мирное сосуществование некапиталистического общества с капиталистическим, безусловно, возможно, но при наличии надлежащей мощи, гарантирующей от всяких возможных неожиданностей.

Однако нам следует вернуться к Великой Отечественной войне. Приведенные документы не были нам тогда известны, но мы располагали достаточными сведениями, полученными из разных источников (в том числе и от разведчиков, которых забрасывали в тыл к немцам экипажи АДД), что союзники не ведут с нами открытую честную игру, а поэтому их топтание на месте после высадки в Нормандии, естественно, вызывало у нас не только недоумение, но и обоснованную подозрительность. Однако удар гитлеровцев в Арденнах заставил нас поверить в отсутствие у союзников того опыта, тех знаний, которые приобрели наши войска и наши полководцы за три с половиной года войны. Не в наших интересах было возможное поражение англо-американских войск на западе. Союзники попросили помощи, и мы немедленно на эту просьбу откликнулись, честно соблюдая договор о сотрудничестве и взаимопомощи. Вот в таких условиях – огромных побед Красной армии на востоке и серьезного поражения союзников на западе – и начался последний год, а точнее, уже несколько последних месяцев войны с гитлеровской Германией.

Наступательные операции Красной армии в январе 1945 года планировались несколько в иные сроки, чем на самом деле они начались. Но Черчилль 6 января обратился к Сталину с посланием, в котором просил организовать крупное наступление наших войск, чтобы помочь союзникам выйти из тяжелого положения, в которое они попали в связи с неожиданным для них наступлением немецких войск в Арденнах. Действительно, за считаные дни войска Гитлера прорвали слабую оборону 1-й американской армии на фронте до сорока километров, к 22 декабря овладели городами Сент-Юбер и Марш и, вскоре выйдя на реку Маас, оказались на рубеже Динан, Живе, не вводя для развития этого наступления никаких резервов. Таким образом, вклинившись на 100–110 километров на территорию, занимаемую американскими войсками, они расширили фронт прорыва до ста километров, разъединив английские и американские войска на две части. Видя такой успех, главное командование гитлеровцев изменило направление главного удара и решило развивать дальнейшие действия уже левым флангом, где находились 5-я танковая и 7-я армии. Командующий группой армий Модель для проведения этой операции стал спешно перебрасывать для усиления войск на новом избранном направлении части и соединения из других мест.

Уже 7 января Сталин послал Черчиллю ответ: «…Мы готовимся к наступлению, но погода сейчас не благоприятствует нашему наступлению. Однако, учитывая положение наших союзников на Западном фронте, Ставка Верховного главнокомандования решила усиленным темпом закончить подготовку, не считаясь с погодой, открыть широкие наступательные действия против немцев по всему центральному фронту не позже второй половины января».

Были приняты все меры, чтобы сократить намеченный срок начала боевых действий наших фронтов, и они были начаты одновременно на широком фронте 12 января вместо 20-го. Немецкое командование не успело к этому сроку сосредоточить все необходимые силы для нанесения сокрушительного удара по войскам союзников, а начавшееся успешное наступление советских войск на востоке не только заставило противника прекратить завершение подготовки намечаемого удара, но вынудило те части и соединения, которые были предназначены для участия в этой операции, в срочном порядке перебрасывать на Восточный фронт. Так, 5-я и 6-я танковые армии, составлявшие ударную группу немцев в Арденнах, уже к 17 января были выведены из мест расположения и срочно перебрасывались на восток. Так уже в какой раз потянули на себя советские войска силы противника из его глубокого тыла, предназначенные для достижения совсем других целей.

Красная армия обрушила небывалой силы удар на всем фронте от Балтийского моря до Карпат. Мощная оборона противника была взломана на протяжении 1200 километров. Быстрыми и умелыми действиями Красная армия отбросила противника далеко на запад.

Содействуя наступательным операциям 1, 2 и 3-го Белорусских фронтов, 18-я воздушная армия противодействовала железнодорожным и морским перевозкам противника, разрушала портовые и станционные сооружения, уничтожала транспорты в портах и эшелоны на железнодорожных узлах и станциях в Восточной Пруссии, северных и восточных районах Германии и западной части Польши. Помогая же войскам 2, 3 и 4-го Украинских фронтов, мы наносили удары по крупным железнодорожным узлам, аэродромам и скоплениям войск в Юго-Западной Польше, Чехословакии, Австрии и Венгрии. Наносились удары по портам и железнодорожным узлам в Штральзунде, Свинемюнде, Хеле, Гдыне, Данциге и по железнодорожным узлам Грайфсвальд, Штеттин, Штаргард, Хойнице, Инстербург, Лодзь. Огромные потери противник понес в особенности в порту и железнодорожном узле Данциг. В девяти налетах туда участвовало 2177 самолетов. Фотографирование зафиксировало огромные площадные пожары. Горели транспорты, портовые сооружения, железнодорожные эшелоны, заводы, нефтяные и лесные склады и другие промышленные здания и сооружения.

На территории Юго-Западной Польши держались под ударами участки железных дорог Катовице – Опельн, Герлиц – Баутцен, Моравска-Острава – Пржеров, Моравска-Острава – Крнов. На территории Чехословакии наносились удары с воздуха по железнодорожному участку Пржеров – Годонин, узлам Зноймо и Братислава, а также по войскам противника в районе города Брно.

В марте, когда противник нанес свой контрудар в районе озера Балатон, мы бомбили скопление войск гитлеровцев в районе населенных пунктов и станций Хаймашкер, Варпалота, Балатон – Кенеше, на железнодорожном узде Веспрем, одновременно нанося удар и по аэродрому противника, расположенному в этом районе. Содействуя наступательным действиям наших войск, разрушали сооружения, уничтожали эшелоны на железнодорожных узлах в Венгрии – Папа, Сомбатель, Шапрон и на узле Винер-Нойштадт на территории Австрии.

В период разгрома кенигсбергской группировки противника самолеты 18-й воздушной армии наносили удары по морским портам Кенигсберг и Пиллау, где находились транспорты и где было скопление живой силы и техники. В апреле во время штурма Кенигсберга содействовали наземным войскам в овладении городом, а в дальнейшем при развитии наступления на Земландском полуострове помогали продвижению наших войск, бомбя отступающие войска противника в районах населенных пунктов Фирбрудеркруп, Наутцвинкель, Адлих-Капорн, Гросс, Хайдекруг, Видиттен, Эленскруг (все пункты – 8–17 километров западнее Кенигсберга). 7 апреля в дневных условиях мы нанесли удар по окруженному противнику в городе Кенигсберге и его крепости, куда вылетало более 550 наших бомбардировщиков. За весьма короткий промежуток времени, применяя тактику, уже давно и хорошо отработанную при нанесении массированных ударов, эта масса самолетов, летя с разных направлений и рассредоточенная по высотам, била по засевшему в центре города противнику. Все, что находилось в пределах заданной цели, речь идет о крепости, было, по сути дела, стерто с лица земли.

Название дальнебомбардировочных было снято со всех частей и соединений нашей воздушной армии, они именовались просто бомбардировочными, однако люди остались те же и боевую работу свою выполняли так, как могли ее выполнять только отлично подготовленные опытные экипажи дальних бомбардировщиков. Это наш личный состав продемонстрировал перед всеми войсками, штурмующими подготовленную к обороне крепость, а также и перед командованием фронта, поскольку все происходило днем и было хорошо видно. Несмотря на непосредственную близость своих войск, ни одна бомба не упала в расположение наших частей, что показывало высокий класс подготовки штурманского состава, так как бомбометание производил каждый экипаж в отдельности, самостоятельно.

Поставленная задача была с честью выполнена. Командующий 3-м Белорусским фронтом А. М. Василевский высказал удовлетворение боевыми действиями 18-й воздушной армии. Верховный главнокомандующий дал высокую оценку соединениям, принимавшим участие в бомбардировке Кенигсберга. На поддержку действий войск фронта мы сделали в апреле 1500 боевых вылетов. Правда, главком ВВС указал на не вполне удовлетворительную слетанность звеньев, производивших бомбометание…

Апрель был наиболее напряженным месяцем боевых действий и на других фронтах. Так, 1-й Белорусский фронт начал свое генеральное наступление на берлинском направлении. 16 апреля войска 1-го Белорусского фронта, перейдя в наступление с плацдармов на западном берегу реки Одер, при поддержке массированных ударов артиллерии и авиации, прорвали сильно укрепленную и глубокоэшелонированную оборону противника и ворвались в столицу гитлеровской Германии. Одновременно перешедшие в наступление войска 1-го Украинского фронта прорвали оборону противника на реке Нейсе и ворвались в Берлин с юга. 2 мая 1945 года войска 1-го Белорусского фронта при содействии войск 1-го Украинского завершили разгром берлинской группировки врага и полностью овладели Берлином. Войска 2-го Белорусского фронта под командованием К. К. Рокоссовского, обеспечивая боевые действия войск Г. К. Жукова и И. С. Конева с севера, 3 мая юго-западнее Висмара установили связь с передовыми частями 2-й британской армии.

18-я воздушная армия активно поддерживала наши войска. Так, на рассвете 16 апреля по противнику на участке, намеченном для прорыва, нанесли массированный удар 768 самолетов. Хорошее освещение САБами дало возможность всем экипажам уверенно выйти на цели и точно отбомбиться. По отзывам наземных войск, удар был весьма эффективен. Бомбили по противнику, расположенному в районах населенных пунктов Лечин, Лангзов, Вербиг, Ной-Вербиг, Зеелов, Фридердорф, Долгелин (все – пункты 16–20 километров северо-западнее и юго-западнее города Кюстрин). В дальнейшем войска и техника противника подвергались ударам в районах городов Фюрстенвальде и Мюнхеберг и населенных пунктов Хайнерсдорф и Буков. Бомбились также резервы противника в районах Вернойхез, Альт-Ландсберг, Штраусберг и Альт-Ландсберг-Зюд, Петерсхаген, Кальберге (все пункты – 22–48 километров восточнее Берлина). Войска и техника, находившиеся собственно в Берлине, 21, 25 и 26 апреля подвергались удару 1144 самолетами. В интересах 3-го Белорусского фронта произведено 1140 самолето-вылетов, в основном по морским портам Свинемюнде, который подвергался ударам дважды 652 самолетами, и порту Хель, который бомбили 200 самолетов. Окруженная группировка противника в Бреслау, находящаяся в полосе наступления 1-го Украинского фронта, подвергалась систематическим бомбардировкам более 1300 самолетами. Нужно сказать, что группировка противника в Бреслау оказывала наиболее упорное сопротивление и была полностью разгромлена лишь в мае.

В апреле пришлось использовать боевые самолеты и для обеспечения деятельности войск фронтов, перебрасывая для них личный состав и воинские грузы. На выполнение этих работ было задействовано 1250 самолетов, которые перевезли около 14 000 человек личного состава, из которых более 3500 раненых, и около 1250 тонн груза. Хотя до конца войны оставались считаные дни, однако по специальным заданиям мы сделали более ста боевых вылетов и доставили значительное количество людей и грузов.

В мае мы сделали всего немногим более 1000 самолетовылетов и в связи с безоговорочной капитуляцией фашистской Германии завершили боевую деятельность.

В 1945 году 18-я воздушная армия произвела 19 164 самолето-вылета. Из них: на боевое применение по войскам – около 8000 самолето-вылетов, по железным дорогам – более 500, по портам – более 1700, на спецзадания – более 300 и на транспортировку – более 3500 самолето-вылетов.

На 10 мая мы имели в строю более 2000 экипажей, готовых к выполнению боевых задач. Прямо надо сказать, силы весьма и весьма грозные.

За всю Великую Отечественную войну дальнебомбардировочная авиация совершила более 200 000 боевых вылетов. АДД с марта 1942 по май 1945 года совершила более 194 000 таких вылетов. Интересно посмотреть: как же распределялась наша боевая работа? Из отчетных данных мы видим, что по административным и промышленным центрам противника сделано более 6600 самолето-вылетов; по железнодорожным узлам и магистралям – более 65 000; по войскам противника – более 73 000 самолетовылетов; по аэродромам – более 18 000 и по морским портам – более 6000 самолето-вылетов.

Значительный вклад в основные операции, проведенные Красной армией, внесла и АДД. Так, в Сталинградской битве АДД сделала около 14 000 боевых вылетов, в битве на Курской дуге – более 8500, при освобождении Крыма – около 2000, в Ясско-Кишиневской операции – более 2600, в Белорусской – около 13 500, в операциях под Ленинградом – более 23 000, в Прибалтийской операции – более 7200, в Восточно-Прусской – более 6600 и в Берлинской – около 3500 самолето-вылетов. По специальным заданиям произведено 7298 полетов в тыл врага и перевезено около 5500 тонн груза, в основном боеприпасы и около 12 000 человек личного состава.

Это сделали боевые части и соединения АДД. Фронтовыми частями Гражданского воздушного флота за время войны перевезено более 1 500 000 человек личного состава Красной армии, из них раненых более 346 000. Более 123 000 тонн различного военного груза перевезено на фронтах, где только боеприпасы составляют 25 000 тонн. Заброшено в тыл и вывезено из тыла более 66 500 человек личного состава и около 13 000 тонн различного военного груза. Только по специальным заданиям заброшено в тыл около 4000 человек и более 900 тонн груза.

Нужно здесь сказать и о том, что метеорологические условия не всегда, мягко выражаясь, сопутствовали нам в боевых вылетах. Если мы посмотрим на погоду во время прошедшей войны, то с точки зрения авиации увидим такие данные. Например, за 1944 год было всего 44 ночи, которые не ограничивали полеты. С марта же 1942 года и по май 1945-го из 1165 дней и ночей летных было всего 215, ограниченно летных по причине сложных и усложненных условий погоды 465, а остальное время было из-за плохих метеорологических условий совсем непригодно для полетов. И все же около 200 000 вылетов АДД, как я уже писал, произвела. Погода в подавляющем своем большинстве не являлась камнем преткновения для выполнения боевых заданий. Не летали лишь в двух случаях. Зимой это сильное обледенение, с которым не могли справиться имевшиеся на самолете противообледенительные средства, а в летнее время – грозовая деятельность.

Отличительной чертой АДД от других объединений авиации, как уже отмечалось, являлось то, что никаких пауз или перерывов в ее боевой деятельности не существовало. Заканчивались операции на одних фронтах, начинались на других, а кроме этого, АДД все время выполняла самостоятельные, не связанные с тем или иным фронтом, боевые задачи. Такая боевая работа все время держала в напряжении весь личный состав всех частей и соединений АДД. Это, пожалуй, был единственный род войск, где шла непрерывная в течение всей войны боевая работа.

Организация связи и управления, как я уже отмечал, была отработана так, что сам штаб АДД в любую минуту мог связаться с любым находившимся в воздухе самолетом. Четкость управления массой летящих самолетов была доведена до совершенства. В любой момент, в любую минуту мы были в состоянии повернуть их в нужном направлении или изменить поставленную ранее задачу, что и имело место, в особенности при наших стремительных наступательных операциях и в последний период ведения войны. Быстро менялась обстановка, а с ней, естественно, менялись и задачи, старые отпадали, новые возникали, подчас уже тогда, когда экипажи находились в воздухе. Не было случая, чтобы находившиеся в воздухе экипажи, получив новую задачу, ее не выполнили бы.

К исходу войны АДД представляла из себя грозную армаду имевших значительный боевой опыт экипажей и их командиров. Она имела также опытный инженерно-технический персонал, способный полностью обеспечить готовность материальной части к выполнению боевых задач, имела прекрасно организованную службу тыла, начиная с батальонов аэродромного обслуживания, имела отлично сколоченные штабы частей и соединений и, наконец, имела такой сколоченный штаб руководства, штаб АДД, который был в состоянии обеспечить выполнение любых боевых задач, поставленных перед авиацией стратегического назначения.

С развитием, расширением боевой деятельности АДД появилась и новая плеяда командных кадров. Многие десятки боевых товарищей выдвинулись и успешно командовали авиационными полками. Среди лучших командиров были: Василий Петрович Филин, Иосиф Семенович Аграновский, Николай Демьянович Егоров, Николай Михайлович Шошин, Борис Григорьевич Езерский, Иосиф Илларионович Дьяков, Николай Антонович Косихин, Леонтий Михайлович Пятибоков, Николай Григорьевич Богданов, Григорий Иванович Якименко, Александр Алексеевич Баленко, Василий Алексеевич Трехин, Виталий Александрович Гордиловский, Владимир Порфирьевич Драгомирецкий, Иван Васильевич Родионов, Павел Петрович Марков, Аркадий Тихонович Холод, Михаил Андреевич Аркатов, Федор Федорович Степанов, Николай Николаевич Илюхин…

Перечислить их всех здесь невозможно. Наряду с новой плеядой командиров полков, естественно, появилась плеяда штурманов полков, командиров эскадрилий, штурманов эскадрилий, тех командных кадров, под руководством которых ширилась мощь АДД. Пять наших летчиков – Степан Иванович Кретов, Александр Игнатьевич Молодчий, Василий Николаевич Осипов, Павел Андреевич Таран, Евгений Петрович Федоров – и штурман Василий Васильевич Сенько удостоились высокого звания Героя Советского Союза дважды. Много написано о каждом из них, скажу лишь о том, что заслужить это высокое звание дано не всякому. Для этого нужно было сделать сотни боевых вылетов, проявить особую отвагу, геройство и мужество и не раз смотреть смерти в глаза.

Многие были награждены орденами Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны 1-й и 2-й степени, орденами Александра Невского, Славы всех степеней и другими высокими правительственными наградами. Назову среди них лишь некоторых: А. С. Новоселов, Н. Е. Топилин, Л. К. Королев, А. Л. Недорезов, М. С. Копытков, Д. М. Чернявский, А. Л. Болдов, А. П. Емец, Ю. И. Ларин, М. Чарыев, В. М. Потапов, И. М. Исаев, Ю. Д. Мангуби, И. Ф. Тарасов, С. С. Москалев, Н. П. Нестин, Г. А. Шамраев, Л. Н. Баклушин, Ю. Ф. Фуфаев, Б. П. Шведов, А. В. Мансветов, Ф. Г. Глинский, А. П. Тимофеев, К. П. Кольцов, С. А. Карымов, В. И. Шутов, М. С. Корогодов, Н. У. Кондратович, X. М. Насипов, Н. О. Ижутов, А. В. Тарасов, В. И. Бабошин, А. П. Заяц, А. А. Омельченко, М. А. Осипов, Б. В. Бицкий, С. В. Докин, X. К. Бикмурзин, В. В. Кирюхин, В. Ф. Кропачев, Г. Н. Макаренко, А. П. Нестеров, П. Д. Просветов, А. И. Климов, А. К. Терехов, А. А. Скок, И. У. Хмара, А. П. Загустин, П. Г. Козьмин, Л. Хазахметов, К. М. Кахраманов, Л. Н. Рождественский, К. М. Форопонов, А. В. Акулинин, A. А. Васильев, А. А. Вознесенский, А. И. Суханов, И. М. Шаповалов, B. Н. Чванов, А. М. Ломов, Д. С. Земляной, А. П. Рыжов, Ф. А. Чумаченко, И. И. Гришункин, И. С. Романов, В. Л. Щербаков, Ф. И. Драгунов, И. А. Грибов, В. Н. Новиков…

Не могу не сказать о женщинах, работавших у нас в АДД. Это их умные руки возвращали здоровье раненным в боях экипажам, это они в подавляющем большинстве держали связь с находившимися в воздухе боевыми самолетами, это они водили сотни машин, обеспечивая всем необходимым наши части и соединения, и эти же руки готовили пищу, стирали белье, а подчас, когда позволяли условия, высаживали в окрестностях аэродромов свежие салат и петрушку, огурцы и помидоры. Да! Немало легло на плечи наших славных и скромных тружениц. И Родина по достоинству оценила труд женщин, находившихся на службе в АДД, отметила их участие в войне высокими правительственными наградами.

Среди награжденных женщин – гвардии капитан медицинской службы Мухина Татьяна Александровна, капитан административной службы Файбушевич Евгения Соломоновна, старший лейтенант медицинской службы Малик Елизавета Алексеевна, старший сержант Тимофеева Вера Петровна, сержанты Емельянова Ксения Трофимовна, Загустина Александра Павловна, Зорина Александра Андреевна, Иконникова Валентина Константиновна, Катагарова Антонина Павловна, Перминова Валентина Владимировна, Самонькина Анастасия Федоровна и Черкас Екатерина Кондратьевна, младшие сержанты Кряжева Нина Петровна, Поликарпова Людмила Сергеевна, Сопова Александра Александровна и Сударева Людмила Ивановна, ефрейторы Волкова Евгения Дмитриевна, Смирнова Лидия Тимофеевна и Федотова Зинаида Ильинична, гвардии рядовые Чеблакова Тамара Михайловна, Алещенко Вера Ивановна, Бардина Клавдия Васильевна, Березняк Елизавета Зиновьевна, Бокова Вера Михайловна, Британская Роза Александровна, Воронина Зинаида Ильинична, Евсеева Евфросинья Григорьевна, Ермолинская Екатерина Владимировна, Жакова Анна Макаровна, Кобелева Екатерина Георгиевна, Козырева Любовь Андреевна, Корнеева Мария Дмитриевна, Кошелева Прасковья Петровна, Красовская Татьяна Дмитриевна, Куршева Клавдия Сергеевна, Ланкова Татьяна Гавриловна, Ледачкова Прасковья Яковлевна, Лукьянова Ольга Николаевна, Муженко Вера Тимофеевна, Новикова Зинаида Филимоновна, Новожилова Евдокия Степановна, Огородникова Зинаида Антоновна, Осипова Анна Сергеевна, Петрова Валентина Романовна, Петрова Евдокия Сафроновна, Попова Анна Карповна, Степанова Анна Михайловна, Сэт Адель Михайловна, Толстоброва Галина Алексеевна, Ульяницкая Лидия Степановна, Фадеева Зинаида Михайловна, Фалина Анна Васильевна, Фоканова Любовь Дмитриевна, Фрыгина Зинаида Федоровна, Чеблукова Пелагея Сергеевна, Чистякова Анна Степановна, Шинкарева Раиса Кирилловна, Шитикова Елена Львовна, Шутурова Мария Григорьевна и многие, многие другие.

Перечислить всех награжденных за отвагу, героизм и мужество, проявленные в ходе Великой Отечественной войны, никак не возможно, ибо их в АДД десятки тысяч. Да, десятки тысяч советских людей, братьев и сестер многонациональной семьи… А сколько их всего, сыновей и дочерей Великой Советской Державы, получивших награды за геройскую борьбу с ненавистным врагом?! Их миллионы!!! Это они со всем советским народом показали свою волю и твердость на фронтах Великой Отечественной войны, свою стойкость, свою веру в нашу партию, ее руководство, это они со всем советским народом доказали, что нет и не будет такой силы на земле, которая могла бы противопоставить себя народам первого свободного истинно народного государства. Только в момент смертельной опасности, которая нависла над нашей Родиной, можно было отчетливо увидеть, можно было ясно ощутить, за кем идет народ, кого он поддерживает, кому он верит.

Наш народ, наше общество не может отдельные недостатки, отдельные ошибки, отдельные промахи, которые были и которые могут быть в строительстве еще никем и никогда не создаваемого общественного строя, ставить во главу угла, подчинять им, этим недостаткам, главное – экономическое и культурное развитие нашего государства.

Мощь Советского Союза, стоящего на страже мира, на страже завоеваний социалистических стран, говорит о том, что создать эту мощь могли и могут лишь люди, имеющие значительные познания и желание видеть свою страну идущей по пути дальнейшего экономического и культурного развития. Толпа безыдейных людей, толпа рабов сделать этого никогда бы не смогла.

Война еще раз подтвердила, что без наличия стратегической авиации, без наличия ударных сил в руках Верховного командования, которые могли бы наносить удары на любых направлениях и на значительную глубину, вести успешно войну нельзя. Нельзя было в условиях прошедшей Великой Отечественной войны, нельзя и теперь, уже в новых, современных условиях. Роль стратегической авиации не только не уменьшается, а, наоборот, становится все более важной.

Показательна и попытка Верховного создать организацию стратегического значения, где бы были, с одной стороны, войска и средства их доставки, а с другой – ударная сила, сосредоточенная в одном месте под единым командованием. Объединяя средства доставки – ГВФ, ударную силу – АДД и войска ВДВ, Верховный имел в виду проведение ими самостоятельных операций в тылу врага. Идея весьма интересная в то время. Она не потеряла, если не сказать больше, значения и в наши дни.

Отгремела Великая Отечественная война. Советский народ, руководимый нашей партией, разбил наголову ненавистного врага человечества – фашизм, разбил наголову гитлеровские полчища, вероломно вторгшиеся на территорию нашей Родины, освободил от порабощения многие страны Европы. Настал на земле мир. Однако каждый из нас, ветеранов войны, знает, как шаток, как недолговечен тот мир, который держится лишь на красивых словах, а не на мощи, прежде всего вооруженной мощи государства. Вот почему наша партия, наше правительство уделяют столько внимания Вооруженным силам. Только опираясь на мощь Вооруженных сил, на экономическую мощь страны, способной держать повседневно на высочайшем уровне боевую технику, советский народ, народы социалистических стран и, не будет ошибкой сказать, народы, населяющие нашу планету, могут быть уверенными в том, что на земле будет мир. И длиться этот мир будет до тех пор, пока будет существовать так называемое равновесие в средствах уничтожения, в средствах ведения войны. Ничто другое – ни подписываемые договоры, ни какие-либо другие документы – не могут в наш век наибольших противоречий между двумя социальными системами, диаметрально противоположными во взглядах на человеческое существование на земле, гарантировать нам мирное сосуществование.

Заканчивая повествование о Великой Отечественной войне и о месте в ней Авиации дальнего действия, хочу сказать и о том, что 18-я воздушная армия просуществовала весьма недолго, ранней весной 1946 года она была вновь преобразована в стратегическую авиацию, но получила уже новое название. Дальняя авиация существует и по сей день, что естественно и закономерно. Можно лишь удивляться, как могли тогда снять с частей и соединений даже название дальнебомбардировочных. Сама жизнь показала нелепость такого мероприятия, ибо между бомбардировочной фронтовой авиацией и стратегической – Дальней авиацией существует серьезное различие, серьезная разница как в их боевом применении, так и в их задачах и целях. Сейчас это вопрос бесспорный, а в те времена это не все понимали.

Заканчивая повествование о Великой Отечественной войне, хочу высказать некоторые мысли, связанные с тем рядом эпизодов, событий, фактов, с которыми мне приходилось сталкиваться, которые мне приходилось наблюдать. Я не утверждаю, что только они правильны, но, как и всякий человек, могу иметь свое мнение и высказать его точно так же, как высказали товарищи, воспоминания которых уже напечатаны. Я имею в виду, конечно, таких товарищей, которые стояли в руководстве нашими Вооруженными Силами и имели непосредственное общение во время войны как с членами Государственного Комитета Обороны, Политбюро ЦК партии, так и с Верховным главнокомандующим И. В. Сталиным. Говоря так, я хочу этим подчеркнуть, что высказывать взгляды на происходившие во время минувшей войны события и оценивать их могут наиболее объемно, наиболее достоверно те, кто имел прямое и непосредственное отношение к ведению войны, кто имел непосредственное общение с руководством страны. Эти люди могут донести до последующих поколений многое из того, что имело место в ходе войны, может быть, подчас и не совсем приятное, но правдивое, показать всю тяжесть прошедшей войны, благодаря чему и наша победа над фашизмом будет иметь еще большее значение, еще большую силу. Поэтому на таких авторах воспоминаний лежит огромная моральная ответственность…

Прежде всего я хочу остановиться на начальном периоде Великой Отечественной войны и внезапности, речь идет о тактической внезапности, нападения Гитлера на нашу страну. О том, что война с гитлеровской Германией неизбежна, было известно всем, имевшим отношение к военному делу. Именно поэтому, видя агрессивные намерения гитлеровской Германии, Центральный комитет нашей партии и наше правительство провели огромное количество мероприятий по укреплению и повышению боеспособности Красной армии и Военно-морского флота. Развитие оборонной промышленности с 1939 года пошло гигантскими шагами и составило 39 процентов всей промышленности. Интенсивно шла модернизация и создание новых, современных по тому времени видов оборудования и техники. Проводились большие мобилизационные мероприятия, в результате которых численность Красной армии с 1939 по 1941 год увеличилась в 2,8 раза.

Однако мы упустили непосредственную подготовку Гитлера к войне с СССР, не веря имевшейся информации, получаемой как из-за кордона, так и от наших войсковых разведок, о том, что идет сосредоточение немецких войск в непосредственной близости от наших границ именно для нападения на нас, а не с какими-либо иными целями. Кто же в этом виноват? Главным лицом, которое несет ответственность за этот непростительный просчет, считается И. В. Сталин, и это совершенно правильно, поскольку он был фактическим руководителем нашего государства, нашей партии, наших Вооруженных сил. Он и сам указывал на свой просчет в этом вопросе на встрече с Рузвельтом и Черчиллем в Тегеране, не предъявляя в этом каких-либо претензий к другим лицам.

Однако, хотя Сталин и несет в первую очередь за это ответственность, его действия являлись результатом той информации, которой он пользовался и на основании которой делались выводы и принимались решения. Мы с вами из книги Г. К. Жукова «Воспоминания и размышления» знаем, что, скажем, начальник Главного разведывательного управления Красной армии генерал Ф. И. Голиков, да и не только он один, донося Сталину о сосредоточении гитлеровских войск, настаивал на том, что сообщения эти провокационные. Более того, я хочу привести здесь один весьма показательный эпизод.

Уже в 60-х годах, точной даты я не помню, проходила в Москве международная встреча ветеранов войны. В перерыве председатель Советского Комитета ветеранов войны Семен Константинович Тимошенко пригласил на обед Г. К. Жукова, И. С. Конева, И. В. Тюленева, бывшего главкома ВМС Н. Г. Кузнецова и меня. Совершенно естественно, что и разговор во время обеда, поскольку посторонних не было, велся о прошедшей войне со всеми ее перипетиями. Как раз в этот период публиковалось много материалов о нашем разведчике Зорге. С. К. Тимошенко обратился к Г. К. Жукову и спросил его, почему он, начальник Генерального штаба, не докладывал ему, наркому обороны, о получаемых от Зорге сведениях? На этот вопрос Жуков ответил, что он сам хотел спросить по этому поводу Семена Константиновича, почему он, нарком обороны, получив от начальника Главного разведывательного управления, подчиненного начальнику Генерального штаба, такие сведения, не поставил об этом его, Жукова, в известность. Такой обмен информацией вызвал у всех нас явное удивление. Решив, что Зорге являлся разведчиком ВМС, обратились к Н. Г. Кузнецову, который сказал, что Зорге на службе в Военно-морских силах не состоял и он ничего о нем не знает.

Эпизод сам по себе, может быть, и незначительный, но весьма показательный. То, что от Зорге поступали к нам донесения о готовящейся войне, где назывались и сроки ее возможного начала, является фактом неопровержимым. Правдивость этих донесений тоже не вызывает никаких сомнений. А вот кому они докладывались и докладывались ли вообще, это вопрос, ответа на который нет.

Нет ответа и на то, как могло получиться, что ни начальник Генерального штаба, ни нарком обороны не знали о существовании таких документов в подчиненном им Главном разведывательном управлении, которое возглавлял тогда Ф. И. Голиков. Деятельность Генерального штаба, как известно, заключается не только в работе, скажем, оперативного управления. Работа разведывательных органов в любом генеральном штабе любой страны тоже имеет немаловажное значение, если не сказать больше, и деятельность этих органов, а вернее, результат такой деятельности может вносить, а подчас и вносит существенные поправки в работу самого Генерального штаба. Конечно, Зорге был не единственным источником, откуда черпались данные о уже идущей полным ходом практической подготовке Гитлером войны с нами, для чего шли перемещения огромного количества войск и соответствующей техники к границам нашего государства. Однако, располагая неопровержимыми на сей счет сведениями, Генеральный штаб не смог суммировать и доложить руководству страны наличие бесспорных объективных данных, получаемых не только из-за кордона, но подтверждающихся уже и непосредственными действиями гитлеровского военного командования, которые, несомненно, указывали на прямую подготовку войны на Востоке.

Вместо такого документа руководству страны представлялись материалы, получаемые из-за границы, с комментариями, которые сводили на нет правдивость этих сведений.

Нет ни одного документа, представленного в правительство Генеральным штабом или наркомом обороны, где были бы изложены получаемые от наших товарищей из-за кордона сведения о готовящейся войне, подтвержденные непосредственными данными о концентрации немецких войск вблизи наших границ, где бы делались выводы о готовившемся нападении и вносились бы соответствующие предложения. Наоборот, как уже упоминалось в самом начале повествования, даже в получаемых нами в частях разведывательных бюллетенях Генштаба говорилось о том, что, сосредоточивая свои войска недалеко от наших границ, немцы объясняют это отводом их на отдых. И все. Никаких выводов, никаких предложений. Надо прямо сказать, что Генеральный штаб не сыграл своей роли в принятии надлежащих мер, направленных на предотвращение возможного внезапного нападения. Он мог и был обязан путем объективных письменных докладов правительству сосредоточить внимание последнего на всей серьезности положения.

Было бы детской наивностью считать, что своевременное приведение в боевую готовность наших войск не допустило бы прорыва противником нашей обороны. Первоначальный успех противник все равно бы получил, ибо, имея уже двухлетний опыт ведения боевых действий и превосходя нас по количеству всех видов оружия, сконцентрировав его на определенных участках советско-германского фронта, он, по логике вещей, должен был такой успех в начальный период получить, однако это не было бы той катастрофой, которая имела место в действительности. Даже уже считаные часы, которые оставались до вероломного нападения гитлеровских войск на нашу Родину, и те были затрачены на составление указаний приграничным округам, чем была окончательно потеряна последняя возможность приведения войск в состояние боевой готовности для отражения удара противника.

Пример приведения в боевую готовность наших Военно-морских сил в эти же считаные часы до нападения говорит о том, что при надлежащей распорядительности и организованности можно было все же провести хотя и запоздалые мероприятия, которые в какой-то степени предотвратили бы разразившуюся катастрофу. Своевременное приведение войск в боевую готовность и своевременные мероприятия по организации управления войсками дали бы возможность руководству, во-первых, иметь полную информацию о том, что происходит, как развиваются события при начавшихся боевых действиях, и принимать соответствующие меры, во-вторых, зная положение дел, руководство могло надлежащим образом управлять действиями войск, принимать соответствующие меры и организовать отвод наших войск на новые рубежи. Однако все это было упущено, и катастрофа разразилась именно потому, что с наступлением противника было потеряно управление войсками, была потеряна с ними связь.

Войска оказались предоставленными самим себе, совершенно не зная о том, что вокруг них делается, а руководство страны значительный отрезок времени тоже не знало, где находятся войска и что с ними. Так началась для нас война. Одной из причин, способствовавших такому положению, явилась, с моей точки зрения, замена опытнейшего начальника Генерального штаба Бориса Михайловича Шапошникова другими товарищами – сначала К. А. Мерецковым, а потом Г. К. Жуковым. Это была одна из серьезных ошибок И. В. Сталина. Заменить человека, мыслящего масштабами государства, отлично знающего положение и состояние Красной армии, готовившего длительный период времени все необходимое для возможной в недалеком будущем войны, отлично знающего международное положение и место Советского Союза в нем, находящегося в курсе подготавливаемого гитлеровцами похода на Восток, прекрасно разбирающегося в политике, – явление, надо прямо сказать, малопонятное, не логичное. Мы стояли на грани войны, и такое явление, зная уже достаточно хорошо стиль и методы работы Сталина, я бы назвал необъяснимым.

Быть начальником Генерального штаба – это значит быть не только военным, даже очень хорошим военным. Занимая должность начальника Генерального штаба, кроме всего прочего, человек должен быть политиком в полном смысле этого слова, должен уметь думать масштабами государства. Эти важнейшие качества, которыми должно обладать любое лицо, занимающее подобную должность, не приходят сами по себе, а приходят со временем, прививаются в процессе выполняемой работы. Таким образом, замена Б. М. Шапошникова, по сути дела, в канун войны не принесла ожидаемой пользы.

Мне кажется, будет неправильным считать, что любой начальник штаба может быть командиром или любой командир может быть начальником штаба. Дело все в том, что командир должен в процессе, скажем, боя или сражения принимать ответственные самостоятельные решения и немедленно проводить их в жизнь, и время на принятие таких решений ограниченно, так как обстановка в процессе боя быстро меняется, она, как правило, скоротечна. Для принятия таких решений от командира требуется быстрота в оценке обстановки и, что особенно важно, твердое проведение в жизнь принятого решения, для чего командир должен обладать определенными волевыми качествами, решительностью и организаторскими способностями. Эти качества и прививаются командиру в процессе его службы. Штаб представляет из себя, если можно так выразиться, мозговой центр части, соединения, объединения, фронта и, наконец, Верховного командования.

У Верховного главнокомандующего не было своего, отдельного штаба, и он использовал в своей работе Генеральный штаб Наркомата обороны. Под руководством начальника штаба готовятся все материалы, на основании которых командир или командующий принимает то или иное решение. От качества подготовленности таких материалов зависит правильность, а говоря военным языком, обоснованность принятия решения. Начальник штаба на основании подготовленных материалов имеет то или иное предложение, а иногда и не одно, как следует проводить операцию. Он докладывает имеющиеся предложения, исходящие от нижестоящих соединений или объединений, докладывает также и свои соображения, если они разнятся с указанными. Таким образом, начальник штаба вместе со своим штабом готовит и вносит на утверждение своему командиру имеющиеся у него предложения, а командир или командующий принимает по ним наиболее, с его точки зрения, обоснованные решения, и уже не кто иной, а именно он, командующий, несет за принятие таких решений личную, персональную ответственность. Немалое количество людей принимает участие в обсуждении вопросов, подлежащих решению, а решает их один человек – командир, командующий. В этом и заключается вся суть единоначалия, а точнее, вся его ответственность.

Не нужно, мне кажется, приводить здесь какие-либо дополнительные аргументы для того, чтобы утверждать, что должности эти друг на друга не похожи и в массе своей они, конечно, как правило, не взаимозаменяемы, хотя отдельные случаи имели место, и были они иногда удачны, а иногда и неудачны. Психология, внутренний настрой для занятия этих должностей у людей обычно разные, и менять этот настрой, а может быть, более правильно – эту способность вряд ли целесообразно. Может получиться так, что командующий, обладающий для этой должности всеми необходимыми качествами, может оказаться весьма слабым начальником штаба, и, наоборот, незаменимый начальник штаба, не имея качеств командующего, будучи назначенным на эту должность, может оказаться не в состоянии командовать войсками.

Индивидуальные качества и способности военного руководителя, тем более на войне, имеют часто решающее влияние. Из прошлых войн приведу один пример. Командующий русскими войсками в войне с японцами (1904–1905 гг.) генерал А. Н. Куропаткин, принимая почти всегда правильные, то есть обоснованные, решения, всегда опаздывал с проведением их в жизнь, неоднократно перепроверяя себя. Убедившись, что его решения правильные, отдавал приказания проводить их в жизнь, однако пока он думал – время шло, обстановка менялась, и правильно принятые в свое время решения при их проведении в жизнь приводили к поражениям. Такова война.

Из Великой Отечественной войны приведу лишь два факта. Генерал М. С. Малинин, будучи начальником штаба армии, которой командовал К. К. Рокоссовский, получил предложение вступить в командование армией. От такого предложения он отказался, а точнее, просил его на армию не назначать, так как данных для командования армией не имеет. На предложение стать начальником штаба фронта он сразу согласился. Находясь всю войну в этой должности, он показал себя отличнейшим организатором и являлся лучшим из начальников штабов фронтов. А вот другой пример. Генерал В. Д. Соколовский был начальником штаба фронта и отлично справлялся с этой должностью. Будучи назначенным в дальнейшем командующим этим же фронтом, он через некоторое время был возвращен на должность начальника штаба, но уже другого фронта. Отлично зная штабную службу фронтового масштаба и легко руководя ей, наклонностей к командованию войсками у него в достаточной мере не проявилось, хотя он свободно исполнял в дальнейшем должность начальника Генерального штаба нашей армии, и ему было заслуженно присвоено звание Маршала Советского Союза. Этими примерами я хочу показать, что всякий человек проявляет себя с лучшей стороны на той работе, к которой у него имеется склонность, призвание.

Поэтому, когда рассматриваются кандидатуры для замещения тех или иных должностей, всегда учитываются способности к этой должности предполагаемого кандидата. Я лично, например, совершенно не представляю себе как Г. К. Жукова, так, например, и К. К. Рокоссовского или И. С. Конева начальниками штабов любого ранга. Это истинные командующие-полководцы с необходимыми волевыми качествами, которые способны в ходе операции, в быстро меняющихся условиях принимать наиболее обоснованные решения и незамедлительно претворять их в жизнь, и, по моему мнению, они совсем не подходят для штабной работы.

Точно так же я не представляю себе А. М. Василевского или А. И. Антонова в иной роли, как начальников крупных штабов. Что же касается А. М. Василевского, то Сталин не мог найти себе лучшего начальника Генерального штаба после Б. М. Шапошникова. Вот именно Василевский по истечении года войны, приобретя опыт и знания, общаясь как со Сталиным, так и с Шапошниковым, по праву занял этот высокий пост. В то же самое время и Жуков занял в войне положенное ему по праву место, сначала командующего фронтом, а затем – заместителя Верховного главнокомандующего, для которых, образно говоря, он и был рожден. Вскоре после начала войны все встало на свои места – Шапошников стал опять начальником Генерального штаба, а Жуков пошел руководить боевой деятельностью войск. Я хочу подчеркнуть, что все изложенное является моим личным мнением, которое может не совпадать, а может и противоречить мнению других товарищей. Однако это мнение, а скорее убеждение создалось у меня лишь после длительного непосредственного общения со Ставкой и Верховным главнокомандующим.

Касаясь начального периода войны, следует сказать, что мы не располагали кадрами, которые имели бы опыт в ведении современных, по тому времени, войн. Войска противника, вторгшиеся на территорию нашей Родины, такой опыт имели. Несмотря на это, несмотря на внезапность нападения, несмотря на весьма серьезные потери как в личном составе, так и особенно в технике и оружии, несмотря на то что в начальный период войны мы не в состоянии были вооружить весь имевшийся в армии личный состав из-за отсутствия необходимого количества оружия, несмотря на то что нас постиг ряд военных неудач, не прошло и полугода, как под Москвой был учинен первый сокрушительный разгром врага, ошеломивший не только нашего противника, но произведший огромное впечатление на весь мир.

Здесь нужно сказать о том, что какой-либо заметной роли в руководстве войсками, я не говорю о работе отдельных товарищей, Генеральный штаб как слаженный организм Верховного главнокомандующего в 1941 году еще не играл. Его роль как планирующего и организующего центра началась, по моим наблюдениям, с подготовки контрнаступления под Сталинградом.

Я думаю, что не правы те товарищи, которые бросают упрек в адрес Верховного, что он не считался с Генеральным штабом и руководил фронтами через его голову. В то время Генеральный штаб, как я уже сказал, еще не был тем имеющим опыт в планировании и руководстве боевыми действиями фронтов органом, которому можно было бы поручить организацию и руководство такой работой. Его руководители и личный состав также такого опыта не имели, ибо ничего похожего здесь на Гражданскую войну и на предыдущие, проводимые Красной армией кампании не было. Здесь воевала масса техники. В сложившихся условиях Сталин предпочитал общаться непосредственно с командующими фронтами, армиями и даже более меньшими соединениями лично, чем поручать это не готовой, с его точки зрения, для такой деятельности организации.

Генеральный штаб в первый год войны был органом, исполнявшим уже принятые решения в Ставке, то есть у Сталина, а многое проходило и помимо его аппарата. Я думаю, что при весьма напряженном положении на фронтах Верховный был прав, принимая те или иные решения путем прямого общения с лицами, ведущими непосредственные боевые действия, минуя какие-либо иные инстанции, которые в создавшихся условиях еще не могли в полной мере собрать, суммировать и оценить все, что происходит на фронтах, а отсюда и не могли, естественно, дать наиболее обоснованные предложения.

В тот период Верховный стремился посылать людей, на которых он надеялся, на различные участки советско-германского фронта, чтобы иметь объективную информацию и принимать с ее учетом наиболее правильные, соответствующие данному моменту решения. Оперативность – вот что было главным. Однако когда работниками Генерального штаба был приобретен опыт, им стала поручаться и работа по планированию операций, и контроль за ходом выполнения этих операций. Но надо здесь сказать, что контроль за ходом отданных Верховным распоряжений и указаний был с его стороны повседневным, если не сказать – ежечасным, и спрос был суров. Я здесь хочу подчеркнуть, что не было ни одного товарища, несмотря на занимаемые должности, который бы мог, а сказать честнее, который посмел бы что-либо сделать на свой лад, на свое усмотрение, если он имел уже на сей счет определенные указания.

Я хочу здесь засвидетельствовать и то, что ни одна операция, ни одно сколько-нибудь серьезное мероприятие никогда и нигде не проводились без санкции, без доклада Верховному. Он твердой рукой руководил проводимыми операциями фронтов, руководил работой своих заместителей и своих представителей Ставки на тех или иных фронтах, на тех или иных направлениях. Спрос со всех был одинаков, невзирая ни на чины, ни на занимаемую должность. Он, не стесняясь, указывал каждому на сделанные просчеты или ошибки и давал рекомендации или прямые указания, как их исправить. Это касалось и командующих фронтами и армиями, это касалось и начальника Генерального штаба А. М. Василевского и заместителя Верховного главнокомандующего Г. К. Жукова.

Все решения, принимаемые Верховным, предварительно, как правило, обсуждались или оговаривались с большой группой товарищей, имевших отношение к принимаемому решению или знавших обсуждаемый вопрос. Все более или менее важные вопросы обсуждались и решались в присутствии членов Политбюро и Государственного Комитета Обороны. Напомню, что в ГКО была объединена вся советская исполнительная и законодательная власть и партийное руководство всей страны. Государственный Комитет Обороны был высшим органом, которому подчинялись все без исключения партийные и советские организации. Последнее слово в обсуждаемых вопросах принадлежало Верховному, но мне ни разу не довелось быть свидетелем, чтобы он противопоставлял свои мнения большинству, хотя по ряду вопросов с некоторыми военными товарищами не бывал согласен и решал вопросы в пользу интересов дела, за которое высказывалось большинство.

Думаю, что здесь нет надобности убеждать кого-либо в том, что Сталин являлся истинным руководителем вооруженной борьбы советского народа против фашистских захватчиков. Его военный талант не сравним ни с чьим не только из наших военных деятелей, но и из военных или государственных деятелей капиталистических стран, в том числе и военных деятелей фашистской Германии. Некоторые товарищи говорят, что он был не силен в тактике. Я не знаю, о какой тактике ведется речь. Если идет речь о тактике мелких подразделений или о тактике ведения боя полком или дивизией, так такие знания, надо полагать, ему и не были нужны. Эту тактику должны знать командиры рот, батальонов, полков, дивизий, корпусов, наконец, командующие армиями. Если же идет речь о тактике в стратегии, где таковая тоже, как известно, имеется, то равного ему в этой тактике не было.

Кажется мне, что нет совсем никакой необходимости в том, чтобы доказывать, что Верховный не воевал по глобусу, хотя, как известно, война имела глобальное значение. Однако очевидно, это вещи разные. Если вы ознакомитесь с директивами или указаниями Сталина, которые посылались командующим фронтами или представителям Ставки и которые сегодня уже не являются каким-либо секретом, то лично убедитесь, сколько военной мудрости, сколько предвидения вложено в них. Это доказывают результаты последующих действий, проведенных на основании таких указаний.

Как Верховный главнокомандующий, он ввел много новых, теоретически и практически обоснованных положений в способы и методы ведения войны. Именно применяя их, эти способы, мы выиграли войну, одержали невиданную победу, разгромив фашизм и его полчища. Все это было преподано им на основе опыта ведения войны, на основе его общения с огромным количеством различных людей, начиная с солдат-снайперов, танкистов, артиллеристов, летчиков до командиров подразделений, частей и соединений, объединений.

Война была выиграна также и потому, что были созданы новые виды оружия. Это оружие создавалось опять-таки на основе общения Верховного с людьми, ведущими непосредственные боевые действия, на основе советов с ними, на основе их рекомендаций. Таким образом, мы прослеживаем и здесь действия и мероприятия руководителя, не отгороженного от массы людей, ведущих войну, руководителя, который на основе повседневного общения с этими людьми проводит в жизнь мероприятия, обеспечивающие успешное ведение войны.

Как известно, чтобы воевать – нужны средства ведения войны, которые ни за один день, ни за один месяц, ни за один год не создашь. Для того чтобы воевать, а тем более для того, чтобы победить, нужно огромное количество всевозможной техники, снаряжения, вооружения и многого другого, всего здесь не перечислишь. Чтобы все это произвести, нужна мощная индустрия. И такая индустрия всего лишь за две с небольшим пятилетки была создана. Эта индустрия была не только создана, она заняла первое место в Европе и второе в мире. Не существовало еще на земном шаре такого государства, которое бы за столь короткий срок из аграрной страны превратилось в передовую индустриальную державу мира. Это обеспечило победу советскому народу, дало возможность в нарастающих темпах удовлетворять все возрастающие потребности войны. Мы в 1944 году, как отмечалось и в этой книге, были в состоянии вести наступательные операции на протяжении всего советско-германского фронта от Белого до Черного моря с применением огромного количества техники.

Именно наличие мощной индустрии дало нам возможность пережить катастрофу начального периода войны и победить противника, несмотря на то что значительную часть промышленности нам пришлось перебазировать на восток и несмотря на то что большая часть страны была оккупирована противником.

…К классическим операциям огромного масштаба, где особенно было проявлено военное искусство, следует отнести битву под Москвой, Сталинградскую битву, битву на Курской дуге (речь идет о Центральном фронте и организации войск целого фронта в тылу Курской дуги) и Белорусскую операцию. Они явились главнейшими этапами, которые определили полный разгром противника и нашу победу. Классическими операциями являются также Корсунь-Шевченковская и Ясско-Кишиневская – решительные операции по окружению крупных сил противника и их ликвидации. Форсирование Днепра и Вислы, захват плацдармов и развитие с них дальнейших наступательных операций также вошли в историю военного искусства.

Немало об этих битвах и операциях уже написано хорошей мемуарной литературы, на которой воспитывается наше молодое поколение. Однако уже говорил и еще раз повторю – мне не встречались мемуары о тех операциях, которые не имели желаемого завершения. Я имею в виду операцию по ликвидации так называемого Ржевского выступа или повторное взятие немцами Харькова, неудачные действия наших войск на Керченском полуострове, организацию обороны командованием Воронежского фронта на Курской дуге и ряд других, описание которых было бы наглядным примером тому, как совсем не просто воевать, как, казалось бы, на первый взгляд, незначительный недоучет обстановки, недооценка возможностей противника могут привести к серьезным последствиям…

Хочу высказаться и о некоторых наших полководцах. Вообще-то говоря, точных определений, кто может, или должен, или имеет право считаться полководцем, – нет. Во всяком случае, полководцем следует, как мне кажется, называть человека, который своим искусством, своим военным талантом, своим дарованием одерживал победы над врагом не числом, а умением, как говорил Суворов. Надо полагать, что относить к полководцам мы можем лиц, которые командуют в современных условиях объединениями, то есть армиями и более высокими организациями войск. Но вот вопрос, может ли каждый, командуя, скажем, армией, называться полководцем. Мне думается, что считаться полководцем по занимаемой им должности он может, а вот являться – это зависит от его способностей. Поэтому лично я, говоря о полководцах, имею в виду таких людей, которые являются полководцами, а не считаются ими по занимаемой должности. Командующих фронтами и армиями во время Великой Отечественной войны было немало. Были среди них и истинные полководцы. Остановлюсь я лишь на нескольких, о которых мне известно и мнение И. В. Сталина.

Начну с Ивана Степановича Конева. Нелегко дался ему начальный период войны, а вернее, первые год-полтора. Пришлось ему сталкиваться все время с отборными кадровыми гитлеровскими войсками. И все-таки не сломали его имевшие место неудачи. Его стремление воевать было огромно. Совершенствуя и совершенствуя свой полководческий талант, он добился того, что овладел управлением вверенных ему войск в такой степени, что стал проводить по плану Ставки Верховного главнокомандования смелые и решительные, успешные операции на окружение крупных сил врага. Примером тому служат Корсунь-Шевченковская операция и Уманская наступательная операция. В последней войсками под командованием Ивана Степановича было уничтожено до 118 000 солдат и офицеров противника, более 27 000 взято в плен, не говоря уже об огромных трофеях, выражавшихся в тысячах орудий, минометов, автомашин и другого военного имущества и снаряжения.

Характер у маршала Конева был прямой, дипломатией заниматься он не умел. Комиссар еще с времен Гражданской войны, он привык общаться с солдатскими массами. В войсках его звали солдатским маршалом. Он мог вносить и вносил Верховному немало различных предложений и отстаивал свою точку зрения по ним. Был смел и решителен, отправлялся, как я уже говорил, подчас непосредственно в батальоны и роты для личного руководства боем, оставляя штаб фронта, а следовательно, и управление войсками. После внушения со стороны Сталина о недопустимости подобных явлений послушался его, оставшись, однако, при своем мнении. Осенью 1942 года в моем присутствии в разговоре с Верховным он поставил вопрос о ликвидации института комиссаров в Красной армии, мотивируя это тем, что этот институт сейчас не нужен. Главное, что сейчас нужно в армии, – это единоначалие, доказывал он. Ссылаясь на свою службу комиссаром в Гражданскую войну и в первые годы после нее, он говорил о том, что выходцев из рабочего класса и крестьянства в руководстве войсками тогда почти не было. А сейчас, как правило, они занимают руководящие посты в армии.

– Зачем мне нужен комиссар, когда я и сам им был, – доказывал он. (В начале 1920-х годов Конев был комиссаром 17-й Нижегородской дивизии.) – Мне нужен помощник, заместитель по политической работе в войсках, чтобы я был спокоен за этот важнейший участок работы, а в остальном я и сам справлюсь. Нужно, чтобы командир отвечал за все состояние дел в своей части, чтобы он действительно нес полную ответственность за все действия своих подчиненных. Командный состав доказал свою преданность Родине и не нуждается в дополнительном контроле. Я скажу больше: наличие института комиссаров есть элемент недоверия нашим командным кадрам, – заключил Конев.

Такая постановка вопроса, видимо, произвела определенное впечатление, ибо Сталин стал интересоваться у многих товарищей их мнением по этому вопросу. Насколько мне известно, все опрошенные высказались за правильность предложения Конева. Были, правда, отдельные товарищи, занявшие в этом вопросе выжидательную позицию. Говоря о положительной роли комиссаров, они не высказывались определенно ни за, ни против. Решением Политбюро институт комиссаров был упразднен, как сыгравший свою положительную роль в начальный период войны и в связи с тем, что командный состав приобрел надлежащий опыт в руководстве подчиненными ему войсками.

Что касается личного отношения Сталина к Коневу, то могу сказать, что Верховный отзывался о нем всегда положительно, хотя и указывал ему на недостатки. А у кого их нет! Не раз Верховный брал его и под защиту и был очень доволен, когда дела у Ивана Степановича пошли в гору, видимо считая, что и он имеет к этому определенное отношение. Надо прямо сказать, что награды, полученные Коневым, а также высокое звание Маршала Советского Союза достались ему по праву и нелегко. И. С. Конев вошел в когорту заслуженных полководцев нашего государства.

О Георгии Константиновиче Жукове. Я бы сказал, что он является характерным представителем русского народа. Дело в том, что Г. К. Жуков стал полководцем, и не просто полководцем, а выдающимся полководцем, не имея, по сути дела, ни военного образования, ни общего. Все, что имелось в его, если можно так выразиться, активе – это два класса городского училища. Никаких академий он не кончал и никакого законченного образования не имел. Все, что он имел, – это голову на своих плечах. К этому можно прибавить курсы по усовершенствованию, что, конечно, не может быть отнесено к какому-либо фундаментальному образованию, да и называются-то они курсами по усовершенствованию того, что человек уже имеет. Действительно, сколько таких самородков дала Русь за время своего существования…

Узнал я Георгия Константиновича на Халхин-Голе. Провел он там блестящую операцию по разгрому японских самураев, после чего получил в командование округ, которым успешно командовал. Война застала его в должности начальника Генерального штаба Красной армии. Настоящий полководческий талант проявился у Жукова, когда он занял свое место там, где ему и надлежало быть, то есть в войсках. Первое, что мне стало известно, – это его деятельность под Ленинградом. Именно там проявились его воля и решительность. Это он остановил отход наших войск перед превосходящими силами противника. Проведенные им мероприятия требовали именно решительности, именно воли для их осуществления. Война – это не игра, она нередко требует чрезвычайных действий, и не каждый способен на них пойти. Хотя и короткое, пребывание Жукова в Ленинграде привело к тому, что фронт был стабилизирован. Георгий Константинович отозван в Москву и вскоре назначен командующим Западным фронтом в один из самых опасных, самых напряженных месяцев войны. Западный фронт являлся самым ответственным фронтом, находившимся на главном направлении и прикрывавшим столицу нашей Родины – Москву. Командуя этим фронтом, он показал и свой полководческий талант, и волю, и твердость, и решительность.

Когда Г. К. Жуков стал заместителем Верховного главнокомандующего, его способности в военном деле получили дальнейшее развитие. Здесь, конечно, нет возможности перечислить все то, что сделано Жуковым на данном поприще. Однако нужно сказать, что он имеет прямое отношение и к Сталинградской битве, и к битве на Курской дуге, и ко многим другим операциям. Как правило, он был в числе тех людей, с которыми Сталин советовался и к мнению которых прислушивался. Жуков бывал на многих фронтах и не однажды помогал этим фронтам, а когда требовала обстановка, по указанию Ставки и руководил боевой деятельностью этих фронтов. Под его командованием войска 1-го Белорусского фронта на заключительном этапе Великой Отечественной войны участвовали в Берлинской операции. Во взаимодействии с 1-м Украинским фронтом они овладели столицей фашистской Германии – Берлином. Вклад Георгия Константиновича в Победу велик. Нужно сказать, что Сталин высоко ценил военные способности Жукова, и я думаю, что нет второго такого человека, который получил бы столько наград и был бы так отмечен, как он.

Что касается отношений Верховного с Георгием Константиновичем, то эти отношения я бы назвал сложными. Имел Верховный претензии и по стилю работы Жукова, которые, не стесняясь, ему и высказывал. Однако Сталин никогда не отождествлял личных отношений с деловыми, и это видно хотя бы по всем тем наградам и отличиям, которые получены Жуковым. В книге авиаконструктора А. С. Яковлева говорится, что Сталин любил Жукова. Это, к сожалению, действительности не соответствует. Стиль общения с людьми после ухода из жизни Сталина у Георгия Константиновича, к сожалению, не изменился, я бы сказал, он даже обострился, это и привело к тому, что ему пришлось оставить работу. Я был, пожалуй, единственный из маршалов, который посетил его сразу после освобождения от должности министра обороны, хотя отношение Георгия Константиновича лично ко мне не было лучшим. Своим посещением я хотел показать, что мое уважение к его военному таланту, воле, твердости и решительности остается у меня, несмотря на его личное положение, независимо от того, является ли он министром обороны или просто гражданином Советского Союза.

Хотя бы одним примером хочу я показать его военные дарования, его способности предвидения. При обсуждении Восточно-Прусской операции А. М. Василевский весьма оптимистично докладывал ее возможное проведение. Когда Верховный поинтересовался мнением Жукова, тот сказал, что полагает – пройдут многие недели, а может быть, и месяцы, прежде чем мы овладеем Восточной Пруссией. Дальнейший ход событий показал правоту Георгия Константиновича. Каких усилий стоило нам проведение этой операции… Деятельность Г. К. Жукова в годы войны была отмечена и тем, что именно ему поручено было принимать парад на Красной площади.

О Маршале Советского Союза Александре Михайловиче Василевском. Если И. С. Конев и Г. К. Жуков имеют что-то общее между собой и есть что-то общее в их характерах, то А. М. Василевский не походит ни на одного из них. Стиль работы Александра Михайловича является примером стиля работника штаба крупного масштаба. Сталин сразу заметил эти способности Василевского и, как это он делал со многими другими товарищами, все больше и больше общался непосредственно с ним. Борис Михайлович Шапошников к тому времени не обладал уже таким здоровьем, которое давало бы ему возможность работать с нагрузкой, которая требуется на войне. Нередки были случаи, когда, не считая для себя возможным сидеть в присутствии Сталина, он выходил в приемную и присаживался отдохнуть. Работая изо всех сил, он старался не показывать состояния своего здоровья.

Наконец летом 1942 года Сталин в моем присутствии заговорил с Борисом Михайловичем о его здоровье, и здесь Шапошников сказал, что ему трудно работать. Отношение Сталина к Шапошникову было весьма теплым. Обращался он к нему только по имени и отчеству. Верховный спросил, почему же он об этом молчал раньше. Борис Михайлович ответил, что в условиях войны он не считал себя вправе ставить такие вопросы. На вопрос, чем он может заняться, последовал ответ, что с удовольствием пошел бы на академию. Когда Сталин спросил, кто может его заменить, Шапошников назвал Василевского. Предложение Бориса Михайловича полностью соответствовало и мнению Верховного. Так Александр Михайлович стал начальником Генерального штаба.

Не ошиблись в этом ни Шапошников, ни Сталин. Замена начальника Генерального штаба не сказалась в худшую сторону, наоборот, работа Генштаба в дальнейшем совершенствовалась. Василевский оказался достойным преемником и оказывал Верховному огромную помощь в его деятельности. Василевский обладал особыми способностями в умении обобщить получаемые доклады и данные с фронтов, доложить их Верховному, изложить имеющиеся предложения по дальнейшему ходу боевых действий на том или ином фронте, а также изложить точку зрения Генерального штаба, если она разнилась с предложениями, полученными от командования фронта. Такт в общении с людьми, с командующими фронтами и другими товарищами создавал ему определенный авторитет. Он охотно докладывал по просьбе товарищей их мнения Верховному, но, если у него бывали другие мнения по затронутому вопросу, он их высказывал. И наоборот, поддерживал те мнения, с которыми был согласен. Нужно, однако, здесь сказать, что Верховный тоже имел свои мнения, которые подчас не совпадали ни с мнениями, ни с предложениями, вносимыми Генеральным штабом.

Будучи образованным человеком, Василевский обладал объемным мышлением и широким кругозором, что, конечно, помогло ему в работе. После финской войны он принимал участие в определении нашей государственной границы с Финляндией. Проявил при этом незаурядные способности, В. М. Молотов даже пытался забрать его в Наркомат иностранных дел. В достаточной мере зная Александра Михайловича, я лично убежден в том, что, если бы он был отпущен из Наркомата обороны в МИД, он достиг бы больших успехов и на дипломатическом поприще. У Сталина он пользовался безусловным доверием и авторитетом. Скромность Василевского была его характерной чертой. Он никогда и нигде не подчеркивал своего высокого положения, а также и отношения Верховного лично к нему. Так же как и Г. К. Жуков, Александр Михайлович заслуженно получил все награды, которые существовали в то время в нашем государстве. Ему уже в 1943 году было присвоено высшее воинское звание Маршала Советского Союза. Александр Михайлович относится к когорте тех людей, которые внесли наибольший вклад в разгром врага.

И наконец, из целой плеяды военачальников я хочу остановиться на личности Константина Константиновича Рокоссовского. Пожалуй, это наиболее колоритная фигура из всех командующих фронтами, с которыми мне довелось встречаться во время Великой Отечественной войны.

С первых же дней войны он стал проявлять свои незаурядные способности. Начав войну в Киевском Особом военном округе в должности командира механизированного корпуса, он уже в скором времени стал командующим легендарной 16-й армией, прославившей себя в битве под Москвой. Сколь велика была его известность у противника, можно судить по следующему эпизоду. У командующего 10-й армией генерала Ф. И. Голикова не ладились дела под Сухиничами, которыми он никак не мог овладеть. Был направлен туда Рокоссовский, который открытым текстом повел по радиосвязи разговоры о своем перемещении в район Сухиничей, рассчитывая на перехват этих переговоров противником. Расчет оказался верным. Прибыв под Сухиничи, Рокоссовскому не пришлось организовывать бой за них, так как противник по его прибытии туда оставил город без сопротивления. Вот каким был Рокоссовский для врага еще в 1941 году! Его блестящие операции по разгрому и ликвидации более чем трехсоттысячной армии Паулюса, окруженной под Сталинградом, его оборона, организованная на Курской дуге с последующим разгромом наступающих войск противника, боевые действия руководимых им войск в Белорусской операции снискали ему славу великого полководца не только в нашей стране, но и создали ему мировую известность. Вряд ли можно назвать другого полководца, который бы так успешно действовал как в оборонительных, так и наступательных операциях прошедшей войны. Благодаря своей широкой военной образованности, огромной личной культуре, умелому общению со своими подчиненными, к которым он всегда относился с уважением, никогда не подчеркивая своего служебного положения, волевым качествам и выдающимся организаторским способностям он снискал себе непререкаемый авторитет, уважение и любовь всех тех, с кем ему довелось воевать.

Обладая даром предвидения, он почти всегда безошибочно разгадывал намерения противника, упреждал их и, как правило, выходил победителем. Сейчас еще не изучены и не подняты все материалы по Великой Отечественной войне, но можно сказать с уверенностью, что, когда это произойдет, К. К. Рокоссовский, бесспорно, будет во главе наших советских полководцев.

Несмотря на то что Константин Константинович был до войны репрессирован и провел немалое время в заключении, он не потерял ни веры в партию, членом которой состоял, ни веры в руководство страны и остался столь же деятелен и энергичен, каким он был всегда. Годы заключения не сломили, а закалили его.

С большим уважением, с большой теплотой относился к Рокоссовскому Сталин, он по-мужски, то есть ничем не проявляя это на людях, любил его за светлый ум, за широту мышления, за его культуру, скромность и, наконец, за его мужество и личную храбрость. Я не слышал, чтобы Верховный называл кого-либо по имени и отчеству, кроме Б. М. Шапошникова, однако после Сталинградской битвы Рокоссовский стал вторым человеком, которого Сталин стал так называть. Битва на Курской дуге закрепила отношение Верховного к нему. Я уже говорил о том, что результаты битвы на Курской дуге были бы еще большими, если было бы принято предложение Константина Константиновича о едином командовании, то есть объединении двух фронтов – Воронежского и Центрального – в один, ибо стратегическое положение этих фронтов требовало единого руководства. Большинство тогда вместе с Верховным не согласилось с этим, и все же Рокоссовский оказался прав.

Рокоссовскому, как лучшему из лучших командующих фронтами, было предоставлено право командовать Парадом Победы на Красной площади. И встретились здесь вновь два выдающихся полководца нашего времени – Г. К. Жуков и К. К. Рокоссовский – уже не на поле брани, а празднуя Победу. Один – принимая парад, другой – командуя им. Заслуги Константина Константиновича перед Родиной также были высоко оценены нашей партией и правительством, он получил достойные награды, и ему было присвоено высокое звание Маршала Советского Союза.

Очень жаль, что книга К. К. Рокоссовского «Солдатский долг» (М., 1968) вышла уже после его смерти. Мне почему-то думается, что при нем она была бы и больше по объему, и лучше, откровеннее написана…

Были у нас и другие достойные полководцы, и к ним, на мой взгляд, в первую очередь следует отнести Леонида Александровича Говорова, Кирилла Афанасьевича Мерецкова, Федора Ивановича Толбухина, Родиона Яковлевича Малиновского и др. Из специальных родов войск, хотя бы по одному, я назвал бы танкиста маршала Павла Семеновича Рыбалко, артиллериста маршала Василия Ивановича Казакова, летчика генерала Тимофея Тимофеевича Хрюкина, связиста маршала Ивана Терентьевича Пересыпкина и инженера генерала Аркадия Федоровича Хренова.

В заключение следует, мне кажется, остановиться и на нашем партизанском движении и подвести и здесь некоторые объемные итоги. Насколько мне удалось, я не знаю, но надеюсь, что из этого повествования видно – партизанское движение, стремительно разраставшееся в тылу врага, достигло таких размеров, что не будет преувеличением назвать его вторым фронтом советских людей в тылу противника. Вы только посмотрите на деятельность авиации, обеспечивающей боевые действия партизан! Тысячи полетов в тыл врага, к партизанам. Десятки тысяч переброшенных людей, тысячи тонн доставленных боеприпасов, вооружения, снаряжения. Эти цифры говорят о том, что партизанское движение – не какой-то эпизод в ходе Великой Отечественной войны, а это было организованное, руководимое партией и руководством страны, огромных масштабов движение. Даже не движение, а настоящая война в тылу противника. Много уже вышло в свет литературы о деятельности различных партизанских отрядов, бригад и других партизанских подразделений и объединений. Однако книги, где были бы обобщены все данные с начала организации партизанского движения и до его конца, где были бы показаны успехи партизанского движения в целом и его трудности, определен урон, нанесенный им противнику за всю войну, а также сколько личного состава входило в эту армию партизан и многие другие данные, которые показали бы всю полноту, всю значимость этого движения, пока нет. Нужно сказать, что авиация в партизанском движении, в партизанской войне сыграла исключительную роль. Она также сыграла не меньшую роль и в выполнении специальных полетов по глубоким тылам врага.

Вновь остановлюсь и на фигуре Верховного главнокомандующего – И. В. Сталина. Он проходит в моем повествовании, если можно так выразиться, красной нитью, однако здесь нет ничего удивительного, поскольку у меня не было каких-либо других руководителей, кроме него, я бы даже подчеркнул, кроме лично него. Об этом я уже говорил. Почему Верховный решил лично руководить боевой работой дивизии, а затем всей АДД и не разрешал заниматься этим делом кому-либо другому из руководящих товарищей, я высказывал свои предположения и считаю, что эти предположения близки к истине, хотя безапелляционно утверждать этого не могу. Как это ни покажется странным, и я второго такого случая не знаю. Материалы, находящиеся в Центральном архиве Министерства обороны, однозначно подтверждают это. Вот почему так тесно связано мое повествование с именем Верховного, ибо все, что делалось АДД, исходило непосредственно от него. Прямое и непосредственное общение с И. В. Сталиным дало мне возможность длительное время наблюдать за его деятельностью, его стилем работы, наблюдать за тем, как он общается с людьми, за его стремлением, как это ни покажется странным, вникать даже в мелочи, в детали того вопроса, который его интересует.

По моим наблюдениям, мнительность и подозрительность были спутниками Верховного, в особенности это касалось людей с иностранными фамилиями. Мне даже случалось убеждать его в безупречности тех или иных товарищей, которых мне довелось рекомендовать для руководства определенной работой. Например, А. И. Берга, который, как помнит читатель, был назначен заместителем председателя Совета по радиолокации при ГКО. Верховный с пристрастием расспрашивал у меня все, что я знаю о Берге.

Однако, изучив того или иного человека и убедившись в его знаниях и способностях, он доверял таким людям, я бы сказал, безгранично. Но, как говорится, не дай бог, чтобы такие люди проявили себя где-то с плохой стороны. Сталин таких вещей не прощал никому.

Сталин говорил о тех трудностях, которые ему пришлось преодолевать после смерти Владимира Ильича Ленина, и вести борьбу с различными уклонистами, даже с людьми, которым он безгранично доверял и которых считал своими товарищами (например, Н. И. Бухарина), а потом оказался обманутым. Это, видимо, развило в нем недоверие к людям, с которыми он общался, и нужно было определенное время и определенное поведение людей, чтобы его осторожность в общении с ними перешла в доверие. Здесь я высказываю свое личное мнение по этому вопросу, а пришло оно ко мне через несколько лет общения с Верховным.

Было бы наивным утверждать, что И. В. Сталин имел только положительные качества. Даже он сам – эти слова приведены мной в повествовании – говорил, что люди в Сталине видят только одно хорошее, но таких людей на свете нет.

Что касается 1937–1938 годов, то, хотя я и не знал тогда Сталина и не общался с ним, но нужно прямо сказать, что эти годы являются черными страницами в истории нашей Родины, и Сталин, являясь Генеральным секретарем нашей партии, несет за это ответственность в первую очередь. Это не является темой моего повествования, но я считаю для себя обязательным сказать об этом. Однако противопоставлять эти события тому положению, тому месту, которое занимал И. В. Сталин в ходе войны, будет неправильным, будет не соответствовать действительности, точно так же, как если мы будем пытаться оправдать события 1937–1938 годов и искать оправдания Сталину в проводимых им мероприятиях тех годов, хотя мы и знаем, что помощников в этом деле было более чем достаточно.

Кроме случая с Берией, описанного мной, больше ни разу не довелось мне видеть Верховного в состоянии гнева или в таком состоянии, когда бы он не мог держать себя в руках. Вполне возможно, что другие товарищи с этим сталкивались, раз они об этом сами пишут. Лично со мной Сталин никогда не разговаривал в грубой форме, однако весьма неприятные разговоры имели место. Дважды за время войны подавал я ему записки с просьбой об освобождении от занимаемой должности. Причиной подачи таких записок были необъективные, неправильные суждения о результатах боевой деятельности АДД, полученные им от некоторых товарищей. Бывает и так, когда у самого дела не идут, нужно в оправдание на кого-то сослаться. Подача таких записок не вызвала какого-либо изменения в отношении ко мне Сталина, хотя тон этих записок был не лучшим. Этим я хочу подчеркнуть, что Сталин обращал внимание на существо и мало реагировал на форму изложения.

Не раз я задавал себе вопрос: всегда ли был Сталин таким, каким я его увидел, таким, каким он был во время войны? Ведь до 1941 года я его никогда не видел и представление мое о нем, как я уже упоминал вначале, не было, образно говоря, лучшим. Могу сказать одно – я не имею основания утверждать или с чьих-либо слов предполагать, что за все время моего общения с И. В. Сталиным отношение его к другим военачальникам как-либо разнилось с отношением ко мне. Отношение его к людям соответствовало их труду, их отношению к порученному им делу.

Работать со Сталиным, прямо надо сказать, было и непросто, и нелегко. Обладая сам широкими познаниями, он не терпел общих докладов, общих формулировок. Ответы на все поставленные вопросы должны были быть конкретны, предельно кратки и ясны. Туманных, неясных ответов он не признавал и, если такие ответы были, не стесняясь, указывал на незнание дела тем товарищем, который такие ответы давал. Мне ни разу не довелось наблюдать, чтобы для этого он подыскивал какие-либо формулировки, и в то же самое время мне ни разу не довелось быть свидетелем, чтобы он кого-либо унизил или оскорбил. Он мог прямо, без всякого стеснения заявить тому или иному товарищу о его неспособности, но никогда в таких высказываниях не было ничего унизительного или оскорбительного. Была констатация факта. Способность говорить с людьми безо всяких обиняков, говоря прямо в глаза то, что он хочет сказать, то, что он думает о человеке, не могло вызвать у последнего чувство обиды или унижения. Это было особой, отличительной чертой Сталина.

Длительное время работали с ним те, кто безупречно знал свое дело, умел его организовать и умел им руководить. Способных и умных людей он уважал, подчас не обращая внимания на серьезные недостатки в их личных качествах, но, прямо скажу, бесцеремонно вмешивался в дело, если оно шло не так, как он считал нужным, уже не считаясь с тем, кто его проводит. Тогда он, не стесняясь, выражал со всей полнотой и ясностью свое мнение. Однако этим дело и кончалось, и работа шла своим чередом. Если же он убеждался в неспособности человека, время на разговоры с ним не тратил, а освобождал его от непосильной, с его точки зрения, должности.

Авторитет И. В. Сталина в ходе Великой Отечественной войны был абсолютно заслужен и предельно высок как среди руководящих лиц Красной армии, так и среди всех солдат и офицеров. Это неоспоримый факт, противопоставить которому никто ничего не может. Описывая ход событий в Великой Отечественной войне, я старался освещать все с позиций, существовавших в то время как в Красной армии, в ее руководстве, так и среди населения нашего государства.

Патриотизм советского народа, его отношение к труду, к выполнению своих обязанностей, эффективность руководства можно продемонстрировать еще одним примером. В считаные годы, в это сейчас трудно даже поверить, ликвидировав все последствия войны, той разрухи, которую учинили гитлеровские захватчики, встала крепко на ноги наша Родина.

Хочу сказать читателям и о том, что я совершенно не претендую на полноту изложения всей многогранной деятельности АДД. Более того, я уверен, что многое здесь упущено и о многом не сказано. Невозможно одному человеку поднять весь материал о боевой деятельности целого рода войск. Для того чтобы написать эту книгу на документальном материале, немало недель прожил я в Подольске, работая в Центральном архиве Министерства обороны, проштудировал многие и многие сотни объемных папок с документами, относящимися к боевой деятельности АДД. Однако осталось еще много материалов, к которым я и не притрагивался.

Много, очень много ушло времени, ушли годы на то, чтобы как-то систематизировать материал и изложить его, если можно так выразиться, в читабельной форме, чтобы он дошел до читателей, чтобы он обязательно был изложен правдиво. Я ставил перед собой задачу, чтобы читатель мог правильно представить себе истинную обстановку того времени, ведь известно, что с изменением времени меняется и обстановка, меняются оценки событий. Я старался излагать события с точки зрения человека, занимавшего определенный пост в тот момент, который описывается. Вряд ли будет естественным, если, скажем, будет описываться деятельность полка, которым ты командуешь, не с точки зрения командира полка, а с позиции, скажем, командира корпуса. Совершенно ясно, что кругозор здесь разный, поэтому для того, чтобы не грешить и правильно описывать события, приходилось вновь вживаться, точнее, даже вписываться в те должности, с позиции которых идет повествование.

Не раз я бросал свою книгу, не раз принимался за нее вновь. И видимо, все-таки бросил бы, если бы не товарищи, которые настаивали на том, что я обязан завершить повествование об Авиации дальнего действия, о которой ничего существенного не написано. Но в АДД воевали десятки тысяч советских людей, и многие из них отдали свою жизнь для спасения Родины, для разгрома ненавистного врага, коварно напавшего на наше государство. Их памяти я и посвящаю свое повествование.

Я не хочу здесь упоминать о всех перипетиях, предшествовавших опубликованию той или иной части книги. Что получилось из многолетнего труда человека, который до этого никогда в своей жизни не брался за перо, пусть судит уже сам читатель. Я буду очень рад, если мой труд не пропал даром.