Ранним утром 2 мая 968 года в город Аахен, древнюю резиденцию франкских королей, а ныне престольный город императора Священной Римской империи Оттона I, где находился его главный замок – кёнигспфальц, въехал на вороном коне красивый мужчина лет тридцати в скромной одежде бывалого путешественника. Его длинный темный плащ был забрызган грязью, у пояса висел внушительного вида меч, широкополая шляпа с фазаньим пером была надвинута на брови, а высокие сапоги украшали дорогие рыцарские шпоры. Впрочем, их можно было купить в лавке любого оружейника, да и не похоже, что этот человек носил рыцарское звание – хотя бы потому, что путешествовал в одиночестве, без оруженосца.

Конечно, в Священной Римской империи обедневших и нередко безземельных рыцарей было много, но не до такой степени. Оруженосец для рыцаря, что пес для охотника. Без него никак. Но то, что всаднику хорошо знаком ратный труд, не вызывало ни малейших сомнений. Это сразу поняли стражники у городских ворот, бывалые воины, которые с почтением поприветствовали незнакомца. Рыбак рыбака видит издалека, гласит известная поговорка. От путника исходили уверенность в своих силах и внутренняя мощь, присущие только много повидавшим на своем веку солдатам-ветеранам.

Миновав пост у ворот – небольшую будочку, из окошка которой выглядывала заспанная физиономия начальника ночной стражи, – всадник неторопливо поехал по вымощенной булыжником улице, направляясь в центр города. Но прежде ему нужно было миновать еще одни ворота.

Аахен имел две крепостные стены: внутреннюю – с десятью башнями и с таким же количеством ворот, и внешнюю – вдвое длиннее внутренней, которая имела четверо ворот. Перед внутренней стеной располагался глубокий ров, через который был перекинут подъемный мост. Копыта коня отстучали дробь по деревянному настилу, но страж, дремавший стоя, опершись о копье, даже не шевельнулся.

Путник меланхолично улыбнулся; ему хорошо было знакомо это состояние полудремы, полубодрствования в утренние часы, когда стоишь в карауле. Конечно же, стражник услышал стук копыт, и даже определил, что конь добрый, явно не крестьянская кляча. Но всадник не нес угрозы, солдат почувствовал это интуитивно, и не стал тратить усилие на то, чтобы поднять веки.

Город просыпался. В сторону рынков потянулись тяжело нагруженные повозки, торопливо шагали слуги богатых граждан Аахена и домохозяйки из простонародья, которые спешили добраться до прилавков пораньше, потому как ранним утром цены были пониже. Рынков было несколько; они окружали величественный восьмиугольный собор с золоченым куполом. Его построил король франков Карл Великий, по имени которого правящая императорская династия получила название Каролингов.

Завоевав Лангобардское королевство, Карл был поражен мраморными дворцами, прекрасными соборами и театрами. Самые богатые города королевства франков – Регенсбург и Франкфурт – даже отдаленно не могли сравниться с великолепием лангобардского Милана. У Карла появилась мечта создать новый Рим с великолепным королевским пфальцем[1], соборами, библиотеками, музеями и зоопарком. После долгих раздумий местом королевской резиденции был избран город Аахен, в котором располагалось любимое поместье отца короля – Пипина Короткого.

Карл подошел к созданию новой столицы, как к военному походу: разослал по всей стране гонцов, которые рекрутировали обещаниями хорошего заработка, а то и силой каменщиков, столяров, художников, скульпторов… В качестве чернорабочих использовались захваченные в войнах пленники. Дворцовый комплекс занимал большое пространство. Кроме жилых покоев, парадных залов в него входили библиотека, архив, ратуша, школа и два огромных бассейна – открытый летний и крытый зимний.

Прообразом великолепного Аахенского собора послужили дворцовые сооружения в Риме и Константинополе. В одном сооружении были соединены тронный зал и собственно дворцовая часовня. Собор служил хранилищем важнейших государственных и церковных реликвий и трибуной, с которой император обращался к подданным. В атрии – внутреннем дворе, примыкавшем к собору с запада, – могло поместиться до семи тысяч человек. Здесь короновались германские императоры. Собор служил также императорской усыпальницей. Строителем дворцовой часовни был знаменитый зодчий Одо из Метца, которого вдохновила церковь Сан Витале в Равенне.

Ядром базилики стала капелла необыкновенной красоты. Ее украсили серебром, золотом, мозаикой и великолепными светильниками. Ворота и решетки были выполнены из бронзы, а мрамор и колонны доставили из Раввены и Рима. Высота капеллы составляла порядка шестидесяти пяти локтей, нижний этаж о шестнадцати гранях символизировал собой землю, а восьмигранный верхний, с куполом, который поддерживался восемью столбами, олицетворял небо.

Напротив алтаря располагается императорский трон, а в куполе – мозаика, на которой изображен Спаситель, и тоже восседающий на троне. Христа окружали двадцать четыре старца и изображались символы четырех евангелистов. Матфей – человек, Марк – орел, Лука – вол, Иоанн – лев.

Еще при жизни Карла в капелле были собраны важнейшие христианские реликвии: покров Пресвятой Девы, пеленки младенца Иисуса, набедренная повязка Христа на кресте и ткань, на которой лежала голова Иоанна Крестителя после его казни.

Карлу Великому удалось превратить Аахен в один из важнейших культурных центров Европы. Большинство священников и дворян были тогда неграмотными, не говоря уже о простом народе. Сам Карл только-только начал учить латынь, едва понимал греческий язык, а писать вообще почти не умел. Поэтому он начал с себя, пригласив учителей по грамматике, риторике, диалектике, латыни, геометрии, арифметике, музыке и астрономии.

Неизвестно, как давались Карлу все эти премудрости, но своим детям он сумел дать очень неплохое образование. В Аахене Карл основал так называемую Палатинскую школу для дворянских отпрысков. Правда, их трудно было убедить, что сидеть за книгами не менее интересно, чем охотиться. Тогда по приказу императора были введены наказания розгами для нерадивых.

Из военных походов Карл привозил в качестве трофеев огромное количество книг, которые составили библиотечный фонд. По распоряжению Карла стало готовиться новое издание Библии. Старые никуда не годились – накопилось много разночтений и ошибок из-за неаккуратности и необразованности переписчиков.

Карл Великий переписывался с багдадским халифом, который прислал императору в подарок огромные водяные часы и белого слона. Монахи из Иерусалима привезли святые реликвии, а папа римский отмечал здесь Рождество… Карл наслаждался жизнью в Аахене, близостью семьи и друзей, музыкальными вечерами и умными беседами.

«Да, император был поистине велик… – Путник с восхищением разглядывал собор. – Но и нынешний, Оттон, тоже хорош… – Тут он криво ухмыльнулся. – Так лихо разделаться с самим папой не каждому дано. Славные были денечки, хорошо погуляли…»

Когда в 962 году после торжественной встречи папа вручил Оттону императорскую корону в церкви Святого Петра, тот обещал возвратить прежние церковные владения пап. Сближение с папой было необходимо императору, поскольку он хотел осуществить много важных замыслов, в том числе возвести Магдебург в архиепископство и учредить епископство в Мерзебурге.

Но согласие с папой продолжалось недолго. Могущество императорской власти в руках Оттона представляло ощутимую силу, и порочному слабому Иоанну XII это не нравилось. Он стал общаться с маркграфом[2] Беренгаром, затевая заговор против Оттона. Потом принял у себя в Риме сына Беренгара Адальберта, бежавшего к арабам. Но в ноябре 963 года император появился в Риме как победитель и взял с населения клятву, что на будущее время оно никогда не изберет папу и не допустит посвящения его в этот сан, не испросив на то согласия императора.

Тут же он применил свою власть, созвав местный собор для суда над папой Иоанном XII и председательствуя на нем. В обвинительном акте был приведен длинный ряд прегрешений, которыми папа опозорил престол Святого Петра. Он был смещен, и на его место избран папа Лев VIII.

Конечно, не обошлось без смут и волнений, в которых деятельное участие принимал Беренгар и его супруга Вилла, но в 963 году они попали в плен к Оттону и были отправлены в ссылку в далекий Бамберг. Папа Иоанн еще раз попытался силой вернуть себе власть, однако скоропостижно скончался от удара. Его партия в Риме решила по-прежнему самовольно избрать папу, но Оттон не допустил этого, вторично вступив в Рим победителем и восстановив Льва VIII на папском престоле в 964 году.

Путник миновал Рыбный рынок и направился к двухэтажному строению с коновязью. Над входом в здание висел большой венок, сплетенный из веток можжевельника, обозначавший, что внутри, на первом этаже, находится питейное заведение – таверна. Но путника больше интересовал второй этаж, где, по его разумению, располагались комнаты для приезжих. Что это так, подтверждали несколько невзрачных лошадок у коновязи, нехотя жевавших отвратительное на вид сено. Похоже, им не хватило места на конюшне, а хозяин заведения был еще тем скопидомом. Сено явно было прошлогодним и стоило сущий мизер.

Постоялый двор назывался не без претензии на известность – «Экс-ля-Шапель». Аахен имел три названия: второе (голландское) – Акен, а третье (французское) ушлый хозяин использовал как наименование своего заведения.

– Эй, кто там! – громко позвал путник, привязывая коня к длинной толстой жерди.

На его зов появился заспанный малец лет десяти от роду. Он усиленно тер осоловелые глаза и шмыгал носом. Судя по закопченной физиономии и давно нечесаным волосам, в которых запутались соломинки и сенная труха, мальчик был истопником и спал на сеновале.

– Коня напоить и накормить! – приказал путник. – И поставить в конюшню. Вода должна быть чистой и свежей, а вместо этой дряни, – он указал на охапку сена, – ты принесешь отборного овса. Понял? Бегом! Я подожду, чтобы убедиться, насколько точно ты исполнишь мой приказ.

– Но, господин… – испуганно пискнул малец. – Хозяин не велел давать коням овес.

– Твой хозяин жмот и выжига! Держи! – Путник бросил мальчику серебряный пфенниг[3], и монетка исчезла в его грязной ладошке с такой быстротой, будто ее и не было вовсе. – А с хозяином я договорюсь.

Мальчик бросил опасливый взгляд на подслеповатое окошко таверны, явно опасаясь, что хозяин наблюдает за ним, и шустро скрылся в глубине двора. Там находился колодец, конюшня, предназначенная для лошадей высокородных господ и военных, и разные служебные помещения.

Спустя недолгое время конь с удовольствием пил чистую воду из деревянной бадьи, которую недавно достали из колодца, судя по ее мокрым бокам, а путник придирчиво рассматривал содержимое торбы. Овес был ядреный, без посторонних примесей, и он ласково потрепал вихры мальчишки.

Дождавшись, пока конь утолит жажду, путник повесил ему на шею торбу с овсом и направился в таверну. А мальчик повел коня во двор, к конюшне.

В этот ранний час питейное заведение пустовало. Лишь за стойкой дремал толстый бюргер в изрядно потертом кожаном переднике. При виде посетителя он оживился и изобразил приветливую улыбку до ушей, от которой на сто шагов несло фальшью.

– Мне нужна комната! – заявил путник, когда они обменялись приветствиями и когда он узнал, что толстяк – хозяин постоялого двора и таверны.

Толстяк замялся, а затем ответил, изобразив на своей пухлой физиономии искреннее сожаление:

– Мессир, это никак невозможно…

– Почему? – Путник грозно сдвинул густые черные брови.

– Видите ли, дело в том, что свободных комнат на одного человека у нас раз, два и обчелся, и почти все они заняты. А остальные – общие, где спят вповалку…

– Почти все заняты? Ты хочешь сказать, что…

– Именно так, мессир! – торопливой скороговоркой произнес хозяин постоялого двора; немного поколебавшись, он все же продолжил: – Простите, но осталась всего одна комната, но она предназначена для важного господина, который вскоре должен прибыть…

– Мин хаусхерр![4] Меня не волнуют твои проблемы! К дьяволу их! – Путник возвысил голос, и его бас заполнил все помещение таверны. – Держи! – Он бросил на стойку золотой безант[5]. – Это за постой и еду. Но перед обедом я немного вздремну.

Хозяин постоялого двора оказался не менее шустрым, нежели его юный слуга. Он мигом накрыл монету ладонью и достал из кармана передника массивный ключ.

– Ханси! – позвал он мальчика, который со странным интересом наблюдал за ними из приоткрытой кухонной двери. – Проводи господина в его комнату!

– С моей лошади нужно снять седло и хорошо ее почистить, – уже миролюбиво сказал путник и начал подниматься по скрипучей лестнице.

– Будет сделано, мессир! – услышал он в ответ.

Комната оказалась вполне симпатичной. На полу даже лежал пестрый восточный коврик. Не исключено, что хитроумный хозяин постоялого двора приберегал ее только для очень состоятельных путешественников, если судить по новой мебели и чистой постели с горой подушек, что по тем временам было для подобных заведений верхом шика. Путник наскоро ополоснул лицо и руки из медного кувшина, мельком бросил взгляд на ночной горшок вычурной формы, запер входную дверь на ключ, – на целых три оборота, открыл узкое зарешеченное окно (в комнате было душновато), при этом подивившись, зачем такие предосторожности на втором этаже здания, и, не раздеваясь, упал на кровать.

Уснул он практически мгновенно, очень крепким сном. Похоже, дальняя дорога вымотала его до предела. И конечно же, новый постоялец не мог ни слышать, ни видеть, как спустя час, в тот самый момент, когда ему снился какой-то сладкий сон (судя по счастливой улыбке на суровом лице), в окно, которое из-за своей узости больше было похоже на бойницу, проскользнула гибкая фигурка мальчишки. Он был несколько старше слуги хозяина «Экс-ля-Шапель», одет в плотную, облегающую тело одежду, и спустился с крыши – за окном болтался конец веревки.

Некоторое время мальчик прислушивался к ровному дыханию спящего постояльца «Экс-ля-Шапели», а затем неслышным кошачьим шагом прошелся по комнате, при этом держа правую руку на рукояти длинного ножа, спрятанного под полой изрядно потрепанного дублета[6].

Увидев в углу комнаты багаж путника, мальчик (явно воришка) быстро обследовал содержимое переметной сумы и беззвучно выругался сквозь крепко стиснутые зубы. Кроме изрядно поношенной одежды и кожаного футляра, в котором обычно хранились важные бумаги, ничего ценного там не оказалось.

Тогда он подошел к кровати с намерением срезать кошелек с деньгами, путешественники цепляли его спереди, к поясу, – и расплачиваться удобно при совершении покупок или в таверне, и не очень надежное (особенно в рыночной толчее) хранилище монет на виду, под рукой.

Однако такие предосторожности нередко оказывались тщетными. После многочисленных войн Аахен, номинальную столицу Священной Римской империи, наводнили разные лихие людишки – от ловких воров и мошенников до кровожадных разбойников и грабителей.

Днем они разыгрывали из себя добропорядочных граждан, а в темное время суток становились угрозой для бюргеров и путешественников, которым не удалось найти себе пристанище на одном из постоялых дворов под защитой ночной стражи.

Увидев, в какой позе спит постоялец «Экс-ля-Шапели», воришка огорченно вздохнул – тот лежал ничком, подмяв под себя тяжелый кошелек, набитый монетами, как уверял его Ханси. Юный слуга хозяина постоялого двора подрабатывал соглядатаем шайки воров, получая за свои услуги не очень щедрое денежное вознаграждение.

Мальчик некоторое время стоял над спящим мужчиной, прислушиваясь к его ровному дыханию, затем осторожно попытался просунуть руку между постелью и телом путника, но тот был крепко сбит, довольно грузен, и уловка не удалась. А перевернуть постояльца на спину воришка не решился из-за боязни, что тот проснется.

Это грозило мальчику гибелью: судя по всему, мужчина немало повоевал, а у солдата сон чуток, к тому же рядом с постояльцем лежал на постели его меч. Значит, путник всегда находился настороже, опасаясь за свою жизнь, и был готов в любой момент нанести мгновенный разящий удар, не разбирая, кто перед ним, и не спрашивая, что ему нужно.

Впрочем, практически каждый путешественник, тем более – богатый, в любой момент мог предстать перед Творцом всего сущего; разбойники и грабители, опасаясь разоблачения, редко кого отпускали подобру-поздорову.

Снова покопавшись в переметных сумах, юный воришка опять тяжело завздыхал и взял в руки футляр. Он уже знал, что там лежали пергаментные листки, испещренные непонятными знаками, но они не представляли для него никакой ценности, хотя явно были старинными (в этом юный воришка знал толк).

Пергамент был просто превосходным – мягким и тонким; его выделка представляла собой своего рода совершенство. Но и это еще не все – он был черным, а текст написан золотыми буквами! Вернее, письменами, больше напоминающими детские каракули и рисунки, нежели латинский шрифт.

Наверное, знающие люди могли бы заплатить за старинную рукопись большие деньги, да где таких состоятельных умников найдешь в Аахене? Разве что отнести в императорское книгохранилище, дабы предложить ворованную находку придворному библиотекарю. Вот только оттуда ему будет в лучшем случае прямой путь в темницу, а в худшем – на эшафот.

Двенадцать лет не помеха для судейских крючкотворов огласить обвинительный приговор ребенку. И палачу все равно, на какую шею примерять пеньковую веревку с петлей на одном конце, – на толстую, бычью, какого-нибудь разбойника, или на шейку юного воришки, тонкую, словно цыплячья ножка.

Однако сам футляр вполне можно сбыть за хорошую цену. Его изготовили из толстой бычьей кожи с тиснением, а горловину и крышку отделали серебряной сканью и чеканными ободками. В общем, футляр показался мальчишке не только дорогим, но и красивым, а скупщик краденого, херр Альдульф, падок на подобные вещицы.

Бросив прощальный взгляд на безмятежно почивавшего постояльца «Экс-ля-Шапели», юный воришка бесшумно вылез в окно, шустро, как белка, поднялся по веревке, снабженной узлами, на чердак, откуда, перебравшись на крышу соседнего здания, преспокойно спустился по припасенной загодя веревке с узлами в узкий грязный переулок, и был таков…

Путник проснулся, когда солнце уже перевалило за полуденную черту. Спустившись в таверну, он резко потребовал у толстого, как винная бочка, хозяина (которого аахенцы прозвали Жирная Гузка; на самом деле его имя было Гаро):

– Обед, милейший! Почему раньше меня не разбудили?

– Простите, мессир, но на этот счет не было никаких указаний…

– Ладно… – пробурчал путник, усаживаясь за отдельный стол, который находился в дальнем углу таверны. – Я голоден как волк! Что там у тебя есть? Мечи все на стол!

– Всенепременно!

Гаро исчез на кухне, откуда вскоре появился давешний мальчик, который начал носить разнообразную еду. В качестве выпивки постояльцу было предложено превосходное пиво, гордость «Экс-ля-Шапели». Его варил сам хозяин заведения по старому дедовскому рецепту. Три кружки этого напитка могли сшибить с ног даже лошадь.

Из еды юный слуга принес кашу из подслащенной медом пшеничной муки и свежего молока, цельного каплуна, зажаренного на вертеле, и свежеиспеченные пироги с рыбной начинкой. Мужчина остался доволен – такую кашу подавали только высокородным господам.

Простолюдины ели овсянку, приготовленную на пахте, а купцам и монахам полагалась каша из перловой крупы и молока. Поданную мальчиком кашу пришлось резать ножом – она была твердой, как кирпич-сырец, тем не менее на вкус оказалась превосходной.

Каплун тоже был выше всяких похвал. Обычно жареное мясо доваривали в бульоне, в том числе и куриное, и при такой обработке оно теряло не только свою аппетитную хрустящую корочку, но и вкус.

Однако кухня Жирной Гузки, похоже, несколько отличалась от других заведений подобного рода. Каплун источал умопомрачительные запахи, от которых потекли слюнки, светился приятной румяностью и его только что сняли с вертела. Видимо, папаша Гаро любил экспериментировать – для привлечения клиентов.

Мужчина обвел взглядом помещение таверны и не без удивления констатировал, что народу в нем прибыло; и это несмотря на то, что обед давно закончился! Многие явно были завсегдатаями и пришли отведать знаменитого пива папаши Гаро, но хватало и приезжих. Наверное, им, как и мужчине, еще в пути посоветовали остановить свой выбор на «Экс-ля-Шапели».

Гаро священнодействовал за стойкой, раздавая указания своим кнехтам[7] направо и налево. Их оказалось двое (сколько насчитывалось поваров и кухонной прислуги, было неизвестно) – знакомый путнику шустрый мальчик и медлительный долговязый дылда, которому недавно исполнилось шестнадцать лет.

Судя по его невыразительному лицу с остановившимся взглядом свинцово-серых глаз, он был идиот. Тем не менее, службу свою нес исправно. И даже мог сосчитать деньги.

Неожиданно мужчина, который расслабленно допивал вторую кружку крепчайшего пива папаши Гаро, насторожился. У стойки происходил скандал. Знатный путешественник со слугой (по виду оруженосцем) требовал заказанную загодя комнату.

Жирная Гузка вертелся, как вьюн на сковородке, объясняя, что тот изрядно опоздал, и ему пришлось, чтобы не терять деньги, сдать комнату другому постояльцу. И если господин настаивает на своем праве занять ее, то пусть сам с ним договаривается. И указал на обедавшего путника.

Рассерженный господин, явно аристократ, быстрым шагом подошел к столу мужчины и резко сказал:

– Вы должны освободить комнату! Немедленно! Она по праву моя!

Мужчина неторопливо отставил недопитую кружку в сторону, лениво потянулся, и, недобро глянув на сердитого наглеца, вежливо спросил:

– С какой стати она ваша, уважаемый? Это постоялый двор, смею заметить. Здесь все равны. Кто первым явился, тот и занимает свободное место.

– Дьявол! – выругался настырный господин. – Вы знаете, с кем разговариваете?!

– Увы… – На лице мужчины появилось унылое выражение. – До сих пор не имел чести.

– Я Геррик из Вайсенбурга!

– Для меня ваше имя – пустой звук. Уж извините.

– Ах, так! Надеюсь, вы рыцарь? Впрочем – ко всем чертям! Неважно, кто вы, у вас есть меч. Хаусхерр! – Скандалист обернулся к папаше Гаро, который наблюдал за развитием событий с неподдельным интересом.

Жизнь в Аахене была пресной, без особых приключений (если не считать разбойных нападений и мелких краж), поэтому Жирная Гузка предвкушал занятное развлечение в виде дуэли. Неважно, кто из господ окажется победителем; в любом случае он будет в выигрыше. После поединка аахенцы валом повалят в «Экс-ля-Шапель». Ведь узнать сногсшибательную новость из первых рук значительно интересней, нежели пользоваться слухами, которые нередко все переворачивают с ног на голову.

– Хозяин, веди нас на задний двор! – приказал Геррик из Вайсенбурга.

Он опасался, что схватка на площади, возле двери таверны, привлечет внимание стражи и многочисленных зевак, которые помешают ему быстро прикончить наглеца, который занял его комнату.

– Как пожелаете, мессир…

– Ну надо же! – не без наигранного удивления воскликнул мужчина. – Меня не спросив, тащат к барьеру! С какого перепугу я должен драться с вами, милейший? Не вижу достойной причины обнажать свой меч.

– Ах, вам нужна причина! Вы… вы трус!

– Это меняет дело… – Мужчина неторопливо поднялся и взял свой меч, который стоял, прислоненный к стене. – Придется вам втолковать, что негоже оскорблять незнакомых людей без должных на то оснований. Я готов.

– Где ваш оруженосец?

– А это имеет значение? У меня его нет.

– Тогда возьмите кого-нибудь! Так положено. Вон здесь столько людей…

Посетители таверны тут же сделали вид, что их не касается ссора двух господ. Им вовсе не хотелось оказаться свидетелями на судебном разбирательстве. Которое обязательно случится, если кого-нибудь из поединщиков призовет к себе Господь. А противники с виду были грозными, значит, дело и впрямь могло закончиться кровопролитием.

– Мессир, вы не возражаете, если я заменю вам оруженосца? – неожиданно сказал папаша Гаро. – Должен сказать, мне пришлось повоевать, и я обязуюсь не уронить вашу честь.

– Превосходно! – воскликнул мужчина.

Он более пристально всмотрелся в хозяина постоялого двора и отметил, что его излишняя полнота скрывала крепкие мышцы, да и двигался он не как гусыня, а словно огромный кот – мягко и легко.

Оказавшись на заднем дворе таверны, скандалист потребовал:

– Ваше имя, милейший! Я хочу знать, кого отправлю к праотцам!

– Ну, это еще нужно сделать… Однако ради вашего удовольствия могу представиться – я Себальд из Херсфельда.

– Вы монах? – невольно удивился Геррик из Вайсенбурга.

Херсфельдский монастырь был широко известен в Священной Римской империи. Его монахи отличались образованностью и ученостью.

– Был им, – честно ответил Себальд. – Но жизнь иногда преподносит такие сюрпризы… Мессир, не пора ли нам заняться делом? А то мне недосуг тратить свое драгоценное время на пустые разговоры.

– До первой крови? – деловито спросил папаша Гаро.

– А это как получится, – криво ухмыльнулся Геррик.

– И то верно, – одобрительно кивнул Себальд. – Лично я буду сражаться до первой крови. У нас нет непримиримых разногласий.

– Я бы так не сказал… Начнем? – Геррик обнажил оружие со сноровкой, которая предполагала недюжинную выучку.

– Начнем… – Себальд достал свой меч из ножен, и лицо его соперника вытянулось от удивления.

У Геррика из Вайсенбурга был каролингский меч с широким клинком, достаточно мощное и опасное оружие. Но им можно было только рубить. Что касается меча Себальда, то лезвие его оружия было более длинным, толстым и узким, а дол – узким и глубоким. Клинок был заметно сужен к острию, рукоять длинная, а крестовина широкая, обеспечивающая лучшую защиту для руки.

Это был франкский меч, да вот только выковали его явно кузнецы Востока из удивительно прочного голубоватого металла с рисунком. Такое оружие стоило баснословно дорого, что уже вызывало невольное уважение к его обладателю.

Они скрестили клинки, и пошла беспощадная рубка, в которой должен был определиться хозяин комнаты на постоялом дворе папаши Гаро. На поединщиках не было доспехов, они не имели щитов, поэтому любая неосторожность могла привести к трагическому исходу. Это противники понимали, тем не менее, дрались ожесточенно, словно были кровными врагами.

Помощники дуэлянтов тоже вооружились: слуга Геррика держал в руках боевой топор, а хозяин постоялого двора – немыслимых размеров секач[8] для разделки бычьих туш. В ловких и сильных руках этот кухонный инструмент мог быть страшным оружием. Папаша Гаро был способен одним ударом перерубить этим секачом самую толстую мясную кость.

Обычно оруженосцы не вмешивались в ход дуэли, но иногда случались и казусы. Не все слуги рыцарей обладали завидным хладнокровием. В таких случаях дрались и оруженосцы.

Однако слуга Геррика из Вайсенбурга явно не горел желанием рисковать своей шеей. Папаша Гаро, чтобы не искушать его, несколько раз молниеносно махнул своим секачом, который издал при этом противный, леденящий душу свист. Этого «показательного выступления» оказалось для оруженосца вполне достаточно. Оба помощника дуэлянтов так и остались неравнодушными зрителями захватывающего поединка.

Он продолжался недолго. Все-таки более длинный франкский меч Себальда был лучше приспособлен к дуэльной схватке, нежели каролингский меч Геррика. Все произошло молниеносно.

В какой-то момент, поймав оружие Геррика на крестовину, Себальд резким и очень сильным движением вырвал меч из его рук. Он не хотел доводить дело до смертоубийства; Геррик ему даже понравился своим напором. К тому же Себальду очень не хотелось привлекать к себе излишнее внимание.

В следующее мгновение, приставив клинок к горлу противника, Себальд пробасил:

– Сдавайтесь, сударь! Иначе мне придется вас прикончить!

– Все, все, сдаюсь…

Потирая шею, на которой проступило несколько капелек крови от острия меча Себальда, Геррик сказал, мужественно наступив на горло своей спеси:

– Прошу прощения, мессир.

– Пустяки, – небрежно отмахнулся Себальд. – Вы превосходно дрались. Но мне повезло больше. Мин хаусхерр! – обратился он к папаше Гаро. – Я думаю, вы найдете для этого господина свободную комнату. Мне ваш слуга сказал, что есть такая. Но в ней почивает какой-то купчина. Гоните его взашей! А это за вашу благородную услугу. Вы были отличным оруженосцем! Держите! – И очередной золотой безант перекочевал в широкую пухлую ладонь хозяина постоялого двора.

Старый прохиндей просиял и решительно направился внутрь своего заведения с намерением сделать все возможное, чтобы благородные господа остались им довольны.

На этом инцидент был исчерпан. Вскоре Себальд и Геррик сидели за одним столом и отдавали должное пиву папаши Гаро. Так иногда случается, что недавние враги становятся пусть и не друзьями, но добрыми товарищами.

Раннее утро выдалось прохладным и ясным. На ступенях великолепного храма, построенного у самого берега кормилицы Та-Кемет[10] – реки Приносящей Ил[11], стоял огромного роста мужчина в белом одеянии, богато расшитом золотыми нитями. Его голова была покрыта немесом – одним из символов власти правителей страны. Он представлял собой сделанный из ткани полосатый (синий с золотом) платок, сплетенный в узел сзади и спускающийся на плечи.

Поверх немеса был надет урей – золотой обруч с изображением кобры. Узковатый обруч давил на голову, что не очень нравилось великану, судя по выражению его лица, когда он изредка прикасался к голове неестественно длинными гибкими пальцами. Но приходилось терпеть – эта принадлежность головного убора была обязательной. А ему предстояла встреча со жрецами высшего посвящения, которые уже ждали своего высокородного Учителя в стенах Храма Истины.

Потрясающих размеров и красоты храм был построен по указанию последнего правителя Та-Кемет – Гора-Сокола, который хотел оставить в наследство людям великие знания богов. Прежние божественные правители – Птах, Ра, Шу, Геб, Осирис и Сет – больше занимались выяснением отношений друг с другом и многочисленными войнами с дикими племенами, которых привлекали благодатные берега Приносящей Ил.

Река была единственным источником влаги в засушливой Та-Кемет, где очень редко выпадали дожди. Длинная лента могучей реки обеспечивала связь всех областей страны между собой и с берегами Уадж-ур[12]. Регулярные разливы реки, начиная с лета и до средины осени, приносили много плодородного ила с гор. Легкая для обработки почва, ежегодно удобряемая нильским илом, была главным богатством Та-Кемет, основой основ жизни людей, населявших берега реки.

На орошаемых землях выращивали ячмень, из которого варили пиво, полбу (из нее пекли хлеб), лен и кунжут. В заводях стеной стояли густые заросли лотоса и папируса, корни которого употребляли в пищу, а из стеблей делали всевозможные предметы – от лодок и циновок до писчего материала, вывозимого и в другие страны. А в самой речной долине произрастали финиковые и кокосовые пальмы, акации, сикоморы, виноградные лозы и разные фруктовые деревья. Приносящая Ил была богата рыбой, а в речных зарослях птиц водилось великое множество.

В соседних с Та-Кемет областях бродили стада диких быков, коз, овец, которые были одомашнены еще во время правления Птаха. Мясо животных, а также молочные продукты внесли приятное разнообразие в пищевые пристрастия жителей страны.

Мужчина снова поморщился и едва подавил в себе желание снять урей. При этом он подумал: «Бедняга Гор! Ему пришлось столетиями носить маску Сокола! Он не мог показать свое лицо даже жрецам. Да и я, признаться, несколько опешил, когда Гор, признав меня царем Та-Кемет, вручил мне, уже будучи на смертном одре, кадуцей, в котором сосредоточена магическая сила, и наконец избавился от своего проклятья – никому не показывать свой истинный облик, от которого у любого земного человека мог помутиться разум…»

Он крепче стиснул в руке Жезл из золотистого электрума[13] – кадуцей. Он состоял из двух змей, обвившихся вокруг центрального стержня и раскрывших пасти на творца всего сущего, главного бога Ра в виде Солнца с крыльями. Кадуцей открывал его владельцу пути в три мира: мир богов, мир людей и мир мертвых.

Что касается масок, то они стали главной принадлежностью всех первых божественных правителей Та-Кемет. Их устройство было очень сложным. Они подпитывали богов неземной энергией, лечили от болезней, помогали дышать. Благодаря маскам боги могли жить столетиями, оставаясь молодыми и сильными. Но в итоге им все равно довелось сойти в Аменти – подземный мир.

Ему самому приходилось время от времени надевать маску Священного Ибиса – дань древней традиции (в основном когда проходили народные праздники и правитель должен был явиться перед своими подданными в грозном и блистательном виде), но она была всего лишь красивой, бесполезной и обременительной пустышкой. Перед придворными и жрецами он обычно представал в своем истинном обличье, которое, тем не менее, поражало воображение.

Его родиной была Атталанта[14], древний архипелаг среди грозного Океаноса, состоявший из двух больших и нескольких малых островов. Главной особенностью Атталанты было то, что там долгое время практиковались истинные знания о мироздании, позволившие Избранным подняться в своем развитии до божественности.

Но в итоге сокровенные сведения оказались в руках немногих недостойных, которые стали использовать их во зло. По указанию перерожденцев свершались кровавые жертвоприношения, и это привело к тому, что среди людей стали появляться злобные и коварные существа из мира мертвых. По этой причине жители Атталанты начали массово деградировать, из-за чего Повелитель Всего Сущего разгневался и уничтожил архипелаг.

Во время гибели Атталанты, когда острова поочередно погрузились в бездонные глубины Океаноса, он переправился с группой Избранных, достигших уровня божественности, в Та-Кемет. Там правил последний из высших богов – Гор-Сокол, который с удовольствием приютил атталантов, способных научить его подданных разным ремеслам и передать большие духовные знания Посвященным – жрецам высшего ранга.

Сам Гор был плохим учителем; он больше занимался тем, что было ему по душе, – строительством городов и пирамид, несущих небесную благодать Та-Кемет, и расширением территории страны. Гор-Сокол стремился усилить мощь государства, улучшить жизнь своих подданных.

Еще раз глубоко, с удовольствием вдохнув свежий утренний воздух, гигант развернулся и неторопливо начал подниматься по мраморным ступеням Храма Истины. Посвященные не должны томиться в долгом ожидании. Несмотря на то что он был правителем Та-Кемет, этикет не должен нарушаться. Требуя от подчиненных неукоснительного исполнения своих приказаний, самому нельзя быть неточным. Точность – вежливость правителей. А жрецы высшего посвящения брали пример с Учителя.

Двери храма были обиты пластинами белого электрума. Их насчитывалось ровно семь.

На пластинах сверкали тщательно отполированные чеканные изображения семи первых правителей Та-Кемет: бог Птах («Тот, кто за южной стеной» – тот, кто в вечности), создатель первых богов, носил личину обычного человеческого лица с бородкой, в которой были припрятаны разные божественные приспособления для продления жизни и свободного дыхания; в руках он держал посох – «уас»[15]; бог Ра в маске кобчика, с ярко-желтым солнечным диском из золота и уреем на голове; бог воздуха Шу в облике льва с человеческим торсом; бог земли Геб с человеческим лицом и двумя коронами – Верхней и Нижней Та-Кемет – на голове; Осирис, бог возрождения и царь загробного мира, державший в руках хекет и нехеху (скипетр и цеп); Сет, бог ярости, песчаных бурь, разрушения, хаоса, войны и смерти, с маской в виде ослиной головы: и наконец, бог неба и солнца Гор в образе Сокола. На дверях оставалось место еще для одной пластины. И правитель, которого звали Тот[16], знал, что когда он уйдет в Залы Аменти, пластина появится – с его изображением. Он противился этому, не считая себя достойным стать вровень с богами, но жрецы настояли, и Тот согласился. Его уже при жизни стали почитать как бога мудрости, знаний, покровителя библиотек, ученых, жрецов, государственного и мирового порядка, а также прозвали Писцом Богов.

Едва Тот преодолел последнюю ступень и вошел под сень колоннады, две половинки двери Храма Истины широко распахнулись и его встретили согбенные фигуры жрецов низшего ранга – прислужников. Правитель Та-Кемет снял с золотого пояса анкх[17] – «Ключ к Приносящей Ил», – крепче стиснул кадуцей, и, твердо ставя на полированные плиты пола мощные ноги, обутые в позолоченные сандалии из кожи священного быка, направился мимо анфилады комнат в зал для жертвоприношений.

Покосившись на закрытые двери комнат (их насчитывалось двадцать две), Тот с удовлетворением улыбнулся. В этих комнатах его ученики проходили посвящение в тайны мистерий. На стене каждого помещения были прикреплены золотые пластины, на которых искусные мастера выгравировали основные положения тайных знаний жрецов Атталанты. Они считались основой основ для Посвященных, которые должны были знать их назубок.

Ничто в мире не вечно, даже Храм Истины; только человеческая память может удержать и сохранить то, на что не способны даже самые твердые камни с высеченными на них письменами, не говоря уже о мягком металле, тем более – драгоценном, до которого так падки завоеватели или просто воры.

Жрецы Высшего Посвящения встретили Тота точно такими же поклонами, как и жрецы-привратники. Когда они выпрямились, стало заметно, что широкоплечий и статный правитель Та-Кемет возвышается над ними на добрых три человеческих головы, и это притом что все Посвященные были рослыми мужчинами в расцвете лет. Несмотря на белое одеяние Тота из тончайшей льняной материи, под ним хорошо просматривались рельефные мышцы на широкой груди, где могла уместиться львица.

Уже это обстоятельство подчеркивало его божественное происхождение, хотя сам Тот так не считал. Но народу Та-Кемет льстило, что их правитель – бог, поэтому Тот отдался на волю жрецов, которые узаконили его божественное происхождение как Тота-Джехути, бога Луны.

В сестры ему определили богиню письма Сешат, а в жены – богиню Маат. Тота считали языком бога Птаха, и как Писец Богов, он должен был присутствовать на «суде Осириса», который представлял собой храмовые таинства, не более того.

На самом деле именно Сешат была его супругой. Вспомнив про Маат, правитель Та-Кемет лишь печально вздохнул. Маат, дочь бога-творца Ра, жила дольше всех Первых богов. Она стала наставницей Тота, он просто обожал ее за доброту и величайшие познания.

Маат появилась вместе с предвечным хаосом Нуном, чтобы установить порядок и следить за его соблюдением. Ее называли по-разному: «око Ра», «госпожа небес», «царица земли и властительница загробного мира», «госпожа богов и богинь». Маат была женой бога Птаха.

Маат считалась богиней истины, справедливости, закона и миропорядка. Жители Та-Кемет верили, что она руководит звездами, временами года, восходами и закатами солнца. Конечно же, это было не так. Но познания Маат в космогонии были огромными. Специально для нее была выстроена высокая башня на холме, откуда она могла по ночам наблюдать за небесными светилами…

На ежедневных богослужениях – тем более утренних – в храмах народ не присутствовал. Их участниками были лишь жрецы.

Когда появился Тот-Джехути, жрецы окружили наос – небольшой каменный ящик с деревянными дверцами, в котором хранилось изображение Гора, наиболее почитаемого правителя Та-Кемет. Главный жрец Храма Истины приблизился к наосу, снял с него печать, и взорам Тота и Посвященных при мерцающем свете свечей явилась статуэтка Гора-Сокола, вырезанная из черного магического камня[18], который в огне и грохоте появляется на поверхности Земли по воле Осириса, владыки подземного мира.

Слова древних молитв не были длинными, и жрецы деловито занялись утренним туалетом бога. Ему поменяли одеяние из самых лучших, тонких тканей, умастили маслами и благовониями, простираясь перед ним ниц, символически кормили принесенными жертвенными дарами, давали ему пить и, наконец, поднесли статуэтку богини Маат, олицетворявшую установленный богами на Земле и во Вселенной правопорядок.

Подношение Маат означало, что жрецы, совершавшие богослужение от имени и по поручению Тота-Джехути, поддерживают существующие в мире божественные установления. Затем наос снова опечатали. Пищу бога унесли. Она понадобится жрецам позже, после урока, который должен дать Посвященным их божественный Учитель. Что ни говори, а истины и откровения из уст Тота требовали больших затрат энергии для их запоминания, и жертвенная пища в данном случае была для жрецов в самый раз.

Усевшись на не очень удобный трон, вырезанный из цельной каменной глыбы и украшенный резьбой, Тот начал негромко, но веско изрекать свои духовные напутствия:

– Я начал проповедовать людям красоту веры и знаний. О народы, люди, рожденные на Земле, погрязшие в пьянстве, сне и незнании Бога! Отрезвитесь, встряхнитесь от вашего беспутства и чувственного оцепенения, пробудитесь от вашего отупения. Почему, о люди, вы предаете себя смерти, тогда как вам позволено обрести бессмертие? Раскройтесь, обратитесь к своей истинной сути, вы, заблудшие, чахнущие в невежестве. Отдалитесь от пути сумрачного, приобщитесь к бессмертию, раз и навсегда отвергнув в себе пороки. Благо вы найдете только в Боге, а кроме него – нигде…

От его тихой, проникновенной речи, казалось, завибрировали стены. Это не являлось заслугой правителя Та-Кемет. Так было устроено жертвенное помещение Храма Истины – чтобы самый обычный голос (не говоря уже о басе Тота) звучал, словно божественный глас:

– Отыщи в жизни своей беспорядок и уничтожь его.

– Сбалансируй и упорядочи жизнь свою.

– Истреби весь хаос своих эмоций – и обретешь тогда гармонию в жизни.

– Покоряй молчанием привычку многословия.

– Направляй всегда взор к Свету.

– Ключ к Высшим мирам внутри тебя.

– Распахни врата внутри себя – и будешь жить жизнью истинной!

Себальд был взбешен. Он тряс папашу Гаро словно пьяный крестьянин высокое грушевое дерево, надеясь полакомиться несозревшими плодами, которые никак не хотели падать.

– Кто обворовал мою комнату?! – рычал он на ухо хозяину постоялого двора. – Кто, я спрашиваю?!

– Мессир, я тут ни при чем! – взмолился хозяин постоялого двора.

– Она была замкнутой, тем не менее, из моей дорожной сумки исчезла одна очень ценная вещь! Как это понимать?!

– Клянусь Господом нашим и девой Марией, я понятия не имею, как могло такое случиться!

Себальд немного успокоился и отпустил папашу Гаро.

– У кого был второй ключ? – спросил он, остро глядя на изрядно струхнувшего хаусхерра.

– Ключ только один! – решительно заявил папаша Гаро. – И он очень сложный для воров. Да вы сами, мессир, посмотрите на его бородку. Ключ делал большой мастер.

– Тогда как вор смог проникнуть в мою комнату? Дверь в ней крепкая, замок не взломан, а в окно может пролезть только кошка.

– Окно? Вы открывали окно?

– Да. В комнате было душно.

– Ах, мессир, в этом-то сама суть столь неприятного и оскорбительного для вас происшествия…

– Что вы имеете в виду?

– Я предлагаю пройти в вашу комнату и определиться на месте, – уклончиво сказал хозяин постоялого двора, все еще поглядывая на Себальда.

– Так идем, чего мы дожидаемся?! – Гнев и раздражение не покидали постояльца «Экс-ля-Шапели».

Они поднялись на второй этаж, и Себальд открыл замысловатым ключом внутренний замок. Первым делом хаусхерр подошел – скорее, подбежал – к открытому окну, внимательно осмотрел подоконник и тихонько присвистнул.

– Мессир, взгляните!

Себальд глянул на подоконник – и ничего там не увидел.

– На что смотреть? – спросил он мрачно.

– След! Он едва просматривается, гораздо лучше его можно было бы видеть при ненастной погоде, но вчера стояла сушь, поэтому остались всего лишь комочки пыли от обуви.

– Но как, кто мог протиснуться в такую узость?! – Себальд со злостью захлопнул окно, да так, что жалобно задребезжали дорогие венецианские стекла.

Папаша Гаро лишь тихо крякнул, но промолчал; он потратил кучу денег, чтобы прикупить для своего заведения разноцветные оконные стеклышки. Венецианское стекло было не хуже ромейского, но немного дешевле. И все равно хозяин постоялого двора потом жалел, что поддался временному порыву облагородить внешний вид здания, – как-никак, его заведение находилось в самом центре имперской столицы – и полез в свои закрома, чтобы достать оттуда кровные сбережения.

Стекло вышло для него поистине золотым. Купец, который привез товар из Венеции, наверное, закатил пир на весь мир, сбагрив несколько ящиков дорогущих цветных стекляшек глупому хозяину гастхофа[19]. Он уже не надеялся его продать – народ в Аахене был прижимистый и жадноватый.

– Это мог сделать только один вор, – мрачно ответил папаша Гаро. – Гибкий, как уж, где угодно пролезет. Мало того, он в основном обворовывает путников на постоялых дворах… вот как вас, к примеру. Причем в дневное время, когда уставший с дороги постоялец засыпает мертвецким сном. Ведь в светлое время суток человек забывает о предосторожности.

– И кто этот негодяй?

– Один ушлый малый. Его прозвали Визель – ласка. Он может пролезть в любую щель, как этот хитрый зверек, мастер обчищать курятники. Мальчик сирота, совсем еще юн, ему чуть более двенадцати лет, но вор уже знатный. И главное – его никто до сих пор не смог поймать за руку.

– Поймаем… – сквозь зубы процедил Себальд. – Я ему сердце вырву, а кишки на вертел намотаю! Где мне его искать?

– О-о, мессир, легче найти ветер в поле, нежели Визеля! Он хоть и сирота, но одевается вполне прилично, благо денежки у него водятся. Визель часто шатается по рынкам, изображая из себя сына благопристойного бюргера. Но рукам воли не дает. Он лишь высматривает очередную жертву из тех господ, которые прибыли в город и находятся в поисках пристанища. Так что вам предъявить ему будет нечего. Он откажется от всего. К тому же Визель не трус и вынослив к боли. Он быстрее даст себя убить, нежели повинится в содеянном.

– Так что же мне делать?! – в отчаянии воскликнул Себальд.

– Простите, мессир, за нескромный вопрос… что именно у вас украдено? Деньги, драгоценности? Если это так, то можете с ними распрощаться. Они уже просыпались сквозь пальцы Визеля словно песок. Он ничего не копит, только тратит. Живет одним днем.

– Кошелек на месте! У меня пропал футляр с ценной рукописью.

«Ох, эти ученые господа! – с иронией подумал папаша Гаро. – Из-за клочка бумаги столько шума…»

– Как выглядит футляр? – спросил он, лишь бы нарушить затянувшееся молчание.

Себальд рассказал.

– Ну, это меняет дело… – Папаша Гаро посветлел лицом. – В Аахене есть только один человек, которого интересуют никому не нужные… простите, мессир! – старинные вещи. Тем более столь необычные и дорогие.

– И кто он?

– Вполне благопристойный и далеко не бедный господин. Но среди воров и разбойников он известен как скупщик краденого. На этом он сделал себе весьма приличное состояние. Его зовут херр Альдульф.

– Адрес! Где он живет?

Папаша Гаро назвал улицу и дом, но предупредил:

– Умоляю, не говорите скупщику, бога ради, кто вас надоумил к нему обратиться!

– Почему?

– Потому, что мне не хочется закончить свой век в какой-нибудь грязной канаве с ножом под сердцем. Херр Альдульф очень щепетилен во всем, что касается его занятия. Все те, кто пытались проникнуть в тайны его отношений с преступным миром, плохо кончили.

– Даю слово, что не назову ваше имя!

– И последнее… – Хозяин постоялого двора доверительно склонился к Себальду. – Мне кажется, вы наладили приятельские отношения с мессиром Герриком из Вайсенбурга…

– Да, это так. И что с того?

– У вас нет оруженосца, который защищал бы вам спину. Неплохо бы попросить мессира Геррика о дружеской услуге – чтобы он проводил вашу милость до дома херра Альдульфа.

– С какой стати? Я не боюсь лихих людишек. К тому же темное время суток еще не близко, а значит, и опасаться нечего.

– Как сказать, как сказать… – Тут папаша Гаро заколебался, но все-таки продолжил: – Херр Альдульф обычно находится под охраной отчаянных наемных головорезов, которым он хорошо платит. Им убить человека, что высморкаться. Они подпускают к хозяину только знакомых воров и грабителей. Поэтому мессир Геррик, знатный рыцарь, может оказаться для вас очень полезным боевым товарищем.

Геррик все еще пребывал под впечатлением вчерашнего застолья, после которого оруженосец едва дотащил его до кровати. Пиво Жирной Гузки оказалось чересчур крепким для его организма. Впрочем, и выпил он целый жбан. Геррик проспал большую часть дня и поднялся не в лучшем настроении.

Когда Себальд вошел в его комнату (она оказалась даже лучше той, где поселил его папаша Гаро), рыцарь из Вайсенбурга никак не мог осилить кубок вина, поднесенный ему оруженосцем. Он икал, и вино расплескивалось на постель.

– Святая Пятница![20] – рычал Геррик, придерживая кубок второй рукой. – Я до сих пор не могу протрезветь от пойла, которым угощал нас этот мошенник хаусхерр! Его вином можно травить крыс!

– Есть предложение, мой добрый друг, немного проветриться, – сказал Себальд, посмеиваясь. – Ничто так не способствует быстрому отрезвлению, как свежий воздух и хорошая драчка.

– Даже так? Вы меня заинтриговали… – Геррик оживился.

Его руки вдруг перестали дрожать, и он одним махом опрокинул содержимое кубка в рот.

– Одеваться! – приказал Геррик оруженосцу, неожиданно легко и непринужденно встав на ноги.

Пока тот возился с завязками-застежками на одежде господина, Себальд коротко поведал рыцарю о своей проблеме.

– …И если вы окажете мне честь, сопроводив в логово старого негодяя, покровителя местных воров и грабителей, я буду вам весьма признателен.

– О чем речь! – с воодушевлением воскликнул Геррик. – По правде говоря, в Аахене мне делать особо нечего. Я привез послание для одной персоны от маркграфа… впрочем, это неважно. Передача письма много времени не займет. Но этим делом можно заняться и завтра. Не могу же я появиться в кёнигспфальце в таком виде? – Он посмотрелся в зеркало, которое поднес ему оруженосец, и скривился так, будто съел недозрелый плод яблони-дички. – О, Матерь Божья! Что за рожа?!

Спустя недолгое время Себальд и Геррик ехали по узким улочкам Аахена, направляясь в сторону окраины, где у ручья находился дом скупщика краденого. Когда Себальд назвал своему товарищу адрес херра Альдульфа, тот воскликнул:

– Именно в таком месте и должен жить этот старый мошенник!

– Это почему? – заинтересованно спросил Себальд.

– Потому что именно там находится Бахкауф!

– Простите мне, мой любезный друг, мое невежество, но я в Аахене впервые и кто такой Бахкауф, понятия не имею.

– О это легендарное существо! Какая-то адская тварь. У нее есть хвост, огромные острые зубы и она покрыта чешуей.

Себальд недоверчиво посмотрел на Геррика (несмотря на свою прежнюю монашескую жизнь, он был циником и не очень верил в разные сказки подобного рода, поскольку немало попутешествовал и навидался всякого), немного поколебался, но все же спросил:

– Этот Бахкауф опасен?

– Еще как! – Тут Геррик раскатисто расхохотался. – В той стороне есть много таверн и харчевен, которые не закрываются даже в ночное время. В общем, рай для гуляк. Так вот, Бахкауф нападает исключительно на изрядно нагрузившихся пивом или вином мужчин. Он взбирается им на плечи и заставляет тащить себя, отчего путь домой для пьянчужек становится очень долгим. А если они молят о пощаде, то вес Бахкауфа становится еще больше. Но детей и женщин Бахкауф никогда не трогает!

– Я так понимаю, оказавшись дома, бедолаги обнаруживают, что кошельки у них стали пустыми…

– Вы догадливы, мессир! Именно так чаще всего и бывает.

Себальд коротко хохотнул.

– Наивность бюргеров меня поражает, – сказал он и поторопился уклониться от потока помоев, которые выплеснула на улицу прямо из окна какая-то домохозяйка.

Улочка, по которой они ехали, была настолько узкой, что лошади терлись боками. Ее вымостили камнем еще при Карле Великом, а в более позднее время пробили вдоль улицы желоб, по которому нечистоты уплывали в ту сторону, куда направлялись приятели, – к ручью. Поэтому прохожим (и проезжим) требовалась исключительная бдительность, чтобы содержимое ночного горшка не оказалось у них на голове. По этой причине большинство аахенцев мужского пола носили широкополые шляпы; какая-никакая, а все-таки защита от неприятной неожиданности.

– Скорее всего, – продолжил Себальд, – это воровская уловка. Сделать адскую личину проще простого. Так же, как и обобрать пьяного.

– Такое случалось. Некий стражник городских ворот для грабежа припозднившихся ночных прохожих надевал на себя шкуру «неведомого» зверя, которая в точности подходила под описание Бахкауфа. Но его быстро разоблачили.

– Наверное, он оказался чересчур жадным и слишком часто совершал свои «подвиги»…

– Так оно и было. За что его высекли на площади при большом стечении народа и изгнали из города. Жадность не порок, но большое свинство… Кстати, существует предание, что с Бахкауфом боролся и победил его франкский король Пипин Короткий, основатель династии Каролингов и отец императора Карла Великого. Король отрубил чудищу хвост и бросил его в воду. И будто бы с тех пор все городские источники стали сильно пахнуть серой…

Аахен был обязан своему названию источникам горячей воды, которая подогревалась горой Айфель. Пахнущие серой ключи, бьющие в маленькой воронкообразной долине между сланцевыми холмами, всегда служили главным источником благосостояния города.

Первыми оценили целебную силу местных источников кельты, устроившие в долине святилище бога вод и врачевания Грануса. Но постоянное поселение на месте Аахена впервые возникло в эпоху Римской империи. Известные любители бань, римляне заложили здесь курорт Аквис Гранум, служивший местом отдыха и лечения воинов, израненных в боях с германцами.

Карл Великий тоже был ценителем водных процедур и часто посещал Аахен, чтобы насладиться горячими целительными водами. Карл Великий вообще оставил весьма заметный след в истории города.

Пока приятели ехали, хорошо осведомленный в имперских делах и неплохо образованный Геррик из Вайсенбурга (что было весьма удивительно для рыцаря) рассказал Себальду интересную историю дворцовой часовни.

Согласно местным преданиям, на постройку часовни не хватило денег. Жители города решили воспользоваться помощью не кого-нибудь, а самого князя тьмы! Дьявол предложил аахенцам огромное количество золота в обмен на душу первого живого существа, вошедшего в двери храма. Простодушные бюргеры договор заключили и лишь тогда начали чесать в затылке, когда постройка часовни была завершена.

Дьявольский расчет состоял в том, что первым в новую церковь войдет, как и подобает, священник, вероятнее всего, епископ. Однако обрекать святого отца на вечные адские муки никому не хотелось (а ему самому – тем более).

И тогда горожане схитрили, впустив первым в бронзовые ворота часовни волка. Не разобравшись в потемках что к чему, нечистый вырвал из зверя душу, но тут же сообразил, как ловко его провели. Тем не менее формально договор был соблюден. Убегая в бессильной ярости, сатана так хлопнул дверью часовни, что литая дверная плита дала трещину, а в пасти льва-колотушки остался обломок его пальца.

С той поры тому, кто сможет вынуть его оттуда, обещано было от магистрата платье из чистого золота. Поэтому ковыряться в пасти льва стало любимым занятием местных детей и простодушных приезжих, которым по приезду в город тут же вкладывали в уши разные сказочки. Жители Аахена были еще теми шутниками…

Чем ближе подъезжали приятели к дому, где обитал херр Альдульф, тем больше попадалось им на пути пьяниц. Некоторые с трудом держались на ногах, брели, придерживаясь за стены домов, но были и такие, которые лежали на мостовой в лужах собственной рвоты.

Себальд и Геррик даже совершили богоугодное дело – отбили у троих пьяных бюргеров юную служанку, которую они намеревались изнасиловать прямо посреди улицы. До кровопролития дело не дошло – уж больно грозными выглядели рыцари на своих мощных жеребцах, и бюргеры предпочли ретироваться, при этом злословя и угрожая приятелям, но себе под нос.

– Именно чрезмерное увлечение разными веселящими душу напитками и привело меня к тому, что я оказался изгнанным из монастыря, – сказал, весело скалясь, Себальд.

– Не может быть!

– Еще как может. В Херсфельде монахи проводят больше времени в тавернах, нежели за молитвой в своих кельях. А я так и вовсе редко когда бывал трезв. Монашеское смирение меня вовсе не прельщало. Я больше любил торчать в монастырской библиотеке, основал которую Карл Великий, нежели на коленях замаливать свои и чужие грехи. Но поскольку книгохранилище не отапливалось, мне поневоле приходилось согреваться добрым вином. Это мне и вменили в вину. И еще добавили за неподобающую дерзость по отношению к настоятелю, старому ханже. Уже после того как я покинул монастырь, совет прелатов постановил, что подобные мне грешники должны нести епитимью в течение сорока дней, а если провинность усугублялась тошнотой во время таинства Святого причастия, то наказание продлевалось до шестидесяти дней. Ужас! Это значило воздержание от мясной пищи, пива и вина, что мне вовсе не улыбалось. Нынче я вольная птица: лечу куда вздумается, делаю что хочу и отдаю должное доброму пиву и вину в любые, не только праздничные дни и в любом количестве.

– Ах, как я понимаю вас, мой друг! – с жаром воскликнул Геррик. – И именно сейчас. Нам совсем не помешает промочить горло, а то во рту египетская сушь. Тем более что впереди с виду приличная таверна.

– Сначала дело, а потом возлияние! – твердо сказал Себальд.

– Да вы изверг, мессир! Впрочем, ладно, потерплю… А вон, кстати, и дом нашего клиента.

Двухэтажный дом скупщика краденого был почти скрыт от посторонних взглядов высокими деревьями. Он стоял на самом берегу широкого ручья (по правде говоря, весьма зловонного), поэтому влаги для деревьев хватало, и их кроны были зелеными и пышными. Приятели спешились и завели лошадей во двор, так как на зов никто не откликался, а ворота оказались приоткрытыми, что было странно.

Мало того, странности (чтобы не сказать больше) начали встречаться на каждом шагу. Во-первых, возле калитки лежал бездыханный слуга херра Альдульфа – похоже, привратник. Кто-то вогнал ему клинок прямо в сердце, хотя он был мужчиной видным и явно побывавшим в переделках, судя по шрамам на его руках и квадратной физиономии.

Чуть поодаль, на ступеньках, ведущих к входной двери, лежали еще два трупа; над ними «постарались» больше, чем над привратником. Видимо, это были охранники скупщика краденого, наемники, потому как имели оружие, – боевой топор, скрамасакс[21] и лук – которое им не помогло. Еще один охранник валялся у колодца. Всех троих изрубили в капусту.

– Однако… – глубокомысленно изрек Геррик, нахмурился и извлек меч из ножен. – Это мне совсем не нравится.

– Я такого же мнения. – Голубые глаза Себальда остро сверкнули. – Входим в дом! Я впереди.

Он последовал примеру приятеля – достал меч – и, держа его наготове, проскользнул во входную дверь тихой, мягкой поступью, как большой кот.

Цокольный этаж дома был сложен из валунов, а само строение представляло собой маленькую крепость, о чем свидетельствовали и входные двери, сделанные из толстых дубовых досок и окованные металлическими полосами.

На первом этаже не было ничего примечательного. В прихожей находился большой каменный очаг, лестница в подвал и чулан, запертый на большой навесной замок. Одна дверь вела на кухню, в которой никого не оказалось, а дверь в дальнем конце кухни, узкая и невысокая, практически калитка, была предназначена для хозяйственных нужд – чтобы не тащить через прихожую, на полу которой лежали коврики, воду, дрова, различные съестные припасы и не выносить помои.

Не сговариваясь, Себальд и Геррик двинулись к деревянной лестнице, которая вела на второй этаж. Неожиданно сверху послышался какой-то подозрительный шум. На втором этаже находился коридор и две двери, которые вели в господские спальни. Одна из них, закрытая, скорее всего, раньше была женской половиной, а нынче предназначалась для гостей, так как херр Альдульф давно избавился от своей сварливой супруги, как рассказал папаша Гаро.

Однажды она оступилась и упала в ручей, где и захлебнулась в мутной жиже из нечистот. Сама упала или кто-то ей помог, об этом история умалчивала.

Но Жирная Гузка многозначительно сощурился и несколько раз подмигнул, когда рассказывал Себальду этот эпизод из жизни коварного скупщика краденого. Богом херра Альдульфа был Золотой Телец, и старый скряга вполне мог утопить в ручье не только жену, чтобы она не мешала ему наслаждаться звоном вожделенных монет, но и своих детей.

Впрочем, они давно уехали из Аахена в другой город, потому как их папаша был просто невыносим…

Вторая дверь была приоткрыта. И оттуда доносились подозрительная возня и приглушенные стоны.

Себальд и Геррик осторожно заглянули в комнату и увидели ужасную картину. Херр Альдульф (его узнали сразу по плешивой остроконечной голове) был привязан к креслу, а возле него стояли три господина в длинных черных плащах, похожие на монахов какого-то ордена. Какого именно, было непонятно; такие плащи носили монахи-бенедиктинцы, августинцы, базилиане и прочие. Черноризцы пытали скупщика краденого, прижигая лучиной открытые части его худосочного тела.

Надо отдать должное хозяину дома – он держался стойко. Правда, херр Альдульф не кричал, а лишь мычал от боли, потому как рот ему заткнули. Наверное, непрошеные гости намеревались лишить старого мошенника его сбережений, а тот готов был умереть, но не выдать расположение тайника.

Себальд и Геррик молча переглянулись и дружно кивнули, мысленно соглашаясь с планом действий, который тут же нарисовался в головах задиристых рыцарей. Они ворвались в комнату, и Геррик, угрожая черноризцам мечом, рявкнул:

– Или вы уберетесь отсюда, или умрете!

Странно, но его слова не произвели на мрачную троицу должного впечатления. То, что последовало за угрозой Геррика, очень удивило и даже немного обескуражило рыцарей. Черноризцы без лишних слов мигом сбросили плащи, намотав их привычным жестом на левую руку, чтобы использовать плотную материю в качестве щита, и обнажили мечи, спрятанные под верхней одеждой.

Судя по тому, как они это все лихо проделали, черноризцы явно принадлежали к какому-то воинствующему монашескому ордену, который для достижения своих целей не брезговал ничем. И они явно не испугались внушительного вида рыцарей, что уже было удивительно.

– Лучше бы вам отсюда убраться, – с угрозой процедил сквозь зубы один из черноризцев, видимо, старший из этой троицы.

Его плоское лицо было исполосовано небольшими шрамами. Создавалось впечатление, что они нанесены острым, как бритва, ножом, а не мечом или кинжалом.

– У нас есть дело к херру Альдульфу, – спокойно ответил Себальд. – И мне не нравится, как вы с ним обходитесь. Он нужен нам живым.

– Ваше дело – сторона! – отрезал плосколицый. – Херр Альдульф кое-что нам задолжал. А к вам у нас нет никаких претензий, поэтому вы можете быть свободны. Иначе…

– Не понял… – Наперед выступил Геррик, более горячий, нежели рассудительный Себальд. – Эти три вороны нам угрожают? – многозначительно глянув в сторону Себальда, спросил он, иронично ухмыляясь. – Ах, как мы испугались!

Себальд словно прочитал его мысли. Он сразу понял, что без драки не обойдется. Поэтому нужно ударить сразу, без раскачки, пока у черноризцев еще теплится надежда выпроводить неожиданных конкурентов подобру-поздорову и они не совсем готовы к схватке.

И Себальд ударил. Молниеносно и неотразимо. До плосколицего ему было не дотянуться, поэтому он рубанул с отмашки по второму черноризцу, длинноносому и мрачному жердяю. Судя по его обветренной и загорелой до черноты физиономии, он совсем недавно приехал из Святой земли.

Конечно же, опытный в подобных делах Себальд рассчитал все правильно. Длинноносый пилигрим дернулся, пытаясь парировать удар, но его подвела реакция. Было слишком поздно что-либо предпринимать.

Единственным выходом из создавшейся ситуации мог быть мгновенный отскок на другую позицию, но к этому нужно мысленно готовиться, а в голове черноризца явно царил сумбур. Он упал, как падает срезанный серпом крестьянина тростник – практически беззвучно. Удар Себальда был мастерским.

Геррик последовал примеру приятеля незамедлительно. Он сцепился с плосколицым. Но, как говорится, нашла коса на камень. Главный из черноризцев оказался опытным бойцом. Он обрушил на Геррика такой град мощных ударов, что тому поневоле пришлось бегать по комнате (благо, она была просторной) как шкодливому коту, которого гоняет хозяйка за то, что он съел крынку сметаны.

Наконец Геррик, уже начавший выдыхаться, нашел выход из создавшейся ситуации. Он схватил в руки прочный табурет и начал пользоваться им как щитом.

Конечно, это мало помогло. Но дало возможность Геррику немного отдышаться, пока меч плосколицего крошил неподатливое грушевое дерево, из которого столяр смастерил табурет.

А Себальд тем временем сражался с третьим черноризцем. Этот был молодым и шустрым, как белка, да вот только мечом своим владел неважно. Несколько удачных выпадов, два-три мощных удара с верхней позиции, и юнец «поплыл». Он уже не нападал, а только отбивался от наскоков Себальда и с отчаянием поглядывал на плосколицего; наверное, ждал, что тот поможет.

Но главному черноризцу было не до того. Геррик наконец восстановил дыхание и приступил к методичной осаде своего противника.

Себальд сделал отвлекающий выпад, юный черноризец опять отскочил на безопасное расстояние, но, вместо того чтобы атаковать его с новой позиции, рыцарь продолжил движение вперед, распластавшись в полете над полом. И достал своего противника кончиком меча.

Рана была неглубокой, но весьма опасной, так как начала сильно кровоточить. Скверно ухмыляясь, Себальд мельком глянул на Геррика и его противника и, убедившись, что тот дерется с плосколицым на равных, начал методично дожимать слабеющего с каждым мгновением от потери крови юного черноризца. Наконец тот и вовсе сдал; он жалобно крикнул, пытаясь привлечь внимание старшего товарища, тот дернулся в его сторону, чтобы ему помочь, ведь сражаться спиной к спине проще и более эффективно, однако было поздно.

Удар Себальда с верхней позиции оказался разящим. Клинок вошел рядом с ключицей в тело юнца больше чем на половину своей немалой длины. Рыцарь нанизал черноризца на меч, словно куропатку на вертел.

Сразив своего противника, Себальд развернулся к плосколицему, намереваясь атаковать его вместе с Герриком. Но тот оказался большим хитрецом. Отразив выпад Геррика, он неожиданно метнулся к открытой двери, кубарем скатился по лестнице на первый этаж – и был таков.

Догонять его не стали. Плосколицый не мог увести рыцарских коней, они не подпускали к себе никого чужого. Так их обучили. Поэтому на этот счет оба приятеля были спокойны.

Себальд поторопился освободить хозяина дома от веревочных пут и тот дрожащим голосом начал благодарить своих избавителей от верной гибели. Похоже, именно такой оборот событий могли замыслить черноризцы. Но чего они добивались от него?

Версия воинствующих монахов, что херр Альдульф им задолжал, по здравому размышлению, не выдерживала никакой критики. Скупщик краденого не был заинтересован в скандалах, он старался быть тише воды и ниже травы, поэтому долги свои платил добросовестно, благо денежки у него водились, и явно немалые.

– Херр Альдульф, мы к вам по делу, – без обиняков заявил Себальд.

Скупщик краденого тяжело вздохнул и мрачно ответил:

– Это я уже понял… Только хочу вам сказать сразу – деньги в доме я не держу. Все они пущены в оборот. Я ссуживаю деньгами купцов для коммерческих сделок, от которых имею свою небольшую долю.

– Тогда что хотели от вас эти негодяи? – Геррик указал на тела черноризцев.

Они лежали в лужах крови, от которой шел тошнотворный сладковатый запах.

Херр Альдульф посмотрел на своих мертвых мучителей, задрожал мелкой дрожью и молвил:

– Мессиры, не соблаговолите ли спуститься на первый этаж? А то мне станет дурно…

Оказавшись внизу, херр Альдульф первым делом достал из шкафа кувшин с вином, наполнил им три кубка и свой выпил одним духом. Геррик попробовал вино, с удовлетворением причмокнул и сказал, обращаясь к Себальду:

– Отведайте, друг мой. Превосходное вино! Куда лучше, чем та дрянь, которой нас потчевал папаша Гаро. Моя голова до сих пор побаливает.

Себальд без лишних слов приложился к кубку и тоже выпил его до дна, как и хозяин дома, – рыцаря мучила жажда.

– Да, вкус потрясающий, – согласился он и звучно отрыгнул.

– Это вино из виноградников Кортон-Шарлемань, которые посадил сам император Карл Великий, – не без гордости сказал херр Альдульф. – Но что нужно вам, мессиры?

Он явно увиливал от ответа на вопрос Себальда. Тот не стал настаивать на откровениях скупщика краденого; его тайны ему были неинтересны.

– Мне нужен футляр со старинной рукописью, который передал вам некий негодный сорванец по прозвищу Визель. Он украл эту очень ценную для меня вещь из моей сумки на постоялом дворе «Экс-ля-Шапель».

Утверждать, что херр Альдульф, на котором лица не было, побледнел еще больше, значило ничего не сказать. Он помертвел и стал синим, как утопленник. Обхватив голову руками, он коротко простонал, а затем молвил глухим голосом:

– Я так и знал… Я так и знал, что проклятая рукопись принесет мне неисчислимые беды. Клянусь Девой Марией, я больше никогда не свяжусь с этим маленьким пройдохой! От него одни неприятности.

– Что за рукопись? – заинтересованно спросил Геррик.

Он понятия не имел, какая ценность была спрятана внутри футляра. А Себальду очень не хотелось, чтобы рыцарь из Вайсенбурга был посвящен в его тайну. Поэтому он сделал предостерегающий жест скупщику краденого, но тот ничего не понял и нехотя ответил:

– В ней говорится о священной книге Гермеса Трисмегиста[22], начертанной на огромном изумруде. Она была обнаружена на могиле Гермеса книжником Аполлонием Тианским и оказалась в империи ромеев. Последним «Изумрудную скрижаль»[23], так называется книга, видел некий Александр из Абонотиха, ученик Аполлония. Затем книга исчезла. Ее не могут найти до сих пор.

Себальд был поражен. Скупщик краденого несомненно обладал обширными познаниями, предполагающими большую грамотность! Что характерно только для монашеской братии. Но откуда ему известно, о чем говорится в рукописи? Ведь ее текст представлял собой тайнопись.

Херр Альдульф словно подслушал мысли рыцаря. Он кисло улыбнулся и продолжил:

– Знаки, начертанные в рукописи, – литорея[24]. Но для меня это не слишком большая трудность. Мне доводилось разбираться в текстах куда более мудреных…

«Зачем?» – едва не спросил Себальд. Но промолчал, сообразив, по какой причине херр Альдульф интересуется тайнописью.

В последнее время знать Священной Римской империи увлеклась собирательством старинных артефактов и платила за них большие деньги. И такой скопидом и сребролюбец, как херр Альдульф конечно же, не мог пройти мимо столь многообещающего источника обогащения. Ведь воры несомненно приносили ему много любопытных вещиц, имеющих большую историческую ценность. И для их верной оценки требовалось хорошо разбираться в древностях, для чего нужно было копаться в старинных рукописях и книгах.

– Значит, футляр у вас, милейший… – задумчиво сказал Геррик, бросив быстрый взгляд на Себальда.

Он был не столь грамотен, как его приятель, бывший инок, но обладал здравым умом и сразу сообразил, что для Себальда представляет большую ценность не сам футляр, а его содержимое. Что наводило на весьма интересные размышления…

– Да, у меня, – ответил херр Альдульф. – И в знак признательности вам, мессиры, что вы спасли меня от верной смерти, я возвращаю футляр и рукопись в полной целости и сохранности. Обождите меня немного…

С этими словами он снял с шеи большой ключ со сложной бородкой, спрятанный под одеждой, не без некоторого колебания отомкнул замок двери, которая вела в подвал, и быстро шмыгнул туда, не забыв закрыться изнутри. Рыцари с пониманием переглянулись. Похоже, в подвале находился тайник, расположением которого столь рьяно интересовались черноризцы.

Заполучив футляр, Себальд первым делом поторопился его открыть. Скрывать, что главная ценность – это рукопись, уже не имело смысла. Она находилась на месте. Геррик даже присвистнул от удивления, увидев, что пергамент черного цвета, а начертанные на нем знаки – золотые.

– Должен сказать, благородные мессиры, что те монахи… – Херр Альдульф ткнул пальцем в потолок (при этом побледнев и вздрогнув), – как раз и хотели отобрать у меня футляр. Этот маленький гаденыш Визель продал меня с потрохами! Пусть только появится в моем доме… – Тут лицо скупщика краденого приобрело зловещее выражение; можно было не сомневаться, что юного воришку ждала страшная кара.

– Что ж, я весьма вам благодарен, – любезно сказал Себальд. – Позвольте откланяться, херр Альдульф.

– Погодите! Я хочу предложить вам выгодную сделку.

– Я не интересуюсь крадеными вещами! – резко ответил Себальд.

– Помилуй Бог! – картинно всплеснул руками скупщик краденого. – Как можно так думать?! Футляр – это моя ошибка. Человеку, даже самых благородных кровей, свойственно ошибаться. Просто я хотел сказать, что в вашей рукописи не хватает концовки. И она как раз находится у меня.

– Что-о?! – Себальд круто развернулся и уставился на хозяина дома округлившимися от дикого удивления глазами. – Как… Когда, где?!

Смысл его вопроса скупщик краденого понял и без объяснений.

– Однажды мне довелось побывать по делам в Херсфельде… – молвил он солидно.

При этих его словах Себальд вздрогнул и подобрался, как перед прыжком.

– Аббат тамошнего монастыря, – продолжал херр Альдульф, – любезно предоставил мне возможность ознакомиться с монастырской библиотекой. Там я и нашел среди разного хлама свиток черного пергамента, явно старинного, с золотой литореей… А я давно интересуюсь разными древностями. Нет, нет, мессиры, я не опустился до примитивной кражи! Я просто купил никчемную, с точки зрения святых отцов, рукопись у монаха-библиотекаря… простите… кгм!.. за два кувшина королевского вина.

– Брат Фароберт… – процедил сквозь зубы Себальд. – Большой любитель хороших вин… Сукин сын! Где рукопись?

– Мессир, уж извините меня, но я не могу просто взять ее и подарить вам. Предлагаю купить.

Себальд зловеще осклабился.

– А вы не боитесь, что мы продолжим наш дальнейший разговор в стиле тех черноризцев, которые прижигали вас лучиной? – спросил он изменившимся голосом.

Лицо скупщика краденого снова покрылось бледностью, но твердости духа ему было не занимать.

– Ни в коей мере, – молвил он осторожно. – Вы благородные мессиры – и этим все сказано. Я человек небогатый, немолодой, и каждый пфенниг для меня – это неделя жизни. На рынке все так дорого…

– Ладно, сторгуемся! Где рукопись? – нетерпеливо спросил Себальд.

– Она недалеко. Но прежде мне хотелось бы получить денежки…

– Дьявол! – выругался рыцарь. – Это уже хамство!

– А может, дружище, мы и впрямь его поджарим? – небрежно бросил Геррик, поигрывая кинжалом. – Или крови немного пустим…

– Да бес с ним! – рявкнул Себальд. – Сколько вы хотите, херр Альдульф? Только не стоит устраивать торги! Цена должна быть приемлемой.

– Конечно, конечно! – обрадованно ответил скупщик краденого, который после слов Геррика вдруг понял, что с рыцарями шутки плохи; но от своего все равно не отступился. – Всего десять безантов! – выпалил он и на всякий случай сделал два шага назад.

Себальд промолчал, но его вид сильно расстроил херра Альдульфа. Лицо рыцаря пошло красными пятнами, а рука легла на рукоять меча.

– Ладно – пять! – поторопился скупщик краденого сбить цену. – И только потому, что я обязан вам жизнью.

– С которой ты, проклятый мошенник, скоро распрощаешься! – грубо сказал Геррик. – За клочок побитой молью телячьей шкуры, пусть и покрашенной в черный цвет, – пять безантов?! Да за эти деньги вполне можно купить молодого мула! Одного безанта в месяц вполне хватает, чтобы прокормить семью из пяти человек. В своем ли ты уме, старый одинокий пень?!

– Но ведь в моей части рукописи есть то, чего не хватает в вашей, мессир, – глядя на Себальда, вкрадчиво сказал скупщик краденого. – Если их объединить, то можно узнать, где находится тайник с «Изумрудной скрижалью».

Довод с потрясающей точностью попал в цель, словно стрела, выпущенная английским лучником-йоменом. Не говоря больше ни слова, Себальд достал свой кошелек, отсчитал три безанта, вложил их в потную от большого волнения ладонь херра Альдульфа и коротко бросил:

– Это – все! Неси рукопись.

– Премного благодарен, мессир! – повеселел скупщик краденого, полез за пазуху и вытащил откуда пергаментный рулончик, перевязанный красной лентой. – Это то, что вам нужно.

Себальд быстро развернул черный пергаментный лист с золотыми письменами, соединил обе половинки рукописи, небрежно разрезанной острым ножом, и, убедившись, что они полностью совпадают, сказал, обращаясь к Геррику:

– Уходим! Здесь нам делать больше нечего.

Рыцари вышли во двор, и вскоре цокот лошадиных копыт возвестил, что они убрались восвояси. Херр Альдульф довольно ухмыльнулся, попробовал монеты на зуб, и, убедившись, что они сделаны из чистого золота, поднялся наверх, в комнату, где происходило сражение.

– Хаго! Где ты там? Вылезай, маленький паршивец! – сказал он, обращаясь к стене, завешенной гобеленом, на котором была изображена сценка охоты на вепря.

Край ковра поднялся, и из узкого проема, спрятанного за ним, вышел давешний юный воришка, которого прозывали Визель. На самом деле имя мальчика было Хаго, но его знали очень немногие. Он держал в руках заряженный арбалет. В гобелене была прорезано отверстие, через которое Хаго мог держать на прицеле всех, кто находился в комнате.

– Почему не стрелял в этих… – Тут скупщик краденого со злостью пнул ногой распростертое тело одного из черноризцев. – Когда они меня мучили?!

– Мин херр, простите, но я ждал, когда двое из них встанут друг за другом, в одну линию. Тогда я прошил бы арбалетным болтом сразу обоих. А с третьим расправиться мне не составило бы труда.

Мальчик был сама невинность, но в его карих глазах таилось торжество. Он специально ничего не предпринимал, чтобы насладиться мучениями своего «работодателя», который обирал юного воришку немилосердно.

– Хитрец… – Херр Альдульф шлепнул ладонью по затылку мальчика, но без злости, по-отцовски. – Ладно, забудем. Ты хорошо запомнил рыцарей?

– Как не запомнить…

– Так вот, с этого дня станешь их тенью. Куда они, туда и ты. Понял?

– Еще бы не понять… Вот только без денег я за ними не услежу. Они люди приезжие, скоро покинут город, а у меня нет даже паршивого мула, чтобы последовать за ними. И потом, в пути нужно питаться, платить за постой…

– Держи, вымогатель… – недовольно буркнул херр Альдульф и передал в руки Хаго-Визеля увесистый кошелек. – Купи себе резвую лошадь и сбрую для нее. Только потом отчитаешься о тратах. До пфеннига! Учти, я все проверю.

– Всенепременно, мин херр! Отчитаюсь. Я свободен?

– Да. Но прежде отыщи мне гробовщика с его возком, чтобы тот забрал отсюда мертвецов. Только не говори ему, зачем он понадобился! Я сам гробовщику все растолкую…

Мальчик, весело насвистывая, выскочил из дома скупщика краденого и резво побежал по узкой улочке, на бегу отмахиваясь подобранной по пути палкой от бродячих собак, которые облаивали его с неистовой страстью. Для них человек без оружия был желанным развлечением.

Дороги Италии, несмотря на строгости, введенные императором Оттоном, кишели, кроме паломников, разбойниками, нищими, нахальными попрошайками, сбившимися в шайки, мошенниками и шарлатанами. Помимо этого сброда по дорогам странствовало множество коробейников. На ярмарку еще нужно было доехать, а они приносили товар прямо на порог.

Коробейники часто обменивали одни вещи на другие, потому что деньги у крестьян водились далеко не всегда. Торговцы снабжали селян утварью, одеждой и тканями, пусть не всегда новыми и целыми. К тому же они приносили с собой новости, слухи, истории и песни, что для деревенских жителей с их бедной на события жизнью было особенно ценно.

Кроме различных нищебродов и мелких торговцев по дорогам Священной Римской империи путешествовали странствующие лекари. Нередко они совмещали фармацию с алхимией, астрологией и философскими изысканиями. Многие из них не брезговали откровенным шарлатанством. Под видом чудодейственных предметов продавались камни, кусочки старого дерева, кости, зубы и ветхие тряпки.

Эскулапы-любители отличались завидным разнообразием «волшебных» снадобий. Самым безобидным зельем была подсоленная или подслащенная вода. А в состав более действенных «лекарств» могло входить все, что угодно, вплоть до извести и кошачьего помета. По этой причине самодеятельные лекари старались долго не задерживаться на одном месте.

И все равно лекари-самоучки не разорялись. Официальные медикусы редко могли предложить достойную альтернативу их снадобьям. Порой лицензированный эскулап сводил в могилу куда больше пациентов, нежели бродячий лекарь, ведь больные не смели перечить светилу науки и принимали все назначенное, вплоть до толченых тараканов. А для бедняков, не способных оплатить визит доктора, услуги бродячих лекарей и цирюльников и вовсе оставались единственно доступной медицинской помощью.

Лишь странствующим менестрелям, особенно именитым, жилось вольготно. Помимо пения бродячие музыканты играли на маленьких арфах, волынках, тамбуринах, лютнях и лирах. Менестрели были желанными гостями на пирах, а их коллеги со скабрезными виршами собирали полные таверны менее притязательной публики.

А совсем уж нетребовательное простонародье развлекали бродячие шуты и жонглеры. Чаще всего они работали на ярмарках – ставили короткие бытовые и сатирические сценки, показывали акробатические трюки, устраивали кукольные балаганчики. Женщины демонстрировали откровенный и зажигательный «танец Саломеи», что порой делало пожертвования весьма щедрыми. Публика обожала выступления бродячих артистов.

Большинство населения Священной Римской империи с огромным трудом добывало хлеб насущный на протяжении всей своей жизни. Это касалось всех путешествующих – как бродяг, так и достойных людей. Частые войны, оставлявшие за собой полную разруху, запустение и голод, были обыденностью. И никто, даже владетельный сеньор, не был застрахован от того, чтобы пополнить ряды бродяг, нищих, вынужденных скитальцев или грабителей.

Поэтому поездку Себальда из Херсфельда и Геррика из Вайсенбурга в Кремону нельзя было назвать приятным путешествием. Оба ехали при полном защитном снаряжении, с копьями, луками и полными колчанами стрел, несмотря на то что стрельба из лука не была характерна для тяжеловооруженных рыцарей.

Себальду пришлось раскошелиться на добротную кольчугу и щит, хотя он по монашеской привычке предпочитал передвигаться налегке, надеясь лишь на свой добрый меч и длинный кинжал. Но Геррик, бывалый путешественник, убедил его вооружиться как следует.

Редко кто осмеливался напасть на рыцаря в открытую. Чаще всего стоило ждать стрелы из лесных зарослей или камня из пращи. А то и тяжеленной дубины, окованной железными шипами. И от таких неприятных неожиданностей, чреватых скверными последствиями, могло спасти только надежное защитное облачение.

Опасность грозила не только при встрече с разбойниками и грабителями, потерявшими человеческий облик. Дело в том, что на рыцарей охотились и вполне законопослушные крестьяне! А сдаться в плен не рыцарю, а обычному крестьянину было постыдно. Не то чтобы это было запрещено, просто потом плененный рыцарь становился всеобщим посмешищем.

Приятели этого позора не забудут, враги будут насмехаться, а благородные дамы отвернутся. Всего этого можно было избежать… посвятив удачливого крестьянина в рыцари! Только по этой причине землепашцы и выходили на охоту за рыцарями.

Впрочем, рыцари сдаваться в плен крестьянам не спешили, дрались до последнего, стараясь дождаться появления кого-нибудь более-менее благородного на вид, и только затем выкрикнуть пожелание сложить оружие. Конечно, взять тяжеловооруженного рыцаря в плен для простолюдина было большой удачей, но счастливчики, которым повезло, все же находились.

В какой-то мере Себальд был рад, что заполучил такого надежного попутчика, который стоил десятка пехотинцев. Впрочем, у него и выхода иного не было; поневоле пришлось открыться Геррику, зачем ему понадобилась литорея, начертанная на черном пергаменте.

– …«Изумрудная скрижаль» пропала очень давно. Многие потратили всю свою жизнь на ее поиски, но так и не увидели оригинала. Известно только, что текст «Скрижали» вырезан на пластине из огромного изумруда. И будто бы он был не просто выгравирован резчиком по камню, а появился сам собой. – Себальда мучила жажда, и он время от времени прикладывался к кружке с крепким пивом папаши Гаро.

Геррик сидел так тихо, как церковная мышь в закутке; казалось, что за столом таверны «Экс-ля-Шапель» никого больше нет. Он весь превратился в слух.

Рыцарь покинул Вайсенбург не по причине большого пристрастия к путешествиям. Пользуясь оказией (маркграф доверил ему послание к одной весьма симпатичной придворной даме; замужней, к слову), Геррик решил за счет своего сюзерена добраться до Аахена, а после того как он вручит письмо ветреной красотке, рыцарь надеялся присоединиться к какому-нибудь отряду, который вел военные действия.

Семейство Геррика из Вайсенбурга было весьма многочисленным, и так уж вышло, что ему, как самому младшему сыну в роду, достался в наследство кукиш и долги, которые он сам же, по причине своего ветреного характера, и наделал. Еврей-ростовщик готов был подождать возврата заемных денег столько, сколько требуется (еще бы он не согласился! ростовщику хорошо был известен вспыльчивый характер рыцаря), но от этого Геррику легче не стало.

Конечно, в его кошельке жиденько бренчали пфенниги – от милостей маркграфа, но их едва хватит, чтобы продержаться около месяца. А на войне всегда есть шанс поправить свое финансовое положение примитивным грабежом или, если сильно повезет и удастся пленить какого-нибудь состоятельного сеньора, получить за него богатый выкуп.

И тут ему подвернулся потрясающий случай с литореей. Геррик не обладал большими познаниями в древней истории, да и вообще не слыл большим грамотеем (хотя грамоту знал, умел читать и писать), он понятия не имел, что такое «Изумрудная скрижаль», но от разговора Себальда и скупщика краденого донесся запах больших денег. А уж на них у Геррика из Вайсенбурга нюх был отменный! Если на «Скрижаль» открыта такая охота – тут он вспомнил черноризцев, – то в тайнике, где она находится, может лежать много золота и драгоценностей.

Себальд словно прочитал мысли своего нового товарища и решил не рисковать. Обедневшие рыцари нередко были хуже кровожадных разбойников. И ему очень не хотелось, чтобы Геррик стал его преследовать в надежде хорошо поживиться. Нужно сначала отыскать «Изумрудную скрижаль», а дальше будет видно… Если то, о чем повествует предание, правда, то денег на двоих хватит с лихвой.

– «Изумрудную скрижаль», как утверждают древние ученые, написал сам древнеегипетский бог Тот. Он принес невежественным прежде египтянам основы разных наук, дал им письменность и счет, ввел использование календаря, научил возводить прочные постройки – пирамиды и храмы, научил, как исцелять болезни. В Древнем Египте его считали богом мудрости.

– Это все понятно, – нетерпеливо молвил Геррик. – Но что такого ценного содержат эти «Скрижали», если за них готовы убить первого встречного?

Себальд немного поколебался, а затем, поняв, что отвертеться от правдивого ответа не удастся, набрал в легкие побольше воздуха, словно намеревался прыгнуть в омут, и выпалил:

– Есть предположение, что на изумрудной пластине записан рецепт получения «философского камня»!

Геррик мгновенно вспотел от такой новости. Что такое этот камень, ему хорошо было известно. Благодаря его свойствам можно превращать любой металл в золото. Кучи золота! Нет – горы! Пресвятая Дева Мария, сделай так, чтобы это было правдой и чтобы мы нашли «Изумрудную скрижаль»!

Рыцарь из Вайсенбурга уже сообразил, что откровенность Себальда – это приглашение искать волшебный изумрудный камень вместе. И все же его снедали сомнения.

– Как так получилось, что «Изумрудную скрижаль» не нашли до сих пор? – спросил он подрагивающим от волнения голосом. – Ведь о ее существовании, как я понял, знали многие.

– Да, знали. И искали. Александр Македонский узнал о сокровище, которое лежало в древней могиле, вскрыл гробницу и нашел там огромный изумруд с текстом «Скрижали». Куда потом девался этот камень, неизвестно. Древнегреческие историки утверждают, что камень вскоре украли, хотя он находился под сильной охраной гетайров[25]. Еще бы, такое сокровище… А спустя несколько столетий рукописный текст «Изумрудной скрижали» за огромные деньги купил в Египте грек Африкан. Ему продали этот список с уверениями, что начертал его на папирусе лично фараон Хуфу. Папирус сгорел во время пожара, но хитрый грек снял с него копию. Но толку от нее не было никакой. Рукопись оказалась фальшивой.

Себальд подождал, пока уберется Ханси, юный слуга папаши Гаро, который непонятно по какой причине вертелся возле их стола как назойливая осенняя муха, и продолжил:

– В 831 году в Большую пирамиду вломился халиф сарацин Абдуллах аль-Мамун, которому сказали, что именно там хранится «Изумрудная скрижаль». Трактатов Тота-Гермеса он не нашел, но там было полно ценных золотых изделий, которые очень пришлись ему по душе. А облицовочными плитами с пирамиды он выложил пол в мечети.

Рыцарь снова приложился к кружке с пивом, с удовлетворение отрыгнул и завершил свой рассказ:

– Кстати, задолго до халифа поисками «Изумрудной скрижали» занимался и фараон Хуфу. Золото его не интересовало, ему нужны были заветные книги Тота. После этих поисков появилась легенда, будто бы под какой-то пирамидой существует целый город Тота-Гермеса, в котором хранится золотой ларец с книгой, где собраны тайные знания, дающие власть над миром. Хуфу обратился за помощью в поисках к магу, но маг объявил, что знание получат только его внуки. После множества приключений фараон отказался от своей затеи. А что касается знаний, то если потомки Хуфу и приобрели их, это им не помогло.

– Ладно, здесь все понятно, – сказал Геррик. – Но почему ты думаешь, что в литорее на черном пергаменте существуют сведения о тайнике, где находится «Изумрудная скрижаль»?

– Я это знаю! Но чтобы найти «Скрижаль», нужно совершить путешествие… в Константинополь!

От удивления Геррик даже поперхнулся пивом.

– Ты с ума сошел! – Он снова закашлялся. – Мы читали рукопись вместе, а там о ромеях не сказано ни слова! Описано лишь, как проникнуть в тайник и местность, в которой он расположен. Однако я так и не сообразил, где это.

– Должен тебе сказать, что в начале новой эры жил философ Аполлоний Тианский. Однажды он заснул, и во сне ему привиделось, что «Изумрудная скрижаль» лежит в могиле Тота-Гермеса. А его сны всегда были вещими. Ты удивлен? Зря. Аполлоний умел воскрешать умерших и исцелять неизлечимо больных! Это был удивительный человек… Но во времена Аполлония уже никто не помнил, где находится могила Гермеса.

– Но почему Константинополь?

– Потому, что видение Аполлонию было именно там, что предполагает близкое расположение упокоения Тота. А я бывал в тех краях (по несчастью), и приметы местности, где он похоронен, а скорее всего, перезахоронен, – чтобы могилу не ограбили его подданные (мертвый лев уже не опасен), – вроде показались мне знакомыми. Хотя я в этом и не уверен до конца. Ну и, кроме всего прочего, есть еще некоторые моменты в литорее, указывающие на империю ромеев. Футляр с рукописью явно работы мастеров-ромеев, да и такой пергамент делали только константинопольские умельцы. Он не просто окрашен, он пропитан черной краской, поэтому и не потерял от времени свой цвет. А золотые знаки литореи выглядят так, будто их писали вчера. Кроме писцов Константинополя никто в мире не мог такое сотворить. Уж поверь мне, опытному книжнику.

– Допустим, твои предположения верны. Но как мы туда доберемся? Путь туда не близок, изобилует опасностями, да и деньги для этого нужны немалые.

– Я уже об этом подумал. Здесь, можно сказать, нам повезло. Вскоре в Константинополь отправляется с посольством епископ Кремоны, преподобный Лиутпранд. Его цель – заключение договоренности о браке наследника Оттона с Феофано, дочерью покойного василевса Романа II. Этот брак должен примирить Священную Римскую империю и империю ромеев, войско которой недавно вторглось на территорию Апулии. Кроме того, ромеи претендует на Капую и Беневенто. Надеюсь, два таких рыцаря, как мы с тобой, будут хорошим подспорьем для охраны посольства.

– Осталось только уговорить епископа… – буркнул несколько приунывший Геррик.

– Это уже моя забота, – с уверенностью заявил Себальд. – В Кремоне у меня есть высокопоставленные друзья, они помогут.

Ханси все слышал. У него был прекрасный слух и великолепная память. Едва рыцари отправились в свои комнаты, чтобы немного отдохнуть перед дорогой, он выскочил на улицу, где в одной из подворотен его ждал Хаго. Он был приодет по последней моде и смотрелся как сын зажиточного бюргера.

Неподалеку находилась коновязь, где стояла его превосходная лошадка берберийской породы, обладающей чрезвычайной выносливостью и резвостью. Лошадь была оседлана, с притороченными к седлу вьюками, где хранилось все необходимое для длительного путешествия, в том числе и небольшой арбалет, – Хаго был превосходным стрелком.

Арбалет считался новинкой, но мальчик быстро смекнул, что стрелять из него гораздо удобней, нежели из лука, да и места он занимал немного. Кроме того, арбалетный болт с небольшого расстояния легко пробивал любую броню.

Слуга папаши Гаро скороговоркой пересказал почти дословно весь разговор двух рыцарей, и, получив от Хаго несколько монет за важную услугу, бегом вернулся обратно. А юный воришка призадумался. Дельце оказалось гораздо сложнее, нежели казалось. Денег, которые он получил от скупщика краденого, явно не хватит. Придется херру Альдульфу наступить на горло собственной песне и хорошо раскошелиться. И он это сделает, юный хитрец в этом не сомневался.

Хаго понятия не имел, что такое «Изумрудная скрижаль», но про «философский камень» был наслышан. Это же какие огромные деньжищи можно иметь, заполучив изумрудную плитку с рецептом?! Ведь этот камень делает золото!

Херр Альдульф водил знакомство с местным алхимиком, и они не раз беседовали на эту тему. И, конечно же, Хаго подслушивал у приоткрытого окна. Юный воришка таким способом обучался разным житейским премудростям, так как был сиротой и не мог получить отеческого наставления. А скупщик краденого оказался превосходным учителем. Непонятно из каких соображений он заставил Хаго изучать латынь и греческий язык, кроме того, мальчик умел читать и писать, что уже было удивительным явлением в его «профессии».

Естественно, херр Альдульф вряд ли мог называться добрым самаритянином. Просто он был весьма предусмотрителен и не сомневался, что когда-нибудь грамотность сослужит мальчику хорошую службу. А значит, и ему самому. Ведь он старел, и в будущем ему понадобится надежный помощник, который сможет заменить его в некоторых вопросах, касающихся приобретения и сбыта ворованных вещей. Что касается его детей, то они наотрез отказались изучать азы «профессии» родителя.

Алхимик (как на взгляд далеко не глупого мальчика) явно был мошенником, который выманивал у богатого скупщика краденого побольше звонких монет на свои опыты. Он так красочно заливался соловьем о своих успехах в составлении некой субстанции, которая почти «философский камень», что у херра Альдульфа даже слюна капала из приоткрытого от вожделения рта.

Но все равно, денег алхимику он давал самую малость, чем вызывал у того гнев. Получив кошелек с пфеннигами, алхимик первым делом шел в таверну, где напивался до положения риз и ругал благодетеля-скрягу последними словами. Хаго частенько следил за ним, а однажды не сдержался и срезал заветный кошелек с пояса алхимика. Возможно, он и не совершил бы столь нехороший проступок, да пришел срок платить взнос воровской гильдии Аахена. А это дело серьезное.

Атаман гильдии давал разрешение на воровской промысел. За это нужно было два раза в месяц отдавать в общую воровскую казну не менее половины «улова» или заплатить определенную сумму деньгами. «Работа» в самом городе стоила дорого, а в его окрестностях – несколько дешевле. И попробуй обмани!

В таком случае Хаго-Визеля нашли бы в сточной канаве с перерезанным горлом, несмотря на то что мальчишка был хитрым и шустрым, как ласка, – хищный зверек, от которого он получил свое прозвище.

Хаго не сомневался, что за те сведения, которые принес ему Ханси, херр Альдульф отсыплет ему, не скупясь, полный кошель звонкого серебра. Ведь путь в Константинополь не близок, а расходы должны обернуться огромной прибылью, ежели в руки херра Альдульфа попадет рецепт «философского камня», который, оказывается, был и не камнем вовсе, а чем-то непонятным.

То, что «Изумрудную скрижаль» придется у рыцарей украсть (если, конечно, они ее найдут), в этом Хаго не сомневался. И это должен сделать он, один из лучших воров Аахена. На этот счет Хаго был спокоен. А вот как следить за рыцарями, не вызывая у них подозрения, это был его самый больной вопрос.

На территории Священной Римской империи они, несомненно, будут находиться под его неусыпным надзором. Никуда им от этого не деться. Хаго был еще тем хитрецом и пронырой.

А вот что ему делать, когда его подопечные вместе с посольством погрузятся на корабль, чтобы плыть в Константинополь? Ведь судя по утверждению Себальда из Херсвельда, рыцари попросятся в охрану посла, епископа Лиутпранда Кремонского. Абы кого на посольское судно никто не пустит, даже за большие деньги, и что тогда он должен предпринять? Сесть на второй корабль? Если он будет в порту и отплывет в тот же день. А ежели нет, то ищи-свищи тогда ветра в поле.

Рыцари ждать его не будут. Они сразу же по прибытии в Константинополь отправятся на поиски «Изумрудной скрижали». В этом у Хаго сомнений не было. Поиски сокровищ чересчур увлекательное дело, чтобы оставлять его на потом. Тем более такого сокровища. А империя ромеев слишком велика, и у него, мальца, просто не хватит сил и возможностей проследить путь рыцарей.

Мальчик задумчиво пожевал соломинку, повздыхал с огорчением, а затем решительно направился к коновязи. Усевшись на свою великолепную лошадку, которая ласково «поцеловала» юного воришку в лицо своими бархатными губами (Хаго был любимцем животных; наверное, потому, что мать родила его в императорском зверинце, и он с детства имел опыт общения с разными зверушками, большими и малыми), тронул поводья и поехал в направлении грязного ручья, где находился дом скупщика краденого, который приютил его после неожиданной смерти родителей…

Правитель Та-Кемет, божественный Тот-Джехути, – Управляющий годами, Вычисляющий время жизни, Местоблюститель Ра, Главенствующий над живущими звездными богами, Бык Аменти, Ур-хекау[26], Уп-Рехуи[27] – стоял напротив величественного изображения Хор-эм-Ахета[28], вглядываясь в его строгий лик. Огромная статуя бога Гора в виде лежащего на земле льва была высечена из скалы и расположена лицом к Приносящей Ил и восходящему Солнцу-Ра.

Между лап льва находилось небольшое святилище, сложенное из каменных блоков. Входить в него имели право лишь жрецы высшего посвящения. Но и они не знали, что под святилищем расположено тайное хранилище знаний Первых богов.

Глубокое подземелье, лабиринт, из которого, не зная его плана, нельзя было найти выход, построил сам Гор. Он предупредил Тота, что эти знания нужно передавать народу Та-Кемет постепенно, по крупицам, потому что полученные в полном объеме, они могут свести с ума любого человека, и он будет способен наделать людям много бед.

Солнце постепенно показывалось из-за горизонта, и лик Хор-эм-Ахета, казалось, оживал. Ярко засветились глаза Гора, покрытые смальтой, и стали как живые. Сердце Тота вдруг застучало в груди гораздо сильнее и быстрее – правитель Та-Кемет вспомнил, какими страшными они становились, когда Гор гневался.

Такие моменты бывали редко, но когда случались, то начинали дрожать стены дворца, придворные в безмолвном ужасе падали ниц, а на спокойной водной глади Приносящей Ил вздымалась высокая, красная от ила волна, которая неслась в низовье реки, сметая все на своем пути.

Утро, как обычно, было свежим и благоухающим. Цветники, разбитые вокруг Хор-Эм-Ахета, испускали тончащие ароматы, мирно жужжали пчелы, в реке плескалась рыба, квакали лягушки, в зарослях папируса пели птицы… Все было, как вчера, позавчера, месяц назад. Разве что голубое небо стало чуть темнее, и это почему-то беспокоило Тота.

Он оторвал взгляд от каменного изваяния, невольно посмотрел вверх, повинуясь какому-то странному чувству, и вздрогнул. Над его головой в вышине летал сокол. Птица словно высматривала добычу.

Неожиданно сокол издал крик, да такой необычайно сильный, что Тот даже поморщился, а затем, сложив крылья, спикировал прямо на правителя Та-Кемет. Тот-Джехути даже не дернулся и не сдвинулся с места, все смотрел на быстро приближающуюся птицу. Казалось, что сокол готовится вцепиться когтями в его лицо. Но, не долетев до головы Тота совсем чуток, сокол расправил крылья и взмыл к утреннему небу. Оказавшись на большой высоте, он снова издал свой крик-клекот, который показался Тоту предостережением, и исчез, растворился в сияющей дали – улетел в сторону нарождающегося Ра.

Сокол явно хотел о чем-то предупредить божественного Тота-Джехути. Правитель Та-Кемет не удивился странному поведению птицы. Похоже, в нее вселился дух самого Хор-эм-Ахета. Такое случалось и раньше.

Тот-Джехути понимал язык птиц и зверей, хотя многое из древних знаний уже подзабылось. Ночной лай шакала мог дать ему сведений о противнике гораздо больше, нежели донесения разведчиков. А со своим ручным павианом он часами вел беседы, которые для непосвященных казались истинным чудом.

Никаких чудес не было. Просто павиана он растил сам, после того как охотники оторвали детеныша от сосцов матери, погибшей в схватке со львом. Павиан был очень умен и так привык к своему кормильцу, заменившему ему мать, что понимал Тота с полуслова и даже с полувзгляда.

Повинуясь дурному предчувствию, Тот перевел взгляд на Большую пирамиду, которую он построил по проекту Гора. Она была совсем новой и светилась под солнечными лучами невероятной белизной. Пирамида выглядела как гигантское зеркало, которое отражало столь мощный свет, что его можно было заметить даже из небесной обители богов. По этой причине жители Та-Кемет назвали пирамиду «Чудный свет».

Ее облицевали белым известняком, а сверху установили бенбенет – камень пирамидальной формы, покрытый пластинами электрума. Бенбенет сверкал, как второе солнце, и был виден издалека.

На западной плоскости бенбенета находилась фигура священного сокола Ра-Хорахте – солнечного бога. На его противоположной, восточной стороне, был изображен Атум – бог вечернего солнца, великий творец вселенной. В руках он держал крест-анкх, символ вечной жизни, его голова была в короне, подбородок украшала священная борода, а на плечах лежало широкое ожерелье в виде цветка водяной лилии, символа возрождения и победы над смертью. На северной плоскости бенбенета воспарял ввысь крылатый священный жук-скарабей, символизирующий утреннее солнце. Наконец, на южной плоскости бенбенета был изображен бог Птах с посохом в руке, который восседал на престоле.

Бенбенет был назван в честь первичного холма бенбен, который появился из первичных вод Нуна – существовавшего в начале времен первозданного Океаноса, из которого вышел Ра и начал творение мира Атум. Бенбен был местом, на которое упали первые лучи восходящего солнца.

Обычно бенбенет горел на солнце жарким золотым пламенем, но сегодня он вдруг потускнел и стал красноватым. Тот-Джехути встревожился. Большую пирамиду строили как усыпальницу для правителя Та-Кемет. Ничто в подлунном мире не вечно, и Тот, который уже прожил очень много лет, чувствовал, что вскоре придет время и ему отправиться в Залы Аменти. Но ни жрецы, ни строители пирамиды не знали истинного ее предназначения. Пирамида продлевала жизнь. Это знание передал Тоту сам Гор; они были выше понимания атталанта.

Но он и не пытался разобраться, почему так происходит. Тот-Джехути лишь знал, что лекарства, которые хранились внутри Большой пирамиды, действуют гораздо эффективней, яды становились менее вредными, еда была вкуснее и сохранялась дольше, а помещенные в пирамиду запасы воды самоочищались. Кроме того, семена, хранившиеся в пирамиде перед посадкой, давали большой урожай. А еще после постройки Большой пирамиды Та-Кемет почти избавилась от землетрясений, которые прежде разрушали храмы и жилища.

Однако и это было еще не все. В Большой пирамиде находились многочисленные тайные помещения, где Тот хранил личные вещи, которые успел захватить с собой, когда Атталанта погружалась в пучину Океаноса: священные символы и талисманы из драгоценных камней, оружие из светлого металла, которое не ржавело, обладало большой прочностью и никогда не тупилось, кремниевые пластины с высеченными на них письменами, в которых описывались разные чудеса, и предметы из прозрачного «растекающегося камня»[29]. Несмотря на кажущуюся хрупкость, они были чрезвычайно прочны.

Все это невозможно было сделать в Та-Кемет, хотя Тот-Джехути и пытался. Он занимал в Атталанте высокое положение, но не был ученым. Ему были недоступны знания жрецов своей бывшей родины.

Вещи, хранившиеся в пирамиде, не мог присвоить кто-либо посторонний. Они охранялись таинственными силами, и вор, даже если он сумеет каким-то чудом проникнуть в тайник, будет мгновенно испепелен в голубоватом пламени.

Но не об этом думал сейчас Тот. В бенбенете была заключена одна особенность – когда на Та-Кемет нападали полчища варваров, сторожевые посты в дельте Приносящей Ил зажигали сигнальные костры, которые с помощью тщательно полированных бронзовых зеркал, отражающих пламя, посылали сигналы тревоги. Они попадали на главный бенбенет (а их было несколько) Большой пирамиды, и тогда пластины электрума теряли свое сияние.

Почему так происходило, не знал даже Тот. Ведь все это придумал Гор. А в тайнах богов не могли разобраться самые мудрые жрецы Атталанты.

– Повелитель, беда! – прерывающийся голос запыхавшегося главного жреца вывел Тота из состояния глубокой задумчивости.

Только Джед-Амен-иуф-анх[30], главный жрец, Посвященный, и командующие профессиональными отрядами армии Та-Кемет, названными по имени богов (Первый отряд носил имя Амона, второй – Ра, третий – бога Птаха, четвертый – Сета), имели право обращаться к правителю без употребления его многочисленных титулов. Это было целесообразно – в сражении некогда проговаривать длинный перечень званий Тота-Джехути.

А он, как главнокомандующий, нередко лично водил войска, хотя жрецы и противились этому, опасаясь за его жизнь. Ведь божественное происхождение не спасет от дротика или отравленной стрелы, посланной коварным врагом.

– Что случилось?

Густой басистый голос Тота прозвучал отрешенно, без эмоций.

– Голубиная почта… – Джед-Амен-иуф-анх протянул правителю Та-Кемет клочок папируса, свернутый в трубочку.

Тот развернул послание, которое принес почтовый голубь, и прочитал донесение внешней стражи.

– Вон оно что… – Тот еще раз глянул на бенбенет, который совсем потускнел. – На нас напали шерданы[31]. Притом в огромном количестве. Давно их не было… Что ж, нужно встретить шерданов и проводить достойно. Собрать начальников войск! Как можно быстрее!

– Слушаюсь и повинуюсь, повелитель! – Жрец низко поклонился и трусцой побежал исполнять приказание Тота.

Немного помедлив, Тот-Джехути задумчиво кивнул, соглашаясь со своими мыслями, и решительно направился в «Дом войны»[32], рядом с которым находился и «Дом оружия» – ведомство, в ведении которого находилось изготовление оружия, постройка кораблей, снабжение войска и постройка оборонительных сооружений…

Войско Та-Кемет шло, поднимая тучи пыли. Как обычно, впереди находился отряд Амона – три тысячи закаленных в боях воинов. Его начальник, Аменемиби, рослый муж, покрытый шрамами, шел впереди своих подчиненных, хотя мог бы ехать на муле. Но он знал, что пример командира вдохновляет воинов, поэтому весь путь к Дельте мерил своими длинными ногами.

Свое «военное» имя Аменемиби[33] взял, когда получил назначение командовать главным (и лучшим) профессиональным отрядом армии Та-Кемет. До этого его звали Бадру – «Рожденный в полнолуние», и он принадлежал к «спутникам правителя» (был одним из его телохранителей). «Люди свиты» составляли личную охрану Тота-Джехути, а входившие в нее «спутники правителя» представляли собой группу наиболее выдающихся и преданных ему знатных воинов, из состава которой назначались военачальники.

С запада и востока доступ в Та-Кемет был надежно защищен пустынями. А для защиты южной границы еще Гор начал строить (Тот-Джехути продолжил это важное и нужное дело) три линии крепостей в районе первого и второго порогов Приносящей Ил.

При Тоте, который помнил, как выглядели укрепления в Атталанте, крепости стали более совершенными. Теперь они имели зубцы, прикрывавшие оборонявшихся воинов, башни для обстрела подступов к стене, и ров, затруднявший подход к крепостным сооружениям. Ворота тоже были защищены башнями, а для вылазок устраивались небольшие выходы. Большое внимание уделялось снабжению гарнизона крепости водой – внутри устраивались колодцы или скрытые выходы к реке.

Крепости были устроены с таким расчетом, чтобы воины могли добраться до них за один дневной переход. Они разбивали бивак под стенами, и крепостная стража зорко следила, чтобы враг не смог подобраться незаметно к уставшим воинам, которые под защитой крепости могли отдыхать спокойно.

Тот-Джехути после кончины Гора усовершенствовал организацию войска. Теперь подразделения имели определенную численность – шесть, сорок, сто, четыреста и шестьсот воинов. А отряды насчитывали две, три и десять тысяч воинов. Были созданы подразделения одинаково вооруженных воинов – копейщиков и лучников, которые имели определенный порядок построения для движения; они двигались колонной в четыре ряда по фронту и в десять шеренг глубиной.

Кроме того, Тот ввел систему поощрений воинов. За боевые заслуги их продвигали по службе, за выслугу определенного количества лет они получали землю, скот, рабов или же награждались «Золотом похвалы» – золотым ожерельем, а также богато украшенным золотом и драгоценными камнями боевым оружием.

Отряд, которым командовал Аменемиби, считался гордостью Та-Кемет. Его составляли тяжеловооруженные воины, которые имели деревянные щиты в половину человеческого роста, обтянутые мехом, боевые топоры и кинжалы из меди, а также копья с каменными наконечниками. Вооружение воинов других подразделений было гораздо беднее: луки с запасом стрел в колчанах, дротики, тяжелые дубины и булавы с металлическим шаром на конце, утыканным шипами, – буздыганы, каменные топоры, пращи и метательные палицы – бумеранги.

Другое защитное снаряжение, кроме щитов, практически отсутствовало. Все воины носили длинные схенти – набедренники, плотно облегавшие тело и закрепленные на поясе, их бритые головы прикрывали парики из растительных волокон, они были босыми, так как прически, головные уборы и обувь разрешалось носить только представителям высших сословий.

Но простые сандалии из папируса воины все же имели; так распорядился Тот-Джехути. В местах, где придется сражаться армии с шерданами, много каменных осыпей, которые ранят ноги. А это может сказаться на боевом духе воинов.

В самой Та-Кемет обувь надевали лишь во время празднеств и ритуальных церемоний. Недавно в моду вошли сандалии с загнутыми носами. Их изготавливали из папируса, кожи и золота. Сандалии обычно несли в руках и надевали только на месте. На подошвах сандалий высокопоставленные подданные Тота обычно изображали своих врагов, чтобы при ходьбе попирать их ногами и таким образом унижать.

Однако где же сам Тот-Джехути? Ведь он собирался пойти в поход вместе с армией. Над этим ломали голову не только простые воины, но и командиры. Война с многочисленными шерданами – занятие не только опасное, но еще и требующее быстрых решений начальников всех отрядов и подразделений, а главное, большого воинского таланта самого главнокомандующего.

Тот это хорошо понимал, поэтому пообещал лично возглавить армию во время сражения. Но пока его нигде не было видно, к большому недоумению Аменемиби, ведь правитель всегда шел вместе с отрядом Амона.

Пиратствующие шерданы принадлежали к «народам моря». Судя по донесениям разведчиков, в Дельте высадились и начали свой грабительский набег на поселения кроме собственно шерданов представители племен акайваша[34], пулисати[35] и шекелеши[36]. Все они были превосходно вооружены, носили панцири и в бою сражались как львы. Победить пиратов всегда удавалось, но с большими потерями.

Однако если прежде нападали отрядами, то сейчас в Дельте высадилась из кораблей огромная армия, как указывали в своих донесениях разведчики.

Аменемиби мысленно посетовал на флот Та-Кемет, речные суда которой не шли ни в какое сравнение с морскими кораблями пиратов-шерданов. В предстоящем сражении флот не мог помочь армии. Жители страны не были прирожденными мореходами и до недавнего времени плавали только по Приносящей Ил и прилегающим к реке каналам. Эти водные артерии представляли собой очень удобные пути сообщения среди окружавших страну гор и пустынь.

Отсутствие лесов, за исключением акации, – слишком твердого, а потому малопригодного для кораблестроения дерева, заставляло долгое время вязать суда из длинных стеблей папируса, в изобилии растущего по берегам реки. Но Тот-Джехути, Великий Учитель, будучи жителем Атталанты, располагавшейся посреди Океаноса, не мог смириться с таким обстоятельством и приказал использовать в кораблестроении акацию; он мечтал о морских путешествиях своих подданных. Корабли получались добротными, прочными, имели парус и команды опытных гребцов – бывших рыбаков, но их было слишком мало.

Отряды боевых кораблей возглавляли начальники флотов. Постройкой кораблей ведал «Строитель кораблей» – так без особых мудрствований именовалась эта придворная должность. Тот-Джехути решил создать два флота – в нижнем (Дельте) и верхнем (Долине) течении Приносящей Ил. Судя по донесению начальника Дельты, часть кораблей захватили шерданы, что и неудивительно – моряки Та-Кемет не могли соперничать с кровожадными морскими разбойниками. У них пока было мало боевого опыта.

И все же суда Та-Кемет оказывали большую помощь войску. Они плыли впереди отрядов, нагруженные съестными припасами и запасами воды. Поэтому на привалах не было проблем с едой (как иногда случалось в дальних походах).

Конечно, свой дневной паек воины несли на себе, в небольших сумках, – два сосуда воды и двадцать небольших хлебцев. Но недокормленный или голодный воин может не выдержать жестокого длительного сражения, поэтому плотно подкрепиться хоть раз в сутки ему просто необходимо.

Снабжение припасами для Аменемиби и других начальников отрядов всегда было больной темой. В особенности, когда армия шла воевать страну Нуб[37] или по пустыне в сторону Та-Нутер[38]. Тот-Джехути обычно не затягивал военные кампании, старался победить врагов как можно быстрее, чтобы уже через несколько месяцев вернуть «стадо бога» (так назывались воинские отряды) домой. Большое войско обычно набиралось принудительно из крестьян и ремесленников, а им и дома хватало забот…

Войско пиратов впечатляло. В отличие от воинов Та-Кемет – «стада бога», которое из защитного снаряжения имело только щиты, пираты облачились в прочные доспехи. Шерданы были в наплечниках округлой формы, составленных из медных полос, и куртках из толстой бычьей кожи. А их головы защищали рогатые бронзовые шлемы с шариками на высокой ножке посреди рогов. Плетенные из лозы и обтянутые бычьими шкурами щиты шерданов были круглыми, большими, с центральной ручкой и металлическим умбоном.

У пулисати доспехи были матерчатые – из многослойного проклеенного льна, а на их головах высились шлемы-тиары из перьев. Но особенно хорошо вооружились акайваша. Все они имели металлические шлемы, их кожаный доспех усиливали медные полосы, длинные бронзовые мечи наносили страшные раны, а огромные топоры легко крушили щиты воинов Аменемиби – первым в бой пошел отряд Амона с боевым кличем армии Та-Кемет:

– Амон-Ра! Амон-Ра!

За отрядом Амона последовали отряды Ра и Птаха. В них большей частью находились легковооруженные воины. Они поражали пиратов стрелами и камнями из пращ. Но шерданы наступали слитным строем, прикрываясь щитами, и вскоре стало понятно, что пираты одолевают «стадо Бога». Но где же божественный Тот-Джехути?! Аменемиби был в отчаянии. Без правителя войско сражалось не так уверенно, как должно.

Неожиданно на левом фланге произошли какие-то странные подвижки. Пираты испуганно загалдели, их строй начал рушиться. Аменемиби быстро забрался на невысокий холм, посмотрел в ту сторону, – и обомлел от удивления, смешанного с торжеством. На пиратов обрушился сам Тот!

Он мчался на большой колеснице, сверкая броней. Она была запряжена «ослами гор»; так в Та-Кемет называли низкорослых широкогрудых лошадей. Рядом с ним бежала свора боевых псов, охранителей Тота, одетых в чешуйчатые панцири из мелких роговых пластинок и в широких металлических ошейниках. Они были огромны и ужасны в своей ярости. Каждый укус боевого пса наносил страшные раны, шерданы шарахались от них как от исчадий ада.

За правителем следовала добрая сотня колесниц с воинами, облаченными в панцири. Они метали дротики, стреляли из луков, а Тот-Джехути буквально косил врагов огромным мечом, похожим на серп, из неведомого светлого металла. Он высился на колеснице, словно огромная скала, а его острый, как бритва, меч срезал головы шерданов так, будто и впрямь это были ячменные колосья.

Но основным оружием колесниц оказались даже не воины, а длинное дышло и острые копыта животных. Удар по плотному строю акайваша, наиболее опасных в бою (они как раз находились на левом фланге), опрокинул его. Хруст ломающихся костей, дикие вопли пиратов, попавших под копыта жеребцов и под колеса, свист и пронзительный визг возниц, от которого в ушах закладывало… – весь этот шум мог испугать кого угодно.

А уж громадная фигура правителя Та-Кемет, который в своем сверкающем защитном облачении и впрямь был похож на божество, и вовсе обескуражила пиратов.

Первыми покинули поле боя хитроумные пулисати. Им удалось отступить к кораблям почти без потерь. За ними вдогонку бросился отряд Птаха, но впустую – достать пиратов на кораблях не представлялось возможным. Шерданы, ослабленные бегством своих товарищей, еще некоторое время вяло сопротивлялись, а затем последовали примеру пулисати…

Колесницы были сокровенной тайной Тота-Джехути. Они строились в отдаленном оазисе, куда не пускали никого, даже военачальников. Среди иноземных купцов (не говоря уже о послах) было немало вражеских лазутчиков (да и среди своих предатели случались), придворные нередко выбалтывали державные секреты своим женам, и правитель решил поостеречься, чтобы в нужный момент преподнести врагам неприятный сюрприз. В том же оазисе обучались и колесничие, а также воины-стрелки, которые учились стрелять во время движения колесницы, что было совсем непросто.

Конечно, в армии Та-Кемет издревле применяли возки, в которые запрягали ослов и онагров. В них находилось имущество военачальников, знатных воинов, а также съестные припасы. Но боевые колесницы, запряженные мощными жеребцами неизвестной породы, Аменемиби видел впервые.

Тот-Джехути припомнил те времена, когда, будучи совсем юным, он сражался в рядах войск Атталанты. Это происходило так давно, что воспоминания стали смутными, тем не менее, как строить боевую повозку, он знал. И применил свои знания на практике.

Возницу и стрелка защищал впереди высокий щит, к колеснице крепился запас дротиков и стрел для лука в больших вместительных колчанах, а на лошадей надели прочные кожаные фартуки, чтобы их не могло поразить вражеское оружие. Кроме того, Тот-Джехути приказал изготовить для колесничих и стрелков добротное защитное снаряжение.

Но оно не шло ни в какое сравнение с панцирем самого правителя. Его броню не брали ни стрела, ни копье, ни топор. Панцирь и щит он привез с собой из Атталанты, но облачался в броню редко, чтобы его не заподозрили в трусости. Тот сражался наравне с другими военачальниками и носил точно такой же доспех, как и они.

Однако теперь поневоле пришлось надеть панцирь атталантов. Уж больно грозными были шерданы и хорошо вооруженными. А Тоту хотелось надолго отбить у них охоту нападать на Та-Кемет…

Битва закончилась полным поражением пиратов. Шерданы едва успели сесть на свои суда, и то не все. Добыча была огромной – около трех десятков прочных морских кораблей, нагруженных награбленным добром, много превосходного оружия, четыре тысячи пленников, в том числе пятьсот женщин, сопровождавших пиратов в качестве подруг для постельных утех.

А мертвых врагов даже не стали считать. Их сожгли на костре и пепел развеяли в болотистой низменности.

Тот-Джехути мог быть довольным. Корабли шерданов здорово пригодятся при создании флота Дельты. Они сильно отличались от судов Та-Кемет с плоским днищем и низкими бортами.

Пиратские корабли имели прочную деревянную балку, идущую вдоль всего днища, которая заканчивалась тараном, а для обеспечения поперечной прочности на них устанавливались «ребра». Военные корабли шерданов были легче и длиннее торговых; на них размещалось больше гребцов, что обеспечивало высокую скорость движения. На постройку судов шли кипарисы, которыми были богаты острова Уадж-ур. Нос пиратских кораблей был высоким, управляли ими с помощью двух рулевых весел, установленных на корме с разных бортов.

А уж о пленниках и говорить нечего. Они всегда считались ценной воинской добычей. Строительные планы повелителя Та-Кемет были весьма обширны, но рабов не хватало, и пленники здорово пригодятся «Начальнику строительства», который руководил сооружением величественного храма Амона.

На следующий день армия Та-Кемет двинулась в обратный путь. Крокодилы, которые нежились в грязи по берегам Приносящей Ил, дружелюбно разевали свои зубастые пасти, приветствуя победителей, змеи торопились убраться с дороги отрядов, и, на удивление, ни один из воинов не был укушен ползучим гадом, лай шакалов в ночное время казался приятным и не мешал спать, а соколы в вышине сопровождали победоносную армию Тота-Джехути до самой столицы. Их крики звучали в ушах правителя Та-Кемет волшебной музыкой.

Победа! Ради таких моментов стоит жить!

Ночь упала на землю внезапно, и Хаго едва успел найти удобное место, где можно было остановиться на привал. С лесного пригорка хорошо просматривался замок барона Ландварта – даже в темноте, так как на его стенах горели факелы ночной стражи. Привязав лошадку к дереву длинной веревкой, чтобы она свободно паслась и не смогла убежать, мальчик нашел ложбинку и развел в ней небольшой костерок. Он был осторожен – при всем желании заметить костер издалека было невозможно.

Хаго намеревался приготовить себе ужин, жаркое из зайца, которого подстрелил по пути. Он был очень голоден и с трудом дождался, пока заячья тушка покроется аппетитной хрустящей корочкой.

Юный воришка следовал за рыцарями как приклеенный. Риск, которому он при этом себя подвергал, превышал все разумные пределы. Своих подопечных он не опасался; благородные господа не обращали на него никакого внимания. Обладая острым зрением, мальчик в основном следил за ними издалека, а когда они выехали на большой шлях, то он затерялся среди путешествующих паломников, крестьян, купцов и сеньоров.

Самый опасный отрезок пути шел по лесам. Если рыцарям было нечего особо бояться – разбойники редко нападали на закованных в броню господ, то Хаго был легкой добычей. Но мальчик был осторожен, как хорек в курятнике. В лесу он держал ушки на макушке.

Когда ему встречались люди, он быстро съезжал с лесной дороги и прятался в чаще, пока они не проходили мимо, обгонял обозы по тропам, пробитым зверьем, а на ночь старался остановиться в какой-нибудь деревеньке, даже если рыцари проезжали мимо, подальше от дурных запахов и убогих жилищ.

Такие моменты Хаго не пугали; он знал, что всегда догонит рыцарей, которые берегли коней и редко переходили на рысь. А постой в деревне, пусть и в грязном, но сухом сарае, все же был гораздо предпочтительней ночевки в мрачном сыром лесу, где полно зверья – как четвероногого, так и двуногого.

По ходу срезав несколько кошельков у путешествующих ротозеев, когда за рыцарями выехал на большую римскую дорогу, Хаго быстро почувствовал себя в своей тарелке. Теперь ему не нужно было экономить средства, выделенные на поездку херром Альдульфом. Поэтому на постоялых дворах он требовал себе самую лучшую комнату, притом без соседей, заказывал дорогие яства и вино, и вообще вел себя, как дворянский отпрыск.

То, что он был юн, мало кого волновало. (Впрочем, Хаго был рослым пареньком для своего возраста; правда, чересчур худощавым.) Его раскованное поведение и приличная одежда говорили сами за себя. Кто из хозяев постоялых дворов рискнет задать неудобный вопрос представителю знати? Никто и ни в коем случае. Клиент при деньгах, он платит щедро, не скупясь, – что еще нужно? А сколько ему лет и почему он путешествует в одиночестве, не суть важно.

За то время, что он провел в пути, Хаго мысленно много раз поблагодарил скупщика краденого, который практически стал ему приемным отцом. Он научил мальчика читать и писать, долго вдалбливал в его бесшабашную голову, каким образом вести себя в приличном обществе, обучал аристократическим манерам, которые при его профессии нужны как корове седло (так тогда думал юный воришка).

Но теперь он преисполнился благодарности к херру Альдульфу, хотя следы от розог на спине до сих пор проглядывали темными полосами; «папаша»-самозванец руку особо не придерживал, уча сироту уму-разуму. У смышленого мальчика поведение в обществе было безупречным.

Однако теперь ему было не до хороших манер. Ночевка в лесу всегда таит много опасностей. В округе полно хищников – Хаго встречались волки, медведи, рыси. А еще бездомные псы. Вот они считались наиболее опасными. Сбитые в стаи, бездомные псы нападали не только на животных, но и на людей, которых, в отличие от диких зверей, они не боялись.

А еще в лесу шастали шайки разбойников и прокаженных, которых люди боялись больше, нежели кровожадных грабителей. Зараза, которую они носили в себе, вызывала ужас и отвращение. При появлении прокаженных люди стремились уйти от них подальше, а уж прикоснуться к больному проказой и вовсе было хуже смерти.

Первые приюты для больных проказой появились три века назад. Но на всех подобных заведений не хватало. Поэтому группки прокаженных в глухих балахонах с прорезями для глаз, предупреждавшие о своем появлении звоном колокольчиков или трещотками, были привычной частью дорожных пейзажей.

Больные проказой жили подаянием, потому что каждый из них лишался всего – имущества, семьи и места в обществе. Им было запрещено появляться в церквях, булочных, поварнях, у колодцев и источников.

Проказа считалась не столько медицинским случаем, сколько божьей карой за особо тяжкие грехи, которые при желании можно было найти у любого заболевшего. Этот факт, вкупе с отвратительными симптомами и увечьями, делал зараженных проказой изгоями. Случалось, что их обвиняли в отравлении колодцев, похищении младенцев и других преступлениях и уничтожали приюты вместе с обитателями.

Чтобы чувствовать себя в безопасности, Хаго забрался на высокое толстое дерево, нашел там удобную развилку, образованную тремя отростками, надежно привязался к древесному стволу и принялся доедать свой ужин, запивая его неплохим вином, которое булькало в дорожной фляге.

Он хотел оставить часть зайчатины на утро, чтобы плотно позавтракать, но юный организм требовал существенного подкрепления, и Хаго сдался. Бог даст день, Бог даст пищу. Этой древней мудростью он и успокоил свою обычную рассудительность.

Хотя юный воришка устроился вполне удобно – как в кресле, уснуть он никак не мог. Возможно, потому, что большей частью Хаго «работал» по ночам. Лошадка потихоньку пофыркивала внизу, под деревом, где была высокая сочная трава, и он не засыпал еще оттого, что тревожился за ее сохранность. Хотя его любимый арбалет был готов к стрельбе, Хаго знал, что вряд ли сможет помочь бедной животине, ежели на нее нападут волки или псы. Стая нападала молниеносно, он не успеет даже спуститься вниз, чтобы умчаться подальше от хищников, и за короткое время от лошадки останутся лишь кости, шкура, грива и хвост.

Только ближе к утру его начали одолевать сновидения. Это не был сон в полном его проявлении; Хаго погрузился в тревожную полудрему, которая смешала явь и кошмарные фантомы. Ему снилось, что дерево окружают страшные существа, похожие на волков-оборотней.

О вервольфах Хаго был наслышан немало. Ни одни посиделки в таверне не обходились без какой-нибудь истории про оборотня. Мальчик не был чересчур суеверным из-за своей профессии, которая предполагала дерзость и храбрость. Но из рассказов болтливых завсегдатаев злачных заведений он знал, что человек обычно превращается в кровожадное страшилище при полной луне.

А она как раз и светила, взобралась на самый верх звездного купола, да так ярко, что было видно на тысячу клафтеров[39] вокруг – почти как днем.

В какой-то момент кошмарные существа приблизились к дереву настолько, что мальчику стали слышны их речи. Несмотря на волчье обличье, они переговаривались как люди! Хаго неимоверным усилием вырвал себя из сонной одури и широко открыл глаза.

Лес полнился людьми, одетыми большей частью в звериные шкуры. В этом не было ничего необычного – охотники и лесники предпочитали камзолы из волчьих, лисьих и барсучьих шкур. Такая одежда грела в холодные ночи и ненастные дни, в ней не страшна была сырость, и кроме того, плохо вычиненные звериные шкуры отбивали человеческий дух, который лесные обитатели чуяли на большом расстоянии. Поэтому и охота ладилась.

Однако люди в звериных шкурах, расположившиеся на соседней поляне (со своего высокого насеста юный воришка прекрасно видел их и слышал), не были ни охотниками, ни лесной стражей. Похоже, соседями Хаго стали разбойники. И что удивительно – ими заправлял настоящий рыцарь! Все были пешими, только он и его оруженосец в полном боевом облачении сидели на конях.

Мальчик с ужасом подумал, что сейчас его лошадка может привлечь внимание разбойников ржаньем, почуяв жеребцов. Тогда ему точно придет конец. Но сытая берберийка проигнорировала мощных рыцарских коней, которые были другой породы. Видимо, ей очень не понравилось неожиданное многолюдье в лесу, мешавшее отдыху. Лошадка фыркнула, и, повинуясь тихому свисту Хаго, легла, да так, что ее почти полностью скрыла высокая трава.

Этот трюк мальчику показал торговец, который продал ему берберийскую лошадку. Она была уже не молода (хотя по-прежнему резва), и, видимо, прежний ее хозяин, о судьбе которого можно было только гадать, обучил ее разным трюкам, необходимым во время военных действий. Ведь армии нужны были не только рыцари на своих специально обученных, а потому очень дорогих и капризных дестриэ – крупных и рослых жеребцах.

С рыцарем в седле дестриэ уверенно справлялся с пехотой и легкой кавалерией. Всадник на такой лошади мог опрокинуть десяток пеших воинов, стоящих друг за другом. Но большой вес закованного в броню всадника затруднял прыжки, а рогатки, болота и широкие канавы для дестриэ были вообще труднопреодолимы.

Все это приводило к быстрой утомляемости мощных жеребцов, поэтому на полях сражений нужны были и лошади поплоше, меньшего веса и размеров, особенно когда дело касалось доставки донесений или разведки. Похоже, берберийская лошадка как раз и служила военному лазутчику, потому как в мирной жизни ее качества были лишними.

– …Какого дьявола мы должны ждать?! – вопрошал кто-то недовольным скрипучим голосом. – Уже перевалило за полночь, в замке все давно спят, мы возьмем барона голыми руками. Штурмовых лестниц и арканов с крюками у нас вполне достаточно, брать замки приступом людишки обучены, не впервой, поэтому на рассвете мы уже будем наслаждаться добрым вином из винных погребов барона и тискать его женщин. Мессир, командуйте! Мои парни измаялись в ожидании настоящей работы.

– Заткнись, Эбергунд! – рявкнул рыцарь. – Спешка нужна только при ловле блох. И то не всегда. Блохи, как объясняют святые отцы, божьи создания, которых запрещается трогать. Только в крайнем случае, когда вообще невмоготу. При этом их нельзя давить, а нужно ловить и выпускать на волю. Так вот, наш крайний случай наступит ближе к утру, когда сон особенно крепок. Вот тогда и начнем.

Разбойники хотят захватить замок! От речей рыцаря, который, как оказалось, был предводителем разбойников, Хаго совсем проснулся. В голове, как большие навозные мухи, зароились нехорошие мысли. Если разбойники возьмут замок приступом (а это вполне может случиться), тогда рыцарям, за которыми он обязан следить, грозит большая опасность. И тогда херру Альдульфу не видать «Изумрудной скрижали» как своих ушей.

Впрочем, насчет этого ценнейшего артефакта у Хуго начали появляться несколько иные соображения. Но он пока не давал им возможности вырваться наружу, и они варились в его черепной коробке, словно каша в котелке.

Чем отличается солдат от простого обывателя? Тем, что при малейшей возможности погружается в сон. Тому способствовало слишком большое нервное напряжение, которое снималось только во время сна. А разбойники были почти солдатами, с такими же обязанностями, с постоянными мыслями о неминуемой гибели. Даже дисциплину среди этого буйного племени убийц и грабителей вожаки шаек держали на высоте – как в армии. Неуправляемые и чересчур буйные разбойники плохо кончали. Собственно говоря, как и в воровской гильдии Аахена. Атаман воров расправлялся со строптивцами нещадно.

Поэтому, едва разбойникам объявили, что приступ замка намечен на раннее утро, они тут же попадали на землю и практически мгновенно уснули. Бодрствовали только рыцарь с оруженосцем (заметно было, что он сильно волновался) и атаман разбойников Эбергунд, кряжистый лохматый тип с кривыми ногами. Он был недоволен решением рыцаря и ходил по дальнему краю поляны, что-то мрачно бубня себе под нос.

Убедившись, что разбойники крепко спят, – их храп распугал все лесное зверье на много клафтеров вокруг – храбрый мальчик тихо слез с дерева, забрался в седло (из предосторожности он оставил лошадку нерасседланной) и поторопился убраться подальше от опасного соседства. Оказавшись в глубокой ложбине, которая вела по направлению к замку, Хаго некоторое время размышлял, а затем решительно тронул поводья, и берберийская лошадка перешла на рысь.

Юному воришке нужно было спешить…

– Господин, господин, откройте ворота! – умолял Хаго, оказавшись у стен замка. – Умоляю, впустите меня в замок!

– Вали отсюда, пока я тебя не пристрелил! – рычал ночной страж.

Им оказался Бадо. Утренняя смена всегда была несладкой, а тут еще вчера кнехт забежал на часок к своей пассии, которая сначала устроила ему скандал уж непонятно, по какой причине, а затем едва не замучила в постели. Бадо поспал всего ничего, и сержант едва поднял его, чтобы кнехт сменил одного из стражей в надвратной башне.

Не выспавшийся и злой, как три тысячи чертей, Бадо сначала сорвал злость на своем молодом напарнике, а затем ему на зубок попался одинокий всадник, который рвался проникнуть за стены замка.

При свете утренней зари (да и луна еще не ушла на покой) кнехт разобрался, что перед ним не рыцарь, а какой-то мещанин, и это обстоятельство еще больше разозлило Бадо.

– Шляются по ночам разные… – Кнехт выругался. – Жди до рассвета! И то если мессир позволит.

Пустить стрелу в мальчика он все же не решился. Хотя и намеревался поначалу. Уж больно жалко тот выглядел. Будут потом в казарме над ним насмехаться, какую «знатную» птичку он подстрелил. Сраму не оберешься.

– Господин, у меня важные сведения! – не умолкал Хаго, с тревогой оглядываясь через плечо.

Он боялся, что скоро появятся разбойники, и тогда ему придет конец.

– Что тут за шум? – неожиданно послышался хрипловатый спросонку голос, и рядом с Бадо выросла внушительная фигура сержанта. – Солдат, кто это?

– А бес его знает! Рвется о чем-то доложить мессиру. Говорит, на замок надвигается опасность. Врет, поди. Намеревается переночевать за стенами. Ночью ведь боязно одному. Но нам-то какое до этого дело? Ворота открывать запрещено.

– Это правда? – обратился Мадельрат к мальчику.

– Клянусь Девой Марией и всеми святыми! – горячо ответил Хаго. – В лесу полно разбойников! И они хотят взять замок приступом! Я много чего расскажу господину барону! Только впустите!

– О как! – Сержант ненадолго задумался. – Что ж, если это правда… Ладно, лошадь оставь возле старой конюшни… вон там, слева. А сам пройдешь в калитку. Ворота и впрямь можно открывать только по распоряжению мессира.

Хаго не стал спорить, хотя лошадки ему было жалко. Если под стенами замка появятся разбойники, они могут забрать ее. И что тогда? Как следовать за рыцарями?

Звякнул массивный засов, и Хаго шустро нырнул в небольшой черный проем. Во дворе замка его встретил сержант с мечом наизготовку и один из кнехтов, который целился в мальчика из лука.

– Теперь у нас появилась другая проблема… – Мадельрат озадаченно поскреб пятерней в затылке. – Как разбудить мессира. Но если ты соврал!.. – В голосе сержанта появились угрожающие нотки.

– Да чтоб мне провалиться на этом месте! – ответил Хаго.

Пир затянулся допоздна. Путешественники, прибывшие из столицы Священной Римской империи, всегда были событием для провинциалов, падких на разные городские и придворные сплетни. А если учесть, что Геррик с его хорошо подвешенным языком болтал почти без умолку, стараясь произвести впечатление на дам, то интерес пирующих к двум рыцарям не иссякал.

По окончании застолья Себальда и Геррика определили в огромную спальню для гостей с шикарным просторным ложем, застеленным звериными шкурами. Остальным пришлось довольствоваться комнатами поменьше и поплоше. Но никто не жаловался. Все понимали – хозяин замка встретился со своим боевым товарищем. А это и впрямь большая радость для барона Ландварта, который просто обязан был встретить его по высшему разряду.

Вообще-то залы и покои замка были обставлены крайне скудно. На то были свои причины. Обширные владения барона требовали постоянного наблюдения, которое включало в себя не только управление делами, но подчас и военные действия. Поэтому Ландварт, его близкие и челядь привыкли к путешествиям.

Нехитрый скарб семьи барона состоял из мебели, драпировок, посуды, провизии и прочих необходимых вещей, часто перевозимых с места на место. По прибытии в замок все это размещалось сообразно потребности.

Стены помещений замка были украшены не только примитивными росписями, изображавшими какие-то батальные сцены и геральдические знаки, но и недавно вошедшими в моду шпалерами в арочных проемах. Они служили для утепления и украшения помещений. Стены были побелены и сплошь увешаны охотничьими трофеями барона, а также доспехами, оружием, боевыми знаменами и геральдическими щитами, призванными демонстрировать воинскую доблесть хозяина замка. Другой домашний скарб хранился в сундуках, удобных для перевозки.

Рыцари уснули сразу же. Сказалась сильная усталость, и не только от дороги. Сытная еда и обильные возлияния могли свалить с ног кого угодно.

Но поспать до рассвета им не пришлось. Их разбудил слуга.

– Простите, мессиры, но господин барон просит вас срочно прибыть на совет, – сказал он учтиво.

– Какой совет?! Еще утро не наступило! – с трудом подняв тяжелую голову, возмутился Геррик, глянув на окно; там только-только начал пробиваться рассвет.

– Что случилось? – встревоженно спросил Себальд.

Ему как раз приснился кошмарный сон, поэтому он поднялся мигом.

– Точно не знаю, но в казармах объявили подъем, – ответил слуга.

Рыцари больше не стали ничего расспрашивать и оделись с присущей военным людям быстротой и сноровкой. Но прежде вылили на головы по кувшину холодной воды, чтобы хоть что-то соображать.

Пиршественная зала напоминала военный лагерь. Гости мужского пола были в защитном снаряжении и при оружии. Они сгрудились возле прилично одетого мальчика, который что-то рассказывал. Барон был мрачен, но полон решительности.

– Простите, друзья мои, за то, что я побеспокоил ваш сон, – сказал Ландварт. – Худые вести. На замок должна напасть шайка разбойников. По идее, это немыслимо, и верится в эту новость с трудом – что такое какие-то отщепенцы супротив моих солдат? Но здесь есть одно «но» – разбойников возглавляет рыцарь. А это уже опасно, если, конечно, мальчик, который предупредил нас о нападении, не врет. Но чего ради? Я склонен ему верить.

Раубриттер![40] Рыцарь-разбойник! Это стало новым явлением в пределах Священной Римской империи. Себальду были известны единичные случаи, когда рыцари, лишенные по какой-либо причине наследства, занимались грабежами на большой дороге. Но чтобы напасть на хорошо защищенный замок…

Для этого требовалась очень веская причина. Похоже, это личный враг Ландварта. Тогда все становится на свои места. Своих сил у раубриттера не хватает, вот он и привлек шайку разбойников, посулив им хороший куш, если они захватят замок.

– Кто этот рыцарь, мой друг? – спросил Себальд. – По-моему, это твой… скажем так – недоброжелатель.

– Есть у меня подозрения… однако обвинять кого-либо я не могу, – ответил барон. – Но ежели это так, то сеча намечается знатная. Рыцарь этот человек бывалый, немало повоевавший, и знает толк в осаде замков. Поэтому я прошу тебя, Себальд, и твоего друга помочь мне отразить нападение шайки разбойников. Конечно, это опасно, и все же я тешу себя надеждой, что два таких превосходных рыцаря, как вы, мои благородные друзья, не оставите меня и мою семью в беде.

– О чем речь?! – горячо воскликнул Геррик. – Мой меч к вашим услугам, мессир!

– Ну а меня ты мог бы и не спрашивать, – с легкой обидой молвил Себальд.

– Прости, мой друг, я обязан был это сделать, – сказал Ландварт. – Вы будете рисковать жизнью за меня. А вас, насколько я понимаю, в Кремоне ждут важные дела…

– Ни одно дело, даже самое важное, не может быть помехой, если речь идет о рыцарской чести, – возразил ему Себальд. – А тем более о помощи другу!

Ландварт и Себальд какое-то время смотрели друг другу прямо в глаза, а затем в сердечном порыве крепко обнялись…

Ночь все еще таилась в дальних лесах, но рассвет наступал неумолимо. Предутренний туман скрывал заросли на подступах к замку, в которых, если хорошо приглядеться, происходило какое-то шевеление. Замок, казалось, не просто спал, а вымер. На стенах и в сторожевой башне уже погасли факелы, а стражники, скорее всего, дремали, потому как их нигде не было видно.

Конечно, раубриттер и шайка возглавляемых им разбойников не могли заглянуть за стены замка. А там, в полной боевой готовности, выстроились кнехты – наемные солдаты барона – и шесть рыцарей с оруженосцами во главе с бароном. Кнехтов было немного, но каждый рыцарь представлял собой грозную силу и стоил минимум десятка негодяев, таившихся в рощице.

Кроме того, были подготовлены все необходимые приспособления и материалы для отражения штурма: несколько метательных машин, длинные шесты с развилками на конце, чтобы отталкивать лестницы, камни для пращ, запас стрел и дротиков, гашеная известь, которая выедала глаза, наконец, деревянные бадейки, чтобы лить из них на головы осаждавших горячее масло и кипяток.

Масло и воду уже налили в котлы, под которыми лежали сухие дрова, но костры пока не зажигали – дабы не выдать раньше времени, что обитателям замка известны намерения разбойников. Женщин и детей убрали в донжон[41] – господскую башню. Она была еще не достроена, но все же в какой-то мере могла защитить семью барона и жен гостей.

– У разбойников есть метательные машины? – спросил барон у Хаго, который тоже приготовился к отражению штурма разбойников, хотя его и пытались запереть в донжоне: какой с мальчишки толк?

Но Хаго был себе на уме. Знал бы Ландварт, что хлипкий с виду юнец опасней змеи. Хаго был мудр не по годам и с ходу сочинял такие коварные планы, что и взрослым не под силу. Мало того, он все хорошо обдумывал, не полагаясь на случай.

Вот и сейчас юный воришка благодарил Святую Варвару, свою покровительницу, которая не раз спасала его от верной гибели. Хаго был совершенно уверен, что это именно с ее подачи он оказался в замке, а не в руках кровожадных разбойников, и теперь находится совсем близко, рядом с теми, за которыми обязался перед херром Альдульфом следить.

И в голове хитроумного мальчика уже сложился план, как распорядиться этим неожиданным подарком судьбы с наибольшей для себя пользой.

– Не знаю, мессир, – ответил Хаго. – Может, и есть что-то, но я не видел.

– Ладно, вскоре все станет ясно…

Разбойники пошли на штурм, не дожидаясь рассвета. Похоже, раубриттер выдрессировал их как комнатных собачек. Несколько отрядов ударили с разных концов замка, чтобы таким образом распылить силы его защитников. При этом разбойники бежали к стенам замка совершенно безмолвно – дабы их присутствие было замечено как можно позже.

Оказавшись возле рва, разбойники сноровисто спустили на воду небольшие плотики и вмиг достигли подножья замковой стены. Но установить штурмовые лестницы они не успели. На их головы обрушился град дротиков и камней. А во дворе замка ярко запылали костры, готовя горячее «угощение».

Но шайка и впрямь была хорошо обучена. Тем более что, как отметил Себальд, среди лесного сброда там и сям мелькали облаченные в защитное снаряжение кнехты. Опытные воины, явно наемники раубриттера, командовали отрядами разбойников и, когда требовалось, показывали им, что и как делать.

Это было опасно. Себальд объяснил ситуацию барону, и тот мгновенно принял самое верное в такой ситуации решение. Он приказал своим стрелкам:

– Цельтесь в кнехтов! За каждую голову плачу золотой безант!

Лучшего стимула нельзя было придумать. Поразить кнехта в броне очень трудно, тем более со стен замка, но лучшие стрелки барона устроили соревнование, и пока до кнехтов дошло, что от стрел все-таки нужно прятаться за щитами, даже в горячке боя, добрый десяток железных пехотинцев (которые тоже, кстати, были неплохо вооружены и защищены), командовавших группами лесных бродяг, были убиты, а еще столько же получили легкие ранения.

В осаде замка сказывалось руководство раубриттера. Видимо, это был не первый его разбойничий налет на замок, потому что разбойники действовали быстро, умело и явно по заранее разработанному плану. Они больше напоминали имперских наемников, прошедших воинскую муштру, нежели слабо организованную банду лесных бродяг. К тому же отряды разбойников атаковали наименее защищенные участки стен, что могло означать только одно – им хорошо известен план замка, и не исключено, что сам раубриттер его и составил. Значит, он когда-то числился в приятелях барона.

Эта мысль не покидала и самого Ландварта. Он пристально вглядывался в лесную опушку, где на громадном андалусском дестриэ вороной масти высилась внушительная фигура закованного в латы рыцаря. Его лицо скрывала шлем-маска, щит был без герба, поэтому узнать раубриттера для барона не представлялось возможным. Рядом с рыцарем находился оруженосец на лошади поплоше, но и тот прятал свою физиономию под забралом.

Обычно в поход и в бой рыцарь отправлялся не один. Раубриттер не был исключением. Кроме оруженосца рядом с ним находились два лучника, мощный с виду копейщик в кольчужной рубахе и слуги – один пеший (совсем еще юнец; возможно, паж), а другой конный. Такое боевое подразделение называлось «копьем». От двадцати пяти до пятидесяти «копий» составляли «знамя».

Любимым построением рыцарей перед боем был клин. Именно клином и атаковали разбойники замок барона. Только клин в основании неожиданно расползся и начал крыльями охватывать замок со всех сторон.

Якобы основной удар в направлении подъемного моста (разбойники даже таран притащили, чтобы разбить ворота) был всего лишь хитрой уловкой. Раубриттер нацелил главные силы на восточную – недостроенную – башню. Там и стена была пониже, старой кладки, и ров поуже, и лес подходил почти вплотную к стене замка, а в нем прятались стрелки разбойников, которые не давали высунуть головы защитников замка из-за зубцов. Однако это и не требовалось.

Ландварт немало повоевал, поэтому свой замок обустроил согласно новым веяниям в фортификационной науке. Двустворчатые ворота были устроены в надвратной башне, причем створки сколотили из двух слоев толстых дубовых досок, обитых снаружи для защиты от поджога железом. Кроме замков и железных засовов ворота закрывала поперечная балка, лежащая в стенном канале и задвигающаяся в противоположную стену.

За воротами находилась опускающаяся решетка. Она была деревянной с окованными железом нижними концами. Решетка висела на канатах, которые в случае опасности могли быть обрублены, чтобы она быстро упала вниз, преграждая путь захватчикам.

Внутри надвратной башни имелась комната для стражи. Кнехты несли вахту на верхней площадке башни и в случае необходимости могли поражать из лука всех нежеланных гостей. Для этого в своде портала ворот имелись вертикальные бойницы, а также «смоляные носы» – отверстия, через которые лили горячую смолу на нападающих.

Сверху по стене проходила галерея для солдат. С внешней стороны замка их защищал прочный каменный бруствер в половину человеческого роста, на котором регулярно располагались каменные зубцы. За ними можно было стоять в полный рост. Над галереей построили навес, чтобы защитить кнехтов от непогоды. Кроме зубцов, за которыми удобно было прятаться, в стенах замка прорезали бойницы. Их сделали длинными и узкими, поэтому стрелкам разбойников трудно было попасть в цель.

Себальд первым оценил большую опасность для защитников замка. Он находился ближе всех рыцарей к восточной башне, где разбойники уже полезли на стены, невзирая на каменный град, обрушенный на их головы, кипяток, который лился за шиворот, и едкую известковую пыль, из-за которой нападавшие стали похожими на слуг мельника, всегда обсыпанных мукой.

– За мной! – вскричал рыцарь и побежал по галерее в сторону восточной башни.

За ним последовал десяток кнехтов и Хаго. У юного воришки уже созрел в голове некий план в отношении рыцаря, и он принялся за его исполнение с присущим ему рвением и хитроумием, больше свойственным какому-нибудь придворному интригану, нежели представителю аахенского «дна».

Себальд подоспел вовремя. Хорошо вооруженные разбойники – передовой отряд – уже забрались на галерею, и между ними и наемниками барона завязалась жаркая сеча. Малочисленные защитники восточной башни сопротивлялись упорно, так как знали, что в случае поражения пощады им не будет, тем не менее они были бы обречены, не приди на подмогу рыцарь. Себальд немедленно заработал своим мечом, да с таким напором, что часть разбойников возвратилась к лестницам, намереваясь ретироваться.

Но были и особо упорные, которые продолжали сражаться. Участь их была незавидной. Некоторые оказались у подножия стены раньше, нежели их трусоватые товарищи, – с раскроенными головами. Каждый удар меча Себальда находил свою цель. И защититься от него было очень сложно, если не сказать – невозможно.

Рыцарь немало повоевал и был очень опытным бойцом. Даже временное затворничество в монастырской обители не отразилось на его превосходных навыках истинного мастера фехтования.

С виду мирные и богобоязненные монахи, как оказалось, могут быть очень даже кусачими. Многие из них ушли от мира сего, побывав не на одной войне. Поэтому в оружии знали толк. Настоятель монастыря организовал команду, которая с успехом отражала набеги простолюдинов, потерявших из-за голода и болезней человеческий облик.

Бедолагам не хватало подаяний, которые они получали вне обители. Им казалось, что за стенами монастыря их ждет пищевое изобилие, что монахи жрут в три горла (собственно говоря, они были в какой-то мере правы; послушники никогда не голодали, разве что в пост), и всегда находился какой-нибудь отчаянный бродяга, который возглавлял банду, готовую нарушить все Божьи заповеди. Несчастные обычно надеялись на победу, но отряд хорошо вооруженных и отменно обученных воинскому делу монахов быстро лишал их всех иллюзий…

На стене остались только самые храбрые из разбойников. Их возглавлял уже знакомый Хаго атаман шайки Эбергунд, здоровенный детина в панцире и шлеме. Несомненно, воинские премудрости были ему хорошо знакомы, судя по тому, как он ловко орудовал боевым топором. Его медвежья сила и тяжеленный топор быстро проделали в обороне кнехтов брешь, и он сцепился с рыцарем.

Себальду пришлось несладко. На узкой галерее управляться с длинным мечом было сложно, тут уж не до фехтовальных позиций, а Эбергунд работал топором, словно дровосек в лесу – мощно и без особых затей.

В какой-то момент Себальд споткнулся о труп разбойника, потерял равновесие, и следующий удар атамана шайки был бы уже неотразим, тем более что изрядно покореженный щит рыцаря превратился в ненужный обременительный хлам.

И в этот момент раздался чей-то звонкий крик, и Эбергунд сломался на замахе. Топор выпал из его ручищ, он схватился за шею, пытаясь выдернуть глубоко засевшую занозу в виде арбалетного болта, и с грохотом завалился на залитую кровью галерею. Себальд вскочил на ноги, оглянулся и увидел мальчика, который сноровисто перезаряжал свое смертоносное оружие.

– Прими мою благодарность! – вскричал растроганный рыцарь. – Я твой должник!

– Пустяки, мессир! – бодро откликнулся Хаго.

Он был счастлив – как птицелов, который после долгих и пустых ожиданий наконец поймал в сеть целый фазаний выводок. Пока шло сражение, юный хитрец держался несколько сзади. Ведь он не мог драться наравне со взрослыми, так как из холодного оружия имел только длинный (правда, очень острый) нож. Зато его арбалет был готов поразить врага в любое мгновение. А уж стрелял Хаго отлично.

И он дождался своего часа. Внутри у мальчика все пело. Рыцарь сказал, что он должник своего юного спасителя, а уж долги Хаго мог выбить из кого угодно. Херр Альдульф обучил его многому…

Вскоре опасность взятия восточной башни была ликвидирована, и Себальд быстро спустился во двор, потому что раздался звук боевого рога. Для рыцарей объявлялся общий сбор. Внизу его уже ждал Геррик с оруженосцем, который держал за поводья оседланного жеребца Себальда.

– Покончим с этим отребьем одним ударом! – громко провозгласил барон. – Иначе разбойники попьют у нас кровушки.

Себальд был с ним согласен. Шесть закованных в броню рыцарей с оруженосцами – страшная сила.

Похоже, раубриттер не знал, что у Ландварта такие опасные гости. Иначе он обошел бы замок десятой дорогой. Возможно, он уже и разглядел, кто сражается на стенах, и даже сосчитал рыцарей, но сдавать назад было поздно. Оставалось или победить, или погибнуть. Впрочем, умирать раубриттер не собирался. Ему нисколько не было жалко разбойников. Набрать новых лесных бродяг вместо сраженных под стенами замка – плевое дело.

Но бежать с поля боя раубриттер не хотел. Конечно, до поры до времени. Он все еще надеялся на благополучный исход своей авантюры. В особенности его привлекало то обстоятельство, что при удачном исходе штурма в плену могут оказаться рыцари, за которых он получит большой выкуп. Да и разбойникам его ретирада окажет плохую услугу. Ведь на некоторых участках крепостной стены все еще шло сражение, хотя кнехты Ландварта постепенно одолевали лесной сброд.

Подъемный мост упал с грохотом, и отряд рыцарей, на ходу истребляя ошарашенных разбойников, которые в большинстве своем не имели даже кожаных панцирей, устремился к опушке, где высился на своем андалусском вороном раубриттер. Он развернул жеребца, дабы удрать, но потом, сообразив, что тяжелый, неспособный к длинному бегу дестриэ устанет быстрее, чем его догонят, стал организовывать оборону возвышенности, на которой находился.

К горькому сожалению раубриттера, его «копье» было слишком малочисленным, чтобы сдержать натиск закованных в броню рыцарей. А лесные бродяги, которые поначалу охотно откликнулись на призыв раубриттера защищать холм, завидев, с кем им придется сражаться, начали постепенно разбегаться, просачиваясь через подлесок, словно песок сквозь пальцы руки. С рыцарем остались лишь самые стойкие, которым нечего было терять и которым смерть не казалась чем-то страшным на фоне их беспутной неприкаянной жизни.

Удар рыцарского «клина», на острие которого находился сам барон, был страшным. Мечи гостей Ландварта рубили со свистом. Рыцари были обозлены до предела. Они ведь защищали не только замок барона, но еще и своих жен. А это был большой стимул.

Жиденькое охранение холма, на котором находился раубриттер, было опрокинуто за очень короткое время. Мощный копейщик рыцаря-разбойника все же достал своей глефой[42] одного из рыцарей. Но тот успел увернуться, и ранение получилось пустяковым. Себальд коршуном налетел на копейщика и смахнул ему башку, как головку репейника.

– Раубриттер мой! – громоподобно рявкнул барон, бросая своего жеребца вперед.

Никто не оспорил его право наказать главного злодея. «Копье» раубриттера было повержено, только юного пажа пощадили, и он лежал на земле ничком, покорно обхватив голову руками.

Ландварт и рыцарь-разбойник схлестнулись с железным грохотом. Мечи высекали искры, их жеребцы дико ржали и бесились, становясь на дыбы, и вершина невысокого холма вскоре была вся изрыта лошадиными копытами – словно и впрямь турнирная площадка. Раубриттер покорился судьбе, но будучи отменным воином, сдаваться на милость победителя не желал.

«Все-таки между бароном и этим отщепенцем явно существует кровная вражда», – подумал Себальд, с напряженным интересом наблюдая за поединком. Ведь если раубриттер сразит или ранит барона, то следующим его противником станет он, как ближайший друг хозяина замка. Об этом заявил еще на пиру сам Ландварт.

Но Себальд зря волновался. Барон провоевал полжизни – с того момента, как его возвели в рыцарское достоинство. Он был не менее опытным бойцом, чем Себальд. В какой-то момент он неожиданно бросил меч в ножны и схватился за прикрепленный к седлу моргенштерн[43].

Ландварт быстро соображал и в пылу схватки не мог пропустить миг удачи, которая заключалась в том, что раубриттер остался практически беззащитным (если не считать крепкого панциря испанской работы). Его щит погнулся, а рукоять, за которую рыцарь-разбойник его удерживал, практически оторвалась и держалась на честном слове.

Будь на ногах оруженосец раубриттера, он поднес бы господину запасной щит, но его участь была незавидна. Оруженосец лежал в кустах раненный, и никто не мог поручиться за его жизнь – неистовый Геррик разрубил его доспех, и кровь от страшной раны кропила пожухлую зелень.

Хлесткий удар моргенштерном прекратил схватку. «Утренняя звезда» вспорола панцирь, расколов его как орех, а неуклюжая попытка раубриттера как-то защититься или увернуться не увенчалась успехом.

Он издал короткий крик и упал с коня. Едва его мощная фигура перестала маячить на фоне сражения, наемные солдаты раубриттера и оставшиеся в живых разбойники начали разбегаться – кто куда. Хозяин убит, значит, договор между ним и солдатами утратил силу. Сражаться бесплатно дураков не нашлось.

Но раубриттер был только тяжело ранен. Ландварт слез с коня, подошел к поверженному рыцарю-разбойнику, снял с него шлем и с удивлением воскликнул:

– Барон Вольфгер?! Глазам своим не верю… Чем же я заслужил твою немилость, что ты решил уничтожить меня?

– Ты увел мою невесту Хлодесинду!

Несмотря на тяжелое состояние, раубриттер пылал ненавистью к Ландварту.

– Вон оно что… – Ландварт презрительно ухмыльнулся. – Врешь ты все, Вольфгер-волк! Твоя волчья натура не может прожить ни дня без крови. И мстишь ты мне не из-за бесприданницы Хлодесинды, которая нужна была тебе как вчерашний день, а потому, что я победил тебя на турнире, забрав коня и снаряжение. Вот этого твоя скаредная, мелочная натура и не в состоянии простить. А на большую дорогу во главе шайки разбойников тебя послали твоя беспринципность и жадность. Ведь в деньгах твой род никогда не нуждался.

– Дай мне спокойно умереть… – процедил в ответ сквозь зубы раубриттер. – Пусть нас Господь рассудит… на том свете.

– Туда не нужно торопиться, – ответил барон. – Мой лекарь тебя осмотрит и перевяжет рану. Без помощи тебя не оставят, хотя ты ее и не заслуживаешь. Связаться с отбросами общества! – Ландварт негодующе фыркнул. – Позор!

Раубриттер промолчал. Он закрыл глаза, его бледное до синевы лицо стало отрешенным, а дыхание – прерывистым.

Прибежал лекарь Ландварта. На поле боя его подзывали как обученного пса – с помощью специального свистка, который так сильно верещал, что заглушал шум битвы. Лекаря звали мессир Эббо.

Он был медикусом-практиком, в отличие от многих собратьев по ремеслу, которые в основном занимались изучением и толкованием текстов врачей античности – Гиппократа, Галена и Авиценны. Их произведения заучивались наизусть. Практических занятий, как правило, не было – церковь запрещала пролитие крови и вскрытие человеческих трупов. Лекари на своих собраниях в основном спорили по поводу цитат из трудов знаменитых врачей прошлого, вместо того чтобы приносить практическую пользу больным.

А уж хирурги и вовсе считались ремесленниками. Хирургией в большинстве случаев занимались малообразованные банщики и цирюльники в банях. Они лечили раны и ушибы, вправляли суставы и занимались обязательным кровопусканием, которое считалось панацеей почти от всех болезней.

Мессир Эббо был очень опытным военным хирургом. Через его поистине золотые руки прошли сотни раненых и увечных. Он знал толк в своем деле и не боялся крови. Сноровисто обработав рану барона Вольфгера (обмыв ее крепким вином и наложив целебную мазь), он перевязал его и бодро доложился Ландварту:

– Будет жить! Конечно, при соответствующем уходе. Но недели три в постели поваляется.

– Уход мы ему обеспечим… – На лице барона появилась зловещая улыбка. – Мне он нужен живым.

Император Оттон издал эдикт, в котором говорилось, что схваченных на месте преступления раубриттеров ждет казнь через повешение. Этот вид наказания в Священной Римской империи считался самым позорным. Ведь при повешении душа не может выйти из тела, оставаясь у него в заложниках. К тому же умирать на виселице мучительно и больно.

Никому, даже самому отъявленному негодяю, не хочется, чтобы после казни его тело болталось на виду у всех. А поругание выставлением напоказ было обязательной частью этого наказания. Многие считали, что такая смерть – самое худшее, что может случиться с человеком, и уготована она только предателям. При этом люди обычно вспоминали Иуду, который повесился на осине.

Приговоренный к виселице должен был иметь три веревки: первые две толщиной в мизинец (тортузы) были снабжены петлей и предназначались для удушения. А третья называлась «жетоном» или «броском»; она служила для сбрасывания приговоренного к подножию виселицы. Казнь завершал палач, который бил коленом в живот приговоренного.

Ландварту очень хотелось, чтобы барон выжил. Дабы избежать смерти, а главное – позора для всего рода, Вольфгеру придется здорово раскошелиться, заплатив большой выкуп. А Ландварту деньги были нужны. Он мечтал побыстрее закончить строительство замка и привести в надлежащий вид мосты и дорогу, которая вела в его поместье.

Гости барона были довольны. И попировали, и всласть подрались; что еще нужно рыцарю? К тому же, по случаю победы Ландварт приказал выдать премию кнехтам и накрыть им стол, а гостей снова позвали в пиршественную залу замка.

«О Бог мой!» – мысленно простонал Себальд, глядя на стол, который был еще богаче, чем вчера. Это когда же они доберутся до Кремоны?! А Геррик радовался. Нечасто ему удавалось столь плотно покушать и отведать превосходных вин.

«Как хорошо, что я не убил Себальда в Аахене! – думал довольный сверх всякой меры рыцарь, подвигая свой кубок к виночерпию. – Теперь у меня есть верный друг и надежда поправить свое материальное состояние. А там, возможно, я смогу наконец жениться…»

Радовался и Хаго. Сбылась его мечта – он стал пажом Себальда! Рыцарь был поражен искусством, с которым мальчик обращался с арбалетом. И предложил Хаго свое покровительство и службу. Для юного воришки и наперсника херра Альдульфа теперь следить за рыцарями не составит никакого труда.

День плавно перешел в тихий и теплый вечер. Убитых разбойников уже похоронили в дальнем урочище, но для многих раненых, которым удалось сбежать с поля боя, везение закончилось.

Ближе к ночи в лесу раздался волчий вой; волки вышли на охоту. И не трудно было догадаться, кто станет их добычей. В последние годы по причине многочисленных войн серых хищников расплодилась уйма, и леса они прочистили основательно. Чтобы добыть себе пропитание, волчьи стаи начали нападать не только на одиноких путников, но даже на небольшие купеческие обозы и деревеньки.

Постоялый двор – локанда – неподалеку от Кремоны, где Себальд и Геррик решили расположиться на ночлег, мало отличался от других, встречавшихся рыцарям на пути. Вот только именовался он весьма интригующе – «У боевого петуха». Это была не просто блажь хозяина – на постоялом дворе каждый вечер проходили петушиные бои.

Вообще-то многие постоялые дворы были больше ориентированы не столько на уставших путников, сколько на любителей хорошо выпить и развлечься. Если люди и путешествовали, то обычно их поездки были связаны либо с королевским двором, либо с церковью. Большинство путешественников из простонародья были миссионерами, священниками и пилигримами, которые направлялись к святым местам. В связи с этим постоялые дворы, где путники останавливались на ночлег, стали строились поближе к храмам и монастырям.

Император Карл Великий для отдыха пилигримов создал специальные дома – «госпиции». Смотрители этих убежищ, которые там жили, должны были звонить в колокол в непогоду, при тумане и других капризах природы; выходить на тропу, встречать и провожать путников через особо опасные места.

Госпиции обещали странникам радушный прием, бесплатный хлеб, услуги цирюльника и сапожника, фрукты и орехи из запасов аббатства, нередко госпиталь с постелями для больных и даже освященное место погребения усопших. А если странник не находил приюта, он мог постучаться в любой дом или монастырь и ему обязательно открывали и принимали как гостя.

Монастырская еда была простой, но часто более высокого качества, чем где-либо. Обычно монахи на своих угодьях сами выращивали овощи и разводили скот. На кухне госпиция было больше чистоты и порядка, нежели в частных домах. Кроме того, монахи вели жесткую систему учета продуктов, что сказывалось на стоимости пищи.

Монастыри были рады гостям, принимали путешественников с удовольствием и приветствовали дары. Богатых и знатных усаживали рядом с главным прелатом, а бедняков размещали и кормили в отдельных помещениях. Платы за проживание, как таковой, не было, однако всегда ожидались пожертвования. Часто бывало, что монастырский привратник распоряжался и помещениями для гостей.

Из-за частых войн, жизненной неустроенности и нищеты большое распространение получило не только паломничество, но и бродяжничество. По дорогам постоянно передвигались как сеньоры с вооруженной свитой, представители высшей власти, преследовавшие государственные и личные деловые цели, так и шайки бродяг, состоявшие из поэтов, актеров и певцов. Особые группы составляли люди, путешествовавшие в поисках заработка и с целью обучения наукам и ремеслам. Путешественники перемещались толпами, так как вероятность нападений разбойников была достаточно велика.

Знатные люди и дамы ездили в основном в крытых повозках или верхом, имея при себе запасных скакунов для смены их в дороге. Нередко богатые сеньоры этим злоупотребляли и брали с собой слишком много животных. Такие табуны сильно разбивали дорогу, и Оттону пришлось издать указы, которые ограничивали количество лошадей.

Со временем бесплатные приюты уже не вмещали всех путников, поэтому начали появляться частные постоялые дворы. К тому же Священная Римская империя с некоторых пор начала славиться великолепными ярмарками: во Франции – в Сен-Дени и Труа, в Италии – в Ферраре и Павии, в германских княжествах – в Кёльне, Майнце, Шлейре… И по дорогам стали передвигаться не только путешественники, но и многочисленные купеческие обозы, а также мелкие торговцы.

Однако в частных постоялых дворах уже приходилось за все платить, иногда немало. Особенно в опасных местностях, где шалили банды грабителей и разбойников. Оставаться на ночь без защиты охранников постоялого двора – верная гибель или разорение.

Клиенты постоялого двора «У боевого петуха» спали вповалку на сенниках, разложенных прямо на полу одной большой комнаты. Каждый ел то, что у него было с собой, либо покупал что-либо съестное у хозяина постоялого двора. Естественно, при постоялом дворе была и таверна, место шумных попоек. Разве можно представить Италию без вина?

Но для рыцарей хозяин все-таки нашел небольшую комнатку; правда, ни оруженосец Геррика, ни Хаго в ней не поместились. Им пришлось коротать время вместе с труппой бродячих актеров, столь шумной, что Хаго не выдержал гама и покинул общую комнату, надеясь вернуться туда, когда они отойдут ко сну.

Что касается оруженосца Геррика, которого звали Горст, то он уснул сразу, едва его щека прикоснулась к сеннику. Как и рыцарь, он побывал в разных передрягах, поэтому путем несложных размышлений вывел для себя простую солдатскую истину – в здоровом теле здоровый дух, который не может появиться, если будешь мало спать. Лучше хорошо выспаться на голодный желудок, нежели, объевшись, уделить сну не больше часа. Поэтому он старался поспать при любой возможности, даже в ущерб аппетиту, а громкие разговоры пьяненьких актеров для него были тоньше комариного писка.

Какой-то шум на заднем дворе привлек внимание Хаго. Любопытный, как все мальчишки, он мигом сбросил с себя сонное, вялое настроение, и поторопился присоединиться к постояльцам, которые с увлечением наблюдали за петушиными боями.

Мальчик был большим любителем этого зрелища. В Аахане он всегда ходил на петушиные бои, которые проводились большей частью тайно. Власти столицы Священной Римской империи попытались запретить это любимое народом зрелище из-за того, что некоторые особо азартные любители петушиных боев проигрывали на ставках целые состояния. Но с таким же успехом можно было запрещать ветру крутить крылья мельниц.

Окрас петухов был самым разным – светло-соловым, темно-красным, с пером черным, дымчатым и даже голубым. Для петушиного боя устраивали арену – круглый навес в диаметре до шести локтей и в высоту около двух. Пол арены был песчаным. Вокруг нее размещались места для зрителей.

Точно такая же арена была сооружена и на постоялом дворе. Только места возле нее большей частью были стоячими; уж больно много народу толпилось вокруг арены, потому что, кроме постояльцев, посмотреть петушиные бои приходил и местный люд.

Перед боем зрители делали ставки на бойцовых птиц. Востроглазый Хаго заметил, что хозяин одного из петухов, которому предстояло драться, достал его из клетки и втихомолку произвел над ним какие-то манипуляции.

Юный хитрец ухмыльнулся – знакомая история… Некоторые ушлые владельцы бойцовых птиц смазывали своему петуху перед боем перья на шее деревянным маслом и слегка посыпали перцем. Этот прием раззадоривал птицу, а затем помогал сразить противника. Другой петух не мог схватить клювом за перо намазанного маслом и посыпанного перцем соперника, поэтому наносил слабые удары, а затем начинал чихать и оставался побежденным.

Петухи дрались четырьмя различными способами. Одни бросались на противника прямо, без уверток, и бились грудью в грудь. Они подпрыгивали и долбили клювом, пока один из них не начинал тяжело дышать, слабел и в конечном итоге убегал с арены. Другие петухи (их называли «кружастыми») бегали по кругу, гоняя и кружа своего противника, а затем неожиданно на него набрасывались, наносили удары и добивали.

«Посылистые» петухи били противника сзади, наскакивая на него и ударяя клювом по голове. Если его удары были ловки и сильны, то он побеждал противника.

А были еще петухи и «вороватые» – самые ушлые. Вороватый петух, обменявшись раз-другой ударами с противником, начинал лезть под него, прячась и подставляя под удары свой хвост; он старался схватить противника за перо и нанести ему удар в зоб. В конечном итоге его соперник выдыхался, поэтому «вороватый» практически был непобедимым в петушином бою.

После боя окровавленных петухов обливали теплой водой, израненную голову смачивали вином, раны сшивали шелком, лапы умащивали целебными маслами и кормили очень хорошо. Тем не менее петухи от боев нередко заболевали различными болезнями, принося своим хозяевам большие огорчения, так как боевые птицы с хорошей выучкой стоили очень дорого.

Хаго не стал лезть в толпу, чтобы приблизиться к арене. Он нашел более удобное место для наблюдения – забрался на корыто, с которого поили лошадей. Со своего насеста при свете факелов он хорошо видел все, что происходило на арене, и был в состоянии разглядеть всех любителей острого зрелища. В какой-то момент Хаго вздрогнул и покрепче схватился за шест с крючками, на которые подвешивали деревянные бадейки. Ими наливали воду в корыто.

В толпе он разглядел двух человек, присутствие которых на постоялом дворе стало для него полной неожиданностью. Он узнал их! Это были подручные херра Альдульфа, исполнявшие его коварные замыслы. Они могли проникнуть куда угодно, а убить человека им было легче, нежели высморкаться.

Их звали Бамбер и Вим. Первый, черный, словно галка, был высоким, худым и тонким как шест, а второй, с ярко-рыжими кудрями, – кряжистым, с кулачищами размером с боевой молот. На лице Бамбера, которое было землистого цвета, никогда не появлялась улыбка, а выражение неподвижных глаз цвета перезревшей сливы было таким страшным, что мамки старались увести от него детей подальше.

Что касается Вима, то создавалось впечатление, что он законченный идиот, хотя это было совсем не так. Его бессмысленный тупой взгляд становился вполне человеческим, когда он садился за стол и принимался за еду. А ел и пил он за троих. На голове Вима были не волосы, а настоящее воронье гнездо. Да и сам он смахивал на обезьяну из-за повышенной мохнатости.

В общем, парочка была еще та. Бамбер обычно пользовался острым ножом, чтобы отправить на тот свет очередного бедолагу, на которого указал патрон. Но просто убить – для него было мало. Он буквально потрошил свои жертвы. А Вим был душителем. Сомкнув свои лапищи на горле несчастного, он наслаждался каждым его судорожным движением, с садистским удовольствием наблюдая, как на его глазах вытекает по капле чужая жизнь.

Испуганный Хаго не знал, что ему делать. Конечно, Бамбер и Вим были посланы херром Альдульфом не для того, чтобы убить его. Отнюдь. Они всего лишь надзирали за ним. Мало того, эта парочка могла вмешаться и помочь ему, когда станет совсем туго. В этом Хаго совершенно не сомневался. Слишком большой куш мог отвалиться скупщику краденого, если дельце выгорит. Поэтому он и послал этих бандитов вслед Хаго – для подстраховки.

Но с другой стороны, ему такие «телохранители» были только обузой. Знать, что за каждым твоим шагом наблюдают недобрые глаза, горше не придумаешь. У него пока все идет даже лучше, чем он надеялся, и подручные херра Альдульфа могут ему только помешать. Хорошо бы от них избавиться… Но как?

Хаго всегда отличался сообразительностью и быстротой мысли. Немного подумав, он успокоился, и на его довольно миловидном лице в россыпях рыжих веснушек появилась хитрая улыбка. Юный воришка принял решение. Оно пришло к нему как озарение, и в голове тут же созрел план.

Какое-то время Хаго наблюдал за неразлучной парочкой убийц, которые с увлечением глазели на дерущихся петухов, а затем кивнул, соглашаясь сам с собой, спрыгнул со своего насеста и, кое-что быстро приготовив, шустро ввинтился в толпу.

Он знал, что главным «казначеем» парочки был Вим. Это у него висел на поясе увесистый кошелек с монетами, которые щедро отсыпал им на дорогу скупщик краденого. И впрямь, редко кто из самых искусных воров отважился бы позариться на деньги Вима. Мало того, что он был здоров, как бык, и мог просто сломать любого злодея, так еще Вим обладал превосходной реакцией, несмотря на свои габариты, и тонким чутьем. Даже приближаться к нему с дурными намерениями было опасно. Но только не для Хаго.

Накинув на голову капюшон, чтобы его не узнали, он протолкался к бандитам, на какое-то мгновение вошел в соприкосновение с Вимом, – и был таков. Его больше не интересовали перипетии петушиных боев. Хаго, довольный собой, поторопился вернуться в здание постоялого двора, где присоединился к актерам, которые разучивали роли новой постановки.

В Кремоне намечалась ярмарка, – конечно, не такая многолюдная, как в больших городах империи, но все же, – и бродячие лицедеи мечтали хорошо поживиться от щедрот благодарной публики.

Бродячих актеров вполне можно было назвать душой народа. Всегда и во все века они выступали против власти, которая боролась против них, иногда чрезвычайно жестоко. Вагантов[44] нередко отправляли на костер или вырывали у них языки. Церковь даже запрещала хоронить лицедеев в освященной земле наряду с самоубийцами, что считается в христианстве самым тяжким грехом.

Однако вольный дух творчества был неистребим. В последнее время странствующих комедиантов даже начали допускать (правда, очень редко) во дворцы. В Священной Римской империи благодаря Оттону допускалась некоторая степень вольнодумства. Разнообразные пьески, мастерски написанные, позволяли бродячим актерам выступать и перед народом, и перед власть имущими.

«Чудно…», – думал восхищенный Хаго, наблюдая за ужимками лицедеев, которые при свечах разыгрывали перед ним, единственным зрителем, блестящее представление. Что касается оруженосца Горста, то он спал как убитый. Его мог разбудить разве что глас Господний, призывающий на Страшный суд, или сердитый оклик господина.

А в это время Бамбер и Вим ссорились едва не до драки. Бамбер даже схватился за свой знаменитый нож палача, а Вим вооружился дубинкой.

Причина выяснения отношений была весьма серьезной. После того как закончились бои, мрачный Вим, который проиграл заклад, полез в кошелек, дабы расплатиться, отдав несколько монет устроителю захватывающего зрелища, и с ужасом обнаружил, что в кошельке вместо золота и серебра лежат обычные камушки! Это было непонятно и невероятно.

И только хорошо присмотревшись, Вим сообразил, что кошелек чужой, а его «казну» прибрал к рукам искусный вор. Он так ловко подменил кошелек, срезав кожаные шнурки, которыми тот был привязан к поясу (притом под плащом!), что Вим ничего не почувствовал. А как почувствуешь, если по весу оба кошелька были почти одинаковы.

Теперь у бандитов возникла большая проблема – где взять деньги на дорогу. У Бамбера в тощем кошельке лежало полсотни пфеннигов на мелкие расходы, но что толку? В Италии все было очень дорого из-за неурожая; здесь даже хлеб пекли не из пшеницы или ржи, а из растертого в порошок миндаля.

Он, конечно, получался вкусным, но не всем по карману. В конечном итоге бандиты помирились и пошли в таверну заливать свое горе крепким и недорогим итальянским вином для простолюдинов, где заказали две пузатые бутылки-фиаски, каждая вместимостью в один канна…[45]

Следующий день был самым обычным в череде дней, которые остались за спиной путешественников. Тем не менее Себальд чувствовал волнение. Как встретит его епископ? Лиутпранд был весьма странной личностью, и уговорить его, тем более обмануть, предложив себя и Геррика в качестве телохранителей, представлялось нелегкой задачей.

Родился Лиутпранд в Северной Италии в 920 году. Он был выходцем из лангобардской фамилии, его отец считался приближенным короля Италии Гуго. В 927 году отец ездил послом к ромеям для укрепления связей нового короля с империей, но по возвращении в Италию умер, оставив Лиутпранда ребенком. Мать вышла вторично замуж, и ее муж имел при дворе большое влияние, а Гуго за хороший голос взял Лиутпранда в капеллу.

Когда Гуго был изгнан из Италии в 945 году, семья Лиутпранда вместе со многими другими аристократами приняла сторону его более счастливого противника Беренгария II, а отчим молодого человека успел даже устроить пасынка секретарем короля. Беренгарий II обнаружил такое доверие Лиутпранду, что отправил его в 949 году послом в Константинополь.

Но вскоре Лиутпранд, поссорившись с новым королем, бежал из Италии в Германию ко двору императора Священной Римской империи. В 963 году, когда папа Иоанн XII объединился с сыном Беренгария Адальбертом и затеял заговор против Оттона, Лиутпранд вместе с императором отправился в Рим, где принял участие в тайном собрании епископов. Результатом этого собрания стало низложение папы 4 декабря 963 года, а затем и суд над ним.

После этого его сделали епископом Кремоны (еще при Беренгарии он получил звание дьякона Павийской церкви). Лиутпранд всецело посвящал себя делам своей новой епархии, по-прежнему оставаясь близким лицом к императору Оттону…

Себальд ехал, не обращая внимания на Геррика, которой балагурил практически без умолку. Рыцарю из Вайсенбурга все было интересно: и деревушки вдоль дороги, и стада овец, пасущиеся на лугах, и крестьяне, которые везли на городской рынок на продажу птицу, рыбу, фрукты на повозках, степенно топая рядом. Иногда он и вовсе оживлялся, когда их обгоняла повозка с бархатными занавесками, из-за которых выглядывала обладательница прелестного личика. В таких случаях Геррик гордо выпрямлялся в седле и его взгляд становился орлиным.

Дороги, по правде говоря, были скверными. Построенные во времена римской империи или вновь проложенные, они оставались без присмотра. К тому же они были настолько узкими, что больше напоминали тропы, а зимой или в дожди они и вовсе становились непроезжими.

Мосты в большинстве случаев были построены монастырями, а не правителями, поэтому въезжать на них приходилось с большими осторожностями – а ну как провалится. Обычно они возводились арка за аркой, по мере накопления средств, и часто оставались недостроенными. Поэтому небольшие реки приходилось преодолевать вброд.

Рыцари знали, что в более-менее сносном состоянии поддерживались всего две дороги, проложенные ранее римлянами, которые связывали Северную Европу с Италией. Первая шла из Аугсбурга через Тааль на Этш, к Вероне, вторая выходила из Брегенца через Хур и тянулась к берегам озера Комо, а затем к Милану. О них заботился сам император Оттон, чтобы его армия могла совершать быстрые переходы. Но эти дороги остались в стороне, и Себальд с Герриком полностью прочувствовали на своей шкуре все «прелести» бездорожья.

На улицах в городах не было тротуаров, а чтобы отводить дождевые воды от оснований домов, мостовым придавали вогнутый профиль, и улица напоминала большой желоб.

Кремона, расположенная у левого берега реки По, встретила путешественников нестерпимой жарой. Они сильно изголодались, поэтому постарались как можно быстрее найти таверну, где можно было спрятаться от палящих лучей солнца и набить желудки. Это желанное заведение находилось неподалеку от строящейся колокольни – кампанилы. Если судить по фундаменту и мощным стенам из красного кирпича, это сооружение должно было стать просто громадным.

Похоже, весело перекликающимся каменщикам, работающим на лесах, жара была нипочем. Возможно, потому, что наверху дул легкий ветерок.

Зато внизу царил сущий ад. Рыцари не стали заходить в душное помещение таверны, а расположились в тени раскидистой сикоморы. Как появилось в Кремоне это восточное дерево, можно было только гадать. Возможно, саженец сикоморы привезли купцы. Или матросы. Ее ствол был густо облеплен созревающими плодами, которые, по утверждению немало попутешествовавшего Себальда, были очень вкусными. Они напоминали фиги.

Им подали зайчатину под красным пивом, очень неплохое вино и «торроне» на десерт – смесь жареного миндаля с медом и каким-то вкусными специями. Рыцари и их оруженосцы дружно набросились на еду, и вскоре от двух зайцев остались лишь обглоданные кости.

Попивая с удовольствием охлажденное вино и закусывая «торроне», Себальд с интересом рассматривал дома Кремоны с покатыми терракотовыми крышами, благо таверна находилась на небольшой возвышенности, и вид перед ним открывался поистине сказочный. В его душе царили спокойствие и умиротворение, – наконец они прибыли к месту назначения! – чего нельзя было сказать про Хаго.

Юный воришка, а теперь паж рыцаря, не находил себе места от волнения. Он, как и его господин, глазел по всем сторонам. Только его совсем не интересовали архитектурные красоты города. Он выискивал в толпе бандитские физиономии подручных херра Альдульфа. Но их нигде не было видно, и мальчик постепенно успокоился.

Пощупав увесистый кошелек у пояса, он злорадно ухмыльнулся. Если и могли случиться какие-либо затруднения у бандитов в пути, то отсутствие средств было главным. Хаго понимал, что Бамбер и Вим, конечно же, пополнят свою казну, ограбив кого-нибудь по дороге, поэтому он молил Деву Марию, дабы она примерно наказала негодяев – чтобы их поймали и заключили в темницу.

Кошелек Вима предусмотрительный Хаго давно выбросил (он был меченым) и прикупил у бродячего торговца другой. Так что если он встретится с соглядатаями скупщика краденого, они не смогут уличить его в краже.

Отобедав, рыцари двинулись дальше – искать постоялый двор. Для небольшой Кремоны это была проблема – город находился в стороне от путей, по которым передвигались паломники и купеческие обозы. В конечном итоге они оказались на небольшой площади, где в этот момент разворачивалось интересное зрелище.

Там стояла объемистая бадья, высотой в человеческий рост, наполненная нечистотами. Над ней была подвешена деревянная клетка, в которой находился человек. Клетка имела лишь один выход – через дно. Человек внутри нее был упитанным, в годах, и явно не обладал большой физической силой. Он изо всех сил цеплялся за прутья клетки, с ужасом глядя вниз, где в бадье пузырилось забродившее дерьмо.

Вокруг бадьи толпился народ и с нескрываемым злорадством веселился, отпуская в адрес бедолаги соленые шуточки.

– Кто этот человек? – спросил Геррик у прилично одетого сеньора, который тоже зубоскалил, хотя и старался соблюдать приличие.

– Пекарь, – коротко ответил тот.

Оглянувшись и увидев, кто задал вопрос, он с почтением добавил:

– Мессир…

– За что его так?

– Был чересчур хитрым и жадным. Он отбеливал мелом и костной мукой ржаной и овсяный хлеб, выдавая его за пшеничный. Теперь этот негодяй сначала искупается в дерьме, а затем заплатит большой штраф.

Себальд с пониманием кивнул. Пшенице, выращивание которой требовало немалого труда и при этом не сулило больших урожаев, крестьяне стали предпочитать другие зерновые – более стойкие и надежные: рожь, ячмень, овес, полбу, спельту, просо, сорго… Раньше их использовали для подкормки скота, но теперь таким хлебом кормили крестьян и прочий работный люд. Пшеничный хлеб предназначался для господ и был предметом роскоши.

Бывший монастырский послушник невольно улыбнулся, вспомнив случай из своей монашеской жизни. Как-то обитель навестил епископ, который исполнял обет покаяния. На виду у всех он ел наихудший хлеб – овсяный, и, чтобы не впадать в гордыню, выставлял напоказ свои лишения. А сам тайком ел пшеничный.

Но самым печальным было то, что от ржаного и овсяного хлеба люди заболевали «огнем святого Антония»[46]. Болезнь нередко разрасталась до размеров эпидемии, особенно в неурожайные, голодные годы, когда с полей собирали все, что более или менее походило на злаки, и зачастую раньше положенного срока. В большинстве случае от «огня» святого Антония люди умирали.

– Это еще ничего, – снисходительно сказал Геррик, который услышал разговор Себальда с сеньором. – В моем городишке к этим вредным для здоровья отбеливающим средствам в хлеб один ушлый пекарь запекал сушеных мух в качестве изюминок.

– И что?

– А, пустяки… – беспечно отмахнулся Геррик. – Просто мы устроили на него охоту, как на дикого кабана – с собаками и загонщиками. Полдня бегал, пока не изловили.

– Вы его прикончили?

– Зачем? Мы ведь не звери. Псы слегка помяли нашу «дичь», а затем слуги раздели мошенника догола, вымазали маслом, покатали в перьях и пустили по городу прогуляться, для большей прыти стегая его нагайками.

– Не по-божески это… – ханжеским голосом сказал Себальд, едва сдерживая смех.

В этот самый момент изрядно уставший пекарь наконец выпустил прутья клетки и плюхнулся в зловонную жижу. Толпа удовлетворенно взревела, и люди начали расходиться, чтобы не нюхать миазмы, исходившие от бадьи. За ними поторопились и рыцари.

Локанда Кремоны называлась без особых затей – «Taberna perpetua»[47]. Оказалось, что постоялый двор был один на весь город. Но, похоже, рыцарям везло.

Когда они подъехали к двухэтажному зданию постоялого двора, оттуда в этот момент два дюжих молодца выбрасывали двух постояльцев вместе с пожитками. Судя по разговорам, все свои деньги незадачливые путешественники пропили в таверне и проиграли, и платить за жилье им было нечем. Позади слуг торчал хозяин постоялого двора, который ругался нехорошими словами, среди которых «грязные свиньи» были наиболее ласковыми.

Завидев рыцарей, он хотел было скрыться внутри помещения, но Геррик преградил ему дорогу своим конем.

– Любезнейший синьор, нам нужны две комнаты! – сказал он с мягкой улыбкой на изрядно обветренном востроносом лице.

– Мессиры, мне нечего вам предложить, – неприветливо буркнул хозяин постоялого двора. – Все комнаты заняты.

– Разрешите вам не поверить, – вступил в разговор Себальд, строго сдвинув брови. – Мы прибыли в Кремону по приглашению его преосвященства епископа Лиутпранда. Поэтому извольте предоставить нам приличное жилье!

Хозяин постоялого двора в отчаянии поднял руки к небу и забормотал под нос что-то малопонятное, при этом вспоминая всех святых. А затем решительно сказал:

– Ладно, мессиры, будут вам комнаты! Но плату за постой наперед!

– А что так? – поинтересовался Геррик. – Вы не верите благородным рыцарям?

– Что вы, мессир!? Конечно верю. Но моя локанда – не монастырская госпиция, где все бесплатно. А те сеньоры, – между прочим, весьма состоятельные! – которых только что вынесли на улицу мои слуги, решили пожить у меня на дармовых хлебах в свое удовольствие. Я с такими постояльцами по миру пойду!

– Понятно. Держи… – Себальд достал из кошелька безант и бросил его хозяину постоялого двора.

Тот поймал монету с потрясающей ловкостью, попробовал на зуб и с удовлетворением осклабился.

– Милостивые господа! Покорно прошу! – Он сделал на удивление грациозный для его тучной фигуры реверанс в сторону входной двери. – Что стоите, болваны?! Отведите лошадей в конюшню! – набросился он на слуг, которые с интересом наблюдали за разговором хозяина с рыцарями, готовые вмешаться в любую минуту.

Они были вооружены длинными тесаками и в случае заварушки могли представлять большую опасность. Судя по шрамам и дерзким выражениям лиц, это были немало повидавшие на своем веку отставные солдаты.

Видимо, идти им было некуда, – военные действия нередко стирали начисто небольшие деревеньки; да и городам доставалось – и хозяин постоялого двора приютил их в качестве охранников. Себальд совершенно не сомневался, что слуги по приказу своего господина могли напасть даже на рыцарей – судя по тому, как они весьма бесцеремонно обошлись с богато одетыми должниками, явно происходившими не из низов общества.

– Меня зовут Лука. Мессиры, скоро ужин, я вас приглашаю… – тараторил возбужденный хозяин постоялого двора, воодушевленный щедрой платой. – У меня есть превосходное вино! Уверяю, вам пить такое еще не приходилось. Божественный нектар! По вечерам в таверне собирается приличная публика, и если хотите испытать судьбу, то Бог вам в помощь. Музыка, разные игры, наконец, красивые женщины… развлечений вам хватит до утра!

– Покорно благодарим, – сдержанно сказал Себальд. – Но для начала нам нужно умыться и отдохнуть с дороги.

– Всенепременно! Джустина, где ты запропастилась, чертовка?

Откуда-то из глубины двора появилась худощавая, смуглая девушка с огромными черными глазищами. Она так глянула на Себальда, что тот обмер. «Чур меня! – подумал он и едва не перекрестился. – Ведьма! Истинно говорю…»

– Отведи господ в их комнаты. Да-да, те, что освободились! Только приберись там хорошенько. Да быстрее поворачивайся! Мессиры желают отдохнуть перед ужином.

Рыцари поднялись вслед за Джустиной на второй этаж, она быстро подмела пол, поменяла постель, застелив ее чистым покрывалом, и была такова. Комната рыцарям досталась просторная, светлая, чего нельзя было сказать про Хаго и Горста; их определили в крохотный чулан с одним-единственным окошком под потолком. Но уставшим путникам было не до смотрин своих жилищ.

Спустя недолгое время они уже спали как убитые.

Тот-Джехути стоял на ступеньках недавно построенного храма своего престольного города Хут-Ка-Птах[48], которые сбегали прямо к воде, и прислушивался к шуму Приносящей Ил. Раннее утро повеяло долгожданной прохладой, и строгое лицо гиганта ласкал легкий ветерок. Правителя Та-Кемет редко кто видел смеющимся; разве что жена Сешат, верная подруга и помощница во всех его деяниях. Ее почитали как божество, а как иначе, если Сешат – супруга самого Тота?

Правитель обратил на нее внимание, когда она была совсем юной. Его поразил рост девушки – она была выше всех придворных прелестниц на голову. Разобравшись в ее родословной, Тот узнал, что ее прадедом был один из тех, кто прибыл в Та-Кемет из гибнущей Атталанты. Это обстоятельство повлияло на решение правителя, привычного к случайным связям с женщинами, взять Сешат в законные жены.

Она была очень красива и чрезвычайно умна и вскоре стала ближайшей помощницей Тота. Он дал ей мудрость Атталанты и поставил руководить огромным архивом «Дома жизни», в котором хранились уникальные рукописи жрецов Атталанты и богов. Сешат записывала на листьях священного дерева «шед» деяния своего господина, и кроме того, во главе сонма писцов занималась подсчетом военных трофеев, пленных, даров и дани.

В последние годы у нее появился талант зодчего, и она начала заниматься составлением строительных планов и покровительствовать подрядчикам, сооружавшим великолепные храмы и дворцы.

А еще Сешат любила животных. Казалось, что она понимает их язык. Ее ручная пантера бегала за ней словно котенок, исполняя малейшие прихоти своей хозяйки. Наблюдать со стороны за их общением было чрезвычайно занятно.

Правитель Та-Кемет был встревожен. Наступило первое время года – «ахет», когда Приносящая Ил разливалась на четыре месяца, а река все еще молчала и неспешно несла свои тихие воды в низовье. Все сельскохозяйственные и земледельческие работы уже прекратились, и народ Та-Кемет начал готовиться к длинным праздникам. Днем по реке плыли украшенные разноцветными лентами и букетами цветов суда – большие и малые, а по вечерам люди веселились и славили богов за то, что они милостивы к ним.

Обычно во время «ахет» велись строительные работы по восстановлению и возведению пирамид и гробниц, а также храмов. Благодаря древней технике Атталанты, огромные сооружения строились быстро, не так, как до появления в Та-Кемет морских скитальцев, утративших родину, погрузившуюся в пучину Океаноса. В те древние времена по приказу правящих страной богов надсмотрщики пригоняли тысячи пахарей и ремесленников, которые вынуждены были гнуть на строительстве спины от зари до зари, надрывая себе жилы и теряя здоровье.

Тот прислушался. Жрецы храма, встревоженные задержкой половодья, пели гимн в честь разлива Приносящей Ил:

«Почему задержался Хапи? – тревожился Тот. – Никак не выберется из своей пещеры? Ленивый толстяк!»

Хапи – «Единственно текущий» – был богом Приносящей Ил (которую иногда называли его именем) и покровителем урожая. А еще Хапи именовали «Повелителем рыб и птиц болотных», «Повелителем реки, несущей растения». Хапи изображали толстяком с синей кожей и большим животом в одной набедренной повязке, приносящего дары богам. А иногда Хапи и вообще рисовали в образе священного животного богини-матери Та-урт – бегемота.

Он был, пожалуй, старше всех богов, его считали отцом небожителей. Хапи дружил с Гебом, богом Земли, и Непером – богом зерна. Он жил в пещере возле одного из источников Приносящей Ил, сибаритствуя и отсыпаясь, что было неудивительно – работать четыре месяца сутки напролет нелегко…

У ног правителя плеснула волна; он глянул на водомер и с удовлетворением улыбнулся. «Ахет» пришел! Наконец послышался и долгожданный рокот, который предшествовал разливу Приносящей Ил. Это с верховьев, преодолевая пороги, надвигалась высокая волна. Мысленно извинившись перед Хапи за непочтительность, Тот-Джехути не пошел в храм, чтобы продолжить обучение Просвещенных, а направился на псарню. Там его ждали недавно рожденные щенки-волкодавы.

Злобные псы ростом с осла были личными телохранителями правителя Та-Кемет. Они сопровождали его в воинских походах и на охоте. С некоторых пор их стали использовать для защиты стада. Располагаясь на возвышенностях для лучшего обзора охраняемой территории, псы зорко следили за хищными зверями, которые всегда шли вслед за гуртом одомашненных животных. Скот был главным богатством кочевников Та-Кемет, а главным врагом скота были даже не львы и леопарды, а волки.

Ничто – ни воинское мастерство, ни охрана – не могло спасти стадо от волков. Только исполинские волкодавы, которым были не страшны степные хищники. Два пса в защитных ошейниках, покрытых бронзовыми шипами, могли растерзать даже льва, не говоря уже о других зверях.

Пастухи не могли нарадоваться поистине царским подарком правителя Та-Кемет и дорожили волкодавами больше собственной жизни. Каждый взрослый пес мог свободно сражаться с четырьмя волками.

Достаточно было волкодаву подать голос, и хищники торопились ретироваться. Волки обычно нападали только в том случае, если были уверены, что нет силы, которая может их покалечить. Целая стая волков, конечно, с одним волкодавом могла справиться, но не без серьезных потерь. А этого хитрые и благоразумные хищники не любили.

Правителя Та-Кемет встретил начальник псарни, которого звали Нехи. Он склонился перед ним в низком поклоне, но не стал падать ниц, как это было положено. Так наказал Тот-Джехути. Начальник псарни был очень сведущим человеком в своем деле. Это он отыскал где-то в горах страны Нуб этих псов и убедил правителя создать государственную псарню. Тот-Джехути испытывал к нему благодарность, потому как лучше и надежней друзей, чем его личные псы, нельзя было сыскать во всем белом свете.

– Как щенки? – спросил Тот.

– Время кормежки, повелитель…

– Веди! – оживился Тот-Джехути.

Щенки уже изрядно подросли, и молока матери им стало не хватать. Поэтому их прикармливали, притом из деревянных мисок, отделанных внутри волчьей шкурой. С юных клыков щенков приучали воспринимать запах волка, как пищу, поэтому у взрослых волкодавов не было никакого страха перед хищниками. На псарне были и другие миски – обитые львиными и леопардовыми шкурами. Но их применяли, когда псу исполнялся год.

Немного повозившись со щенками, довольный Тот пошел в Большой Дом или Пер-о – свой дворец, где должен был состояться прием иноземных послов. Несмотря на высочайший сан, правитель Та-Кемет был босым, хотя, конечно, у него имелись сандалии. Тот любил ощущать подошвами босых ног ласковое прикосновение Геба, божественного правителя Та-Кемет и бога Земли.

Внешний вид дворца, в особенности фасад, повторял формы гробниц умерших богов. Гробница считалась домом усопшего в его загробной жизни, поэтому она была похожа на жилище правителя в земной жизни. Стену дворца разделяли уступы с фигурными зубцами поверху и украшали барельефы и орнаменты. Они рассказывали своим художественным языком о победах Тота-Джехути. Территорию дворца четырехугольной формы окружала крепостная стена с башнями. Ворота были оббиты полированными бронзовыми пластинами и сверкали на солнце так ярко, будто там по меньшей мере был вход на небеса.

За долгое время существования Та-Кемет при дворе сложился строгий этикет, следование которому было обязательным для всех. Называть правителя по имени никому не разрешалось. Придворные обозначали его безличным «Они» и «довести до Их сведения». Были и другие выражения, которыми щепетильный придворный мог пользоваться, говоря о своем божественном владыке. Это не очень нравилось Тоту-Джехути, привыкшему к воинской простоте, но древний обычай, заведенный Первыми богами, он нарушать не хотел.

Для каждой потребности его царственной персоны имелся специальный придворный вельможа, который носил соответствующий титул. В покоях правителя толпилась небольшая армия изготовителей париков, сандальных мастеров, парфюмеров, прачек, белильщиков и хранителей царского гардероба. Что касается наряда Тота-Джехути, то он не просто превосходил роскошью одеяние сановников и высших военачальников армии – ему надлежало соответствовать его божественной сущности.

Он никогда не появлялся с непокрытой головой и даже в семейном кругу носил парик. Волосы Тот стриг коротко, чтобы носить разные парики, самый простой из которых – круглый с диадемой, закрепленной сзади, и спускавшимися на затылок подвесками. Диадему обвивал золотой урей – кобра, чья голова с раздутой шеей поднималась над серединой лба. Парадным головным убором была двойная корона, похожая на удлиненную ступку. Кроме того, Тот-Джехути охотно надевал, особенно во время военных парадов и на войне, изысканный и простой синий шлем с уреями и с двумя лентами на затылке.

Накладной бороды, сплетенной в косичку, которую носили боги, у Тота не было. Он завел себе обычную бородку. Его набедренная повязка была гофрированной. Она придерживалась широким поясом с металлической пряжкой, с превосходно исполненными иероглифами спереди и бычьим хвостом сзади. Иногда к поясу подвязывали передник в форме трапеции. Он был целиком сделан из драгоценного металла. С обеих сторон передник украшали уреи, увенчанные солнечными дисками.

Завершали это убранство драгоценности и украшения. Тот-Джехути носил самые различные ожерелья: нанизанные на шнур золотые пластинки, шарики, бусины с плоской застежкой сзади, от которой спускалась очень красивая золотая кисть из цепочек с цветами. Эти ожерелья весили немало, но гигант их тяжесть не ощущал.

Кроме того, Тот подвешивал на шею на двойной золотой цепи нагрудное украшение в форме фасада храма и надевал три пары браслетов: одну – на предплечья, вторую – на запястья, третью – на щиколотки. Иногда он накидывал длинную прозрачную тунику с короткими рукавами и таким же прозрачным поясом, завязанным спереди…

Прием длился недолго. Послы Та-Неджер[49] – Земли богов – были обыкновенными торговцами, которые доставили в Та-Кемет свои товары. Торговля с Та-Неджер шла бойкая, несмотря на большие расстояния. Тот-Джехути старался по мере возможности способствовать развитию отношений с Та-Неджер, посылая туда свои караваны.

Возвращаясь, купцы привозили красное и черное дерево, благовония, в том числе очень дорогой ихмет[50], черную краску для глаз придворных модниц, слоновую кость, золото, ручных обезьян, шкуры невиданных животных и рабов. А важнейшим товаром была душистая смола[51], без которой не обходилось ни одно богослужение, и деревья, на которой она водилась.

И главное – Та-Неджер считалась колыбелью богов Та-Кемет. Только поэтому правитель снизошел до встречи с торговцами, тем самым высказав им благосклонность и отдав дань уважения своим предшественникам.

Тот-Джехути, как мог, способствовал этой торговле. Он постарался сделать торговый путь в Та-Неджер удобным и не слишком утомительным. Были найдены неизвестные ранее оазисы, в которых купеческие караваны могли отдохнуть после нелегких странствий по пустыне. Кроме того, по пути следования было построено множество водоемов в вади – руслах пересохших рек. Несколько позже по указу правителя мореплаватели освоили дорогу в Земли богов и по воде.

Торговцы Та-Кемет доверху нагружали свои суда изделиями ремесленников – оружием, украшениями, зеркалами, различными тканями, а в глиняных кувшинах везли вино. В обратный путь с некоторых пор крупные торговые суда стали загружать каменными блоками, которые шли на строительство храмов и пирамид. За камень, который отсутствовал в Та-Кемет, государственная казна щедро расплачивалось с купцами.

Освободившись от своих государственных обязанностей, Тот-Джехути решил подкрепиться, прежде чем направиться в Храм Истины, где с утра томились в ожидании его ученики, будущие Посвященные. Первым делом он отведал напиток, который продлевал молодость. По крайней мере, так думали повара.

Правитель не стал их разубеждать. Ему просто нравился его вкус. Напиток бодрил и вызывал аппетит. Он состоял из нескольких яиц, смешанных с растопленным медом и свежим виноградным соком. Затем в эту смесь вливали прокипяченное вино и взбивали до образования пены. А под конец добавлялись зерна граната.

Затем ему подали гуся, зажаренного с чесноком и политого кисло-сладким виноградным соусом, тушеную говядину со специями, которая была самым дорогим мясом в Та-Кемет, огромную рыбину, зажаренную на вертеле, отварную фасоль, лук-порей, а также обязательный мед, без которого не обходилась ни одна трапеза. На десерт правитель получил великолепную дыню, свежий инжир и гранат.

Все это Тот-Джехути лишь попробовал, если судить по порциям, которые он съел. Правитель Та-Кемет был неприхотлив в еде и строго следил за тем, чтобы не переедать. Так завещал Гор.

В храме его уже заждались, изнывая от неопределенности. Ведь правитель не обязан докладывать, будет он или нет. Обязательное жертвоприношение провели в спешке, но Тот-Джехути не стал высказывать неудовольствие. Он понимал, что его ученикам не терпится припасть к животворному источнику космической Истины, которая не состарится в веках.

Тот-Джехути размеренно бросал слова под гулкие своды храма. Словно отталкиваясь от камней, они падали на бритые головы жрецов как мелкий град, проникая через темя в мозги:

– Давным-давно, во времена первых людей, началась война между Светом и Тьмой. Война эта бесконечная, и ожесточенно ведется она века с помощью странных сил, скрытых от человека.

– Многие тысячелетия назад Сыны Утра, нисходя вглубь, обнаружили мир, наполненный ночью.

– И в то далекое время началась битва, постоянное сражение Света и Тьмы.

– И были владыки тьмы, стремившиеся наполнить все вокруг мраком.

– Использовали они всегда магию черную, опутывающую человеческие души.

– Объединены они вместе в орден, который называется Братья Тьмы.

– Веками являются они соперниками чад людских, идут они всегда скрытно, найденные и в то же время ненайденные чадами людскими.

– Всегда они обитают и работают во Тьме, прячась от Света в ночи.

– Тихо и тайно используют они мощь свою, порабощая и сковывая души людские.

– Невидимыми являются они и невидимыми уходят.

– А человек в невежестве своем вызывает их из недр.

– Темен путь, которым идут темные братья.

– В просторы человеческого разума проникли они, и вокруг разума смыкается покров их ночи.

– Так слушайте же внимательно и узрите мое предупреждение!

– Да будете вы свободны от оков ночных!

– Да не падут ваши души к братьям темным!

– Да будут обращены ваши лица к свету!

Кремона ничем особо не славилась и была по сравнению с другими городами Италии большой деревней с немногочисленным населением. Первоначально на месте города находилось этрусское поселение, позже завоеванное кельтским племенем циноманнов. Город был основан примерно за два столетия до начала новой – христианской – эры в качестве передовой крепости для отражения атак заальпийских народов и представлял собой римский укрепленный пункт и муниципий, опорный пункт римлян для вторжения в будущую провинцию Цизальпийская Галлия.

После Второй Пунической войны Кремона разрослась и стала процветать. В средине первого века новой эры город был практически полностью сожжен при императоре Веспасиане легионами римского полководца Марка Антония Прима. Потом сам же Веспасиан помогал отстраивать Кремону заново, но городу так и не удалось вернуть себе былое величие и славу.

Когда лангобарды захватили большую часть Италии, Кремона оставалась оплотом ромеев в составе Равеннского экзархата. В 603 году город был захвачен королем Агилульфом и разрушен, а его территорию поделили между собой Брешиа и Бергамо. Однако уже в 615 году по приказу королевы Теоделинды город был восстановлен, а после завоевания Северной Италии Карлом Великим в Кремоне установилась власть епископа. Так город стал епархией.

Небогатая Кремона, расположенная между реками Аддой и Оглио, существовала в основном за счет речного порта, построенного на месте старинной крепости ромеев. Политические перипетии Италии заставляли города то и дело менять союзников, заключать договоры с бывшими врагами, переходить из одного лагеря в другой.

Кремона, занимавшая выгодное положение в долине реки По, естественно, не могла остаться в стороне от всех этих дрязг. Порой ей улыбалась удача, и тогда, вернувшись с поля боя, горожане вывешивали над городскими воротами захваченный флаг и штаны вражеского военачальника…

Пока рыцари занимались своими делами, Хаго с раннего утра отправился слоняться по городу. Он высматривал, не появились ли в Кремоне два кровожадных злодея, Бамбер и Вим.

Мальчик боялся их до дрожи в коленках, совершая свой отчаянный поступок, когда срезал кошелек с пояса Вима. Но то был, можно сказать, творческий порыв вкупе с соображениями безопасности – без денег злодеям труднее преследовать его. Ведь заметь Вим поползновение на свою «казну», посиневший Хаго с высунутым языком уже лежал бы в каком-нибудь темном углу постоялого двора, задушенный бандитом.

Виму было наплевать на наказ херра Альдульфа следить за Хаго и оберегать его от разных опасностей. У него был свой кодекс чести (скорее, бесчестья). И мальчик это знал. Тот, кто пытался обмануть Вима или обижал, долго не заживался, невзирая на свое общественное положение или высокий сан.

В конечном итоге улицы города привели Хаго в порт. Множество судов стояли под разгрузкой, а еще больше принимали товары, которые громоздились в объемистых тюках на дощатом настиле пристани. Порт Кремоны напоминал муравейник, когда его разворошишь, так много было моряков, которые слонялись туда-сюда, и наемных работников, занятых погрузкой-разгрузкой. Десятки груженых повозок грохотали колесами по старинной римской мостовой, направляясь в сторону порта. Навстречу им двигался другой поток – с товарами, которые доставили в Кремону торговые суда.

Италии было что предложить заморским странам. В Милане, Пьяченце, Флоренции, Пизе и Сиене производились тонкие сукна, в Лукке – шелковые ткани, а в самой Кремоне – превосходные льняные. В Пизе, Генуе и Венеции строились корабли. Кроме того, в Венеции выделывали кожи, меха и холсты, а уж венецианские изделия из стекла пользовались бешеным спросом не только в Европе, но и на Востоке. Миланские оружейники славились своими непревзойденными доспехами; там же изготавливали пользующиеся особым спросом гребни для чесания шерсти, необходимые в сукноделии.

Естественно, развитие ремесел привело к оживленному товарному обмену. В Милане четыре раза в год шли большие ярмарки, на которых продавались оружие, сукна, восточные товары.

В Венецию везли свои изделия купцы из Эмилии, Тосканы и Ломбардии, а немецкие купцы держали там постоянное подворье – фондако. Из Венеции на кораблях товары шли в страны всего Восточного Средиземноморья. Большое значение имела происходившая дважды в год ярмарка в Ферраре, куда съезжались купцы из Тосканы, Ломбардии, а нередко и из немецких земель, а также Франции.

Итальянские города, в том числе и Кремона, торговали с Алжиром, Тунисом, Марокко, Египтом. Генуя вела деловые операции с Провансом, Каталонией и обладала опорными пунктами в Северной Африке. Венеция установила торговое господство в землях Далмации, были установлены прочные связи с империей ромеев и Левантом. Туда итальянские купцы везли сукно, хлеб, металлические изделия, оттуда – пряности, хлопок, красители. Этот обмен приносил колоссальные прибыли.

Неподалеку от шумной портовой таверны Хаго увидел лавку цирюльника. Мальчик уже немного успокоился – Бамбера и Вима нигде не было видно; похоже, они еще не добрались до Кремоны. Или же где-то промышляют – кого-нибудь грабят. Ведь без денег далеко не уедешь.

На фронтоне старого, еще римской постройки здания, чудом уцелевшего в горниле многочисленных войн, располагалась изрядно выцветшая вывеска с гербом цирюльника – бритва и две пары ножниц в лавровом венке. Собственно говоря, здание цирюльнику не принадлежало; в нем находилось какое-то официальное портовое заведение. А он ютился в скромной каморке, вход в которую находился сбоку здания. Наверное, когда-то там жили слуги, а то и римские рабы.

Хаго задумчиво провел рукой по своей рыжей голове и решил, что с такой прической он чересчур заметен. Да и неудобно пробираться через разные узости с длинными волосами, даже если они сплетены в косицу. Не ровен час, зацепишься за гвоздь или какой-нибудь выступ, наделаешь шуму – и пиши пропало. Все дело может пойти насмарку.

«Надо постричься!» – решил юный воришка и не без трепета открыл дверь цирюльни. До этого ему не приходилось попадать в руки брадобрея. В Аахене его стриг Ханси, который, несмотря на юный возраст, был на все руки мастер.

Внутри достаточно чистой каморки находилась небольшая печь, сложенная из дикого камня; ведь цирюльник постоянно должен иметь под рукой запас горячей воды. В печи горел огонь. Глянув на оранжевые язычки пламени, Хаго неожиданно успокоился и осмотрелся.

На столике возле окна стояли оловянный бритвенный тазик и склянка «ароматной воды». Там же находились пинцет, гребень, ножницы, полдюжины губок и столько же головных повязок.

Цирюльник обслуживал исключительно мужчин. В его обязанности входило стричь и брить клиентов, подравнивать им бороды и усы, по необходимости завивать или красить волосы. В Священной Римской империи, и в Италии в частности, очень не любили седину, называя ее «покрывалом смерти».

Процедура бритья не менялась веками. Цирюльник наливал в тазик горячую воду, добавлял жидкое или превращенное в тонкую стружку мыло, рукой или губкой взбивал пену, энергично массировал лицо или голову клиента, мылил, а затем начинал орудовать бритвой. Конечно, процедура была не из приятных. Дешевое мыло раздражало кожу, а дорогое было не каждому по карману. Да и бритва не всегда была достаточно острой. Но горожане предпочитали стоически терпеть эти мучения, чтобы прилично выглядеть.

Бороды и усы часто выходили из моды, к тому же церковь постоянно напоминала, что растительность на лице мужчины сводит его к животному состоянию, поэтому лавка цирюльника не пустовала. Это было место, возле которого постоянно толклись представители всех городских сословий, обмениваясь последними новостями и сплетнями.

Кроме собственно стрижки и бритья цирюльник выполнял и несложные медицинские операции, причем врачевал как мужчина, так и женщина. Брадобрей обрабатывал раны и ожоги, накладывал повязки, лечил или удалял зубы, вправлял вывихи, вскрывал нарывы и пускал кровь.

Подобные занятия цирюльников вызывали неизменное возмущение врачей, не без оснований считавших, что малообразованные парикмахеры отнимают у них хлеб. В результате, кроме враждебности и соперничества цирюльников и врачей, появилось множество тяжб в королевские суды. Но воз и ныне был там – цирюльники не сдавались…

Хаго попал внутрь цирюльни, отстояв небольшую очередь. Брадобреем оказался ловкий малый лет тридцати, с черными живыми глазами и хорошо подвешенным языком. Он трещал без умолку, ловко работая ножницами. Бритье не понадобилось – клиент был для этого слишком юн.

– …Наш император – да благословит его Дева Мария и все святые отцы! – еще тот шутник. – Цирюльник раскатисто хохотнул. – Недавно мне рассказали занимательную историю. Вор украл у соседа овцу, но унести не успел – был пойман возле овчарни. А в это время император как раз приехал в близлежащий город вершить свои государственные дела. Поэтому вора решили привести на суд к его величеству. Местные судьи не хотели заниматься этим делом, ведь за кражу полагалась смертная казнь, а вор до своего проступка был вполне порядочным человеком. Что его подвигло на воровство – непонятно…

– Ой! – воскликнул Хаго, поморщившись от боли, когда цирюльник чересчур сильно дернул его за волосы.

– Прошу извинить… бывает, – «утешил» его цирюльник и продолжил: – Так вот, император предложил вору выбрать: быть повешенным или шагнуть за порог огромной, ржавой – страшной и загадочной! – двери в замке местного сеньора. Как думаешь, что он выбрал?

– Ну, не знаю…

– А что бы ты сделал на его месте?

– Да уж лучше пусть повесят, чем оказаться за той дверью! Вдруг там находятся дикие звери, которые могут разорвать человека на части. Или еще что-нибудь, более страшное. Мгновенная смерть с удавкой на шее, на мой взгляд, предпочтительней.

Цирюльник снова рассмеялся.

– Ах, люди… Как вы все предсказуемы, – сказал он, ловко подравнивая челку. – Вор именно так и сделал – выбрал виселицу. Когда палач накинул ему на шею петлю, вор спросил у его величества: «А что там, за дверью?» «Я всем предлагаю выбор, и все почему-то предпочитают виселицу», – улыбнулся император. «А все-таки, за дверью-то что? – допытывался вор. – Я все равно никому не скажу», – добавил он, указывая на петлю. «Там, за дверью, свобода. Но люди так боятся неизвестности, что предпочитают намыленную веревку», – печально ответил император…

Вернувшись на постоялый двор, Хаго неожиданно получил срочное задание – отнести в стирку вещи мессиров. Это должен был сделать Горст, оруженосец Геррика, но бывалый хитрец решил переложить свою ношу на плечи юного пажа. Ему вовсе не хотелось наблюдать за процессом стирки; куда приятней коротать время за столом таверны, дожидаясь господ. Хаго повздыхал в огорчении, но отказаться не решился; Горст был гораздо старше его и имел право в отсутствие рыцарей распоряжаться юным пажом.

Взвалив на плечи узел с бельем и носильными вещами, которые изрядно изгваздались в дороге, Хаго потащился вместе с прачкой, работницей постоялого двора, на берег реки. Для нужд прачек город выделил специальный участок, рядом с городским мостом. Место для постирушек было расположено неподалеку от общественного туалета – наверное, чтобы нечаянно запачканное исподнее сразу отдать в стирку.

Здесь же находилось и скромное здание городской прачечной. Летом, когда оставаться внутри из-за горячего пара и воды было невмоготу, прачки перебирались поближе к водоему, причем жара и тяжелая работа порой понуждали их раздеваться почти догола. Поэтому не раз случалось, что какой-нибудь подросток или взрослый любитель подглядывать исподтишка подбирался к ним поближе, дабы вдоволь налюбоваться открывшимся зрелищем.

Однако горе было подобному соглядатаю, если его заставали на месте преступления! Незадачливому любителю обнаженных женских телес приходилось пускаться наутек, в то время как ему вслед летели камни, комья земли и едкие насмешки острых на язык прачек. За то время, пока он успевал окончательно скрыться из виду, «преступник» узнавал много нового о своем внешнем виде, привлекательности для противоположного пола, про родителей, всех родственников до седьмого колена, и наконец (страшно сказать!) – о своих мужских достоинствах.

Невольные наблюдатели этого действа хохотали до колик в животе. А спустя короткое время о приключении охальника судачил весь город. После этого на рынок можно было не ходить; все на бедолагу смотрели, как на обезьяну в клетке, и тыкали пальцами вслед, при этом обидно зубоскаля.

Обычно в домах бедняков стиркой занимались жена и дочери хозяина. Простолюдины, у которых не было ни двора ни кола и которые не имели возможности оплатить услуги наемной прачки, поневоле вынуждены были сами стирать свои вещи. Зажиточные горожане и купцы нанимали одну или нескольких профессиональных прачек, которые получали у хозяев грязное белье и возвращали чистое в заранее обговоренные дни.

Своих прачек обязательно имели постоялые дворы и тюрьмы, так как трудно было представить, как осужденный за измену граф или барон стал бы стирать собственное нижнее белье.

И, наконец, богатый дом, не говоря уже о королевском или герцогском дворце, имел на постоянном жаловании целый штат прачек. Для стирки тяжелых одежд аристократов порой требовалась немалая физическая сила, поэтому были и мужчины, занимающиеся этой «женской» работой.

Труд прачек был очень тяжелым, а порой и опасным для жизни; не раз и не два случалось, что на речках и прудах, куда приходили полоскать белье, очередная прачка оступалась и тонула в глубокой воде. Кроме того, стирка могла занять до нескольких дней, продолжаясь от рассвета до самого вечера. Из-за этого руки у профессиональных прачек были грубыми и красными от холодной воды и жестких тканей, а суставы с возрастом распухали и сильно болели.

Грязное белье сначала полоскали в проточной воде и затем с силой утаптывали босыми ногами. Потом его закладывали в бочонок или кадку с дыркой в днище или в выдолбленный в скале полукруглый бассейн, причем слои белья перемежались древесной золой (в основном дубовой). Через верх в кадку заливалась горячая вода, и щелок, выделявшийся из золы, благополучно уносил с собой жиры и пот, а заодно служил отличным отбеливателем.

Иногда грязные простыни вываривали над очагом, добавив в воду щелок, время от времени помешивая содержимое. Затем вынутое и отжатое белье выбивали валками, вымачивали в проточной воде, пятна с силой оттирали руками. В качестве моющего средства применялся корень мыльнянки. Едкий сок растения отлично выводил пятна и отмывал даже самые тонкие ткани, придавая им мягкость и шелковистость.

Доброй славой пользовалась также «фуллерова земля» – сукновальная глина, или ее французская разновидность, «соммьерская земля», известная своей способностью обезжиривать ткань. И наконец, при стирке верхней одежды применялось черное или коричневое мыло на основе овечьего сала, а для пышного платья аристократов и богачей – дорогое светлое мыло из оливкового масла, которое можно было купить в городе на лотках мелочных торговцев или в лавках мыловаров.

Для просушки белье раскладывалось на свежей луговой траве, на обрывистых стенках городских рвов, на речном песке, развешивалось на веревках или шестах… Своим рабочим инструментам прачки, обладавшие чувством юмора, нередко присваивали названия чисто комического свойства. Кадка для мытья в обиходе носила название «чистилища», валок для выбивания белья был «ударом милосердия» (по аналогии с рыцарским кинжалом, которым добивали смертельно раненных), а горка чисто выстиранного белья и вовсе именовалась «страшным судом».

В богатых домах прачечное помещение располагалось по соседству с кухней, по необходимости снабжаясь бассейном или деревянными кадками, ведрами или котлами для нагревания воды, а также всеми необходимыми принадлежностями. Несмотря на всю тяжесть подобной работы, прачечная служила таким же местом сбора женского населения города, каким для мужчин была кузница или таверна. За стиркой прачки поддразнивали и вышучивали друг друга, пели, наконец, самозабвенно перемывали косточки друзьям и знакомым.

Пока прачка занималась своим делом, Хаго решил убраться подальше от миазмов, которые распространял общественный туалет. Он отошел в сторонку и прилег в высокой траве на холмике, поросшем кустарником.

Полянка, где расположился Хаго, была совершенно прелестной – сплошь устеленная цветочным ковром и мягкой травкой. Закинув руки за голову, мальчик мечтательно уставился на небо, где небольшие тучки устроили хоровод. В Аахене ему редко выпадала возможность остаться наедине с природой, и он наслаждался пением птиц, жужжанием пчел и ароматами разнотравья.

Спустя какое-то время сонная нега смежила его веки, и он задремал. Ему приснился цветной сон, в который Хаго окунулся как в водоворот. Но финал сновидения оказался тревожным. На него надвигалась черная туча, которую кромсали молнии, и приятное томление сменилось поначалу тревожным чувством надвигающейся беды, а затем мальчика и вовсе охватил беспричинный страх.

Из тучи появилось страшилище, которое злобно скалилось и протягивало к нему длинные мохнатые руки. Сделав над собой огромное усилие, Хаго вырвал себя из объятий сонного забытья и открыл глаза.

В мире ничего не изменилось. Но тревога, угнездившаяся в душе мальчика, только усилилась. И вскоре стало понятно, по какой причине.

За стеной кустарника шел тихий разговор. Но он прозвучал в голове мальчика как трубы Страшного суда. Совсем рядом с ним находились Бамбер и Вим! Они негромко обговаривали какую-то каверзу, очередное разбойное нападение.

Опасаясь лишний раз шевельнуться, Хаго немного успокоился и прислушался. Из-за того, что у подручных скупщика краденого пропали деньги, которые они получили на дорогу от херра Альдульфа, Бамбер и Вим оказались в весьма затруднительном положении и в связи с этим решили поправить свои финансовые дела. Спустя какое-то время бандиты договорились, как это сделать, и ушли. Их голоса удалились, а на лице юного воришки появилась коварная ухмылка.

Не мешкая, он вскочил на ноги и побежал к прачке, которая уже закончила постирушку и расстелила белье и вещи Себальда и Геррика на травке для просушки. Этот процесс обещался быть длительным, поэтому Хаго не стал дожидаться его окончания. Наказав женщине доставить вещи на постоялый двор после обеда и дав ей монетку, чтобы она наняла носильщика, он с примерной прытью помчался по тропинке, которая вела к воротам Кремоны…

Меняла Абрахам Ашер Леви любовно пересматривал монеты, которые кучкой высились перед ним на столе, обитом зеленым сукном. Такой стол, на котором обычно и происходили обменные операции, в Италии назывался «банко».

Собственно говоря, менялу-сефарда, променявшего знойную Испанию, в которой ему стало тесно из-за большой конкуренции между собратьями по ремеслу, на такую же жаркую Италию, где после длительных войн начала оживляться торговля, так и прозвали – «дель Банко». Мало кто знал его настоящее имя.

Дель Банко занимался тем, что у сарацин называлось «накада» – сортировал монеты, отбирая полновесные и добротные от плохих и легковесных. Он взвешивал монеты на миниатюрных рычажных весах и раскладывал их на кучки.

Деньги одного номинала, по идее, должны были иметь одинаковую покупательную способность, тем не менее монеты различались по весу. Какие-то неизвестные шлемазлы, которым все мало, пользуясь тем, что золотые и серебряные монеты выходили из-под чекана неправильной, некруглой формы, отщипывали от них по крохотному кусочку. С виду монета как монета, но вес-то у нее другой.

Поэтому Абрахам дель Банко отбирал монеты потяжелее, чтобы положить их в сундук, – свою личную казну, где хранился неприкосновенный запас на «черный день», – а остальные намеревался пустить в оборот.

В отличие от многих других менял, которые располагались прямо на центральной улице и площадях города, а также возле рынков и в порту, у дель Банко была небольшая конторка на глухой окраине Кремоны, напротив сквера. Тем не менее он вел дела с размахом.

Купцы и капитаны торговых судов хорошо знали дель Банко и шли к нему рыбьими косяками. Абрахам имел со своего ремесла очень даже неплохой гешефт. Многие менялы ему завидовали и никогда не упускали возможность подставить ножку. Но дель Банко трудно было провести на мякине, тем более что он придумал оригинальный способ избавить купцов, мореплавателей и вообще всех путешествующих от тяжких забот, связанных с сохранением денег.

Абрахам Ашер Леви дель Банко создал в основных портах Средиземного моря множество еврейских меняльных контор, которые принимали звонкую монету, а взамен выдавали невзрачный кусочек пергамента с начертанными на нем непонятными знаками и рельефным оттиском печати.

Зашив этот кусочек отменно вычиненной кожи в камзол, а то и нижнее белье, купец, пилигрим или какой-нибудь морской скиталец безбоязненно отправлялся в путь, полный непредсказуемости и большого риска, с полной уверенностью, что его сбережения останутся в целости и сохранности.

Прибыв к месту назначения, путешественник обращался в меняльную контору, адрес которой дал ему дель Банко, и там ему выдавали ту сумму, которую он оставил у хитроумного Абрахама. Естественно, предварительно отсчитав процент за услугу…

В кучке на зеленом сукне «банко» были не только солиды ромеев, но и золотые триенсы[52], которые чеканила церковь святого Мартина во Франции, серебряные денарии английского короля Этельреда II, сарацинские дирхемы – крупные серебряные монеты с замысловатой вязью, которые были в особой чести у мореплавателей…

Обычно монастыри большую часть своих монетных доходов, а также золотые и серебряные слитки превращали в произведения искусства, спрятанные в хранилищах богоугодных заведений. Эти предметы переплавляли в монеты, когда возникала в них нужда; святые отцы (и не только) мало ценили работу золотых дел мастеров.

В отличие от них Абрахам Ашер Леви дель Банко понимал толк в красоте изделий, особенно тех, которые выходили из рук выдающихся ювелиров. Кроме того, он собирал и различные древности, в особенности греческие, – естественно, сработанные из драгоценных металлов.

Все это добро Абрахам держал в своей подземной сокровищнице, куда никто не имел доступа. С каждым годом старинные раритеты становились дороже, и меняла раз в полгода с большим удовольствием подсчитывал, насколько выросло его состояние.

Самой ходовой золотой монетой в Европе был триенс – треть золотого солида. У вестготов первым посмел выпустить в обращение триенс со своим титулом и изображением на аверсе король Леовигильд; его чеканили вплоть до арабского завоевания в начале VIII века. Что касается лангобардов, то они стали чеканить монету с именем своего короля только со времен Ротари в виде золотого солида уменьшенного веса.

В Британии в начале VII века англосаксы выпустили в обращение в Кенте золотые монеты по образцу римских. Но вскоре золотые монеты были заменены серебряными – сцеатами. А королевская монополия на чеканку монет вскоре исчезла. Во всей Европе. На монеты наносили уже не имя короля, а имена производителей разрешенной монеты, которых становилось все больше. Это были дворцовые чиновники, золотых дел мастера, церкви и епископы, владельцы больших поместий. Были даже монетчики-бродяги. Число чеканщиков монет в одной только Галлии превышало полторы тысячи.

Разобраться во всем этом многообразии было нелегко. Это могли сделать только менялы высокого класса, к которым принадлежал и Абрахам Ашер Леви дель Банко. Поэтому с ним старались иметь дело самые богатые и именитые купцы…

Увлекшись разглядыванием, взвешиванием и оценкой монет, дель Банко не расслышал, как над входной дверью робко тренькнул миниатюрный звонок. Его изобрел меняла, который из разумной предосторожности держал дверь конторы запертой. Достойный муж громко объявит о своем визите, а остальным, в особенности тем, у кого имеются дурные намерения, вход был заказан.

На контору дель Банко многие точили зубы. Он был самым богатым менялой Кремоны, и, конечно же, воры и грабители никак не могли спокойно пройти мимо этого факта. Поэтому Абрахам принял ряд предосторожностей, которые не позволяли застать его врасплох.

На городскую стражу надежды не было никакой, и дель Банко завел личную охрану в количестве двух человек. Один из его телохранителей – Ансельмо – к тому же являлся его дальним родственником и ближайшим помощником, подмастерьем, которого меняла обучал своему ремеслу.

Но вот звонок затрещал громче – уже раздраженно. Дель Банко с трудом отвлекся от любимого занятия, быстро накрыл монеты куском материи и позвал:

– Ансельмо! Ты где, бездельник? Открой дверь. Да гляди в оба!

– А то как же… – проворчал подмастерье. – Можно и не напоминать… Пеллегрино, ты готов?

– Спрашиваешь… – послышался в ответ тонкий высокий голос. – Я всегда готов нашпиговать любого своими дротиками.

Они разговаривали на «ладино» – странном наречии своей родины, Испании, в котором была масса иудейских слов.

Щелкнула задвижка, в стене напротив входной двери открылось небольшое отверстие, откуда выглянул наконечник арбалетного болта. Пеллегрино был отменным стрелком, поэтому Ансельмо безбоязненно отодвинул засов, распахнул входную дверь и быстро отступил в сторону, чтобы не загораживать цель.

В дверном проеме появился богато одетый мужчина средних лет. Позади него виднелся вооруженный слуга – скорее, телохранитель, – который держал в руках объемистый тяжелый мешок. Мужчина был незнаком меняле, но на лице Абрахама засияла приветливая улыбка – словно он встретил старого доброго друга.

– Синьор, прошу вас, входите! – елейным голосом проблеял меняла, и купчина (а в том, что его новый клиент принадлежит к торговому сословию, у дель Банко не было сомнений) неторопливо прошествовал к «банко», где его уже ждало креслице, услужливо поданное Ансельмо.

– Томазо Грассо, – представился купец с таким видом, будто он по меньшей мере был сенешалем[53].

Это имя для Абрахама было смутно знакомым, и он вспомнил, кто такой Томазо Грассо. Подсказку дал ему длинный шрам на левой щеке, который, на удивление, совсем не портил облик купца, а придавал ему мужественный, воинственный вид.

Томазо Грассо в большей степени был пиратом, нежели купцом. Торговля и грабеж в купеческой среде нередко шли рука об руку. Если грабительская операция заканчивалась неудачно, купец готов был торговать или обменивать заранее припасенные товары на нужные ему вещи. Но ежели чисто торговая поездка не давала желаемых плодов, купец-пират мог просто-напросто ограбить местных жителей.

Купцы, не брезговавшие разбоем, всегда находились начеку. Отправляясь в путь по торговым делам, они подвергали себя множеству опасностей и лишений. Морские путешествия были очень рискованными: тут и «морская болезнь», и бунт вечно недовольных матросов, и шторма, ежегодно отправлявшие на дно десятки купеческих судов. Купец, чьи товары после крушения судна волны выбрасывали на берег, был вынужден уступать свое добро местному феодалу, в неволю к которому могли попасть и спасшиеся люди.

Не меньше трудностей испытывал купец, передвигавшийся по суше. Дороги чаще всего находились в плачевном состоянии. Проложенные по глинистой или болотистой почве, после каждого дождя они превращались в грязную топь с бесчисленными рытвинами и ямами. Лошади проваливались в них по грудь, а повозки вязли по ступицу. Большинство рек приходилось преодолевать вброд, рискуя испортить товары. Каменные или деревянные мосты встречались крайне редко, а за проезд по ним приходилось платить дорожную пошлину и «мостовые» деньги.

Но даже уплата всех этих денег не защищала торговые караваны от нападений и грабежей. Сельская местность кишела беглыми солдатами и бродягами. Всякий путник мог подвергнуться нападению разбойничьих шаек, особенно если при нем было много денег или товара. Да и прибывшего к цели своего путешествия купца ожидал далеко не радушный прием. Во многих городах местные ремесленники сами торговали своими изделиями, а товар приезжих негоциантов скупался лишь оптом, в ограниченном количестве и в строго определенное время.

Томазо Грассо был одним из немногих купцов, которые не только не боялись опасностей, но и сознательно шли им навстречу.

Одет он был богато – в тунику из венецианского шелка с набивным рисунком, подпоясанную в талии широким поясом с серебряными украшениями, и шерстяную накидку из дорогого английского шарлаха красного цвета, застегнутую на правом плече золотым аграфом с большим драгоценным камнем. Накидка скрывала великолепную восточную кольчугу, цена которой была не меньше, чем панциря. А на поясе висел внушительного вида кинжал в дорогих ножнах.

Не менее грозно выглядел и слуга купца. Он был без доспехов, вооружен только ножом, но его разбойничья физиономия и широченные плечи поневоле вызывали душевный трепет. Меняла даже заерзал на сиденье и бросил быстрый взгляд на Ансельмо, который держался несколько в стороне. Подмастерье на мгновение смежил веки – мол, все в порядке, и я, и Пеллегрино настороже.

Но оставим менялу и купца-пирата Томазо Грассо заниматься своими проблемами и вернемся к Хаго. Самым удивительным было то, что в это время он находился совсем рядом с почтенным Абрахамом дель Банко и его опасным клиентом!

Юный воришка устроился напротив дома менялы, затаившись в зарослях вереска, которые создавали вокруг сквера оправу из гроздьев мелких светло-фиолетовых цветов. Вереск сильно разросся, и замаскироваться в его кущах не представляло большой проблемы для худосочного юркого мальчишки.

Он наблюдал не только за домом дель Банко. Неподалеку от того места, где притаился Хаго, находился полуразрушенный павильон. Он был очень древний и разваливался от старости. Городские власти Кремоны решили построить на его месте новый, помпезный, даже завезли необходимый строительный материал, но работы пока не начались.

Все дело упиралось в пустующую казну, которая щедро наполнялась только во время ярмарки. А это знаменательное событие, сравнимое лишь с большим церковным праздником, должно было состояться на днях.

В данный момент павильон, привычное обиталище бездомных кремонских котов и ласточек, не пустовал. Его облюбовали Бамбер и Вим. Им тоже приглянулся дом менялы, за которым они наблюдали с самого утра. Тайны в этом для Хаго не было – бандиты сговорились поправить свои денежные дела, ограбив какого-нибудь богатого клиента Абрахама дель Банко.

Но в их раскинутые сети шла в основном мелюзга – местные рыночные торговцы, которые меняли всего несколько монет. Их тощие кошельки не привлекали внимание Бамбера и Вима, лишь вызывали злость и раздражение. Это было понятно – вместо того, чтобы сидеть в прохладе какой-нибудь таверны, коих в Кремоне насчитывалось не менее полусотни, и пить доброе вино, которым славилась Италия, они должны были торчать среди нагромождения битого камня и прочего мусора, изрядно пахнущего кошачьим дерьмом.

Появление Томазо Грассо, которого сопровождал слуга с тяжелым мешком, вызвало среди подручных херра Альдульфа приятное оживление. Перехватить «жирного карася» на пороге дома менялы они не успели; как раз в это время бандиты допивали кувшин дешевой кислятины, купленный по случаю, – на более дорогой напиток у них просто не хватило денег. И это обстоятельство сильно их раздражало, поэтому, сидя в засаде, они «развлекались» ссорами. Еще и по этой причине грабители заметили Томазо Грассо лишь тогда, когда купец дернул за шнур дверного звонка. (Меняла терпеть не мог молотка, которым стучали в дверь; он пугался громких звуков, сбивавших его со счета.)

Со своего места Хаго видел фигуры приспешников херра Альдульфа. Он сразу заметил оживление, которое вызвал своим появлением купец.

Сердечко юного хитреца застучало с такой силой, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Его замысел сработал, но как довести задумку до конца?

Капитан, начальник стражи, казармы которой находились возле главных ворот Кремоны, когда Хаго рассказал ему про бандитов, которые намеревались ограбить какого-нибудь богатея, рассмеялся в ответ. Разных злоумышленников в городе хватает, за всеми не набегаешься, поэтому дуй отсюда, мальчик, пока я добрый. Примерно так ответил капитан, и на этом аудиенция была закончена.

Тогда Хаго стал думать. Он пытался сообразить, в каком месте Бамбер и Вим совершат разбойное нападение. И вспомнил, что в подслушанном на берегу реки разговоре они упомянули какого-то дель Банко. Но кто это?

Выяснить, кому принадлежит это имя, оказалось проще простого. Еврея-менялу Абрахама дель Банко знали многие кремонцы. А когда Хаго разведал обстановку возле его дома, то утвердился в мысли, что более удобного места для разбойного нападения во всей Кремоне не сыскать.

Хаго забрался в заросли вереска с раннего утра. Проследить за бандитами он не имел никакой возможности, тем более что они убрались из постоялого двора (где их искать?), поэтому мальчик решил дожидаться Бамбера и Вима на месте. Он так уверился в правильности своего предположения, что совсем не удивился, увидев знакомые физиономии.

Бандиты забрались в павильон перед полуденной мессой. Видимо, кто-то их надоумил, что Абрахам дель Банко открывает свои закрома ближе к обеду – меняла вставал поздно.

Мальчик постарался успокоиться. Он достал из сумки свой арбалет, наступил на стремя, натянул широкую тетиву (узкая резала пальцы), закрепил ее в «орехе», представлявшем собой шайбу с прорезью для хвостовика болта и с зацепом для тетивы, и зафиксировал пружиной. Болты он подбирал с особой тщательностью, ведь очень многое зависело от точности выстрела.

Миниатюрное оружие Хаго имело небольшую дальность поражения, но этого было вполне достаточно, чтобы с полной уверенностью поразить цель на расстоянии в сто локтей[54]. А большего в данном случае и не требовалось – и дом менялы, и павильон находились совсем рядом от того места, где затаился юный храбрец.

Наконец после томительного ожидания дверь дома дель Банко отворилась, и на улице появился купец, за которым топал слуга с изрядно отощавшим мешком. Купец-пират был доволен. Он удачно обменял объемистые золотые и серебряные изделия, имевшие сомнительное происхождение, на солиды ромеев, занимавшие немного места. Монеты не пахли кровью и не могли рассказать историю своих приключений.

Ансельмо, исполнявший роль привратника, сказал вслед Томазо Грассо что-то приятное и поторопился спрятаться внутри дома. С того места, где находился Хаго, хорошо было слышно, как звякнул тяжелый засов.

Грабители выскочили из засады молниеносно. Сверкнул нож Бамбера, и слуга-телохранитель купца упал, обливаясь кровью. Удовлетворенный удачной сделкой, Томазо Грассо утратил бдительность, и если бы не кольчуга, лежать бы ему рядом со слугой. Клинок Вима лишь разрезал плащ купца, звякнув о металл.

Томазо Грассо сориентировался быстро. Сказывалась пиратская выучка. Мгновение, и в его руках оказался длинный кинжал, с которым он управлялся мастерски.

Завязалась схватка на ножах. Купец-пират, несмотря на свою внушительную фигуру, вертелся как мелкий бес, отражая наскоки бандитов. Но Бамбер и Вим тоже были искушены в подобных драках. Они успели несколько раз достать Томазо Грассо, которого от ранения спасла лишь кольчуга. Купец в отчаянии бросился к двери менялы и начал дергать за веревку дверного звонка, надеясь на помощь, однако выглянувший в крохотное зарешеченное оконце Ансельмо тут же его и захлопнул.

Дело Абрахама дель Банко не терпело суеты и огласки. Быть свидетелем смертоубийства в таком небольшом городке, как Кремона, значило потерять доверие клиентов. Ведь в процессе судебного производства могли вскрыться кое-какие вещи, связанные с профессией дель Банко, о которых нельзя было говорить даже шепотом.

Наконец Хаго дождался удобного момента. Мельтешения сражающихся не позволяли точно прицелиться, и только когда купец оторвался от бандитов, побежав к дому менялы и оставив бандитов позади, мальчик затаил на мгновение дыхание и нажал на спусковой рычаг. Бамбер по инерции сделал шаг вперед и с изумлением уставился на внезапно выросший посреди живота остро заточенный шип (болт пронзил его насквозь). А затем он тихо простонал, его длинная фигура сложилась как наваха, складной испанский нож простолюдинов, и бандит рухнул на землю.

Томазо Грассо несколько опешил от неожиданной удачи. Он даже бросил быстрый взгляд на небо – уж не сам ли Господь озаботился его участью, послав ему на помощь ангела-стрелка? Но улица была все так же пустынна, а дверь дома менялы напоминала крепостные ворота, запертые по случаю вражеской осады.

В отличие от купца Вим не стал фантазировать. Он был человеком конкретным. Его товарищ убит – неважно кем, – а значит, дело не выгорело и пора давать деру. Вим уже успел отметить про себя, что предполагаемая жертва превосходно обращается со своим длинным кинжалом, так что одному ему против купца не выстоять. Крутанувшись на месте, бандит с неожиданной прытью бросился бежать.

Этого нельзя было допустить ни в коем случае! Вим должен умереть! Иначе он продолжит преследование! С этой мыслью Хаго, который уже успел перезарядить арбалет, мгновенно прицелился, но выстрелить не успел.

Хищно оскалившись, Томазо Грассо подбросил кинжал вверх, перехватил его за клинок поближе к острию и с силой метнул вдогонку бандиту. Кинжал вонзился в спину Вима точно между лопаток. Бандит умер раньше, чем его тело коснулось земли.

Купец-пират довольно осклабился – он не любил оставлять такие дела незавершенными. Но уже в следующий момент Томазо Грассо бросился к толстому дереву, которое росло рядом с домом менялы, и спрятался за его толстым стволом. Он сообразил, что стрелок притаился в зарослях вереска, и ему не хотелось лечь рядом с грабителями.

Кто знает, что на уме у неизвестного спасителя…

Хаго понял ход мыслей купца. Он сам поступил бы точно так же. Немного поразмыслив, мальчик кивнул головой, соглашаясь со своими мыслями, и решительно вышел из кустов на улицу, держа арбалет под рукой. Купец может быть ему полезен, а значит, неплохо свести с ним знакомство. Юный хитрец не без основания предполагал, что благодарность спасенного от верной смерти сослужит ему хорошую службу. Если, конечно, человек не отъявленный негодяй…

– Мессир, вам нечего опасаться! – сказал Хаго улыбаясь.

У Томазо Грассо глаза полезли на лоб от изумления. Его спасителем оказался какой-то заморыш! Или все же это ангел в человеческом обличье?

Купец, как почти все представители его основной – торговой – профессии, был истинно верующим. Он выстаивал длинные мессы, причащался, приносил в церковь богатые дары, не забывая при этом и нищих попрошаек, толпившихся на паперти. Но когда проявлялась его вторая, пиратская, натура, Томазо Грассо был безжалостен и кровожаден.

Под его рукой находилось пять судов – два грузовых когга[55] и три хорошо вооруженных быстроходных хюлька[56]. В любой момент эти мирные с виду купеческие посудины могли превратиться в флотилию морских пиратов, стремительную и беспощадную. Томазо Грассо никогда не оставлял свидетелей разбойного нападения. Добычу перегружали во вместительные трюмы коггов, а плененных матросов и захваченные суда отправляли на дно. Если на них не находилось покупателей среди других пиратствующих купцов.

В таких случаях на судне меняли надстройки, чтобы его нельзя было опознать, перекрашивали в другой цвет, а иногда, чтобы замылить глаза тем, кто знал прежнего владельца посудины, даже золотили некоторые детали и давали ему другое название.

Несколько раз Томазо Грассо встречался с норманнами[57] – морскими разбойниками Севера. После двух сражений, которые закончились поражением норманнов, они зауважали итальянского купца и больше ему не докучали.

Но вот с пиратствующими фризами[58] ему не хотелось бы схлестнуться в бою. Они были настырными, как гончие псы, и нередко нападали на значительно превосходящие силы противника. Безо всякого защитного снаряжения, обнаженные до пояса и раскрашенные черными, желтыми и красными полосами, фризы при нападении выли как взбесившиеся волки, наводя ужас на матросов.

– Это… твоих рук работа? – наконец сподобился молвить огорошенный купец, указав на сраженного арбалетным болтом Бамбера.

– Да, ваша милость, – не без гордости ответил Хаго и продемонстрировал купцу свое оружие.

Здесь нужно сказать, что арбалет был ворованным. Такие игрушки стоили баснословно дорого, притом они были больших размеров, что не устраивало мальчика. Обычно на рынке арбалеты появлялись благодаря купцам Востока.

Арбалет превосходил лук по точности стрельбы и убойной силе, но сильно проигрывал по скорострельности. Поэтому у военных самострелы не пользовались спросом. Их смущало еще и то, что арбалетчик не мог участвовать в рукопашном бою – громоздкое оружие мешало. Стрелков из арбалета требовалось прикрывать, а это в бою не всегда получалось.

Хаго стащил арбалет у восточного торговца. Смуглолицый тучный мужчина в непривычном для европейцев пестром одеянии и с большой черной бородищей, заплетенной в косички, вызвал большой интерес на ярмарке. Возле его прилавка толпилась масса народа. Торговцу было что предложить аахенцам: шелковые ткани, тирский пурпур, узорчатые полотна, изделия из олова, сандаловое дерево, мускатные орехи (они были просто бесценными!), различные амулеты из диковинных драгоценных камней, и еще много разных товаров, которые редко появлялись на рынках Священной Римской империи.

Арбалет находился несколько в стороне от других товаров – в руках телохранителя купца, изрядно обожженного солнцем мрачного малого с разбойной физиономией. Наверное, ночью он плохо спал, потому как все время зевал. Наконец слуга купца не выдержал испытания сонным состоянием и присел на тюк с товарами.

У Хаго загорелись глаза. Он редко воровал на рынках, но ярмарки были исключением. Арбалет сразу ему понравился. Иметь такое миниатюрное оружие для самозащиты – лучшего и желать не нужно. Солнце пригревало, и телохранитель, убаюканный несмолкающим говором покупателей, наконец сомкнул вежды, положив арбалет рядом с собой.

Хаго только этого и ждал. Арбалет словно растворился в воздухе; он исчез так быстро и неожиданно, что стоявший неподалеку от места происшествия житель Аахена – из праздношатающихся с тощим кошельком, которым лишь бы попялиться на заморские диковинки, – даже глаза протер в испуге. Уж не мерещится ли ему?! Ведь самострел, похожий на игрушку, только что лежал подле изрядно загоревшего сарацина, который уже начал похрапывать, а теперь его нет. Или арбалет ему привиделся?

Решив, что виной всему горячее солнце, которое уже забралось почти на самый верх небесной сферы, аахенец, чтобы избавиться от наваждения, поторопился отойти в тень. А именно – направился в рыночную таверну, где продавалось недорогое охлажденное вино. Там он долго сидел в полной задумчивости, стараясь собраться с мыслями. Так был самострел или нет?

Но так ничего и не придумав, он оставил последнюю монету в липких руках хозяина таверны и медленно побрел домой, время от времени сокрушенно покачивая головой…

– Надо же… – Тут Томазо Грассо перевел взгляд на арбалет. – Какое превосходное оружие! – воскликнул он. – Возьму на заметку.

Хаго промолчал. Сказать ему было нечего. Мальчик торжествовал. Его хитрый замысел убрать бандитов, которые шли по пятам, удался, чего еще желать? В этот момент юному пройдохе больше всего хотелось побыстрее убраться с места происшествия, пока не появилась городская стража. Иначе начнутся разбирательства, и они могут затянуться надолго. Что было и вовсе скверно. Ведь рыцари могут отправиться в путешествие без него. Как тогда быть?

Похоже, купец понял, что творится в душе мальчишки.

– Я искренне тебе благодарен. Ты спас мне жизнь, поэтому я твой должник. Как тебя зовут? Хаго… – Купец улыбнулся. – А я Томазо Грассо. Купец и владелец небольшой флотилии. Не хочешь испытать вольной жизни на морских просторах? Готов взять тебя своим пажом. Через год-два ты станешь моим оруженосцем, а затем и богатым синьором. Это я гарантирую.

– Спасибо за любезное предложение, мессир… – Хаго вежливо поклонился. – Но я уже паж одного рыцаря. Негоже менять хозяев, как перчатки.

– Умен… – Томазо Грассо в восхищении прищелкнул языком. – Уверен, мы с тобой жили бы душа в душу. Но коли так, вольному воля. Ты уходи, – вижу, твои ноги сами просятся убраться отсюда подальше, – а я тут сам разберусь с властями. Но прежде, чем мы расстанемся, я хочу тебя отблагодарить не только словами…

Томазо Грассо развязал мешок, который нес убиенный телохранитель, достал оттуда полную пригоршню золотых солидов и протянул их мальчишке.

– Держи! – сказа он. – Заслужил. Уж не знаю, по какой причине ты таился в кустах, – это меня не касается, – но твой благородный поступок должен быть вознагражден.

Хаго не стал отказываться от денег. Еще чего! Всякое благородство должно иметь предел. У него даже глаза засияли, когда он мысленно прикинул, сколько ему привалило от щедрот купца.

Это же надо, как все здорово получилось! Ему удалось не только избавиться от слежки, но и стать богачом! На деньги, которые он украл у Вима и которые дал ему купец, он теперь сможет купить себе дом подальше от Аахена, где его знают многие, и зажить, как все добропорядочные люди.

А если ему удастся заполучить то, за чем охотились рыцари…

Дальше мальчик додумывать не стал. Мечты – это хорошо, но пора было смываться. Хаго снова нырнул в сквер, перебрался на следующую улицу и был таков.

Томазо Грассо улыбнулся, глядя ему вслед, затем подошел к поверженному Бамберу, вытащил болт из живота мертвеца и закинул его подальше в кусты. Это чтобы у начальника городской стражи, доброго знакомого купца, который будет разбираться с происшествием, не возникало лишних вопросов…

Хаго застал рыцарей в полном умиротворении. Епископ Лиутпранд принял их весьма любезно и с удовольствием записал в состав охраны посольства, так как рыцарей там было немного. Мало кого из дворян прельщала возможность дальнего и, конечно же, опасного путешествия, тем более что нужно было восстанавливать свои замки и поместья, разрушенные длительной войной.

К тому же прижимистый епископ платил довольно скудное жалование, что и вовсе отбивало охоту у небогатых рыцарей отправляться к черту на кулички. А состоятельные господа были озабочены придворными интригами и иными «забавами» аристократии Священной Римской империи.

Оставив господ бражничать в таверне, Хаго отправился в свой чулан, где уже храпел оруженосец Геррика. Бесцеремонно подвинув Горста, мальчик лег на сенник, брошенный на пол, и спустя некоторое время уснул крепким сном. Он настолько устал от выпавших на его долю в этот день приключений, что даже не помолился.

Несмотря на свою «профессию», которая вступала в явное противоречие с Господними заповедями «Не укради» и «Не убий», Хаго не забывал ублажать всех святых, жертвуя на церковь и раздавая подаяния нищим. Последнее он делал с особенным удовольствием, памятуя, как и сам одно время был городским побирушкой.

Тот не любил свой дворец, который был похож на богато украшенную гробницу, постоянно напоминая ему, что вскоре он, как и его предшественники, отправится в Залы Аменти. Первые боги применяли для сооружения своих палат материал, который находился под руками. Это были глиняные кирпичи, высушенные на солнце, в отличие от храмов, которые строили из камня на века. Тот-Джехути не стал оригинальничать. Он тоже после вступления на трон возвел себе дворец из кирпича-сырца, хотя знал, как производится обожженный на огне.

Но одно дело Атталанта, где было много лесов и хватало дров для обжига не только керамических изделий – горшков, мисок, кувшинов, шкатулок, ваз и прочая, а другое – Та-Кемет, где древесины было мало и ценилась она очень высоко. Ведь в сухом климате леса росли долго, а привозить древесные стволы издалека было слишком накладно; естественно, за исключением красного и черного деревьев, стоивших очень дорого.

Ворота Пер-О, дворца Тота-Джехути, были изготовлены из очень прочного дерева, доставленного из Ханаана. Палаты делились на два больших сектора. Первый включал в себя парадные помещения Тота-Джехути и его семейства – тронный зал и большой зал для аудиенций, а также комнаты, используемые «Хозяином дворца» и «Главой регалий правителя», который руководил двором и всеми сложными церемониями. Он отвечал за гарем, многочисленных придворных дам, целую армию служащих, ремесленников, дворцовых рабочих, художников, врачей и парикмахеров. Рядом располагались «Высший суд» и «Палата работ» под управлением дворцового архитектора и строителя флота.

Второй сектор состоял из «Красного дома» (или «Дома вечности»), где находилось управление всеми храмами Та-Кемет, «Белого дома», отвечавшего за казну, «Дома войны», соединенного с армейскими казармами, и «Палаты печати», служащие которой занималась налогами и вели учет земель и различной собственности.

Вокруг дворца был разбит сад с большим прудом, воду в котором регулярно меняли. В садах росли завезенные из других стран деревья, неведомые в Та-Кемет: гранаты, пальмы, ивы, тисы, персики. Тот-Джехути любил наслаждаться в саду прохладой, спасаясь от палящего солнца. Оно было гораздо жарче, нежели на его родном острове среди Океаноса.

В этот день правителя Та-Кемет призвали посетить «Дом жизни». Он находился неподалеку от дворца, и Тот отправился туда ранним утром, по пути наслаждаясь свежим воздухом и росой – редким явлением на берегах Приносящей Ил. Тот-Джехути шел босиком, с наслаждением ощущая, как щекочет ступни тщательно подстриженная трава газона и как холодные капельки животворящей божественной росы словно проникают сквозь кожу в кровь, принося бодрость и отменное настроение.

«Дом жизни» был учреждением, где наряду с математикой, астрономией, архитектурой и другими науками изучалось «необходимое искусство» – медицина. «Дом жизни» следил за здоровьем жителей Та-Кемет, за больницами и местами, где хранились и изобретались всевозможные лекарства.

Жрецы-медики, или «фармаки» (дарующие исцеление), лечили различные лихорадки, болезни живота, водянку, болезни ног и сердца, печени, дыхательных путей, язвы и прочее, не говоря уже о ранениях, полученных на поле боя. В качестве лекарственных средств применялись лук, чеснок, лотос, лен, мак, финики, виноград, сурьма, сода, сера, глина, свинец, селитра, а также обработанные соответствующим образом органы животных, кровь и молоко. Обычно лекарства приготовлялись в виде настоев на молоке, меде и пиве.

По указанию Тота-Джехути опытнейшие медики «Дома жизни» изложили на папирусе самые новые методы лечения разных заболеваний, а дворцовые писцы размножили рукопись, и она была разослана во все храмы Та-Кемет, где жрецы-лекари более низкого ранга начали применять новшества на практике. В папирусе содержалось множество рецептов и предписаний для лечения различных болезней, давались советы, как спастись от укусов насекомых и животных, содержались указания, как избавиться от морщин, удалить родинки, усилить рост волос и тому подобное. Все без исключения медицинские рецепты сопровождались соответствующими магическими заклинаниями и заговорами для каждого конкретного случая.

В рукописи были представлены наставления, как определить болезнь, как производить обследования и как брать анализы. Для успешного лечения предписывалось подробно записывать данные наблюдений за больным. После обследования жрец-лекарь должен был сообщить родственникам пациента, сможет он его вылечить или нет.

Медики-фармаки Та-Кемет пользовались таким высоким авторитетом, что иногда отправлялись в соседние страны по приглашению их владык. Поначалу лекари проходили обучение в медицинских школах, а затем учились у старших, более опытных жрецов-медиков, проживая некоторое время в их семьях. Лучшие лекари становились придворными хранителями жизни и здоровья правителя и его семьи.

Тота встретил главный жрец «Дома жизни» Джед-Пта-Хор-иуф-анх[60]. Это был опытнейший лекарь, под надзором которого происходило бальзамирование усопших придворных высокого ранга и правителей септов[61] Та-Кемет и который делал самые сложные операции.

Нетерпеливым жестом прекратив приветствие – длинное перечисление своих титулов, – Тот-Джехути спросил:

– Почему я потребовался «Дому жизни»? Притом столь спешно.

Жрец поклонился и ответил:

– Великий воин Аменемиби в тяжелом состоянии. Мы сделали все, что могли, но такие раны могут лечить только боги…

Отряд Амона под командованием Аменемиби сражался с амореями[62], которые напали, как всегда неожиданно и коварно, на города, расположенные в устье Приносящей Ил.

– Что с ним? – встревожился Тот.

– Пробита голова… Аменемиби без сознания. Чтобы он не умер от боли, я дал ему маковое молочко, как и рекомендуется. Сначала на рану положили свежее мясо косули, на второй день, как предписано, мясо сменили. На третий день начали смазывать рану жиром, смешанным с красным потом гиппопотама, затем лучшим медом, который только могли найти в Та-Кемет, – от пчел с горы Сайна…[63] И все бесполезно.

– Веди!

Жрец-лекарь едва поспевал за размашисто шагающим правителем Та-Кемет. Тот-Джехути был мрачен, как грозовая туча. Аменемиби был одним из лучших военачальников, и его уход мог внести разлад в отряд Амона. Воины любили своего храброго начальника и повиновались ему беспрекословно. Заменить его было некем. Любой другой на месте Аменемиби мог быть только его бледной тенью.

Длинный коридор привел Тота в просторное светлое помещение. Это была святая святых «Дома жизни», где жрецы-лекари проводили самые сложные операции.

Здесь стояли столы с разложенными на них медными хирургическими инструментами, в одной стене находилась длинная ниша с лекарствами в флаконах, необходимыми при операциях, а между двух окон, прямо напротив входа, высились каменные изваяния богов: Тауэрт, богини родовспоможения, в образе самки гиппопотама, шакалоголового Анубиса, покровителя бальзамирования, Дуамутефа – бога души и желудка, Исиды – покровительницы новорожденных, и Сохмет: она была одновременно богиней войны и исцеляющей травмы и раны.

Аменемиби находился в забытьи, время от времени бормоча что-то несвязное. Тот-Джехути осмотрел рану – она была ужасной! – и огорченно покачал головой. Если не принять срочные, действенные меры, его лучший военачальник будет парализован.

Правитель Та-Кемет после недолгого раздумья принял решение.

– Открой «Комнату богов»! – приказал он главному жрецу «Дома жизни».

Джед-Пта-Хор-иуф-анх поклонился, но исполнять приказание не спешил. Впервые в жизни жрец воспротивился указанию живого божества и покровителя медицины, коим считался Тот-Джехути.

– Повелитель, это невозможно! – сказал жрец, стараясь, чтобы его слова прозвучали как можно мягче.

– Почему?

– Лекарства в «Комнате богов» предназначены только для твоей милости! К тому же их осталось совсем немного, а сделать новые мы не в состоянии. Боги унесли секрет их изготовления в Залы Аменти.

Тот поморщился. Жрец был прав. Это было большим упущением Гора-Сокола, который не успел передать рецепты таких эффективных лекарств будущему правителю Та-Кемет. Но Тот-Джехути догадывался, почему так случилось. Скорее всего, эти лекарства можно изготовить только там, откуда пришли Первые боги.

Но он не мог потерять Аменемиби! И потом, зачем ему лекарства, которые лечат раны, если он уже давно не возглавляет войска в сражениях? Что ни говори, а неумолимое время берет свое…

– Открывай! – снова решительно приказал Тот.

Жрец сокрушенно вздохнул, но больше спорить не стал.

Комнатка была небольшой, но хорошо защищенной – толстенные каменные стены, дубовая дверь, обитая медью, и хитрый замок, ключ от которого Джед-Пта-Хор-иуф-анх носил на шее в футляре, представлявшем собой украшенную эмалью фигурку бога Пта. В «Комнате богов» находился лишь один сундук из черного дерева, обитый неизвестным металлом, похожим на электрум, только несколько иного цвета.

Джед-Пта-Хор-иуф-анх повернул ключ в замке три раза, при этом нажимая второй рукой на малозаметную выпуклость сбоку сундука; внутри него что-то мелодично щелкнуло, и массивная крышка поднялась практически сама, лишь с небольшой помощью главного жреца «Дома жизни». Внутри стояли крохотные сосудики из «растекающегося камня» – не больше десятка – и четыре шкатулки.

Тот-Джехути взял одну шкатулку (она была сделана из душистого дерева) и полупрозрачный сосудик, в котором на самом дне находилась густая жидкость зеленоватого цвета. Возвратившись к ложу, на котором пребывал в беспамятстве Аменемиби, он первым делом с помощью жреца-лекаря влил ему в рот несколько капель целебной эссенции, а затем полностью снял корпию, закрывающую дыру в голове, достал из шкатулки белый порошок с резким незнакомым запахом и густо присыпал рану. Порошок зашипел, запузырился, обжигая кожу вокруг раны, и военачальник застонал.

– Перевязать! – приказал Тот. – И не трогать три дня. Думаю, Аменемиби должен быстро пойти на поправку. После этого нужно сделать тонкую пластинку из электрума точно по размеру отверстия в голове и прикрепить ее к кости заклепками, чтобы закрыть отверстие в черепе.

– Слушаю и повинуюсь, повелитель!

Джед-Пта-Хор-иуф-анх был потрясен; он впервые увидел действие магического лекарства богов. Опытный врачеватель сразу определил, что Аменемиби стало лучше. Военачальник хоть и не пришел в себя, но задышал ровно, словно сонный, красное от жара лицо начало светлеть, а бред, который он нес все время, сменился тихой, благостной улыбкой, пока еще больше похожей на гримасу…

Оказавшись снаружи «Дома жизни», Тот-Джехути с удовольствием вдохнул воздух полной грудью. Несмотря на все ухищрения рабов, которые следили за чистотой помещений, лечебное заведение было пропитано неприятными запахами гниющей плоти и лекарств. Хорошо хоть крики и стоны больных и умирающих удалось приглушить с помощью макового молочка, облегчавшего страдания. Мак помогал и при операциях, делая оперируемого человека нечувствительным к боли.

Тота-Джехути ждали Посвященные. В этот день он задержался дольше обычного, но кто может упрекнуть божественного правителя Та-Кемет?

Тот вещал:

– Помните Мои заповеди!

– Храните их и реализуйте их – и я пребуду с вами, помогая и провожая вас в Свет.

– Человек должен стремиться стать «Божественным Солнцем».

– Следуй этим Путем – и станешь Един с Целым!

– Свет приходит к тем, кто прилагает усилия.

– Труден Путь, ведущий к Мудрости, труден Путь, ведущий к Свету.

– Много ты найдешь камней на пути своем, много гор придется одолеть на Пути к Свету.

– Но знай, человек, что всегда около тебя ступают Посланники Света.

– Открыт Путь их для всех, кто готовы вступить в Свет!

– Они – Посланники Света, Вестники Утра – сияют среди людей.

– Подобны Они людям – и в то же время не подобны им.

– Много мрачных теней падет на твой свет, стремясь погасить тенями тьмы свет души, что жаждет быть свободной.

– Множество ловушек ожидает тебя на Пути этом.

– Стремись же всегда познать Высшую Мудрость!

– Свет – бесконечен, а тьма – мимолетна.

– Стремись же, о человек, всегда к Свету!

– Знай, что как только Свет заполнит твою сущность, тьма для тебя исчезнет.

– Открой душу Посланникам Света!

– Позволь им войти и наполнить тебя Светом.

– И да будет лицо твое направлено к сей Цели всегда.

– Мудрость есть сила, и сила есть мудрость, рука об руку они совершенствуют целое.

– Но не возгордитесь в своей мудрости.

– Ведите беседу и с невежественным, и с мудрым.

– И если придет к вам муж, наполненный знанием, слушайте и внимайте, ибо мудрость есть все.

– Но когда звучит зло – не молчите, ибо Истина, подобно свету солнца, сияет превыше всего.

– Преступивший Закон да будет наказан, ибо лишь через Закон приходит свобода людей.

– Страха не порождайте, ибо страх – это цепи, узы, что приковывают ко тьме человека.

– Следуйте своему сердцу по жизни и делайте больше, чем вам велено.

– Не повторяйте речей изысканных и не слушайте их сами, ибо это лишь пустословие того, кто не в равновесии.

– Молчанье приносит великие блага.

– Избыток речей – ничего не приносит.

– Не возносите свое сердце над детьми человеческими, ибо падет оно ниже пыли.

– Помните, что все сущее лишь другая форма того, что не существует.

– Все, что имеет сущность, переходит в другую сущность, и сами вы тому не исключение.

Море было беспокойным. Волны с силой били о борт корабля, над которым висело облако из соленых брызг. Это пугало Хаго, которому прежде не доводилось видеть столь огромные водные пространства. Ему казалось, что скрипящий всеми своими частями военный корабль, предоставленный императором епископу Лиутпранду для выполнения посольской миссии, вот-вот развалится и все его пассажиры пойдут ко дну.

Хаго хорошо плавал, но добраться до берега в случае кораблекрушения ему вряд ли удастся. Опасаясь берберийских пиратов, капитан корабля не стал держаться, как обычно, прибрежных вод, а вышел в открытое море.

Конечно, корабль – почти новая хеландия[64], спущенная на воду год назад, – был надежен и, если судить по разговорам матросов, очень прочен. Его построили из черной сосны и восточного платана, что уже говорило о большой крепости бортов двухмачтовой посудины. В носу и на корме хеландии были расположены ксилокастроны – похожие на часть крепостной стены надстройки с зубчатыми деревянными ограждениями, где во время морского сражения должна была находиться охрана посольства – лучники и копейщики.

Для управления кораблем использовались большие рулевые весла, пропущенные через отверстия в корпусе. Хеландия имела внушительного вида надводный таран длиной не менее десяти локтей, два онагра[65], а по бортам были развешаны щиты, которые защищали гребцов. Их насчитывалось пятьдесят человек – по двадцать пять весел с каждой стороны корабля.

Позади хеландии шел грузовой дромон[66], где находились лошади и запасы провизии. Рыцари из охраны посольства ни под каким видом не соглашались отправиться в дальний путь без своих верных друзей – боевых коней. Пришлось пойти им на уступки. Хаго был рад; благодаря настойчивости рыцарей, на борт дромона была погружена и его лошадка, к которой он сильно привязался.

Что касается Себальда и Геррика, то они и в ус не дули. Все устроилось наилучшим образом, и им оставалось только бездельничать и бражничать до самого Константинополя. Компанию им составляли еще три рыцаря, нанятых Лиупрандом ранее. Епископ был рад без памяти; с такой свитой не грех показаться на глаза надменному василевсу ромеев Никифору II Фоке[67]. Одно дело священники и придворные, которые сопровождали епископа Кремоны по наказу императора Оттона, пусть и в дорогих одеждах, а другое – рыцари в доспехах.

Епископ редко появлялся на палубе. Большей частью он сидел в каюте капитана, которую обставили с подобающей его посольскому сану пышностью, и занимался чтением каких-то бумаг. Лиутпранд был в годах, но его статной фигуре могли позавидовать и молодые.

Из разговоров рыцарей Хаго много узнал про Лиутпранда. Они относились к нему с глубоким почтением, особенно Себальд, которому пришлось какое-то время быть монахом. Император Оттон выбрал его в качестве своего посланника, надеясь, что епископ, имея неплохие связи в Константинополе, сумеет убедить Никифора Фоку отдать его сыну в жены дочь василевса ромеев Романа II, умершего пять лет назад.

– …Но только дохлое это дело, – в заключение своей речи сказал Себальд.

– Почему? – удивился Геррик.

– Большей скотины, чем Никифор Фока, трудно сыскать. На престол он не имел никаких прав, захватил его силой. Никифор Фока был военачальником, сражался против сарацин, и его провозгласили василевсом в военном лагере под Кесарией.

– Но нам-то какое дело до забот епископа?

– Не скажи… – Себальд скривился, будто съел что-то очень кислое. – Ромеи умеют доставить хлопот тем, кого презирают или недолюбливают. А уж если ненавидят…

– Нам бы только добраться до Константинополя…

– Добраться мы должны – по идее, а вот как там придется нам выкручиваться, это вопрос.

– С какой стати мы должны выкручиваться?

– Нас определят под строгий надзор – уж в этом у меня нет никаких сомнений. И попробуй потом посвоевольничать. Враз очутишься в подземной тюрьме, где с тебя сдерут три шкуры.

– Но мы имеем посольскую неприкосновенность!

– Расскажешь потом о своей неприкосновенности константинопольскому палачу. Никифору Фоке плевать на такие условности. Тем более что он практически воюет со Священной Римской империей. До меня дошли слухи, что Оттон послал войска в Калабрию и Апулию, на которые претендуют ромеи. Как при всем этом Лиутпранду убедить василевса Никифора Фоку в дружбе и преданности Оттона?

– Да уж, веселая история получается…

– Веселей некуда. Нам нужно держать уши востро. Иначе их могут отделить от тела вместе с головой…

На этом разговор рыцарей перешел на другие темы, а Хаго призадумался. Получается, что по приезде в Константинополь он может попасть из огня да в полымя. Хорошенькое дельце…

От мрачных мыслей голова шла кругом. Но он был не из тех, кто сдается прежде, чем начнется сражение. Пока хеландия мерила морские просторы, неторопливо продвигаясь к намеченной цели, Хаго соображал, как ему выкручиваться, если события и впрямь примут крутой оборот…

Неприятности начались, когда хеландия прошла половину пути. Великое море, блиставшее бирюзой, вдруг потемнело, поднялся сильный ветер, а небо закрыли черные тучи – предвестники шторма. Паруса быстро убрали, и на весла сели гребцы. Капитан после некоторого раздумья приказал несколько приблизиться к берегу – на всякий случай. Шторма в Великом море в конце мая были редкостью, но если случались, то бушевали с особенной силой.

Берег был последней надеждой мореплавателей. Конечно, он мог грозить и рабством, и потерей товаров для купца, и вообще верной гибелью, если судно вынесет на прибрежные камни. Но капитанам были хорошо известны отмели, на которые они и усаживали свои разбитые штормом корабли. Это был последний шанс спасти жизни моряков и пассажиров.

В какой-то момент Хаго показалось, что на хеландию обрушилось небо. Стоял неимоверный грохот, видимость была на расстоянии руки, потому что все вокруг утонуло в мириадах соленых брызг и пене. До этого небольшие волны вдруг вздыбились, и мальчику корабль стал казаться щепкой, которую он пускал в половодье по журчащим ручейкам талого снега. Он не успел спуститься в трюм, как другие пассажиры хеландии, и стоял, вцепившись за корабельные снасти.

Его лихорадочно работающий мозг неожиданно подсказал, как спастись от штормового неистовства. Он подхватил болтающийся конец – тонкую веревку – и быстро обвязал его вокруг талии. Теперь волны, которые перехлестывали палубу, не могли утащить Хаго за борт.

Зато свирепствующая стихия представилась ему во всем своем ужасающем великолепии. Мальчика охватил безумный страх при виде огромных водяных холмов, которые надвигались на хеландию. Словно у морских божеств была только одна цель – уничтожить, разбить в щепки корабль, который был для моря чуждым, инородным телом.

Шторм закончился так же неожиданно, как и начался. В какой-то момент сильный ветер утих, черные тучи уползли за горизонт, и на небе заблистало солнце, словно омытое дождем, завершившим ненастье.

На палубе появился капитан. Убедившись, что дромон по-прежнему плетется позади, хотя и немного отстал от более быстроходной хеландии, он что-то приказал матросам, которые с трудом ворочали рулевыми веслами. Волны все еще были высокими, а берег уже оказался в пределах видимости, поэтому нужно было брать курс на открытое море, так как в прибрежной полосе ревел белопенный прибой.

Подняли паруса, и мокрые гребцы облегченно вздохнули. Им досталось не меньше, чем Хаго. Но если мальчик просто стоял возле мачты, трепеща от ужаса, гребцы старались изо всех сил, чтобы хеландию не прибило к каменистому берегу, хотя он и был неблизко.

На палубу поднялись и рыцари. Геррик имел потрепанный вид в отличие от Себальда, которому уже доводилось попадать в подобные передряги. Посмеиваясь над товарищем, которого стошнило, он прошел на нос корабля, глянул вперед – и прокричал сигнал тревоги. К нему подбежал капитан, и они какое-то время в полном безмолвии наблюдали за действом, которое разворачивалось прямо по курсу хеландии.

Сизая пелена дождя поднялась как занавес в ярмарочном представлении фокусников, и они увидели, что впереди происходят страшные вещи. Большой купеческий когг, напоминавший своими обводами медведя, окружила флотилия сарацинских парусных дау – быстроходных пиратских суден, – словно свора гончих. Там все еще шло сражение. Пираты пытались взять когг на абордаж, но матросы корабля храбро отбивались, непонятно на что надеясь.

Впрочем, смысл сражаться до последнего у них был. Пираты-сарацины редкого кого оставляли в живых, и то лишь для того, чтобы продать захваченных в плен моряков на невольничьем рынке. А судьбе раба не позавидуешь.

– Отворачивай, отворачивай! – наконец прокричал капитан, и в дело вступили гребцы, которые отдыхали в расслабленных позах.

Он хотел убраться подальше от места трагедии, но сарацины уже заметили хеландию и дромон. Несколько быстроходных дау немедленно отвалили от когга и полетели, как на крыльях, в сторону посольских кораблей, благо ветер для них был почти попутным.

Их корпуса, сделанные из прочной акации, обильно украшала резьба. Доски обшивки дау были скреплены деревянными шипами из бамбука, так как сарацины были уверены, что на дне моря находится огромный магнит, вытягивающий из кораблей все металлические части. Об этом рассказывали бывалые матросы, а благодарным слушателем их баек был, конечно же, любопытный Хаго.

Первым делом сарацинские дау окружили хеландию. Наметанным глазом пираты быстро определили, что посольское судно представляет для них главную ценность. А тихоходный грузовой дромон никуда не денется. Догнать его не представляло для пиратов большой сложности. Тем более что дромон вез лошадей, головы которых возвышались над бортами.

Но капитан хеландии хорошо знал свое дело. Послышался стук рычагов метательного орудия, и установленные в «ложках» два небольших бочонка с зажигательной смесью улетели в направлении сарацинских дау. Один из них булькнул в море, а второй разбился о палубу пиратского корабля.

Огонь мигом охватил дау, и пираты начали спасаться, прыгая за борт. Они знали, что погасить пламя невозможно. Итальянцы, тесно общаясь с ромеями, сумели выведать секрет «греческого огня»[68] и теперь использовали его на своих военных кораблях. А хеландия как раз и принадлежала к флотилии знаменитого адмирала Андреа Сансеверино.

Тем временем вступили в дело стрелки. Их меткость оставляла желать лучшего, но все равно урон пиратам в живой силе они сумели нанести. Тем не менее потери сарацин не остановили. Завывая, как бешеные псы, они пестрой волной хлынули на обширную палубу корабля, и завертелась беспощадная сеча.

Пять рыцарей работали своими длинными мечами, словно крестьяне цепами на хлебном току. Почти каждый удар острым клинком находил цель, потому что кривые сабли пиратов были гораздо легче мечей и короче, а сами они не имели никакого защитного снаряжения.

Хаго тоже нашел применение своему арбалету. Храбрый мальчик, боевой по натуре, стрелял очень метко. Едва над бортом хеландии появлялась голова очередного сарацина, как тут же щелкала тетива арбалета, и во лбу пирата появлялся шип.

Рассвирепевший Себальд, рубя своим мечом направо и налево, старался не выпускать мальчика из виду, в любой момент готовый прийти Хаго на помощь, ведь юный храбрец был его пажом. Но тот настолько превосходно отбивался от сарацин, что рыцарь невольно восхитился его сноровкой и великолепной реакцией.

Что касается Геррика, то для него схватка была праздником. Он вертелся, как мелкий бес, и его меч образовал вокруг рыцаря сверкающий сталью круг. Любой, кто попадал в его пределы, лишался головы или руки.

Неожиданно в бешеном ритме сражения что-то изменилось. Пираты, забравшиеся на борт хеландии благодаря абордажным веревкам с гаком на конце, вдруг посыпались обратно. Удивленный Себальд снял шлем и, опершись о свой длинный меч, устало смахнул пот со лба. Его острому взору представилось восхитительное зрелище.

Бой возле когга закончился. На помощь неповоротливой грузовой посудине подоспели три хюлька и еще один, более быстроходный когг, с установленными на нем онаграми, которые мигом расправились с дау, окружавшими грузовой корабль. Убедившись, что большому коггу ничего не угрожает, хюльки ринулись на пиратские суда, которые пытались взять хеландию на абордаж.

Пиратам этот маневр очень не понравился. По приказу главного нахуды[69], предводителя пиратов, быстроходные и маневренные дау разлетелись от хеландии в разные стороны, словно воробьи, клевавшие зерно на току, от брошенного камня. Гнаться за ними было бессмысленно. Хюльки окружили хеландию, и ее команда вместе с пассажирами не без тревоги начала наблюдать за действиями своих спасителей.

Капитаны хюльков не торопились представиться, хотя, судя по одежде матросов, маленькая флотилия была итальянской. На мачтах хеландии развевались большие клинообразные стяги императора Оттона и епископа Лиутпранда, и не заметить их было невозможно. Кроме того, экипажи суден не торопились расстаться с оружием. Мало того, Себальд заметил на палубе самого большого хюлька онагр, готовый к применению. В «ложке» стоял бочонок – точь-в-точь как тот, что поджег пиратский дау. Промахнуться с такого расстояния по хеландии было невозможно.

– Похоже, мы влипли… – негромко сказал Геррик, подойдя к Себальду.

– Это наши, – ответил тот, но с некоторым сомнением.

– Я предпочел бы и дальше сражаться с сарацинами. Такие «наши» продадут нас в рабство к маврам безо всяких терзаний и сожалений. Посмотри на их разбойничьи физиономии. Они точно не принадлежат добрым самаритянам.

– Но отбиться от них мы не в состоянии, – озабоченно сказал Себальд. – Они нас просто сожгут, если начнем сопротивляться.

– И то верно.

– Пусть думает капитан, – решил Себальд. – На корабле он король и Бог, самый главный человек. Последует его команда драться – придется.

Но первым принял решение командующий небольшой флотилии хюльков. Он лихо перемахнул борт хеландии и оказался на палубе перед рыцарями. Безбоязненно пройдя мимо их строя, он безошибочно угадал, кто на корабле главный, и весело молвил:

– Мое почтение, синьор капитан!

Капитан хеландии вежливо поклонился, настороженно наблюдая за весельчаком.

– Я весьма признателен вам за оказанную помощь, – наконец после небольшой паузы сдержанно сказал капитан хеландии. – Вы подоспели вовремя.

– Эти собаки-сарацины едва не увели у меня ценный груз! – зло сказал его собеседник. – Вместе с коггом! Шторм разбросал мои корабли, и хорошо, что милостивая Фортуна не оставила своего верного слугу без должного внимания.

– А ведь это купец… – тихо обронил Геррик.

– Хрен редьки не слаще, – ответил встревоженный Себальд. – Иногда лучше оказаться в плену у сарацин, нежели попасть в руки такому вот «купцу». Сарацины могут потребовать выкуп с родственников, а значит, есть надежда оказаться на свободе. Нашему же купцу-пирату светиться не с руки. Корабль он продаст ромеям или маврам, а команду и пассажиров отправит на дно кормить рыб.

– Интересная перспектива… – буркнул Геррик. – Тогда лучше умереть с мечом в руках, нежели с ошейником раба на шее.

– Я такого же мнения, – решительно бросил Себальд.

Их разговор услышали другие рыцари, и радостное оживление, которое они испытывали после бегства сарацин, сменилось тревогой. Они сомкнули строй, отчего по хеландии пронесся звон металла.

Купец-пират доброжелательно глянул в их сторону и продолжил свои речи:

– Синьор капитан! Надеюсь, вы не будете спорить, что моя помощь имеет определенную цену. Я рисковал своими судами, а главное – моими людьми, которые мне дороги. Некоторые из них сложили головы в бою с сарацинами, поэтому я хотел бы получить компенсацию за эти потери и за оказанную вашей милости услугу.

Ответить капитан не успел.

– О какой компенсации идет речь? – вдруг раздался достаточно крепкий, но явно старческий голос.

Купец оглянулся и увидел Лиутпранда в епископском облачении. Посол смотрел на него строго и требовательно. Однако купца трудно было смутить.

Вежливо поклонившись епископу, он ответил:

– Вы живы только благодаря мне, ваше преосвященство. А это стоит, как мне теперь стало ясно, куда дороже, чем я предполагал.

– Я посол императора Священной Римской империи! И требую незамедлительно оставить корабль и дать нам возможность следовать дальше!

– Очень уважаю Оттона, но в нашей ситуации он поступил бы точно так же. Ведь посол императора просто бесценная персона! Поэтому я вправе потребовать вдвое больше, чем намеревался.

– Этого не будет! – отрезал епископ.

– Ваше преосвященство, должен вам сказать, что мои люди не так терпеливы, как я. Мало того, они еще и плохо воспитаны…

В голосе купца-пирата прозвучала угроза. Словно услышав его слова, на хюльке возле онагра завозилась обслуга метательной машины, готовя его к работе.

«Плохо дело!» – подумал Хаго. Он сразу узнал купца, облаченного в кольчугу, но уже без шлема. Это был Томазо Грассо, который клятвенно сказал, что он должник Хаго. А такие заверения стоят дорогого. Хаго стоял позади рыцарей, и купец его не видел. Решительно отстранив одного из них, Хаго вышел вперед, держа в руках готовый к стрельбе арбалет.

Глаза Томазо Грассо полезли на лоб, когда он увидел мальчика. Уж кого он не ожидал увидеть на хеландии, так это своего спасителя. Хаго молчал, но его взгляд много сказали купцу-пирату. Томазо Грассо совершенно не сомневался, что в случае заварухи он первым получит в сердце болт из арбалета. А как мальчик стрелял, он уже имел возможность убедиться.

Купец изобразил улыбку, которая вышла немного кривоватой, и добродушно молвил, обращаясь к епископу – словно продолжая разговор:

– По этой причине нам хотелось бы получить ваше благословение – не более того! – и вы вольны продолжать путь, чтобы исполнить свой долг.

Какое-то время на хеландии царила полная тишина. Все были ошеломлены. Охрана епископа уже готова была драться, а тут такое заявление!

Первым опомнился Лиутпранд. Он немногословно благословил купца и команды его судов, и Томазо Грассо покинул хеландию, ловко перемахнув через ее борт. Но прежде чем оставить посольский корабль, он негромко молвил, непонятно к кому обращаясь:

– Теперь мы квиты. Долг платежом красен…

Его фраза вызвала у тех, кто ее слышал, недоумение, но вскоре о ней забыли. Как только хюльки отдалились от бортов хеландии и убрались восвояси, началось веселье, потому что епископ распорядился выдать охране и матросам из своих запасов бочку доброго вина.

И только Хаго знал наверняка, кому предназначались слова Томазо Грассо. Ему очень хотелось рассказать хотя бы Себальду и Геррику о том, что это именно он спас корабль и команду от неминуемой гибели благодаря своему знакомству с купцом-пиратом, оказавшимся верным своему слову. Но Хаго благоразумно промолчал.

Мальчик был не по годам мудр. Слово не воробей, вылетит – не догонишь. Ведь тогда придется объяснять рыцарям, что он делал возле дома менялы Абрахама дель Банко…

Хеландия прибыла в Константинополь 4 июня. Встретили епископа довольно прохладно. Возле Золотых ворот посольству пришлось ждать под проливным дождем полдня, пока василевс разрешил войти в столицу ромеев.

Посольство заперли в большом открытом доме, отделанном мрамором, который не защищал ни от холода, ни от жары. На страже были поставлены воины, которые запрещали выходить из дому, а также входить туда ромеям, знакомым епископа.

Дом располагался очень далеко от дворца василевса. Греческое вино невозможно было пить из-за примешанной к нему сосновой смолы и гипса, в доме отсутствовала вода, и ее покупали у водоносов. Наемник-сицилиец, начальник стражи, который должен был ежедневно доставлять съестные припасы посольству, относился к своим обязанностям спустя рукава, поэтому питание было скудным.

6 июня, в субботу, накануне Троицы, посольство пригласили к брату василевса Льву, куропалату[70] и логофету дрома[71], где епископу пришлось выдержать большой спор об императорском титуле Оттона. Лев упрямо называл его королем.

Когда Лиутпранд сказал ему, что это означает одно и то же, хоть и обозначается по-разному, куропалат резко заявил, что посольство Священной Римской империи пришло в Константинополь не ради мира, а ради того, чтобы вести споры. Лев с презрением принял письмо Оттона, притом не лично, а через своего секретаря.

И только 7 июня, в день святой Троицы, Лиутпранда наконец приняли в Коронном – Большом – дворце. Вход в него вел с главной улицы столицы Месы или с площади Августеон через Халку – Бронзовые ворота. На самом деле это были не просто ворота, а прямоугольный зал с колоннами и аркадами, на которых покоился центральный купол. Стены украшали разноцветный мрамор и мозаики, изображавшие победы василевса Юстиниана I, а посредине мраморного пола возвышался «порфирный пуп» – символ срединности столицы ромеев.

Халка была подлинным музеем. Здесь размещались статуи императоров, их родственников, полководцев, а напротив входа висели четыре головы Горгоны, вывезенные из эфесского храма богини Артемиды. Мрачное порождение языческих верований по замыслу отцов церкви должно было стать защитой дворца христианского государя. Халка соединялась с помещениями гвардии, охранявшей дворец.

Коронный дворец делился на три основные части. В северной части, неподалеку от Халки, были выстроены палаты, носившие название Магнавра, которые были связаны закрытыми переходами с храмом Святой Софии, позволявшими василевсу проходить в мутаторий[72], минуя площадь Августеон. С некоторых пор Магнавра стала служить одной из важнейших приемных зал государя ромеев.

Здесь находился так называемый «трон Соломона», который с помощью скрытого механизма мог подниматься и опускаться. Пока иноземные послы падали ниц у ног императора, трон внезапно возносился ввысь и василевс, казалось, парил в небесах.

Трон помещался в конхе – раковине, сводчатом помещении, напоминавшем алтарную абсиду христианского храма. У его подножия лежали два позолоченных льва, которые могли бить хвостом, разевать пасть и шевелить языком, издавая при этом грозный рык, а на бронзовых позолоченных деревьях пели механические птицы.

Перед конхой простиралось длинное помещение – неф, отделенный колоннами от боковых проходов и освещенный семью канделябрами, укрепленными на медных цепях. Стены были завешены шелковыми тканями, пол застлан персидскими коврами, и два серебряных органа наполняли музыкой неф, куда вводили «варварских» послов, изумленно взиравших на чудеса, творившиеся в конхе.

Магнавра и примыкавшие к ней здания – в том числе построенный Константином Сенат (ромеи обычно называли это учреждение Синклитом) и Священный кладезь, прикрытый, согласно преданию, крышкой того колодца, возле которого, по Евангелию, Христос беседовал с самаритянкой, – были окружены садами и террасами, украшенными статуями императоров.

В противоположном, юго-западном углу Большого дворца, у самого моря, располагались любимые палаты Никифора Фоки, называемые Вуколеонт. Они состояли из двух помещений, верхнего и нижнего. К палатам вела мраморная лестница от дворцовой гавани, также называвшейся Вуколеонт. Двойной мол охранял гавань от ветров любого направления.

Лиутпранда, соблюдая все церемонии, ввели в Халку. Пол в этом пышном зале был сделан из цветного мрамора, окаймляющего большую круглую плиту из порфира. Панели стен тоже были из цветного мрамора. Двустворчатая бронзовая дверь вела из ротонды Халки в караульные помещения, называемые портиками схолариев, протекторов и кандидатов. Это были обширные залы, служившие помещениями для дворцовой стражи, и, кроме того, здесь находились и парадные комнаты, в одной из которых находился под куполом большой серебряный крест.

Пройдя по широкой аллее с колоннами, прорезающей квартал гвардейцев, Лиутпранд оказался в Большом Консисторионе – тронном зале, в который с трех сторон вели двери из слоновой кости, задрапированные шелковыми занавесями. Стены зала были украшены драгоценными металлами, пол убран коврами.

В глубине Констисториона на трехступенчатом возвышении между двумя статуями Виктории с распущенными крыльями находился трон, щедро украшенный золотом и драгоценными камнями. Над троном возвышался золотой купол, поддерживаемый четырьмя колоннами. Позади трона находились три бронзовых двери, которые вели во внутренние покои.

Литупранд, пользуясь своим епископским званием, не стал падать ниц, как было заведено в империи ромеев, перед василевсом, который важно восседал на троне – словно истукан. Он лишь низко поклонился. То же сделали и остальные члены посольской делегации.

Никифор Фока был невысок, с квадратной головой и маленькими, как у крота, глазками. Широкая густая с проседью борода и короткая шея делали его внешность еще неприятнее. Одет он был в роскошное шерстяное платье, но слишком старое и от долгого употребления тусклое, а на ногах у него были стоптанные сикионские башмаки.

– Мы должны были, более того, желали принять тебя радушно и с блеском, – начал свою речь Никифор Фока, злобно сверкая своими маленькими глазками. – Но не сделали это из-за нечестия твоего государя, который как враг вторгся и захватил Рим. Силой, вопреки праву и закону, отобрал у Беренгара и Адальберта их землю, одних римлян поразил мечом, других повесил, третьим выколол глаза, многих отправил в изгнание. Кроме всего прочего, он пытался огнем и мечом подчинить себе земли нашей империи. А так как его старания не увенчались успехом, он теперь прислал к нам тебя, пособника и подстрекателя его злобы, под предлогом мира, а на самом деле как шпиона!

– Мой государь вступил в Рим не силой и не как тиран, но освободил его от ига тиранов, – с достоинством отвечал Лиутпранд. – Разве не правили им дети блудниц? Или, что еще гнуснее и постыднее, сами блудницы? Я полагаю, что твоя власть, вернее власть твоих предшественников, которые лишь по имени зовутся римскими императорами, но не являются ими на деле, тогда спала. Если же у них была реальная власть, если они были римскими императорами, то почему оставили Рим во власти блудниц? Разве не были одни святейшие папы изгнаны, а другие до того утеснены, что не имели ни хлеба насущного, ни возможности творить милостыню? Разве не посылал Адальберт оскорбительных писем императору Роману и Константину, твоим предшественникам? Разве не грабил он, как разбойник, церкви святейших апостолов? Кто из вас, императоров, движимый рвением к Богу, позаботился о том, чтобы отомстить за это преступление и вернуть святой церкви ее положение и собственность? Вы пренебрегли этим, но не пренебрег мой государь, который, от краев земли поднявшись и придя в Рим, изгнал нечестивцев и вернул наместникам святых апостолов их власть и все почести. Позднее тех, которые восстали против него и папы, он, в соответствии с указами римских императоров Юстиниана, Валентиниана, Феодосия и прочих, казнил и отправил в изгнание, как клятвопреступников и святотатцев. Если бы он этого не сделал, то сам оказался бы нечестивым, неправедным и жестоким тираном. Беренгар и Адальберт, став его вассалами, приняли Итальянское королевство вместе с золотым скипетром из его рук и под присягой обещали ему верность в присутствии твоих слуг, которые до сих пор живы и обитают в этом городе. Но поскольку они по наущению дьявола нарушили эту присягу, он справедливо лишил их королевства, как предателей и мятежников. Да ты и сам поступал точно так же с теми, которые были твоими подданными, а затем восстали.

– Однако это отрицает вассал Адальбера!

– Если он говорит иное, то пусть завтра один из моих воинов докажет, согласно твоему приказу и древнему обычаю, правоту нашего дела в поединке!

При этих словах епископа Себальд и Геррик многозначительно переглянулись. Они были в свите епископа с несколькими придворными, но оружие у них отобрала стража, поэтому рыцари чувствовали себя неуютно.

– Допустим, – сказал василевс, – он, как ты говоришь, поступил справедливо. Но объясни, почему Оттон с огнем и мечом вторгся в пределы моей империи? Мы были друзьями и собирались посредством брака заключить нерушимый мир.

– Земля, – отвечал Лиутпранд, – которая, как ты говоришь, принадлежит твоей империи, судя по ее народу и его языку, относится к Итальянскому королевству. Ее держали в своей власти лангобарды. Людовик, император лангобардов и франков, освободил ее из рук сарацин, перебив их во множестве. Ландольф, князь Беневента и Капуи, подчинил ее и удерживал в своей власти семь лет. И до сего дня не ушла бы она от Ландольфа и от его преемников, не купи император Роман дружбу нашего короля Гуго, дав ему огромную сумму денег. Это и стало причиной того, что он заключил брак между своим одноименным внуком и незаконнорожденной дочерью Гуго. Как я вижу, ты приписываешь моему государю не милость, но бессилие из-за того, что он после приобретения Италии и Рима оставлял ее за тобой столько лет. Узы дружбы, которые, как ты говоришь, вам хотелось создать посредством брака, мы рассматриваем как хитрость и коварство. Ты требуешь перемирия, которое не заставит ни тебя требовать, ни нас подчиняться. Поэтому, чтобы обман был разоблачен и истина не была продана, мой государь и отправил меня к тебе, чтобы ты отдал за сына моего государя, августейшего императора Оттона, дочь василевса Романа. Мой господин уже передал тебе, как своему брату, лучший залог дружбы, а именно: уступил твоему государству по моему настоянию, – хоть ты и говоришь, что от этого предложения происходит только зло, – всю Апулию, подчиненную его власти.

При этих словах епископа Себальд едва сдержал улыбку. Хороший залог предложил Оттон… Оба государя достойны друг друга. Император уже послал войска в Апулию, чтобы отбить охоту у Никифора Фоки зариться на чужие земли. Похоже, василевс еще не знает об этом.

– Прошло, – сказал Никифор Фока, – уже два часа. Пора заканчивать переговоры и провести торжественную процессию в честь великого праздника. Будем делать то, что надлежит. Когда наступит подходящее время, мы ответим на твои слова…

Огромная толпа торговцев и простых людей, собравшаяся на праздник святой Троицы для торжественной встречи и восхваления Никифора, заняла обе стороны дороги от дворца до храма Святой Софии, образовав стены. Большая часть черни шла во славу василевса босиком.

Вельможи и придворные, которые проходили вместе с Никифором Фокой через босоногую толпу, были одеты в дырявые от ветхости туники. Ни один из них не был украшен ни золотом, ни драгоценностями, только сам василевс. Расшитое золотыми и серебряными нитями облачение, изготовленное для человека более высокого роста, делало Никифора Фоку смешным.

Пока он шел, псаломщики кричали:

– Вот идет утренняя звезда, восходит Эос, взором отражающая лучи солнца, бледная смерть сарацин, Никифор, наш государь! – И далее пели: – Многая лета василевсу Никифору! Многая лета-а!..

Несмотря на то что Никифор Фока узурпировал трон и с виду был невзрачен, он пользовался громадным авторитетом в армии, отличившись удачными войнами против сарацин. А для простых свободолюбивых ромеев любая власть была что кость в горле. Поэтому бунты и восстания случались довольно часто.

Крупнейший бунт произошел во время правления императора Юстиниана I в 532 году. В результате Константинополь был сильно разрушен, а при подавлении восстания погибло около сорока тысяч человек.

Себальду и Геррику удалось затеряться в толпе; епископу, который шел в процессии, было не до них. За ними никто не следил, поэтому изрядно изголодавшиеся рыцари направились искать место, где можно было хорошо поесть.

Себальд, который неплохо знал Константинополь, привел товарища в капилею[73], расположенную возле одного из рынков столицы ромеев. По случаю праздничного шествия капилея пустовала, и хозяин заведения очень обрадовался появлению иноземных рыцарей.

– Мечи на стол все, что у тебя есть вкусного! – приказал ему Себальд на довольно чистом греческом языке.

Им подали густую рыбную похлебку желтого цвета со специями, овощами и зеленью, превосходную свинину под соусом с гарниром из нута, несколько сортов сыра, блюдо жареной рыбы, «боттаргу» – слегка подсоленную и высушенную икру кефали, которая хорошо шла под вино, и на десерт виноград, инжир и миндаль.

В отличие от того безобразного напитка, которым потчевал Никифор Фока посольство Священной Римской империи, хозяин капилеи поставил на стол вместительный кувшин лучшего вина из Газы. Оно стоило дорого, но ушлый грек подметил, что иноземные рыцари не стеснены в средствах.

Насытившись, Геррик подозвал оборотистого грека.

– А скажи мне, уважаемый, как вы делаете эту свинину? – Он указал на пустую тарелку.

– Вам понравилось? – спросил хозяин капилеи, довольно ухмыляясь.

– О, не то слово! Если это не секрет, мне бы хотелось знать, как ее готовят.

– Для вас, господа кавалларии[74], все что угодно! К тому же вы не можете быть моими конкурентами… Все очень просто. Нужно взять мякоть молодой свинины, лучше выбрать лопатку. Мясо нарезать небольшими кусочками, сложить его в глубокую миску, щедро посолить, поперчить, засыпать мелко нарезанным луком. Все перемешать и оставить на ночь в прохладном месте. Затем нужно приниматься за гарнир и соус. Промытый нут следует замочить в холодной соленой воде. Воды должно быть раза в три-четыре больше, чем нута. После этого слить воду, налить свежей и поставить на очаг. После получаса варки на сильном огне нужно снять и слить воду. Потом на оливковом масле поджариваем нут до золотистого цвета с добавлением измельченного укропа. Затем кусочки мякоти нужно наколоть на вертел и разместить над очагом, предварительно отряхнув лук. Соус готовится просто: в миску влить разогретый уксус и мед, тщательно размешать, добавить соль и тимьян. Вот и весь секрет.

– Превосходно! – воскликнул Геррик. – Я запомнил. Вернусь домой, обязательно воспользуюсь твоим рецептом. Премного благодарен.

Рыцари покинули капилею в отличном настроении. Спешить им было некуда, благо охрану с посольского дома сняли и им никто не предъявит никаких претензий. Себальд решил показать Геррику город, чтобы тот свободно ориентировался в хитросплетении улиц и переулков столицы ромеев (мало ли что; вдруг придется уносить ноги, чтобы не лишиться головы, поэтому такие знания не помешают), а заодно найти нескольких ромеев, которые могли быть полезны в их деле.

Конечно, обойти за день весь Константинополь не представлялось возможным. Столица ромеев была очень большим и многолюдным городом. Константинополь в плане был треугольником, две стороны которого ограничены водой: северная – узким заливом Золотой Рог, великолепной естественной гаванью, южная – Пропонтидой (Мраморным морем). Со всех сторон столицу ромеев окружали укрепления. Одни только крепостные стены на Пропонтиде имели сто восемьдесят восемь башен, и сто десять башен высилось над стенами, обращенными к Золотому Рогу.

Самые мощные укрепления были воздвигнуты на третьей стороне города – там, где сухопутные дороги уходили к дунайской границе и к Адриатике. Стены начинались глубоким и широким рвом. Его ширина доходила до сорока локтей, а глубина – до четырнадцати. Ров частично заполняла морская вода, которая цвела, поэтому запахи в летний период оставляли желать лучшего.

Наружные подступы ко рву были прикрыты эскарпом, а с внутренней стороны рва поднимался крутой вал (ромеи называли его перивол). Он подходил к подножию наружной (меньшей) стены, укрепленной девяносто двумя башенками. За стеной следовал новый вал и, наконец, внутренняя, или Большая стена, над которой вздымалось девяносто шесть башен, разных по форме: квадратных, восьмиугольных и шестиугольных.

Стены прорезали ворота. Одни вели к морю и завершались причалами, от которых отходили корабли – местные и иностранные. Здесь же приставали лодчонки, на которых константинопольские ремесленники перевозили свой товар, а подчас жители столицы отправлялись в них на рыбную ловлю. Золотой Рог буквально кишел судами и суденышками. Были гавани и на Пропонтиде; одна из них – Вуколеонт – вела прямо внутрь Большого императорского дворца.

В Константинополе не было реки, если не считать ручейка Ликос. Пресную воду подавали в столицу по акведуку – огромному сооружению из камня и кирпича; собственно говоря, даже по нескольким акведукам и по подземным водопроводам. Акведуки выводили воду в мраморные бассейны – нимфеи, откуда она распределялась жителям. Кроме того, вода хранилась еще и в многочисленных цистернах. В Константинополе ее всегда не хватало, она ценилась очень высоко, поэтому на улицах столицы ромеев было полно торговцев водой.

Внутри городских стен Константинополь поражал своим разнообразием. Здесь стояли лачуги и многоэтажные дома, с нивами и виноградниками соседствовали мощенные мрамором улицы, обстроенные портиками, где можно было укрыться от непогоды и где размещались всевозможные лавки.

Здесь высились дворцы и монастыри, церкви и тюрьмы, античные памятники, свезенные со всех концов страны. И, конечно, ипподром – место любимейших развлечений ромеев и место кровопролитных народных возмущений, построенный в самом узле столичной жизни – бок о бок с Большим дворцом и главным константинопольским храмом, церковью Святой Софии, Божественной мудрости.

Главная улица Константинополя, Меса (Срединная), начиналась от площади Августеон, получившей свое имя от августы Елены, матери основателя города – Константина. Здесь размещались Большой дворец, церковь Святой Софии и стоял Милий – столб, от которого исчислялась длина дорог по всей империи.

Меса шла мимо ипподрома и старых общественных бань (бань Зевксиппа), через кварталы медников и ювелиров, к форуму Константина, украшенному Порфирной колонной. За форумом Константина начинался квартал булочников, Артополий, вправо от которого уходили торговые ряды – Большой эмвол Мавриана, соединявший центр с гаванью Золотого Рога. Меса же направлялась на запад и, миновав Анемодулий, вливалась в площадь Тавра.

Анемодулий представлял собой башню, украшенную изображением птиц и животных, сельскохозяйственных работ и смеющихся эротов, бросающих яблоки. На вершине башни стояла женская фигура, поворачивавшаяся, словно флюгер, под дуновением ветра.

Площадь Тавра, иначе называемая площадью Феодосия, была украшена конными статуями императора Феодосия I и его сыновей. Здесь сливались в нимфей воды самого важного из акведуков Константинополя – водопровода императора Валента. У подножия колонны Феодосия чиновники ромеев встречали иностранных послов, а в будние дни площадь служила рынком, где продавался скот.

За площадью Тавра Меса шла мимо монастыря Христа Непостижимого (Акаталиптос) и выходила на Филадельфии. Триумфальная арка на пути от площади Тавра к Филадельфию знаменовала военную славу империи, а изображения модия, ромейской меры сыпучих тел, выставленные поблизости от Филадельфия, напоминали хлебным торговцам о наказаниях, которые ждут каждого, кто осмелился бы пользоваться фальшивыми мерами. Монашеское уединение, воинский блеск и торговое мошенничество символично переплетались между собой в этом районе столицы, носившем название Месомфал, что значит Средостение.

После Филадельфия Меса разделялась на два рукава. Один из них направлялся к северо-западу, следуя небольшой долиной, отделенной цепью холмов от Золотого Рога. Он миновал многие церкви, одна из которых носила имя святых Апостолов; против нее располагались изваянные из мрамора львы. Дальше облик города постепенно менялся: начинались поля, многочисленные летние резиденции знати и монастыри, в том числе прославленный Хорский монастырь и обитель Богородицы Кехаритомени.

Мимо большого водоема – цистерны Аэтия – Меса выходила к Харисийским воротам, за которыми брала начало дорога к фракийскому городу Адрианополю, уходившая дальше через Филиппополь к границам Сербии и Венгрии. Здесь, в северо-западном углу Константинополя, был возведен Влахернский дворец, где императоры из дома Комнинов охотнее проводили свои дни, нежели в Большом дворце на берегу Пропонтиды.

Второй, юго-западный, рукав Месы, покинув Филадельфии, вливался в Амастрианскую площадь – место, пользовавшееся дурной славой. Именно здесь совершались экзекуции над важными государственными преступниками.

К тому же на площади стояло много античных статуй: Зевс-Гелиос на мраморной колеснице, распростертый на земле Геракл, птицы, драконы, поэтому многие константинопольцы полагали, что Амастрианская площадь находится во власти демонов, которым посвящены эти фигуры. Она служила вместе с тем рынком, и бронзовое изображение истинного модия смотрело с высокой пирамиды на торгующий люд.

От Амастрианской площади Меса спускалась вниз, в долину Ликоса, где располагался форум Быка, получивший свое название от огромной бронзовой бычьей головы, привезенной сюда из Пергама. И если Амастрианская площадь служила местом организованных экзекуций, то на форуме Быка особенно часто творился самосуд и расправа возбужденной толпы с иноверцами и политическими противниками.

Далее Меса вновь поднималась на холм, где находилась площадь Аркадия, украшенная колонной, несшей статую этого императора. За площадью начинались предместья, и можно было видеть виноградники.

Завершался этот рукав Месы Золотыми воротами – самым главным въездом в город, через который вступал в свою столицу император, возвращавшийся из победоносного похода. Золотые ворота были построены императором Феодосием II. Вырезанная на них надпись гласила, что воздвигший Золотые ворота установил также и золотой век.

Дома ромеев были, как правило, двухэтажными, хотя иногда встречались здания и повыше. В стене дома, выходившей на улицу, была прорезаны проемы для застекленных окон, забранных обычно металлическими решетками. Строились дома из хорошо обожженного кирпича или из камня, покрытого снаружи штукатуркой. Крыши – черепичные или камышовые – были плоскими и покатыми.

Центром городской усадьбы служил двор, куда выходили, помимо жилых строений, сараи и стойла для скота, а также помещения для мельницы, которую приводил в движение какой-нибудь дряхлый осел. Подчас стойлами для животных и амбарами служили нижние этажи жилых помещений. Во дворе размещались пифосы с зерном, вином, оливковым маслом, иногда был вырыт колодец и уж конечно валялся всевозможный мусор.

Население Константинополя было удивительно пестрым. Прежде всего, оно было разноплеменным и разноязычным. Кроме бородатых греков на константинопольских улицах рыцарям попадались гладко выбритые «франки» – выходцы с Запада, главным образом итальянцы, служившие в имперском войске. (Ромеи с недавних пор стали называть франками всех западноевропейцев.) Много было сирийских арабов в темных плащах и кирпичного цвета сандалиях – купцов, которые привезли в столицу ромеев восточные товары.

А еще встречались армяне, нередко занимавшие высокие посты на государственной службе и в армии, и грузины – монахи и воины. Их можно было узнать по широкополым войлочным шляпам. Кроме того, по улицам столицы ромеев слонялись аланы, варяги, евреи, болгары, русы и много, много других представителей разных народов и племен. Одни – прочно осевшие, получившие свои кварталы, церкви, причалы (это относилось прежде всего к итальянцам). Другие – приезжие, поселявшиеся в гостиных дворах (ксенодохионах), часто за городскими стенами, и бродившие по улицам Константинополя в поисках питейных заведений, харчевен и церквей.

Город практически жил на улице. Лавки и мастерские – эргастерии – были открыты для каждого прохожего, а многие ремесленники работали под открытым небом. Мастерские размещались по всей Месе; даже храм Святой Софии окружали эргастерии, изготовлявшие свечи, и лавки скорняков.

Товары выставлялись перед лавками, развешивались на стенах, многими изделиями торговали вразнос, с лотков. Купцы сидели под открытым небом, на улице рыбаки чистили и жарили недавно выловленную рыбу, в открытых портиках велись научные беседы, шли школьные занятия, разворачивались религиозные диспуты. Люди с раннего утра слонялись по улицам, пустевшим только в полдень, в жаркую обеденную пору, а те, кто был посостоятельней, смотрели на забавные уличные сценки с плоских кровель своих домов.

Судя по разговорам ромеев, которые удалось подслушать Себальду, народу разонравилось правление Никифора Фоки, хотя поначалу, поверив его красочным посулам безбедной жизни, люди готовы были носить его на руках. Мало того, что налоги увеличились вдвое, так еще ввели дополнительные поборы за съем жилья, за аренду земли и кораблей, а также за содержание притонов и питейных заведений. Были значительно увеличены штрафы за мелкое воровство и подделку векселей, впервые обложили чрезвычайным налогом на содержание войска монастыри.

Из-за этого у василевса испортились отношения с патриархом Полиевктом. Вдобавок Никифор Фока лишил высшее духовенство всех льгот. Ко всему прочему, он уменьшил ежегодные награды членам Синклита, тем самым настроив против себя высшую знать столицы.

Но более всего народ и аристократов Константинополя возмутила денежная реформа Никифора, который ввел так называемый «тетартерон» – двойной курс золотой номисмы. От всех граждан, вносивших денежный налог, требовался полновесный солид, казна же расплачивалась с населением и чиновниками более легкими золотыми монетами. Эти облегченные номисмы чеканились по указу василевса именно для проведения денежных операций в Константинополе, так как иноземные торговцы не принимали такие деньги к оплате за свои товары.

– А не посетить ли нам термы? – спросил Себальд, когда они миновали очередной храм.

– Ты думаешь?… – Геррик понюхал у себя подмышками и кисло покривился. – Неплохо бы нам еще раз хорошо подкрепиться… Эта прогулка вызвала у меня зверский аппетит, словно я полдня дрался на ристалище.

– Успеем. Здесь капилеи, харчевни и таверны на каждом шагу. Но с чистым телом и светлой после терм душой любая еда покажется гораздо вкуснее. Уж поверь мне. Тем более что мыться нужно натощак. Так заведено у ромеев.

– Тебе лишь бы плескаться в воде… – недовольно заметил Геррик, который был равнодушен к водным процедурам. – Всю свою монашескую святость смоешь.

– Да и бес с ней! – весело откликнулся Себальд. – Но ты же должен увидеть и понять, что такое термы ромеев. Тем более что у нас с этим делом не очень…

– Сколько мы не ходили по городу, я что-то не заметил ни одного подобного заведения.

– Ну что ты! Плохо, значит, смотрел. На весь Константинополь с пригородами не более двух десятков публичных домов, а вот терм около двухсот, как частных, так и государственных. Термы Константина, термы Дагисфея, термы Зевксиппа – те, что неподалеку от Большого дворца василевса… А еще есть термы Ахилла, Анастасианы, Аркадианы, Карозианы, Евдоксианы, Эленианы, Онорианы… – невозможно все перечислить. А еще существуют просто купальни – лутры. Их и вовсе огромное количество.

– Ромеи помешались на чистоте! – почему-то в сердцах сказал Геррик.

Но сопротивляться не стал, когда Себальд потащил его в какой-то кривоколенный переулок, который вывел их прямо к входу в красивые термы с колоннами – как в храме. Похоже, они работали еще при римлянах, потому как было видно, что их изрядно подновили и отремонтировали.

Термы состояли из нескольких отделений: горячего – кальдария, теплого – тепидария и холодного – фригидария. Там стояли ванны, облицованные прочной цемянкой[75], сразу за входом находилась раздевалка-аподитерия, а сбоку, со стороны переулка, была пристроена кочегарка-префурния. Отопление терм осуществлялось нагревом каменных полов. Геррик обалдело топал босыми ногами по теплому полу, который постоянно протирал черный раб, потрясенный невиданным способом обогрева помещений, и что-то мычал себе под нос.

В горячем отделении находилась одна большая – даже огромная – общая ванна. Себальд показал Геррику, с чего нужно начинать. Сначала они помыли головы мыльным порошком-стактой, затем все тело, и только после этого немного поплавали в ванной.

– Здорово! – Геррик блаженствовал. – Если у меня будет свой замок (а я точно его построю, ведь мы же возвратимся отсюда богатыми, не правда ли?), обязательно устрою и у себя термы. Пусть не такие богатые, как здесь, но точно облицую красивым камнем и устрою такое же отопление.

Себальд рассмеялся.

– Отопление называется «гипокауст», – сказал он. – И как оно делается, это секрет ромеев. Боюсь, ты не сможешь найти в Константинополе мастера-печника, который соблазнится на твои посулы, даже подкрепленные изрядным количеством номисм. Иначе ему придется гореть если не в аду, то точно в чреве большого медного быка, где заживо зажаривают особо опасных преступников.

– Умеешь ты утешить и обнадежить… – недовольно буркнул Геррик и нырнул.

Вынырнув, он фыркнул и спросил:

– А как часто ромеи посещают это приятное заведение?

– Ты не поверишь, но бывает, что по два и даже по три раза в день. А случается, даже празднуют в термах Пасху, хотя такое излишество осуждается Церковью, особенно аскетами. И вообще, любые важные, тем более богоугодные, благочестивые дела у ромеев не совершаются без предварительного омовения. Для мужчин это заведение открыто весь день, а вечерами его посещают женщины.

– До вечера еще далеко? – деловито поинтересовался Геррик.

– А тебе-то что?

– Интересно, сойду ли я за истопника… – задумчиво молвил Геррик. – Знаешь ли, я так давно не видел живой женщины, что мне впору принимать монашеский целибат[76].

– Мой друг, я покажу тебе приятный во всех отношениях дом свиданий, где тебя с удовольствием примет не просто порнейа – женщина легкого поведения, а какая-нибудь аристократка, притом замужняя и весьма искушенная в любовных играх. Таких искусниц ты не сможешь найти в обычном лупанарии[77].

После терм Геррик сказал, что готов съесть целого ягненка.

– Веди меня в таверну! Не томи! – взмолился изрядно проголодавшийся рыцарь. – Где они тут попрятались?

– Не спеши. Нам нужно обстряпать еще одно дельце. Которое подразумевает сытный ужин и много хорошего вина.

– О, Господи! Ты просто изверг! Веди, да побыстрее!

Себальд привел Геррика на вымощенный мраморными плитами круглый Форум Константина, богато украшенный колоннами, портиками и триумфальными арками. Рядом с Форумом находились большой рынок булочников и переулок «Долина слез», где велась торговля рабами. Они были самым ценным товаром на рынках Константинополя; конечно, за исключением некоторых предметов роскоши.

Особенно много было рабов-славян, которых называли «сакалиба». Они служили даже в придворной гвардии. Самых ценных рабов поставляла Русь. Соглашение между киевским князем Олегом и василевсом Львом VI в 911 году даже предусматривало выплату возмещения русам, если их рабы сбегут или будут украдены на территории империи.

– Интересно, как христианская империя позволяет себе такой совершенно нехристианский торг? – озадаченно спросил Геррик, глядя на несчастных людей, которых привязывали как скот, чтобы не сбежали.

Затеряться в многолюдном Константинополе было проще простого. Беглого раба мог взять в качестве работника хозяин эргастерии или нанять матросом какой-нибудь судовладелец, и со временем тот имел возможность получить полную свободу.

Рабы в империи ромеев рассматривались как люди, а не как вещь. За ними признавался личный статус. Право господина наказывать раба было ограничено, а его убийство приравнивалось к убийству свободного человека плебейского сословия. Рабы даже могли вести дела в судах (но только не против своего господина). Рабам были разрешены браки со свободными людьми, хотя это и не поощрялось. Императорские рабы могли владеть собственностью, в том числе земельной, вместе с тем им полностью запрещался доступ к каким-либо государственным должностям.

Себальд иронично ухмыльнулся и ответил:

– Ромеи – большие казуисты. Их священники отвечают: «Христиане не рабовладельцы, а если какие-то варвары привозят рабов на продажу, то, во-первых, и они не христиане и привозят таких же нехристей. Во-вторых, и это главное, мы, ромеи, сами рабов, как таковых, не держим. Они практически свободные люди, плебеи. Здесь их только перепродают другим варварам. А в Евангелии сказано: „Рабы, повинуйтесь господам своим“. Таким образом, совесть христиан-греков ангельски чиста».

– Смешно… если бы не было так грустно.

– Общение с его преосвященством Лиутпрандом тебе явно пошло не впрок, – насмешливо заметил Себальд. – Прежде ты был циником, а теперь стал моралистом. Увы, мой друг, мир устроен несовершенно, мало того, господа даже в святое Евангелие вписали нужную им истину. На то, что человек устроен по образу и подобию Всевышнего и должен быть свободной личностью, сильным мира сего наплевать.

– Но что мы здесь делаем, в этой юдоли скорби? – спросил помрачневший Геррик, которого задели слова Себальда за живое.

– Мне нужно встретиться с одним человеком. Как это ни прискорбно для тебя, но он торговец рабами. Однако Карн может быть полезен в наших поисках. Так его зовут. Он из племени русов. Карн в свое время сам попал в плен, как и те, кого он продает, и ему тоже пришлось побывать в шкуре раба. Но затем он сумел откупиться от престарелого хозяина (впрочем, поговаривали, что в этом деле ему помогла молодая хозяйка, которая положила на него глаз), однако домой решил не возвращаться. Обычно Карн именно здесь продает свой «товар».

– С тобой я уже ничему не удивляюсь, – буркнул Геррик. – Но общаться с таким бесчестным типом, да еще варваром… Перспектива, прямо скажу, малоприятная.

– Это ты напрасно. Как раз Карн весьма милостив к несчастным, которые находятся в его власти. В отличие от многих других торговцев живым товаром, он относится к ним заботливо, милостиво, старается не наказывать, а действовать убеждением. Может, потому, что сам был рабом. Но для нас его происхождение и профессия не главное. Карн знает Константинополь как свои пять пальцев. И не только столицу ромеев. Вместе с хозяином он объездил почти всю империю. У него везде связи, иногда сомнительные, но нам-то что до этого? Без помощи Карна нам не обойтись. Конечно, ему придется заплатить, но для успеха нашего предприятия ничего не жалко.

– Что ж, тащи меня к этому монстру… – Геррик кисло покривился.

– Только не вздумай показывать ему свое превосходство! – предупредил Себальд. – Карн терпеть этого не может. Между прочим, до пленения он был воином, так что поостерегись. Карн отменно владеет всеми видами оружия и может сражаться наравне с рыцарями.

Геррик промолчал. Но по его виду Себальд понял, что тот не принял его предупреждение всерьез. Коротко вздохнув, – будь что будет, от неизбежности не уйдешь – рыцарь решительно вклинился в толпу. Невольничий рынок в «Долине слез» всегда был многолюдным.

«Дом жизни» открывался ранним утром. Так приказал его главный начальник, жрец Джед-Пта-Хор-иуф-анх. Правитель Та-Кемет просыпался на заре и нередко появлялся в храме науки, едва небо начинало окрашиваться в золотые тона. Больше всего Тот-Джехути любил общаться с талантливыми мастерами, призванными своим искусством возвеличить и государство, и его правителя.

И в этот день Тот первым делом направился в «Дом жизни». Ему не терпелось увидеть, каких успехов добился выдающийся химик Нефер-хеперу-ро[78]. Он трудился над созданием искусственного «камня богини Исиды»[79] указанных правителем Та-Кемет размеров.

Этому камню жрецы приписывали способность превращать сны в явь, читать мысли, видеть прошлое и предвидеть будущее. Зеленый цвет камня символизирует приход весны и возрождение тела после смерти. «Камень богини Исиды» одаривал человека неизменной любовью и верностью. Этот подарок был в особой чести у будущих рожениц и всех хранительниц очага.

Те камни, которые добывались в шахтах, были слишком малы. Да и добыча их была чересчур сложным и опасным делом. Рабы рыли шахты на глубину до четырехсот локтей, работая в полной темноте, так как считалось, что зеленый, потрясающе красивый «камень богини Исиды» боится света. Породу, в которой прятались самоцветы, выносили наверх, дробили и смазывали оливковым маслом, чтобы различить драгоценные кристаллы.

Тот-Джехути отчаялся найти камень нужных ему размеров. Те знания, которые он хотел на нем запечатлеть, никак не вмещались на самых крупных самоцветах естественного происхождения. Поэтому Тот решил положиться в этом деле на талантливого мастера Нефер-хеперу-ро, который разрабатывал рецепты для изготовителей «растекающихся камней» – стекловаров.

Казалось бы, для этих целей вполне достаточно золотых пластин в «Храме Истины». Но правитель Та-Кемет хорошо знал человеческую натуру. Он не сомневался, что стоит государству пошатнуться, как золотые пластины тут же будут содраны со стен, украдены и переплавлены.

Примитивный мозг вора не в состоянии понять, какую огромную ценность представляют вырезанные на золотых пластинах тексты, в которых заключалась божественная мудрость. А камень не переплавишь. Даже если он и попадет к невеждам, его не станут дробить, а будут бережно хранить как самоцвет неимоверной цены. И придет час, когда изложенные на нем знания попадут к достойным, умным людям. В этом Тот-Джехути не сомневался.

Химики в Та-Кемет занимались в основном бальзамированием покойников. Необходимость сохранения тела в порядке в течение вечной загробной жизни требовала создания надежных химических составов, не допускавших гниения и разложения тканей. Это были всевозможные смолы и соляные растворы, в которых тело сначала вымачивалось, а потом пропитывалось ими насквозь.

Кроме того, химики «Дома жизни» экспериментировали с различными минеральными и органическими добавками для окрашивания «растекающихся камней». Бусы из них были важнейшей отраслью ювелирного искусства. Благодаря богатой цветовой гамме украшений они пользовались огромным спросом как в Та-Кемет, так и за пределами страны.

А еще жрецы-ученые внесли немалый вклад в кожевенное дело и ткачество, где нужны были разные красители. Дубление кожи считалось большим искусством. Для этого издревле использовали семена акации. Но химики изобрели новый состав, благодаря которому кожа становилась мягкой, шелковистой на ощупь и долго не гнила. А еще химики изобретали краски для художников, которые не выцветали со временем.

Нефер-хеперу-ро при виде правителя пал ниц. Тот-Джехути не требовал от мастеров «Дома жизни» такого чинопочитания, но оно было у них в крови. Милостиво выслушав приветствия, Тот нетерпеливо сказал:

– Показывай!

Мастеру не нужно было говорить, что именно хочет видеть божественный правитель Та-Кемет. Он встал и молча повел Тота в отдельное помещение без окон, но с дымоходом. Там он зажег несколько дополнительных светильников, и взору Тота-Джехути предстала странная конструкция – установленная на прочном основании большая герметичная медная бочка с очень толстыми стенками, под которой горел огонь. Специально обученный раб следил за тем, чтобы пламя было не слишком высоким, потому как бочка могла взорваться и разрушить даже помещение. Такое уже случалось.

Наверху бочки была установлена медная ванна с холодной водой, которую периодически – по мере нагрева – менял второй раб. А внутри нее постепенно рос «камень богини Исиды». Конечно, посмотреть на него не представлялось возможным, но Тот-Джехути знал, что вожделенный камень он должен получить до того, как уйдет в Залы Аменти. И это его воодушевляло.

Тот уже видел первые экспериментальные образцы искусственно выращенного камня. Конечно, они были небольшими, но Нефер-хеперу-ро уверял, что теперь из бочки выйдет именно то, что и было заказано.

Сам процесс выращивания «камня богини Исиды» правитель Та-Кемет представлял в подробностях. Это было искусство Первых богов, которое со временем оказалось утерянным и забытым. Нефер-хеперу-ро взялся его возродить, – естественно, с помощью Тота-Джехути, который кое-что в этом деле смыслил, – и у него начало получаться.

Выращивание кристалла происходило следующим образом. На дно толстостенной герметично закрытой бочки, нагреваемой снизу и охлаждаемой сверху, помещалось растворяемое вещество – шихта. Это были крохотные гранулы дешевого природного берилла. Затем засыпался специальный солевой состав, придуманный мастером. В верхней части бочки Нефер-хеперу-ро установил затравку, выпиленную из небольшого «камня богини Исиды». На ней и должна была вырасти пластина нужных размеров.

А в середине бочки размещалась медная пластина с дырочками; Нефер-хеперу-ро называл ее фильтром. Зачем он поставил эту пластину и что она должна фильтровать, не знал даже Тот-Джехути. Впрочем, это его не очень интересовало. Он с нетерпением ждал результат опыта, который должен быть – обязательно должен! – положительным.

Посозерцав немного процесс, правитель Та-Кемет отрывисто спросил:

– Когда?…

– Для окончания процесса нужно около месяца, – понял мастер вопрос без лишних объяснений. – Хорошо бы развести огонь пожарче, да, боюсь, не выдержит бочка. А это будет катастрофа. Вся работа пойдет насмарку. Но если ты, о великий, желаешь…

– Нет! Пусть все идет как должно. Я должен получить пластину любой ценой! Время пока терпит…

С этим он и ушел из мастерской Нефер-хеперу-ро, оставив жреца-мастера в тревожных раздумьях. А что, если ничего не получится?

Он с опаской потрогал шею, словно желая убедиться, что голова еще на месте, и тяжело вздохнул. Тот-Джехути был милостивым правителем, однако в гневе становился страшен. В особенности он не любил, когда подданные относились к своим обязанностям без должного рвения, при этом пытались его обмануть. Мастеру не хотелось попасть в распоряжение сановников из «Шести великих дворов», творивших суд.

Преступления, за которые судили в Та-Кемет, были разными: измена, заговор, мятеж, разглашение государственной тайны, убийство священных животных и людей, чародейство, отступление от правил врачевания в случае смерти больного, кража, обмеривание, обвешивание, прелюбодеяние, изнасилование… Разными были и наказания, вплоть до смертной казни: битье палками, кнутом или плетью, отсечение конечностей, отрезание языка, вырывание ноздрей, клеймение, заключение в тюрьму, рабство и денежные штрафы.

Но обман правителя карался страшно. Человека, который посмел обмануть божественного Тота, выводили в пустыню и распинали на перекладине, подняв высоко над землей, представлявшей собой сплошной горячий песок. А на шею ему вешали сосуд с водой и трубкой, чтобы преданный казни мог какое-то время оставаться в живых и быстро не умереть от жажды, дабы его страдания продлились подольше.

Мало кто – даже самый стойкий и мужественный человек, смирившийся с неизбежной смертью и желающий умереть как можно быстрее, – мог устоять перед соблазном отхлебнуть из кувшина глоток-другой воды, тем более что солнце палило немилосердно. А над головой в вышине кружили черные грифы, готовые начать терзать несчастного еще живьем.

Надежда на чудесное избавление от столь ужасного наказания умирала последней…

Прохлада каменных стен «Храма Истины» успокаивала, беспорядочные мысли постепенно обретали стройность и связность. Тот-Джехути чувствовал, как сильно изношено его тело, несмотря на все ухищрения, которые он применял, чтобы поддержать в нем искру жизни. Внешне он почти не изменился, но что-то в нем надломилось.

Долгие годы, которые он отдал Та-Кемет, постепенно наполняли его усталостью, как песок нижнюю часть стеклянного сосуда, отмеривающего время, изобретение выдающегося мастера Хетепни-Пта…

Слегка склонившись вперед, он смотрел не на жрецов, Посвященных, которые сидели перед ним на каменных скамьях, расположенных полукругом, а куда-то вдаль, словно намереваясь пронзить взглядом толстые стены храма, и произносил истины, в которые временами даже сам не очень верил:

– …И сказал мне Голос:

– Впредь не связан ты Залами Аменти, Мастер Жизни среди детей человеческих, не вкусишь ты смерть иначе как по воле своей, испей Жизнь до конца Вечности.

– Впредь – навечно Жизнь тебе подвластна.

– Впредь – Смерть по мановению руки твоей.

– Пребывай здесь или же покинь это место, когда пожелаешь.

– Возьми Жизнь в том виде, в каком пожелаешь, Дитя Света, возросшее среди людей.

– Назначь свой труд, ибо все души должны трудиться; да никогда не оставит тебя путь Света.

– Хоть и сделан один шаг на долгом пути вверх, беспредельна вершина Света.

– Каждый шаг, что ты ступаешь, лишь делает ее выше; все достижения твои лишь отдаляют цель.

– Вечно приближаться к бесконечной Мудрости и вечно удаляться от нее будет твоя Цель.

– Освобожден ты от Залов Аменти, чтоб идти рука об руку с Владыками мира к единой цели, трудясь вместе с ними, несущими Свет детям человеческим.

В тот же день епископ Лиутпранд был приглашен на пир по случаю большого праздника святой Троицы. Никифор Фока счел недостойным, чтобы посланник императора Оттона имел предпочтение перед кем-либо из его вельмож, и епископа усадили на пятнадцатое от василевса место, где неприлично узкий стол, практически доска (правда, строганная), даже не был покрыт скатертью. Больше никого из состава посольства Священной Римской империи на пир не позвали.

Столы накрыли в «Триклиниуме девятнадцати лож». Это был большой, роскошно убранный зал, в котором устраивались пиры в честь иностранных послов или высоких сановников. Также в Триклиниуме проводились некоторые церемонии – коронование императрицы, прощание с покойным императором и тому подобное. Рядом находилась церковь Спасителя, служившая во времена Юстиниана дворцовой церковью.

Перед началом пира столы опрыскали благовониями. Блюда подавали самые изысканные. Особенно вкусными были фазаны и пулярки, жаренные на углях и начиненные рыбой, а также зайчатина, которая считалась деликатесом. Охота на зайцев была излюбленным занятием ромеев-аристократов.

На стол подали колбасы и копченые окорока, а также пироги, пирожные и разные другие сладости. Много было разнообразных фруктов и орехов. Мясные и рыбные блюда повара василевса щедро приправили соусами, в состав которых входили ароматические травы, доставленные из Индии.

Хлеба на столе было много – ромеи всех сословий хлеб обожали. Он назывался «силигнитис». Обычно его пекли только для богатых людей из высших сортов пшеницы. Также этот хлеб использовали для причастия в храмах и давали больным, потому что он способствовал пищеварению. Несколько худшего качества был хлеб «сеидалитис», который выпекали из муки более низкого качества. Имелись и другие сорта хлеба, в том числе хлеб из муки грубого помола для бедных.

У солдат и монахов был свой хлеб – «пексамас». Он был довольно жестким, так как его два раза пекли в печи, чтобы испарилась вся влага. Но зато такой хлеб долгое время не плесневел. Хороший хлеб беднякам не всегда был доступен. Они питались в основном бобами, чечевицей, горохом и хлебом низшего сорта из ячменной муки. Епископ это знал, ему уже довелось бывать в Константинополе.

Вина на пиру подавали самые дорогие – ароматные из Палестины, а также крепкий киликийский мускат. Кроме того, пирующих окуривали мускатным орехом, амброй и мускусом.

Во время обеда Никифор Фока расспрашивал епископа о могуществе Священной Римской империи. В особенности василевса интересовало войско. В конечном итоге Никифор Фока не выдержал длинных речей Лиутпранда, который старался представить все в наиболее выгодном свете, и рявкнул:

– Ты лжешь! Воины твоего государя не умеют ездить верхом, пехота неспособна сражаться, величина щитов, тяжесть доспехов, длина мечей и бремя шлемов не позволяют им вести бой ни тем, ни другим способом! – А затем василевс со смехом добавил: – Еще им мешает обжорство. Их Бог – чрево, отвага – хмель, храбрость – пьянство, их пост – слабость, а воздержание – трепет. На море у твоего государя ничтожное количество судов. Только я обладаю сильным флотом, с которым нападу на его суда, войной разрушу ваши приморские города, а те, что расположены на реках, обращу в пепел. И как он сможет противостоять мне на суше с таким малым войском? При нем были швабы, бавары, итальянцы, и все они не смогли взять единственный городок, оказавший им сопротивление. Так как же они намерены противостоять мне, когда я приведу свою многочисленную армию?

– Это не так, государь! – осмелился возразить епископ. – Наша армия сильна, а полководцы храбры и опытны!

– Замолчи! – перебил его василевс. – Вы не римляне, вы лангобарды! И этим все сказано!

Но Лиутпранд, что называется, закусил удила. Он был возмущен до глубины души хамством Никифора Фоки.

– Летопись повествует, что Ромул, от кого и получили римляне свое имя, был не только братоубийцей, но и порниогенитом, то есть рожденным от разврата! – резко сказал епископ. – Он-то и построил себе убежище, куда стал принимать неисправимых должников, беглых рабов, убийц и других преступников, которые заслуживали смерти, и множество им подобных, и назвал их римлянами. Вот от такого «благородства» и ведут свой род те, кого вы называете космократорами, то есть, императорами. Мы же – то есть лангобарды, саксы, франки, лотарингцы, бавары, швабы и бургундцы – настолько их презираем, что в гневе зовем наших врагов не иначе, как «римляне». Одним этим именем мы обозначаем всякую низость, трусость, алчность, изнеженность, лживость – словом, любой из пороков. Но так как ты говоришь, что мы не воинственны и не умеем ездить верхом, то если грехи христиан заслуживают того, чтобы ты упорствовал в своем жестокосердии, ближайшие битвы покажут, чего стоите вы и насколько мы могущественны.

– Достаточно! – вскричал разгневанный василевс, мановением руки утихомирив страсти, воцарившиеся за столом после слов епископа. – С этого момента для тебя пир закончен! Повелеваю тебе возвратиться в гостеприимный дом и ждать моего решения!

Всего этого Себальду и Геррику видеть не довелось. В это время они тоже пировали, но в доме Карна, который был несказанно рад приезду Себальда в Константинополь.

Судя по некоторым оговоркам, как понял Геррик, в прошлом им уже приходилось довольно тесно общаться. Но в чем заключалось это общение, узнать ему так и не удалось. При всей своей говорливости Карн был весьма осторожен в речах. Может, потому, что видел Геррика впервые и не знал, можно ли ему доверять.

Дом руса был двухэтажным, с балконами, и имел плоскую крышу, где можно было принимать солнечные ванны. Карн построил его из белого камня. Окна в доме он сделал полукруглыми, что изрядно украшало его внешний вид. Узкий фасад дома выходил на улицу, а ставни и двери были металлическими. Нижний этаж использовался для различных хозяйственных нужд; там же находились кухня и помещения для слуг. Это подсказало гостям, что Карн жил на широкую ногу.

Под полом нижнего этажа была выкопана яма-погреб, где хранились скоропортящиеся продукты. Был у Карна и дворик с колодцем и вполне приличным садом, в котором росли яблони, груши, вишни, айва, гранаты и смоковница. Все пространство между деревьями было засажено цветами: розами, лилиями и фиалками.

Нижний этаж Карн вымостил белым мрамором, на втором этаже пол был дубовым, а стены дома украшала богатая роспись. Меблировка не впечатляла дороговизной, хотя стулья, табуреты и ящики с приспособленными к сидению крышками сделал искусный мастер, украсив их резьбой.

Геррик был изрядно удивлен роскошью жилища бывшего раба. Похоже, Карн был весьма оборотистым дельцом. Об этом свидетельствовало и угощение, которое он выставил в честь встречи с давним приятелем.

Ели ромеи обычно два раза в день, который у них начинался утром, а не в полночь, как у римлян, или вечером, как у евреев. Поэтому первым часом называлось время восхода солнца, третьим часом – середина утра, шестым часом – полдень, девятым часом – середина дня, затем следовали вечерня – час перед заходом солнца и повечерие – время после захода солнца. Об этом делении напоминали не только движение солнца, тени домов, но и звуковой сигнал – удары колотушки по деревянному билу симандру, но чаще по звуку колоколов.

Как только ромеи вставали, они устраивали первую трапезу, которая называлась аристон, а к концу дня – вторую, дейпнон. Но мог быть еще и ужин.

Во время аристона ели хлеб, рыбу, мясо и овощи. А вечером, во время дейпнона, – птицу, дичь, яйца и фрукты. Но у руса этот канон не выдерживался; он ел тогда, когда заблагорассудится.

Поэтому у его повара-раба в любое время дня и ночи всегда находилось чем накормить своего господина, и не только самого Карна, но и гостей торговца живым товаром, частенько навещавших щедрого руса. Своими трапезами он приобрел много друзей и приятелей, в том числе высокопоставленных, которые нередко выручали его в щекотливых делах.

Украшением стола был огромный фигурный каравай с соблазнительной коричневой корочкой, испеченный из пшеничной муки высшего сорта. Затем слуги поставили большое керамическое блюдо с жареными свиными ножками, еще одно с большой рыбой, запеченной на угольях, блюдо поменьше с окороком и ветчиной, миски с маринованными оливками, копченым рыбьим балыком, а также вазы с овощами и фруктами. Конечно же, на столе были и разнообразные сыры (горные и равнинные, белые и золотистые, твердые и мягкие), соусы и непременный елаион – оливковое масло.

Геррику особенно понравился чрезвычайно острый, пастообразный соус. Посмеиваясь, Карн рассказал своим гостям, как его изготавливают, что несколько умерило гастрономический пыл Геррика, который чересчур злоупотреблял «гарумом»; так назывался соус. Рыцарь думал, что тот состоит из каких-то необычных, экзотических составляющих типа крокуса[80], который привозили из Индии и который стоил неимоверно дорого, буквально на вес золота.

«Гарум» делали из сложенной слоями и засоленной вместе с внутренностями мелкой рыбешки, приправленной пряностями. Обычно соус дозревал в течение двух-трех месяцев в рыбозасолочных цистернах, обмазанных для изоляции цемянкой, или в специальных плетеных корзинах, где его тщательно перемешивали, а хранили в пифосах, откуда доставали особыми керамическими цедилками.

Иногда рассол со смесью вина доводили до кипения, добавляли рыбу, ее внутренности, икру, а иногда крабов, устриц, мидий, оставляли две трети отвара и многократно его фильтровали. Способов изготовления «гарума» было довольно много, и каждый выбирал тот, который ему больше подходил по вкусу.

Вино пили по варварской традиции – в чистом виде. У ромеев полагалось запивать неразбавленным терпким вином только рыбу. И Себальд, и Геррик, бывалые солдаты, не понимали, зачем портить прекрасный винный вкус водой. Про руса и говорить было нечего – он с юности привык к крепким напиткам; ставленые мёды куда крепче греческих вин.

У ромеев традиционно ни одно застолье не обходилось без вина. Они ценили в нем красивый цвет и тонкий аромат.

А сортов вин в империи ромеев было великое множество: вина золотистого, белого и черного цвета; сладкие, кислые, легкие и крепкие; долго хранящиеся и скоропортящиеся; не только виноградные, но и фруктовые – из свежих яблок, груш, граната; ягодные – из кизила, вишен, лавровых ягод, ягод мирта; вина цветочные – с анисом, шафраном, лепестками роз; из меда, полыни, пшеницы, ячменя, овса, полбы, проса (по рецептам варваров); с настоями и добавками из смол, пряных растений и трав – алоэ, ладана, смирны, колосков нарда, семян укропа, перца, сельдерея, дикой петрушки, копытника, руты.

Карн был большим любителем выпить и повеселиться. Огромного роста, с шапкой рыжеватых волос и с густым румянцем во всю щеку, он напоминал Бахуса, бога вина у древних греков и римлян. Его басистый голос временами гремел как иерихонская труба.

– …Конечно, жить здесь можно, но не приведи Господь нарушить закон! – Карн сокрушенно покачал головой. – Бездельников ромеи терпеть не могут. А уж бедным здесь вообще делать нечего. Бедняков принуждают работать в пекарнях и на уличных рынках. Хочешь не хочешь, а иди, мети улицы. Поначалу и мне пришлось помахать метлой… Безделье ведет к преступлениям – так говорит порфирородный. Пьянство считается причиной беспорядков и бунтарства, поэтому таверны закрываются, едва солнце скроется за горизонтом. За кровосмешение, умышленные убийства, частное изготовление и продажу пурпуровой ткани, предназначенной лишь для членов семьи василевса, или обучение иноземцев строительству кораблей могут запросто отрубить голову, посадить на кол или утопить в одном мешке со свиньей, петухом, гадюкой и обезьяной. Торговцу, обвесившему покупателя, отрубают руку. А поджигателей ждет смерть на костре.

– Но в Священной Римской империи законы не менее строгие, – возразил Себальд. – Да и бедному человеку приходится туго. По крайней мере, василевс и богатые ромеи содержат за свой счет больницы, богадельни и приюты. Насколько мне известно, в Константинополе существуют дома для раскаявшихся проституток (а некоторые из них вообще становятся «святыми»). Здесь есть даже исправительные учреждения для падших аристократок.

– Что да, то да, – согласился Карн. – Но что стоит за этой благотворительностью? Здесь такие налоги и поборы, что впору удавиться. Европе до нас далеко. Помимо основных налогов приходится нести и тяжелые повинности – строить дороги, поставлять стройматериалы, перевозить грузы – и все бесплатно. Торговцы и ремесленники несут круговую ответственность за выполнение своих повинностей государству. Ежели кто-то один проштрафился, ответ держат все. Вдруг крестьяне-должники разбегутся из какой-нибудь деревни, опустевшие земли причисляются к соседней общине, которая обязана расплачиваться за беглецов.

– Везде хорошо там, где нас нет, – мрачно заметил Геррик. – Можно подумать, что у нас сплошная благодать… Мне вот из-за наших «чудесных» законов приходится слоняться по свету, потому как у меня нет ни кола ни двора.

– Зато ты кавалларий и свободный человек, – заметил Карн. – А свобода стоит дорого, уж поверь мне.

– Кто бы спорил… – буркнул Геррик и лихо осушил очередной кубок.

– Однако, как я приметил, твой визит ко мне не случаен, – сказал Карн, остро взглянув на Себальда. – Не так ли?

– Так, – вынужден был признаться рыцарь и поспешил добавить: – Но даже не будь у меня к тебе важного дела, я все равно навестил бы своего старого друга!

– С которым ты выпил как минимум две бочки вина! – весело подхватил рус. – Эх, хорошие были денечки! Только благодаря тебе я встал на ноги. Ты здорово мне помог. Твои пятьдесят безантов позволили мне завести свое дело, а там пошло-поехало.

– Ты уже вернул долг, так что и говорить нечего на эту тему, – сухо ответил Себальд.

– Тем не менее я признателен тебе до глубины своей варварской души, – сказал Карн и рассмеялся. – Между прочим, мне пришлось стать христианином. Иначе меня не подпустили бы к рынку и на расстояние выстрела из лука. Приезжие иноверцы могут торговать любым товаром, а местным, если он не христианин, ни-ни. Иначе попадешь в подземную тюрьму крепости Каструм Ротондум, что находится сразу за Золотыми воротами. А там совсем не мед. Так что там у тебя за дело? Судя по твоему озабоченному виду, который даже после четырех кубков доброго вина не изменился, ты опять задумал какую-то авантюру. Если она денежная, то я готов пойти с тобой хоть в ад.

– А ты по-прежнему весьма проницателен… – Себальд вымучил из себя улыбку. – Мне нужна твоя помощь.

– И в чем она состоит?

Геррик бросил на Себальда предостерегающий взгляд. Но тот даже ухом не повел. Он и не думал открывать русу все карты.

При всех своих достоинствах, Карн мог соблазниться огромной ценностью «Скрижали». Рус очень быстро освоился в Константинополе, выучил латынь (греческий язык он знал и ранее), и даже начал почитывать разные книги, и не только божественного содержания. Вдруг ему пришлось каким-то образом прознать, что собой представляет искомое сокровище? Кто знает, как он поведет себя, если им и впрямь улыбнется удача.

– Что ж, слушай… – Себальд собрался с духом и, осторожно подбирая слова, начал говорить…

А что же Хаго? Проследить за рыцарями ему не удалось, так как они ушли, не поставив в известность об этом своих слуг. Раздосадованный Хаго, легко обманув бдительность стражей, охранявших дом для приезжих, отправился осматривать Константинополь самостоятельно. Денег у него было вполне достаточно для этого предприятия, поэтому мальчик совершенно безбоязненно смешался с толпой и начал заглядывать во все щели, чтобы в нужный момент не заблудиться в хитросплетении улиц и переулков столицы ромеев.

Первым делом Хаго нашел недорогую харчевню – фускарию, чтобы набить пустой живот. «Милостью» василевса ромеев посольство кормили хуже, чем полунищих поденщиков, которые убирали навоз после лошадей. К тому же слугам и оруженосцам рыцарей доставались лишь объедки.

Горст, который был понаглей, ухитрился найти левый прикорм – завел дружбу с солдатами, охранявшими дом приезжих. Он менял свое вино на харчи.

Наемников кормили сытно, однако вино отмеряли мизерными порциями. Мало ли что по пьяной лавочке они могут сотворить. В империи ромеев не раз случались пьяные бунты, в которых закоперщиками нередко выступали даже гвардейцы василевса.

В харчевне собрался народ простой и непритязательный. Хаго поначалу даже стушевался. Все дело было в одежде. Ромеи-простолюдины носили короткий плащ, перекинутый через плечо, рубашку-хитон из грубого полотна или шерсти, заправленную в такие же штаны, и перевязанные крест-накрест ремешком сапоги, реже сандалии. А Хаго был одет как небогатый европейский дворянин.

Конечно, на всякий случай у него имелся неброский костюм бедняка; юный воришка всегда отличался предусмотрительностью. Он прикупил одежку у конюха-ромея, который обслуживал лошадей посольства. Тот был щуплый и ростом чуть повыше Хаго, но хитрец был еще тот. За свои обноски он запросил цену как за платье аристократа.

Пришлось поторговаться. Конюх уступил в цене совсем немного, однако Хаго расстался с деньгами без сожаления – дорога ложка к обеду.

Мальчик не раз подслушивал беседы рыцарей, хотя они и говорили больше недомолвками, весьма отвлеченно. Тем не менее он сделал вывод, что может случиться всякое, и тогда придется рассчитывать только на самого себя. А значит, ему нужна соответствующая экипировка, чтобы раствориться в людском море Константинополя, как горсть соли в воде.

Какое-то время Хаго ощущал на себе взгляды посетителей харчевни, но вскоре все вошло в обычную колею, тем более что в столице ромеев было полно иноземцев, которые не всегда имели мошну, туго набитую деньгами, поэтому не гнушались захаживать в самые низкопробные притоны. А их здесь хватало.

Хаго заказал себе хлеб, тушеные бобы с оливковым маслом, густой рыбный суп, сыр и яйца. В общем, все, что было в харчевне. Ничего другого днем не подавали. Да никто бы и не брал – мясные и рыбные блюда были для простолюдинов дороговаты. К тому же их можно было отведать только в ужин.

«Хорошо, что не пришло время Петрова поста», – подумал Хаго, с наслаждением хлебая густой наваристый суп. Ему уже рассказали, что ромеи строго соблюдают посты.

Во время поста полагалось есть раз в день – после полудня. В первый и четвертый дни недели трапеза обычно состояла из чечевичной похлебки, соленой рыбы без масла и пяти сушеных фиг. Во второй, третий, пятый и шестой дни недели ели вареную соленую рыбу и измельченные орехи. Фиги и другие фрукты в эти дни были запрещены. Вино пили анисовое, с добавлением тмина и перца.

Мальчику подали «фуску» – любимый напиток ромеев, в котором теплую воду, настоянную на местных ароматических травах, смешивали с уксусом и яйцами. Вино, конечно, было бы гораздо приятней, но Хаго решил особо не выделяться из общей массы посетителей фускарии, у которых не было лишней монетки за душой.

К тому же вино здесь подавали плохое – «мареотик», которое доставлялось из Египта. Конечно, оно было дешевым, для бедняков, но уж в этом вопросе Хаго был непреклонен – чем пить такую кислятину, лучше утолять жажду «фуской». Хотя бы для того, чтобы разобраться, что это такое.

А еще в фускарии подавали напиток, который назывался «фермон». Он состоял из горячей воды, тмина, перца и аниса. Хаго решил, что попробует его в другой раз – когда закажет что-нибудь мясное.

Подкрепившись, он направился исследовать рынки Константинополя. Это у него уже было в крови. Конечно, его кошелек имел весьма упитанный вид и приятно отягощал пояс, но лишних денег не бывает. Хаго хотел понаблюдать за ромеями, чтобы в нужный момент, когда его «казна» истощится, он мог поправить свое финансовое положение без лишнего риска.

Оказавшись на самом большом рынке Константинополя, который находился на Форуме Константина, Хаго был ошеломлен. Такого количества товаров он не видел ни в Аахене, ни в Кремоне. Здесь было все, что душа пожелает.

Великолепное оружие, разнообразные ткани (льняные и шелковые), – да такие, которых мальчик отродясь не видел, стеклянная и глиняная расписная посуда, богато украшенная лошадиная сбруя, меха, вышивки, изделия из серебра, жемчуг, разные драгоценные камни, заморские пряности, сирийские вина… Всего не перечесть!

Египет привозил в Константинополь льняные ткани, стеклянные изделия, папирус. Малая Азия – оливковое масло, вино, а также кожи, меха, железо и изделия из них. Сирия, Финикия, Палестина славились своей пшеницей, маслом, тонкими винами, полотняными тканями, красками, предметами роскоши, особенно изделиями из серебра, вывозившимися во все крупнейшие города империи. Греция являлась одним из главных поставщиков меда, острова Средиземного моря – строительного камня и мрамора. Македония вела торговлю железом, свинцом, солониной и дарданским сыром. Даже отдаленная Далмация привозила на рынки империи свой превосходный сыр, строительный лес и железо.

Все торговцы и зазывалы маленьких лавочек орали как оглашенные, пытаясь перекричать друг друга. Особенно старались лоточники – торговцы полотном. Полотняный товар шел в Константинополь из Фракии, Македонии и Болгарии; производством льна славились также Колхида и Керасунт. Ткачи полотна имели не просто право, а обязанность продавать свой товар на рынках вразнос.

Немного освоившись с шумом и гамом, который стоял на Форуме, юный воришка начал присматриваться, где ромеи держат свои деньги и как следят за тем, чтобы их не увели. Оказалось, что они такие же ротозеи, как и аахенцы. Успокоенный своими наблюдениями – здесь можно выжить, с удовлетворением заключил Хаго, – он не без интереса принялся рассматривать сам Форум.

Он имел овальную форму. С севера и юга его окружала двухъярусная полукруглая колоннада, а с запада и востока располагались две большие арки из белого мрамора, соединявшие площадь с Месой, главной улицей города. В левом портике Форума находилась часовня Пресвятой Богородицы, рядом с которой монахи торговали церковной утварью. В центре форума стояла высокая порфировая колонна. Ее увенчивала золотая статуя какого-то василевса.

Но затем внимание Хаго привлекли штукари, которые выступали в честь святого праздника, – музыканты, певцы, танцоры, акробаты, жонглеры, канатоходцы и дрессировщики животных. Мальчик едва не надорвал живот, наблюдая за проделками дрессированного медведя, попеременно изображавшего неудачников, выпивох и простецов. Затем пришел черед ученой собаки, которая по приказанию хозяина вытаскивала из толпы то «скупца», то «рогоносца», то «развратника», то «расточителя». Зрители хохотали так, что заглушили рыночный шум.

А одно зрелище и вовсе потрясло Хаго. Цыгане представляли прирученных змей. Мальчик вообще опасался ползучих гадов, а тут укротители змей едва не целовались с ними. Долго возле цыган он не задержался, потому что у него мурашки побежали по спине от страха…

Солнце уже клонилось к закату, когда Хаго решил возвратиться в опостылевший дом для приезжих. Но и на улице его настигло занимательное зрелище. Он попал на шествие в честь иконы Божьей Матери «Одигитрии», которая почиталась избавительницей Города (так ромеи называли свою столицу) от нашествия персов в 626 году. Один из служителей иконы, в красной одежде, надев тяжелейшую икону на себя, что было уже настоящим чудом, не просто шел, а вращался с нею в каком-то изумительном танце.

Со стороны казалось, что не человек несет икону, а она его. Икона была двусторонней: с одной стороны была изображена Богоматерь, а с другой – Страсти Христовы, и люди видели чудесный благочестивый калейдоскоп.

Совсем ошалевший от многочисленных людских толп, Хаго едва не попался на входе в гостеприимный дом в руки стражников. Хорошо, что они были заняты игрой в кости. Рыцари еще отсутствовали. Мальчик упал на свою постель и сразу же уснул. Ему снились цветные сны, но он ничего не мог в них понять.

Хаго трудно было узнать. Переодевшись в простое платье, он превратился в сорванца-ромея, коих немало шныряло по улицам Города. Только под плащом, перекинутым через плечо, у него был спрятан острый кинжал. Юный воришка был отчаянным храбрецом и мог постоять за себя. Его внешний вид был обманчив. Он напоминал хищную ласку, с которой лучше не связываться. Собственно говоря, за это он и получил свое прозвище Визель.

Мальчик шел вслед за рыцарями, которых вел Карн. И конечно же, тайком. Охрану, состоящую из наемников, неожиданно сняли, и дом охраняли лишь бестолковые стражники эпарха, градоправителя Константинополя.

Эпарх был большой шишкой. Главной его обязанностью считалось охранение общественной безопасности и тишины в столице империи. Он мог судить, заключать в темницу и высылать из города подозрительных лиц. В его непосредственном ведении находились рынки, мастерские-эргастерии, места общественных собраний; от него же зависела городская стража.

Канцелярию эпарха, в подчинении которого находилась и городская тюрьма – преторий, с утра до ночи осаждали просители. Хаго уже знал, где она находится, и подивился огромной толпе, которая штурмовала узкий вход, расположенный между двумя колоннами. В сущности от эпарха зависела судьба каждого жителя столицы ромеев.

Карн и рыцари миновали римский амфитеатр, лежащий в руинах и украшенный таинственными и зловещими статуями, который стал местом казней. Преступникам отрубали головы, а затем их тела тащили волоком по главной улице и сваливали в общую яму в западной части Города, недалеко от Форума Быка. В этом месте, едва присыпав землей, трупы оставляли гнить.

В город привозили множество скота на продажу. Стада свиней, разгружаемые в порту Юлиана, отводились на Форум Феодосия, где мясники их разделывали. Там же торговали ягнятами между Пасхой и Пятидесятницей. Овцы продавались на Стратегионе, лошади и ослы – на Амастрианской площади. И вся эта живность свободно разгуливала по улицам столицы. Чтобы защитить дворец от зловонного запаха, разливавшегося практически по всему городу, перед входом во дворец предписывалось торговать только пряностями и благовониями.

Вскоре Карн и рыцари покинули центральную часть Города и оказались среди множества разных мастерских. Здесь не было эргастериев золотых и серебряных дел мастеров, которым городской устав предписывал находиться только на главной улице столицы – Месе. Как и конторам менял.

Стараясь держаться в людском потоке, чтобы его не заметили, Хаго миновал квартал оружейников, затем пошли эргастерии кузнецов, литейщиков, которые делали свинцовые трубы для водопроводов и части фонтанов, мастерские изготовителей замков и гвоздей, шорников, красильщиков, шерстобитов и обработчиков камня. За ними дымились печи стекольщиков и гончаров…

В другое время и при иных обстоятельствах любопытный Хаго обязательно задержался бы подольше возле эргастериев, чтобы понаблюдать за работой талантливых мастеров, которыми славилась столица ромеев. Но Карн и рыцари шли быстро, поэтому мальчик тоже ускорил ход.

Наконец Карн привел своих попутчиков к каким-то древним римским развалинам, от которых остались лишь одни стены, да и те уже начали разбирать, чтобы применить камни и кирпичи при строительстве новых зданий. Осмотревшись, рус юркнул в пролом; за ним последовали и рыцари.

Хаго осторожно заглянул в огромную дырищу и увидел, что Карн отвалил небольшую плиту и исчез под землей. Его примеру последовал сначала Себальд, а за ним и Геррик – не без некоторой опаски.

В отличие от своего товарища, он не доверял работорговцу. Слишком уж хитрыми были небольшие глазки Карна. Конечно, тот не знал, что задумали франки, но в том, что дело может быть денежным, рус совершенно не сомневался. Он слишком хорошо знал Себальда по прежним приключениям.

По некоторым намекам Геррик понял, что Себальд в свое время приезжал в Константинополь под личиной монаха не только ради богоугодных дел. Похоже, он отыскал какой-то клад, а иначе откуда у него столько денег? От этого рыцарю стало светло и радостно на душе; имея дело с везунчиком, всегда остаешься в выигрыше.

Хаго потихоньку подобрался к провалу с отодвинутой плитой и увидел, что вглубь ведут выщербленные ступени, которые терялись во тьме. Мальчик немного поколебался, – спускаться или нет? – затем тихо выругался и повернул обратно. Он никак не ожидал, что дело примет такой оборот, иначе запасся бы свечами или каким-нибудь светильником. Теперь он понял, что в большой сумке, перекинутой через плечо, Карн нес факелы.

Оставалось только ждать. Хаго уже знал, что конечная цель рыцарей находится не в столице ромеев, а где-то за ее пределами. Значит, нужно набраться терпения. Но что находится под землей в развалинах здания? Зачем Карн повел туда своего старого приятеля? Это был вопрос, на который юный воришка не мог найти ответ…

Если Себальд спускался по лестнице совершенно безбоязненно, то у Геррика от страха даже ладони, в которых он держал факел, вспотели. А лестница казалась бесконечной. У бедного рыцаря даже закралась мысль, уж не ведет ли она прямо в ад?

Но вот наконец лестница закончилась, они оказались на ровной площадке, и все облегченно вздохнули, в том числе и Карн. Самого подземелья он не страшился; рус опасался, что ступеньки, одряхлевшие от времени, не выдержат вес его грузного тела.

Неровный свет факелов позволял разглядеть мощные каменные стены и многочисленные колонны, поддерживающие свод подземелья. Большей частью они были собраны из фрагментов разных колонн, а капители и вовсе принадлежали к разным типам: ионическим, коринфским и дорическим. В кромешной тьме, которую не мог осилить огонь факелов, нельзя было рассмотреть ровным счетом ничего, только были слышны странные пугающие шорохи и гулкие всплески капель.

Вскоре все разъяснилось. Они оказались на краю огромного бассейна, возможно, даже римских времен. Впрочем, и ромеи делали водные запасы в подземных каменных цистернах, потому как дожди выпадали редко и столица, особенно в летнее время, изнывала от жажды. Осадки и грунтовые воды, просачиваясь сквозь слои почвы и кладку сводов, фильтровались и пополняли запасы в хранилищах.

В империи ромеев, огромной стране, разрезанной горными хребтами на бесчисленное множество долин и плато, не было больших судоходных рек – только на окраинах. В основном реки заменяли горные ручьи, достаточные, чтобы вращать мельничные колеса, да и то не во всякое время года. В Константинополе был только ручей Ликос, но и тот летом пересыхал.

Карн повел рыцарей по бортику водоема в дальний его конец. Неожиданно впереди показался свет, и спустя какое-то время они подошли к костру. Вокруг него собралось несколько подозрительных личностей, и Геррик невольно нащупал рукоять кинжала. С мечами ходить по столице ромеев им запретили, поэтому оставалось уповать лишь на короткий клинок.

Как ни странно, появление Карна не вызвало вполне объяснимого ажиотажа. Собравшиеся вокруг костра (судя по внешнему виду и оружию, разбойники) лишь молча глядели на троицу, не выказывая особого интереса, только приветливо улыбались. Похоже, Карн здесь был своим. Да и кто мог знать ход в подземелье?

Но вот один из разбойников, лохматый широкоплечий грек, широко улыбнулся и сказал:

– Ты как всегда вовремя. Мы ловим рыбу. Сейчас будем жарить. Просим разделить с нами трапезу.

– Приветствую тебя, Андреас, и все честную компанию! – ответил рус. – Благодарствуем за приглашение. Я тут вам тоже кое-что принес…

С этими словами он достал из сумки большой кувшин крепкого вина, ковригу пшеничного хлеба и добрый кусок буженины. Разбойники оживились, загомонили. Кто-то быстро достал чаши, и кувшин пустили по кругу.

– Вот за это спасибо! – сказал Андреас, показав в улыбке свои крепкие белые зубы. – Эй, Малхас, ты скоро там?

– Уже иду… – послышался грубый голос, и возле костра появился мосластый разбойник в одной набедренной повязке.

Он был весь мокрый и в руках держал сетку, полную рыбы.

– Господь к нам милостив, – скалясь, сказал Андреас. – Воды у нас полно, а уж рыбы в цистерне хватит до Страшного суда. Голодными мы никогда не бываем.

Малхас быстро выпотрошил свой улов, посолил и поперчил, положил на длинную железную решетку, установленную над костром, и вскоре приятный запах жареной рыбы вызвал голодную слюну даже у Геррика, который все еще пребывал в больших сомнениях и находился настороже.

С рыбой покончили быстро. Аппетит у всех собравшихся возле костра был отменный. Когда снова пришел черед кувшину, в котором все еще плескалось вино, Карн молвил, обращаясь к Андреасу:

– Есть разговор…

– Понял… Отойдем.

Они скрылись в темноте. Никто этому не удивился. У атамана шайки были свои секреты, которые не должны волновать остальных. Карн и Андреас возвратились не скоро. Судя по довольному виду руса, переговоры увенчались успехом.

– Значит, завтра? – уточнил Андреас.

– Да. С утра пораньше. Буду ждать тебя на Эгнатиевой дороге[81].

– Я возьму с собой Малхаса. Он превосходный добытчик – рыбак и охотник. Его искусство, уверен, нам пригодится.

– Не возражаешь? – спросил Карн, обращаясь к Себальду.

– Конечно нет, – ответил рыцарь, хотя такой «довесок» был ему ни к чему.

Мало того, что он не знал Андреаса, с которым точно нужно ухо держать востро, – атаманами разбойничьих шаек большей частью становятся люди жестокие, беспринципные, изворотливые, а по-иному и не выживешь, – так еще грек берет с собой Малхаса, явно обладающего недюжинной силой, и, судя по имени и физиономии, армянина.

В империи ромеев проживали греки, иллирийцы, фракийцы, дакийцы, грузины, сирийцы, евреи, копты, славяне, армяне, но соплеменники Малхаса всегда отличались оборотистостью в торговых делах, хитростью и непредсказуемостью.

Пока длилась трапеза, рыцари помалкивали. Они чувствовали себя не в своей тарелке. Но им нужен был проводник, который хорошо знал путь и искомое место. Карн порекомендовал Андреаса, который не раз ходил по Эгнатиевой дороге.

То, что он разбойник, Себальда не волновало. В своих странствиях ему приходилось сталкиваться с разными людьми. Иногда с виду вполне добропорядочные, на поверку оказывались хуже кровожадных разбойников.

Обратный путь не занял много времени. Рыцари торопились. Лиутпранду было не до них, он все еще вел переговоры с Никофором Фокой. Стражи они не опасались. С конюхом, который присматривал за посольскими лошадьми, уже все было обговорено. Он оказался жадным до неприличия, и купить его с потрохами не составило особого труда.

Рыцари договорились, что хитроумный малый тайком выведет их лошадей из конюшни и доставит их в обусловленное место, за что и получит свои сребреники. Плюс солидную надбавку, если все пройдет шито-крыто, без огласки. Конечно, если они вовремя вернутся. А то ведь всякое может быть…

Возвратившись на место своего «заключения», – а иначе как можно было назвать строгий надзор, установленный за посольством императора Оттона, – рыцари пообщались с секретарем епископа, который был не дурак выпить, и узнали, что совсем отчаявшийся Лиутпранд написал письмо брату василевса Льву.

Рыцари по дороге в свое узилище прикупили доброго вина, и благодарный секретарь после третьего кубка продиктовал им текст послания епископа; он обладал прекрасной памятью, над которой были не властны даже винные пары:

«Епископ Лиутпранд куропалату и логофету дрома Льву.

Если славнейший император собирается исполнить ту просьбу, ради которой я прибыл, меня не утомят те муки, которые я здесь терплю. Но пусть моему господину станет ясно через письма мои и посланника, что я не намерен оставаться без дела. Если же он иначе понимает мои заботы, то в порту стоит венецианское торговое судно, готовое к отплытию. Пусть он разрешит мне, больному, взойти на него, дабы, если придет время смерти, то хотя бы тело мое достигло родной земли».

Куропалат ознакомился с письмом и велел Лиутпранду явиться к нему через четыре дня. Это известие обрадовало и Себальда, и Геррика. Четыре дня! По их подсчетам, путь в то место, где находится «Изумрудная скрижаль», займет не более пяти дней. После приема у куропалата Лиутпранда должен был призвать к себе василевс. Который, конечно же, потомит посольство несколько дней в неведении. А это значит, что они могут успеть на корабль вместе с посольскими людьми.

Правда, оставалась одна загвоздка – лошади. Рыцарям, а тем более Хаго, не хотелось расставаться с хорошо обученными животными, к которым они прикипели душой. Конечно, продать лошадей можно, не исключено даже, что за хорошую цену (хотя в спешке такие дела не делаются), но разве друзей продают? Когда их жизнь была в опасности, эти друзья всегда выручали. А уж Хаго и вовсе был без памяти влюблен в свою берберийскую лошадку, которая, как ему казалось, понимала человеческую речь, настолько была умна.

Проблема заключалась в том, что посольские хеландия и дромон, загрузившись товарами, уже отбыли в родные края. И ничего с этим поделать епископ не мог – так решил император. Корабли везли Оттону давно заказанное праздничное шелковое одеяние, вышитое в государственных мастерских Константинополя, золотую корону, богато украшенную драгоценными каменьями, и великолепное защитное снаряжение – панцирь и щит, которые были инкрустированы золотом. Оружейники ромеев славились не только на Востоке, но и в Европе.

Конечно, кроме императорского заказа капитаны хеландии и дромона загрузились под завязку и другими товарами – часть на продажу (капитаны судов были бы круглыми дураками, если бы не воспользовались столь великолепной оказией; ведь расходы на дорогу туда и обратно им уже оплатила императорская казна), а часть – по заказам придворных. Шелковые и хлопчатобумажные ткани, слоновая кость, перец и восточные пряности, вино и соль, ароматы и красители, которыми славилась империя ромеев, места занимали немного, но ценились на рынках Священной Римской империи очень высоко. А для придворных модниц капитаны прикупили различные благовония, жемчуг и драгоценные камни.

Возможно, Оттон и оставил бы корабли дожидаться посольства, но, хорошо зная Никифора Фоку, он не сомневался, что переговоры с хитроумным и заносчивым ромеем будут не только трудными, но и очень долгими. А держать корабли в простое неизвестное количество времени прагматичный государь позволить себе не мог. Поэтому Лиутпранду выдали денег на поднайм судна, которое идет в Европу и по дороге доставит посольский люд в родные места…

Андреас и Малхас ждали рыцарей за городскими стенами, в харчевне возле придорожного креста, где обычно перед дальней дорогой путники «причащались» – после короткой молитвы пили чашу доброго монастырского вина. Этот ритуал действовал еще с римских времен, и кто его ввел, ромеи не знали.

В отличие от городских заведений подобного рода, которые закрывались с заходом солнца согласно эдикту василевса, харчевня работала сутки напролет. Ведь нередко случалось, что путников застигала ночь уже после закрытия городских ворот и им где-то приходилось коротать время до утра. А что может быть приятней в прохладное ночное время оказаться в уютной харчевне у очага, с чашей вина в руках и среди веселой компании?

Харчевня была старинной, на высоком фундаменте, с узкими окнами-бойницами, строили ее основательно, из камня на прочном растворе, поэтому в ней можно было выдержать даже длительную осаду. При харчевне находились конюшни, большей частью пустовавшие. Вот только древние строители не предусмотрели комнат для отдыха. С одной стороны, это было плохо (для путников), а с другой – весьма прибыльно для хозяина харчевни.

Конечно, уставшим с дороги беднякам и охапка соломы казалась пуховой периной, а конюшня – дворцом. Но путешественники посостоятельней, в особенности купцы и аристократы, предпочитали находиться за столом харчевни до открытия Золотых ворот (ранее они назывались Эксаонион – «Ворота о шести колоннах»), возле которых заканчивалась главная улица столицы ромеев Меса и начиналась Эгнатиева дорога.

Собственно говоря, и сама харчевня стояла возле ворот – но только других, Триумфальных, построенных в честь победы над римским императором-узурпатором Максимом. Конечно же, их никто не открывал и не закрывал, так как они были просто памятником ушедшей эпохи. Ворота уже изрядно обветшали, кое-где начала сыпаться каменная кладка, но прижимистый василевс и не думал выделять деньги для их ремонта.

– Разрешение на проезд у нас в руках, – весело сказал Андреас. – Конечно, пришлось за подорожные заплатить, дать мзду письмоводителю эпарха за срочность, но дело того стоит. Теперь к нам не будет никаких вопросов со стороны стражи, охраняющей дорогу.

Если в подземном хранилище воды он и Малхас были одеты в рубище, то теперь платье разбойников выглядело вполне прилично, и ничто не напоминало об их занятии. Разве что оружие и кольчуги, поддетые под персидские кафтаны с узкими рукавами, которые начали входить в моду у столичных ромеев.

– Я бы и вам рекомендовал надеть защитное снаряжение, – посоветовал Андреас. – Мало ли что может случиться… По крайней мере, я знаю, что неподалеку отсюда промышляет шайка сирийцев. А с ними у меня уговора нет. Поэтому надо быть настороже.

Себальд улыбнулся и вежливо поблагодарил проводника. Тот не заметил, что рыцари уже в кольчугах, которые скрывали плащи.

Что касается Горста и Хаго, то они ехали налегке, зато вооруженные до зубов. У Горста, кроме лука, его любимого секача и копья-контариона, которое носилось за спиной, был еще и моргенштерн. А Хаго добавил в колчан десяток арбалетных болтов и прицепил к поясу скрамасакс, купленный по случаю, длиной чуть больше локтя; это кроме кинжала.

Потянулась дорога. Лошади шли споро, временами переходя на рысь, – когда дорожное полотно позволяло. А оно местами было изрядно выщерблено, в кочках.

Дорогу мостили еще римляне, но у василевсов ромеев, несмотря на огромные богатства, спрятанные в казне, до дорог руки не доходили. Они вполне справедливо считали, что дороги еще прослужат минимум тысячу лет. Тем более что мостились они только возле городов, а дальше покрывались песком, щебнем и гравием. Оставалось лишь засыпать образовавшиеся ямки и глубокие колеи.

Но стратиги, главные должностные лица фем[82], экономили на всем. Так что им было не до дорог, особенно тех, что находились далеко от Константинополя.

Хаго чувствовал себя превосходно. Он даже не следил за дорогой, а больше глазел по сторонам. Его умная берберийская лошадка, в отличие от рыцарских коней, сама, без понуканий и поводьев, выбирала удобный путь без рытвин и осыпей. Когда было нужно, она переходила на рысь, а иногда даже срывалась в галоп, и тогда ветер приятно свистел в ушах Хаго, и ему казалось, что он парит высоко под облаками.

Все складывается так, что лучше и не придумаешь! – билась в голове мальчика радостная мысль. Мало того, что он достиг желаемого и вскоре окажется у цели своего путешествия, притом за счет рыцарей (кошелек Хаго не сильно похудел за дорогу, что не могло не радовать юного воришку), так еще его взял на службу рыцарь в качестве пажа! Это могло быть началом большой карьеры, о которой даже не мог мечтать бездомный сирота.

«А что касается херра Альдульфа и его задания, то это мы еще посмотрим», – думал Хаго. Несмотря на привязанность к скупщику краденого, мальчику не хотелось возвращаться в свой прежний мир, полный тревог и опасностей. Ведь в конечном итоге его жизненный путь может быть очень короток – до городской виселицы.

Но зачем ему это? Он уже пригрелся под крылом Себальда, который относился к нему неплохо, освоился со своими обязанностями, накормлен досыта, напоен, одет, обут, как дворянин, – чего еще желать лучшего?

И только одна мысль как заноза торчала в голове – «Изумрудная скрижаль». Что, если рыцари и впрямь ее отыщут? Как тогда поступать? Над этой проблемой Хаго давно размышлял. Но на ум так ничего и не приходило. Совесть у юного воришки была гибкой, и, конечно же, она не замучит его, когда он обворует своего господина. Однако как быть дальше?

Хаго не сомневался, что его знаний не хватит, дабы разобраться в том, что написано в «Изумрудной скрижали». Поэтому придется обращаться к какому-нибудь книжнику. А это уже очень плохо. Ученый муж может потребовать и свою часть от будущих прибылей. Или, что еще хуже, наймет убийцу, который отправит Хаго на тот свет. Юный воришка уже научился разбираться в людях и знал, что жадность людская не знает границ и от грамотности и степени учености не зависит.

Усталость и опустошенность. Это состояние преследовало Тота-Джехути уже долгое время. Не помогали ни лекарства Первых богов (а их осталось очень мало, всего ничего), ни ухищрения лучших лекарей Та-Кемет, которые умели готовить составы, поддерживающие организм. Только маковое молочко добавляло энергии и сил, но Тот знал, что это чревато пагубными последствиями для ума и в конечном итоге для физического, а главное – психического здоровья.

Залы Аменти встали перед ним, как неизбежный приход «ахет» – половодья Приносящей Ил. Хапи пережил всех богов, он практически вечен (по крайней мере, в этом жизненном цикле) и неумолим. Точно так же неумолим зов Залов Аменти. Все живое на Земле имеет свое начало и свой конец. Даже божественное происхождение не дает право существовать дольше, чем определено Шаи – Судьбой.

Судьба человека начертана в безмерном пространстве Космоса со дня рождения, и годы его жизни сосчитаны наперед. Но человек – это одно, а божественная сущность – другое. Боги могут пересматривать уже принятые решения о судьбе того или иного человека в зависимости от своей милости или немилости.

Но Шаи богов строго определена. Иначе в мире наступит Хаос, потому что невозможно планировать будущее и исполнять намеченное, не зная точно, когда придется предстать перед Осирисом, владыкой загробного мира и судьей душ усопших, после того как Гор и Анубис взвесят сердце упокоившегося бога.

К сожалению, Тот не мог знать, что назначила ему Шаи. Ведь он не был богом. Тот-Джехути предчувствовал скорый уход в Залы Аменти, – божественная сущность давала о себе знать даром предвидения, – но день и час этого события определить не мог. Поэтому он торопился. Нельзя было оставлять незаконченной «Скрижаль» и не дописать труд всей своей длинной жизни – «Рау ну пэрэт эм хэру»[83].

Тот-Джехути в истовом порыве вскинул руки к нарождающемуся Солнцу-Ра и начал напевно читать свой же гимн в его честь:

«Гор, как мне не хватает тебя, о великий! – сокрушенно думал Тот, направляясь в „Дом жизни“. – Я не могу, не имею права оставить людям „Скрижаль“! Пока не могу. Люди еще не достигли того уровня развития, который необходим для усвоения понятий, изложенных в этом труде. Отдать им „Скрижаль“ – это все равно что вручить младенцу острую бритву. Он может не только сам пораниться, но и порезать свою мать. Подскажи, о, Гор, что мне делать?!»

Его мысленный исступленный вопль, конечно же, остался без ответа. Боги редко приходят на помощь людям, даже если те обладают божественным началом.

Небожители дали человечеству все, что необходимо для выживания, а уж там как получится. Остановятся в своем развитии – отсечь негодных, как сухую ветку в яблоневом саду. Пойдут дальше – не нужно им мешать, потому что только опыт и труд предполагают продвижение вперед, становление человека как личности, за которую не стыдно.

Ну а ежели люди попытаются прыгнуть выше головы, изображая из себя богов, которым все подвластно, то пусть тогда пеняют сами на себя. Закон мироздания предполагает упорядоченность, подчинение меньшего большему, низшего высшему, и ставить все с ног на голову боги не позволят. Иначе разгневанная Нут, Владычица Небес, обрушится на беспечного Геба, Владыку Земли, позволившего безумцам попытку стать вровень с небожителями, а то и выше, и Хаос, который может случиться, если боги не будут знать свою Шаи, покажется после этой битвы детской шалостью.

Земля станет безжизненной – в лучшем случае, а в худшем – Нут уничтожит Геба полностью и развеет его прах в необъятном космическом пространстве…

Эгнатиева дорога была заполнена людьми, большей частью крестьянами и прочей беднотой, в том числе коробейниками со своим нехитрым товаром для повседневных житейских нужд и мелкими ремесленниками, мастерами на все руки: могли подковать лошадь, починить упряжь или обувку, отремонтировать повозку, соорудить кухонный очаг или установить жаровню. У простых ромеев не было печей, они обогревались жаровнями с углями; зимой, в сезон весенних ледяных ветров, бедняки мерзли, даже имея кров, а бездомные порой гибли на чердаках, в подворотнях и портиках.

Путники шли пешком, таща нехитрый личный скарб, как муравьи свои личинки, и только у некоторых были повозки, запряженные мулами. Удивленным рыцарям показалось, что толпы бедных ромеев торопятся на какой-то большой праздник с угощением. Но Андреас снисходительным тоном объяснил, что столь большое количество крестьян, бредущих неизвестно куда, было исходом. Эти бедолаги были разорены расплодившимися сверх всякой меры сборщиками податей и учетчиками, которые скрупулезно подсчитывали количество тяглового и домашнего скота, используемых лугов и пастбищ, деревья в садах, площадь виноградников, птицу, ульи… – в общем, все источники доходов крестьянского хозяйства. Денежное подворное обложение взималось даже с безземельных крестьян – собственников только своего жилья.

Многочисленные государственные повинности, личные отработки тяжелым бременем ложились на крестьян. Их руками велось массовое строительство военных укреплений, государственных сооружений, дорог, мостов, осуществлялась перевозка строительных материалов. А недавно добавился еще и налог в пользу церкви – каноникон.

В деревне появились «мистии», наемные работники, – малоимущие и неимущие крестьяне. Потеря собственности воспринималась крестьянином как своеобразная форма рабства, так как полноправным членом общества был только человек, который имел землю и скот. Даже окончательно разорившиеся крестьяне предпочитали оставаться наемными работниками. Они упорно не хотели «садиться» на чужую землю, чтобы не стать «париками» – крестьянами, зависимыми от богатого хозяина.

Поэтому безземельные крестьяне бросали свои убогие халупы и шли куда глаза глядят, в поисках лучшей доли. Где ее искать и что она собой представляет, никто не знал. Одни от отчаяния присоединялись к разбойничьим шайкам, другие пытались найти места, куда не дотягивались руки сборщиков податей, третьи подавались в города, где было легче заработать деньги, устроившись поденщиком…

«Участь бедняков везде незавидна, – думал Себальд, глядя на изможденные лица крестьян. – Богатство ромеев вызывает в Европе зависть, да только оно сосредоточено в основном в Константинополе и еще в нескольких городах империи. А здесь – сплошная нищета. Фома Славянин, который поднял восстание, знал на кого опереться. За ним многие пошли…»

Историю Фомы Славянина ему поведал в свое время Карн. До этого Себальд пребывал в блаженном неведении о положении дел в империи ромеев, которую считал едва не землей обетованной.

Огромное богатство Константинополя и благочестие его обитателей поначалу произвели на Себальда большое впечатление. По сравнению с блистательной столицей ромеев любой европейский город был убогой деревней с необразованным населением.

Но Карн раскрыл ему глаза на истинное положение дел в империи. Фома из Газиуры по прозвищу Славянин поднял в Малой Азии восстание, добиваясь захвата императорского престола ромеев. Он сразу же нашел широкую поддержку не только среди бедноты, но и среди вполне состоятельных ромеев, недовольных иконоборчеством[84] василевсов Льва V и Михаила II.

Однако фактической причиной восстания стало беззащитное положение сельских общин перед военачальниками-динатами. Они пытались подчинить себе свободных крестьян и требовали от них уплаты высоких налогов.

Восстание Фомы Славянина быстро превратилось в настоящую гражданскую войну. В рядах его сторонников были сарацины, персы, иберы, армяне, абасги, славяне, гунны, геты, лазы и другие народности. Восстание простиралось от границ Армении до побережья Эгейского моря. Фома получил поддержку со стороны аббасидского халифа Мамуна, пообещав ему платить в случае победы дань и передать некоторые пограничные территории. На сторону Фомы Славянина перешел даже флот.

Он был торжественно коронован в Антиохии басилевсом ромеев и назван Константином VI, так как выдавал себя за чудом спасшегося императора, будто бы избегшего ослепления и спасшегося невредимым от козней матери Ирины. Фома происходил из славян, переселенных в Малую Азию, и имел титул турмарха[85] одной из фем.

Летом 822 года войска Фомы даже осадили Константинополь. И не обратись василевс Михаил II за помощью к болгарскому хану Омуртагу, который прислал свои войска ему на помощь, неизвестно, как обернулось бы дело. Фома Славянин вполне мог победить и занять трон в Коронном дворце. Но в конечно итоге восстание было подавлено, а самого Фому выдали заговорщики. Его жестоко пытали и затем казнили.

– А не пора ли нам немного перекусить? – раздался громкий голос Геррика.

Себальд невольно вздрогнул, освободившись из плена случайных мыслей, которые появляются обычно у путников, которым предстоит дальняя дорога и нужно как-то убить время.

– Давно пора… – проворчал Малхас. – Живот уже к спине прилип.

Помощник Андреаса ел за двоих. Свое искусство охотника проявить ему было негде, да и некогда. Рыцари торопились, так как время поджимало; им нужно было успеть вовремя присоединиться к посольству, которое могло в любой момент отправиться в обратный путь. Поэтому добыча, на которую все надеялись, не попадалась, – дорога была слишком людной, и звери старались держаться от нее подальше – и проводники питались вместе с франками.

Таким был уговор – кроме определенной суммы, которая должна быть выплачена Андреасу за его услуги проводника, рыцари обязались еще и ублажать желудки разбойников. Это оказалось весьма накладно, потому как в харчевнях Андреас и Малхас заказывали себе все самое лучшее, то есть дорогое, а вино пили как лошади воду.

Выход нашел Геррик. Несмотря на то что все расходы нес Себальд, прижимистый рыцарь из Вайсенбурга из себя выходил, глядя на пиршества разбойников. Он мысленно взвешивал кошелек Себальда, который постепенно тощал, и очень опасался, что у них не хватит денег на обратную дорогу.

Кто знает, найдут ли они сокровища, которые должны находиться в том месте, где схоронена «Скрижаль». Так, по крайней мере, утверждал Себальд. Будто бы об этом говорится в литорее. А вдруг рукопись обманет? И они вообще ничего не найдут. Что тогда? Выходить на большую дорогу и грабить купцов?

В очередной харчевне Геррик решительно подошел к хозяину, пошептался с ним, и тот вынес объемистый пакет. Удивленный Себальд расплатился без лишних вопросов и понял замысел Геррика лишь тогда, когда наступило время очередного привала – вне постоялого двора, под открытым небом. В пакете находилась еда и вино. Но теперь все делилось на шесть равных долей, что решительно не устраивало Малхаса.

Однако делать было нечего, приходилось довольствоваться тем, что имелось в наличии. Франки не подписывались кормить проводников, как скотину на убой. Неприхотливый Андреас быстро смирился с положением, но Малхас был постоянно голодным и все время озлобленно ворчал.

Расположились на отдых в тени деревьев, подальше от пыльной дороги. Глянув на свою мизерную порцию, мрачный Малхас чертыхнулся, без лишних слов схватил лук и скрылся в зарослях.

– Куда это он? – спросил Геррик.

– За приварком, – смеясь, ответил Андреас. – Вы уж извините, друзья мои, но Малхас с голодухи скоро озвереет. Он привык набивать свое брюхо под завязку. Так что придется нам немного подождать.

– Чего? – брякнул Геррик.

– Охотничьей удачи, – ответил атаман разбойников.

– Так она и прибежит на его зов… – буркнул Горст, который тоже любил поесть и был недоволен скаредностью своего господина, который придумал, как сэкономить на питании.

Андреас промолчал, лишь загадочно улыбнулся…

Каким же было удивление путников, когда спустя примерно час с лишним появился Малхас, сгибаясь под тяжестью освежеванной оленьей туши! Несмотря на то что ему было нелегко тащить такую ношу, лицо разбойника расплывалось в счастливой улыбке.

Еда! Скоро будет настоящая еда, а не кусочек холодной буженины и черствая лепешка!

– Как тебе удалось? – спросил Андреас, который был удивлен такой превосходной добычей не менее остальных.

– Чего проще… – Малхас ухмыльнулся с победным видом. – В этих местах олени пасутся вместе со стадами коров и быков. Мне оставалось лишь найти стадо. А где оно может находиться в это время? Возле водопоя.

Рыцари восхищенно переглянулись. И мысленно поблагодарили Андреаса, который захватил с собой Малхаса. Теперь вкусной еды им хватит надолго – олень был молодым и хорошо упитанным.

Малхас разрубил оленью тушу на части и заднюю ногу поставил на огонь, чтобы она испеклась. Как только появилась корочка, все жадно принялись рвать зубами горячее ароматное мясо. Малхас подбросил в костер сырых веток и развесил над ним куски мяса – чтобы они хорошо прокоптились в густо повалившем дыму. Погода стояла жаркая, и сырое неподкопченное мясо могло быстро испортиться.

Хаго управился со своей долей жаркого быстрее всех. Он был скор во всем – и в еде, и в делах. Посмотрев не без зависти на добрый кус мяса, который достался Малхасу, – нужно отметить, что по заслугам, – мальчик коротко вздохнул, пощупал живот, который вдруг начал бунтовать из-за непривычной пищи, и решил сходить в кусты, чтобы потом по дороге не задерживать всю компанию.

Справившись со своим нужным делом, Хаго облегченно вздохнул и уже хотел было вернуться обратно, как вдруг его внимание привлек тихий говор. Он изрядно удалился от бивака – искал удобную полянку, не поросшую колючками. И устроился под каменистой грядой, которая шла параллельно дороге. И как раз из-за нее слышались чьи-то возбужденные голоса.

Любопытство пересилило страх. Приготовив арбалет, с которым никогда не расставался, Хаго осторожно забрался на каменистый гребень и посмотрел на другую сторону. Посмотрел – и обомлел.

Там находились какие-то оборванцы. Тем не менее они были вооружены – правда, в основном палицами, топорами и тесаками. Судя по всему, это были разбойники. И их было много.

Андреас предупреждал о такой встрече.

– Людишки голодные, – говорил он, – поэтому неразборчивые. Могут ссадить всадника с коня, ограбить крестьянина, который везет на рынок что-либо для продажи, вплоть до нескольких пучков зелени, или отобрать у попрошайки последний нуммий[86]. А уж зарезать человека для них все равно, что курицу. В городах «деловой» люд избегает членовредительства, тем более – убийства. Чтобы не восстановить против себя народ. Другое дело разбойничать на дороге.

Хаго так и прикипел к камню, за которым спрятался. Что делать?! По всему было видно, что разбойники горячо обсуждают, нападать им на путников, которые расположились на отдых, или оставить их в покое. Уж больно грозно выглядели франки (что легко определялось по одежде).

Но невзрачный с виду низкорослый грек, видимо, лазутчик, который и высмотрел рыцарей, что-то горячо втолковывал рослому атаману, скорее всего, персу, если судить по его темному лицу и пышной кудрявой шевелюре, похожей на шерсть молодого барашка.

Тот слушал внимательно, и видно было, что он колеблется. Все же одно дело напасть на небольшой купеческий обоз ромеев, а другое дело – связаться с рыцарями-франками, которые дерутся как дьяволы. Шайке мог помочь лишь фактор неожиданности. И об этом, судя по всему, и размышлял атаман.

Наконец он решительно взмахнул рукой, указав в сторону дороги, и разбойники, рассыпавшись цепью, начали осторожно продвигаться вперед.

Предупредить рыцарей! Немедленно! Хаго не без труда оторвался от надежной каменной глыбы, кубарем скатился вниз и помчался прыжками – как заяц. Вырвавшись из зарослей, он вскричал:

– Там!.. – И указал в ту сторону, откуда явился.

На большее его не хватило – дыхание сперло. Но если рыцари смотрели на него с недоумением, то Андреас все понял сразу, без лишних объяснений.

– Опасность! На коней! – прошипел он, как змей, и мигом взлетел на своего вороного.

Себальд и Геррик, опытные воины, не стали расспрашивать, что да почему. Несколько мгновений – и они уже были в седлах. Хаго и Горст немедленно последовали их примеру, только Малхас стал быстро снимать изрядно подкоптившиеся куски мяса и кидать их в свою дорожную сумку. Его душа не могла вынести такой потери: еще чего – отдать харчи за здорово живешь каким-то негодяям! (Себя он, конечно, считал благородным рыцарем.)

Задержка оказалась фатальной для Малхаса. Рыцари уже выехали на дорогу, а Андреас придерживал коня товарища, дожидаясь своего «добытчика». Он не мог его оставить, не имел права.

Оборванцы, галдя как стадо гусей, выскочили, словно бесы из преисподней. Часть их набросилась на Малхаса, и тот начал остервенело рубиться, защищая сумку с провизией. А остальные схватили поводья вороного Андреаса и попытались стащить седока на землю. Но не тут-то было. Грек вертелся как юла, и его парамерион[87] косил разбойников, словно крестьянский серп пшеничные колосья.

Рыцари оглянулись, увидели, что творится возле костра, и, не сговариваясь, повернули коней обратно. Мечи в их руках сверкнули молниями, и они налетели на разбойников как ураган.

– Sancta Rosa![88] – взревел свой боевой клич Геррик, рубя направо и налево.

– Deus vult![89] – яростно вторил ему Себальд, вспомнив свое боевое прошлое.

Горст тоже бросился в схватку – он был обязан защищать спину своему господину. Что касается Хаго, то юный воришка не полез в заваруху, – еще чего; у рыцарей своя свадьба, у него своя, но и в стороне не остался. Прятаться было не в его характере.

Хаго заметил основное: атаман шайки был мозгом разбойников. Он не вступил в схватку с франками и ромеями-проводниками, а стоял несколько поодаль и руководил боем. Мало того, хитрый атаман добрый десяток своих псов оставил при себе. Похоже, это были главные силы шайки. Эти разбойники и вооружены были неплохо.

Мальчик принял решение незамедлительно. Глядя на атамана разбойников, он быстро сообразил, что нужно делать.

Хаго невольно вспомнил свою одну-единственную игрушку, которую ему смастерил отец. Это была деревянная лошадка, но ее требовалось собирать из многих частей. После того как игрушка была собрана, ее запирал «замочек» – всего-навсего штырек, который вставлялся в отверстие, тем самым не позволяя лошадке распасться.

Атаман шайки как раз и был таким «штырьком». Только его твердая воля бросала в бой оборванцев. Наверное, они уже дали бы деру, потому что и франки, и ромеи сражались ожесточенно и не думали сдаваться на милость победителей.

Уже несколько разбойников отправились на встречу с Всевышним, много было раненых, но атаман не давал сигнал отступать. А уклониться от схватки значило подписать себе смертный приговор: атаман был очень жесток и держал своих подручных в ежовых рукавицах.

Хаго похлопал свою лошадку по шее, успокаивая ее, – кровь и схватка с ее боевыми кличами, стонами раненых и предсмертными криками разбойников действовали на нее возбуждающе. Лошадка всхрапывала, раздувая ноздри, и рвалась куда-то вперед, да с такой силой, что Хаго едва удерживал поводья.

Приготовив свой арбалет, мальчик ударил лошадку под бока и направил ее в сторону атамана, окруженного разбойниками; они были готовы в любой момент вступить в бой. Ему еще никогда не приходилось стрелять на скаку, он боялся, что промажет, поэтому Хаго резко осадил лошадку неподалеку от бугра, где сгрудились ловцы удачи на большой дороге. Она встала как вкопанная, будто поняла замысел хозяина.

Атаман резко обернулся к нему, на какое-то время их взгляды встретились, вернее сшиблись, и разбились, как показалось мальчику, со стеклянным звоном, а затем Хаго нажал на спусковой рычаг. Арбалетный болт вошел в горло предводителя разбойников почти по оперение. С такого малого расстояния мальчик никогда не промахивался.

Тем не менее выстрел был большой удачей. Юный стрелок сразу заметил, что атаман, в отличие от остальных разбойников, которые не имели защитного снаряжения, поддел под кафтан длинную кольчугу. А значит, нужно было целиться в открытые места на его теле. Что Хаго и сделал.

Атаман упал, окружавшие его разбойники завыли, как волки. Хаго не стал дожидаться, пока они набросятся на него. Развернув лошадку, мальчик умчался к рыцарям, которые уже начали одолевать своих противников.

Известие о смерти атамана не добавило им храбрости. Едва эта весть дошла до них, разбойники бросились врассыпную и исчезли в зарослях. Немного поколебавшись, за ними последовало и отборное «войско» предводителя.

Один из разбойников попытался позвать товарищей на помощь, чтобы унести тело атамана с собой, но его грозно одернули – с какой стати? Человека, от которого отвернулась удача, и хоронить незачем… Тогда разбойник быстро срезал с пояса атамана кошелек и юркнул в кусты догонять остальных.

Преследовать разбойников рыцари не стали. Хаго радовался – вовремя выдернутый штырек-замочек сработал! С виду крепко сбитая шайка грабителей и убийц мигом развалилась на части. Оказалось, что атамана разбойники боялись больше смерти…

– Знакомый почерк! – воскликнул Себальд, осматривая тело предводителя разбойников.

Он потрогал арбалетный болт, который торчал в горле атамана, и спросил Хаго:

– Твоя работа?

– Моя, – скромно потупившись, ответил мальчик.

– Святая Пятница! Видит Господь, лучшего пажа, чем ты, малыш, я не желаю. Ты уже несколько раз выручал меня из большой беды. Уж не знаю, кого благодарить за наше знакомство…

«Знал бы ты, кто этот благодетель… – мысленно рассмеялся Хаго. – Херр Альдульф похож на доброго самаритянина, как свинья на коня».

– Твой выстрел пришелся в самое сердце гадины, – продолжал Себальд, – которая уже обвила нас своими скользкими кольцами. Признаюсь, я уже начал уставать. Похоже, большинство разбойников – армейские дезертиры, поэтому дрались они со знанием дела. С бывшими солдатами лучше не связываться, сожрут с потрохами. Но ты поразил их атамана, как святой Георгий коварного Змия. И этим спас всем нам жизни. Deus vult! – вскричал Себальд и отсалютовал Хаго мечом.

Его примеру последовал и Геррик. Хаго ему нравился, но что-то в нем рыцаря настораживало.

В юном паже Себальда не было мальчишеской открытости, прозрачности, его взгляд всегда ускользал, так что заглянуть ему в глаза представлялось нелегкой задачей. На лице Хаго постоянно блуждала простодушная улыбка, но Геррик не очень верил в его наивность. Мальчишка был как шкатулка с двойным дном. Даже хитрец Горст не мог его раскусить, хотя они много времени проводили вместе.

Что касается Андреаса и Малхаса, то они были заняты – обшаривали одежду мертвых разбойников, а тех, кто еще подавал признаки жизни, отправляли туда, где им самое место – в ад. Предусмотрительный предводитель константинопольских разбойников не хотел, чтобы остались свидетели, которые впоследствии могут его опознать.

Шайки частенько пересекались, даже сотрудничали на ниве грабежа и разбоя, когда требовалось много людей для удачной «охоты». И Андреасу вовсе не хотелось, чтобы его обвинили в пособничестве франкам.

В этом случае нож под ребро и быстрая кончина будет для него счастливым концом авантюрной карьеры. Но среди разбойников были «умельцы», которые подвергали отступников таким изуверским пыткам, что кровь в жилах стыла при одном упоминании об этих страшных истязаниях, когда человек начинал считать смерть огромным благом.

– Однако нам надо двигаться дальше, – озабоченно сказал Андреас. – Нужно покинуть это место как можно быстрее.

– Почему? – спросил Себальд.

– Я знал этого молодца, – сказал Андреас, указывая на мертвого атамана разбойников. – Его имя Сарда. Те, с кем мы сражались, еще не все его люди. У него в отряде около сотни человек. А главное, в помощниках Сарды ходит его брат. Если он узнает о гибели атамана, то вскоре будет здесь. Уверен, что их табор недалеко. Расположились в какой-нибудь деревушке…

– Можешь дальше не рассказывать, – озабоченно молвил Себальд. – У меня больше нет желания обнажать меч. Да и выстоять против такого количества сброда нам вряд ли удастся. Ходу!

С этими словами он поднял коня в галоп, и все шестеро помчались по старой дороге, которая в этом месте была на удивление хороша. Вскоре место сражения осталось далеко позади, и они наконец оказались на равнинной местности, где не было леса, а лишь торчали кое-где хилые кустики. Теперь можно было не опасаться внезапного нападения.

Небольшие деревеньки – от силы двадцать-тридцать дворов, – мимо которых ехали рыцари, были словно нанизаны на нить дороги. А в хуторах – проастиях, метохах и зевгилатиях – хозяйств насчитывалось и того меньше. Пахотные участки, в основном квадратные, разделяли межи, канавы, изгороди из жердей и камней, ряды посаженных деревьев, и если смотреть с возвышенности, то они напоминали доску для «затрикиона»[90]. Так ромеи называли сарацинскую игру, которую европейцы именовали «ludus scacorum» и которая все больше входила в моду в Священной Римской империи.

К крестьянскому дому примыкали сад и огород. Дома были построены из камней или камыша, а их крыши покрыты черепицей, тростником или соломой. Близ дома находились хозяйственные постройки, погреба, ямы и большие, врытые в землю кувшины-пифосы, в которых хранили зерно, вино и оливковое масло.

На третий день рыцарям встретилась усадьба, где их приютили на ночь. Господин наезжал в свои владения редко, поэтому иконом – управляющий поместьем – любезно согласился предоставить путникам кров и еду. Естественно, за плату.

Усадьба была очень богатой. Вокруг дома с куполом, опиравшимся на колонны, шла открытая веранда. Рядом располагались термы с мраморными полами – как в доме, амбар из двух отделений (в нижнем, включая подвал, хранились продукты, а в верхнем – печеный хлеб), особый склад для зерна, соломы и мякины, конюшни, хлев, помещения для работников и слуг. В усадьбе даже имелась церковь с куполом на восьми колоннах, хорами, мраморным полом и золоченой алтарной преградой.

На полях росли в основном пшеница и ячмень. Встречались грядки гороха и чечевицы. А во влажных низменностях произрастал лен. Он был очень ценен – тонкие льняные ткани стоили дороже шерстяных, но лен требовал обильного орошения, а дожди шли редко, и воды не хватало. Поэтому лен в империю ввозили.

Самые большие доходы приносил виноград. Земля под ним ценилась при продаже вдесятеро дороже, чем пахотная нива. Даже небольшой виноградник обеспечивал семье скромный достаток. Соперником винограда по доходности были оливки. Оливковое масло, а также соленые оливки являлись одним из основных видов питания ромеев. Андреас объяснил, что в годы недородов вывоз оливкового масла за границу находился под запретом.

На лугах из тягловых животных паслись в основном мулы и ослы. Лошадь в крестьянском хозяйстве была редкостью. Она стоила очень дорого – двенадцать золотых безантов, цену трех-четырех коров. Свободный крестьянин держал ее только потому, что без лошади не мог отбывать воинскую повинность. Коней разводили преимущественно в имениях знати и в поместьях василевса. Каждый сановник в городе имел целую конюшню. Особенно славились кони сарацин, хотя лошади ромеев были более выносливыми.

Мул, как и конь, был привилегированным животным: на нем ездили верхом, на него грузили поклажу. Гораздо чаще крестьянин имел осла, который порой составлял все имущество бедного сельского углежога или торговца дровами. Но главным трудягой в крестьянском хозяйстве был вол.

Степень благосостояния семьи определялась не только размерами ее земельного участка, но и числом волов: дизевгаратом называли крестьянина, имевшего две упряжки волов, зевгаратом – одну пару, а воидатом – лишь одного вола. Молочных коров крестьяне обычно не держали, да и в имениях знати мясной рогатый скот всегда преобладал над молочным.

Зато в каждом хозяйстве были овцы и козы. Они давали молоко, мясо и шерсть и не требовали особых забот. Обедневшие обладатели единственного вола иногда припрягали к нему при пахоте козла, что очень удивило рыцарей, которым довелось наблюдать такую картину. Неприхотливыми были также свиньи, но их разводили там, где росли дубовые рощи, так как кормили свиней в основном желудями. Лишь поросят к празднику откармливали отрубями и мукой. Держали селяне и домашнюю птицу.

Вся крестьянская семья, в том числе и дети, работали, начиная с рассвета и до заката. Редкий крестьянин пользовался трудом мистиев – наемных работников (ими чаще всего оказывались обедневшие соседи-односельчане). Порой, после крупных побед над сарацинами, пленные в качестве рабов появлялись и на поле состоятельного крестьянина. Но рабы и мистии, как правило, были плохими работниками.

Немало сил у крестьянина отнимали ангарии – государственные трудовые повинности: перевозка грузов на своих животных, расчистка дорог и проходов для войска, ремонт и строительство мостов, судов, укреплений и прочее. Ангарии срывали сроки сезонных работ и часто ставили хозяйство на грань разорения. Обедневшие поселяне перебивались случайными заработками – нанимались плотниками, дровосеками, углежогами, сезонными работниками. Иногда они организовывали переходившие с места на место артели виноградарей или строителей.

Все это рассказывал рыцарям по дороге словоохотливый Андреас. Иногда вставлял свое слово и Себальд, который многое знал про империю ромеев – частью из книг, частью из собственного опыта. Когда Андреас, удивленный его познаниями, начал расспрашивать рыцаря, откуда ему известны подробности, о которых даже он понятия не имеет, тот улыбнулся и ответил:

– Когда едешь в чужую страну, неплохо знать, что она собой представляет, дабы не попасть в неловкую ситуацию. Я человек любознательный, а наши купцы, которые торгуют с Константинополем, кладезь знаний. Нужно лишь суметь разговорить купца. Это да, искусство…

– Не понимаю я тяги к странствиям, – сказал Андреас. – На одном месте и камень мхом обрастает. Все тебе знакомо, вся понятно, и не нужно чесать в затылке и мучительно соображать, как поступить в том или ином случае, чтобы потрафить хозяевам. Могут обидеться, ежели что не так, а там и голову снять с плеч. К примеру, у сарацин это запросто.

– Каждому свое, – мудро заметил Геррик. – В общем, я согласен с тобой, Андреас, но иногда судьба силой выталкивает человека из родительского дома, а дальше ветер перемен несет его в такие дали, о которых он и помыслить ранее не мог…

Их разговор прервал топот многочисленных конских копыт, и из-за поворота дороги показалась огромная железная змея, блистающая на солнце полированным металлом. Рыцари благоразумно поторопились съехать на обочину, чтобы пропустить мимо отряд клибанариев[91] – тяжелую конницу империи. Геррик, которому еще не доводилось видеть катафрактариев[92] ромеев, отметил, что клибанарии ничуть не уступают европейским рыцарям. «По крайней мере, внешне», – подумал он с неожиданной ревнивой завистью.

Рыцарь с неподдельным интересом разглядывал тяжелое защитное снаряжение ромейских конников. Со слов Себальда он уже знал, что армии василевса часто приходится сражаться с многочисленными степными номадами, искусными стрелками из лука.

Чтобы защититься от их стрел, кавалеристы ромеев использовали по-настоящему рыцарское снаряжение, состоявшее из лорикона – длинной кольчуги, которую носили вместе с кольчужным подшлемником скаппионом, нередко из двух-трех слоев кольчужного плетения, оставлявшим незащищенными только глаза. Шлем имел бармицу (или перитрачелион, как ее называли ромеи), сделанную из ткани и украшенную бахромой, а также плюмаж.

Кроме всадников, одетых в кольчуги, несколько десятков клибанариев, ехавших впереди, были в пластинчатых панцирях.

– А это кто? – спросил Геррик у Себальда, который тихо делился своими познаниями о вооружении ромеев.

– Клибанофорсы, – ответил Себальд. – Ударный кулак катафрактариев. Панцири клибанофорсов называются «клибанионы», надевают их поверх кольчуг под простеганный эпилорикион – когда прохладно. Горловое прикрытие называется страггулион; его заимствовали у аваров. Кстати, перед нами наиболее привилегированная часть клибанариев – букелларии.

– Откуда это видно?

– Всадники имеют защитные наручи. Похоже, отряд должен участвовать в каком-то торжестве, поэтому все конники в доспехах. А они весят ой как много – не менее артабы[93]. В два раза тяжелее наших кольчуг. Попробуй поносить такое снаряжение при солнцепеке. Хорошо, сейчас небо в тучках и довольно прохладно, иначе мы могли бы и пострадать. Клибанарии – привилегированная часть армии ромеев. Они любители покуражиться, особенно если хорошенько подопьют или когда не в духе. За то, что они изобьют нескольких франков, их даже не пожурят.

Каждый всадник был вооружен контарионом – длинным копьем, спатионом – прямым мечом, а у некоторых на плечевой перевязи висели тяжелые однолезвийные парамерионы. Щиты у них были кожаные, небольшие, с металлическим умбоном в центре.

Броней Геррика удивить было нельзя, а вот конские доспехи клибанариев привели его в восхищение. Это были настоящие панцири из металлических пластинок, нашитых на кожаную основу, да еще и соединявшихся между собой. Благодаря этому кони обладали круговой защитой от стрел.

Отряд проехал, густое пыльное облако, поднятое конскими копытами, развеялась, и шестеро искателей приключений поехали дальше. Себальд с каждой очередной милей, которая приближала их к цели, ощущал, как в груди возрастало томление, которое заставляло сердце биться чаще, а кровь быстрее бежать по жилам. Чтобы хоть немного успокоиться, Себальд время от времени прикладывался к походной фляжке с крепким испанским вином.

Геррик чувствовал себя так же. Только он не стал использовать свой неприкосновенный винный запас, а стал угрюмым и неразговорчивым, что было на него непохоже.

Напряжение нарастало. Это почувствовали и проводники. Андреас по-прежнему балагурил, но его истории не вызывали взрывов хохота, как это было еще совсем недавно. А Малхас избегал ехать со всеми вместе и с утра до вечера рыскал по обочинам дороги, углубляясь в окружавший ее лес, чтобы добыть какую-нибудь живность на обед или на ужин.

Но удача почему-то от него отвернулась, и кроме зайцев ничего добыть ему не удавалось. Впрочем, и зайцы шли за милую душу.

Долгое время они ехали в совершенно пустынной гористой местности, где не было даже хуторов. Редкие путники, которые попадались им навстречу, держались настороженно, в разговор не вступали и старались быстрее убраться подальше. Здесь почти никто не передвигался в одиночку. Путники собирались в гурт, а те, кому особо повезло, присоединялись к купеческому обозу с охраной. Люди были в основном из горских племен, и все носили оружие.

И все же им повезло. Постоялый двор появился перед ними, словно его соткал из воздуха колдун. В этот момент рыцари выехали на пригорок, лес расступился, и перед ними открылся вид на чудесную долину, утопающую в цветах. Это не был луг, почва представляла собой едва не сплошной камень, но цветущие растения, цепляясь за малейшую расщелину, где находилось хоть немного земли, тянулись к солнцу с неистовой силой.

Со скалы падал вниз горный поток, который выбил в каменистой почве глубокую чашу и разлился в небольшое озеро. На берегу это озера и приютился постоялый двор, явно построенный еще римлянами, о чем говорили замшелые камни, тщательно отесанные и уложенные в стены зданий.

Самих строений было несколько: само помещение постоялого двора, совмещенное с харчевней, какие-то хозяйские пристройки и конюшня. Остальные сооружения – хлева, птичник, сенник – имели только каменный фундамент, а стены были сплетены из хвороста и обмазаны глиной.

Судя по всему, постоялый двор был на полном своем обеспечении (за исключением вина): в птичнике кудахтали куры, в озере плескалось большое стадо гусей, в хлеву блеяли барашки и хрюкали свиньи, а из конюшни выглядывали два любопытных друга – мул и осел. Этот постоялый двор вполне можно было назвать небольшим имением, так как немного вниз по долине, там, где находились несколько клочков пригодной для земледелия земли, произрастали оливы, сад, небольшой виноградник и виднелись заплаты огородов.

Время уже было позднее, и рыцари очень обрадовались возможности провести ночь под кровом и поесть нормальной пищи. Да и запасы вина не грех пополнить; мало ли что их ожидает впереди.

Хозяина постоялого двора звали Латиф. Судя по имени и внешнему виду, он был сирийцем. Вот только его имя, которое обозначало «приветливый», не очень соответствовало натуре хозяина постоялого двора.

Буркнув что-то нечленораздельное, он поручил заниматься постояльцами слуге, разбитному малому с блудливыми глазками. Хаго сразу понял, что Мади (так его звали) еще тот жох. Поэтому руки нужно держать ближе к кошельку, чтобы он не уплыл в неизвестном направлении. Острый взгляд черных глаз Мади, казалось, проникал под одежду.

– Деньги вперед… – буркнул Латиф, когда зашла речь о постое и ужине.

– Сколько? – деловито спросил Геррик.

– Две номисмы.

– Э-э, хозяин, в своем ли ты уме?! – возмутился рыцарь. – Это ведь цена коровы! Гора мяса. А нам нужно всего ничего – жаркое на шестерых и два кувшина вина.

– Корова стоит дороже, – невозмутимо ответил Латиф. – Платите или езжайте отсюда. Я не занимаюсь благотворительностью. Немного дальше, – он указал на дорогу в том направлении, куда ехали рыцари, – находится монастырь, который привечает всех нищих и бездельников. Вас там накормят пустой похлебкой и спать уложат. И все бесплатно.

– А ты не боишься, что мы сами все возьмем, не заплатив при этом даже медного нуммия? – со зловещими нотками в голосе спросил Геррик.

– Чего мне бояться? – Латиф независимо пожал плечами. – Если вы так сделаете, то дальнейший ваш путь будет очень короток.

– Ты угрожаешь нам?! – начал заводиться Геррик.

– Нет. Всего лишь предупреждаю. У нас тут свои порядки. Я ведь предоставляю путникам не только кров и еду, но еще и защиту.

– От кого? – поинтересовался не без скепсиса Геррик.

– Вам лучше не знать, – отрезал Латиф.

– И где же твое войско? – не унимался Геррик.

– Надо будет, появится.

– Стоп! – воскликнул Себальд. – Достаточно! Хозяин прав. Держи! – Он достал из кошелька два безанта и всучил монеты Латифу. – Нам бы воды, чтобы смыть дорожную пыль…

Хозяин постоялого двора попробовал монеты на зуб, довольно кивнул, а затем указал на озеро:

– Вода там. Сколько угодно. Притом бесплатно.

С этими словами он приказал Мади отвести господ в их комнаты, а лошадей определить в конюшню. И отправился на кухню, откуда вскоре донеслись умопомрачительно аппетитные запахи. У Геррика даже слюна потекла.

Себальд подошел к озеру, попробовал воду, – она была холодноватая – и решительно начал раздеваться. Ему и Геррику удалось помыться в константинопольских термах только раз. Для Себальда это было неприемлемо. Он любил чистое тело и старался мыться в любом удобном случае. Даже будучи монахом, он ухитрялся нарушать запрет аббата принимать ванны. Истовый ревнитель веры утверждал, что мыться нельзя потому, что так можно смыть с себя святую воду, к которой прикоснулся при крещении.

Конечно, Себальд-книжник, который перечитал немало древней литературы, и не только божественного содержания, знал, что это бред сивой кобылы. Но в монастырь со своим уставом не суйся. Тем более что христианские проповедники вообще призывали ходить в рванье и никогда не мыться, так как именно таким образом можно достичь духовного очищения. Некоторые люди не мылись годами или не знали воды вообще. А грязь и вши считались особыми признаками святости.

Бедняки не только не мылись, но еще и не стирали одежду – у них не было смены белья. Самая дешевая рубашка из грубого полотна стоила столько же, сколько дойная корова. Большинство аристократов спасались от грязи с помощью надушенной тряпочки, которой они протирали тело. Подмышки и пах они смачивали душистой розовой водой. Мужчины носили между рубашкой и жилетом мешочки с приятно пахнущими травами, а дамы пользовались ароматическими маслами.

Вода была не просто холодной, а ледяной. Особенно на глубине. Но после дневной жары и утомительной дороги Себальд блаженствовал. Водные процедуры действовали на него благотворно; он буквально оживал, наполнялся новой энергией.

Геррик тоже начал раздеваться, но потом передумал.

– Между прочим, – сказал он, придав своему грубоватому лицу умный вид, – водные процедуры ослабляют организм и расширяют поры. Поэтому могут вызвать болезни и даже смерть.

– Откуда ты это взял? – улыбнувшись, поинтересовался Себальд, энергично растирая тело куском чистого полотна, который дал ему Хаго.

– Так мне сказал один уважаемый медикус. И вообще – нагота это грех, да и холодно, простудиться можно.

– Чем тебе не нравится мое тело? – поддразнил приятеля Себальд.

Он был отлично сложен. Постоянные занятия с оружием подсушили его широкоплечий торс, и рельефные мышцы придавали его фигуре сходство с греческими скульптурами атлетов.

– Я же не дама… – буркнул Геррик.

Он не мог похвастаться отличной фигурой – был слишком худым и жилистым. Да и ноги были у него кривоватыми. Зато Геррик отличался завидной выносливостью. Дорога его совсем не утомила.

– И все равно я предпочитаю горячие термы! – сказал Геррик, демонстративно отвернулся от Себальда и удалился в комнату, предоставленную рыцарям для отдыха – чтобы переодеться.

– Кто спорит… – улыбнулся Себальд и обернулся к Хаго, который топтался рядом, сокрушенно вздыхая и умильно поглядывая на кошелек рыцаря – словно голодный кот на кусок сыра.

Ах, как жаль, что рыцарь – его господин! Золотых монет у него – куры не клюют. Целый клад носит у пояса. Срезать кошелек для Хаго – раз плюнуть.

Знал бы он раньше, сколько денежек в поясе у постояльца «Экс-ля-Шапели»! Точно рискнул бы изъять у него кошелек. Для таких делишек у юного воришки был «сонный порошок», который он прикупил у одной ведьмы. Распылил его над ложем будущей жертвы – и делай с человеком все, что угодно. Тот будет спать как убитый.

Правда, это ведьмовское зелье действовало не на всех одинаково. Однажды Хаго в этом убедился, попытавшись обворовать заезжего купца. Тогда он едва ноги унес. Поэтому и не решился применить порошок на рыцаре. Тот был гораздо крепче купца. И явно проворней. Один удар мечом – и понеслась душа в заоблачные выси.

– А ты не хочешь искупаться? – спросил Себальд.

– О-о нет, мессир! Упаси Бог!

– Это почему? Или ты тоже, как мой товарищ, опасаешься, что вода ослабит твой организм и тебя настигнет преждевременная кончина?

– Нет, мессир, этого я не боюсь.

– Тогда почему?

– Плохое здесь место…

– С чего ты взял?

– Я это чувствую. Надвигается какая-то неприятность…

– Даже так… – Рыцарь рассмеялся. – Возможно. Но у нас нет выбора. Однако не пора ли нам отужинать? Пойди, узнай, как там обстоят дела на кухне.

– Слушаюсь и повинуюсь, мессир! – выпалил обрадованный Хаго (у которого, как и у Геррика, началось непроизвольное слюноотделение от кухонных запахов) и умчался.

А Себальд нахмурился. У него тоже появилось в душе какое-то недоброе предчувствие, но он старался не придавать этому значения, списывая все на усталость после нелегкого пути. Но слова мальчика подбросили дров в огонь, и рыцарь подозрительным взглядом окинул окрестности.

Наступил тихий летний вечер, закат окрасил верхушки деревьев в розовый цвет, а кусты стали голубыми. Тишину нарушал только шум водопада. Впрочем, неумолчное журчание водяных струй нисколько не портило благостную картину предзакатной поры. И Себальд успокоился.

«Скоро, скоро мы будем на месте! – думал рыцарь. – Поэтому и тревожусь. Найдем ли мы „Скрижаль“? А если да, то сможем ли ее забрать? Ведь это не просто клад, а магическое сокровище. На него могли наложить заклятье, и попробуй в таком случае к нему подступиться…»

Латиф постарался. Деньги он получил немалые, поэтому поставил на стол все самое лучшее, что у него нашлось. Даже вино было хоть и с кислинкой, но крепкое и ароматное. Обязательный сыр на столе соседствовал с барашком, испеченным на угольях, жареной рыбой, овощами, фруктами и солеными оливками. Мрачный – под стать хозяину – слуга поставил на стол соусник, подсвечник с тремя свечами (в харчевне уже стало темно), а затем принес большой горшок наваристого супа и ковригу пшеничного хлеба, явно испеченную совсем недавно.

В достаточно просторном помещении харчевни людей было немного. И похоже, все местные – Андреас сообщил, что немного дальше находится деревенька, которая пользовалась дурной славой. Земля в этих местах была скудной, каменистой, крестьяне с трудом влачили жалкое существование, поэтому многие ушли в армию, где платили неплохие деньги. А те, что остались, в основном хромые да увечные, перебивались случайными заработками, среди которых значилась контрабанда и при случае грабежи паломников, которые шли без охраны, и купеческих караванов.

Конечно же, рыцари оказались в центре ненавязчивого внимания. Местный люд, похоже, знал, что с франками, облаченными в броню, лучше не связываться. На них посматривали с любопытством, но не открыто, а воровато, как бы вскользь.

Естественно, при случае местный люд был бы не прочь прибрать к своим загребущим рукам без особого риска самое ценное, что было у рыцарей, – их хорошо обученных боевых лошадей и оружие. Одно снаряжение рыцаря стоило не менее сорока пяти коров или пятнадцати обычных тягловых лошадей, не говоря уже о цене огромного боевого жеребца. Это было большое богатство. У крестьян немалой деревни, насчитывающей пятьдесят дворов, едва набиралось такое количество животных.

Поэтому рыцарями были лишь люди состоятельные, к тому же располагающие свободным временем. Даже богатые сюзерены имели возможность держать при дворе лишь нескольких рыцарей. И как в таком случае обеспечить защиту владений?

Карл Великий нашел выход из создавшегося положения. Он обязал бедных сюзеренов обеспечивать всем необходимым богатых, а те, в свою очередь, должны былиопределенное количество дней в году служить королю в качестве отработки повинности.

Посвящение в рыцари давалось нелегко. В принципе рыцарем мог стать каждый храбрый воин, отличившийся в битвах и завладевший большой воинской добычей, которая позволяла ему построить замок и прикупить одну-две деревеньки. Но, конечно же, потомственный аристократ, родовитость которого подтверждалась гербами и грамотами, имел большое преимущество.

Поклявшись в верности своему сеньору, рыцарь становился владельцем крестьян. Он имел право судить их, собирать для своих нужд налоги, мог охотиться во владениях сеньора, располагал «правом первой ночи»…

У рыцаря (если он не был безземельным) существовало множество привилегий. Была и серьезная повинность – один месяц в году послужить сеньору, полагаясь только на свою провизию и обмундирование. Но лишь на время военных действий…

Ночь выдалась беспокойной. Ближе к полуночи к постоялому двору добрался гурт пилигримов. Они расположились прямо во дворе, так как в помещении для отдыха не было свободных мест. Но паломников это обстоятельство не сильно удручало. Они разбили две большие палатки, а еду им предоставил обрадованный Латиф, хотя для этого пришлось среди ночи развести большой костер, чтобы приготовить казан похлебки.

Пилигримов ромеи привечали, но кормить бесплатно не обязывались. По крайней мере, на постоялых дворах. Бесплатную похлебку и кров предоставляли в основном монастыри. И Латиф с удовольствием подсчитывал нежданный барыш. Деньги хоть и небольшие, но все же. Недовольны были лишь его слуги, которым пришлось изрядно потрудиться.

Рыцари поднялись рано; им не терпелось как можно быстрее продолжить путь. Завтрак был скудным – сыр, вареные яйца и холодная буженина. Остальные продукты подчистую подмели паломники. Когда завтрак подходил к концу, в харчевню неожиданно вошли три рыцаря со своими оруженосцами – охрана пилигримов.

Латиф вертелся, как угорь, выброшенный на берег, чтобы ублажить франков. Они потребовали много вина и жаркое. Пока на костре пекся ягненок, рыцари прикладывались к кубкам с вином и тихо беседовали. Оруженосцы довольствовались пивом, которое было скверным на вкус, как поведал Горст.

Покровителями пилигримов были волхвы Бальтазар, Мельхиор и Каспар, совершившие в свое время небывалое, поистине священное странствие, явившись на поклонение младенцу Иисусу. У гурта паломников, которые обосновались на постоялом дворе Латифа, было изрядно потрепанное и выцветшее знамя с изображением этих святых.

Странствия пилигримов в святые места начались уже в III веке. При василевсе Константине были построены храмы в Иерусалиме, а его мать Елена, уже в преклонном возрасте, предприняла странствие в Аутремер – Нижние Земли (так называли Палестину), где с ее помощью было открыто Древо Креста Господня в одной из пещер неподалеку от Голгофы.

Наиболее благоприятные условия для паломничества сложились во времена правления халифа Гаруна аль-Рашида. Между ним и императором Карлом Великим установились полные взаимного уважения отношения. Подтверждением этому служил дар Гаруна аль-Рашида. Он послал Карлу Великому ключи от храма Гроба Господня и самого священного города. По указу Карла Великого в Иерусалиме был построен странноприимный дом для паломников, состоявший из двенадцати зданий. В пользовании этого благочестивого учреждения находились поля, виноградники и сад.

Паломники шли в Палестину не только на богомолье, но и с желанием обрести частицы святых мощей, а также другие реликвии. Ежегодно в Иерусалиме в сентябре месяце устраивалась ярмарка на площади у церкви Девы Марии. Торговля среди паломников была столь прибыльной, что купцы из Генуи, Венеции, Пизы, Марселя имели свои конторы в городе и целые улицы для поселения.

Пилигримы попадали в город через Ефраимские ворота; при входе с них брали подать. После поста с молитвами, одетые в саван, они посещали церковь Гроба Господня. Этот саван сохранялся ими всю оставшуюся жизнь, и, как правило, в нем их и хоронили. Многие старались посетить Вифлеем и брали оттуда с собой на родину пальмовую ветвь.

В Европе пилигримов принимали везде и вместо платы за проживание их просили, чтобы они помолились за хозяев. Странники часто не имели никакой другой защиты, кроме креста, и путеводителями своими считали ангелов, которым Бог предписал охранять детей своих и наставлять их на всех путях. Ромеи даже выпустили специальный итинерарий (путеводитель) для пилигримов на греческом языке. Все его указания отличались большой точностью, в чем Себальд в свое время и убедился.

По окончании странствия в Святую Землю странник приобретал особую святость. Когда он шел в дорогу, то священник подавал ему, вместе с котомкой и посохом, полотно с изображением креста, одежда странника окроплялась святой водой. Паломнику выдавалась охранная грамота с печатью епископа или сюзерена.

Она гласила: «Ко всем святым, достопочтенной братии, королям, властителям, епископам, графам, аббатам и прочим, и ко всему христианскому народу, как в городах, деревнях, так и в монастырях. Во имя Бога мы свидетельствуем сим Вашему Величеству или Вашему Сиятельству, что предъявитель сего, наш брат, просил у нас дозволения пути с миром на богомолье или для отпущения грехов, или для молитвы о нашем согласии. А по сему мы вручаем настоящую грамоту, в которой приветствуем Вас, просим именем любви к Богу и Святому Петру принять его как гостя и быть ему полезным на пути как туда, так и оттуда, чтобы он возвратился здоров и невредим в дом свой. И по Вашему доброму обычаю, дайте ему счастливо провести дни свои. Да хранит Вас Бог, присно царствующий в своем царствии. Мы приветствуем Вас от всего сердца».

По возвращении пилигрима в его честь служился особый молебен, а на алтарь местного храма возлагалась пальмовая ветвь, принесенная из Палестины, в знак счастливого окончания странствия.

Паломники обычно перемещались группами. Путешествовать по дорогам Европы было опасно: случались нападения разбойников и беглых арестантов. Однако пешие пилигримы могли не опасаться этого, если они были одеты в паломническую одежду-власяницу, либо опирались на шест, увенчанный крестом или крюком, наподобие пастушеского. Подобные атрибуты свидетельствовали о том, что человек находится в пути с богоугодной целью и его защищает само Небо.

Но когда паломники вступали в земли сарацин, их не могли защитить ни статус богомольца, ни охранная грамота. Отправляясь в дальний путь, зажиточные и богатые паломники обычно запасались деньгами. Их в основном и грабили. Неимущим же нечего было продать или заложить, поэтому пускались они в дальние края плохо снаряженными и без средств к существованию. С нищего взять нечего, поэтому обозленные неудачей сарацины жестоко расправлялись с бедняками.

Следующей после паломничества заслугой перед Господом считалась помощь паломникам. Для приема странников устраивались гостиницы – так называемые «госпитали». Они располагались в самых разных местах: по берегам рек, на вершинах гор, в многолюдных городах и в пустынных местностях.

Особую службу по защите паломников несли рыцари, чаще всего небогатые. Этим поступком они убивали двух зайцев одним выстрелом: посещали святые места, возвращаясь из Аутремера с пальмовой ветвью паломника, что само по себе уже было подвигом, а заодно и поправляли свое финансовое положение. Ведь охрану, состоящую из закованных в броню профессиональных воинов, могли позволить себе только богачи, которые платили рыцарям не скупясь.

Похоже, в этом гурте богомольцев была не только одна беднота. Себальду доводилось наниматься охранять паломников, поэтому он знал, что многие богатые пилигримы старались затеряться среди толпы неимущих, хотя некоторые из них тащили за собой целый обоз со съестными припасами, слугами и поварами. Да и бедным паломникам под охраной рыцарей в большом гурте было гораздо безопасней.

После того как Себальд посетил Константинополь, а затем и Палестину во второй раз, ему пришлось скрываться от своих кровных врагов в Херсфельдском монастыре, куда его приняли едва не с распростертыми объятиями. Он был не только человеком, посетившим святые места, но еще и книжником, знатоком иноземных языков. Это было честью для монастыря и стоило дорогого.

Со временем Себальд даже мог стать аббатом, но свободолюбивая натура рыцаря не смогла смириться с монашеским заточением, предполагавшим большие ограничения в личной жизни…

Поначалу рыцари из охраны пилигримов не обратили внимания на соотечественников, которые примостились у стены возле постепенно голубеющего черного окна, где было скверное освещение. Но восход, наконец, обрел силу, и в прояснившееся окно хлынул яркий розовый поток света, озаривший и стол, и лица шестерых искателей приключений.

Один из сидевших за соседним столом рыцарей остолбенело уставился на Себальда – как на привидение, а затем вскочил, словно ужаленный в заднее место, и яростно вскричал:

– Себальд Пилигрим! Все силы ада! Наконец я тебя встретил! – Рыцарь поднял обе руки кверху и провыл, как волк: – У-у-у!.. Благодарю тебя, Господи, за твою милость! Здесь, в этом диком краю, ты послал мне моего кровного врага, с которым я поклялся поквитаться за смерть брата перед святым престолом! Велика твоя сила, Всевышний!

– Не хвались на рать идучи, Гильем де Борн, – насмешливо ответил Себальд, поднимаясь. – Ты бы лучше поблагодарил Господа за то, что я оставил тебя на том приснопамятном турнире в живых, только легко ранив. Кстати, это ты (хотя я и не соглашался) пожелал драться боевым оружием, которое мне пришлось отобрать у твоей милости вместе с панцирем, шлемом и конем. Все честь по чести, как предписывают турнирные правила. Только щит я не взял, потому что от него остались одни щепки. А твой братец напал на меня из засады со своими головорезами, чтобы таким подлым образом вернуть снаряжение. И поплатился головой. И в чем здесь моя вина?

– Ты можешь говорить все, что угодно! Но поединка не на жизнь, а на смерть тебе не избежать! Ты достаточно долго где-то скрывался, что говорит о твоей хитрости и трусливой натуре. Но от кары небесной тебе не уйти!

– Уж не себя ли ты считаешь длинной рукой Господа? – насмешливо поинтересовался Себальд. – На то, что я долго не появлялся в миру, были веские причины. Да-да, и одна из них – ты, Гильем де Борн, со своей шайкой наемных кнехтов, по которым за их разбойные дела давно плачет веревка или осиновый кол. Бояться и быть предусмотрительным – не одно и то же. Тем не менее я готов был сразиться и с тобой, и с твоими недоносками. Да все было недосуг. И руки не хотелось марать.

– Зато сейчас ты свободен… – процедил сквозь зубы де Борн.

Он мигнул, и рыцари – охрана пилигримов, дружно поднявшись, выстроили вместе с Гильемом де Борном железную стену. Безмолвный Геррик с лихой усмешкой на губах тоже принял воинственную позу и многозначительно погладил рукоять меча. У него напрочь отсутствовал инстинкт самосохранения, поэтому намечающейся схватке он радовался как интересной забаве, несмотря на численное превосходство противника.

Горст решительно встал рядом со своим господином, а ромеи-проводники начали медленно отступать, примеряясь как можно половчее шмыгнуть в распахнутую дверь харчевни, чтобы не попасть под раздачу.

У франков свои разборки, и Андреас благоразумно решил не вмешиваться, хотя ему очень не хотелось подводить Карна, а еще больше – терять заработок. Себальд посулил ему кучу денег, если он доведет их туда, куда направлялись четверо франков. Но жизнь дороже. Тем более что драться ему и Малхасу придется с европейскими рыцарями, о высоком воинском мастерстве которых среди ромеев ходили легенды. И проверять на себе их правдивость Андреасу совсем не хотелось.

А что же Хаго? Мальчик проявил удивительное хладнокровие. Он ни на миг не забывал, что является пажом, практическим оруженосцем Себальда, хоть и без официального статуса, а значит, его место рядом с господином. Хаго был обязан защищать ему спину.

С лихой усмешкой на юном лице, которое еще не знало бритвы, он приготовил свой арбалет к выстрелу и нацелил его на самого старшего из рыцарей, который показался ему наиболее опасным. Промахнуться с расстояния в шесть-семь шагов было просто невозможно.

Этот рыцарь-ветеран и командовал охранным отрядом. И оказался самым мудрым. Видимо, он уже был знаком с арбалетом, все еще диковинкой в войсках, потому что его лицо вдруг побледнело, левая рука инстинктивно приподнялась, будто он хотел защититься от арбалетного болта щитом, но их-то рыцари как раз и оставили в своей комнате. На нем была только кольчуга, которую болт прошивал как игла швеи обычное полотно.

Соображать нужно было быстро, и рыцарь-ветеран, подняв правую руку с раскрытой ладонью, властно приказал:

– Отставить! Гильем де Борн, коль ты вызвал Себальда Пилигрима на поединок, значит, он должен проходить по всем правилам рыцарского этикета! Мы не шайка разбойников, чтобы наброситься скопом на честных людей, тем более – соплеменников.

– Мое почтение, Пьер де Рэ! – Себальд изобразил легкий поклон. – Приятно встретить тебя, славный воин. Давно мы не виделись…

– И я тебя приветствую, мой бывший боевой товарищ! Да, давненько. Когда мы сражались против норманнов, ты тогда был еще совсем молод. И звали тебя Себальдом фон Русдорфом. Знатное имя, овеянное славой побед… Тебе не было и пятнадцати лет, когда ты зарубил вождя норманнов Родгейра, заскочив с конем на палубу драккара[94].

– Фон Русдорф?! – воскликнул ошеломленный Гильем де Борн.

Род Русдорфов был знаменит своими рыцарями, которые немало сделали для славы Священной Римской империи еще при Карле Великом.

– Фон Русдорф… – пробормотал изумленный Геррик; новый товарищ удивлял его все больше и больше.

– Это было так давно, – ответил, посмеиваясь, Себальд, – что мне самому кажется древней легендой. Я уже не воюю, у меня нет сюзерена, я вольная птица. Одно время я даже монашествовал. Поэтому чувствую себя совсем старым.

– Что тогда говорить обо мне… – Пьер де Рэ сокрушенно покачал головой. – Однако не будем терять время. Гильем де Борн! Ты вызвал на поединок Себальда фон Русдорфа по причине некоторых разногласий, случившихся в прошлом. Как по мне, не стоит затевать придорожный турнир, который не принесет тебе ни славы, ни денег. Теперь ты знаешь, с кем придется сразиться. Прежде ты дрался с незнакомым рыцарем по прозвищу Пилигрим, который легко одержал над тобой победу. Но теперь тебе известно, что твой противник – один из лучших турнирных бойцов Священной Римской империи. Так не благородней ли будет твоей милости принести извинения Себальду фон Русдорфу и, если он соблаговолит принять их, мирно разъехаться по своим делам?

– К дьяволу, все к дьяволу! – У Гильема де Борна наконец прорезался голос, который он потерял, когда узнал, какого знатного роду-племени Себальд Пилигрим. – Я требую… нет, категорически настаиваю на поединке! Я уже далеко не тот прыщавый юнец, которого когда-то победил сей знатный рыцарь. И потом, я поклялся на кресте, что отомщу за смерть брата!

– Клятва – дело святое, – мрачно сказал Себальд. – По правде говоря, мне не хочется сражаться – времени в обрез. Я тороплюсь… но чтобы меня никто больше не обвинял в низменной трусости, вызов принимается. Я готов! Пьер де Рэ! Хотелось бы попросить вас об одолжении.

– К вашим услугам, мессир! – сугубо официально откликнулся старый рыцарь.

– Я прошу вашу милость быть судьей поединка. Если Гильем де Борн не возражает…

– Нет! – резко выкрикнул рыцарь.

– Что ж, тогда слово за вами, Пьер де Рэ.

– Сочту за честь, – сурово сказал старый рыцарь. Он с осуждением глянул на Гильема, хорошо зная Себальда, который уже в юности был великолепным бойцом, Пьер де Рэ не верил в победу де Борна – и продолжил: – Что ж, тогда я напомню вам основные правила поединка. Запрещается умышленно травмировать или атаковать лошадь противника, в том числе целиться в седло. Нельзя применять толчки и захваты, а также наносить удары ниже пояса. Запрещено атаковать противника, если у него сбит с головы шлем. Нельзя наносить удар сзади отвернувшемуся или потерявшему копье противнику…

Поединок не стали откладывать; Гильем де Борн горел желанием сразиться с Себальдом как можно скорее. Время потратили лишь на облачение в защитное снаряжение, хотя и у одного, и у другого рыцаря оно было облегченным – для дальнего путешествия, где при жарком климате в глухом панцире особо не наездишься. Ведь паломники начинали свой путь с раннего утра и шли до самых сумерек. Что касается Себальда, то он вообще предпочитал ехать в одной кольчужной рубашке, которая хорошо защищала от любых неожиданностей.

Гильем де Борн немного задерживался, и Себальд, глядя на шумную толпу паломников и местных жителей, которые как по мановению волшебной палочки сбежались поглазеть на невиданное зрелище – схватку двух рыцарей-франков, не без некоторой ностальгии вспоминал последний турнир, в котором он принимал участие.

Люди съезжались на место турнира отовсюду, даже из чужих краев. Несколько дней по дорогам тянулись караваны повозок, шли оруженосцы, ведущие в поводу добрых коней, дурачились гаеры и забавники, ехали дворяне с соколами на руках в сопровождении пажей и богато разряженные дамы, придерживающие одной рукой шелковые вожжи иноходцев, а другой – свои прозрачные зонтики… На турнир собиралось дворянство целого округа!

Все дамы и кавалеры носили одинаковое платье: белое с золотым галуном или красное с галуном серебряным, поэтому в монастырях и на постоялых дворах они назывались одним именем – «белые» или «красные». В их числе были и знатные аристократы, скрывавшие по разным соображениям свои настоящие фамилии под прозвищами: Красный Граф, Зеленый Барон, Черный Принц, потому что они отправлялись на турнир в облачении такого цвета.

У каждого ристалища было по трое больших и довольно широких ворот; в них въезжали рыцари, по шесть с обеих сторон для того, чтобы изготовиться к бою под своими знаменами. Всякий рыцарь мог до открытия турнира навещать своих друзей, как вздумается, а принцев – только переодетый. Это было дозволено и оруженосцам, и другим участникам турнира до его открытия, а потом всем запрещалось оставлять свои места без разрешения.

Накануне турнира вся молодежь, добивавшаяся рыцарства, собиралась вместе и, одетая в одинаковое платье, обедала за столом своих сеньоров, сидя в порядке, соответствовавшем достоинству и обязанностям каждого. Затем все вместе в сопровождении старых рыцарей шли к вечерне. Себальд с невольной тоской вспомнил своего оруженосца, который так и не дожил до рыцарских шпор.

Несчастные случаи на турнирах были не редкостью…

В девятом часу рога трубили вечерний турнир. Вооруженные рыцари в богатом убранстве и на конях являлись на ристалище не с разноцветным щитом, а с одноцветным, не препоясанные мечом, а с пихтовым затупленным копьем. Они ристали и метали копья до темноты, а когда рога трубили отступление, роскошно одетые рыцари шли ужинать. Нужно сказать, что зачинщик турнира, принц Оттон, сын императора, был сама щедрость, и столы накрыли богатые.

На рассвете следующего дня, после литургии, завтракал тот, кто хотел; в первом часу все участники турнира явились на ристалище, вооруженные с головы до ног, под своими знаменами. После сигнального рожка на ристалище появлялись первые ряды рыцарей. Себальду пришлось изрядно постараться, чтобы не пасть во время поединка под копыта своего боевого коня. Все рыцари были, как на подбор, славные и опытные…

Себальд сражался тогда три дня. Он бился и копьем, и мечом, и топором. За первый день, как лучшему бойцу, ему досталась очень ценная награда – развевающиеся при малейшем дуновении перья для плюмажа и золотой браслет с эмалью весом в тридцать номисм.

Второй день пришлось драться пешим. У Себальда болела левая нога – еще не зажила полученная в сражении с норманнами рана, – поэтому он не попал в число лучших бойцов. Что было печально – в качестве приза победителю вручили массивного серебряного лебедя и красный яхонт стоимостью в сорок безантов. Одно утешало – лучшим рыцарем второго дня оказался давний приятель Себальда, с которым прошли его юношеские годы.

На третий день была назначена общая схватка. Рыцари сражались отчаянно. И было за что. Себальд вышел из схваток еле живой, зато награда (да какая!) досталась ему – полное вооружение и конь с золотым чепраком…

Задумавшись, он не услышал, как протрубил рог – начало поединка. Удивленный Геррик окликнул его, Себальд тряхнул головой, прогоняя ненужные мысли, и тронул поводья коня. Жеребец был возбужден; животное чувствовало, что наступает его час. От коня в поединке зависело очень многое, но Себальд знал, что его вороной не подведет. Он был прекрасно обучен, и иногда казалось, что повинуется даже не поводьям, а мысленным приказам хозяина.

Ристалищем небольшой лужок на берегу озера назвать было трудно. Падение на каменистый грунт гарантировало если и не увечье, то множество травм, после которых продолжать поединок бессмысленно. Это понимал и Гильем де Борн. Он горел жаждой мести, но соблюдал разумную предосторожность.

Схватка на копьях закончилась ничейным результатом. Рыцари съезжались два раза, но щиты выдержали удары, а на третьем копье де Борна сломалось. В самый раз было подписать мировую, но Себальд понимал, что его кровный враг не согласится на это ни под каким предлогом.

Так и вышло. Посовещавшись с де Борном, к Себальду подъехал Пьер де Рэ и сказал, не скрывая огорчения:

– Вы будете драться на мечах. Так пожелал Гильем… Я пытался его отговорить, но он закусил удила.

Он хорошо знал силу и искусство Себальда фон Русдорфа в мечевом бое, поэтому насчет своего товарища иллюзий не строил.

– У меня к тебе большая просьба… – тихо сказал старый рыцарь.

– Я слушаю.

– Оставь этого дурака в живых. Мне еще вести паломников очень долго и его меч может понадобиться.

– Прости, старина, но это как придется, – жестко ответил Себальд.

Пьер де Рэ печально вздохнул и дал отмашку оруженосцу, чтобы тот протрубил сигнал к бою.

Гильем де Борн здорово прибавил в мастерстве владения мечом. Это Себальд отметил сразу. Его противник рубился как бешеный, щит Себальда, принимая могучие удары, трещал, но рыцарь старался отвечать вполсилы, чтобы усыпить бдительность де Борна. Пусть считает, что «старичок» уже не тот, каким был прежде (как выяснилось, Гильем оказался моложе Себальда на шесть лет).

Он в основном отмахивался мечом, чтобы не подпустить противника на расстояние разящего удара. Этот прием всегда был хорош при рубке на лошадях, в особенности, когда приходилось сражаться с несколькими противниками. Благодаря широким маховым ударам Себальд каждый раз выигрывал удобную позицию, и это в конечном итоге совсем взбесило де Борна.

На какой-то миг тот потерял здравый рассудок и, подняв коня на дыбы, бросил своего гнедого гиганта на жеребца Себальда. Гильем де Борн намеревался просто смять своего врага, и пока тот будет управляться с конем, достать мечом слабо защищенную кольчугой подмышку Себальда, где плетение было, как он предполагал, обычно потоньше, ведь разрубить сарацинский доспех кровного врага было сложно.

Кольчужную рубашку Себальд Пилигрим прикупил в своих паломнических скитаниях в Аутремере. Она была сделана из стальной проволоки, а не из сырого железа. К тому же к одному кольцу присоединялось не четыре, как обычно, а восемь колец. Поэтому кольчуга Себальда держала даже колющие удары, не говоря уже о режущих. Но этого Гильем де Борн не знал.

Наверное, с другим рыцарем этот прием мог бы оказаться выигрышным. Но только не с таким опытным бойцом, как фон Русдорф.

Жеребец Себальда среагировал на атаку мгновенно. Он тоже поднялся на дыбы и с остервенением вгрызся своими мощными зубами в шею коня де Борна. Тот несколько опешил, потерял на миг равновесие, потому как его конь от боли шарахнулся в сторону, и в этот момент меч Себальда пропел свою победную песню.

Удар рыцаря был страшным по силе. Он нанес его по предплечью Гильема де Борна, и кольчуга рыцаря мигом окрасилась в красный цвет. Де Борн зашатался в седле и уже приготовился рухнуть на землю в беспамятстве, но тут подскочил его оруженосец, а затем и Пьер де Рэ, которые бережно сняли раненого с коня и уложили на изрядно истоптанную лошадиными копытами траву…

Спустя час после того как местный знахарь наложил повязку на рану де Борна и продал горшочек целебной мази за бешеные деньги, к Себальду, который как раз искупался перед дорогой в озере, смыв с тела пот и грязь после поединка, и нежился на солнышке, подошел Пьер де Рэ. Он вел в поводу коня Гильема де Борна, к седлу которого было приторочено оружие рыцаря.

– Теперь все это твое, – сумрачно сказал старый рыцарь, стараясь избегать взгляда Себальда.

– Ты чем-то недоволен? – спросил его Себальд. – Надеюсь, рана, как ты и заказывал, не смертельная.

– Да, это так. Через месяц Гильем будет как новенький.

– Тогда почему хмуришься? Все обошлось наилучшим образом. Он остался в живых. Но я просто обязан был проучить этого сопляка. Чтобы впредь знал, с кем можно затевать ссору, а кого лучше объехать десятой дорогой. Моя рыцарская честь должна быть незапятнанной.

– Все верно, никаких претензий… – Пьер де Рэ немного поколебался, а затем продолжил: – Но есть предложение…

– И оно касается моего приза, – подхватил Себальд.

– Именно так. Мы не можем оставить Гильема здесь, на попечение местных ромеев, потому как возвращаться будем не скоро. А без коня и оружия он для нас, как это ни печально, серьезная обуза.

– Сколько? – деловито спросил Себальд.

– Де Борн предлагает за коня и оружие пятьдесят номисм.

– Сто! – резко сказал Себальд. – И ни солида меньше! Должен сказать, что это еще по-божески. Один его конь стоит дороже.

– Но тогда ты полностью опустошишь кошелек Гильема!

– А мне-то какое до этого дело? В конечном итоге, он ведь тоже пилигрим, поэтому пусть узнает почем лихо и какие невзгоды испытывают те паломники, у которых нет и медного нуммия за душой. Да и вы его не оставите голодать. Это ведь не последние ваши денежки? Я заметил, что среди паломников есть люди вполне состоятельные, с мошной. Вот пусть они поделятся с де Борном куском хлеба.

– У тебя на все готов ответ… Твое образование когда-нибудь тебя погубит, – пробурчал Пьер де Рэ; но по его лицу было видно, что он остался доволен.

Еще бы не быть ему довольным – Себальд мог запросить за коня и снаряжение Гильема де Борна гораздо большую сумму…

Хаго только слюнки пускал, когда увидел, столько деньжищ заработал его господин своим мечом за столь короткое время. Все было честно и богоугодно. О таком способе обогатиться можно только мечтать… Нет, он больше никогда не вернется к херру Альдульфу! С воровством пора заканчивать!

А как же «Скрижаль»? Юный воришка пребывал в смятении. Украсть у своего сеньора это сокровище, который может принести лично ему кучу денег, можно, притом запросто, и это будет небольшой грех. Тем более, подобных грешков за Хаго водилось столько, что в повозке не увезешь. Да и вообще, любой проступок можно отмолить в церкви! По крайней мере, так утверждал херр Альдульф.

Но с другой стороны, ему нравилось быть пажом рыцаря. Это же какая честь! И потом, никакие деньги не могут заменить золотые рыцарские шпоры. А ведь в четырнадцать лет, которые скоро наступят, Хаго должен пройти обряд посвящения в оруженосцы. Господин к нему так добр, он обещал… Затем Хаго немного подучится рыцарским премудростям – и в двадцать один год вполне может стать рыцарем.

Эко дело – не святые горшки лепят! Стреляет он превосходно, на ножах дерется лучше Горста (от безделья они уже испытывали свое мастерство ножевого боя, и оруженосец Геррика был неприятно удивлен прытью мальчишки, который постоянно выходил победителем в схватках), с лошадью управляется как заправский наездник…

Конечно, юные аристократы начинали овладевать рыцарскими премудростями с детства. До семи лет их воспитывали дома, развивая с помощью физических упражнений силу и воинский дух. А затем будущего рыцаря отправляли ко двору сеньора, где и начиналась настоящая учеба.

По прибытии в замок своего патрона мальчик получал звание пажа или «валета». В его обязанности входило сопровождение рыцаря и его супруги на охоте, в путешествиях, в гостях. Пажи также были посыльными и прислуживали за столом. Параллельно с этим будущего рыцаря учили владеть оружием, управляться с охотничьими собаками, ловчими птицами…

Увы, рано осиротевший Хаго, выросший на улицах Аахена, всего этого был лишен. Но мальчишка, цепкий, как репейник, который может пустить корни на любой, самой скверной почве, был от природы силен и жилист, сиротская судьба научила его никогда не унывать, а воровская профессия – безграничному терпению и выдержке. Что, конечно же, должно помочь ему пробиться к сияющим вершинам.

По крайней мере, Хаго очень на это надеялся…

Старинная римская дорога стелила под копыта его берберийской лошадки изрядно съеденные временем, плотно уложенные каменные окатыши, а мальчик мучительно пытался разобраться со своими мятущимися мыслями. По сторонам проплывали восхитительные пейзажи, но Хаго было не до них.

Как мучительно долго тянется день! Последний его день перед уходом в Залы Аменти. Тоту-Джехути не нужны были предсказатели судьбы, чтобы знать, когда это должно случиться.

Его организм сам напомнил ему об этом. Не было ни боли, ни резких внешних изменений. Он был все так же статен, ясные глаза смотрели зорко, и только если хорошо присмотреться, в их глубине начала разрастаться муть – сначала едва заметное пятнышко, затем оно превратилось в крохотную горошинку, а в последний день его бытия на Земле, во владениях Геба, горошинка стала прорастать острыми колючими веточками, которые пытались взломать стенки хрусталика и проникнуть в глазное яблоко.

Силы покидали правителя Та-Кемет. Казалось, что жизнь просачивалась через все поры его тела и мелкими капельками уходила в песок. Слабая попытка остановить этот процесс с помощью снадобий жрецов-фармаков (особого желания у Тота не было) напоминала построение плотины, которой Гор пытался перегородить один из рукавов Приносящей Ил, чтобы сделать рукотворное озеро с большим запасом воды для расходования ее в засушливый период. «Ахет» разметал преграду с необычайной легкостью, словно ее сооружал не сам бог с применением разных, весьма совершенных механизмов, а какой-нибудь криворукий крестьянин с одной мотыгой в руках.

А ведь Гор обладал огромными познаниями в строительстве дамб и плотин! И применял методы и материалы, о которых в Та-Кемет не имели понятия. Казалось, плотина будет стоять века, но толстяк Хапи посмеялся над замыслом Гора-Сокола.

«Твоя обитель – Небо, и в мое водное хозяйство не суйся!» – будто бы сказал Хапи гордецу Гору. И устроил такой ахет, что воды Приносящей Ил затопили даже плоскогорье.

Будь на месте толстяка-сибарита кто-нибудь другой, возможно, Гор и наказал бы его жестоко за дерзость, да вот только Хапи все сходило как с гуся вода. Уничтожить его – значит погубить Приносящую Ил и свой народ. Этого не мог позволить себе даже вспыльчивый себялюбивый Гор.

Тот-Джехути хорошо помнил божественный Голос, который вещал, что он не будет связан Залами Аменти и не вкусит смерть иначе как по своей воле. Голос говорил: «Испей Жизнь до конца Вечности, она тебе подвластна, а Смерть придет по мановению твоей руки».

Оказалось, что Вечность, не имеющая начала, имеет свой конец. Он просто устал жить. Долгая жизнь не сделала его счастливым. И никогда не сделает, потому как чем дольше он жил и чем больше познавал мир, тем сильнее одолевали его горести и печали.

Голос утверждал, что он освобожден от Залов Аменти, чтобы идти рука об руку с Владыками мира к единой цели. Но где находится эта цель и как длинен к ней путь? Человек (не говоря уже о божестве) должен не только трудиться, но и вкушать плоды своих трудов. А они на поверку часто оказывались горьки, как полынь.

Сомнения грызли бессмертную душу Тота-Джехути, от них трудно было освободиться, и в конечном итоге он решил – достаточно! И перестал сопротивляться неумолимому бегу времени. Конечно, какое-то время он мог бы еще пожить – жрецы-ученые недавно приблизились в своих поисках к созданию зелья, которое значительно продлевает жизнь. Но зачем ему это?

Решение принято – и отступать поздно…

Тот-Джехути вышел из «Дома жизни», где наконец закончил работу над «Изумрудной скрижалью». Мастер Нефер-хеперу-ро вырастил зеленый с легкой голубизной кристалл – «камень богини Исиды» – размером в три человеческих ладони. Опытнейшие ювелиры Та-Кемет были потрясены, когда правитель показал им это рукотворное чудо и приказал ровно обрезать края и отполировать камень.

После этого начал работать самый искусный резчик-писец, которого звали Саисе – Сын Исиды; только ему мог доверить Тот начертать на «Скрижали» божественные знания и откровения. Только Саисе в совершенстве владел резцом и хорошо знал «маду нетчер» – «слова бога», как называли жрецы письмена Та-Кемет.

Но и их не хватало, чтобы изложить на прочном зеленом кристалле толщиной в два пальца знания, которые Тот-Джехути получил от Первых богов и которые привез из Атталанты. И тогда правитель Та-Кемет незнакомые для Саисе понятия начал излагать письменами своей родины.

Они были гораздо проще и понятней «маду нетчер», и Саисе очень быстро усвоил незнакомый ему язык. А чтобы потомки – те, у кого хватит ума разобраться в изложенных на кристалле в виде миниатюрных рисунков и малой толики текста тайнах мироздания, – долго не плутали в потемках, Тот-Джехути приказал, где нужно, дублировать письменами шерданов.

Конечно, они были примитивны, но гораздо проще, чем «маду нетчер». А талантливый Саисе знал язык шерданов.

Когда писец-резчик закончил работу, у него едва не помутился разум. То, что он узнал, было невероятным! Саисе робко поднял глаза вверх и увидел жесткий взгляд правителя Та-Кемет. Увидел – и все понял: до поры до времени никто не должен знать то, что изложено в «Скрижали».

Аккуратно сложив ценные резцы в коробочку, он смахнул драгоценную пыль с фартука, встал и покорно склонил голову.

– Да, так должно быть… – негромко и печально молвил Тот-Джехути. – Прости меня, Саисе. Я позабочусь, чтобы память о тебе пережила века.

Он хлопнул в ладоши, и в мастерскую Саисе вошли два рослых мужа, помощники главного жреца «Дома жизни» Джед-Пта-Хор-иуф-анха, который надзирал над лекарями, занимавшимися бальзамированием усопших. Они пали ниц перед правителем и услышали:

– Этот человек уже на пороге Залов Аменти! Возьмите его и похороните со всеми почестями, подобающими самым выдающимся личностям Та-Кемет. Гробница уже готова, место упокоения пусть подберет лично Джед-Пта-Хор-иуф-анх. Об остальном я распоряжусь позже.

Саисе, едва не теряя сознания, – нет, не от страха, а от тех немыслимых познаний, которые теснились в его бритой голове, – низко поклонился Тоту и вышел из мастерской в сопровождении помощников главного жреца «Дома жизни». Он знал, что ему даже не дадут попрощаться с семьей. И это для него было больнее всего.

Жители Та-Кемет считали семью великой ценностью. Они привыкли жить в окружении родственников и очень страдали, если им приходилось уезжать; они считали жизнь на чужбине ссылкой. Солдаты, мужественно переносившие тяготы военного быта и отважные в бою, плакали от тоски по родине.

Резчик очень любил свою жену, которая была моложе его на десять лет. Он всегда внимательно прислушивался к ее мнению и пожеланиям.

Мудрый Птахотеп, главный жрец храма Птаха, как-то сказал Саисе, когда мастер выполнил один его заказ: «Люби свою жену в своем доме справедливо и должным образом. Наполняй ее желудок и закрывай ей спину; давай масло для умащений – лекарство для ее членов. Заставляй сердце жены радоваться все то время, пока ты живешь; она выгодное поле для тебя. Не ссорься с ней. Пусть она избежит насилия. Сделай так, чтобы она процветала в твоем доме. Но если ты станешь врагом ей, она поглотит тебя, как бездна».

И Саисе всегда следовал наставлениям мудреца. Его дом был полной чашей, семья множилась, жена его любила, и он мечтал дожить до преклонных лет в умиротворении и радости. Не сложилось… И горше всего то, что он не сможет увидеться с женой перед уходом в Залы Аменти.

Это несправедливо! – бунтовало сердце Саисе.

Но приказ живого бога был непререкаем, и разум мастера был холоден, как лед, который делала жена, ставя во время захода солнца воду в неглубоких глиняных мисках на солому за пределами жилища. Вода быстро испарялась, ночью становилось значительно прохладней, и в мисках образовывалась толстая ледяная корка.

Эта бытовая подробность почему-то въедливо преследовала Саисе до самого стола, где его раздели догола и уложили на спину, и где лекарь в маске Анубиса-Хентиаменти торжественно принял из рук самого Джед-Пта-Хор-иуф-анха острый ритуальный нож…

Немного постояв, наслаждаясь превосходной погодой, – жара спала, и подул прохладный ветер от Приносящей Ил – Тот-Джехути неожиданно направил свои стопы в школу, пристроенную к «Дому жизни». Это была его идея – дать достойное образование подрастающему поколению, без которого немыслимо развитие государства. И замысел правителя Та-Кемет не замедлил дать превосходные плоды. Из школы вышли многие достойные люди.

Возможность получить образование имели только дети свободных людей. Дети придворных проходили разные науки в основном на дому, хотя бывали и исключения. Жрецы-преподаватели придавали большое значение природным способностям человека, поэтому поступить в школу и учиться в ней могли не только дети богатых, но и дети бедняков – все зависело от таланта. Если жрецы видели в ребенке большие задатки, то его брали на государственное или храмовое содержание.

Многие выходцы из бедных, незнатных семей сделали блестящую карьеру. Чего стоит один лишь военачальник Аменемиби, сын простого пахаря…

В школе изучали арифметику, письмо, чтение, землеустроение. Ценными знаниями и навыками считались навыки писца, хорошее знание земледелия, рыночных цен на сельскохозяйственную продукцию. Воинскому делу школяров обучали в конюшнях правителя Та-Кемет, где опытные ветераны обучали мальчиков верховой езде, владению оружием, навыкам командования и тактическим приемам ведения боя.

Мальчики посещали школу десять-двенадцать лет. После храмовой школы их обычно ждала карьера писца, жреца или чиновника, после конюшни – воинская служба. Девочки учились дома.

Жители Та-Кемет высоко ценили государственную службу, справедливо полагая, что там можно хорошо зарабатывать и сохранять здоровье. В высшей степени престижной считалась работа писца. Она не была тяжелой физически и хорошо оплачивалась.

Тот-Джехути долго наблюдал из-за шторы детские вдохновенные мордашки. Их никто не заставлял учиться из-под палки, учеба была им в радость. Мало кто из них думал о предстоящей карьере; они просто гордились тем, что имеют возможность посещать школу.

Когда-то и он точно так же сидел за крохотным мраморным столиком в школе при храме светозарной богини Атт, Матери Богов, внимая словам убеленных сединами жрецов. Правда, за живость своего характера ему нередко приходилось знакомиться с розгами, но вернись то время, Тот-Джехути с огромным удовольствием получал бы свою порцию наказаний хоть каждый день.

Как давно это было… О, боги, как давно!

Правитель Та-Кемет покинул школу в гнетущем состоянии. Ему предстояло нелегкое прощание с Посвященными. Жрецы, похоже, знали, что эта встреча с богоравным Тотом-Джехути – последняя, и встретили его в гробовом молчании с низко опущенными головами. Лишь младшие из Посвященных, которые стояли в заднем ряду, не сдерживали слез. Но плакали они тихо.

Устало откинувшись на спинку кресла-трона, Тот-Джехути начал свою последнюю речь:

– Я, Тот, Атталант, господин таинств, хранитель летописей, могущественный владыка, маг, живущий из поколения в поколение, в преддверии ухода в Залы Аменти, дабы указать путь для тех, кто придет после, передаю вам летописи могущественной мудрости Великого Атталанта.

– Сотню раз по десять сходил я темным путем, и столько же раз – восходил из тьмы в свет, и мощь моя, и силы были обновлены.

– Теперь я сойду лишь раз, и мужи Та-Кемет больше меня не увидят.

– Не предайте моих тайн мужам Севера, и мужам Юга, а если ослушаетесь – падет на вас мое проклятье!

– Велики были мои люди в давние времена, велики непостижимо для малых людей, что окружают меня сегодня.

– Мудры были мы мудростью Детей Света, что обитали среди нас.

– Сильны были мы силой, что стяжали у Вечного огня.

– И величайшим среди нас, детей человеческих, был мой отец, Тотмес, хранитель великого Храма богини Атт, который был звеном между Детьми Света, что обитали внутри Храма, и расами людей, населяющих десять островов.

– Избран я был из сынов человеческих, и обучал меня Обитатель, чтобы исполнились его предназначения, не рожденные еще в утробе времени.

– Долгие годы обитал я в Храме, познавая все больше и больше мудрость, до той поры, пока и я также приблизился к Свету, исходящему из Великого огня.

– Обучил он меня пути к Залам Аменти, подземному миру, где великий правитель восседает на троне могущества.

– Низко склонился я в почтении перед Владыками Жизни и Владыками Смерти, получив в подарок Ключ Жизни.

– Свободен я был от Залов Аменти, не привязан смертью к кругу жизни…

От речей у Тота пересохло в горле. Он сделал нетерпеливое движение, и самый юный из Посвященных поторопился подать ему золотой кубок с охлажденным бодрящим напитком.

Отхлебнув несколько глотков и почувствовав облегчение, Тот-Джехути продолжил:

– Испив до дна из чаши мудрости, заглянул я в сердца людей и нашел там таинства более величественные, и возрадовался.

– Ибо лишь в поиске Истины успокаивается Душа моя, и пламя внутри утоляется.

– Но постепенно из Атталанты ушли волны сознания, что были едины со мной.

– Ушли лишь для того, чтоб на их место пришло отродье низшей звезды.

– Вниз, во тьму, обратились мысли атталантов, до той поры, пока наконец не восстал из своей Агванти разгневанный Обитатель и не произнес Слово, призывая Силу.

– Глубоко в сердце Земли сыны Аменти услыхали Слово и произвели перемену в цветке Огня, что горит вечно.

– И пролились над миром великие воды, затопляя и наводняя, меняя равновесие Земли, до тех пор, пока один лишь Храм Света остался невредимым на великой горе Ундал, что все еще возвышалась над водами.

– Немногие остались там в живых…

Тут тихий голос правителя Та-Кемет окреп, зазвучал как прежде:

– И призвал меня старый Мастер и сказал: «Собери оставшихся людей. Искусством, что ты изучил, отведи их далеко, через воды, пока не достигнешь земли волосатых варваров, обитающих в пещерах пустыни. Следуй далее плану, тебе известному».

– И тогда собрал я своих людей и вошел в великий корабль Мастера.

– И взошли мы в утро; темен раскинулся Храм позади.

– Нежданно поднялись над ним воды и исчез с лица Земли до времени назначенного великий Храм.

– Быстро неслись мы навстречу утреннему солнцу, пока не стала земля под нами, земля детей Та-Кемет.

– Неистовствуя, встретили они нас дубинами и копьями, желая погубить и уничтожить всех до единого сынов Атталанты.

– Поднял тогда я свой жезл и поразил их так, что стали они неподвижны, как обломки камней горы.

– Обратился я к ним словами спокойными и мирными, и поведал о мощи Атталанты, говоря, что мы – дети Солнца и его посланники.

– Усмирил я этих несчастных своей магией, пока они не пали ниц у моих ног, и тогда я освободил их…

Тот-Джехути продолжал говорить, но в какой-то момент его звучный голос неожиданно прервался, и в Храме воцарилась поистине мертвая тишина. Жрецы боялись даже шелохнуться и почти не дышали.

Но вот правитель Та-Кемет тряхнул головой, словно избавляясь от наваждения, и тихо молвил:

– Теперь возвращаюсь я в Залы Аменти, оставляя после себя частицу своей мудрости.

– Храните и оберегайте наказ Обитателя – возводить всегда глаза к Свету.

– Воистину, когда придет час, станете вы едины с Мастером.

– Я покидаю вас.

– Помните мои заповеди.

– Храните их и будьте ими, и я пребуду с вами, помогая и провожая вас в Свет.

– Теперь предо мною открывается вход.

– Схожу я во тьму ночи…

Тот-Джехути, правитель Та-Кемет и последний Атталант, закрыл глаза, и по его строгому лицу разлилась мертвенная бледность.

Мир людей вступал в эпоху больших перемен…

Суровые неприступные горы обступили искателей приключений со всех сторон. Они не были слишком высоки, но жителям равнин, коими являлись рыцари, казались непреодолимыми. Андреас нашел узкую тропу, по которой едва могли пройти лошади, и образовался длинный караван, хвост которого иногда терялся за очередным ее изгибом.

– Ну и как, места тебе знакомые? – насмешливо поинтересовался Геррик, обернувшись к Себальду.

Он был раздражен.

– Римскую дорогу я знал, – ответил Себальд. – Мне пришлось проехать по ней два раза. А что касается гор, то они и в страшном сне мне не снились. Но я чувствую, что мы на правильном пути.

– Ну-ну…

Первая ночь, проведенная в горах, вызвала неприятные ощущения. Во-первых, резко похолодало, и пришлось развести большой костер, чтобы обогреться и чтобы можно было уснуть в относительном комфорте. А во-вторых, ночью вышли на охоту звери, и их рык, усиленный горным эхом, вызывал нервную дрожь даже у бесстрашных рыцарей, немало повидавших на своем веку разных опасностей.

Казалось, что место привала звери окружили со всех сторон и только и ждут, чтобы напасть на путешественников. Поэтому их сон был беспокойным, часто прерывался, и утром Геррик пожаловался:

– О Господи! Такое впечатление, что меня целую ночь бесы молотили. Все тело болит.

– Просто ты давно не ходил в походы, – отвечал Себальд.

Он сам бы не в лучшем состоянии, но пытался бодриться. Его не столько угнетали громады гор и ночные звуки, сколько огромное нервное напряжение. Скоро, скоро они дойдут до места, указанного в рукописи! Что их там встретит? И в самом ли деле тайник со «Скрижалью» находится в гробнице, которую еще предстояло отыскать среди нагромождения камней и скал? Что, если их труды окажутся пустой тратой времени и сил?

Вскоре лошадей пришлось оставить. Дальше тропа и вовсе стала непреодолимой для животных. Они нашли удобное место, где бежал родник, а вокруг него зеленел небольшой лужок с сочной травой.

Сторожить лошадей остались Горст и Малхас. Рыцарям ни в коем случае нельзя было потерять их, потому как тогда им придет конец. Без лошадей им просто невозможно будет вернуться в Константинополь. Они могут стать легкой добычей любой разбойничьей шайки.

Перед уходом Себальд отозвал Горста в сторону и тихо сказал:

– Будь постоянно настороже. Если заметишь, что ромей ведет себя подозрительно, убей его.

– Это мы запросто… – Горст хищно ухмыльнулся.

Он почему-то невзлюбил Малхаса с первой встречи. При всей своей лени оруженосец Геррика был отменным воином и еще тем хитрецом. От его острого испытующего взгляда иногда становилось жутковато. Хаго, который общался с Горстом больше всех, держался с ним настороженно, без панибратства. Он уже понял, что Горст очень жесток и злопамятен.

Андреас прыгал по каменным уступам, словно горный козел. Он был легок в ходу и неутомим.

– Я вырос в горах, – объяснил грек свои способности. – Только разве это горы? Так, небольшие холмы. Здесь не бывает камнепадов и гроз, когда молнии встают огненной стеной и нет от них спасения. – Помолчав, он осторожно спросил: – И что здесь может быть такого, из-за чего вы, мессиры, отправились в столь далекое и опасное путешествие?

– Лично я жить не могу без приключений, – пошутил Себальд, но потом спохватился и добавил, точнее, соврал: – Мы ищем место упокоения одной знатной персоны прошлого. Этого человека несомненно причислят к лику святых.

Он понимал, что Андреасу все равно придется как-то объяснить, зачем им этот поход. Но все никак не мог придумать, что сказать греку, когда они найдут гробницу Тота-Гермеса. Атаман разбойников, конечно же, был не лыком шит и чувствовал поживу, как добрая ищейка зверя. И Себальд практически не сомневался, что у Андреаса были свои планы насчет франков.

Судя по тому, что о нем рассказывал Карн, атаман разбойников до сих пор не оказался с петлей на шее лишь благодаря своей изворотливости и предусмотрительности. Он старался грабить лишь тех вельмож – именно они были главным источником его доходов, а не разная мелюзга, – которые оказались в немилости у василевса. Константинопольский эпарх, получив от обворованного или ограбленного аристократа соответствующее заявление, лишь делал вид, что ищет злодеев.

Чересчур напрягаться и проявлять инициативу было просто опасно. Иначе последует донос василевсу, в котором эпарха обвинят в пособничестве опальному вельможе. А это самый короткий путь на плаху. Никифор Фока, подозрительный сверх всякой меры, был скор на расправу.

Никифор не имел по рождению прав на корону василевса. Он был потомком мусульманина из Тарса по имени Ибн-аль Фаса. И этого аристократы ромеев простить ему не могли. Поэтому Никифор постоянно опасался заговоров и наемных убийц[95], окружил себя большим количеством телохранителей и дворцовой стражи из «варанги»[96].

К тому же он отменил роскошь и пышные церемонии, и такая бережливость в расходовании государственных средств на пиры и блистательные приемы иноземных гостей не могли понравиться большинству придворных вельмож, которые при прежнем правителе ромеев катались как сыр в масле, запуская руки в державную казну.

Кроме того, василевс готовил государственные реформы, которые были не по душе богатым землевладельцам. А еще Никифор пожелал ослабить знать в пользу народа и лишить церковь многих привилегий.

Но в то же время, из-за высоких налогов и спекуляций его родственников с продажами хлеба, и простой народ с течением времени перестал уважать василевса. У многих чесались руки, чтобы добраться до горла «божественного» выскочки.

– А кто это? – поинтересовался дотошный грек.

– Его имя тебе ничего не скажет. Узнаешь в свое время, – отрезал Себальд.

На том их разговор и закончился. Но судя по тому, как хитро и остро блеснули черные глаза грека, рыцарь понял, что атаман разбойников ему не поверил. А это уже было опасно. Но на этот счет у рыцаря были свои соображения…

Второй день блуждания по горам ознаменовался нападением льва. Эти царственные звери, которых изрядно проредили вельможные охотники, встречались нечасто. Самыми заядлыми охотниками на этих хищников были правители Древней Ассирии. Для них охота на львов с колесниц считалась обязательной. Так они демонстрировали свою божественную сущность. Король Карл Великий тоже охотился на львов, причем до самой своей смерти – когда ему исполнилось семьдесят два года.

Себальду уже пришлось однажды сразиться со львом в королевских лесах. С этой схватки он вышел победителем, да и то лишь потому, что ему были хорошо известны повадки зверя, пусть и по книгам.

Для охоты на этого могучего хищника был разработан целый свод правил. В какую часть тела поразить животное, каковы особенности его поведения, как натравливать собак – Себальд зазубрил еще в детстве.

Лев напал на путешественников, сам того не желая. Просто они поневоле загородили голодному хищнику тропу, по которой тот шел, чтобы добыть себе еду. А объектом его вожделений были оставленные рыцарями лошади. Запахи животных и их ржанье привлекли внимание льва, и он, как истинный король зверей, немедленно отправился за очередной жертвой.

Впереди шел Андреас. Он торил тропу, поэтому был постоянно настороже. Увидев желтую шкуру льва, которого скрывали редкие ветви кустарника, грек проявил чудеса реакции и прыти. Не успел Себальд мигнуть глазом, как Андреас уже находился на скальном уступе высотой в два человеческих роста, который козырьком нависал над тропой; там лев не мог его достать. Как грек это проделал, оставалось загадкой.

Себальд словно почувствовал, что может случиться нечто подобное. Он вооружился копьем, которое до этого тащил Хаго, замыкающий небольшую процессию. Копье было тяжелым – рыцарским, с толстым древком, и мальчику приходилось туго. Но он не роптал; паж должен быть выносливым, если хочет стать оруженосцем, а затем (о, Пресвятая Матерь Богородица, защитница сирот, помоги мне!) и рыцарем.

Массивное копье, которое Себальд из-за неожиданности довольно неуклюже успел выставить вперед, сломалось, словно тонкая сухая ветка. Видимо, его наконечник угодил в какую-то кость, вместо того чтобы пронзить мышцы на груди зверя и достать до сердца.

Прыжок льва был настолько мощным, что опрокинул рыцаря навзничь. Разинутая красная пасть с огромными клыками нависла над Себальдом, и он, недолго думая, вогнал зверю в глотку почти по локоть свою правую руку, на которую была натянута латная чешуйчатая рукавица.

О, этот извечный рыцарский инстинкт практически всегда одеваться как для боя! Несмотря на изрядный вес кольчужной рубашки и жару, выжимающую пот из тела, словно пресс, которым давят виноградные гроздья, Себальд все равно надел защитное облачение. В этом не было чего-то из ряда вон выходящего. В незнакомой местности, где орудуют разбойничьи шайки, в любой момент можно ждать коварной стрелы, вылетевшей из зарослей.

Но латные рукавицы в этой ситуации точно были лишними. Тем не менее рыцарь все равно натянул их на руки – чтобы уберечься от колючего кустарника, произраставшего по обочинам тропы. По крайней мере, так он себя уговаривал, чтобы не выглядеть в своих глазах глупцом.

Лев с огромной силой сдавил руку рыцаря зубами, которые могли запросто перегрызть ногу лошади, но лишь погнул чешуйки. Было больно, но терпимо. Эту рукавицу Себальд в свое время привез из Константинополя, хотя ее изготовили мастера-сарацины, но не для себя, а на продажу ромеям. Она настолько хорошо сидела на руке, что казалась перчаткой, сделанной из тонкой кожи.

И действительно, при изготовлении рукавицы на кожаные полоски нашивали овальные пластинки. Основа, прикрывающая внешнюю сторону ладони, была кованой; к ней полоски и крепились, повторяя расположение пальцев. А с внутренней стороны и впрямь была пришита кожаная перчатка. Получалось, что помимо стальных пластинок пальцы защищала только толстая кожа буйвола, но в бою это было не суть важно, конечно, лишь для мастера боя на мечах, который легко парировал удары, направленные на кисть руки.

Лев царапал когтями кольчугу, пытаясь ее разорвать, но это было не в его силах. А освободиться от латного кляпа в горле он никак не мог. Свирепый львиный рев и фырканье огласили окрестности; перепуганное зверье разбегалось во все стороны. Даже стайки птиц взмыли над тем местом, где происходила схватка человека с хищником.

В какой-то момент Себальд почувствовал неожиданное облегчение, но частичное. Зубы зверя уже не сжимали руку рыцаря, рык льва перешел в хрип, зато тяжелая туша хищника навалилась на распростертого на каменистой земле рыцаря с таким напором, что у того кости затрещали. По крайней мере, так ему показалось.

– Эй ты, трусливый грек! – послышался гневный голос Геррика. – Слазь оттуда, чертова обезьяна! Помоги, дьявол тебе под ребро! Хаго, сюда! Да побыстрее! Брось ты свой арбалет! Уже поздно с ним возиться…

Общими усилиями Геррик, Андреас и Хаго стащили тяжеленную тушу льва с тела Себальда, и рыцарь, невольно охая и ахая от ушибов, с трудом поднялся на ноги. Геррик довел его под руку до скального выступа, и Себальд сел, потому как ноги у него дрожали и подкашивались.

Он посмотрел на льва и видел, что в теле хищника все еще торчит меч Геррика. Удар рыцаря из Вайсенбурга был невероятно точен – клинок пронзил сердце зверя. Не случись такой удачи, лев мог бы много наделать бед. Экземпляр, который лежал на тропе, был поистине выдающимся. Такие огромные львы в королевских лесах не водились.

– Я твой должник, – с теплотой во взгляде сказал Себальд, обращаясь к своему теперь уже точно другу. – И видит Бог, моя благодарность не знает границ. Ты спас меня от верной смерти.

– А, пустяки… – небрежно отмахнулся Геррик, хотя по довольному выражению его лица было видно, что он изрядно польщен. – На моем месте ты поступил бы точно так же.

– Это верно. И все-таки… Твоей рукой, похоже, владел сам святой Георгий. Такой мастерский удар нечасто увидишь.

– И главное – признаюсь – мне никогда не доводилось охотиться на львов! Мой папаша был слишком мелкой сошкой, чтобы его приглашали на королевские охотничьи забавы. А уж я – тем более.

– Зато теперь тебе будет что рассказывать своим детям, – со смехом ответил Себальд и поморщился, схватившись за помятое ребро.

– Точно. Эх, жаль, шкуру нельзя забрать! Вот это был бы трофей…

– Не печалься, я все продумал. Шкура тяжеловата, но ее все равно нужно снять. Повесим шкуру на дерево для просушки, повыше, сделав для этого клетку из лозы, чтобы звери и птицы к ней не подобрались. А на обратном пути заберем. Отсюда до наших лошадей рукой подать. Намотаем шкуру на длинную жердь и понесем вдвоем.

– Прекрасно! – обрадовался Геррик. – Так и сделаем!

Все чувствовали себя превосходно. За исключением Андреаса, хотя он и пытался не подавать виду, что ему скверно, а радовался и смеялся вместе со всеми.

Он был сильно уязвлен. Как могло случиться, что самый храбрый разбойник Константинополя – а именно таким считал себя грек – в наиболее опасный момент, который мог стоить жизни всем искателям приключений, сплоховал?! Ведь он находился на высоком скальном козырьке, как раз над тем местом, под которым разворачивалась драма, – лев пытался загрызть франка.

Андреас успел достать из ножен свой парамерион. Что ему стоило прыгнуть сверху на спину льва и вогнать клинок под левую лапу зверя? А он струсил. Точнее, просто растерялся.

Ему доводилось видеть львов в зверинце василевса, но там они были, во-первых, за прочной решеткой, а во-вторых, казались не такими огромными и грозными, как царь зверей, который напал на рыцаря-франка. Просто большие кошки, не более того.

У страха глаза велики, как говорят мудрецы; в тот момент Андреасу показалось, что лев просто исполин, чудище из ада. Он достал меч, едва очутился в безопасном месте, но руки плохо ему повиновались.

Грек вел себя как ни в чем не бывало, никто не высказывал ему никаких претензий, – рыцари прекрасно понимали, что при встрече со львом даже у самого мужественного человека могут затрястись поджилки, – тем не менее атаман разбойников чувствовал себя не в своей тарелке.

И на смену этому неприятному чувству пришла злость. Которая постепенно перерастала в ненависть. Франки увидели, что бесстрашный атаман разбойников, как его отрекомендовал Карн, на самом деле слабак и трус! Не исключено, что они по возвращении в Константинополь расскажут русу историю со львом, а тот в свою очередь поведает ее своим друзьям, и понесется дурная весть среди столичных ромеев. Кто потом будет бояться и уважать Андреаса?

Нет, франки не должны вернуться в Константинополь! Ненависть полыхнула черным огнем в глазах грека, и он поторопился опустить веки, потому что перехватил испытующий взгляд Хаго.

Мальчик не доверял атаману разбойников изначально, несмотря на благоприятные рекомендации Карна. Он слишком долго, несмотря на свои малые годы, вращался среди аахенского отребья, поэтому знал, что подлость у таких, как Андреас, в крови. Даже воры были более благородными, нежели грабители и разбойники-убийцы, для которых не существовало ничего святого.

Вор мог, конечно, обокрасть бедняка, но Хаго знал случаи, когда мазурики, убедившись, что обидели голодранца, подбрасывали ему кошелек с весьма приличной суммой. Конечно, чаще всего такая «благотворительность» была в виде шутки – воры долго потешались, когда бедняк, заполучив кучу монет, истово благодарил небеса за великую милость. Тем не менее после такого благодеяния вор считал, что искупил вину перед Всевышним.

От Хаго не укрылось состояние грека. Мальчик и до этого следил за проводником, словно кот за мышью, выглядывающей из норки, но теперь трусливое поведение Андреаса заставило Хаго удвоить бдительность.

Коварность ромеев среди жителей Священной Римской империи была притчей во языцех, – хотя бы потому, что василевсы редко когда исполняли подписанные ими договора, старались обмануть или выкрутить себе какие-либо дополнительные выгоды. А уж от разбойника-ромея и вовсе нельзя было ждать честности и порядочности…

– Все! – сказал Андреас и решительно сел на камень. – Дальше я не иду.

– Почему? – удивился Себальд.

– А вы разве не знаете?

– Что мы должны знать?

– Плохое здесь место. Тропа ведет в провал, откуда еще никто не возвращался.

– Но мы договаривались!.. – вскипятился Геррик.

– Да. И я исполнил наш уговор. Я привел вас туда, куда вы намеревались дойти. Вы ищете древнее захоронение, так вот, оно находится там… – Грек указал на тропу, которая исчезала за каменистым гребнем.

– Ладно, пусть так, – спокойно сказал Себальд. – Но тогда, прежде чем ты получишь расчет честь по чести, расскажи все, что ты знаешь об этом захоронении.

– А разве Карн ничего вам не сказал?

– Мы его не спрашивали.

– Рус еще тот хитрец… – Андреас криво ухмыльнулся. – Впрочем, он понимал, что отговаривать вас от этого путешествия – бесполезная трата времени. Да и мало что он знает.

– А ты знаешь… – Себальд смотрел на грека с лихим прищуром.

– Да уж пришлось узнать… Примерно лет пять назад сюда пришли два монаха. Какие-то странные они были… но не про то разговор. Монахи спустились в провал, и с той поры о них ни слуху ни духу. Местные людишки рассказывали, что к этому захоронению и прежде стремились многие, но уходили они несолоно хлебавши. Если, конечно, оставались в живых…

– Про монахов откуда узнал? – спросил Себальд.

– Так ведь их привел сюда Малхас! Потому я и взял его с собой, что эту местность он знает как свои пять пальцев.

– А почему ты раньше нам ничего не сказал?! – Геррик едва сдерживался, чтобы не достать меч и не располовинить наглого разбойника.

Андреас с вызовом рассмеялся.

– Я уже сказал, что отговаривать вас от этой опасной затеи – себе дороже, – сказал он, внимательно наблюдая за разгневанными рыцарями. – Вы все равно пошли бы хоть к дьяволу на рога. Уж я-то знаю франков… А мне несколько золотых монет – ваша плата за мою услугу – не помешают. Может, я хочу начать достойную мирную жизнь: прикуплю землицы, построю дом, обзаведусь женой, которая наплодит кучу детишек…

– Что ж, спасибо и на этом, – молвил Себальд. – Держи…

Он отвязал от пояса свой кошель и отсчитал десять безантов в заскорузлую ладонь грека.

– Здесь только половина! – возмущенно воскликнул Андреас.

– Остальное получишь, когда мы спустимся в провал и вернемся оттуда.

– Мы так не договаривались!

– Считай, что я внес изменение в наш договор.

– Я никуда не пойду! Как честные люди, – а рыцарская честь франков, насколько мне известно, не пустой звук – вы должны со мной рассчитаться сполна. Прямо сейчас! Я довел вас до нужного места и могу быть свободным.

– Конечно, конечно… – Себальд хищно ухмыльнулся. – Можешь. Все будет так, как уговаривались. Но прежде мы должны своими глазами увидеть это захоронение. Где оно? Я пока его не вижу. А это значит, что ты пойдешь с нами!

– Нет!

– Да!

Андреас подхватился на ноги и начал отступать по тропе назад.

– Мессиры, позвольте откланяться, – сказал он, фальшиво улыбаясь. – Мне достаточно и десяти номисм. Я тоже внес изменения в наш уговор. Вы остались в выигрыше, так что не обижайтесь на меня.

– Не так скоро, Андреас, – ответил Себальд. – Если, конечно, ты не торопишься навестить своих родителей на небесах. Посмотри налево. Там стоит мой паж, а в руках у него арбалет. Он нацелен на тебя. Позволь заверить твою милость, что Хаго – превосходный стрелок. И кстати, арбалетный болт летит куда быстрее, чем ты бегаешь. Поэтому смирись и веди нас в провал… даже если там преддверие ада.

Атаман разбойников глянул на решительное лицо мальчика, скрипнул зубами от ярости и сказал:

– А чтоб вас!..

Он перекрестился, пробормотал слова молитвы и решительно направился к спуску в провал. За ним потянулись и остальные.

То, что рыцари увидели за гребнем, поразило их. Провал оказался не очень глубоким. Внизу находилась лужайка с зеленой травой размером с рыцарское ристалище, а посреди нее высилось нагромождение каменных глыб. Похоже, это и было захоронение. Спуск к нему представлял собой широкие ступени, вырубленные в скальном грунте. Они оказались очень древними, изрядно выщербленными, но идти по ним было безопасно и не составило особого труда.

Все облегченно вздохнули, в том числе и Андреас. Рыцари, приготовившиеся к худшему, ожидали увидеть по меньшей мере огненный зев пещеры, которая ведет вглубь земли, а оказалось, что их ждет вполне мирная картина – и ни единого намека на смертельную опасность.

Оказавшись внизу, все поторопились к захоронению. Было понятно, что каменные глыбы не сами по себе сформировались в огромный курган. При ближайшем рассмотрении оказалось, что продолговатые плоские камни были отесаны и навалены не как попало, а уложены замысловатым способом – елочкой. Геррик тупо уставился на каменные глыбы и сказал:

– Ну и что дальше?

– А полегче вопроса у тебя нет?! – рассердился Себальд.

– Ну все, вы на месте, – сказал Андреас. – Извольте рассчитаться со мной полностью за услугу, и я пошел. Подожду вас наверху…

– Уйдем вместе! – резко ответил Геррик. – Торопыга…

– Вместе так вместе… – Андреас расслабился. – Мне не к спеху.

Он бросил быстрый вороватый взгляд на Хаго, который находился в некотором отдалении, не выпуская арбалета из рук. Острый взор мальчика был прикован к ромею.

Тем временем Геррик обошел курган вокруг и неожиданно вскрикнул. Себальд и Андреас поторопились к нему.

Их глазам предстала мрачная картина. Курган скрывал два человеческих тела. Судя по власяницам, это были те самые два монаха, о которых рассказывал грек. Самих тел, как таковых, уже не существовало, остались лишь скелеты, обглоданные зверьем и очищенные добела муравьями.

Но одежда сохранилась неплохо, лишь местами она была разорвана зубами хищников в клочья. Только вместо обычных христианских крестов на монашеских шеях (вернее, на шейных позвонках) висели кресты с кольцом сверху.

– Что это? – удивился Геррик, безбоязненно сорвав с шеи одного из монахов странный крест.

– Анкх, – коротко ответил Себальд.

– Не понял. Объясни.

– Символ древних египтян. Его еще называют «ключом жизни». С такими крестами обычно изображались древнеегипетские боги и фараоны. Анкх символизирует бессмертие, вечность и мудрость, защищает от порчи. Его клали в гробницу фараонам, чтобы после смерти их души смогли продолжать жизнь в Дуате – загробном мире.

– И кто тогда эти монахи? – немного помолчав, спросил Геррик.

– А вот это уже вопрос гораздо серьезней… – Себальд нахмурился. – Мне довелось однажды услышать разговор аббата моего монастыря с одним странным человечком. Дело было в библиотеке, я как раз там работал. Человек этот приехал издалека, скорее всего, из Палестины; уж больно был смуглым. Он не принадлежал к белой расе, хотя изъяснялся на немецком вполне пристойно. Этот человек просил аббата об одном одолжении – продать ему анкх, который находился в монастырской часовне. Туда его определил какой-то странствующий рыцарь-пилигрим вместе с пальмовой ветвью, побывавший в Аутремере. Большие деньги предлагал…

– Ну и?…

– Аббат не согласился. Он был стар и упрям, как осел. Аббат считал, что место анкха только в монастыре – из-за большой его древности, а значит, святости. Поскольку я человек любопытный, то решил рассмотреть этот древний крест поближе и забрал его в свою келью. Той же ночью в часовню проник вор, которого застал монах-служка. Вор сбежал, ранив инока, а что касается анкха, то он исчез.

– Хочешь сказать?…

– Именно. Я решил, что у меня анкх будет в полной сохранности. Ведь вор явно приходил за ним. И меня заинтересовало, что же в нем такого ценного? Что касается аббата, то он уверовал, что крест украден. На этом монастырская история рыцарского дара и закончилась. Правда, аббат долго страдал, что не согласился анкх продать. Он горел мечтой достроить церковь при монастыре, да все денег не хватало, и ее сооружение шло медленно, так как нанять опытных мастеров со стороны не получалось – они были слишком дороги, – а монахи еще те строители.

– И где теперь этот анкх? – спросил Геррик.

– Я с ним не расстаюсь…

С этими словами Себальд снял с пояса маленький кожаный мешочек (который давно вызывал жгучий интерес у Хаго), распустил завязки и вынул из него точно такой же странный крест, как и те, что носили покойные монахи, или кто они там. Этот анкх был несколько больших размеров и изготовлен, в отличие от монашеских железных крестов, из странного металла, похожего на золото. Именно похожего – в этом Геррик мог бы поклясться.

Возможно, это был какой-то сплав, изготовленный фальшивомонетчиком. Через руки рыцаря из Вайсенбурга столько золота прошло, что он чувствовал драгоценный металл кожей. Правда, золото (и серебро тоже) в его руках долго не задерживалось; за свой недолгий век Геррик успел промотать целое состояние, заработанное мечом на турнирах.

– Это электрум, – Себальд предвосхитил вопрос Геррика. – Очень древнее самородное золото, в котором примешано много серебра. Теперь электрум нельзя найти днем с огнем.

Он забрал из рук друга крест, который тот снял с шеи покойника, сложил оба анкха вместе и сказал:

– А теперь смотри. Сюда… Что видишь в центре обеих крестов?

– Какая-то птичка…

– Ну да, попал… пальцем в небо. Это Священный Ибис. В таком виде изображался египетский бог Тот. В руках он обычно держал посох и анкх. Но здесь изображена лишь голова Тота, которого позже греки отождествили с Гермесом Трисмегистом – Гермесом Триждывеличайшим, основателем алхимии. Но Священный Ибис – единственная схожесть анкхов. На моем кресте сверху кольца выгравирован священный для древних египтян жук-скарабей. А по бокам кольца – две кобры.

– И что все это значит?

– Это означает, что анкх из электра принадлежал, по меньшей мере, очень знатному вельможе, возможно, правителю Дельты Нила, а то и самому фараону. Кольцо сверху креста – это урей, золотой обруч убора фараона, а кобры – изображение богини Уаджет, покровительницы Нижнего Египта. Поэтому я уверен – искомое нами находится здесь! – ответил Себальд, бросив быстрый взгляд на Андреаса, который делал вид, будто ему не очень интересна беседа франков, тем более что они разговаривали на латыни.

Но рыцарь мог поклясться, что атаман разбойников знает латинский язык, хотя ромеи разговаривали на греческом. Латынь существовала только в церковном обиходе, хотя прежде – три века назад – была государственным языком империи.

– Почему ты так в этом уверен?

– А потому, что за «Скрижалью» уже века охотится египетско-иудейский орден ассайев![97] – Эту фразу Себальд произнес на немецком языке; его ромей точно не мог знать. – Эти два монаха – члены ордена. Такие анкхи у них традиционны. Как и власяницы. Они сделаны из белой шерсти, хотя сейчас выглядят как грязно-серые, что и понятно. Ассайи носят белые одежды как символ духовной чистоты. Иногда их называют «братство чистых».

– Первый раз слышу об этом ордене! Что он собой представляет?

– Ассайи презирают деньги, а собственность распределена между ними поровну. У них существует правило, что каждый, кто желает вступить в орден, должен отдать в его распоряжение все свое имущество и деньги. У них нет ни бедных, ни богатых, каждый пользуется общественной собственностью – той, которая принадлежит всем членам ордена как братьям. Масло они считают нечистым, и если кто-то случайно им испачкается, то потом тщательно отмывается. Для них обладать естественно-чистой кожей то же самое, что носить безупречно белые одежды.

– Не было нам печали…

– Это точно. Плохо, что ассайи узнали, где находится захоронение. Помнишь тех двух черноризцев, которых мы прикончили в доме скупщика краденого?

– Как не помнить… – Лицо Геррика просветлело. – Знатная была заварушка…

– Так вот, я тогда заметил, что у того, с кем я дрался, юнца, на груди висел анкх. Заметил, но не придал значения. Не до того было. А зря. Теперь нам стоит поостеречься. Ассайи – как змеи, проползут где угодно. Информаторов и тайных помощников у них хватает.

– Но почему они были в черном одеянии, а не в белом, как предписывает их вера?

– Маскировка. Ты можешь представить монаха в белой власянице посреди Аахена?

– Не могу, – признался Геррик.

– То-то же. Белая ворона в стае черного воронья больно заметна. А черноризцам почет и уважение, и свободный доступ, куда они пожелают.

– Ладно, ассайев здесь нет, а мы – вот они. Интересно, от чего умерли эти двое?

– А ты еще не разобрался? Посмотри на их черепа. Они проломлены. Похоже, за ними следили.

– Но кто?

– Это тоже вопрос.

– Может, Малхас?

– Вряд ли. У ассайев нечего было взять. Хотя бес его знает… Ладно, болтать нам недосуг, нужно искать вход в гробницу!

– Как его здесь найдешь? – Геррик с сомнением посмотрел на груду камней. – Не разгребать же нам всю эту кучу.

– «Скрижаль» спрятана не под этими камнями, – сказал Себальд.

– Откуда знаешь?

Себальд улыбнулся и похлопал ладонью по сумке, где хранился заветный черный пергамент.

– Здесь все об этом сказано, – ответил Себальд.

Он ненадолго задумался, а затем, разобравшись с частями света, решительно начал отмерять шагами расстояние. И уперся в сплошную каменную стену. Себальд какое-то время присматривался к ней, а затем с удовлетворением кивнул, соглашаясь со своими мыслями, и подозвал Хаго:

– Подай-ка мне мешок с инструментами.

Мальчик поторопился исполнить приказ. Себальд достал из мешка кирку, примерился и несколько раз с силой ударил по стене. Геррик глазам своим не поверил: прочная штукатурка, имитирующая камень, обвалилась, и под ней оказалась кладка! Камни были уложены плотно, на каком-то растворе, но от времени он превратился в пыль. Поэтому Себальд быстро разрушил кладку, работая с каким-то остервенением.

Впрочем, понять его можно было. Цель, ради которой ему пришлось столько потрудиться, близка!

Геррик едва сдерживал нетерпение. К рыцарям подтянулся и Андреас, который до этого изображал полную безучастность. Его глаза вдруг загорелись, как у волка, он весь подобрался, словно перед прыжком, а рука невольно легла на рукоять парамериона. Похоже, франки нашли древний клад!

– Ну что, войдем? – показал Себальд на черный зев открывшегося перед рыцарями входа в усыпальницу Тота, как предполагал Себальд.

Он дрожал от возбуждения. Его волнение передалось и Геррику.

– Войдем! – сказал он решительно. – А ты, – обратился он к Андреасу, – сторожи вместе с Хаго вход.

Он выразительно глянул на мальчика; тот с пониманием кивнул и крепче сжал в руках арбалет.

Андреас не стал возражать. Он опять напустил на себя безучастный вид, отошел в сторонку и сел на каменную глыбу. Хаго примостился неподалеку, словно невзначай направив арбалет в сторону атамана разбойников.

Ход был узким и невысоким. Рыцари шли, согнувшись, освещая путь предусмотрительно захваченными Себальдом факелами. Неожиданно перед ними выросла глухая стена. Тупик! Геррик отвел душу в длинном ругательстве, за которое отцы церкви обязательно прописали бы ему епитимью – длительный пост или чтение молитв двое суток без сна и отдыха.

– Да чтоб им всем было пусто! – завершил свою тираду рыцарь; кому «им», было непонятно. – И что теперь? Будем долбить киркой скалу?

– Зачем? – Себальд поднес свой факел поближе к каменной преграде, присмотрелся и широко улыбнулся. – Мне кажется, что столь тяжелый труд нам не понадобится…

С этими словами он достал свой анкх и не без волнения вставил его в отверстие, вырубленное в скале, которое точно повторяло очертание креста из электрума. Какое-то время ничего не происходило. Себальд нахмурился и сильнее вдавил анкх – так что крест почти исчез в выемке.

Вдруг раздался треск, что-то загрохотало, заскрежетало, с потолка хода посыпались мелкие камешки… и скала, которая оказалась толстой каменной перегородкой, отъехала в сторону! Ход тянулся дальше, только теперь он был шире.

– Как ты догадался?! – не спросил, а прокаркал Геррик, удивленный до глубины души, и закашлялся. – Кх, кх!

– Чего проще… – Себальд снисходительно улыбнулся. – Это очень старый трюк. Придуман еще древними египтянами. Удивляет лишь одно – как он сработал? Ведь здесь никого не было, пожалуй, несколько столетий. Пыли очень много на полу, и она нетронутая.

– А конкретней не можешь сказать, что это за диво? Ткнул крест в дырку – и нате вам. Заколдованная дверь отворилась.

– Здесь нет никакого колдовства. Думаю, что это всего лишь греческая механика. Анкх нажал на спрятанный в отверстии рычаг, сработал какой-то хитрый механизм, явно сделанный из нержавеющей бронзы или меди, и перегородка сдвинулась. Крест исполнил роль ключа.

– Но как ты понял, что нужно действовать именно так?

– Долго рассказывать… В общем, мне знаком этот принцип тайной двери. Я уже говорил, что будучи монахом, много чего узнал о монастырской жизни. Так вот, в библиотеке, которая находилась в самом защищенном месте, была примерно такая же хитрая дверь. Я долго ломал голову, что она скрывает и как ее открыть – в ней не было замочной скважины, пока однажды аббат, пользуясь тем, что в библиотеке никого нет (за исключением твоего покорного слуги; я прятался за шкафом), вставил в неприметную дырочку на стене длинный штырек, который всегда носил на цепочке под одеждой, и дверь, заскрипев, завизжав, отворилась. Аббат смазал дверные петли оливковым маслом и закрыл ее. Но я уже понял, что за этой дверью находится потайной ход, который ведет за стены монастыря. В случае осады через него можно послать гонца за подкреплением или вообще покинуть монастырь. Присмотревшись к скважине (ее закрывала занавесь), я увидел, что она не круглой формы, а овальной и с отростком прямоугольной формы. Вот и вся премудрость.

– Да, с тобой не пропадешь… – Геррик в восхищении покачал головой.

– Просто нам повезло. Если бы я не умыкнул анкх из монастыря, мы убрались бы восвояси, несолоно хлебавши. Так что, как видишь, иногда и воровство – богоугодное дело. Все, хватит болтать! Идем дальше…

Вскоре они оказались в просторной пещере, высокий свод которой терялся в темноте. Себальд едва не задохнулся от огромного волнения – есть! Посреди пещеры стоял грубо отесанный каменный ящик с крышкой, совсем не похожий на саркофаги египетских фараонов. Если в нем и могла находиться мумия Тота, то, похоже, божественного правителя Древнего Египта перезахоронили, спрятали в скале. Кто это сделал, можно было только гадать. Но этот вопрос мало волновал рыцарей.

– Взяли! – сказал Себальд, и общими усилиями рыцари сдвинули крышку ящика.

Мумии внутри не было. Длинный ящик был разбит на два отделения, и в первом лежали человеческие кости, обернутые в истлевшую ткань.

Зато во втором… Геррик даже зажмурился. Второе отделение было заполнено золотыми вещами! Их древность не вызывала сомнения. Кубки, блюда, украшения с самоцветами, какие-то вещицы непонятного назначения… Все это при свете факелов горело желтым огнем.

– Себальд, мы богачи! – вскричал Геррик. – Я знал, я всегда знал, что мне когда-нибудь улыбнется удача!

– Все это хорошо, но где же «Скрижаль»?

– Да на кой она нам! Здесь ценностей хватит на две жизни!

– Погоди… – Себальд решительно начал двигать скелет, который на глазах стал превращаться в труху. – Вот оно!

Под тряпьем в ногах скелета стоял небольшой ларец. Он был тяжелым; вдвоем рыцари едва вытащили его из ящика. Тая дыхание, Себальд открыл крышку ларца – и Геррик ахнул. Внутри ларца лежал огромный изумруд размером с фолиант! Его поверхность была испещрена непонятными символами.

– «Изумрудная скрижаль»… – Себальд почувствовал огромную слабость и опустился на колени. – Глазам своим не верю…

– А я верю! Верю! – Геррик вдруг начал исполнять какой-то дикарский танец. – Ол-ла! Ол-ла! Все богатства мира у наших ног!

– Успокойся. Нам нужно убираться отсюда как можно скорее.

– Понял. Уже…

Они быстро сложили драгоценности в мешок, а «Скрижаль» Себальд бережно прижал к груди.

– Кстати, – вдруг озаботился Геррик, – а сумеешь ли ты разобраться в той абракадабре, которая начертана на «Скрижали»?

– Есть у меня один человечек, монах, который знает древнеегипетское письмо. Как-нибудь разберемся…

Они вышли наружу – и резко остановились. Картина, которая открылась перед ними, поразила рыцарей. Хаго сидел на камне, зажимая кровоточащую рану в предплечье, а неподалеку от него лежал атаман разбойников. В его груди торчал болт арбалета. Он был еще жив, и его черные глаза с ненавистью смотрели на рыцарей.

– Что случилось?! – хором воскликнули Себальд и Геррик.

– Нож… – ответил, морщась от боли, Хаго. – Он бросил в меня нож.

– Сукин сын! – в сердцах выругался Геррик. – Негодяй! Вишь, что удумал. Хотел нас приговорить.

– Может, это и к лучшему… – медленно молвил Себальд.

– Вы… вы все умрете! – прохрипел Андреас. – Вас настигнет кара… Обитателя. Обязательно настигнет!

– Все мы когда-нибудь отправимся к праотцам, – беспечно ответил Геррик. – А ты уже на пути туда.

Он достал меч и вогнал его в сердце Андреаса…

– Кто такой Обитатель? – спросил Геррик, когда рыцари, сгибаясь под тяжестью мешка с драгоценностями и львиной шкуры, тащили свое добро к лошадям.

– Не знаю. Но теперь я почти уверен, что ассайев убил Малхас. Возможно, Андреас и Малхас имели какое-то отношение к Хранителям «Скрижали». Ходили слухи, что есть такой тайный орден. А может, он просто позарился на клад и хотел нас убить у выхода из подземного хода. Трудно сказать… Однако теперь меня мучает вопрос: почему Карн предложил нам в проводники именно Андреаса?

Лошади были на месте. Завидев рыцарей, Горст облегченно вздохнул. Что касается Малхаса, то он встревожился отсутствием Андреаса.

– Где атаман? – мрачно спросил разбойник.

– Он ждет тебя, – ответил Геррик, скверно ухмыляясь, и неуловимо быстрым движением рубанул Малхаса по кисти его правой руки.

Державшийся настороже разбойник успел отдернуть руку, и рана, которая могла стать роковой, оказалась лишь сильно кровоточащей царапиной. Взревев, как медведь, Малхас бросился на рыцаря, пытаясь достать его своим мечом-спатионом. И в это время утыканный шипами моргенштерн Горста с хрустом проломил ему череп.

Себальд равнодушно посмотрел на поверженного разбойника и сказал:

– Большие знания – большие горести. Андреас и Малхас слишком многое узнали. А наше дело не терпит огласки.

При этих словах Хаго вздрогнул и невольно втянул голову в плечи.

Любые деяния, оставленные в истории людьми малоизвестными, со временем исчезают из памяти даже их современников, не говоря уже о следующих поколениях. Кремонскому епископу Лиутпранду повезло больше благодаря его литературному таланту. Он написал «Антаподосис», сочинение в шести книгах, представлявшее собой историческую хронику. Затем издал книгу «Деяния Оттона», в которой описал правление императора Оттона Великого с 960 по 964 год. И наконец, сочинение «Посольство в Константинополь к императору Никифору Фоке». Благодаря этим книгам он и остался в Истории.

Василевс Никифор II Фока больше запомнился потомкам не победами на полях сражений, а излишней доверчивостью по отношению к своей супруге Феофано. Ах, эти женщины! Потеряв голову из-за любовника, они способны на любой поступок, даже если он выходит за рамки общепринятой морали. Коготок увяз, птичка пропала. Феофано предала Никифора Фоку, и любовник его коварной жены, Иоанн Цимисхий, разрубил ее супружеские узы, отправив Никифора на небеса и овладев престолом.

Но за все в этой жизни приходится платить, иногда очень большую цену, в особенности за предательство, в частности, своего мужа. Феофано ошиблась в сообщнике, который немедленно изгнал ее из дворца по требованию патриарха Полиевкта, возмущенного этим кровавым преступлением. Феофано была увезена в келью на голый остров Антигони, откуда могла видеть свои прежние чертоги.

Когда ей удалось бежать с острова и скрыться за стенами собора Святой Софии, ее, мать малолетних детей, будущих василевсов Василия, Константина и их сестры Анны (гораздо позже выданной замуж за Великого князя киевского Владимира Святославича), вытащили оттуда силой и отправили в отдаленный армянский монастырь. В Константинополь она была возвращена лишь по смерти Цимисхия в 976 году. Феофано очень быстро исчезла со страниц дворцовой истории в только гораздо позже ее биография в подробностях стала известна людям.

А что же наши главные герои? Удалось ли им благодаря «Изумрудной скрижали» стать богатейшими людьми Европы?

Увы и ах. Нанятый ими корабль доставил рыцарей, Горста и юного пажа в один из итальянских портов без приключений. Но в последнюю ночь, когда корабль бросил якорь и все приготовились утром сойти на берег, Хаго исчез. А вместе с ним исчезла «Изумрудная скрижаль» и малая толика сокровищ, найденных в захоронении. Все утащить юный воришка не смог – ему не хватило бы сил.

Мальчика долго искали, но он словно в воду канул. В принципе почти так оно и было – Хаго, связав в узелок свою добычу, бросился в воды залива и уплыл в неизвестном направлении. Все-таки он не смог совладать со своим воровским инстинктом. А возможно (в качестве оправдания его поступка), Хаго просто опасался, что рыцари не оставят его в живых. Из своего небольшого житейского опыта он знал, что никому нельзя доверять. Тем более что ему была известная тайна «Скрижали», из-за которой многие сложили головы как в прошлом, так и в настоящем времени.

Ничего не знал о судьбе мальчика даже его патрон, херр Альдульф, которого рыцари допросили с пристрастием. С огромным удивлением они узнали от него, что Хаго – это тот самый юный воришка по прозвищу Визель, который украл у Себальда футляр с рукописью. И что он был послан следить за рыцарями.

«Я всегда ему не доверял! – свирепел Геррик. – Эх, жаль, что слишком поздно мы узнали, что это за птица!»

«И что, ты зарезал бы его? – спросил Себальд. – Или поджарил на костре?»

Геррик смешался. А затем нехотя ответил:

«Нет. Отпустил бы… Только после того, как он вернул бы нам „Скрижаль“! А затем всыпал бы ему розог».

«А вот я не стал бы его ни пытать, ни казнить, ни вообще как-либо наказывать. Мы делили с ним хлеб и кров, он много раз выручал нас, подвергая себя смертельной опасности. Просто мальчик немного запутался в жизни. Пусть его судьбу решают высшие силы. Что касается „Скрижали“, то бог с ней. Значит, не судьба нам стать новоявленными Крезами. Это меня не очень огорчает. Денег у нас с тобой и так вполне достаточно для безбедной жизни».

На том они и расстались. Что касается скупщика краденого, то он внезапно исчез из Аахена. Притом бесследно. Куда он девался, могли бы рассказать Себальд и Геррик (а более детально – оруженосец Горст), но разве только на дыбе в руках палача. Им очень не хотелось, чтобы херра Альдульфа снова посетили лжемонахи из ордена ассайев. Ведь теперь ничто не препятствовало ему развязать свой язык и рассказать им о рукописи на черном пергаменте, которая находится в руках рыцарей. А их имена он узнал благодаря Хаго.

Ни Себальду фон Русдорфу, ни Геррику из Вайсенбурга совсем не улыбалась перспектива до конца своих дней ходить и в страхе постоянно оглядываться назад – не идет ли следом наемный убийца?

Сомнительно, чтобы Хаго продал «Скрижаль». Он знал, какая это огромная ценность. И вряд ли не шибко грамотный Хаго-Визель мог воспользоваться ею. Все, что в «Изумрудной скрижали» изложено, было выше его разумения. А взять какого-нибудь знающего книжника в партнеры по природе осторожный сверх всякой меры воришка, конечно, не рискнул бы.

Скорее всего, бывший паж Себальда поселился где-то в пределах обширной Священной Римской империи, сменил имя, купил себе родословную, что было достаточно просто, только плати деньги (а их у юного воришки хватало), приобрел дом или целую усадьбу и прожил там до скончания века. А «Изумрудную скрижаль» надежно спрятал – от греха подальше. Он точно знал, что обладание этим сокровищем чрезвычайно опасно для жизни.

Себальд и Геррик поделили ценности честь по чести и расстались добрыми друзьями. Рыцарь из Вайсенбурга, как и мечтал, построил себе замок, обзавелся семьей, успешно участвовал в рыцарских турнирах (но больше не воевал) и прожил свой, по тем временам, долгий век хоть и не в большой роскоши, но в полном довольствии.

У него были дети, трое или четверо, но история о них умалчивает, в отличие от потомков Себальда. Один из них, Пауль фон Русдорф, был двадцать девятым Великим магистром Тевтонского ордена – с 1422 по 1441 год.

Что касается самого Себальда Пилигрима, то он, не нуждаясь в деньгах, посвятил остаток своей жизни герметическим наукам и достиг в этом больших успехов. Были у него и серьезные труды по герметике, и, возможно, ими пользуются адепты тайных орденов и они скрыты от общего обозрения.

Впрочем, «Кибалион», небольшой трактат Себальда Пилигрима по герметической философии, все-таки увидел свет в начале прошлого века. Он был издан в декабре 1908 года в Чикаго издательством «The Yogi Publication Society». Автор работы не указан, «Кибалион» был подписан псевдонимом «Три Посвященных», но некоторые места из этого труда слово в слово повторяют выдержки из трактата Себальда Пилигрима, изданного в Майнце малым тиражом (скорее всего, для пробы) в 1440 году Иоганном Генсфляйш цур Ладен цум Гутенбергом, первопечатником и первым типографом.

Похоже, в этом вопросе без влияния Великого магистра Тевтонского ордена Пауля фон Русдорфа не обошлось. Несомненно, этим заказом он хотел увековечить память выдающегося предка, ученого и философа. К сожалению, от ценнейшего философического трактата осталось всего несколько разрозненных листов. Возможно, небольшое количество печатных книг Себальда Пилигрима, которые были первой пробой Гутенберга, хранится у богатых собирателей древностей. А в том экземпляре, что остался, большая часть страниц или утеряна, или их изъяли герметисты.

В «Кибалионе» честно сказано, что данная работа является записанной версией древнего одноименного трактата, передававшегося прежде из уст в уста. В труде описываются три основных плана бытия, которые подразделяются на семь меньших планов, три из которых сравниваются с «астральными черными клавишами», аналогичными черным клавишам фортепиано. Эти три плана населены элементалями (духами стихий). В трактате описывается процесс духовной (ментальной) трансмутации, которая также известна как духовная алхимия, искусство духовной химии и искусство поляризации.

Трактат предваряет афоризм, который точно принадлежит Себальду Пилигриму: «Души можно преобразовывать (трансмутировать) так же, как металлы и элементы, из одного состояния в другое, от градации к градации, от условия к условию, от полюса к полюсу, от вибрации к вибрации. Истинное Герметическое превращение является Искусством Разума».

Уставшая луна, ночь напролет освещавшая мрачную зыбь Варяжского моря[98], скатилась к горизонту, где, наконец, спряталась среди туч, и на востоке зарделась утренняя заря. Ленивые волны с тихим шелестом облизывали белый песок побережья, а ветви высившихся в некотором отдалении от берега вековых сосен даже не шевелились. На удивление теплая весенняя ночь опутала незримыми нитями расположенное на возвышенности хорошо укрепленное городище и погрузила его в сонную негу. Сторожевые псы, до этого брехавшие на луну и устроившие среди ночи бурное выяснение отношений, успокоились и лишь изредка тихо рычали и повизгивали от боли, зализывая болезненные укусы.

По меркам той поры – начала 6520 лета[99] от Сотворения мира в Звездном Храме[100] – городище было крупным; в нем насчитывалось около пяти десятков больших и малых домов и землянок. Поначалу, когда оно не имело укреплений, русы[101] называли его селищем, но со временем, опасаясь набегов недружественных племен, жилища окружили глубоким рвом, глиняными валами и палисадом – высокой изгородью, представлявшей собой вкопанные в землю вплотную друг к другу древесные столбы, заостренные при вершине. Так селище превратилось в городище, или твердь.

Кроме жилищ, которые располагались в центре тверди, вокруг колодца с «журавлем», возле валов стояли приземистые хозяйственные постройки. Они не были предназначены для какой-либо домашней живности. В них хранились различные припасы и оружие – проживающие в городище русы не занимались ни хлебопашеством, ни каким-либо иным хозяйством. Они были охотниками и рыбаками, а также добывали алатырь[102] – «солнечный камень», коим изобиловало южное побережье Варяжского моря.

Но главным занятием русов, которое приносило им немалую выгоду и было жизненно необходимым, являлась торговля. Едва Варяжское море освобождалось ото льда, половина мужчин городища, способных носить оружие, садились на весла. Вместительные лодьи русов брали курс на главное торжище всех народов, проживающих на берегах Варяжского моря. Оно располагалось в порту большого и богатого поселения Слисторп[103], находившегося в землях данов[104]. На продажу везли в основном меха и алатырь-камень, который собирали на побережье после сильных штормов женщины, старики и дети.

По пути в Слисторп русы иногда пиратствовали, перехватывая чужие купеческие суда. Поэтому на торжище кроме связок пушнины и корзин с «солнечным камнем» они нередко привозили и рабов, свою попутную добычу. Пиратство у русов не считалось чем-то зазорным; так действовали купцы всех народов и племен, населявших берега Варяжского моря. Особенно опасным был узкий пролив Эресунн, который кишел морскими разбойниками. Обычно купцы предпочитали не входить в него и перетаскивали суда в Слисторп волоком – посуху. Но это правило не касалось русов. Пираты, завидев красные паруса их лодий, старались спрятаться в каком-нибудь фьорде. В сражении русы были беспощадны; их побаивались даже викинги[105], заставлявшие трепетать от ужаса всю Европу.

Однако вернемся к тверди русов. Вернее, к мысу в некотором отдалении от нее. По форме он напоминал клюв хищной птицы; собственно говоря, русы его так и называли – Клюв Ястреба. Изрядно заросший вековыми соснами, мыс защищал твердь русов от злых северо-западных ветров. А обширная песчаная отмель мыса служила излюбленным местом добычи «солнечного камня», так как во время штормов сюда приходили самые высокие и бурные волны.

Жители городища могли на слух определить, настолько богатым будет улов и когда море перестанет бушевать, – во время штормов, особенно осенних, со стороны мыса доносился страшный грохот и рев, словно там происходила грозная сеча между богами. Именно улов, потому как алатырь-камень не только собирали вручную, но еще и ловили большими сачками на длинных шестах. Сборщики «солнечного камня» забредали в воду настолько возможно или выходили в море на лодках и вылавливали водоросли с запутавшимся в них янтарем.

Но в эту тихую весеннюю ночь мыс сонно дремал, укутанный в предутренний туман. Ничто не нарушало его спокойствия, даже неугомонный филин перестал ухать от переизбытка любовных страстей. Мыс был молчалив и безлюден; да и что там делать человеку в ночное время? Русы побаивались тьмы, которая таила в себе много опасностей, поэтому предпочитали проводить ночное время под крышей. Даже в походах воины спали в палатках (за исключением дозорных). Палатку натягивали на складную раму, на верхних концах которой находились резные изображения драконов, призванных отпугивать разную нечисть.

Тем не менее нашелся смельчак, который пренебрег страхами соплеменников. И самым удивительным было то, что им оказался мальчик не более десяти лет от роду. Он уютно устроился в ложбинке у кромки песчаной отмели на охапке хвороста, прикрытой толстым слоем сухой травы, и сладко спал, крепко прижимая к себе увесистую палицу. Она была его единственным оружием, если не считать небольшого ножа у пояса, годного только для трапезы.

Звали его Морав. Мальчик был учеником волхва Рогволда. То, что он ночью оказался на берегу моря в полном одиночестве, не было инициативой мальчика. Как и все дети русов, темноты Морав боялся. Ведь в это время появляется дух тьмы – Полуночник. В полночь он обходил дома русов, возился на задворках и мог наяву показаться людям, отчего некоторые сходили с ума. Охранить от Полуночника могли заговоры и молитвы; но и они далеко не всегда уберегали.

А ведь были еще и другие ночные духи – Ночницы. Они в основном нападали на детей и не давали им спать. Чаще всего они были невидимыми, но иногда принимали облик ночных птиц, летучих мышей и даже женщин с длинными волосами в черной одежде. Ночницы проникали в дом через окно или дверь, пролезали в колыбель и начинали бить, щипать и дергать дитя, которое плакало и не могло заснуть.

Любили Ночницы также лазать ночью по гнездам домашних птиц, выпивать яйца и душить птенцов. Из страха перед этими духами матери боялись после захода солнца оставлять во дворе пеленки и выносить ребенка из дома. Для избавления от Ночниц применяли различные растения-обереги, не купали детей и не стирали пеленки в воде, простоявшей ночь. А ведь по ночам творили зло не только Ночницы, но и шиши, упыри, кикиморы и бесчисленное множество другой нежити.

Когда Морав поступил в обучение к Рогволду, тот первым делом постарался избавить его от страха перед ночью и ночными духами. «Волхвы страха не имут! – сказал Рогволд, сурово хмуря седые брови. – Волхвы – защитники, а разве тот, кто охраняет и оберегает свой народ от зла, может быть трусом? Наоборот – разная нечисть должна бояться волхвов. Светлая Сила, которую дали нам боги, рассеет ночной мрак. А чтобы выстоять против нежити, накрепко запомни эти заговоры…»

Морав запомнил. А как не запомнить, коли ему довелось повторять их каждый день по многу раз?

«…Именем Сварога-Отца, Небесного Кузнеца, именем Даждьбога, Трисветлого Солнца, именем Перуна Громовержца! Ты, Сварог, борони Правду от Кривды, ты, Даждьбог, борони день от ночи, ты, Перун, борони Явь от Нави! Силою огня небесного, силою огня меж Небом и Земью, силою огня земного – заклинаю! Да сгорят чары темные, да сгорят наузы кощные, да сгорят присухи Навии в черном огне пекельном! Небо – ключ, Земля – замок! Да будет так, как речено! Гой!»

Это был главный заговор-оберег от тьмы ночной, а сколько других было… ой-ей! – на все случаи жизни. Не сосчитать!

После одного из набегов варягов[106] мальчик остался сиротой. Отец Морава был лучшим охотником городища. Чтобы сократить путь к богатым охотничьим угодьям, он построил дом прямо в лесной чащобе. Так делали многие добытчики русов, но они обычно лепили на скорую руку крохотные охотничьи хижины, а отец Морава соорудил добротное жилище для всей семьи – жены и троих детей.

Как могли варяги найти дом Морава, по какой причине они рыскали в лесу, неизвестно. Скорее всего, это был отряд лазутчиков, который разведывал скрытные пути подхода к городищу. Варяги знали, что русы добывали большое количество «солнечного камня», который стоил очень дорого, а значит, поживиться в их тверди (не говоря уже о заготовленной для торжища пушнине) было чем.

Варяги напали ночью. Зачем они открыли свое присутствие в лесу, трудно объяснить. Скорее всего, в нападении на семью охотника главную роль сыграла кровожадность, присущая морским разбойникам. Конечно же, они хотели вырезать семью руса по-тихому, но это им не удалось, потому что в доме находился охотничий пес. Он и поднял тревогу. Хорошо обученный пес не стал лаять, а начал теребить сонного хозяина за рукав рубахи. Отец сразу догадался, в чем дело, и приготовился дать отпор, вооружив жену и старших сыновей, а Морава послал за помощью в городище.

Отец мальчика во время строительства своего лесного жилища сделал подземный лаз в небольшой погреб, выкопанный в некотором отдалении от дома, где хранились съестные припасы – в основном свежее мясо. Под землей, в прохладе, оно долго не портилось. Погреб имел замаскированную дерном деревянную крышку, через которую Морав и выбрался наружу. Он был приучен ходить по лесу бесшумно, поэтому окружившие дом варяги его не заметили. Оказавшись за стеной деревьев, Морав припустил со всех ног. В лесу стояла непроницаемая темень, но звериную тропу, которая вела в сторону городища, он мог пройти с закрытыми глазами.

Когда подоспела подмога, все было кончено. Судя по окровавленной траве, варяги потеряли несколько человек убитыми, что разъярило их до крайности. Они ворвались в дом и не пощадили никого, хотя могли продать братьев Морава на невольничьем рынке, тем самым в какой-то мере возместить свои убытки – юные рабы племени русов ценились высоко. Обычно их покупали купцы Востока, где русы, отменные бойцы, верные своему слову, часто становились телохранителями вельмож. Отец зря понадеялся на крепость стен своего жилища; варяги, поднаторевшие в набегах на другие народы, вынесли прочные дубовые двери с помощью тарана – бревна, которое осталось после строительных работ.

Наверное, все семейство Морава могло бы спастись, последовав за мальчиком. Но отец не рискнул уйти через лаз, ведь варяги могли заметить беглецов. А на открытой со всех сторон местности остаться в живых у семейства не было никакой возможности. Одно дело – маленький и юркий, как ласка, Морав, а другое – трое крупных мужчин и женщина на сносях. К тому же в доме хранился изрядный запас ценной пушнины, расстаться с которой у отца Морава не хватило сил…

В общем, как бы там ни было, а мальчик остался круглым сиротой. Он не имел в тверди даже близких родственников, потому что отец и мать Морава были пришлыми, чужими, хотя их приняли сердечно, по-доброму. Может, еще и по этой причине отец Морава несколько сторонился других поселенцев и в конечном итоге принял решение построить дом в лесу, хотя в тверди ему выделили землянку, которая осталась без жильцов. Какая причина подвигла его на бегство из родных краев, сам он не рассказывал, а спрашивать было зазорно.

Русы знали лишь то, что отца Морава звали Сигурд и в прошлом он был варягом. Это ни в коей мере их не смущало, ведь они тоже не гнушались пиратствовать при удобном случае. В тверди его стали именовать Всегордом, и спустя какое-то время все забыли, что он пришлый. Тем более что чужак ходил в походы вместе с дружиной русов и показал себя большим храбрецом.

В его судьбе не было ничего необычного. Варяги принадлежали к разным народам, но прекрасно понимали друг друга. Даже русов другие племена нередко называли варягами, так как они тоже ходили в набеги и разбойничали на море. Русов и варягов объединяло многое: и то, что когда-то они были одного роду-племени (как утверждали древние предания), и то, что их родиной был северный предел земли, и то, что жили они на берегах неприветливого Варяжского моря, носили схожие имена, да и говорили практически на одном языке, который заморские гости называли «языком данов».

Только боги у них со временем стали разными. Поэтому ни варяги-викинги, ни русы не испытывали друг к другу ненависти, тем более – кровной вражды. Мало того, они старались избегать стычек между собой, но не всегда это получалось; природа на Севере суровая, почва скудная, и чтобы выжить, приходилось пускаться во все тяжкие.

Варяги время от времени совершали набеги на южное побережье Варяжского моря, а русы не упускали случая захватить купеческие корабли викингов, груженные добром, награбленным в походах. Нападать на их земли не имело смысла, так как даны, норги[107] и свеи[108], которых в Европе называли норманнами, жили очень бедно и взять с них было нечего. Но все это дела житейские, обыденные, и ни русы, ни викинги не опускались до кровной вражды. Сошлись, подрались, раны зализали – и дело с концом. В отличие от самих викингов.

У них распри длились годами, и в них принимали участие целые кланы. Кровная месть у викингов была обычным делом. Чаще всего старались убить главу вражеского рода, а также поджигали его дом, когда там находилась вся семья. Викинги верили, что кровь можно смыть только кровью. Если сородич не был отмщен, пятно позора ложилось на весь род. И только посредничество соседей могло заставить враждующие стороны сложить оружие.

Морав оставался сиротой недолго. Волхв давно присматривался к мальчику, но забрать его в обучение без согласия родителей не мог. Но когда случилось горе и Морав остался один, Рогволд не замедлил на совете старейшин взять его под свое крыло. Никто ему не возразил, да и не стал бы возражать, потому что сироту все равно приняли бы в какую-нибудь семью, но без особой охоты, так как своих детей хватало (даже с избытком) и прокормить их было нелегко. К тому же Морав, хоть и родился в городище, все равно считался чужаком, несмотря на хорошее отношение русов к семье Сигурда-варяга.

Однако главной причиной поступка волхва, как несколько позже догадался смышленый не по годам Морав, было то, что его мать Рунгерд[109] обладала Силой. Об этом русы не знали, но от Рогволда, который чуял магию, как охотничий пес добычу, что-либо утаить было невозможно. Может, еще и поэтому Сигурд решил уйти в лес, чтобы оградить жену от чересчур подозрительного волхва, опасавшегося потерять свое влияние и высокое положение среди соплеменников.

Конечно, немало женщин городища были ведуньями и гадалками, а в особенности знахарками и шептуньями, которые лечили раны воинам и спасали от разных хворей. Но, по мнению Рогволда, ни одна из них не могла сравниться с Рунгерд. Проходя неподалеку от нее, волхв шептал слова охранительной молитвы, однако вплотную никогда не приближался, потому что в обостренном восприятии Рогволда ее Сила казалась ему жарким опаляющим пламенем.

Наверное, и мать ощущала нечто подобное и по этой причине тоже старалась не встречаться с волхвом. Она была сама покорность, и временами Рогволд даже начинал сомневаться в своих выводах. Тем более что Рунгерд тщательно скрывала свои возможности целительницы, была малообщительной и, когда кто-нибудь из детей заболевал, обращалась к соседке-знахарке. Только домашние знали, что это притворство. А когда Сигурд построил дом в лесу, мать сама стала лечить всех, и спустя какое-то время домочадцы забыли, что такое болезни.

Однако вернемся к весенней ночи и сладко почивающему Мораву. Он выполнял очередной урок волхва. С точки зрения мальчика, он был очень странным. Прошлым днем, после обеда, Рогволд вдруг забеспокоился, стал резким и неприветливым. В таком настроении Морав видел своего наставника (практически приемного отца) впервые. Обычно волхв был сама доброжелательность. Старик жалел сиротку, кормил его вкусно и досыта, относился к нему приветливо, лишь в обучении был строг и требователен. Однако вчера его будто подменили.

Рогволд вдруг уединился в своем доме, поставив Морава охранять вход с наказом никого не впускать и самому не входить, и, судя по бормотанию, которое доносилось из-за двери, занялся гаданием. Оно продолжалось почти до ночи, и когда волхв появился на пороге дома, то Морав невольно отшатнулся – его лицо было белее длинной седой бороды, а глаза казались черными провалами. После этого Морав и получил свое задание, которое звучало примерно так: «Пойди ночью туда, не знаю, куда, и сделай то, не знаю что».

В общем, Морав должен был ночь напролет бродить по лесу, отбиваясь от ночных духов заклинаниями и с помощью оберега, и лишь к утру вернуться в твердь. Оберег Морав выбирал лично из множества амулетов, предложенных волхвом. Там были восьмиконечный крест, резные фигурки птиц и зверей, коловрат – колесо со спицами-лучами, изображавшим солнце, миниатюрный топорик и даже крохотный меч. Но мальчик сразу же потянул руки к оберегу в виде волчьего клыка, вставленного в бронзовый диск с начертанными на нем странными знаками.

Волхв был не просто озадачен – поражен выбором своего ученика, тем не менее не сказал ни слова. Рогволд лишь освятил оберег и, прикрепив его к кожаному гайтану, повесил на шею Морава. В тот момент мальчику показалось, что холодный диск вдруг мгновенно нагрелся и его тепло проникло до самого сердца.

Несколько обескураженный мрачным видом волхва и странным заданием, Морав пробирался по звериным тропам, шепча заклинания и время от времени прикасаясь к оберегу, а затем ноги сами повернули его к берегу, в сторону Клюва Ястреба. Несмотря на то что он хорошо знал повадки зверей, так как все свои малые годы провел в лесу и мог в нем свободно ориентироваться даже ночью – по звездам, лесные заросли его не привлекали. Мальчика тянуло к себе море. Он был способен часами сидеть на песке, с непонятной надеждой вглядываясь в переменчивую морскую даль, будто ожидая какого-то чуда.

Вот и в эту весеннюю ночь его вдруг потянуло к морю, ласковый убаюкивающий голос которого слышался даже в некотором отдалении от берега. На песчаном пляже, освещенном полной луной, все лесные страхи покинули Морава, и он даже перестал шептать заклинания. Ему всегда казалось, что море – его главный защитник.

Оказавшись в небольшой бухточке, Морав приготовил себе ложе и присел, чтобы разобраться в мыслях. Ему хотелось понять, что подразумевал и на что надеялся волхв, отправляя его бродить по ночному лесу. А в том, что этот урок был подсказан Рогволду гаданием, Морав совершенно не сомневался. И это было очень странно и непонятно. Но вскоре его мысли превратились в мечтания, которые понеслись по золотой дорожке, проложенной луной по морской глади, а затем изрядно уставший мальчик даже не понял, как случилось, что он прилег и практически моментально уснул крепким детским сном, в котором не было места житейским тревогам и переживаниям.

Проснулся он мгновенно, словно его кто ткнул шилом в бок. На море опустился туман, сквозь который с трудом пробивалась утренняя заря. Волны по-прежнему катились с чуть слышным шелестом, но где-то в молочной глубине тумана слышался какой-то плеск. Он был тихим, но сердечко мальчика вдруг обсыпало морозным инеем. Он напряг глаза – и едва не вскричал от страха: из седой пелены на берег надвигались огромные змеи! Через какое-то мгновение оцепеневший Морав понял, что это высокие резные носы кораблей. Однако тут же на место страха пришел ужас. Варяги! Это набег варягов!

Столбняк, сковавший все тело мальчика, прошел, и он юркнул в прибрежные кусты. А затем во всю прыть помчался к тверди, благо заря разгоралась быстро и лес возле берега не был густым. Насквозь продуваемый ветрами сосняк не имел подлеска, поэтому Мораву даже не пришлось искать тропу.

Отбежав подальше от мыса, мальчик остановился, перевел дух и, набрав воздуха, сымитировал брачный призыв филина-самца:

– Гуу-у! Гуу-у! – И так несколько раз; а затем, передохнув, Морав продолжил свои упражнения: – А-ак! А-ак! Ха-аха! Ха-аха!

Так кричат филины возле гнезда, когда их что-то беспокоит.

Это был сигнал военной тревоги, известный всем русам. Он подавался лишь в ночное время. Морав некоторое время изображал крики филина, в отчаянной надежде, что ночные дозорные на валах тверди услышат его и посчитают заранее оговоренное количество уханий филина, пока не получил ответ – голос совы-сплюшки: «Сплю-у! Сплю-плю!» Он прозвучал громко – даже слишком громко – и отчетливо.

Обрадованный Морав – дозорные его услышали и поняли! – побежал дальше в надежде спрятаться за валами прежде, чем к ним доберутся варяги. От отца он знал, что морские разбойники во время набега действуют исключительно быстро, а значит, нужно было поспешать.

И все-таки он не успел. Его подвело переполнявшее душу чувство радости, что в свои малые лета он сумел помочь соплеменникам, предупредив их о страшной опасности. Мальчик не сомневался, что его поступок будет оценен должным образом жителями городища, и от этого предвкушения предстоящих почестей он не бежал, а летел как на крыльях, чего нельзя было делать ни в коем случае. Его неожиданно постигла беда, которая скрывалась под землей.

Русы не выставляли дозоры в лесу по ночам, опасаясь нечисти. Тем более что на них давно никто не нападал, за исключением лазутчиков викингов, которые убили семью Морава. Но после этого случая были приняты дополнительные меры безопасности. Русы окружили свою твердь ловушками, заметить которые ночью было очень трудно. Да и днем отыскать их мог только опытный следопыт. В одну из таких западней и угодил мальчик.

Ловушки вокруг городища существовали с незапамятных времен, и все русы помнили, где они расположены. Время от времени старейшины собирали детей, достигших определенного возраста, который давал им право на свободный выход в лес, и проводили своеобразные экскурсии, показывая им западни, ловушки и капканы – во избежание несчастий. Затем принимали «экзамен», чтобы проверить, настолько твердо усвоен урок. Если малец путался, его отправляли на год в женское общество, что было большим стыдом для будущего воина. Поэтому науку ловушек все воспринимали очень серьезно. Таким способом воспитывались отменные следопыты, которые могли распознать западню не хуже волков, повинуясь внутреннему чутью.

Морав тоже знал все, что полагается знать подрастающему поколению. Тем более что в лесу ему приходилось бывать гораздо чаще, нежели другим подросткам. Рогволд учил его, кроме всего прочего, еще и знахарскому ремеслу, ведь любой волхв должен быть прежде всего врачевателем. Мораву приходилось днями рыскать по лесу в поисках целебных трав и кореньев, особенно по весне, когда растения имели наибольшую целебную силу, а затем отчитываться перед Рогволдом, рассказывая ему о их свойствах и повторяя составы многочисленных настоев и отваров, которые он должен был знать назубок.

Но после нападения викингов на его семью были сооружены дополнительные ловушки, а дети ходили в лес только в сопровождении вооруженных взрослых. Мораву было известно их расположение, однако огромное напряжение сыграло с ним дурную шутку. Чтобы сократить расстояние, он побежал напрямик, по одному из ответвлений тропы, – и угодил в яму, на дне которой торчал заостренный кверху кол. Уже проваливаясь сквозь легкий, плетенный из тонкого хвороста щит, маскировавший западню, Морав вспомнил о ее существовании, но было поздно.

Ему здорово повезло, что он не был взрослым мужчиной или каким-нибудь крупным зверем (которые тоже часто попадали в ловчие ямы), иначе Морав нанизался бы на кол, как рыба на костяной кукан. Мальчик лишь порвал одежду и немного ободрал бок. В яме было тесновато даже для него, а ее большая глубина не давала никаких надежд выбраться на поверхность самостоятельно. Морав опустился на корточки и безутешно (правда, беззвучно) зарыдал. Это же надо так глупо опростоволоситься!

Порыв отчаяния прошел быстро. Морав неожиданно вспомнил, что говорил по такому поводу Рогволд: «Утопающий хватается за соломинку. А уж волхву тем более не пристало терять самообладание в сложных ситуациях, ведь на него равняется племя. Из любого положения есть выход. Нужно лишь хорошо подумать».

Морав мигом успокоился и осмотрелся. Выкопать ножом ступеньки, чтобы выбраться из ямы, не представлялось возможным – она сужалась кверху. Тогда мальчик обратил внимания на древесные корни, которые свисали вниз бахромой. Ловушка была свежей, поэтому они не успели высохнуть, и, несмотря на то что были тонкими, вес Морава вполне могли выдержать. Но как к ним добраться?

Мальчик несколько раз подпрыгнул, однако достать до корневищ не смог. Тогда он обратил взор на толстый кол, вкопанный в дно ямы. Немного подумав, Морав с удовлетворением кивнул и, обхватив его руками, добрался до острой верхушки. Достав нож, он срезал острие, придерживаясь руками за стенки ямы, встал одной ногой на крохотную площадку при вершине кола, и, собрав все свои силы и мужество, прыгнул вверх.

Есть! Морав вцепился одной рукой за плеть самого длинного корневища; к большой его радости, оно лишь немного опустилось вниз, но не оборвалось. Перехватившись другой рукой, он забрался наверх и упал возле ямы, чувствуя, как сильно заколотилось в груди его сердечко. Но разлеживаться долго было недосуг, и мальчик побежал дальше. Он очень торопился, так как уже наступил рассвет.

Конечно же, Морав опоздал. Возле тверди уже шел бой. Спрятавшись в кустарнике, который рос на лесной опушке, он с отчаянием наблюдал, как многочисленные варяги, подняв на руках штурмовые лестницы, лезли на валы, притом в нескольких местах, чтобы осложнить русам оборону, ведь в таком случае они должны были распылять свои силы. Идти через ворота варяги не решились, так как их защищали лучники на двух башнях, к тому же они торопились захватить твердь с наскока, понадеявшись на неожиданность нападения, поэтому даже не стали сооружать таран.

Варяги, закрываясь от обстрела сплетенными из хвороста большими щитами, уже почти добрались до кольев изгороди, когда на них обрушились потоки воды. Осажденные поливали крутые глиняные склоны, которые мигом стали очень скользкими. Варягов словно ветром сдуло. Они беспорядочно катились вниз кубарем, бросая щиты, чем тут же воспользовались лучники русов. Туча стрел накрыла барахтающихся у подножия вала морских разбойников, и добрый десяток из них отправился в свою вожделенную Вальхаллу[110].

Рыча в бессильной ярости, как взбесившиеся волки, варяги отбежали от городища на безопасное расстояние и начали готовиться к штурму более серьезно. Срубив несколько нетолстых деревьев, они принялись строить клеть, которая могла защитить их от стрел противника. Внутри клети должны были находиться те, кто ее понесет, а также несколько дюжих воинов с тараном. Это весьма эффективное при штурме укреплений устройство очень не понравилось русам, поднаторевшим в битвах. Клеть еще была не окончена, когда со скрипом отворились ворота, которые выпустили наружу дружинников, закованных в броню.

Русы быстро построились в боевой порядок и неторопливой поступью начали надвигаться на варягов – с таким расчетом, чтобы далеко не отрываться от валов, где их должны были поддерживать лучники, если враги попытаются окружить отряд.

Варяги радостно загалдели (они не очень любили штурмовать укрепления, предпочитая бой на открытой местности) и с потрясающей слаженностью образовали строй в виде треугольника. На его вершине, направленной острием в сторону дружины русов, бесновалось трое морских разбойников, облаченных в медвежьи шкуры. Они и впрямь рычали, как затравленные звери, пенились от ярости и в нетерпении грызли края свои деревянных щитов. Но команда начинать бой еще не поступила, и им приходилось сдерживать свои порывы, хотя дисциплина давалась им с трудом.

Морав даже тихо заскулил, как щенок, от страха при виде этой троицы. Из рассказов волхва он знал, что воины викингов, облаченные в медвежьи шкуры, называются берсерками[111] и что в бою они неудержимы и непобедимы, потому как не чувствуют боли от ран и бьются словно одержимые. Если это так, то варяги сокрушат дружину русов, ведь в тверди не было воинов, способных противостоять берсеркам.

Рогволд говорил, что в родственных племенах тоже есть берсерки. Их называли «хоробрыми»[112]. Покровителем хоробрых считался бог Велес[113], священным животным которого был медведь. Только они могли сражаться с берсерками-безумцами на равных.

Но вот прозвучала команда хёвдинга – вождя варягов, и берсерки с дикими воплями бросились на русов, увлекая за собой остальных разбойников. Морав сжался в комок и до крови прикусил нижнюю губу. Сейчас начнется разгром… Ему даже хотелось зажмуриться, но веки не повиновались мальчику, и он во все глаза смотрел на разворачивающееся перед ним действо.

Дружинники городища остановились, закрылись щитами и ощетинились рогатинами. Но как только берсерки пробежали половину расстояния, отделяющее их от русов, строй расступился, и варягов встретили лучшие охотники племени, вооруженные луками. Каждый из них выпустил по три стрелы, затем строй сомкнулся, и началась сеча.

Оружейные мастера русов клеили плечи луков из нескольких пород дерева и вдобавок усиливали их роговыми пластинами. Эти луки, предназначенные для охоты на крупного зверя, были очень мощными, и стрелы, выпущенные из них, могли остановить даже тура, не говоря уже о берсерках, которые рассчитывали напугать русов своим видом и не стали надевать доспехи. Собственно говоря, этого они никогда и не делали, а медвежья шкура весьма слабая защита против стрел, поэтому два берсерка были убиты сразу, и только один из них, самый высокорослый, утыканный стрелами, как еж иголками, добежал до боевых порядков русов.

Разметав своим огромным топором нацеленные на него рогатины, он врубился в первую шеренгу дружинников и мигом расчистил целую просеку, куда устремились остальные варяги. Кровь хлестала из его тела ручьями, но он совершенно не обращал внимания на свои раны и дрался, распевая какую-то варварскую песню. Неуязвимость берсерка посеяла некоторую панику среди русов, и тогда к нему бросился вождь племени Яролад, могучий воин.

Срубив по пути, как былинку, одного из варягов, несмотря на его доспех, он обрушил свой меч на голову берсерка. Но тот совершил невероятный прыжок и ушел от этого смертоносного удара. При виде вождя русов в его безумных глазах появилась некоторая осмысленность, он оскалил зубы в хищной улыбке, отшвырнул топор и неожиданно вцепился своими ручищами в горло вождя. Яролад бросил бесполезный меч и сделал то же самое.

Какое-то время они стояли неподвижно, лишь слегка раскачиваясь из стороны в сторону. Неискушенному наблюдателю могло показаться, что противники ведут дружескую беседу, обняв друг друга. Но по их покрасневшим от прилива крови лицам было понятно, что оба воина находятся в страшном напряжении. Но вот берсерк пошатнулся, сдал назад, и Яролад одним мощным движением свернул ему шею. Видимо, ранения истощили силы неистового варяга, и он не смог противостоять вождю племени русов, который не имел ни единой царапины.

Дружинники, подбодренные победой своего предводителя, отбросили все страхи и сомнения и с новыми силами набросились на варягов, которые несколько устрашились силы Яролада. Морав облегченно вздохнул: разбойники, сбившись тесной кучкой, начали понемногу пятиться назад. Это еще не было поражением, но, похоже, варяги уже перестали надеяться на успех и начали подумывать о бегстве к своим драккарам.

Неожиданно в их поведении что-то изменилось. Морские разбойники расступились, и вперед вышел одетый во все черное рослый варяг в волчьей шкуре, наброшенной на плечи. Волчище был таким большим, что голова варяга поместилась в его открытой пасти, усеянной острыми клыками. На его груди висела круглая пластина с изображением волчьей морды, а в руках он держал огромный топор, рукоять которого украшала витиеватая золотая насечка.

Вперив в дружинников страшный взгляд (да такой, что у Морава, который по-прежнему таился в кустах, побежал мороз по коже), он неторопливо направился к Яроладу, который безвольно опустил меч и смотрел на варяга, как лягушка на змею, не делая даже попыток что-то предпринять. Русы мигом стушевались, подали назад и замерли. Наверное, черноризец в волчьей шкуре и их заколдовал.

Это маг варягов! Быть беде! Мрачные мысли ударили Мораву в голову с такой силой, что он почувствовал жар во всем теле, будто его настигла внезапная хворь. От отчаяния Морав хотел уже покинуть свое укрытие, намереваясь хоть чем-то помочь соплеменникам – ведь он тоже немного знаком с магией, – но не успел. Откуда перед шеренгой русов появился Рогволд, никто не понял. Он словно вырос из-под земли. Раньше волхв всегда выходил на поле боя в составе дружины, но теперь из-за старческой немощи наблюдал за сражением с высоты валов.

Маг варягов словно споткнулся. Он резко остановился и перевел взор на волхва. Рогволд был совершенно безоружным. В руках он держал лишь дубовый посох с бронзовым навершием в виде какой-то диковинной птицы с человеческим ликом. В длинной белой рубахе с вышивкой понизу и на груди, подпоясанный красным матерчатым поясом, концы которого оканчивались кисточками из хвоста тура, убеленный сединами, Рогволд выглядел баятелем[114], намеревавшимся рассказать сражающимся какую-нибудь героическую быль.

Но сходство было лишь внешним. Глаза Рогволда налились пронзительной синью и превратились в бездонные озера, откуда полилась неистовая Сила. Маг варягов попытался было поднять топор, чтобы нанести смертельный удар, но он вдруг стал таким тяжелым, что выпал из рук. Тогда варяг собрался, набычился, и начался тихий и с виду спокойный, но от этого не менее ужасный колдовской поединок взглядами.

Сражение прекратилось. Воины с одной и другой стороны боялись нарушить воцарившуюся над полем боя мертвую тишину не то, что словом, – громким вздохом; даже тяжело раненные перестали стонать, глядели на безмолвный поединок, как завороженные. Птицы, которые до этого свободно пролетали над головами русов и варягов и которым не было никакого дела до страстей земных, вдруг стали резко отворачивать в сторону, словно загорелись леса и жаркий воздух начал обжигать им крылья.

Казалось, что поединок волхва и мага длится вечно. Время замедлило свой бег; даже солнце, которое поднялось над лесами, словно остановилось. Но вот Рогволд не выдержав огромного напряжения, пошатнулся и сделал шаг назад. Создавалось впечатление, что маг толкнул его силой, исходящей из его черных глазищ, в глубине которых ночными светлячками роились оранжевые искры. Похоже, старый волхв начал изнемогать в колдовской битве.

И тогда случилось диво. Из кустов выскочил мальчик, с немыслимой прытью подбежал к волхву и схватил его за руку. Маг варягов отвлекся только на мгновение, пораженный неожиданным появлением Морава, однако и этого кроткого временного промежутка хватило старому Рогволду, чтобы перевести дух и собрать остатки своих сил. Поединок взглядами продолжился, но внимание мага начало раздваиваться. Он вдруг почуял, что на помощь русу пришла какая-то иная колдовская Сила. Она исходила от мальчика и была чересчур слабой, чтобы нанести ему урон, но мешала сосредоточиться, отвлекала, шпыняла, как заноза в подошве босой ноги.

Разъяренный маг не выдержал раздвоения и перевел взгляд на Морава, чтобы мигом покончить с мелким неудобством, изничтожить своей страшной гипнотической силой невесть откуда взявшегося недоросля. Но тут Рогволд перехватил свой посох поудобней и нанес резкий и сильный удар по лицу варяга. Это было настолько неожиданно, что маг вскрикнул, отшатнулся и едва не упал. Острые крылья диковинной бронзовой птицы нанесли ему глубокую рваную рану, откуда потоком хлынула кровь.

И в этот момент русы очнулись от колдовского оцепенения. Раздался боевой клич, и дружинники с огромным душевным подъемом бросились на врагов.

Варяги даже не стали сопротивляться. Поражение мага лишило их воли. Они подхватили его под руки и бросились бежать. Правда, их вождь все же не утратил здравого рассудка. Он что-то прокричал-прокаркал, и с десяток тяжеловооруженных варягов, закованных в броню, преградили дорогу русам. Пока длилась неистовая сеча, остальные разбойники успели отбежать довольно далеко.

Когда русы справились с варягами, которые прикрывали отход соплеменников, и бросились вдогонку за остальными разбойниками, Морав зашатался и сел. У него кружилась голова, а к горлу подкатывала тошнота. Обеспокоенный Рогволд взял его голову обеими руками, заглянул в глаза и с пониманием кивнул. Все-таки страшный колдовской взгляд мага варягов нанес Мораву вред, и нужно было немедленно спасать мальчика. Волхв взял Морава на руки, отнес поближе к лесу, положил на бугорок, укрытый яркой весенней зеленью, и начал творить заклинания.

Морав закрыл глаза и словно поплыл по волнам небесного моря, которые блистали как радуга после дождя. Ему стало удивительно хорошо и покойно. Он сделал для спасения соплеменников все, что было возможно в его малых силах, и теперь готов был даже умереть.

Неожиданно перед внутренним взором мальчика появился старик в одеждах из звериных шкур и звездным посохом в руках. Его мрачный, суровый лик вдруг озарила доброжелательная улыбка, но это длилось какое-то мгновение. В следующий миг лицо старика стало таять, теряя очертания, и вскоре на его месте появилось похожее на лесное озерко круглое черное окно, в котором роились яркие звезды.

Морав узнал его. Велес! Ему явился сам бог черных магов Велес! И это было последнее, что успел подумать мальчик, прежде чем погрузиться в крепкий целительный сон.

Морав лежал на спине, с нетерпеливой надеждой уставившись на оконце, затянутое хорошо вычиненным оленьим пузырем. Оно уже посветлело, но до рассвета было еще далеко. Сегодня наступило его время пройти обряд посвящения. Мораву исполнилось пятнадцать лет – пора, когда юноши становятся воинами-«волками» и получают новое, тайное имя. В сопровождении знатного, всеми уважаемого дружинника, которого звали Яр-Тур, Морав должен уйти в лес на несколько недель, где свершится мечта каждого юноши его возраста – он станет воином, полноправным членом «волчьей дружины», имеющим право наравне со взрослыми мужчинами носить меч.

Это было большое таинство. Любого мальца или отрока, который попытался бы проследить за посвящаемым в волчье братство и подсмотреть все действо, ждала немедленная кара – позорный столб в лучшем случае и полсотни палок по ребрам, а в худшем (когда ритуал проводили волхвы) – смертная кара. Хотя и после наказания палками выживали не все.

Но вряд ли кто из юношей осмелился бы на такой поступок, тем более что ритуал происходил в лесах, которые не принадлежали племени русов, а выход на чужую территорию во время посвящения приравнивался к смерти.

Морав завздыхал, заворочался; скосив глаза, юноша не без удивления отметил, что широкая лавка, укрытая барсучьими шкурами, на которой обычно почивал Рогволд, пуста. Куда это волхв подался так рано? Обычно он поднимался с восходом солнца, потому что до самой полуночи варил на костре у входа в свое жилище разные снадобья. Жители городища в это время уже спали, и любопытные вездесущие мальчишки не мешали старику творить молитвы и заклинания над котлом, откуда нередко несло отвратительным зловонием.

Юный ученик волхва уже знал, как готовить многие лекарственные снадобья, поэтому не удивлялся скверным запахам и невероятным по сложности составам колдовских зелий. Чего стоит одно «зелье невидимости», которое Рогволд считал высочайшей тайной магов. В его состав входила змеиная голова, кожа лягушки, несколько видов мхов, грибы, различные травы и коренья, кусок муравейника с муравьями и даже трухлявый пень. Варево получалось густым, как мед, и, несмотря на то что во время приготовления вонь от него заставляла морщиться даже привычного ко всему волхва, готовым оно пахло очень приятно – точно как лес после летнего дождя.

Конечно, человек не становился невидимым, смазав открытые участки тела этим зельем, но зато на охоте он мог подобраться к любой дичи очень близко. Животные просто не чуяли враждебного запаха человека, от которого они обычно сломя голову убегали в глухую чащу. Правда, перед тем, как отправиться на промысел, охотник, натирая тело золой и глиной, тщательно мылся, надевал чистую одежду и возносил молитву богине охоты Диве, жене Огненного Волхва, а после охоты обязательно приносил ей требу – мясо и меховую шкуру. Но зелье Рогволда имело гораздо бо́льшую способность вводить лесных обитателей в заблуждение.

Морав потянулся и с удовольствием принюхался. В жилище волхва пахло травами и живицей. Прежде у Рогволда была небольшая землянка, но два года назад он затеял большое строительство. Его ученик как-то незаметно вырос, превратившись в высокого широкоплечего юношу, и для них двоих помещение стало тесноватым, тем более что в нем скопилось изрядное количество разного хлама. У самого волхва рука не поднималась выбросить старье и горшки-черепки, а Мораву он не позволял, опасаясь, что тот отправит на мусорную свалку что-нибудь ценное. Зато когда построили новый дом, Рогволд недрогнувшей рукой лично отнес скопившееся за долгие годы барахло подальше от городища и сжег.

Собственно говоря, домом жилище волхва можно было назвать с определенной натяжкой. Многие старейшины (не говоря уже о вожде племени Яроладе) обзавелись рублеными домами, украшенными затейливой резьбой. Но Рогволд предпочитал жить по старинке и наказал соорудить просторную землянку. Строили ее всем сообществом, но больше всех старался Морав.

Сначала вырыли большую квадратную яму глубиной примерно в три локтя[115]. Потом вдоль ее стенок соорудили сруб из толстых плах, укрепленных врытыми в землю столбами. Сруб возвышался над землей на три с половиной локтя. С южной стороны в срубе устроили невысокую дверь (больше похожую на лаз) с лесенкой, ведущей в жилище. Морав набил немало шишек, пока приноровился заходить в жилище, согнувшись в глубоком поклоне.

Затем принялись за крышу. Ее сделали двухскатной, плотно накрыли досками, сверху положили толстый слой сена, затем придавили его связками хвороста, укрыли их слоем глиняных вальков, предварительно вымешав глину вместе с сенной трухой, и присыпали землей. Стены, возвышавшиеся над землей, тоже засыпали вынутой из ямы глиной, так что снаружи дерево не было видно. Земляная засыпка помогала удержать в жилище тепло, задерживала воду, предохраняла от пожаров.

Пол в землянке сделал Морав. Он был особенный – из красной глины, которую добывали далеко от городища. Но что не сделаешь, когда появляется страстное желание. А юному ученику волхва очень хотелось угодить старику. Ярко-красная глина, казалось, светилась, добавляя уюта в новом жилище. Морав долго ее трамбовал, утаптывал, а под конец работы тщательно выгладил костяным скребком, которым обычно счищали мездру со звериных шкур. Пол получился ровным и гладким, как первый лед на ручье.

Покончив со стройкой, принялись за другую важную работу – начали сооружать печь. Устроили ее в глубине, в дальнем от входа углу. Печь сложили из дикого камня на глине. Сверху печи установили большую глиняную жаровню; на ней жарили мясо и варили похлебку.

В прежнем жилище волхва в печи было только одно отверстие – топка, куда закладывались дрова и откуда выходил дым, согревая жилище. Зимой, чтобы хорошо протопить землянку на ночь и не угореть, приходилось на некоторое время покидать ее – пока дрова не прогорят и дым не улетучится в волоковое оконце. Но особенно много неудобств доставляла сажа, сначала оседавшая на стенах и потолке, а затем падавшая оттуда большими хлопьями.

В новой землянке все было по-новому. У печи появился дымоход, и огонь в ней мог гореть хоть целые сутки. Теперь ветреными зимами, которые с диким воем и свистом носились над Варяжским морем и которые к утру выметали тепло даже из подземного жилища, Мораву не приходилось трястись от холода, пытаясь укрыться ветхим одеяльцем из облезлых заячьих шкурок.

Кроме того, перед входом в землянку Рогволд наказал соорудить плетеные сени, обмазанные глиной. И теперь холодный воздух с улицы не попадал прямо в жилище, а немного согревался в сенцах.

Новое жилище пустовало недолго. Вскоре оно оказалось заставлено горшками, глиняными сосудами разных форм, деревянными кадками, туесами, корзинам, плетеными из лозы, а все стены были увешаны связками лекарственных трав, кореньев и звериными шкурами – несмотря на юный возраст, Морав был удачливым охотником. Иногда ему казалось, что звери появляются при его первом желании. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, ведь его наставником был сам Яр-Тур, славный воин и охотник. Чтобы определить к нему в обучение Морава, старому волхву пришлось изрядно потратиться. Яр-Тур не любил возиться с мальцами, и с этим ничего не мог поделать даже сам вождь племени Яролад. Слишком независим был Яр-Тур.

Но недаром Рогволд слыл самым мудрым, первейшим волхвом. Он не стал уговаривать Яр-Тура, а просто заплатил – отдал ему «солнечный камень» большой ценности, который нашел в молодости. Камень был удивительной прозрачности, медового цвета, а внутри его было заключено невиданное существо, одновременно похожее ящерицу и на крохотного дракончика, только без крыльев. Пришлось Яр-Туру смирить свою гордыню (еще бы! отказаться от такой ценности ни у кого не хватило бы решительности) и заняться натаскиванием Морава.

И нужно сказать, он был немало удивлен и озадачен успехами юнца. Спустя какое-то время Морав даже начал обставлять его в умении читать следы и находить добычу. Казалось, что юный ученик волхва чует ее нюхом, как волк. «Колдовство…» – бурчал Яр-Тур, с невольной опаской присматриваясь к Мораву…

Волхв, по-стариковски кряхтя, спустился по лесенке, которая представляла собой толстую древесную чурку с зарубками для ног. Морав, держа в уме преклонный возраст учителя, давно предлагал ему соорудить удобные ступеньки, даже камней для этого натаскал, но Рогволд, приверженец древних заповедей, наотрез отказался что-либо менять в свое жизненном укладе.

«Камень хладен и мертв! – ответил он, как отрубил. – А дерево, даже в виде сухого чурбана, животворяще».

«А как же печь? – не удержавшись, ехидно спросил Морав. – Она-то из камня сделана».

«Камни печи согревает священный огонь. А любая мертвечина не терпит огня. Она либо сгорает, либо превращается в покорного раба, пусть и бездушного».

Морав невольно содрогнулся – он жалел несчастных рабов и робичей[116], которые использовались на самых грязных и тяжелых работах. В городище их было немного, они обслуживали в основном старейшин и вождя. Русы рабов брали редко – чаще на продажу, но больше для хозяйских надобностей. В основном они были из племени эстиев, а также словене, кривичи и варанги (так русы в обиходе называли пленных варягов). Некоторые из них – особо работящие и безотказные – приживались среди русов и по истечению времени становились почти полноправными членами племени, однако случались и строптивцы, тогда их рабская доля была тяжелой.

– Вставай, лежебока! – добродушно сказал Рогволд. – Пора тебе готовиться в дальний путь. Яр-Тур уже вострит свой меч и ругается с женой, которая не подготовила ему все то, что положено в дальнем походе.

Он тоже немного волновался – сможет ли его ученик с честью выдержать все испытания, которые ему предстоят? Конечно, Мораву было известно, как обходятся с теми юношами, которые готовятся к посвящению. Но одно дело – глазеть со стороны, а другое – самому оказаться в шкуре испытуемого. На время его превращают в отверженного: обмазывают грязью и золой, щиплют, таскают за волосы, бьют, а юноша должен все это терпеть и не показывать, что ему неприятно или больно.

– На-ка, испей… – Волхв передал Мораву небольшой запотевший кувшинчик.

– Что это? – спросил юноша, сделав несколько глотков.

Напиток был ему совершенно незнаком, хотя Морав знал составы многих знахарских и колдовских зелий и мог распознавать их составы по запаху.

– Это мед богов, – с некоторой торжественностью ответил Рогволд. – Он хранился в дубовой бочке, закопанной в землю, десять лет. Мёд настоян на многих травах и освящен в храме Велеса. Он придаст тебе сил и выносливости во время предстоящих испытаний.

Глянув с благодарностью на своего наставника, Морав выпил кувшинчик до дна и почувствовал, как кровь в жилах словно вскипела, а в желудке образовался огненный ком. Он не жег, а согревал, заставляя кровь бежать быстрее. Голова стала ясной, мысли упорядочились, а тело покрыла легкая испарина, будто Морав только что закончил упражняться с оружием.

Кроме разных колдовских премудростей Мораву приходилось постигать и тяжелую науку воина. Русы с малых лет состязались друг с другом в прыжках с высоких деревьев и холмов, перепрыгивали не только широкие ручьи, но даже лошадей. А когда Морав подрос, ему пришлось прыгать с различными тяжестями в руках или привязав груз на теле. Только обретя большую ловкость в прыжках, воин русов мог рассчитывать на сохранение собственной жизни в бою, когда требовалось быстро уклониться от копья или от удара мечом. К пятнадцати годам Морав мог перепрыгнуть даже через головы своих сверстников, которые изображали окруживших его врагов. Он настолько хорошо владел своим телом, что казалось, будто временами у него вырастали невидимые крылья.

В морском бою, когда корабли сходились бортами, воины должны были уметь ловко перепрыгивать на корабль противника, причем в полном боевом облачении. Морав делал это лучше всех. Он отменно метал копье, весьма прилично владел боевым топором и мог рубиться двумя мечами. Вот только мечи эти были учебные – затупленные. Настоящий меч он мог получить только после посвящения.

А еще он был способен пробежаться по веслам корабля, опущенным гребцами в воду, словно по прямой дорожке, плавал, как тюлень, даже в ледяной воде, и превосходно стрелял из лука. Только в борьбе Морав не преуспевал – среди его сверстников были настоящие силачи. Юного ученика волхва выручали лишь ловкость и быстрота, но не всегда. Зато он знал, что с помощью Силы способен лишить своего соперника возможности сопротивляться, но никогда не пользовался этим даром. Поэтому поражения в схватках Морав воспринимал не так болезненно, как другие юноши, снисходительно сознавая свое превосходство, о котором знал только Рогволд.

После памятного нападения варягов на твердь, когда Морав прибежал на помощь волхву, Рогволд начал смотреть на своего ученика по-иному. Мальчик даже не подозревал, настолько своевременной была его подмога в колдовском поединке и какой мощной Силой он владеет. Благодаря этой магической поддержке волхву в тот момент показалось, что он сбросил несколько десятков лет и готов сражаться с врагами не только с помощью своих колдовских способностей, но и оружием.

Поэтому Рогволд и ударил варяга в волчьей шкуре посохом – как во времена своей далекой молодости. Дубовый посох, обожженный на костре для крепости и отшлифованный руками волхва до блеска, вполне мог сойти за боевую палицу, тем более утяжеленный бронзовым навершием; им запросто можно было отправить варяга в Вальхаллу, но мага спасла волчья голова. Волхв знал, что она была выделана по-особому и представляла собой прочный шлем. Поэтому удар пришелся по лицу мага варягов.

– Кто этот колдун – волхв варягов? – спросил Морав, когда выпало удобное время.

– И да и нет, – ответил Рогволд. – В большей степени он воин, хотя и обладает большими познаниями в магии. Это ульфхеднар – волкоголовый, человек-волк. Он будет пострашнее берсерка.

– Почему? Ведь волкоголовый поначалу не принимал участия в сражении, пас задних.

– Ну, его магическую силу тебе уже пришлось испытать на себе. Благодари богов, что остался жив. Ульфхеднары – лучшие воины среди викингов. Они гораздо умнее берсерков, воинов-медведей, и хитрее. Если берсерки просто безумцы, которые не могут здраво мыслить во время битвы, то ульфхеднары впадают в ярость по своей воле и прекращают действие боевого безумия по мере надобности. Они мастера засад, ночных атак, скрытых нападений, нередко действуют сообща, как волчья стая, но чаще сражаются в одиночку. Ульфхеднар может обратить в бегство десяток опытных, закаленных в боях воинов. Даже тех, кто владеет воинской магией. Мы можем лишь радоваться, что у викингов очень мало ульфхеднаров. Большей частью они занимают высокое положение. Их выдающие способности очень редки, поэтому отбор в волкоголовые чрезвычайно строг и даже жесток. Ульфхеднаров долго обучают, они знают руны, что очень непросто, и древнее колдовство.

Морав с пониманием кивнул; волхв заставил его учить руны, и он знал, как это сложно и тяжело. Ему уже было известно и то, что на твердь напали даны. Что заставило данов совершить это нападение, вождь и старейшины недоумевали, ведь с ними у русов были наиболее дружеские отношения. Это было выгодно обеим сторонам, так как купцы из Данмарка имели хорошую прибыль от гостьбы[117] с русами и ждали их прибытия на ярмарку в Слисторпе с большим нетерпением. Что заставило хирд[118] данов пойти в набег на земли русов? Над этой загадкой долго ломали головы предводители племени, даже прибегали к помощи гадания, но все напрасно – никто, даже боги, не мог подсказать ответ…

В сопровождении волхва Морав направился к длинному рубленому дому, построенному два года назад. Это было помещение общих собраний и молитв. Там его уже ждали убеленные сединами вои – волхвы рангом пониже, чем Рогволд, и несколько старейшин. После всеобщей молитвы Радегасту – богу войны и ратной славы – Морава начали «облачать».

Собственно говоря, те процедуры, которые с ним совершали старые вои, облачением назвать было трудно. Первым делом на тело юноши разноцветной глиной, замешанной на медвежьем жиру, нанесли боевую раскраску. Затем вымазали жиром его длинные русые волосы, и голова Морава стала похожа на ежа – космы торчали во все стороны, как длинные иглы. Досталось и лицу – его окрасили в черный цвет, а вокруг глаз нарисовали красные кольца.

Потом Морава заставили надеть невообразимое грязное тряпье, все в заплатах и прорехах, и вывели на небольшую площадь, где уже волновался народ, который сбежался посмотреть на занимательное действо. Завидев Морава, женщины начали плакать, голосить и причитать, как по покойнику, а мальцы и отроки принялись кидать в юношу комья грязи, рыбьи кости, еловые шишки, обсыпать его золой, щипать и бить палками. Морав с непроницаемым лицом терпел все, что ему было уготовано. Благодаря урокам волхва он мог привести себя в состояние полной невозмутимости даже во время большой опасности, а Яр-Тур научил его не обращать внимания на боль.

Для этого Морав каждый день получал порцию палочных ударов по ногам, рукам и по туловищу. Дружинник старался бить не сильно, но рука у него оказалась чересчур тяжелой, поэтому сначала было очень больно, однако спустя год чувство боли притупилось, а со временем Морав и вовсе переставал ощущать удары – это когда волхв научил его владеть своими чувствами, возносясь мыслию в божественные чертоги. Казалось, что все тело Морава облекает невидимая кольчуга, и даже сильные удары воспринимались им как легкие тычки.

Правда, от синяков это не спасало. После каждого занятия с Яр-Туром ему приходилось сдаваться на милость Рогволда, который прикладывал к побитым местам примочки, смазывал царапины целебной мазью и отпаивал бодрящими отварами. Благодаря заботам волхва Мораву хватало ночи, чтобы полностью восстановиться, синяки бледнели и постепенно исчезали, и только очень сильные удары (это когда Яр-Тур начал обучать его бою на мечах) напоминали о себе зудом.

Наконец появился Яр-Тур, вооруженный как для битвы, только без панциря и шлема, пугнул малышню и повел Морава к воротам городища. Плакальщицы тут же подняли такой вой, что и впрямь казалось, будто провожают настоящего покойника, притом человека родовитого, заслуженного.

– Знатно голосят, – бурчал Яр-Тур. – В ушах закладывает… Шагай шибче! Иначе в лесу после бабьего воя будешь как глухой.

Морав повиновался, и они быстрым шагом пошли по тропе, которая вела в самый отдаленный участок лесного моря, где заканчивалась территория русов и куда опасались забираться даже опытные добытчики. Вскоре более-менее широкая и удобная стежка стала совсем узкой, ее часто перегораживали узловатые древесные корневища, и приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не зацепиться и не упасть, а когда сосны и вовсе уступили место смешанному лесу, она и вовсе местами растворилась, заросла кустарником. Но Яр-Тур, опытный охотник, по каким-то особым приметам держал верное направление, и тропинка снова появлялась, петляя среди бурелома и уводя все дальше и дальше в глубь мрачного леса.

Но вот тропка вывела Яр-Тура и Морава на поляну, явно расчищенную человеческими руками, и юноша невольно вздрогнул. На ее дальнем конце высились окоренные колья, увенчанные выбеленными дождями и солнцем черепами животных. На самом высоком колу, в центре, висел череп тура, а по бокам – медвежий и волчий. Остальные черепа принадлежали зверям, на которых охотились русы. В некотором отдалении от кольев из земли торчал, как гнилой зуб, черный камень с плоской вершиной и углублением посредине.

Бормоча молитвы богине охоты Диве, Яр-Тур принес требу – немного вяленого мяса, главную пищу любого добытчика, лепешку и пролил на жертвенный камень несколько капель меда, без которого ни один уважающий себя охотник не выходил в лес. Мёд был настоян на целебных травах (Морав знал его состав, он был большой тайной волхвов) и лечил любые хвори, которые могли настигнуть охотника в его многодневных скитаниях по лесной чащобе.

– Ну, теперь держись, – сказал Яр-Тур, покончив с обязательным обрядом. – Ты будущий волхв, а значит, и испытывать тебя будут куда как серьезней, нежели твоих сверстников.

– Я это знаю, – коротко ответил Морав и нахмурился.

– Ну-ну… – Яр-Тур коротко хохотнул.

Они пошли дальше. Тропа снова стала широкой и свободной от мелкой поросли и травы; похоже, ее тщательно обихаживали. Но кто?

Ответ на этот вопрос Морав получил ответ довольно скоро. Неожиданно лес закончился, словно его обрубили топором, и перед глазами дружинника и юноши предстало строение, сооруженное из окоренных бревен на скалистой возвышенности. К нему вели длинные ступени, сложенные из камней, посередине которых, на небольшой ровной площадке, стоял столб с жертвенником в виде резного деревянного домика, внутри которого горел неугасимый священный огонь. Дыма от него почти не было, потому что он питался древесными угольями.

Вокруг строения, которое, несомненно, было храмом, высились идолы с женскими ликами. На коньке храма торчали резные фигурки сов, почитаемых за большую мудрость, хотя Морав никак не мог понять: с какой стати? Он считал сову птицей глупой и бестолковой.

Столбы, поддерживающие необычайно высокую двускатную крышу храма, обильно украшала витиеватая резьба. Мало того, они были раскрашены в разные цвета. А уж вход в храм и вовсе потрясал воображение. На широких дубовых дверях, окрашенных в красный цвет, и вокруг них были изображены неведомые птицы и звери в переплетении резных древесных веток, а треугольное окно высоко над дверью обрамляли солнечные лучи, сверкающие позолотой. Крышу строители храма покрыли вязками камыша, а чтобы их не сорвало сильным ветром, укрепили поперечными жердями, над которыми тоже изрядно потрудились мастера-резчики.

Морав и Яр-Тур подошли к закрытым дверям храма, и немного оробевший дружинник тихо сказал:

– Придется подождать…

Ждать пришлось долго и стоя, даже ноги затекли. Нетерпеливый Морав наконец не выдержал и спросил:

– Может, надо постучать в дверь?

– Цыц! – зашипел на него Яр-Тур. – Нельзя! Ты так торопишься уйти к своему отцу? Это храм Мокоши.

Мораву вдруг почудилось, что по спине пробежал холодок, а сердце забилось быстро и гулко, будто он пробежал от городища до Клюва Ястреба. Мокошь! Это была богиня судьбы, которая пряла нить жизни, Великая Мать, покровительница магов и колдунов, повелительница ветров и хозяйка всего живого. Ей были подвластны жизнь и смерть, и обидеть Мокошь, даже по неосторожности, значило сделать роковой шаг в потусторонний мир. Теперь юноша понял, почему Яр-Тур, знатный воин, терпеливо ждет, пока их позовут. Знать, Великая Пряха не до конца сплела нить судьбы Морава…

Неожиданно до его слуха донеслось многоголосое пение. Казалось, оно доносится с небес. Юноша даже поднял голову, но на небе, кроме солнца и нескольких белых тучек, Морав не увидел никаких божественных певцов. А мелодия песни была очень красивой и не знакомой ему.

Он опустил взгляд и увидел, как из-за храма появилась процессия, состоящая из десятка дев в длинных белых одеяниях, вышитых красными и черными нитями. На головах у них были цветочные венки, а идущие впереди держали в руках зеленые ветви. Яр-Тур склонился перед ними в глубоком поклоне; Морав последовал его примеру.

Девы подошли к Мораву и дружиннику, поприветствовали их молча – тоже поклонились – и поставили перед ними две большие серебряные чаши для омовения, наполненные водой, поверх которой плавали цветочные лепестки. Юноша и Яр-Тур умылись, и им подали расшитые диковинными зверями полотенца.

Вытирая лицо, Морав наконец смог приглядеться к жрицам Мокоши более обстоятельно. Девы были юными и очень красивыми, но среди них он заметил только двоих, которых знал. Они как-то незаметно исчезли из городища, и никто почему-то не стал их искать. Остальные девы, видимо, были родом из других селений русов.

Храм Мокоши стоял на рубеже, за которым начиналась чужая территория, о чем явственно напоминал высокий столб в некотором отдалении от святилища с резным изображением бога межи Чура. За межой нарушителя границы ожидала неминуемая смерть, если он появлялся там без приглашения. Чур охранял права собственности, домашний очаг, родовые и племенные владения, и нечистые силы не могли переступить их границы. Еще дальше вставала стена леса, в котором Мораву, настолько ему было известно, придется сражаться за свою жизнь, и он невольно содрогнулся, посмотрев на грозный лик Чура.

Покончив с церемонией омовения, жрицы открыли двери храма, и Морав в сопровождении Яр-Тура с трепетом вступил под его крышу. Юноша знал, что здесь он должен получить свое тайное имя, но как выглядит эта церемония, Морав понятия не имел.

Яр-Тур подошел к жертвеннику – массивному квадратному камню, на всех четырех сторонах которого была изображена Мокошь, – и проделал такую же процедуру, как и до этого у столба с домиком: бросил в священный жертвенный огонь вяленое мясо и щедро окропил его медом. Пламя на углях немного притухло, а затем вдруг взметнулось вверх голубоватыми языками, отчего помещение храма, тонущего в полумраке, осветилось, и перед опешившим Моравом появилась согбенная старуха в черных одеждах. Ее словно родил мрак, таившийся в углах храма.

Судя по бельмам, старуха была слепой; к ней тут же подбежали две девы и бережно взяли под руки. Видимо, это была главная жрица Мокоши, ведунья.

– Лишний должен уйти! – проскрипела она хриплым голосом. – А ты, – обратилась она к Мораву, будто была зрячей, – подойди ближе.

Яр-Тур беспрекословно повиновался; оставив у жертвенного камня мешок, где, как было известно Мораву, лежали все их запасы, он вышел из храма. Выходит, что вяленое мясо и мед предназначался жрицам, мельком подумал юноша и, сделав два шага вперед, подошел к главной жрице.

Она приказала ему стать лицом к священному огню, а затем трижды окропила родниковой водой лицо Морава, чело и темя, приговаривая:

– Яко тоя вода чиста, тако будет чисто лице; яко тоя вода чиста, тако будут чисты мысли; яко тоя вода чиста, тако будет чисто имя!

Затем одна из жриц отрезала прядь волос Морава и отдала их ведунье. Главная жрица положила волосы в огонь, девы окружили их плотным кольцом, как бы ограждая от чужих взоров, и начались молитвенные песнопения, в которых Морав разобрал лишь имя Мокоши, а ведунья принялась ощупывать его лицо своими длинными заскорузлыми пальцами. Сначала эти прикосновения были ему неприятны, но вот Мораву начало казаться, что огрубевшая кожа рук старухи стала шелковистой, а из кончиков пальцев заструилась неведомая сила, которая пробила череп и жалящим потоком хлынула в голову. Юноша даже застонал от боли, но она длилась недолго. На смену ей пришло умиротворение и спокойствие.

Вдруг лицо ведуньи исказилось, она отдернула руки и отшатнулась от Морава, да так резко, что едва не упала. Хорошо ее вовремя подхватили под руки.

– Хорт![119] – прокаркала она изменившимся голосом. – Имя ему Хорт! Волкодлак!

– Ах! – дружно воскликнули девы и в страхе отступили от Морава.

Юноша с недоумением воззрился на ведунью. Хорт… Это его тайное имя, и оно названо. Но почему Хорт? Постепенно до него начал доходить смысл сказанного. Хорт! Отверженный! Волкодлак! Оборотень! Морав заледенел.

О боги, за что ему такая кара! Чем он мог перед ними так сильно провиниться?! Теперь ему уже никогда не стать волхвом-целителем. Человек-волк не в состоянии нести добро, его предназначение убивать, а не исцелять. Одно дело – быть членом «волчьего» братства, боевой дружины, когда молодые «волки» недолгое время блуждают по лесам в поисках приключений, а другое – стать волкодлаком, которым матери пугают детей.

Будучи в «волчьей дружине», он мог умыкнуть невесту и жениться, но теперь ему будет запрещено заводить семью. Разве что в каком-нибудь другом племени, в чужой стороне, где его не знают. Кроме того, после походов и боев, в которых они доказывали свою силу и мужество, члены «волчьего» братства проходили обряд возвращения в свою общину, с помощью волхвов превращаясь в обычных людей. А ему этот путь заказан.

– Ты должен уйти в лес и добыть шкуру белого волка, – немного опомнившись (видимо, то, что она «прочитала» в голове юноши, потрясло ее до глубины души), продолжила ведунья. – Вернешься в храм по истечению двух лун. А теперь иди и молись Велесу. С этого дня он твой бог. А пока принеси требу.

Жрицы дали юноше горсть зерна, которое он бросил в священный огонь, и братину сурицы[120] для поминовения предков. Морав выпил ее одним духом, хотя братина и была достаточно вместительна. В его голове творилась невыразимая сумятица, он не соображал, что делает. И только одна мысль терзала мозг, сминая и круша все остальные: «Хорт… Хорт… О боги, я – Хорт! Оборотень! Волкодлак! За что-о?!»

Морав-Хорт вышел из храма, пошатываясь. На нем не было лица. Глядя на бледного, как смерть, юношу, Яр-Тур забеспокоился.

– Какое испытание тебе назначила ведунья? – спросил он осторожно.

О новом, тайном имени Морава он даже не заикнулся. Это было бы святотатством.

– Добыть шкуру белого волка, – глухо ответил Морав.

При этих словах побледнел уже дружинник. Он стушевался и смотрел на юношу широко открытыми глазами, в которых плескался страх – чувство, которое старый воин Яр-Тур испытывал очень редко.

Он все понял…

Лес постепенно просыпался, в полудреме время от времени стряхивая капли утренней росы, густо испещрившей его зеленое одеяло. До осени еще было далеко, но на побережье Варяжского моря она наступает рано, и лесные звери торопились нагулять жирок перед осенним ненастьем и зимними холодами. Небольшое стадо благородных оленей паслось на лесной поляне, покрытой сочной травой и разноцветами. Трава была невысокой, густой и ровной, лишь кое-где возвышались стебли сухостоя, да манил своими красными ядовитыми плодами воронец. Взрослые олени аккуратно обходили его стороной, лишь пятнистые малыши живо интересовались яркой диковинкой и пытались попробовать ее на вкус. Но самки были постоянно настороже и устраивали малышам трепку, отгоняя их от соблазнительного, но очень опасного корма.

Собственно говоря, все стадо соблюдало осторожность. Лес полнился не только травоядными животными, но и хищниками. Олени старались не подходить близко к деревьям, особенно к тем, у которых ветки были расположены низко над землей, ведь на них нередко таилась коварная рысь. От ее нападения с высоты трудно спастись. А в густом подлеске могла прятаться настырная росомаха; она уже третий день упорно шла за стадом, выбирая удобный момент, чтобы похитить глупого олененка, которому мир пока еще казался сплошным праздником и который ничего не боялся, так как не знал, что такое опасность.

Иногда росомаха теряла следы оленьего стада, отвлекаясь на попутную – мелкую – добычу, чтобы подкормиться и восстановить силы, но затем находила их снова, и упрямо продолжала преследовать оленей в надежде поживиться их внутренностями. Для росомахи оленья требуха была самым желанным лакомством.

Не упускал случая напасть на стадо и медведь, однако его запах был слышен издалека, и тонкое обоняние оленей загодя предупреждало их о появлении грозного зверя. Но наиболее опасными врагами оленей были волки. Особенно северные – белые. Если от серых разбойников стадо могло отбиться с помощью рогов и острых копыт, то нападение огромного зверя в белой шкуре обычно заканчивалось гибелью оленя. Северных волков побаивался сам хозяин лесов – могучий тур, которого даже медведь не мог заломать.

Росомаха тенью скользнула в подлесок и затаилась. Она не сводила глаз с олененка, который расшалился и приблизился чересчур близко к зарослям. Росомаха была крупной, темно-коричневого окраса с золотистой полосой, проходящей от макушки головы по всему телу. Большие острые когти и мощные зубы, способные вмиг перегрызть ногу оленя, были страшным оружием росомахи-самца.

Зверь терпеливо ждал удобного момента. Олененок, наигравшись, начал пастись и постепенно, шаг за шагом, подходил к кустарникам, где его уже ждал кровожадный зверь. Морав, который наблюдал всю эту картину, едва не выругался вполголоса – росомаха могла разрушить весь его замысел. Он обдумывал его много дней, и когда план был близок к исполнению, боги послали росомаху, чтобы разрушить его затею.

Конечно, он мог вспугнуть зверя, стоило ему лишь пошевелиться. Но делать этого не стоило, хотя Морав таился в нескольких шагах от росомахи. Ведь тогда могли забеспокоиться олени и убраться с поляны. Найди их потом… Морав так хорошо замаскировался, что его не заметил даже такой чуткий и осторожный хищник, как росомаха. Это льстило самолюбию охотника, но столь слабое утешение не могло превозмочь чувство досады.

«Велес, владыка чародеев, коль уж ты теперь мой бог, помоги! Яви мне свое чудо!» – мысленно взмолился Морав.

И чудо свершилось! Росомаха подняла тупую, будто обрезанную ножом морду, принюхалась, злобно ощерилась, тихо заурчала, словно пожаловалась на свою судьбу, и, косолапо загребая мощными мохнатыми лапами, удалилась, притом совершенно бесшумно. Похоже, она чего-то или кого-то сильно опасалась.

«Что ее могло напугать? Нежели?…» – Сердце Морава заколотилось очень гулко, и он даже испугался, что этот стук услышат чуткие уши оленей.

Первая луна его скитаний по лесу уже отправилась отдыхать в свои мрачные чертоги, приближалось новолуние, а Морав все никак не мог отыскать белого волка. Он находил волчьи следы, много следов, но клочки шерсти, оставленные хищниками в густых зарослях, были серыми с рыжинкой. А летняя шкура северного волка была седой, с голубоватым оттенком. Только в зимнее время она становилась почти белой.

Главная причина неудачной охоты Морава заключалась в том, что белые волки в лесах южного берега Варяжского моря считались большой редкостью. Старая ведунья знала, как досадить юному соискателю нового имени. Коль уж ты Хорт, то ищи помощи у своего покровителя Велеса. А ежели он откажет, значит, Морав не люб богу, и быть ему вечным скитальцем, которого носит по свету, как осенние суховеи траву перекати-поле по степи.

Конечно, можно присоединиться к какой-нибудь дружине русов, которые раз в три года собирались под предводительством знатного воина, чтобы отправиться по морю в Греческое царство, в престольный Царьград, и стать там наемником. Но Морав не представлял, как будет жить вдали от родного городища. Такая судьба пугала юношу, и по причине большого волнения он спал ночью урывками, несмотря на большую усталость.

Со стороны Морав напоминал дикаря, которые водились в глубине лесов, – в лохмотьях, мало напоминающих одежду, и в ритуальной раскраске, из-за чего его лицо было похожим на обличье нечистого духа. Единственным стоящим предметом одеяния были свежие лисьи шкуры, наброшенные на плечи. Юноша сшил их жилами убитого оленя. Они служили ему плащом во время непогоды и одеялом в довольно прохладные ночи, так как лето уже было на исходе.

Охотники городища изредка встречали остатки древнего племени дикарей, но у них рука не поднималась на несчастных оборванцев, одеждой которых служили звериные шкуры, хотя они и нарушали неписаный лесной закон, изредка появляясь в охотничьих угодьях русов. С позволения вождя Яролада и совета старейшин одно время был даже налажен обмен между твердью и этим племенем. В обусловленном месте русы оставляли столь необходимые охотникам дикарей ножи, топоры, а также наконечники стрел и дротиков. Спустя день-два дикари обменивали товар жителей городища на связки звериных шкур. А нужно сказать, мужчины древнего племени были знатными охотниками; они обставляли даже весьма искусных в этом деле русов.

Взаимовыгодная торговля продолжалась довольно долго, но затем племя лесных дикарей куда-то исчезло, и больше о них никто не слышал. Возможно, они откочевали в глубь лесного разлива, потому что их начали беспокоить охотники других племен, населявших берега Варяжского моря: чудь, меря, весь, мурома, черемисы, мордва, пермь, печора, нарова, ливы, емь. А они были не столь доброжелательны к ним, как русы; им казалось, что дикари отбирают у них охотничью добычу, которой стало меньше, нежели в прежние времена.

Скитания Морава по лесу мало сказались на его внешнем облике, разве что ноги еще больше окрепли, потому как он рыскал в поисках белого волка с раннего утра и до ночи. Белые волки, реликты древней эпохи, были чрезвычайно редки, и их шкуры ценились очень высоко и полагались только вождям племен. Или хоробрым, воинам-магам.

Из оружия у юноши были нож, копье и отменный лук, который дал ему на время Яр-Тур. Узнав, какой урок задала Мораву ведунья, он стал относиться к юноше весьма предупредительно и даже с некоторой опаской. Старому воину хорошо было известно, что собой представляют те, кто имеет привилегию носить на своих плечах шкуры белого северного волка; во всех поселениях русов их можно было пересчитать по пальцам одной руки. Даже такой знаменитый воин, как вождь племени Яролад, не удостоился этой сомнительной почести при наречении новым именем.

Что касается еды, то Морав, умелый охотник, просто не мог голодать в лесу, где полно разной живности. Первым делом он подстрелил молодого, хорошо упитанного оленя, и его мясо завялил на угольях, чтобы не терять времени в поисках пропитания. Конечно, он не пренебрегал и попутной добычей, благо и искать ее не нужно было, потому что глухари, рябчики, куропатки и фазаны встречались едва не на каждом шагу. Особенно много их было в ягодниках – птицы нагуливали жирок перед долгой зимой. А уж зайцы и вовсе выскакивали из-под ног, но Морав предпочитал жаркое из птиц.

Он готовил его на вечернем привале, притом весьма своеобразно: удалял у птицы внутренности, затем обмазывал перья толстым слоем глины и запекал в угольях. Когда жаркое было готовым, прокаленный слой глины снимался вместе со шкуркой и перьями, и восхитительно мягкое и ароматное мясо, испеченное в собственном соку, утоляли голод значительно лучше вяленой оленины, которую он обычно жевал на ходу…

После того как росомаха удалилась, некоторое время на поляне и вокруг нее царили спокойствие и умиротворенность. Морав от нетерпения прикусил нижнюю губу до крови, но боли не почувствовал; все его мысли были сосредоточены на самом главном: неужели он ошибся и росомаху вспугнули не белые волки?! Он знал, что более мелких серых хищников росомаха особо не опасалась. Иногда случалось, что она отбирала добычу даже у медведя, не говоря уже о серых волках. Только белый волк мог сломать хребет неуклюжему, но очень опасному зверю, не страшась ни его силы, ни потрясающе мощных челюстей.

Но вот в окружающей обстановке что-то изменилось. Этот момент Морав ощутил кожей. Казалось, что в полном безветрии лесной поляны, окруженной стеной вековых деревьев, подул легкий ветерок, притом с разных сторон. Волки! В этом юноша уже не сомневался. Наверное, в данный момент они перекрывают оленям наиболее удобный путь к бегству. В голове юноши билась, как птичка в силках, единственная мысль: какие волки готовятся напасть на стадо – серые или белые?

Однако не только Морав почувствовал надвигающуюся опасность, но и вожак оленьего стада. Это был крупный зверь в расцвете сил, с огромной ветвистой короной на голове. Тело оленя лоснилось, и когда на него попадали редкие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь древесные кроны, светло-коричневая шерсть животного приобретала золотистый оттенок; казалось, что благородный зверь излучает сияние.

Приближалось время оленьих свадеб, и самые сильные самцы собирали вокруг себя не двух-трех самок, как обычно, а в три раза больше. Величественный и могучий рев оленя во время гона далеко разносился по лесу. Мораву не раз доводилось слышать его, как и стук рогов дерущихся самцов. Судя по тому, что самок на поляне паслось больше десятка, красавец олень пользовался большой популярностью среди важенок.

Олень резко вскинул голову, отягощенную огромной короной, и насторожился. Врагов у оленей было много, но не каждый зверь мог отважиться напасть на стадо животных во главе с самцом в полном расцвете сил. Острых оленьих копыт и рогов побаивались даже серые волки, кровожадные лесные разбойники. В одиночку на оленей они не нападали, только стаей.

Но их белые собратья не знали страха. Ростом с жеребенка, с мощными лапами и широкой мускулистой грудью, северные волки могли задавить жертву даже своим немалым весом, не говоря уже о клыках, которые были больше, чем у медведя. Главной особенностью белых волков было то, что летом они в основном держались парами и только к зиме сбивались в немногочисленные стаи.

Увы, подать сигнал тревоги олень не успел. На фоне коричневых древесных стволов мелькнула белая молния, и огромный волчище упал на спину важенки. Она закричала почти как человек, но ее крик тут же превратился в булькающие звуки – волк перегрыз ей горло.

Похоже, вожак хорошо научил обороняться своих подруг. Вместо того чтобы со страха броситься бежать, они мигом сбилось в тесную кучу, и волчицу, опоздавшую с прыжком, встретили острые копыта.

Она чудом спаслась от верной смерти, но ее пушистая сизо-белая шерсть покраснела от ран. Хромая на переднюю лапу, волчица даже не зарычала, а жалобно тявкнула; она отскочила в сторону и тяжело задышала, не сводя с важенок красных от ярости глаз. Волчица была еще молодой и неопытной, но, судя по реакции самца, очень любимой.

Заметив, что его подруга ранена, он взъярился. Оставив свою добычу, волк, свирепо оскалившись, ринулся на самца, справедливо посчитав, что именно вожак виноват в том, что оленье стадо оказало неожиданное сопротивление. Ведь олени при виде северных волков обычно надеялись лишь на быстроту своих ног.

Это был его просчет. Олень не дрогнул. Движения вожака были точно рассчитаны, и когда волк попытался добраться до его горла, он изловчился, опустил рога и спустя миг матерый хищник уже парил в воздухе. Он не упал, сумел как-то извернуться и встал на все четыре лапы. Но на него было страшно смотреть; даже Морав невольно вздрогнул. Такой свирепости ему никогда не доводилось видеть.

Мать часто рассказывала ему о божествах викингов, в том числе и про верховного бога Одина, предводителе асов, которого сопровождали два огромных волка Гери и Фреки. Именно такими, как рассвирепевший белый волк, он и представлял их в своем воображении.

Волк был мудр. Гнев не лишил его рассудительности. Он сделал вид, что хочет повторить нападение, но вместо того, чтобы опять сразиться с вожаком стада, взбешенный хищник вдруг совершил потрясающий по мощи прыжок и обрушился на другую важенку. Волк разорвал ей горло даже быстрее, чем первой. И тут же, отскочив на безопасное расстояние, начал неторопливо двигаться вокруг тесной кучки оленей, выбирая очередную жертву. Матерый зверь знал, как побольнее уязвить опасного противника. Лишиться самок во время осеннего гона – что может быть позорнее для коронованного властелина оленьего стада?

Морав не стал больше медлить, хотя развернувшееся перед его глазами сражение было захватывающим. Он опасался, что белый волк присоединится к раненой подруге и скроется в лесу, чтобы подождать, пока олени не покинут поляну. Знатная добыча – две важенки – может и подождать немного. Он натянул тетиву, тщательно прицелился, и стрела с тихим свистом впилась в бок хищника. Волк от неожиданности упал, но тут же вскочил и обратил свой взгляд на юношу, который в охотничьем запале выскочил из зарослей, тем самым принудив оленей к бегству. Уж они-то точно знали, что человек будет пострашнее любого хищника.

Несколько мгновений – и поляна опустела. Даже волчица благоразумно посчитала, что связаться с вооруженным человеком, притом в ее состоянии, себе дороже. Она поковыляла в заросли, где ее ждал волчонок – прибылой, – родившийся весной; он не принимал участия в опасной охоте. Там она и затаилась в ожидании развязки.

Морав промахнулся. Он целил точно в сердце, но незамеченная им древесная веточка слегка изменила траекторию полета стрелы, и широкое каленое лезвие наконечника вонзилось рядом с ним.

Волк даже не зарычал – взревел, как медведь. Он бросился на Морава с намерением растерзать юношу, тем более что ужалившая его стрела добавила ему ярости и совершенно лишила чувства самосохранения. Морав лишь мельком успел пожалеть, что оставил копье в зарослях. В полной уверенности, что волк смертельно ранен, он не успел наложить на тетиву вторую стрелу, и свирепый хищник одним потрясающим прыжком опрокинул его навзничь. Все, что юный охотник успел сделать, так это выхватить нож и, когда волк придавил Морава своим немалым весом к земле, всадить его в брюхо зверя.

И все равно волк пытался загрызть юношу. Одной рукой Морав продолжал взрезать брюхо хищника, а второй вцепился ему в нижнюю челюсть и не давал широко разверстой зубастой пасти вцепиться в свое горло. Эта борьба, как показалось юному охотнику, длилась вечность. Он напрягал последние силы, пытаясь сдержать натиск мускулистой громады. Но вот мышцы волка обмякли, из горла пошла кровь, и Морав наконец стряхнул с себя издыхающего хищника.

Тяжело дыша, юноша встал и немедленно схватил брошенный лук; он опасался нападения волчицы. Но она, похоже, решила удалиться, поняв, что ее защитник больше не сможет ей помочь. Волчица спасала детеныша.

Морав перевел взгляд на волка. Он добыл то, чего так страстно желал, но почему-то не испытывал большой радости. Всего лишь удовлетворение – не более того. Видимо, потому, что сильно устал.

Поверженный зверь смотрел на него каким-то странным взглядом. У него был удивительный, необычный для волка цвет глаз – серо-голубой. Волк уже не выглядел свирепым; он казался спокойным, хотя, наверное, и понимал, что доживает последние мгновения. Он смотрел на Морава, и его взгляд проникал в самые отдаленные закоулки души охотника.

Юноша, повинуясь какому-то безотчетному чувству, опустился на колени и, глядя прямо в глаза волка, начал творить древнюю молитву охотников. Ее почти никто знал, разве что старики, но Рогволд словно предчувствовал, что молитва может понадобиться юноше, и заставил ее выучить наизусть. А в конце молитвы Морав обратился к Велесу, своему покровителю:

– …Ты венец делу всему и жизням земным, Велесе! Пусть наполнится сердце мое радостью от сотворенного, ибо деяние мое с сердцем чистым и помыслами светлыми. Пусть проявятся дела мои плодами благостными и славой Роду моему! Благослови, Велесе, пусть будет так!

При последних словах искорка, тлеющая в глубине волчьих глаз, потухла, и они превратились в две голубоватые льдинки. Дух покинул тело зверя и отправился, как почему-то подумал Морав, к Одину…

– Добыл-таки… – проскрипела ведунья, потрогав волчью шкуру своей иссохшей заскорузлой рукой, похожей на лапу большой птицы; непонятно было, она довольна или сердится.

Огромная шкура была потрясающе красива. Волк только начал матереть и вошел в силу, к тому же у него уже закончилась линька, поэтому мех был высоким, густым и шелковистым на ощупь.

На этот раз Морава не стали вводить в храм Мокоши. Его отвели в длинный шалаш, вход в который изображал разверстую пасть Большого Змея. Это рукотворное «чудище» должно было его проглотить и через некоторое время извергнуть из своего желудка. Как объяснял Рогволд, этот обряд подразумевал смерть Морава, а затем его воскрешение уже новым человеком.

Продуктов юноше не дали, лишь оставили большой кувшин с водой. Морав должен был голодать три дня и три ночи, и только после этого обряд наречения новым именем мог быть завершен. Шалаш был весьма искусно сплетен и укрыт свежими еловыми ветками. В него не только капли дождя не проникали, но даже свет. «Пасть» Змея плотно закрыли, и потянулось томительно ожидание в полной темноте.

Голодать Мораву было не в диковинку; он мог прожить без еды месяц. Волхв учил его, как переносить длительное голодание, как выжить в зимнем лесу в одном рубище и без оружия, как обмануть врага, затаившись на дне реки с камышовой трубкой для дыхания, и как терпеть боль, даже самую невыносимую. Так что каких-то три дня для юноши были всего лишь отдыхом после многодневных блужданий по лесу. Едва в «чреве» Змея воцарилась темень, он упал на охапку сена, которая должна была служить ему постелью, и крепко уснул. И проспал почти трое суток, просыпаясь на короткое время только для того, чтобы попить воды и справить нужду в дальнем конце шалаша.

Свет, который хлынул в шалаш, разбудил юношу, и он сел, с недоумением протирая глаза. Ему казалось, что прошло всего два дня. Но за ним пришли, значит, приспел час, когда он должен покинуть «чрево» Великого Змея. Щурясь от лучей заходящего солнца, которые били ему прямо в глаза, Морав вышел наружу и очутился в окружении волхвов городища.

Он мало их знал, так как больше общался с Рогволдом. Волхвов в поселениях русов было много, притом разных по статусу: облакогонители, чаровники, кобники, ведуны, потворники, кощунники, баяны, жрецы, наузники, целители. Волхвы-облакогонители могли превращаться в волков, забираться на небо и гнать облака, которые приносили дожди, – как волк гонит овец; кобники прорицали судьбы человеческие, потворники помогали жрецам во время обрядов, кощунники были сказителями древних легенд – «кощун», баяны творили заклинания с помощью песен…

Помимо мужчин волхвованием занимались и женщины: ведьмы-ведуньи, чаровницы, обавницы, потворницы, наузницы, знахарки. Но главным и самым мудрым волхвом был Рогволд, который совмещал в себе множество колдовских способностей.

– Приветствуем тебя, заново рожденный! – строгим голосом сказал Рогволд.

Морав низко поклонился и застыл в некотором смущении. Волхвы, одетые в нарядные одежды, смотрели на него чересчур строго и, как ему показалось, почему-то с осуждением. Неужели он что-то сделал не так, как должно?

Но обряд продолжился. На плечи Морава накинули волчью шкуру (она уже была обработана и стала гораздо легче – жрицы очистили ее от мездры), и волхв-наузник опоясал юношу поясам, на котором были навязаны магические наузы – узлы. Пояс был оберегом и символом мужской силы и власти Хорта. Однако стричь Морава «под горшок», как это обычно делали со всеми юношами, получившими новое имя, не стали. Вместо этого наузник собрал длинные волосы юноши в пучок и связал их на макушке наузом – кожаной лентой с вытисненными на ней волшебными рунами. Теперь благодаря этому узлу все будут знать, что перед ними волкодлак.

Затем вперед выступил волхв-потворник, прислужник Велеса, и начал читать молитву богу – заступнику юноши:

– …Призываю в свидетели духов Огня, Воды, Воздуха и Земли, что отныне этот юный, возрожденный заново муж имеет право носить меч, присутствовать на собраниях воинов, ходить в походы и построить себе дом. Слава тебе, Велес!

– Слава тебе, Велес! – трижды повторили волхвы.

– Отныне и до века! – продолжил наузник.

– Отныне и до века! – торжественно провозгласили волхвы.

Волхв-наузник передал свой посох потворнику, забрал из рук старого волхва-ведуна, который был одного возраста с Рогволдом, братину с медом, и сказал:

– Приобщимся же и мы даров Велесовых! Примите от него мед и хлеб.

Сначала мед испил Рогволд, а затем и остальные волхвы. Последним приложился к братине Морав. Мед явно был многолетний выдержки – густой и крепкий. Затем наузник взял жертвенный хлеб, разломил его на кусочки и оделил всех присутствующих.

Морав облегченно вздохнул – церемония близится к завершению. Его нервы были напряжены до предела; от недолгой процедуры он устал больше, чем от многодневного блуждания по лесу.

Оставалось общение с духами предков. Рогволд, склонившись к уху Морава, нашептал ему, какие слова он должен будет при этом произносить. Память у юноши была отменной, и он запомнил все быстро и дословно. Но прежде ему придется пройти испытание на терпение и выдержку. В чем оно заключалось, волхв не рассказал своему ученику – разглашение секретов некоторых ритуалов считалось святотатством.

Помолившись Мокоши, Рогволд хорошенько раздул священный огонь в жертвеннике, который находился в насквозь продуваемом ветрами домике возле ступенек, ведущих к храму, и сунул туда, как показалось Мораву, небольшую железную кочережку. Когда она раскалилась докрасна, ему велели оголиться до пояса, и Рогволд, глядя на юношу взглядом, в котором читалось предостережение и некий намек, понятный Мораву, прижал кочережку к его левому бицепсу. Раздалось шипение, послышался запах горелого мяса, и сильная боль ударила в голову юноше. Но на его лице не дрогнул ни единый мускул, а поза как была расслабленной, так и осталась; он даже не шевельнулся, стоял словно вкопанный.

Среди волхвов тихим ветерком зашелестел шепоток одобрения. Не каждый молодой человек, посвящаемый в Братство Волка, мог столь бесстрастно и бестрепетно выдержать испытание каленым железом.

Оно длилось недолго – столько, сколько нужно, чтобы не нанести вред здоровью и чтобы на руке отпечаталось тавро, которое собравшиеся видели впервые. Что оно собой представляет, Рогволд показал Мораву: на кочережке было тщательно вырезано изображение волчьей головы с широко открытой пастью в обрамлении рун. Юноша быстро истолковал их значение и поразился – волк Фенрир![121] Враг богов, которым молятся викинги!

Это было совсем непонятно…

Уловив его замешательство, Рогволд истолковал значение клейма, которое теперь будет сопровождать Хорта-волкодлака всю его жизнь.

– Тавро – это милость самого Велеса, – сказал волхв. – Оно подразумевает, что до скончания века ты будешь храбро, не жалея живота своего, сражаться против врагов нашего Рода. Главная ведунья Мокоши пророчествует, что времена нас ждут тяжкие, Род наш небольшой, в отличие от племен данов, норгов и свеев, а значит, всем нашим дружинникам придется сражаться за двоих-троих. Это нам не в диковинку, не привыкать, нередко мы бивали противников, которые значительно сильнее нас. Но в подлунном мире грядут большие перемены, в наши края идет чужая, враждебная нам вера, она разрушит заповедные святыни, если мы дадим слабину и поведемся на сладкие речи. Запомни это крепко-накрепко!

Морав мрачно кивнул. Объяснения Рогволда удовлетворили его любопытство. Но не совсем. Он знал, что старый волхв ничего не делает просто так, а думает о будущем. Его проницательности и предусмотрительности можно было только позавидовать. По мысли юноши, которая вдруг прорезалась, как молния в темной грозовой туче, изображение Фенрира на бицепсе должно было предостеречь его от измены. Уж кто-кто, а Рогволд не забыл, что отцом Морава был варяг Сигурд. Вдруг Хорта потянет на родину предков?

Нет, измена исключена! Он родился среди русов и останется русом. Все народы и племена презирают предателей, а уж о богах и говорить нечего. Изменник для них не просто вероотступник, а самое низкое, грязное существо, место которому в огненном подземелье, что находится во власти темных богов. Они сжигают душу изменника в огненной смоле, после чего она погибает и больше не возрождается.

Рогволда сменил очередной жрец – на этот раз кобник. Он вручил Мораву деревянную чашу, в которой плескался темный напиток и наказал выпить ее до дна. Что юноша и сделал. Напиток был немного горьковатый и сильно пах грибами.

Затем Морава отвели в лесные заросли позади храма, на поляну, посыпанную песком, где уже были приготовлены дрова для костра, над которым стоял небольшой котел, наполненный до половины каким-то колдовским зельем. Поляна оказалась круглой формы, и на ней нельзя было найти ни единой травинки. Волхвы удалились, но это не смутило юношу. Он знал, что нужно делать дальше.

Морав посмотрел на небо и слегка удивился – он и не заметил, что уже приспело ночной время. Темень надвинулась стремительно, будто Мокошь накрыла поляну своей звездной накидкой.

Он не спеша развел огонь и очертил большой круг, в центре которого находился костер. Когда дрова разгорелись, и зелье стало закипать, Морав склонился над котлом и начал вдыхать пар. Он быстро определил, что зелье – это отвар, в котором присутствовали знакомые ему растения: конопля, мак, шалфей, хвойник… Но были и незнакомые запахи, происхождение которых юноша распознать не смог.

– Вызываю тебя, дух Белого Волка! – хриплым от волнения голосом Морав начал говорить ритуальные слова, которым его научил Рогволд. – Прошу тебя, сделай меня волкодлаком-оборотнем, сильным и жестоким. Чтобы я мог бегать как лось, плавать как рыба, имел когти медведя, силу тура, ум лисы, глаза кошки! – Юноша трижды поцеловал землю и снова продолжил свои заклинания.

Морав вдруг почувствовал в себе силу немереную. Ему чудилось, что он начал расти: сначала вровень с соснами, окружавшими поляну, а затем достал головой до вечерней звезды. Его глаза видели весь мир, а дух воспарил в чертоги Велеса. Но самого бога он там не увидел. И тогда Морав, уже совершенно не помня себя, возопил пуще прежнего:

– Великий дух Волка, дай мне человеческой крови! Я твой душой и сердцем! Яви мне эту милость!

Юноша, не чувствуя боли от ожогов, схватил тяжелый котел с кипящим зельем (который показался ему легче перышка), перепрыгнул с ним через костер, а затем начал вертеться как юла, пока не грохнулся на песок в странном оцепенении. Это состояние не походило на сон, но и явью его трудно было назвать. Неожиданно перед Моравом появилось странное существо с большими человеческими конечностями, которые заканчивались волчьими лапами. У него была волчья голова, уши и зубатая пасть, но глаза и нос были человеческими.

«Волкодлак!» – мелькнула мысль в совершенно пустой голове Морава. Когда волк-оборотень приблизился, юноша заметил, что он был не только белый, но еще и полупрозрачный. Казалось, волкодлак соткан с ночного тумана, который упал на землю. Мало того, внутри его довольно отчетливо просматривалась человеческая фигура. Оборотень оскалил клыки, с которых падала кровавая слюна, нагнулся над Моравом, его красные глаза злобно сверкнули, руки-лапы потянулись к юноше… и он потерял от ужаса сознание.

Рогволд выделывал шкуру белого волка. Морав устроился несколько поодаль на окоренном бревне, служившим скамьей для вечерних посиделок убеленных сединами старцев, и без особого интереса наблюдал за действиями своего учителя. Ему хорошо был известен процесс обработки шкур, он умел выделывать пушнину не хуже волхва, но больше для практики, ведь в тверди русов были опытные пышнари – кожемяки и мастера-скорняки, которые выдавали поистине «красный» товар, высоко ценимый на торжище в Слисторпе. Поэтому его мысли блуждали далеко от городища, в неведомых высях.

Мездра была счищена жрицами Мокоши, и волхву осталось самое главное – сделать так, чтобы шкура служила Мораву в качестве воинского плаща как можно дольше, была прочной, не подверженной гнили и действию влаги, чтобы мех не выпадал и блистал красотой. Ведь не исключено, что новоиспеченному волкодлаку суждено в будущем стать предводителем войска, и какой будет у него вид, если шкура белого волка прохудится и облезет, роняя клочья свалявшегося меха?

Сначала волхв окурил шкуру дымом костра. Затем продубил, использовав для этого отвар из дубовой коры, веток ивы и разных заговоренных травок, после чего шкура стала очень прочной. По окончании дубления Рогволд проквасил мех, намазав его кислым тестом. В данный момент волхв занимался жированием – промазывал шкуру медвежьим жиром. Обычно для этого процесса применялся жир конский или барсучий, но одеяние волкодлака было не простой шкурой, а колдовской, поэтому и выделка должна быть особой.

Меха, которыми торговали русы, ценились очень высоко. На них можно было обменять все что угодно. Они считались основным денежным средством не только на холодном Севере, но и на теплом Юге. Если северянами ценилось прежде всего тепло и ласка меха, то южан, в основном византийцев, прельщала красота мехов и изысканность природной расцветки. Редкая и красивая – «красная» – пушнина считалась драгоценностью, и ее могли носить только самые знатные и богатые люди.

Мысли юноши в основном были невеселыми. Если после битвы с варягами, когда Морав, повинуясь внезапному порыву, пришел на помощь Рогволду, сражавшемуся с ульфхеднаром, магом варягов, все жители городища привечали его как героя и едва не носили на руках, то теперь, когда он получил новое имя и добыл шкуру белого волка, все стало с точностью до наоборот.

При встрече с ним, едва завидев науз на его голове, мужчины и юнцы сразу же суровели и приветствовали Морава-Хорта подчеркнуто официально. Даже бойкие на язык, сварливые женщины опускали глаза и старались обойти его стороной. А ведь раньше он был желанным гостем в любой семье, где ему часто перепадали различные вкусности – медовые коврижки, пироги с рыбной и мясной начинкой, и в особенности сурицу, излюбленный напиток юного ученика волхва.

До недавних пор русы употребляли в пищу хрустящие ячменные лепешки. Пока купцы не завезли муку франков, из которой получались очень вкусные и пышные ковриги. Хлеб, пироги и сладкие медовые коврижки обычно пекли подневольные словене-робичичи, в прежней жизни земледельцы. Их рабская доля была не очень горькой; их считали близким народом. Русы хорошо понимали их язык, поэтому словене очень быстро приживались в городище, и многому научили русов, в том числе строить печи с дымоходом.

Что касается сурицы, то как ее приготовить, Морав знал назубок, ведь это входило в обязанности волхвов-целителей. Дело сие было сложным и ответственным не только из-за большого количества составных частей в напитке, но и по той причине, что не всякий человек мог его сварить. Нужно было знать определенные заговоры и своей мыслью дать сурице ту силу, которую от нее ждали.

Травы для сурицы обычно собирали в полнолуние. Ведь трава, как и все живое, имела душу; она не может мыслить, но понимает, что происходит. Если сорвать траву днем, то защищаясь, она выделит яд, которого не должно быть в сурице. А ночью трава спит, и ее дурное воздействие будет слабым. А еще вода для напитка должна быть живой. Для этого нужно было поставить ключевую воду на солнце, и дать ей отстояться полдня, приговаривая хорошие слова и думая светлые мысли.

Трав и ягод в напитке было столько, что так сразу всего и не запомнишь: череда, кислица, листья бадана, ягоды морошки, ромашка, липовый цвет, молодые листья лопуха, золотой корень… Собранные травы и ягоды толкли в деревянной ступе, сушили на солнце в течение дня, а на ночь замачивали в живой воде. Сушку и замачивание повторяли еще два дня. Затем перекладывали полученную смесь в глиняный горшок, заливали ключевой водой и с утра ставили на солнце. В конце дня эту закваску кипятили на костре.

После «сеяли суряницу» – варили на воде высевки, а затем сваренный настой сливали в деревянную бочку, пропустив его через сито. Туда же лили закваску, предварительно процедив ее и добавив четвертую часть меда. Суряница и закваска к тому времени должны быть еще теплыми, но уже не горячими. В эту смесь добавляли сухих ягод шиповника, терна, диких яблок и немного муки. Затем оставляли бочку в покое на две недели – для брожения. Потом в нее доливали меда и немного заварного хмеля, вставляли глухое днище, обмазывали его сосновым варом и оставляли выстояться месяц. Уже готовую сурицу переливали в чистый бочонок, куда клали дубовые деревяшки в зеленой коре.

Особенно сурицу любили дружинники. Они утверждали, что в отличие от более простой в приготовлении медовухи, которая рекой лилась на пирах, после чего приходилось просыпаться с тяжелой головой, сурицу можно было пить сколько душе угодно, при этом сильно не пьянея и на другой день не имея никаких последствий. Наоборот – следующим утром ощущался прилив сил и бодрости…

Задумавшись, Морав не услышал, как Рогволд подозвал его к себе. Сумрачно глянув на волхва, юноша поднялся и подошел поближе. Ему казалось, что их отношения после посвящения разладились. Волхв стал гораздо строже, и в его голосе уже не было слышно отцовской доброты; по крайней мере, так Мораву казалось. Мало того, Рогволд прекратил ежедневные занятия со своим учеником, и юноша, привычный к нелегкому умственному труду, неприкаянно слонялся сначала по тверди, а затем, когда почувствовал со стороны общества скрытую недоброжелательность, и вовсе закрылся в четырех стенах жилища Рогволда. Благо волхва постоянно куда-то звали – то свершить требу, то кого-то излечить, то на собрания старейшин, которые могли длиться целый день, – и Морав мог спрятаться от чужих взглядов, оставшись наедине со своими мыслями.

– Отнеси шкуру в дом, – сказал Рогволд и любовно провел рукой по пышному белому меху, отливающему чистым серебром. – Для меня она тяжеловата – уж больно крупный зверь тебе попался. Когда хорошо высохнет, станет вполовину легче. Повесишь ее на клюку. А после этого нам нужно поговорить.

Морав молча взял шкуру и исполнил приказание. Клюка представляла собой олений рог длиной в локоть с обрезанными отростками; с помощью железного хомута он крепился параллельно полу на жерди, вкопанной в землю на высоту человеческого роста. Клюки было две; на одной висел праздничный наряд волхва из дорогой византийской ткани, на котором были нашиты различные амулеты, а на другой сохла волчья шкура. Чтобы придать ей форму плаща-накидки, Рогволд натягивал сырую шкуру на правилку.

Выйдя наружу, Морав увидел, что старик сидит на бревне. Он подошел к Рогволду и встал перед ним, потупившись, словно в чем-то провинился.

– Присаживайся, – сказал волхв, пытливо взглянув на своего ученика. – В ногах правды нет.

Морав осторожно сел, словно под ним было не бревно, а раскаленная сковородка. Рогволд с пониманием кивнул и мягко улыбнулся.

– Что-то ты приуныл, молодец! – неестественно бодрым голосом сказал волхв.

– Без дела скучно, – коротко ответил Морав, не вдаваясь в подробности.

Зачем волхву знать, что творится у него на душе? В какой-то момент юноша понял, что нить, связывающая их души, истончилась и вот-вот порвется и ему предстоит идти дальше своим путем и пользоваться своим умом. Поэтому его и не тянуло на откровенность, как прежде.

– Не торопись, будет тебе дело, – ответил Рогволд. – А пока искупайся и приготовь чистые одежды и пояс, который ты получил в храме Мокоши.

– Зачем?

– Не догадываешься? – скупая улыбка осветила темное морщинистое лицо волхва.

– Нет.

– Как же ты мог забыть? Завтра ведь праздник, день Перуна![122] Ты станешь настоящим мужчиной и получишь то, что должен иметь каждый воин, – настоящий боевой меч.

Морав радостно встрепенулся. Тайное имя он уже получил, но для него главным было стать воином, чтобы быть ровней Яр-Туру и другим дружинникам. Но в этом вопросе на его пути было много преград. Меч получившему тайное имя передавал по наследству отец или его ковали кузнецы городища, за что нужно было заплатить немалую цену мехами и «солнечным камнем».

Но у Морава не было ни родителей, ни каких-либо ценностей. Охотился он редко, по причине большой занятости, и в основном на разную мелкую живность – для еды. А «солнечные камни» Морав собирал лишь в детстве, вместе с отцом и матерью, но варяги все имущество семьи разграбили. Что касается волхва, то он не был склонен к накоплению богатств и пресекал попытки ученика хоть как-то поправить их материальное положение.

«Твое главное богатство здесь, – сурово говорил Рогволд и стучал по лбу Морава своим твердым как камень пальцем. – Ты будешь служить богам, которые все тебе дадут».

И верно, боги не обижали старика. Вернее, благодарные жители городища, которые приносили волхву и продукты, и новую одежду, если, конечно, он пожелает. Но его желания были настолько умеренными, что иногда Морав ругался втихомолку, ставя заплаты на рубище старика. А что касается еды, то Рогволд не ел, а клевал, как птичка – по зернышку. Не будь Морава, который охотился и ловил рыбу, они бы совсем отощали, а то и умерли с голоду, потому как волхв считал зазорным требовать плату с тех, кого лечил и кого наставлял на путь истинный.

Но поначалу, пока Морав был ребенком, ему приходилось жить почти впроголодь. Правда, после нескольких лет такой жизни юноша стал очень умеренным в еде и мог довольствоваться малым.

Костер радости Морава горел недолго; после сообщения волхва о празднике по случаю дня Перуна он угас очень быстро, будто на него опрокинули бадью холодной воды. «Нет, это невозможно! – в отчаянии подумал юноша. – Где мне взять меч, если у меня нет ни дома, ни имущества, ни отца, ни старших братьев, которые могли бы купить меч или заказать кузнецу?!»

Рогволд, наблюдавший за реакцией Морава на его слова, понял, почему омрачилось его чело. Меч был оружием доблестных дружинников и вождей; далеко не каждый воин мог обладать мечом из-за очень высокой цены. Многие воины-русы ходили в дальние походы не столько за богатством и славой, сколько за тем, чтобы добыть в бою вожделенный меч. Скупо улыбнувшись, он молвил:

– Выбрось плохие мысли из головы. Будет тебе меч.

– Откуда?! – вырвался возглас отчаяния у юноши, который все еще пребывал в состоянии обреченности.

Рогволд невольно вздохнул и с некоторой долей горечи в голосе ответил:

– Боги не дали мне сына. Я берег меч для своего первенца… но теперь я стар, скоро уйду в Ирий…[123], если, конечно, Мокошь не сплела мне иную судьбу… и меч мне без надобности. Ты мне как родной сын. Тебе я и вручу это светлое оружие, чтобы ты сражался им во славу нашего рода.

– Учитель!.. – Морав в порыве огромной радости и благодарности упал на колени перед волхвом и поцеловал ему руку.

Больше юноша ничего не сказал, но слезы, которые помимо его воли потекли по щекам, были гораздо красноречивее любых слов…

Перунов день выдался на славу – ясный, теплый, безветренный. Жители городища готовились к празднику восемь дней. Хозяйки пекли огромные пироги – чтобы всем хватило, – а волхвы варили обрядовое пиво.

Утро Перунова дня началось с зачина – общего сбора всех мужчин тверди. Каждый дружинник имел при себе оружие, а те, кто победнее и кто был не в состоянии ходить в походы, вооружились ножами и топорами. Ворота городища отворились, и многолюдная процессия мужчин, во главе которой шли волхвы, старейшины и вождь Яролад, с песнями двинулась по направлению к капищу Перуна. Оно находилось в лесу, в дубовой роще неподалеку от тверди.

Мораву еще не приходилось бывать здесь. Только тот, кто имел право носить меч, допускался в капище (которое стерегли молодые волхвы), чтобы принести требу Перуну. В нем не горел священный огонь; он зажигался только во время жертвоприношений. Юноша с интересом рассматривал капище. Оно было совсем не похоже на храм Мокоши. Посреди него, в круге из камней, стоял дуб, пораженный молнией, на котором был вырезан грозный лик Перуна, раскрашенный золотой и серебряными красками. Такие дубы почитались особенно, а обереги, посохи, жезлы и стрелы, сделанные из них, считались лучшими хранителями от Нави[124].

По бокам Перуна стояли два камня со стесанными верхушками; видимо, для того, чтобы на них можно было сидеть, как на скамейках, решил Морав, что и подтвердилось вскорости: на один из них сел Рогволд, а на другой – Яролад. В нижней части дуба с ликом Перуна было закреплено большое колесо с шестью спицами. Его обод был покрашен в красный цвет, а спицы покрыты позолотой. Они изображали молнии Перуна и его разящие стрелы.

Перед кумиром стоял большой камень с углублением посредине; на нем зажигали жертвенный огонь. Эта процедура считалась далеко не простой. Огонь для жертвенника должен быть живым, поэтому его добывали трением с помощью священного огнива, представлявшего собой две деревяшки. Такой способ добывания огня был хорошо известен Мораву, он сам это делал много раз, но юноша очень удивился, что тонкие стружки и сухой мох загорелись очень быстро. Уж он-то знал, что для этого нужно было хорошо потрудиться, да так, что пот прошибал.

Волхвы, хранители капища, подбросили в огонь дубовых поленьев и все собравшиеся начали славить Перуна. После этого волхвы произнесли слова молитвы богу-громовержцу, и вои приступали к освящению оружия: на щиты, сложенные перед капищем, положили мечи, топоры, копья, ножи и булавы. Рогволд зажег от жертвенного огня факел, прикоснулся им к груде оружия и начал молиться на древнем языке:

– Пожещемоти, боже! Яко се намо деяцеши суру пити. Смертию а на врази грендешеши, а тоя беяшеши мещем твоем. Мовлено мзгоу а свентем мрещиши ощесы. А анъщ на не натенчаше, або исиан знещенти то, убо Пероуну ат омовленхомсен. Яко онь с незбавитихом сверзи грябе ида инде то иден, яко хощеши ты. А зобых имо упрензвенцещи а громовити на ны. А то бысте сила тва на нь поля о плоднящи а гръм, ижде лиящетисен а онь и тьму сем облази, яко идехом по въле твоеи. Азъ бо утрениа слава ти ренще наимах. А тако рцемо, яко благо есь а под тащ благ наших. Упръщеная оны суте, яко овця утещашут. Да имеши ны ве все дниа! Да будехом ти вирни и до конце славы твоея. Отще бо наше сен да вожде а да бендищи тако во си дни. Жъртву ти правихом овщане бращно. А тако поем славу а великоща твоя…

Мало кто (за исключением старцев волхвов) понимал, что говорит Рогволд, но этого и не требовалось; торжественные слова молитвы вливались прямо в души воинов, поднимая боевой дух и добавляя силы мышцам. Мораву казалось, что словеса старого волхва поднимают его над землей, а взор достает до самого входа в Ирий.

После освящения оружия в круг вышли два дружинника, чтобы провести бой «Перуна» с «Велесом». Он длился недолго и закончился победой «Перуна», который вернул стадо небесных коров – с десяток глиняных фигурок. После этого воины принесли игрушечную ладью с дарами и поставили на краду[125] – бревна для погребального костра, сложенные колодцем вне пределов капища. Рогволд, раздевшись по пояс, возжег краду и стал творить молитвы вместе с волхвами, пока костер не прогорел. Затем воины насыпали над пеплом могилу и начали тризну – обрядовые бои на могиле.

Морав смотрел на все это действо как во сне. Огонь жертвенника, ароматный дым от крады (в ладью положили разные пахучие травы, в том числе и конопля), азартные крики сражающихся, звон мечей, подбадривающие возгласы воинов, переживающих за своих товарищей – бои обязательно должны были заканчиваться победой одного из них, что означало небольшую царапину на теле, нередко весьма болезненную, – кружили голову юноше и казались захватывающим сновидением. Легко раненные поединщики лишь посмеивались, когда волхвы перевязывали кровоточащие царапины. Они не считали себя побежденными, наоборот – кровь, пролитая во славу Перуна в его капище, считалась самой лучшей жертвой.

А в голове юноши билась, как птичка в силках, одна-единственная мысль: «Когда?! Когда наступит и мой черед?!»

Он не был единственным, кому предстояло пройти обряд посвящения в воины в этот день. Рядом с ним стояли еще шестнадцать его товарищей по детским играм. Они держались отчужденно, особняком, будто Морав был чужим. В их взглядах, которые он иногда ловил на себе, явственно читалось опасение, смешанное со жгучим интересом. Ведь Морав был единственным волкодлаком во всем городище. Даже дружинники обращались с ним предупредительно, и в глаза Мораву старались не смотреть.

Наконец поединки закончились, и как раз к этому времени прогорел костер, который зажгли поодаль от крады. Волхвы-потворники разровняли горящие уголья, и образовалась «огненная дорожка» длиною в пять-шесть шагов, по которой предстояло пройтись босыми ногами всем посвящаемым. Дорожка называлась «огненной рекой». Идти нужно было небыстро, это знали все юноши. Знали и боялись – первое испытание могло стать последним.

Морав был само спокойствие и отрешенность. Рогволд учил его, как сосредотачиваться перед вхождением в «огненную реку», и юноша, которого поставили на уголья первым, прошел весь путь медленным шагом, словно по горячему летнему песку на берегу моря. Воины одобрительно загудели; им понравилась его выдержка.

Первое испытание прошли не все. Двое юношей, сгорая от стыда и морщась от боли в обожженных ступнях, соскочили с «огненной дорожки» и поторопились скрыться за спинами зрителей. Морав мысленно улыбнулся; он знал про «огненную реку» и не раз ходил по угольям костра. Волхв научил его не ощущать боль, даже самую сильную.

Второе испытание для посвящаемых было не проще. Оно не приносило боли, но могло закончиться досадной неудачей. Юношам предстояло с завязанными глазами дойти до дуба, который находился на расстоянии сорока шагов от капища. Для этого они должны были «запомнить» босыми ногами все препятствия на пути к дубу, священному дереву Перуна, определяя по пению птиц и дуновению ветра нужное направление. Мораву завязали глаза, и Яр-Тур провел юношу, поддерживая под руку, сначала к дубу, а затем вернул обратно.

– Пусть Перун укажет тебе путь! – торжественно провозгласил Рогволд, и Морав, сосредоточившись, уверенно направился в сторону дуба.

Он уже почувствовал нужный душевный подъем – у него открылся «третий глаз». Морав как бы видел себя со стороны, с высоты птичьего полета. Поэтому путь до дуба он проделал быстрым уверенным шагом, словно и не было у него на глазах плотной повязки. Возвратившись к капищу, юноша поймал ободряющий взгляд Рогволда, в котором читалась гордость за ученика.

И на то были веские причины. С мыслевидением юноши волхву пришлось здорово повозиться. Морав никак не мог взять в толк, что человек способен видеть и с закрытыми глазами, зреть мыслию то, что доступно лишь вострому глазу. Рогволд отводил юношу в незнакомую лесистую местность и предлагал ему представить себя ястребом. Морав долго изучал окрестности, ходил кругами, представляя, как участок леса и поляна выглядят с высоты, а затем пытался обойти местность с завязанными глазами. Он учился около трех лет, и все безуспешно, пока однажды у него не случилось какое-то прояснение в голове, которое он мысленно назвал «третьим глазом».

С той поры Мораву достаточно было отрешиться от всего земного и представить себя птицей, как в его воображении появлялась нужная ему местность, притом в подробностях. Однажды он пытался достать мыслию даже до Ирия. Но едва взгляд Морава пробил тучи и перед «третьим глазом» начали вставать немыслимо красивые дворцы в ярком голубовато-белом сиянии, как раздался страшный грохот, и какая-то неведомая сила свергла его на землю, где он и пролежал без памяти почти сутки, пока Морава не отыскал Рогволд.

Хорошо, что он не ушел далеко от городища, а остановился возле священного ключа с удивительно вкусной водой. Именно отсюда русы брали живую воду для приготовления сурицы, меда и пива.

Когда Рогволд узнал причину столь странного случая, он потемнел, как грозовая туча, и впервые разъярился. Волхв начал осыпать своего ученика упреками за его богохульство, а после, немного остыв, сказал, что боги проявили к Мораву неслыханную милость, оставив в живых. Получив столь серьезную взбучку, Морав даже перестал помышлять еще раз увидеть Ирий, зато после этого злосчастного случая все его чувства сильно обострились, и «третий глаз», прежде несколько замутненный, стал различать на земле мельчайшие предметы.

Второе испытание все юноши выдержали с честью. А как не выдержать, если будущих добытчиков приучали с малых лет не просто чувствовать природу, а сжиться с нею, стать былинкой среди трав или малой пичугой в птичьей стае.

Третье испытание не представляло для Морава особой сложности. Нужно было найти среди нескольких предметов самый нужный и отгадать за три попытки три загадки. Предметом оказалась игла, без которой не сошьешь себе одежду, а загадки он знал.

Первой загадкой была: «Без рук, без ног, а ворота отворяет». Вторая: «По всей сковороде лепешки, посредине пышный хлеб». Третья загадка: «Печь день и ночь печет, а невидимка дошлую ковригу выхватывает».

«Ветер. Небо, звезды и луна. Смерть», – без запинки ответил Морав все три отгадки. Никто из присутствующих на торжестве особо и не удивился; ученик самого Рогволда не может быть глупцом. Один из бывших приятелей Морава, которого звали Сокол, не прошел третье задание, и его закопали в землю, закидав дерном, где он должен был лежать до тех пор, пока его не выручит другой испытуемый, отдав ему одну или две из своих попыток. Это была проверка юношей на взаимовыручку.

Мораву нравился Сокол, с которым он дружил с детства и который был превосходным стрелком из лука, поэтому щедро отдал ему три свои попытки, которые тот с успехом сумел использовать. Возвращаясь к остальным посвящаемым, Сокол бросил на Морава взгляд, в котором явственно читались огромная благодарность и признательность. Теперь Морав был уверен, что Сокол и впредь будет ему преданным другом.

Именно об этом не раз говорил Рогволд: «Чтобы занять высокое положение, нужно завоевать доверие и уважение окружающих. Это нелегко, но к этому нужно стремиться. Поступись малым и получишь в ответ гораздо больше».

Наконец началось последнее испытание, самое трудное. На посвящаемых началась настоящая охота. Они должны были уйти от погони, спрятаться в лесу или высокой траве, а затем пробраться через цепь охотников к священному дубу и коснуться рукой его листвы. Здесь уже каждый из юношей должен был постоять сам за себя.

Морав не питал надежд, что его будут искать спустя рукава. Скорее наоборот – волкодлака станут выслеживать лучшие следопыты городища. Он бежал по лесу и знал, что скрыть от них следы на земле невозможно. Значит, нужно подняться в воздух. Конечно, даже самые знатные волхвы не умели летать, но ходить по веткам Морав мог, как белка.

Он спустился в низинку, добежал до груды валунов, забрался на камни, стараясь не повредить мох на их крутых блоках, чтобы не оставить следов, а затем подпрыгнул, уцепился за ветку дуба и поднялся повыше. Эту дубраву он давно заприметил. Вековые деревья стояли так близко, что их ветви переплетались. Благодаря своему расположению – от моря дубовую рощу защищала высокая гряда и ее почти не трогали злые северные ветры – некоторые дубы в ней были вечнозелеными. Дуб у русов считался священным деревом, а вечнозеленый – тем более, и, казалось бы, дубрава – самое то место, где могло находиться капище Перуна, тем не менее эту местность жители городища избегали.

По старинным преданиям, дубовую рощу облюбовали зловредные лесавки – дети лешего и болотной кикиморы. В холодное время года они питались в основном желудями, поэтому земля в бору хрустела под ногами, и ноги утопали в ней, как в ворохе звериных шкур. Это были скопившиеся за долгие годы скорлупки желудей. Лесавки не отказывали себе в удовольствии пошалить; они могли сбить путника с дороги, запутать тропу, а то и обсыпать его с головы до ног трухой или обмотать паутиной, да так, что человек становился похожим на кокон бабочки. В общем, место было нехорошим.

Но Морава это не остановило. Творя заклинания, он храбро двинулся по ветвям в глубь дубравы. Ветки и сучья дубов были толстыми, так что соблюдение равновесия не требовало больших усилий. Постепенно он углубился в такие заросли, что не видно было ни земли, ни неба. Ветви настолько плотно переплелись, что Мораву приходилось уже не просто идти по ним, перепрыгивая с одной на другую, а пролазить между сплетениями. Но для гибкого мускулистого тела юноши это обстоятельство не было серьезным препятствием, мешали только преграды из паутины, от которой хотелось чихать. Но Морав сдерживал такие порывы, чтобы не выдать себя ни единым звуком.

Неожиданно он резко остановился, будто наткнулся на невидимую глазом препону. Сбоку от его воздушной «тропы» виднелось странное сооружение, похожее на огромное птичье гнездо, только шаровидной формы и с круглым отверстием-входом. Морав нерешительно шагнул вперед… и тут из «гнезда» выскочило странное, невиданное им доселе существо, размером с медвежонка.

Оно было мохнатым, с большими волосатыми ушами торчком и тонкими ручками, похожими на птичьи лапки, которые заканчивались узловатыми, обросшими шерстью пальцами с острыми когтями. Существо походило на человеческого уродца, но его обличье было каким-то несуразным. Физиономию странного существа, казалось, слепили с лица человека и заячьей мордочки. Даже два чрезмерно длинных верхних зуба были точно как у зайца и торчали наружу. Наверное, мохнатый уродец питался листьями и корешками растений.

От испуга юноша едва не свалился с ветки, но успел зацепиться за соседнюю, которая шла на уровне груди. Существо какое-то время смотрело на Морава большими круглыми глазами, которые горели желтым огнем, как у кошки в темноте, а затем негодующе заверещало и прыгнуло вниз. Морав проследил за ним взглядом и увидел, что существо не упало на землю, а буквально полетело среди ветвей, цепляясь за них руками-лапками. Вскоре оно исчезло с поля зрения, и Морав перевел дух.

Лесавка! Он встретил лесавку! В этом у юноши не было ни малейшего сомнения. Но старики говорили, что они больше похожи на людей, нежели это мохнатое лупоглазое чудище…

В дубраве Морав долго не задержался. Он услышал стрекот сорок, который постепенно отдалялся, и с удовлетворением улыбнулся. Волхв научил его, как уходить от присмотра этих лесных стражей, которые по причине своего чрезмерного любопытства не пропускали ни одно живое существо, чтобы не обсудить его на своем птичьем языке. Даже лучшие следопыты племени не смогли скрыться от зорких сорочьих глаз, и теперь птицы преследовали их, что называется, по пятам. Погоня потеряла его след, а значит, пора сворачивать к священному дубу. Это был немалый крюк, но Морав бегал лучше всех среди юнцов городища, поэтому не сомневался, что обогнать его, чтобы перехватить на подходе к дубу, не сумеет никто.

Так и случилось. Занимавший целую поляну священный дуб, кряжистый великан в пышной шапке зеленых листьев, загадочно шумел. Сгорая от нетерпения, Морав хотел бегом пересечь открытое место, но что-то его остановило. Прислушавшись, он быстро набрал охапку разных трав, обтыкался ими, и стал похожим на небольшой лохматый стожок сена. Затем, наметив места, где росла трава повыше и погуще, Морав лег на землю и очень медленно пополз к дубу.

Ему показалось, что он полз целую вечность. И чем ближе становился дуб, тем сильнее в нем крепла уверенность, что за поляной кто-то наблюдает. Но кто? Ведь за ним точно не могли проследить, в этом юноша не сомневался.

Наконец узловатый ствол дуба закрыл Мораву весь лес. Он уже добрался до кореньев священного дерева, которые раскинулись на половину поляны, и теперь они скрывали его от взгляда наблюдателя. Измерив взглядом расстояние до дуба, Морав вскочил на ноги, бросился вперед, взлетел по стволу вверх, как белка, и с торжествующим криком начал оглаживать зеленую, словно лакированную листву. Все, он победил!

Морав спрыгнул на землю – и увидел широкую улыбку на бородатом лице Яр-Тура. Старый воин не стал бегать по лесу вместе с более молодыми следопытами племени, а устроился неподалеку от священного дуба, чтобы понаблюдать, кто первым из посвящаемых доберется до поляны.

– Я был уверен, что ты всех обведешь вокруг пальца, – прогудел он своим басищем, довольно похлопывая себе по животу. – Так и вышло. Знать, не зря я с тобой возился столько лет. Но ты и меня провел, негодник. Ужо я смотрел, ужо смотрел, – все глаза проглядел. А оно вишь как получилось… И меня в дураках оставил. Как ты ухитрился пробраться к дубу незамеченным, ума не приложу. Колдовство, чистое колдовство.

– Никакого колдовства, – весело ответил Морав. – Я делал все так, как ты меня учил.

Яр-Тур с недоверием посмотрел на его наряд – часть травяных пучков уже была утеряна, и юноша напоминал плохо ощипанного гуся, – пожевал губами и ответил:

– Так-то оно так, да не совсем так. Без колдовского туману здесь не обошлось, ей-ей. Волкодлак – он и есть волкодлак… Хорошо, я, старый дурень, не пошел по твоему следу, решил полежать в тенечке, поберечь силы. То-то стыдобища была бы… Один из лучших следопытов племени – и так опростоволосился. Ты, это, не говори никому, что я тебя проморгал, – попросил старый дружинник. – Договорились?

– Договорились, – с легким сердцем ответил Морав, и они пошли к капищу…

Все юноши выдержали четвертое испытание с честью. Правда, Морав подозревал, что следопыты, отправившиеся за ними в погоню, не шибко усердствовали. К тому же не прошедших последнее испытание не лишали возможности получить светлое оружие. Их только понижали в статусе. Все прекрасно понимали, что от опытных воинов скрыться трудно, а то и невозможно. Они «читали» лес, как волхвы руны.

Одна-единственная сломанная веточка и едва заметный след на траве могли подсказать опытному следопыту столько, что в голове не вмещалось: и сколько человек прошло по лесу, и какого они роду-племени, и куда держат путь, и какой у них вес. Если большой, значит, это воины с оружием, а то и в броне, которые пришли с недобрыми намерениями. Небольшой вес и узкая обувь указывали на охотников из других племен, позарившихся на богатые охотничьи угодья русов. В отличие от воинов, которые носили большей частью или простые чеботы, или тачаные сапоги, охотники предпочитали мягкие поршни. Их делали из целого куска мягкой кожи, подбирая его по краю кожаным ремнем, которым обматывали ногу, чтобы поршни не спадали.

Что касается того, кем были пришлые, то их выдавал запах тел и одежды. Следопыты определяли, какого они роду-племени, как волки – верхним чутьем. У каждого народа был свой запах, и Мораву приходилось долго учиться, чтобы разобраться в тонкостях этой сложной науки.

Для этого у волхва было много одежды и обуви практически всех представителей племен, населявших побережья Варяжского моря. Он хранил все это барахло в плотно закрытых кожаных мешках. Рогволд заставлял своего ученика принюхиваться к тряпкам и определять, кому они принадлежат. Со временем Мораву достаточно было лишь легкого дуновения ветерка, чтобы узнать, чья одежда лежит на пригорке в некотором отдалении…

Морав едва не подпрыгивал на месте по причине огромного возбуждения. Его почему-то поставили в конец очереди, и он изнывал от нетерпения. Некоторые юноши – из семей, что побогаче, – получали мечи, а те, кто победнее, – боевые топоры. Ритуал несколько затянулся, и на капище опустился тихий летний вечер. В краду подбросили поленьев, и огонь поднялся высоко, ярко осветив место священного действа.

Иногда ему на ум приходило встреча с лесавкой, и он невольно вздрагивал. Что это было? Какое-то грозное предупреждение, посланное богами, или некая милость, доверие, высказанное к нему лесными духами? Ведь лесавок никто не видел с давних пор. В старые времена их было гораздо больше, и русы иногда встречали их в своих охотничьих угодьях.

Кроме желудей и сладких корешков лесавки не прочь были полакомиться еще и мясом. Нередко случалось, что они утаскивали добычу из ловчих петель и сетей. Лесавки мужского рода назывались лесовичками. Скорее всего, Морав встретился именно с лесовичком. Для ублажения лесавок, дабы они не воровали дичь из ловушек, охотники оставляли в лесу сладкие коврижки и мясные обрезки. Об этом Мораву рассказал Рогволд.

Но с некоторого времени лесавки затаились, будто предчувствуя недоброе. Волхвы и старейшины в один голос говорили, что виною тому новая вера, которая пришла к племенам, проживающим на берегах Варяжского моря, с Востока.

– Эй, ты уснул? – Сияющий Сокол, который получил новенький меч, легонько подтолкнул Морава. – Пришел твой черед…

Морав подошел к пылающей краде на деревянных, негнущихся ногах и встретил подбадривающий взгляд Рогволда. Волхв держал в руках ножны с вложенным в них мечом. Мораву одного взгляда на оружие хватило, дабы определить, что такого меча ему еще не доводилось видеть. Даже у вождя Яролада ножны были поплоше, не говоря уже о «яблоке» рукояти, на которой сверкал, словно кровавый глаз, большой красный камень.

Оружие явно было заморским, о чем свидетельствовала оковка ножен: на медном устье неведомый мастер вычеканил крылатых львов, а наконечник выполнил в виде волчьей пасти, заглатывающей ножны. Их изготовили из черного дерева и покрыли лаком, который местами несколько пообтерся. Видимо, оружие не раз побывало в сражениях. На перевязь пошла прочная бычья кожа – толстая, но очень мягкая, с вытисненными на ней рунами.

– Прими этот меч, сын мой! – торжественно провозгласил Рогволд и надел на Морава перевязь с мечом. – Ты достойно выдержал испытание.

Морав, едва сдерживая бурное ликование, выхватил меч из ножен, поднял его высоко над головой и взялся руками за оба конца.

– Гой! Гой! – Боевой клич русов взметнулся к небу.

– Именем Света, именем Рода, именем силы его! – Рогволд начал творить молитву. – Перун насылает благость на призывавших ее. Силу и славу, твердость и ярость, даждь нам Перун в бою. Громом явленный, будь вдохновенным, волю яви свою. Именем Сварога воину силу даждь. Сыну и брату, другу и вою, волю свою яви. Ныне и присно и от круга до круга! Тако бысть, тако еси, тако буди! Гой!

– Гой! – проревели русы.

И в этот момент раздался раскат грома. В предвечерней тишине он зазвучал особенно мощно и гулко. Все мигом притихли и обратили взоры на запад. Оттуда надвигалась гроза. Молнии кромсали черные тучи, и небо над лесом озаряли яркие всполохи.

«Перун подал знак… Что он означает?» – озабоченно думали одни волхвы. «Не к добру все это…» – мрачно вздыхали другие. «Быть сечи великой…» – сделали вывод опытные вои. Только Морав, по-прежнему держа над головой светлую стальную полоску клинка, глядел в бескрайний небесный простор, на котором начали появляться первые звезды, и чувствовал необычайную радость и прилив богатырских сил.

Морав неторопливо шагал у самой кромки прибоя и размышлял. После того как ему вручили меч, в его движениях исчезла юношеская порывистость и появилась мужская солидность и обстоятельность. Он посуровел, подтянулся и даже, как казалось со стороны, раздался в плечах.

Меч, дар Рогволда, вызвал восхищение не только у Морава, но и у видавших виды воев. На ладонь длиннее мечей дружинников, он имел широкий дол, конец клинка был не округлый, как обычно, а острый, но главным его достоинством была чрезвычайно прочная сталь, из которой изготовили оружие. Серебристый клинок с узором, похожим на завитки сизого дыма, был очень красив. А чего стоила рукоять! Она была бронзовая, с рельефным орнаментом в виде невиданных чудовищ, перевитых гибкими растениями.

Что касается красного яхонта[126], вставленного в «яблоко», то он и вовсе имел огромную цену. Мало того что яхонты привозили из-за далекого моря, так они еще были и самыми сильными оберегами, потому что посвящались Яриле – богу солнца, обладающему неудержимой силой, страстью и чистотой помыслов.

Мораву было о чем подумать. Все его мысли занимали приготовления к предстоящему походу. Дело заключалось в том, что все юноши, прошедшие посвящение, становились молодыми воинами-«волками». Некоторое время они должны были жить вдали от городища волчьей жизнью, воюя и занимаясь разбоем, дабы доказать свою молодецкую удаль, чтобы их потом приняли в младшие дружинники. На общем совете посвященных все они в один голос выбрали себе форинга – вожака. И им оказался Морав!

Сокол шутил:

– Мы теперь твои верные хускарлы![127]

Это доверие стало для Морава большой неожиданностью. Его угнетала отчужденность бывших товарищей по детским играм, которые не очень желали с ним общаться и (как ему казалось) смотрели на него словно на чужака. А тут – форинг! И только на следующий день он понял, почему так случилось.

Перед советом Рогволд вынес из дома уже готовую шкуру белого волка, с поклоном вручил ее Мораву и велел надеть. Юноша исполнил его наказ с некоторым внутренним сопротивлением. Ему казалось, что появиться в волчьей шкуре перед сверстниками будет не совсем прилично. Могло создаться впечатление, будто он кичится тем, что добыл такого редкого и знатного зверя.

Морав понял замысел хитроумного волхва лишь тогда, когда показался своими товарищами, которые вечерней порой в полном воинском облачении собрались у костра за пределами городища, на лесной поляне. Рогволд хорошо знал, какими способностями обладает Морав, поэтому считал, что форингом «волчьей дружины» должен быть только его ученик, хотя среди посвященных находился сын вождя племени Яролада, которого звали Гардар. Это был крупный заносчивый юноша, который уже примерялся к отцовскому жезлу власти. Сила у него была большая, но умом он не блистал, и это обстоятельство очень удручало его родителей.

Волчья шкура, накинутая на плечи Морава, из-за своей величины и впрямь напоминала воинский плащ. В ярком свете костра ее густой мех блестел и переливался разными оттенками белого цвета. Лицо Морава, которое выглядывало из пасти зверя, было устрашающим. Волхв так искусно выделал волчью шкуру, что голова зверя служила юноше шлемом. Для большей его прочности Рогволд вставил в его купол стальные пластины, изогнутые дугами, и сделал подбой из толстого войлока – чтобы голове Морава было уютно и чтобы войлок смягчал удары.

Но и это еще не все. Волхв вклеил в пустые глазницы кусочки шлифованного алатырь-камня. Солнечным днем каменные глаза испускали золотое свечение, а в неверном, колеблющемся свете костра загорались адским пламенем, от которого брала оторопь. Завидев Морава в этом одеянии, юноши шарахнулись в сторону и схватились за оружие. Испугать их было сложно, но это случилось. К тому же Морав вполне мог напустить морок, как его учил волхв.

После его избрания форингом, все стали судить-рядить, куда пойти и с кем воевать. Предложения не отличались разнообразием: напасть на соседей, которые жили в лесах, пограбить и быстро убраться восвояси. Так делали все предшественники «волчьей дружины», и им не было смысла менять что-либо. Правда, племена, с которыми у русов были постоянные стычки – в основном из-за охотничьих угодий – жили бедно, и у них, кроме пушнины, разжиться было нечем.

Морав, как временный вождь, взял слово последним.

– Нападения на жалкие селения племен меря, веси, мордвы и ливов не принесут нам ни воинской славы, ни знатной добычи, – начал он размеренно, обдумывая каждое слово. – Будет как с некоторыми «волчьими дружинами» прежних лет: ходили по шерсть, да сами вернулись палеными. Племена эти бедные, но коварные. У них везде засеки да хитрые ловушки, и дерутся они до последнего, не желая оказаться в плену.

– И что же ты предлагаешь… форинг? – с нажимом на последнем слове, не без издевки спросил Гардар.

– Пойти воевать чудь![128] – отчеканил Морав. – Только у чуди есть чем знатно поживиться.

После его слов у костра воцарилась тишина. Чудь! Лет двадцать назад это могучее племя пытались обломать варяги, одно время даже брали с чуди дань – по серебряной монете и веверице[129] с дыма, – но совсем недолго. Воины чуди потопили несколько драккаров, а пленных варягов принесли в жертву своим богам. С той поры морские разбойники обходили берега, где живет чудь, дальней стороной.

– Мы все там ляжем, – наконец нарушил тишину Могни.

Он был даже крупнее Гардара, отличался медвежьей силой, незлобивым характером и рассудительностью убеленного сединами мужа.

– Может быть, – сдержанно ответил Морав. – Если попрем со всей своей силы и дури. Однако на то мы и «волки», чтобы не лезть напролом, а взять все, что нам нужно, с помощью терпения и хитрости. И самое главное: ежели мы повоюем чудь и вернемся с богатой добычей, уважение и почет нам будут обеспечены.

Последнюю фразу Морав сказал для туговато соображавшего Гардара. При всем том он пользовался среди большинства сверстников непререкаемым авторитетом из-за недюжинной силы и высокого положения своего отца, и Мораву не хотелось, чтобы Гардар порушил его планы. А они были весьма дерзкими. Только о своей задумке Морав решил поведать дружине уже на месте.

Из бесед с Рогволдом он узнал, что в некоем потаенном месте на побережье Варяжского моря, в ельнике, находится главное божество чуди. Этот идол сделан из серебра, прикреплен к самой матерой лесине и держит в руках большую золотую чашу. Там же находятся и богатые дары чуди своему божеству. Украсть идола и окружавшие его сокровища, по словам Рогволда, невозможно. А взять с боя – тем более. Возле идола постоянно находится сильная стража, а на подходе к заветному месту устроены такие хитрые ловушки, которых свет не видывал.

Почему рассказ старого волхва о божестве чуди запал ему в душу, Морав долго не мог понять. Пока однажды во время мыслевидения его «третий глаз» не показал ему некий мыс, от которого исходило золотое сияние. Морав попытался спуститься пониже, чтобы все рассмотреть в подробностях, но какая-то страшная сила вдруг обрушила на него черные вихри и бросила оземь. После этого у юноши болели все косточки, словно его и впрямь свергли с большой высоты на землю.

Таинственный мыс он быстро связал с идолом чуди; кто еще мог воспрепятствовать полету его мысли? Только силы божественные, тем более – чуждые. А когда Морав получил меч, то сразу же решил, что лишь такая знатная добыча поможет ему и его товарищам занять достойное положение в племени.

На следующий день после ритуала посвящения он снова попытался подняться над побережьем и узреть странный мыс. И у него все получилось. Дорожка была проторена, он точно знал, что и где нужно искать, поэтому мыс явился перед его мысленным взором очень быстро. На этот раз Морав поосторожничал; он не стал спускаться ниже, а просто хорошо запомнил очертания берега и, главное, великолепный ориентир – расположенную неподалеку от заколдованного мыса невысокую прибрежную горушку с сосной на макушке. Эта сосна отлично просматривалась со стороны моря.

Как она могла удержаться на этой верхотуре, одним богам известно. Злые ветры Варяжского моря изогнули и покорежили ее толстый ствол, узловатые кривые ветви не тянулись вверх, а почти стелились по земле. С некоторого отдаления сосна казалась стогом свежескошенной травы, которую заготавливали конюхи Яролада. (Вождь племени и военачальники имели боевых жеребцов. Кроме них, в тверди было несколько общинных кобылиц. В отличие от жеребцов они обладали мирным нравом и предназначались для обряда «посажения на коня» мальчиков, которым исполнилось три года.) Поэтому Морав был совершенно уверен в том, что обязательно отыщет таинственный мыс и «волчья дружина» умыкнет серебряного идола, представлявшего собой огромную ценность.

Услышав про уважение и почет, Гардар солидно кивнул: быть по сему. Его верные дружки, наблюдавшие за поведением своего предводителя, коим он являлся с малых лет, тоже поддержали замысел Морава. А остальным, в том числе сомневающимся и не очень храбрым, пришлось согласиться с мнением форинга, ведь слово вождя – закон…

Морав шел в потаенную гавань русов. Она была устроена в устье небольшой тихой реки, впадавшей в море. Гавань была достаточно просторна, чтобы вместить весь флот городища, и даже оставалось немного места для строительства новых судов. Ее тщательно охраняли – среди деревьев по берегам реки стояли небольшие крепостцы со стражей. В случае нападения на флот русов стражники зажигали бочки с горючей смесью, установленные в твердях на вышках. Завидев дым, из городища спешила подмога. Если враг нападал ночью, то стража подавала сигнал с помощью железного била, звук от которого был слышен далеко вокруг.

Флот был самым разным: лодки-однодеревки, челны размером побольше, корпусом которых служили крупные древесные стволы, выжженные изнутри и обтесанные снаружи топорами, набойные лодьи, основу которых составляла колода-однодеревка, лодьи-дощаники, сделанные целиком из досок. Основу этих лодий (каркас, к которому крепилась деревянная обшивка) составляли скрепы-ребра. Лодьи-дощаники способны были ходить по морю и именовались лодьями морскими или заморскими. Как лодьи набойные, так и лодьи-дощаники имели мачту, паруса, весла, уключины и якорь.

Их размеры особо не впечатляли; зато лодьи были подвижны, легки, имели небольшую осадку и чаще всего плоское днище. Это обуславливалось трудностям плавания по рекам, которые изобиловали порогами. Обходить их приходилось по берегу – тащить суда волоком. Стояли в гавани и несколько плоскодонных грузовых стругов, с которыми купцы ходили торговать на Русскую равнину. Они могли брать большой груз. На волоках струги разгружали и добро, предназначенное на продажу, перетаскивали на плечах до того места, где начиналась вольная вода, без порогов.

– А вот и форинг «волчьей дружины» пожаловал! – Такими словами, доброжелательно улыбаясь и явно немного подтрунивая, встретил Морава мастер, которого все прозывали Дымшей.

Из-за того что ему часто приходилось выжигать колоды для лодий (а дело это было тонкое, несмотря на внешнюю простоту; чуть недоглядел – и вся работа насмарку), он был всегда прокопчен дымом, а потому черен лицом. Эту смуглость нельзя было отмыть никакими ухищрениями, поэтому все давно забыли, как зовут мастера-судостроителя, а он с охотой откликался на свое прозвище.

– Ну-ка, глянь, все ли я в точности сделал, как ты заказывал… – Дымша обогнул остов большого купеческого струга (эта работа может подождать; так наказал Рогволд), и Морав увидел лодью своей мечты – хищную, стремительную.

В памяти юноши навсегда запечатлелись драккары варягов, которые ему довелось увидеть мальцом, когда морские разбойники высаживались на мыс Клюв Ястреба: узкие, длинные и гибкие – воистину как змеи, которые украшали их носы. Лодьи русов уступали драккарам в быстроходности, а Мораву для набега на чудь нужна была скоростная посудина, чтобы уйти от погони. Что воины чуди бросятся в погоню за «волчьей дружиной», он совершенно не сомневался; русы поступили бы точно так же. Мало того, ему нужно было, чтобы Дымша построил судно быстро – время поджимало. Поэтому решили строить скедию.

Это была та же набойная лодья с парусом, только попроще в строительстве и полегче. Обычно доски-набойки соединялись металлическими гвоздями и скобами, но ковать железо – дело долгое, да и кузнецы в тверди нарасхват, поэтому Дымша сшивал их вицей – специально обработанными тонкими и очень прочными корнями деревьев. Но главной особенностью заказанной лодьи-скедии было днище. Помощники Дымши прилежно поработали, так обтесав ствол заготовки, что низ ее был не плоским, как обычно, а стал напоминать килевой брус драккара викингов, из-за чего лодья приобрела округлые формы. Это новшество, надеялся Морав, должно добавить скедии быстроходности. Собственно говоря, и Дымша был такого же мнения.

– Чудо-лодья! – восхищался мастер, любовно оглаживая гладкие бока скедии, которую еще нужно было покрыть горячим сосновым варом, в состав которого по совету Рогволда добавили воск, масло из сосновой живицы[130] и медвежий жир.

Волхв уверял, что благодаря этому вару скорость лодьи увеличится. Дымша согласился с мнением Рогволда, и Морав тем более ему поверил, так как мало понимал в строительстве суден. А там было на что посмотреть и что перенять на будущее. От нечего делать новоиспеченный форинг днями пропадал в гавани, наблюдая за работой мастеров.

Сначала заготовку – длинное дубовое бревно с глубокой выемкой – в течение недели вымачивали в проточной воде. После этого развели костер и долго держали колоду над огнем. Намокшее дерево не горело, а распаривалось для дальнейшей обработки. Распаренные борта колоды при помощи распорок и клиньев разводили и расширяли до нужных, а точнее – до допустимых размеров. После скедию просушили – опять-таки над костром, но уже не в пламени, а над угольями. Обычно сушка предполагалась естественная, на воздухе, в тени, но лодья нужна была срочно, поэтому Дымша решил рискнуть.

После сушки внутри колоды установили несколько основных и облегченных опруг, концы которых возвышались над заготовкой, и нарастили борта. Опруги крепились к бортам деревянными колышками. Оставалось лишь покрыть лодью варом, поставить уключины и мачту и спустить скедию на воду. Весла уже были готовы, а парус сшили матери юношей из «волчьей дружины».

Вообще-то можно было взять уже готовую лодью, да вот только она не подходила дружине Морава по размерам. Большинство судов, которые стояли в гавани, брали на борт не менее сорока человек и большой парус, с которым немногочисленная «волчья дружина» просто не в состоянии была совладать. Да и гребцов на такие лодьи нужно побольше, нежели четырнадцать человек. А лодки-однодеревки и дощаники и вовсе не годились из-за своих малых размеров и тихоходности. Поэтому Дымше и пришлось работать сутками, чтобы сделать скедию как можно быстрее. Тем более что ее заказал главный волхв племени, который во многих вопросах (кроме военных) стоял выше вождя Яролада.

Но было еще одно, не менее важное дело – носовая фигура. На носах своих лодий русы обычно устанавливали резные бараньи или козлиные головы и иногда черепа туров с большими рогами. Морав попросил мастера-резчика, чтобы он изобразил голову волка.

Дымша словно угадал желание юного форинга.

– А пойдем глянем, что там сотворил Неждан, – сказал он, подталкивая Морава в сторону длинного приземистого строения.

Неждан был мастером-резчиком. Боги наградили его горбом и очень длинными руками, которые свисали ниже колен. Но они дали ему и необычайный талант. Резные фигуры божеств Неждану заказывали не только русы, но и племена словен, мурома, нарова, емь… Из-под его топора, долотьев и резцов изображения небожителей выходили как живые. А раскрашенные в разные цвета идолы и вовсе наводили оторопь и душевный трепет своим устрашающим видом. Такими же грозными получались и носовые фигуры боевых лодий. Казалось, что может быть пугающим в голове барана или козла? Но большой талант мастера свершал чудо дивное, и довольно безобидные домашние животные под его резцом превращались едва ли не в огнедышащих драконов.

Горбун заканчивал раскрашивать изображение волка. Время от времени он что-то мычал, тем самым выражая удовлетворение проделанной работой. Такой заказ попался ему впервые, и он испытывал радость творца, которому удалось полностью воплотить свой замысел в изображении.

Оскаленная морда волка получилась потрясающе живой. Морав даже стушевался немного, потому что резное изображения зверя живо напомнило ему схватку с белым волком на лесной поляне, тем более что Неждан покрасил фигуру… в серебристо-белый цвет! Только разверстая пасть была огненно-красной. Клыки волка мастер выточил из рыбьего зуба[131], а в большие глазницы вставил кусочки янтаря соломенного цвета.

Даже Дымша был поражен произведением мастера. Он отшатнулся и пробормотал слова охранительной молитвы. В этот сарай, до половины заполненный хорошо высушенными древесными заготовками, мастер заходил редко; это было владение Неждана, который не любил, когда ему мешали в работе.

Неждан недовольно оглянулся, но, узнав Морава, приветливо кивнул и спросил:

– Ну как?

– Здорово! – вырвалось у юноши. – У меня нет слов…

– А то… – Неждан улыбнулся, отчего его некрасивое лицо будто осветилось изнутри.

Морав еще немного потолкался возле скедии, прислушиваясь к разговорам помощников Дымши (они вяло спорили, стоит ли корпус судна покрывать варом второй раз, но мастер прикрикнул на них, и они споро взялись за работу), а затем отправился восвояси. Ему хотелось побыть одному, чтобы еще раз обдумать свой опасный замысел…

Скедия и впрямь оказалась на диво быстроходной. Она мчалась по волнам как резвый молодой конек. Тугой парус из толстой небеленой холстины, казалось, готов был сорваться с мачты, но Морав, который держал в руках рукоять большого рулевого весла, расположенного по правому борту, зорко следил за его переменчивым характером и старался не подставить корму скедии под особо сильные порывы свежего северного ветра.

Он не раз ходил под парусами (правда, на совсем крохотном дощанике), поэтому чувствовал себя довольно свободно и непринужденно. И уже в который раз Морав мысленно благодарил Рогволда, который приучал его к морю, будто знал, что его ученику предстоит стать форингом «волчьей дружины» и отправиться в опасное плавание. А может, и впрямь знал?

Над головой раздался резкий крик чайки, и Морав сначала посмотрел на лазурное небо, по которому были разбросаны белые кучевые облака, а затем перевел взгляд на парус. Он был просто превосходен. Особо прочную холстину выделил из своих запасов вождь Яролад (для сына-наследника ничего не жалко), а шили ее лучшие швеи городища, сыновья которых как раз и попали в «волчью дружину».

Но главным, как считал Морав, было то, что он никак не мог увидеть с кормы, – нарисованную с лицевой стороны паруса волчью морду. Конечно, она не была белой, как носовая фигура, но свирепый волчий оскал был пугающим. Рисовал изображение свирепого зверя все тот же Неждан; он был на все руки мастер.

По правому борту скедии проплывали берега, уже тронутые ранней осенней позолотой, но Морав старался держаться подальше от них. Его не пугали мели и подводные камни, потому что на носу находился впередсмотрящий Кормак, который обладал чрезвычайно острым зрением. Юный форинг не без основания побаивался прибрежных племен. Они не упускали случая поразбойничать, особенно если проходящих мимо лодий было немного, а значит, и на сильный отпор они были неспособны. Что уж тогда говорить про одинокую скедию…

На ночь Морав направлял небольшое суденышко к берегу, стараясь выбирать места поглуше и желательно вблизи ручья или речушки, чтобы можно было пополнить запасы пресной воды. Прежде чем расположиться на привал, он отправлял разведчиков в разные стороны, дабы они оценили окружающую обстановку, и когда ему докладывали, что местность дикая и безлюдная, только тогда разводили небольшой костер, да так, чтобы его не было видно со стороны моря.

Кормились в основном припасами, захваченными из дому, – вяленым мясом и сухарями, – а также рыбой, которую ловили по пути. Особенно любили молодые «волки» плитки сушеного мяса с медом, ягодами и орехами. Мораву приходилось на привалах зорко следить за тем, чтобы кто-нибудь из команды не запустил руку в мешок с лакомством. Он выдавал этот ценный продукт, который хорошо поддерживал силы, понемногу, из-за чего сластена Гардар постоянно ворчал. Сухие плитки «воинского корма» (так они назывались) хранились очень долго, и Морав берег их к тому времени, когда придется оставить скедию и пробираться по лесам налегке, когда особо не поохотишься, да и костер нельзя разводить, чтобы не выдать своего присутствия.

«Воинский корм» состоял из сухого оленьего мяса, перетертого в порошок, сушеных ягод – морошки, клюквы, брусники, малины, – тоже измельченных до порошкообразного состояния, ядрышек лесного ореха, меда и топленого медвежьего жира. Кроме того, в смесь добавляли немного соли и листочки мяты, которая глушила все остальные запахи. Из-за нее даже самый чуткий нос наиболее ушлого следопыта не мог учуять дух хорошо известного всем продукта, способный выдать расположившегося на привал лазутчика с головой.

Спустя неделю пошли места, где можно было встретить охотников или рыбаков племени чудь. Морав стал еще осторожнее; он наказал Кормаку глядеть во все глаза. А сам все выискивал на берегу холм с покрученной ветрами сосной. Но его все не было и не было, и в душу юного форинга начались закрадываться сомнения: а что, если его мыслевидение было навеяно богиней Марой[132], которая решила над ним пошутить?

Самым печальным обстоятельством было то, что Морав по мере приближения к землям чуди словно утратил возможность пользоваться «третьим глазом». По ночам, на привалах, он несколько раз пытался сосредоточиться и мысленно подняться ввысь с намерением обозреть хотя бы окрестности прибрежных бухточек, где «волки» прятали скедию. Но все было тщетно.

Картинки в его воображении путались, появлялись какие-то странные, пугающие образы, а затем наступал мрак, в котором слышалась тяжелая поступь, словно к юноше приближался великан. После этих видений Морав долго не мог прийти в себя, а уж про сон и говорить было нечего. В такие ночи из-за бессонницы он назначал сам себя нести ночную стражу, за что «волки» были ему очень благодарны.

Холм с сосной оказался скалой, изрядно изъеденной веками. Скорее всего, прежде это был небольшой мыс. Ранее он имел гораздо больший размер, но теперь на том месте, где когда-то была земная твердь, находились отмели, и с виду мирные волны, приближаясь к ним, вдруг вырастали в грозные, кипящие пеной валы, которые с грохотом бились о скалу.

Заветный ориентир первым заметил Морав, хотя Кормака никак нельзя было заподозрить в небрежении своими обязанностями. Просто юный форинг, обладающий не менее зоркими глазами, чем впередсмотрящий, настолько яростно стремился к своей цели, что отбрасывал ненужные подробности прибрежного ландшафта, за которые цеплялся взгляд Кормака, и искал только уродливую сосну на верхушке холма.

– Туда! – вскричал Морав, указывая на устье небольшой речушки – скорее, полноводного ручья, – вырывавшейся на простор сквозь зеленые ворота густой прибрежной поросли.

Скедия благополучно вошла в устье, хотя оно и было не очень глубоким, но затем села на дно. Пришлось разгрузиться и дальше тащить судно волоком, чтобы его нельзя было разглядеть со стороны моря.

Время близилось к полудню. Сгорая от нетерпения, Морав едва дождался, пока скедию замаскируют ветками и «волки» покрепятся вяленым мясом. Он решил разведать окрестности как можно быстрее, чтобы взять искомое молниеносным налетом и быстро убраться восвояси.

По слухам, следопыты чуди не уступали русам, а кое в чем и превосходили соплеменников Морава. Говорили, будто они живут в глубоких пещерах и вся их территория пронизана подземными ходами, поэтому чудь хорошо слышит, что творится на поверхности. Их пытались завоевать варяги, даже обложить данью. Но когда они вознамерились взять приступом их главную твердыню, воины племени чудь вышли из-под земли посреди лагеря варягов среди ночи и перебили их почти всех сонными. Жрецы чуди часть плененных варягов принесли в жертву своим богам, а нескольким разбойниками выкололи глаза, усадили в драккар и отдали его на волю морских волн.

Каким-то чудом слепцы уцелели, их судно перехватили вездесущие соплеменники, им они и рассказали о своих злоключениях. С той поры варяги даже не помышляли приблизиться к берегам, где находились передовые посты чуди, и уж тем более они не пытались зариться на несметные богатства этого таинственного племени. У русов иногда случались стычки с чудью, однако они не обладали чрезмерной жадностью викингов, поэтому рассказы о грудах сокровищ в подземных кладовых странного народа русы воспринимали с изрядной долей скепсиса.

И впрямь откуда у полудикого племени серебро и злато, если эти благородные металлы никогда не водились на берегах Варяжского моря? А самые богатые отмели, где добывали большое количество «солнечного камня», находились на территории русов и эстов. Разве что мягкой рухляди – пушнины – у них было много; охотники племени чудь считались лучшими добытчиками среди прибрежных племен.

Но Морав думал иначе. В этом мнении его утвердил рассказ Рогволда про серебряного идола с золотой чашей в руках. Если и впрямь он больших размеров, то откуда чудь взяла так много серебра и золота? У племен Варяжского моря драгоценные металлы воспринимались как символ богатства и власти, поэтому монеты, добытые викингами у византийцев и франков, и особенно арабских народов, оценивались по их весу и чистоте. Золото считалось большой редкостью, и главным драгоценным металлом, который наиболее часто использовался в торговых сделках, было серебро в виде брусков и слитков. Нередко монеты и ювелирные изделия рубили на более мелкие части, чтобы получить требуемый для определенной торговой сделки вес.

Это сколько же нужно серебряных и золотых монет, чтобы сотворить идола и золотую чашу?! Чудь просто не могла наторговать за свою пушнину столько драгоценного металла. Видать, правду говорят древние предания, что чудь живет в пещерах, где хранятся несметные сокровища и где находятся подземные рудники золота, серебра и драгоценных камней. Если дружине Морава удастся умыкнуть идола, на всех «волков» свалится немыслимое богатство, от которого недалеко и до знатного положения среди русов.

Похоже, это понимали все участники похода. Особенно загорелся идеей быстрого обогащения сын вождя Гардар. Но Морав не взял его в свою команду лазутчиков. Ему нужны были достаточно опытные и умелые следопыты, а таких в «волчьей дружине» было всего пятеро: он сам, Сокол, Кормак, Могни и Одар. Что касается Гардара, то охотник, а тем более следопыт был из него никудышный. Когда другие юноши добывали хлеб насущный в поте лица своего, он в основном по девкам бегал да и в игры разные играл. Большая семья вождя племени Яролада была очень зажиточной, поэтому Гардар был всегда богато одет, хорошо накормлен и напоен.

– Я тоже иду с вами! – решительно заявил Гардар, когда Морав назвал тех, кого он отобрал.

– Нет! – отрезал Морав. – Ты останешься возле скедии, за старшего. Мы пойдем налегке, а вам всем нужно надеть броню и быть готовым дать отпор, если вас найдут. Если утратим скедию, наш план пойдет насмарку. И смотрите в оба! Огня не зажигать ни в коем случае. И чтобы не было никаких разговоров! Сидите тихо, как мышь под метлой.

Гардар немного поворчал, но быстро успокоился. Ему польстил приказ форинга остаться за старшего. Юные «волки» вмиг посерьезнели; несколько дружинников выдвинулись в передовой дозор, а остальные застыли в напряженном ожидании. Все они понимали, что их ожидает огромная опасность, и были готовы сражаться до последнего – как их учили наставники…

Пятеро русов казались бесплотными тенями, так тихо они передвигались по лесу. Со стороны их можно было принять за лесавок: лица и руки вымазаны сажей, заранее заготовленные накидки с капюшонами были обшиты со всех сторон ветками и пучками травы, а ноги обуты в мягкие кожаные опорки, благодаря которым поступь «волков» была мягче кошачьей. Под ней не хрустнула ни одна сухая веточка, не зашелестела трава, не упал на землю пожелтевший листок, когда юноши пробирались сквозь густой подлесок. Ведь для опытного следопыта достаточно малейшей зацепки, чтобы выйти на след Морава и его товарищей.

Перед выходом он дал всей «волчьей дружине» выпить настой, который добавлял сил и обострял все органы чувств. Морав взял с собой целую сумку лекарств – на всякий случай. Он оставил ее в скедии. Все юноши знали, как пользоваться целительными средствами, этому их обучали волхвы и знахарки, поэтому за них он был спокоен. Случись ранение или ушиб, они сами себя смогут врачевать. Но у Морава было припасено и настоящее колдовское зелье. Он захватил его с собой, сунув небольшой узелок за пазуху.

Кроме того, Морав и его четверо товарищей тщательно помылись в речушке, тела смочили отваром полыни и других лесных трав, дух которого держался очень долго, и надели чистые одежды. Обработке подверглось и оружие, но уже грибной настойкой. Морав здраво рассудил, что если он превосходно «читает» лесные запахи, то следопыты чуди, племени более древнего, чем русы, и вовсе могут обладать звериным нюхом.

Все лазутчики имели луки, колчаны со стрелами и ножи, Морав и Сокол были вооружены мечами, а остальные – боевыми топорами. Ни щитов, ни копий «волки» не взяли; они будут мешать во время движения по лесу. Тем более если придется уходить от погони, что вовсе не исключалось.

Они должны были найти ельник. Притом очень древний, где произрастали одни ели, возраст которых должен быть не менее тысячи лет. Так говорил Рогволд. А уж он-то хорошо разбирался в таких вещах. Иногда Мораву казалось, что старый волхв знает ответы на все загадки мироздания, но не обо всем говорит: или не считает нужным пускаться в отвлеченные рассуждения, или опасается, что его знания могут принести русам вред. Ведь большинство людей подвержено нездоровым страстям, и мало кто живет по здравому уму и в согласии с окружающим миром.

Морав мысленно прикидывал, где может быть искомый мыс с идолом. С помощью «третьего глаза» он заметил, что побережье в этом месте сильно изрезано, в нем много удобных бухт и не меньше участков суши, которые клином врезались в море. И почти все они поросли лесом. Поди отгадай, где тот мыс, который нужен. Но у Морава был ответ и на этот вопрос. По крайней мере, он так считал.

– Глядите в оба! – предупредил он «волков». – Мыс с божеством чуди должен быть защищен западнями. Мы ищем старый ельник, и, как видите, среди лиственных деревьев уже начали появляться ели. Так что будьте настороже.

– Мог бы и не предупреждать, – буркнул Одар. – Чай, не впервой искать ловушки…

Одар был не по годам ворчлив, но слыл одним из лучших следопытов среди «волчьей дружины». Это было у него наследственное – его отец всегда возглавлял охотников, когда русы, дабы запастись на зиму мясом, устраивали к концу осени большие ловы. К тому времени животные – в основном олени и лоси, главный объект охоты, – уже нагуляли жирок, и вяленое мясо по этой причине хранилось долго и было очень сытным.

Тем не менее первую ловчую яму заметил не Одар, а Кормак. Она была устроена очень искусно: на сплетенный из хвороста щит аккуратно уложили дерн, и только острый взгляд Кормака смог определить, что трава над ловушкой несколько отличается по цвету от остальной местности – она немного пожухла. Хотя время уже наступило осеннее, однако на остальных участках, свободных от деревьев, растительность все еще выглядела сочно; может, оттого, что недавно прошли первые осенние дожди.

Другая ловчая яма была еще хитрее: она располагалась сразу за той, что углядел Кормак, на свободном месте, по которому должны были пройти «волки», дабы не угодить в первую ловушку. На этот раз отличился Морав, который выдвинулся вперед; теперь нужно было полагаться не только на острые глаза товарищей, но и на его колдовское чутье опасности. Именно благодаря этой своей способности он и определил, что их поджидает еще одна ловушка.

Такие необычные хитрости чуди не испугали Морава, а лишь приободрили и вселили надежду, что они на верном пути. Значит, вожделенный мыс с ельником совсем рядом…

Оставив затесы на деревьях, чтобы на обратном пути не угодить в найденные ловушки, дружина Морава двинулась дальше. Но теперь «волки» стали еще осторожнее. Они были напряжены до крайности. К тому же во всю силу начал действовать настой, изготовленный Моравом по совету Рогволда, и юноши, казалось, могли видеть сквозь землю. Им встретились еще несколько ловчих ям, но «волков» они не остановили.

Очередная западня была куда как хитрее и опаснее предыдущих. Она представляла собой десяток самострелов. И все они были нацелены на более-менее широкую тропу, по которой хочешь не хочешь, а идти надобно, потому как по обе ее стороны деревья стояли сплошной стеной. Стоило наступить на прикрытую опавшими листьями плетенку из хвороста, как срабатывал спусковой механизм, и десять тугих луков, тетивы которых были сплетены из оленьих жил, выпускали рой толстых стрел с отравленными наконечниками.

Луки крепились на разной высоте, поэтому даже передвижение отряда по тропе гуськом никого не спасало; всем досталось бы по стреле. Даже незначительного ранения, неглубокой царапины, вполне было достаточно, чтобы отправить человека в мир иной. Как определил Морав, яд, которым стражи чудского капища смазали наконечники, не имел противоядия и в любом случае был смертельным.

Но и это еще не все. Оказалось, что сойти с тропы – себе дороже. От нее отходили «крылья» – засеки, довольно искусно замаскированные под естественный бурелом. Пробираться через него значило потерять много времени, к тому же Морав совершенно не сомневался, что и там ловушек хватает.

После короткого раздумья он приказал забрать стрелы с собой, для чего пришлось выделить отдельный колчан, – вдруг пригодятся. Дальнейший путь «волки» проделали черепашьим шагом. И их предосторожности не были напрасными. Ловушки и западни уже не встречались, да и тропа вдруг исчезла, превратившись в густой ельник, через который было слышно близкое дыхание моря.

Но на пути отряда встала другая беда – колокольца. Заметить их было невозможно (они прятались в листве), так же как и тонкие, но прочные нити, приводившие их в действие. Они были оплетены паутиной, закрывавшей все удобные проходы между деревьев. И только удивительное чутье Морава спасло «волков» от большой беды. Ведь на сигнал колокольцев немедленно откликнулась бы стража капища чудского божества, и тогда их могло спасти только поспешное бегство. А значит, план Морава можно было выбросить за негодностью, и «волчьей дружине» пришлось бы с позором возвращаться в родную твердь.

Пришлось со всеми предосторожностями снять несколько колокольцев, чтобы освободить узкий проход между толстенными еловыми стволами. Оставив заметы, дружина Морава двинулась дальше. Теперь он был точно уверен, что за стеной из елей находится вожделенное капище чуди…

Запах. Он ударил в нос идущему впереди Мораву с такой силой, что юноша даже отшатнулся. Запах был острым и совершенно чужеродным: смесь едкого человеческого пота, плохо вычиненной кожи, какой-то вонючей мази и сырой земли. Жестом приказав отряду залечь и замаскироваться, Морав осторожно двинулся вперед по верхнему чутью – и впрямь словно настоящий волк. Вскоре запах еще больше усилился, и юноше пришлось лечь, потому как его источник находился совсем близко.

Мораву пришлось ждать недолго. Ветви ели, ниспадающие до самой земли, раздвинулись, и в зеленом обрамлении показалась темная физиономия стража. Он явно что-то заподозрил, потому как начал принюхиваться и внимательно рассматривать подходы к своей засидке. Его длинные черные волосы космами спадали на плечи, а слегка раскосые светло-серые глаза казались белыми, словно бельмы.

Морав лежал, почти не дыша. Маскировочный наряд юного форинга «волчьей дружины» был выше всяких похвал. Он точно вписывался в цветовую гамму окружающей местности. Но все равно на душе Морава было тревожно; а ну как страж каким-то образом вычислит его и поднимет тревогу?

Конечно, он мог сразить его стрелой, благо страж находился совсем рядом, и промахнуться было невозможно, но сам Морав строго-настрого предупредил «волков», что пускать в ход оружие можно только в крайнем случае. Племя чудь отличалось мстительным нравом, и одно дело – ограбить их, а совсем другое – кого-то подло, из засады, убить. Тут уж спуску не жди, из-под земли убийцу достанут.

Но если потери случатся во время военных действий, то в этом случае к противнику не было никаких претензий. Ведь судьба каждого воина, как считали жрецы чуди, в руках богов, поэтому все претензии к ним. Значит, мало жертв принесли, поскупились, и молитвы были неискренни, коль вышла такая напасть.

Казалось, страж прирос к своему месту, настолько долго продолжались его гляделки. Но вот он шумно втянул воздух, недоверчиво покачал своей крупной башкой и спрятался за зеленой занавесью из еловых ветвей. Морав осторожно отполз назад и присоединился к «волкам», изнывающим от томительного ожидания и неопределенности. Он приказал им взять левее, и они благополучно миновали опасный пост.

Дальнейший путь оказался на удивление легок и приятен. Больше не было ни ловушек, ни стражей. Мало того, ельник был расчищен от растений, и «волки» ступали по мягкой подстилке из опавшей хвои, как по ковру. Вскоре они услышали голоса и поняли, что капище совсем рядом. «Волки» снова залегли, и вперед пошел один Морав. Вскоре он оказался на краю большой круглой поляны, посыпанной белым речным песком, посреди которой стояла огромная ель.

Она была очень древней. Ее корни вылезли из-под земли и свились узлами. А серый ствол был таким толстым, что его могли обхватить только два человека. Ветви начинались на высоте примерно в шесть локтей, а весь ствол покрывали желтые натеки живицы, из-за чего ель казалась закованной в янтарный панцирь.

Но не дерево привлекло пристальное внимание Морава, ему уже доводилось видеть в лесах старые ели. Взгляд юного форинга «волчьей дружины» впился в серебряного истукана, прикрепленного к ели. Он оказался несколько меньшего размера, нежели говорил Рогволд. Но все равно вес у него явно был весьма приличный, и Морав в который раз похвалил себя за то, что взял с собой Могни с его медвежьей силой. Перед идолом дымил жертвенник, в который явно подбросили несколько знакомых Мораву ароматических трав; это он определил по запаху. Серебряный истукан держал в грубо сделанных руках большую золотую чашу, почти доверху наполненную драгоценностями. У Морава даже глаза загорелись, как у настоящего волка при виде столь знатной добычи.

А на поляне тем временем шел молебен. Толпа жрецов чуди в черных одеяниях распевала какую-то дикую песнь, время от времени громко восклицая: «Юмалла! Юмалла! Юмалла!» – и протягивая руки в сторону ели. Похоже, Юмаллой назывался главный бог чуди, серебряный идол которого испускал под солнечными лучами неземное сияние. Юноша даже зажмурился.

Идол был странный на вид, совсем не похожий на те, которым молились русы и другие племена, проживающие на берегах Варяжского моря. Его совсем лысая голова была сильно вытянута и смахивала на большое яйцо, а огромные круглые глаза напоминали Мораву детские игрушечные щиты, с которыми упражнялись малыши. Их основу составлял гибкий ивовый прут, свитый в кольцо, на которое натягивали очищенную от меха и хорошо вычиненную шкурку какого-нибудь мелкого животного.

Устав от игрищ, имитирующих сражение с врагами, дети садились в кружок, и юноши постарше учили их подавать звуковые сигналы, потому что щиты были еще и превосходными бубнами. Хорошо выделанные и высушенные пузыри издавали громкие звуки, которые были слышны издалека. Когда малышня устраивала военные игры, в тверди стоял сплошной грохот.

С помощью бубнов, только большего размерами, передовые дозоры русов передавали сведения о количестве врагов и кто они такие на большие расстояния. Особенно о тех, кто приближался со стороны моря. Военные хитрости не всегда предполагали использование дыма сигнальных костров. Лучше если враг не подозревает, что он обнаружен, тогда и засада на него будет гораздо успешнее, ведь рокот бубна был слышен только в лесу.

Спрятавшись в густых ветвях ели, которая росла почти на краю свободного от поросли пространства, Морав терпеливо ждал. Он был уверен, что жрецы возле идола Юмаллы задержатся ненадолго. И оказался прав. Помолившись, жрецы принесли жертву – взрезали горло косуле и окропили кровью неугасимый огонь, горевший в искусно сложенном очаге-жертвеннике, защищенном от ветров, залетавших даже в плотно окруженное стеной елей капище. А затем, оставив мертвую косулю стражам идола, неторопливо удалились в сторону моря. Видимо, там был спуск к тайной пристани чуди, где жрецов поджидало какое-то судно.

Стражи (Морав насчитал их больше десятка; а ведь были еще и те, что находились в дозоре) сноровисто сняли шкуру с жертвенного животного, разожгли костер на краю поляны, почти рядом с местом, где затаился Морав, и начали готовить похлебку. Он с удовлетворением улыбнулся; мысль пришла ему в голову неожиданно, как некое озарение, словно всплеск молнии в темной грозовой ночи. Юный форинг нащупал за пазухой узелок со снадобьями и похвалил себя за предусмотрительность.

В узелке находилось зелье, которое погружало людей в глубокий сон. Оставалось лишь дождаться удобного момента, чтобы подсыпать его в котел с похлебкой. Морав не желал смерти стражам идола, да и опасное это дело: воины чуди были хорошо вооружены, и силы им не занимать – все низкорослые крепыши, коренастые, жилистые и с такой широкой грудью, что на ней мог свободно уместиться некрупный волк. Они были одеты в звериные шкуры и очень напоминали дикарей, которые жили в глубине лесов.

Морав приготовил зелье, представлявшее собой зеленый порошок без запаха и вкуса, хорошо растворявшийся в воде, и стал терпеливо дожидаться удобного момента. Почти все стражи занялись уборкой поляны: подбирали мелкие веточки и ровняли ее с помощью длинной древесной чурки, таская ее за собой, как санки. И лишь один из них неотступно торчал возле костра, глядя на языки пламени, как завороженный.

Юный хёдвиг мысленно воззвал ко всем богам русов: помогите, пусть страж-повар отлучится от костра хоть на несколько мгновений! Но богам, видимо, было не до такой мелкой проблемы, и они не откликнулись на страстный призыв Морава. Тогда он вспомнил уроки Рогволда. Отрешившись от всего земного и сосредоточившись, Морав-Хорт послал свою мысль в сторону стража. Она виделась ему в виде тонкой призрачной ленты, которая вышла из его головы и медленно двинулась по воздуху в направлении невозмутимого стража, который как раз начал снимать пену деревянной лопаточкой, потому что похлебка закипела.

Время от времени лента-мысль останавливалась, как бы в нерешительности, и Морав прилагал огромные волевые усилия, чтобы она двинулась дальше. Его даже начало трясти от прежде никогда не испытываемого напряжения, и он с большим трудом совладал с этой напастью, потому как малейший шорох мог привлечь внимание стража возле костра, до которого было всего несколько шагов.

Наконец призрачная лента коснулась квадратной башки повара… и вдруг исчезла, словно впиталась в его череп. Страж вздрогнул и выпрямился, бессмысленно глядя в сторону ели, где притаился Морав. А затем, бросив лопаточку, он направился каким-то деревянным шагом к своим товарищам, которые в это время о чем-то оживленно беседовали, собравшись в кружок.

Юный хёдвиг превратился в тень. Он молниеносно скользнул вперед, подполз к котлу, который скрывал его от взглядов стражей, и, немного обжегшись, бросил в него зелье. А затем так же быстро и бесшумно возвратился на свой наблюдательный пост.

Страж-повар подошел к остальным воинам и остановился, как вкопанный. Все воззрились на него с удивлением. Наверное, в выражении его лица было нечто странное. Один из них обратился к повару, тот дернулся, будто его укололи, и явно начал нести какую-то околесицу, потому что стражи и вовсе пришли в изумление. Тогда один из них, наверное, старший, с силой хлопнул стража по плечу, что-то строго сказал, и тот послушно потопал обратно, провожаемый удивленными взглядами товарищей.

Морок, насланный на стража юным форингом, отпустил его только возле костра. Он с силой тряхнул своей тяжелой башкой, потер глаза и пробормотал слова какой-то молитвы, опасливо косясь на Юмаллу. Видимо, он решил, что временное умопомрачение на него наслал сам бог.

Вскоре похлебка была готова, и Морав с большим удовлетворением начал наблюдать за трапезой стражей. Видимо, ложек они не знали, потому что, достав мясо из похлебки, разделили его на части и стали жадно есть, отрезая мелкие кусочки ножом и запивая горячей жидкостью, которую разлили по деревянным чашам. Несколько стражей, насытившись, скрылись в зарослях, а на смену им пришли другие, которые находились в дозоре. Спустя недолгое время котел опустел, и свободные от забот хранители капища, с удовлетворением отрыгивая, отправились почивать в шалаши на краю поляны, настолько искусно замаскированные, что Морав заметил их только теперь. И мысленно возрадовался, что ему не угораздило подобраться к поляне с капищем с той стороны. Иначе его точно поймали бы, как глупую птицу в силки.

На поляне остался лишь повар, который на этот раз должен был сторожить священный огонь, подбрасывая в него дубовые поленья. Он сел на толстый чурбан и засмотрелся на огонь. Похоже, его сильно увлекала игра языков пламени. При этом явно было видно, что стража одолевает сон. Но вот он начал клониться вперед, в какой-то момент попытался схватиться руками за воздух, а затем свалился со своего насеста и его храп присоединился к многоголосому храпу остальных защитников капища Юмаллы.

Торжествующий Морав на обратном пути даже отважился заглянуть под ветви ели, где таился дозорный. Теперь там находился другой страж, и он тоже спал крепким сном.

– За мной! – приказал Морав, когда вернулся к своим товарищам, которые совсем измаялись в томительном ожидании. – Идите след в след, по-волчьи.

Все с пониманием закивали; чудь не должна знать, сколько их было. Кроме того, при таком способе ходьбе даже самый опытный следопыт не в состоянии определить, что за люди прошли. Ведь по длине шага можно приблизительно судить о возрасте человека, какой тяжести он несет груз, куда направляется, так как носок на мягкой почве, особенно при ходьбе в гору, утапливается в грунт чуть глубже, чем пятка, наконец, какого он роду-племени, потому что каждый народ шил обувь по-разному. Хотя с людьми племени чудь, слывшими колдунами, эта хитрость могла и не сработать.

Завидев идола и золотую чашу с драгоценностями, «волки» забыли об осторожности. Всем хотелось побыстрее прикоснуться к вожделенным сокровищам. Но хватило одного резкого жеста Морава, чтобы они успокоились; теперь форинг обладал над ними непререкаемой властью. Ведь не каждому вождю «волчьей дружины» выпадает такая удача. Притом она была не делом случая, а добыта благодаря его храбрости, уму и смекалке.

Драгоценности и монеты пересыпали в суму, чашу взял Сокол, а серебряного идола положил на свои широкие плечи Могни. Даже для него он был тяжеловат, но юный богатырь, воодушевленный столь знатной добычей, шел будто налегке. Отход замыкал Морав, который разгладил на поляне следы «волков» с помощью метелки, благо на песке сделать это было несложно. Пусть стражи Юмаллы гадают, как могло исчезнуть их божество. Может, решат, что он вознесся на небеса, покинул племя чудь по какой-то причине – разгневался за что или просто пришло ему время удалиться в свой небесный чертог, – и не будут преследовать похитителей идола и сокровищ.

Но на это надежда была слабой. Если племя чудь и впрямь колдуны, то они обязательно определят, кто похитил Юмаллу. А значит, погони не миновать. Поэтому Морав вел свою дружину очень быстро.

При виде серебряного идола Гардара даже затрясло от возбуждения – такое богатство! Ведь половина добычи будет отдана на нужды племени, то есть его отцу Яроладу, от второй половины третью часть заберут волхвы, затем возьмет свое Морав как форинг, а остальные сокровища поделят между собой «волки».

«Волчья дружина» быстро расселась по своим местам и взялась за весла, и спустя немного времени скедия вышла на морской простор. Ветер дул благоприятный, Морав приказал поднять парус, и судно русов вскоре исчезло в предзакатном мареве.

Возвращение в родное городище поначалу было триумфальным. Такого количество золота и серебра не приходилось видеть даже бывалым дружинникам, которые не раз захватывали чужие купеческие суда. Морава едва не на руках носили. Особенно благосклонен был к нему вождь Яролад. Теперь на добычу юного форинга можно было купить много отличного европейского оружия, в том числе и очень ценных мечей, потому что новых молодых дружинников вооружить достойно было нечем.

Но когда волхвы разобрались, что собой представляет тяжеленный серебряный идол, и когда появился Рогволд, отсутствующий по уважительной причине – он собирал в лесу целебные коренья, – их мнение стало резко отрицательным. Ведь что ни говори, а юные «волки» умыкнули самое главное божество чуди Юмаллу, что уже было кощунством. Идол этот хоть и чужой, но кто его знает, как он там общается с богами русов. Вдруг они дружат, ведь племя чудь практически соседи, с которыми русы жили достаточно мирно, если не считать мелких стычек. Но они не в счет; это дела житейские, не затрагивающие веру. Тем более что ни русы, ни чудь не зарились на территорию соседей.

– Идолу соорудить в тверди капище и запечатать, чашу не трогать, – строго распорядился Рогволд. – Остальные сокровища разделить честь по чести.

Яролад было возмутился решением главного волхва – это же чистый грабеж! нам чужие боги не указ! – но в мирные времена его власть была не столь значима, как указание волхва, и ему пришлось смириться. Юмалле быстро построили небольшое капище-землянку, вкопали посреди нее толстое бревно, прикрепили к нему идола с чашей в руках, украсили крохотное помещение еловыми ветками и заперли дверь на большой замок. Где уж его сыскал Рогволд, неизвестно. В городище никто свои жилища не запирал, поэтому замки русам были без надобности. Видимо, замок попал в твердь вместе с воинской добычей.

Морав, уже почувствовавший себя героем, ходил как в воду опущенный. Все его заслуги мигом забылись, люди быстро вспомнили, что он волкодлак, и снова начали его избегать. Только Сокол, Могни и Кормак остались ему верными друзьями. Они почти все время были вместе, часто ходили на охоту, благо осень уже вошла в свои права и зверья было много. Рогволд словно забыл про ученика, больше не учил его премудростям волхвов и вообще мало с ним общался, отделываясь общими фразами. Поэтому Морав в светлое время суток бродил по лесу – иногда сам, но больше в обществе троих друзей – и возвращался только к ночи, чтобы поспать.

Он устал от такой неопределенности отношений между ним и волхвом и начал подумывать о строительстве своего дома, когда однажды Рогволд ясным осенним утром сказал:

– Собирайся. Нам предстоит дальний путь.

– Куда?

– На остров Рано[133].

– Зачем? – удивился Морав.

Он знал, что на острове Рано, в священном городе Руяне[134], располагались храмы всех богов, которым поклонялись племена, проживающие на берегах Варяжского моря. В первый осенний месяц руен[135], после уборки хлебов, туда стекалось большое количество народа и привозилось много вина и еды для священного пира. Удивление Морава было вполне обоснованным; ему ли не знать, что волхвы и жрецы русов не очень любили ездить в гости к руянам[136], населявшим остров. Какие-то старые споры или распри предполагали натянутые отношения, хотя до откровенных стычек дело не доходило. Поэтому поездки в Руян были чрезвычайно редкими и совершались лишь по особо важным случаям.

Но почему Рогволд решил посетить Руян именно в этот год, ведь пока ничего серьезного не произошло? Небо и боги благоволили к русам: воинские походы закончились победами, купцы поторговали удачно, с большим прибытком, год у соседей-земледельцев выдался урожайным, а значит, хлеб по осени можно будет купить дешевле, к тому же и продать было что – от «солнечного камня» ломились кладовые, да и пушнины хватало, притом отменного качества. Часть товара купцы уже увезли, но осталось не меньше.

– А ты не догадываешься?

– Нет, – ответил Морав.

И покривил душой. После не совсем удачного похода на чудь (как вдруг оказалось), он решил, что боги недовольны его поведением. Или осквернение капища Юмаллы их столь сильно возмутило, или еще что-то, но с той поры Морав пребывал, образно говоря, между небом и землей. Ему начали сниться страшные чудовища, от которых он спасался, взмывая под небеса, чтобы грохнуться оттуда оземь. Появлялись в снах и неведомые края, где опасность подстерегала его на каждом шагу. И даже море на закате, которым он всегда любовался и которое приносило душевное успокоение, стало казаться ему грозным и чуждым.

– Тебе надобно принести на Рано дары в храме Велеса, – мрачно сказал Рогволд. – Это первое. Ну и второе, пожалуй, главное: ты должен проведать свою дальнейшую судьбу. И если тебя ждет зло, то нужно принести очистительную жертву, какой бы она ни была. Я пытался гадать по своим алатырь-рунам – а это самое большое волшебство, – но какая-то злая сила мешала волшбе, и у меня получалось нечто совсем непонятное.

У Рогволда были особенные, старинные руны, начертанные на тщательно отполированных «солнечных камнях». Они достались ему по наследству от деда, очень уважаемого жреца. Волхв гадал ими только в чрезвычайных случаях, которые касались самых важных событий в жизни тверди. «Но если это так, то выходит, что его судьба вызывает у Рогволда большое беспокойство», – не без облегчения подумал Морав. Так мог поступить только отец. Выходит, он напрасно волновался из-за того, что Рогволд стал относиться к нему не столь хорошо, как раньше…

– Город Руян стоит на мысе, который называется Аркона, что означает «славный, сияющий», – продолжил Рогволд. – А еще волхвы толкуют это название как «земля, хранящая истину». Только там прорицатели обладают истинной силой и их гадание не вызывает сомнений и двойных толкований.

– Что ж, если надо…

С одной стороны, Мораву интересно было посмотреть на остров храмов, где мало кому из жителей городища довелось побывать, а с другой – его страшила предстоящая встреча с гадальщиками-руянами. О них среди волхвов-русов ходила недобрая слава. Будто они требуют слишком высокую плату за свою волшбу, а их прорицания всегда мрачны и страшны, что очень смущает людей. Ведь жизнь многообразна, у нее есть темная и светлая стороны, и иногда человеку лучше не знать, что ему в отдаленном будущем предстоят большие страдания и горе, потому как от такого знания беды лишь приближаются и умножаются.

Но раз Рогволд считает, что он должен отправиться в Руян, значит, так и должно быть. Морав верил своему наставнику и фактически приемному отцу больше, чем самому себе…

Мыс Аркона вырастал прямо на глазах. Свежий ветер едва не рвал туго натянутый парус, и быстроходная скедия (Рогволд решил взять именно ту, что построил мастер Дымша для похода «волчьей дружины») лихо резала остроконечные гребешки волн. Свободные от дела гребцы восхищенно глядели на белые скалы мыса, на самой оконечности которого высился храм какого-то бога. Даже издали было видно, настолько он прекрасен. Морав знал, что Руян построили очень давно, в незапамятные времена, и тем более был удивлен, что бревна, из которых сложили храм, буквально светились в лучах заходящего солнца. Видимо, окоренное дерево было пропитано каким-то светлым маслом, возможно, льняным, чтобы его не могли тронуть жуки-древоточцы, и покрыто слоем воска. Именно так сделали в общественном здании, построенном по распоряжению Яролада.

Рогволд не стал брать с собой ни волхвов, ни зрелых мужчин, которые нужны были для защиты городища, потому что боевые дружины русов и купцы еще не возвратились из своих странствий. На весла села практически вся «волчья дружина», за исключением сына вождя Гардара. Тот, конечно, рвался в Руян, хотя он там уже бывал два раза, но волхв отказал ему наотрез. Скорее всего, он исполнил просьбу Яролада, потому что путешествие по осеннему Варяжскому морю было весьма опасным занятием, да еще и на такой хрупкой скорлупке, как скедия.

Но погода явно благоволила путешественникам на всем протяжении пути. Постоянно дул умеренный восточный ветер, и юные гребцы, вместо тяжелой работы, развлекались игрой в кости, которые назывались «лодыгами». Морав не принимал участие в забавах товарищей, – волхв запрещал ему участвовать в азартных играх, – но наблюдал с большим интересом.

«Волки» собрали по пять «лодыг» от каждого игрока, причем кости каждого из них были окрашены в свой цвет. Затем по жребию один из игроков бросал их на днище скедии и забирал себе все лодыжки, упавшие выигрышной стороной – «саком» – вверх. После этого оставшиеся кости бросал следующий игрок. Разыграв все лодыжки, игроки снова собирали их на кон. Те, у кого они кончались, выходили из игры. Наиболее удачливым игроком оказался Сокол, который наполнил свой мешочек с костями почти доверху, и Морав искреннее радовался успехами друга.

Правда, потом Сокол раздал свой выигрыш товарищам, иначе им нечем было бы играть дальше. Но это уже не суть важно; главное заключалось в том, что благодаря игре в «лодыги» время в пути пролетело незаметно.

Рогволда встретили с подобающими ему почестями, притом жрецы руян самого высокого ранга. Похоже, он пользовался среди них большим уважением. В длинных белых одеждах с красными полосами понизу и золотыми обручами на головах руяне казались небожителями. Тем более что свет закатного солнца создавал вокруг них сияние.

Морав отметил, что жрецы, занимавшие более высокое положение, имели по две красные полосы, а их пояса украшали золотые бляшки с изображениями разнообразных животных. У других жрецов украшения были сделаны из серебра. Каждый жрец держал в руках деревянный посох с резным навершием из рыбьего зуба. В отличие от волхвов городища, которые редко носили бороды, все жрецы руян обладали длинными косматыми бородищами; некоторые даже заплетали их в косички.

Кроме того, одежды у жрецов были с широкими длинными рукавами и капюшоном, украшенным шитьем. Такое же шитье было и спереди, на застежке, которая скреплялась драгоценными пряжками из серебра с каменьями с изображением божеств. Пряжки, насколько было известно Мораву, считались очень сильными оберегами. У Рогволда была такая же, только поплоше.

Русов разместили на ночь в доме для приезжих и плотно накормили. С тем они и поторопились улечься спать, потому как их предупредили, что завтра нужно встать пораньше, ведь прямо с утра начинается праздник, предполагавший по случаю окончания жатвы и вообще всех сельскохозяйственных работ забой жертвенного скота, всеобщие моления и священный пир.

Морав проснулся еще до рассвета. Он долго ворочался, устраиваясь поудобнее на жесткой войлочной кошме, расстеленной на полу гостевого дома, пытаясь поспать еще немного, но шум и человеческий гомон снаружи, который все нарастал, заставил его выйти наружу. Солнце уже готово было показать свой божественный лик, но пока на востоке расплывалось багровое зарево во весь горизонт. По приметам день обещался быть солнечным и тихим, но вот к ночи обязательно пойдет дождь. В этом Морав был уверен – Рогволд немало потратил времени для того, чтобы он научился читать руны живой природы, которые замечают все, но истолковывают очень немногие.

Плеснув в лицо холодной водой из ковшика, Морав быстро прочитал короткую молитву солнечному богу Хорсу, и стал одеваться. Празднество предполагало быть нешуточным, поэтому Рогволд наказал ему надеть самый лучший наряд. Поскольку Морав пока не удостоился чести стать волхвом, его одежда не была чрезмерно строгого покроя и расцветки, как у жрецов.

Длинная темно-красная рубаха из тонкого домотканого полотна – крашенина[137], облагороженная вставками из бордового византийского бархата спереди, на узких рукавах и по подолу, подчеркивала его мускулистую грудь и широкие плечи, к кожаному поясу были приклепаны бронзовые обереги (свирепая волчья морда, глазастая сова и ястреб, падающий камнем на добычу), светло-зеленые узкие шаровары из привозной шерстяной ткани были заправлены в щегольские сапожки красной кожи, а правое плечо отягощала перевязь с мечом. Кроме того, у пояса висел нож в богато отделанных янтарем ножнах, и наконец, наряд Морава дополнял шерстяной плащ-накидка, тоже из домашней крашенины темно-желтого цвета, с серебряной застежкой, украшенной крупным янтарем.

Эту одежду пошили по указанию Рогволда. До сих пор Морав ее не надевал, только раз примерил, поэтому чувствовал себя неловко, хотя она сидела на нем как влитая. Наряд был слишком богатым для него, такое платье носили в тверди русов только знатные воины и старейшины, а он привык одеваться просто и невзыскательно. К тому же пояс с наузами ему пришлось снять, чтобы не гневить богов, соперников Велеса. Но науз на голове Морав оставил, только волосы, собранные на темени в пучок, были схвачены не кожаной лентой, как обычно, а бронзовым обручем с изображением рун. Наузы из волос среди воинов считались делом обыденным и отнюдь не постыдным. Мало того, в этом отношении многие дружинники брали с волкодлаков пример, потому что они всегда шли в первых рядах, сражались храбро, самоотверженно и были беспощадны к врагам.

Одевшись, Морав некоторое время колебался: будить своих товарищей или не нужно? Но рассудив, что они изрядно умаялись, в особенности старый волхв, поэтому пусть еще немного поспят, ведь утренний сон особо сладок, решительно направился к центральной площади Руяна, где находился храм Святовита[138].

Гостевые дома находились неподалеку от пристани, поэтому рассмотреть город как следует русы не успели. До того, как солнце окунулось в Варяжское море и ушло на покой, времени хватило лишь на велеречивые приветствия руян, на не менее длинную ответную речь Рогволда, который пожелал жителям острова благоденствия, процветания и поблагодарил за столь торжественный прием.

Морав шел и поражался: город был сказочно красив! Он напоминал тот, который предстал перед ним во время мыслевидения, когда Морав попытался проникнуть в Ирий. Только божественный град Ирия был построен из белого и розового камня, а в Руяне все дома и храмы были сложены из толстых окоренных бревен и украшены замысловатой резьбой. Она была повсюду: и на окнах, и на фронтонах, и на коньках крыш, большей частью представлявших собой резные лошадиные головы, видимо, изображавшие священного белого коня Святовита, на котором он воюет против врагов своей святыни. Лошадиные головы с развевающимися гривами украшали и входы в дома, большей частью двухэтажные. А уж как все строения были разукрашены! Голова шла кругом от буйства множества цветов и оттенков.

Мастера-рукописцы расписали яркими разноцветными красками и двери, и наличники, и лесенки, и балкончики, нависающие над улицей и поддерживающие их витые колонны, и ставни, которыми закрывали окна, когда дули злые северные ветры, и даже торцы бревен. Бревенчатые стены домов руян, в отличие от храмов, не были покрыты воском, поэтому изрядно потемнели от времени, но талант рукописцев смог расцветить даже столь мрачный фон.

Над окном одного из домов, явно принадлежавшего очень зажиточному горожанину, распластала крылья огромная сова, в большие глазницы которой была вставлена подкрашенная слюда. Первые лучи восходящего солнца оживили резную деревянную птицу, ее глаза загорелись, и Мораву показалось, будто она зашевелилась и насмешливо подмигнула ему. Он поторопился пройти мимо дома – а ну как и вправду птица оживет? Руяне не были замечены в черном колдовстве, но кто знает, что происходит в обители всех богов, сотворивших мир и все живое, тем более что на острове многие увлекались волшбой.

На балконе следующего дома рукописец изобразил волка с крыльями и еще какого-то неведомого зверя с большой гривастой головой и длинным гибким хвостом. А над вторым этажом была устроена голубятня, расписанная дивными узорами.

Но особенно поразил воображение впечатлительного юноши храм Святовита. Он был невероятно большим. Рогволд рассказывал, что ширина храма составляет триста шагов, а длина – почти тысячу. Покрытые воском деревянные стены величественного строения украшала тонкая резьба. Башня храма, расположенная по центру, возвышалась над всеми городскими домами и другими святилищами и, казалось, доставала до неба. Храм представлял собою два строения: внешнее, соединенное с бревенчатыми стенами, было покрыто красной кровлей, а внутреннее опиралось на четыре толстые резные колонны. Они поддерживали балки потолка, а вместо стен были занавеси из византийской пурпурной парчи – красный цвет был символом главного божества руян. Здесь и находился кумир Святовита.

Вход в храм представлял собой резную арку, по бокам которой были вкопаны столбы с диковинными птицами сверху, украшенными самоцветами. Это были чучела, для изготовления которых взяли перья ястреба, орла, выпи, совы, утки, гуся и других пернатых. Головы чучел напоминали петушиные – с большим красным гребнем и кривым клювом. А на столбах внешней ограды были представлены резные изображения зверей, которые водились в прибрежных лесах Варяжского моря: головы оленя, лося, тура, медведя, кабана, рыси, косули и волка. Звери менее крупные – лисы, белки, зайцы, барсуки и прочие – были представлены в полную величину.

Мораву было известно, что главный жрец Святовита вчера, накануне праздника, занимался уборкой – освященной метлой тщательно выметал мусор из внутреннего помещения, закрытого занавесями[139]. При этом жрец следил, чтобы храм не был осквернен человеческим дыханием. Всякий раз, когда ему требовалось вдохнуть или выдохнуть воздух, он быстро выбегал за внешнее ограждение храма.

Поскольку праздничный день уже наступил, занавеси, скрывавшие от людских взоров кумир Святовита, были подняты, и Морав наконец увидел это чудо дивное, о котором шло много разговоров среди жителей родного городища.

Деревянный кумир Святовита был огромным, примерно в три раза выше человеческого роста, с четырьмя безбородыми головами на четырех отдельных шеях. Коротко остриженные головы указывали на власть Святовита над четырьмя сторонами света, четырьмя ветрами и четырьмя сезонами времени. В правой руке кумир держал большой рог, изготовленный из разных ценных металлов и украшенный золотой насечкой, а левой рукой он опирался на лук, изготовленный из турьих рогов с витой тетивой из тонких оленьих жил. Рог представлял собой власть бога над плодородием, над жизненной и растительной силой. Рядом с кумиром на столбах было развешано его оружие – огромный меч, выкованный из какой-то неведомой стали, темной и искрящейся (он был без ножен, висевших рядом), под стать размерам меча позолоченный щит и колчан со стрелами, древки которых были красного цвета. Там же находились узда и седло, богато украшенные серебром и драгоценными каменьями.

Кроме того, по левую сторону от кумира стояло красное священное знамя Святовита, которое называлось «станица». Руяне чтили станицу как самого Святовита и несли ее перед собой в походах или сражениях, считая себя под покровом своего бога. Морав невольно подивился: деревянные головы казались живыми! Даже глаза живо сверкали, потому что в них были вставлены драгоценные каменья. «Большого таланта был мастер, трудившийся над изваянием Святовита», – с восхищением подумал юноша.

Длинная рубаха божества, подпоясанная широким боевым поясом с золотой оковкой, ниспадала складками до голеней. Тщательно отполированные и покрытые воском части кумира, сделанные из разных древесных пород, отличавшихся по цвету, так скрытно соединялись, что места скреплений издали нельзя было заметить, разве что при ближайшем рассмотрении. Мощные ноги Святовита в воинских башмаках твердо опирались о пол святилища, а их подошвы скрывались в земле.

Несмотря на раннее время, людей на центральной площади уже было немало, и не только местных жителей. Многие славянские племена прислали своих представителей на священный пир по случаю окончания жатвы. Храм Святовита считался главным святилищем народов варяжского Поморья, потому что бог руян приносил самые славные победы, а другие боги Арконы давали наиболее точные прорицания. Отовсюду доставлялись дары богам по обетам не только отдельных лиц, но и целых племен. Каждое племя посылало Святовиту ежегодную дань на жертвы. Привез дары и Рогволд. Для жрецов Руяна они были особо значимыми, потому что русы приносили на алтарь храма большое количество высоко ценимого «солнечного камня».

У храма Святовита были обширные поместья, приносившие ему немалый доход, в его пользу собирались пошлины с купцов, торговавших в Арконе, и с рыбаков, ловивших сельдь у острова Рано. Кроме того, в дар Святовиту ежегодно приносилась одна монета с каждого жителя острова. Главному божеству полагалась также третья часть воинской добычи, все драгоценности, золото, серебро и жемчуг, добытые руянами на войне. Даже короли данов привозили дары Святовиту, которого они почитали наравне с Одином. Поэтому в кладовых храма стояли сундуки, доверху наполненные драгоценностями. При храме находилась постоянная дружина в триста лучших витязей на белых боевых конях и с тяжелым рыцарским вооружением. Эти воины участвовали в многочисленных походах, они считались защитниками веры и приходили на помощь тем племенам, которые были не в состоянии справиться с врагами.

Триста витязей руян тоже находились на площади – в полном боевом облачении, сверкая ярко начищенной броней, в красных воинских плащах, стояли вдоль ограды храма, держа в руках копья. Они были неподвижны, как изваяния, но их глаза внимательно следили за людьми, которые собирались вокруг огромного костра, разложенного посреди площади, где шел забой жертвенных быков. Пока у стражей храма не было забот; но они могут появиться, когда начнется священный пир и народ начнет без меры вкушать вино и хмельную сурицу. Ведь на этом пиру неумеренность в питии считалось благочестием, а воздержание принималось за обиду божеству. Большое количество бочек с напитками высилось под стеной одного из строений, окружавших площадь.

Когда Морав приблизился к витязям, с восхищением разглядывая их великолепное оружие, многие из них сразу же обратили на него внимание. Вид юного молодца с мечом у пояса и наузом на голове говорил им о многом. Похоже, и среди храмовых воинов были волкодлаки, потому что на каменных лицах некоторых появилось некое подобие приветливой улыбки. Морав не удержался и изобразил легкий почтительный поклон в сторону закованных в броню стражей, чем вызвал всеобщее одобрение, которое выразилось в потеплении обращенных на него взглядов.

Наконец на площади появились и «волки» во главе с Рогволдом.

– Ранняя птичка… – с некоторым неудовольствием пробурчал волхв.

Он корил себя за то, что поднялся едва не позже всех. Все-таки преклонные годы дают о себе знать…

– Ух ты! – восхитился Сокол, а за ним и другие «волки», глядя на праздничный наряд Морава; они были одеты гораздо проще.

Впрочем, на фоне наряженных руян и гостей острова даже одежда Морава смотрелась блекло. Народ все прибывал и прибывал на площадь, и вскоре она стала яркой и пестрой, словно весенний луг во время цветения. А куча пожертвований у входа в храм постепенно превращалась в гору.

Неожиданно раздался общий вздох, в котором смешались восхищение и радость, и на площади воцарилась тишина. Из внешнего ограждения храма два жреца вывели белого коня. Могучий жеребец, немного напуганный большим количеством людей на площади, порывался встать на дыбы, и дюжие жрецы-конюхи едва сдерживали его. Это был конь Святовита. Даже вырвать волосок из его пышной гривы или длинного хвоста считалось святотатством и большим нечестием. За ним мог ухаживать лишь один человек – главный жрец. И только ему изредка позволялось садиться на него, дабы не унизить священное животное слишком частым употреблением. На этом коне бог воевал по ночам против врагов своей святыни и веры.

Когда руяне намеревались пойти походом против какого-нибудь народа или племени, жрецы ставили перед храмом три копья. Из них два втыкались наконечниками в землю, а третье соединяло их в виде перекладины. Если конь Святовита в полной сбруе переступал перекладину правой ногой, это считалось знаком удачного хода войны; если же левой, то направление похода меняли, а то и вовсе отказывались от военных действий.

Но вот наконец началась главная церемония! Толпа празднично разодетых священнослужителей Святовита вошла во внутреннее ограждение, и главный жрец с видимым благоговением взял из деревянной руки бога рог, наполненный вином. Его обязанностью было определить, не понизился ли уровень налитой жидкости. Если так случалось, то это значило послание Святовита, что в будущем году следует ждать неурожая. Тогда главный жрец объявлял собравшемуся на площади народу, что всем нужно запасаться дарами земли на будущее, чтобы не было голода.

Судя по радостному гомону жрецов, уровень вина в роге остался прежним, а значит, в следующем году не предвиделось никакого убытия плодородия и грядущее время порадует людей изобилием полей, о чем главный жрец и заявил громогласно, обращаясь к толпе на площади.

– О-ей! О-ей! Гой! Гой! Слава Святовиту! – раздались крики, да такие громкие, что вспугнутые птицы, в том числе голуби, стаями закружили над храмом; это лишь подтверждало достоверность прорицания.

Вылив старое вино к ногам идола, тем самым совершив жертвенное возлияние, главный жрец храма Святовита снова наполнил рог дорогим франкским вином и начал говорить. Его речь была длинной, велеречивой, и закончил ее жрец следующими словами:

– …Так возжелаем же, люди добрые, родному краю великих благ, витязям нашим удачи в умножении побед, а себе и близким – жизни без хворей и горестей! Слава Святовиту! – Народ снова возликовал, а жрец поднес рог к устам и быстро, одним глотком, выпил вино.

«Силен!» – поразился Морав. Рог был весьма вместительный, и, по мнению юноши, его мог осушить только богатырь. Тем не менее худощавый жрец даже не поперхнулся, и вино влилось в него, как в пустой бочонок.

Жрец снова наполнил рог вином и осторожно, стараясь не пролить ни капли, вставил его в правую руку кумира. Теперь это вино было священным, так как принадлежало только Святовиту, и никому иному.

Едва жрец справился с этой задачей, как шесть человек внесли в храм огромный медовый пирог, испеченный из муки нового урожая. Он был выше человеческого роста, с аппетитной румяной коркой, украшенной вылепленными из теста затейливыми фигурками людей и животных в обрамлении лепных листьев вьющегося хмеля. Жрецы поставили пирог стоймя перед главным священнослужителем Световита, и он громко спросил, обращаясь к народу:

– Зрите ли вы меня, люди добрые!

– Нет, нет, не зрим! – раздались радостные возгласы. – Мы видим только пирог!

– Это добрый знак! Так пожелаем же нашим хлебопекам, чтобы и в следующем году пирог был не меньших размеров! Благословляю вас именем Святовита, почитайте его и приносите ему щедрые дары и жертвы, и вознаграждением вам будет обилие плодов земных, победы на море и на суше, мир и покой в доме каждого из вас, который станет полной чашей! А теперь, честной народ, пришло время вкусить жертвенных яств и испить доброго вина или меда во славу бога нашего пресветлого и превеликого Святовита!

Последние слова главного жреца были приняты с не меньшим воодушевлением, нежели все его предыдущие речи. И начался пир! Такого невероятного обжорства и пьянства Мораву никогда прежде не доводилось видеть. В тверди, конечно же, случались пиры, и довольно часто, – по разным случаям, – но все ели и пили достаточно умеренно, благодаря богов за то, что они в своих щедротах не забывают русов. Но руяне и гости острова поглощали жертвенную еду в огромных количествах, а уж вина и мёды и вовсе текли рекой.

Нужно сказать, что и «волки», обычно скромные в своих запросах, – не из-за скаредности родителей, а потому, что запасы продуктов в закромах на зиму таяли быстрее, нежели пополнялись, – поддались общему увлечению и так усердно налегали на мясо жертвенных быков, зажаренных на вертеле, что за ушами трещало. Да и сурицу, и вина разные заморские пробовали неоднократно, иногда украдкой, потому что Рогволду, весьма воздержанному в еде, это не нравилось, и он настаивал, чтобы крепкие напитки юнцы употребляли только тогда, когда провозглашали здравницы в честь Святовита. Но здравниц была так много, что вскоре он махнул рукой на предосудительное, как он считал, поведение «волков» и уединился с жрецами руян, чтобы потолковать о своих делах.

Разожгли еще несколько костров, потому что мясо быстро убывало, и одного жертвенного огнища оказалось маловато. Вскоре над Арконой можно было наблюдать зарево, будто от большого пожара. Отблески огня золотили гребешки морских волн и отражались в низко нависших небесах. Наверное, жертвенные костры видели и боги, которые тоже – в этом ни у кого не было сомнений – поднимали заздравные чаши в честь Святовита.

Утро следующего дня выдалось хмурым и неприветливым, как раз подходящим для посещения храма Велеса. Все «волки», кроме Морава, отправились осматривать город. Кроме того, они намеревались посетить городской торг, который, конечно же, был гораздо беднее, чем торжище данов в Слисторпе, тем не менее, по сведениям людей бывалых, там иногда попадались редкие и ценные вещи, какие можно было найти лишь в землях франков.

Воинские дружины руян часто ходили в дальние походы, и их добыча неизменно оказывалась на торге; естественно, за исключением захваченных в боях доспехов и оружия, оседавших в общественных каморах. Распоряжаться оружием имел право только вождь руян Крут, которого франки и даны именовали конунгом. Он был совсем молод, но слава о его деяниях долетала даже до Валланда и Грикланда[140].

Морава в храм Велеса повел Рогволд. Оба облачились в простые темные одежды и приготовились к путешествию. Остров Рано был не маленький; чтобы доехать на коне из одного конца в другой, требовалось не менее трех дней, а уж пройти пешком – и того более. Но Мораву и Рогволду долго бить ноги в пути не пришлось. Храм Велеса находился неподалеку от Арконы, в низинке, покрытой густым хвойным лесом. Дорогу туда Рогволд знал, поэтому проводник им не понадобился, но когда они оказались в лесу, то едва не заблудились.

Узкая тропинка петляла среди вековых сосен и елей, обросших мхами и лишайниками, между многочисленными муравейниками, и временами терялась, когда на пути попадался валежник. Похоже, храм Велеса, темного и страшного бога, не пользовался большой популярностью у руян. Хотя он и считался Скотьим богом (хозяином дикой природы, подателем богатств, покровителем путешественников, гостьбы и тех, кто ищет знания, наконец, божеством удачи), но все-таки это был Черный бог – посмертный судья, хозяин Нави, властитель Непознанного, могучий волшебник и повелитель черной магии, а главное, оборотень, наводящий ужас.

К Велесу обращались лишь в крайних случаях, насколько Мораву было известно, и очень немногие; чаще всего это были волхвы-облакогонители, чаровники, кобники, ведуны и купцы. Тем не менее жрецы Черного бога проводили требы постоянно, а иногда случались и кровавые жертвоприношения, когда в плен попадали особо неприятные личности из числа кровных врагов руян. К тому же и Яролад, и вождь Крут никогда не забывали выделять капищам Велеса на своих землях часть воинской добычи. Крут особо чтил Черного бога, и люди были уверены, что он – волкодлак, хотя во всеуслышание это не говорили, только шушукались по углам.

Морав сгибался под тяжестью узла с дарами для Велеса. Кроме «солнечного камня» и мехов он тащил на горбу еще и медные бруски, которые считались лучшими дарами для хозяина всего живого и мертвого. Что касается Рогволда, то старик нес два кувшина с пивом и квасом – для жертвенных возлияний. По древним сказаниям, готовить эти напитки людей научил Велес.

То, что они вскоре доберутся до храма Велеса, путникам подсказало воронье. Вороньи гнезда начали встречаться им едва не на каждом шагу. А кто ж не знает, что ворон и мудрый филин – это птицы Черного бога. Когда впереди показался храм Велеса, Морав совсем умаялся, потому как они шли без отдыха. Несмотря на весьма преклонные годы, Рогволд был неутомим в ходьбе. И Морав знал почему. Каждое утро старик выпивал натощак ковшик настоя на разных травах, который не только бодрил, но и добавлял сил, а также продлевал жизнь. Состав этого напитка был известен и Мораву, но пока он был ему без надобности.

Капище Велеса не поражало своим великолепием, как храм Святовита. Оно имело форму креста, было сложено из темного мореного дуба, который считался священным, а на стенах висели черепа разных животных, большей частью турьи, бычьи, лосиные и оленьи. Рогволд рассказал Мораву, что каждое дерево перед строительством капища Черному богу тщательно отбирается из топляков, которые годы пролежали в глине на дне рек, просушивается, выдерживается на солнце длительное время, а после окуривается благовонными травами, которые предохраняют его от гниения. Эта предосторожность была не лишней – капище Велеса располагалось в сырой ложбинке, возле озерка, окруженного замшелыми камнями. Из камней был сложен и невысокий фундамент капища.

Цвета мореного дуба, который пошел на стены капища, были необычайными. Невероятное количество оттенков, от темно-синего до коричневого, фиолетового, а местами даже зеленоватого, завораживали. Если долго всматриваться в тщательно остроганные и отполированные доски, обрамлявшие входы, то кажется, будто рассматриваешь ночное небо перед рассветом.

Каждая стена капища была сориентирована по сторонам света. Венчал его большой восьмигранный купольный шатер. Капище имело три священных входа: западный – Вход Предков; южный – Требный Вход; восточный – Вход Ярилы (Солнца). Рогволда встретили молчаливые жрецы невысокого ранга. Их одеяние очень напоминало то, в которое были облачены волхвы и Морав – длинные, подпоясанные обычной веревкой рубахи домотканого полотна, окрашенные в темно-коричневый цвет с помощью отвара березовой коры. Ее собирали с молодых деревьев весной, размачивали в воде, затем укладывали в казан пряжу, предварительно протравленную зелеными хрупкими кристаллами, растворенными в воде (название этих камушков и где их добывают, знали только красильщики и держали в тайне), и долго кипятили.

Видимо, Рогволда и здесь знали, потому что жрецы Черного бога отнеслись к нему с большим почтением. Мораву это стало понятно, когда для приношения требы служители вызвали главного жреца, седобородого старца примерно одних лет с Рогволдом. Он поприветствовал волхва низким поклоном, провел русов в срединное святилище через Требный Вход, напоминающий сени, куда вели дубовые ступеньки, и с благодарностью принял дары. Затем они вошли в Асгард[141], просторное помещение, где находился алтарный стол с небольшим кумиром и неугасимый жертвенный огонь. Рогволд и Морав бросили в жертвенник по горсти зерна, несколько орехов лещины и два кусочка пчелиных сот, а пиво и квас вылили уже в срединном святилище на основание самого идола, который мрачно высился посреди храма.

Вид Велеса вызвал у Морава дрожь. Но не от восхищения или благоговения, а от невольного страха. Капище русов, построенное в честь Черного бога, было гораздо меньших размеров и куда проще, нежели то, в котором они сейчас находились, да и сам идол Велеса казался добродушным старичком, полностью оправдывая одно из своих наименований – Скотий бог. Но в этом храме облик Черного бога был ужасен.

Поначалу Мораву показалось, что огромный кумир Велеса был рогат. Но, присмотревшись (освещение в срединном святилище было слабым, всего шесть крохотных оконец вверху, забранных вычиненными бычьими пузырями), он понял, что на идола накинута шкура огромного тура, а его морда с кривыми рогами, каждый длиной не менее двух локтей, покоилась на голове Черного бога в виде шлема. Одной рукой он опирался на посох, а в другой Велес держал обычную пастушью свирель, которой Скотий бог созывал подвластных ему зверей. Взгляд деревянного идола был грозен, лик свиреп, искусно вырезанная густая бородища была заплетена в косицы, а на груди висел большой, начищенный до ясного блеска, медный кружок с чеканным изображением оскаленной волчьей морды – оберег волкодлака.

– Нам нужно попытать судьбу, – обратился Рогволд к главному жрецу.

– Не тебе ли, брат? – с добродушной улыбкой спросил жрец, но в его голосе прозвучала ирония.

– Моя судьба – это дым погребального костра, которого ждать уже недолго, – строго ответил волхв. – Но этот юноша стоит в начале пути, и божественное провидение подало знак, что путь этот должен начаться именно отсюда, от святилища Велеса.

Главный жрец Черного бога бросил быстрый взгляд на голову юноши, рассмотрел науз, помрачнел и наконец с пониманием кивнул.

– Воля богов непререкаема, – сказал он в ответ и критически осмотрел жертвователей, стоявших перед ним с пустыми руками. – Но гадание на судьбу требует богатого дара властителю Непознанного…

Рогволд слегка улыбнулся в ответ – уж ему-то были хорошо известны нравы и обычаи жрецов Черного бога, – запустил руку в кошель у пояса и достал оттуда великолепный алатырь-камень. Даже Морав восхитился столь ценным даром. Откуда он у Рогволда? Старый волхв никогда не показывал его своему ученику. Тот «солнечный камень», который пошел в оплату Яр-Туру за обучение Морава, не шел ни в какое сравнение с чудесным алатырь-камнем величиною с добрый кулак. Внутри его, как живой, распластал кожистые крылья детеныш летучей мыши!

Главный жрец храма невольно опешил, а затем цепко схватил камень, словно коршун добычу. Его изрядно поблекшие старческие глаза на миг загорелись медово-желтым светом, словно у лесного кота в ночное время. Полюбовавшись столь ценным даром – платой за гадание, жрец молвил коротко:

– Ждите… – И вышел из храма через Вход Ярилы.

Спустя некоторое время раздалось старческое кряхтение, и в срединном святилище появился совсем уж старый жрец-ведун. Он еле передвигался на слабых ногах. Казалось, еще немного, и дряхлый старец рассыплется на части, потому что его кости трещали в такт шаркающих шагов. Ведун поднял голову и сразу же вцепился взглядом в Морава.

– Ты! – ткнул он заскорузлым пальцем в грудь юноши. – Иди за мной. А ты, – обратился он к Рогволду, – остаешься здесь. И молись – истово молись! – властителю Непознанного, чтобы с твоим подопечным во время гадания не случилось никакой беды.

Вслед за дряхлым ведуном Морав вышел через Вход Предков и оказался на крохотной полянке, окруженной камнями, на которых были высечены незнакомые юноше руны. Собственно говоря, знаки на камнях были мало похожи на руны; они больше напоминали древние черты и резы. Понимали их очень немногие волхвы, в основном кобники и ведуны, которые использовали эти письмена в гаданиях.

– Сними свою обувку и садись сюда! – приказал жрец, указывая на середину полянки.

Морав молча повиновался. Кряхтя и поскрипывая костями, ведун очертил круг, в центре которого оказался юноша, а затем молвил:

– Распусти науз!

Когда юноша исполнил его наказ, жрец подал ему чашу с каким-то напитком и властно потребовал:

– Испей до дна! Чтобы не осталось ни капли!

Отвратительный на вкус и запах напиток явно был настоян на полыни. Но ощущались в нем и некие странные привкусы. На каких травах, кроме полыни, настаивали напиток, Морав мог только догадываться, но то, что в нем присутствовали конопля и мухоморы, в этом он был совершенно уверен. Касательно поляны, окруженной камнями, как зубами дракона, Морав и вовсе не имел сомнений: она была переходом между миром живых и мертвых. В этом он убедился, когда жрец строго-настрого наказал:

– Когда я скажу закрыть глаза, зажмурься и не вздумай открыть их без моего разрешения, а тем более – оборачиваться!

Морав молча кивнул – понял. Ведун был из тех гадальщиков, кто мог вызывать духи предков. Поэтому ослушаться его советов, и прежде времени стать на порог Нави, за которым начинались ее владения, было равносильно быстрой смерти.

– Руку! Дай мне правую руку! – властно приказал жрец.

Он преобразился на глазах; его движения стали уверенными, глаза ясными, и даже скрип в костях прекратился. Похоже, перед гаданием, решил Морав, он испил чашу бодрящего напитка, похожего по составу на тот, что употреблял Рогволд, и теперь зелье начало действовать.

Острым костяным ножом жрец сделал надрез на руке Морава, и алая кровь потекла в подставленную чашу, где уже плескалось густое темное пиво. Затем он разжег один из жертвенников (их насчитывалось четыре, по частям света; они были небольшими, сложенными из дикого камня) с таким расчетом, чтобы дым шел в сторону юноши, плеснул туда пива, смешанного с кровью, и стал подбрасывать в огонь разные пахучие травы. Вскоре начал действовать колдовской напиток и вкупе с дымом жертвенника он ввел Морава в состояние полной отрешенности от всего земного.

Он смотрел – и ничего не видел. Окружавший поляну лес исчез, а храм начал колебаться и делиться на части, словно отражение в воде. Затем спустя какое-то время и вовсе растаял в сизой дымке. Вокруг была пустота, постепенно заполняющаяся непонятными шумами и гулом, переходящим в грохот. Морав уже начал различать человеческие крики в этом гаме, когда расслышал, будто издалека, слова жреца:

– Глаза! Закрой глаза!

Морав не без некоторого внутреннего сопротивления опустил веки, и грохот просочился к нему в голову. Светящиеся призрачные образы замелькали во мраке перед его внутренним взором – разные уродцы, карлы, странные, никогда не виданные животные, израненные воины в боевом облачении, чаще всего с отсеченными руками и ногами, а некоторые даже без голов. Мораву показалось, что призраки что-то или кого-то бестолково ищут, сталкиваясь друг с другом.

Гул усиливался, а затем его перекрыл голос ведуна. Жрец Черного бога пел какую-то древнюю песнь на незнакомом Мораву языке. Ее слова даже без понимания их смысла были темны, страшны и временами напоминали змеиное шипение, отчего ужас постепенно заполнил все естество юноши. Ему хотелось поднять веки и бежать куда глаза глядят, но веки стали совершенно неподъемными, будто налились расплавленным железом.

Неожиданно Морав услышал знакомый голос. Он прорвался сквозь какофонию звуков и зазвучал в голове юноши, словно голос сигнального била. Отец! Это отец!

Едва Морав так подумал, как призрак отца закрыл собой остальные бестелесные существа. Сигурд (нет, Сигурд Оборотень! Это прозвище словно кто-то нашептал Мораву, хотя прежде он его не знал) смотрел на сына с любовью и жалостью. Он начал говорить, но шум в голове юноши настолько усилился, что он с трудом различал слова отца:

– Долг! Ты должен вернуть долг! Ищи за морем… Только тогда… ты будешь свободен. Свободен, свободен…

Призрак отца начал таять, и последние его слова уже были эхом. Морав рванул к нему, словно намеревался схватить Сигурда за рукав, чтобы тот объяснил более вразумительно, какой долг он имеет в виду, кому его нужно вернуть и почему Морав должен искать свою свободу за морем. Но тут раздался громкий звон, мрак рассыпался, разбился на мелкие кусочки, как глиняный кувшин, и свет хлынул в глаза юноши, словно речная вода в половодье. Он моргнул несколько раз, прогоняя наваждение, и только тогда понял, что жрец заставляет его отхлебнуть несколько глотков из уже знакомой чаши. Видимо, старик сам поднял веки Мораву, чтобы вырвать его из мира Нави.

Напиток был прохладный, настоянный на меду и приятный на вкус. Он быстро привел Морава в нормальное состояние, и юноша поднялся. Жрец уже стер начертанный им круг и смотрел на него испытующе и остро.

– Расскажи мне – только слово в слово! – что ты услышал, – сказал он требовательно.

В голове все еще немного шумело, да и колдовской напиток вместе с дымом жертвенника давали о себе знать, но Морав сосредоточился (с некоторым трудом) и постарался передать жрецу точь-в-точь все то, что услышал от призрака отца.

– Отец явился, говоришь? Это добрый знак. Я опасался, что тебя привидится некто иной… Впрочем, не будем об этом.

– Но как понимать то, что я услышал?

– Чего проще. За исключением некоторых подробностей. Тебе предстоят дальняя дорога и много странствий. Хочешь ты или не хочешь, но так будет. Что касается какого-то долга, то здесь все неясно и остается только гадать. Не буду что-то выдумывать и толковать по своему уразумению. Волкодлаки служат Велесу, а значит, нет у меня права даже на малейший, пусть и невольный, обман. По всему выходит, что если ты вернешь некий долг, то станешь свободным не только от обязательств (скорее всего, не твоих, а твоей семьи; ты еще слишком юн и не успел слишком много нагрешить), но и от неизбежного блуждания по свету, притом нежеланного, что противно почти каждому свободному человеку. Мир человека – это его дом, семья, служение роду-племени, а не поиски невесть чего и невесть где…

«Долг, долг… – бубнил кто-то невидимый в голове Морава всю обратную дорогу до Руяна. – Верни долг… Верни долг!»

Что все это значит? Неужели призрак отца, возникший на пороге Нави, подразумевал нападение на капище чуди, когда Морав вместе с «волчьей дружиной» умыкнул Юмаллу? И теперь он обязан вернуть серебряного бога на место. Нет, это вряд ли! «Волки» по законам предкам, освященным богами, обязаны были пойти в поход, и любая добыча, даже омытая чужой кровью, считалась подвигом, благодаря которому юношей обязаны принять в младшие дружинники…

Погода путешественникам благоприятствовала, лишь однажды им попался встречный кнорр – купеческое судно викингов, которые тут же вознамерились проверить, что и кто находится в скедии, тем более что купец не поскупился и нанял внушительный отряд варягов. Но ветер был попутным, а скедия – быстроходной, к тому же неповоротливый вместительный кнорр не обладал достаточной скоростью, чтобы догнать предполагаемую добычу. А когда на мачте скедии викинги рассмотрели небольшой червленый[142] стяг русов с нарисованным на нем золотым коловратом, боевой пыл викингов мигом остыл, и после недолгих раздумий и колебаний они прекратили преследовать «волчью дружину», которая уже приготовилась к бою, надев защитное снаряжение и демонстративно выставив над бортами копья и щиты.

В городище за их отсутствие не случилось никаких особых перемен. Только купцы возвратились из торжища данов, и бо́льшая часть мужчин ушла в лес на охоту. За лето олени и лоси нагуляли жирок, да и мех к осени входил в силу, приобретал густой подшерсток и хотя был несколько хуже, чем зимний, но в ясные осенние дни охотиться за пушными зверьками было гораздо легче и приятнее. Попробуй в зимнее ненастье побродить по лесным зарослям, утопая в сугробах.

И снова потянулись скучные дни. Рогволд опять почему-то не обращал на Морава никакого внимания и ничему не учил, хотя сам же говорил, что человек, тем более волхв, должен стремиться к знаниям всю жизнь. Лишь друзья скрашивали тоскливое существование Морава, устраивая веселые потасовки и учебные бои. После поездки в Аркону друзей-товарищей у него значительно прибавилось. Почти все «волки» вдруг потянулись к своему форингу, хотя он уже и утратил это почетное звание. Но «волчья дружина» признала его авторитет и готова была пойти за ним в огонь и воду.

Морав уже начал подумывать: а не отправиться ли всем им в новый поход за славой и воинской добычей? Хотя бы потому, что никто и не заикался о посвящении «волков» в младшие дружинники. Это вызывало в душах юношей тревогу, а особенно терзался Морав. Получается, что из-за его плана похитить Юмаллу членам «волчьей дружины», хоть они и получили свою долю от ограбления святилища главного божества чуди (а она была немалой), приобщение к почетному отряду мужей, защитников тверди и всех русов, проживавших на выселках, им не светит из-за святотатства (как считал Рогволд и некоторые волхвы; правда, не все).

Однажды светлым осенним утром на валах тверди раздался тревожный хриплый рев сигнального рога. Он обозначал, что со стороны моря к берегу приближаются корабли. Неужто опять варяги осмелились пойти в набег?!

Все мужчины, находившиеся в тверди, в том числе и молодые «волки», быстро вооружились и поднялись на мостки, которые тянулись вдоль стен изнутри. А из ворот выехали конные посыльные, которые во весь опор умчались в лес, чтобы собрать там охотников, все еще промышлявших зверя, с наказом вождя как можно быстрее вернуться в ряды защитников городища.

Рядом с Моравом стоял зоркий Кормак. Он первым рассмотрел, что за гости пожаловали к русам.

– Чудь! – вскричал он всполошенно. – Это корабли чуди!

Случилось диво-дивное – чудь вышла в море! Притом кораблей Морав насчитал более двух десятков, и все они были боевыми. Грозно сверкали наконечники копий, черные щиты с изображением Юмаллы были подвешены к бортам, все воины чуди были в броне, кроме лучников, уже готовых к стрельбе. Корабли чуди внешне напоминали кнорры викингов, только были чуть поуже и несли черные паруса с нарисованным на них красным кругом.

– Готовьте цагры! – приказывал Яролад; он был в своей стихии – возбужденный и грозный. – Разжигайте костры под котлами со смолой! Носите воду к валам и полейте их! Женщинам и детям подносить камни к мосткам! Лучники, будьте наготове!

Цагры – большие стрелометы – были изобретением мастера Дымши. В одном из своих редких заморских путешествий он подсмотрел их у византийцев. Цагра представляла собой станину из деревянных брусков с направляющими желобами для длинных и толстых стрел, похожих на дротики. Дружинники с помощью ворота оттягивали ударную доску, которая после освобождения выталкивала стрелы, и они летели очень далеко, прошивая насквозь двух-трех человек даже в защитном снаряжении.

Но что это? Не доходя до берега, суда чуди выстроились в линию, и лишь одно из них направилось к пристани. В нем находились только гребцы и жрецы Юмаллы; Морав узнал их по одежде.

– Остановите приготовления к бою! – вдруг послышался твердый уверенный голос Рогволда. – Это послы. Их нужно встретить по нашему обычаю.

– Хорошие послы… – недовольно пробурчал Яролад. – С такой воинской силой отправить посольство – это недобрый знак. Видать, будут что-то требовать.

– Я даже знаю, что именно, – мрачно ответил ему Рогволд и пошел во главе десятка волхвов к воротам.

Послы чуди и волхвы встретились на полдороге к валам, о чем-то поговорили, а затем Рогволд сделал приветственный жест, и черноризцы степенно вошли в твердь русов.

Морав сразу же узнал одного из них – послов возглавлял главный жрец Юмаллы. Он был более чем на голову выше своих собратьев, сухой и прямой, как сосна. Когда жрец шел, то казалось, что каждая часть его тела жила своей жизнью. Туловище жреца до пояса были неподвижным, как скала. Собственно, как и его лицо, которое очень напоминало лик идола – такое же бесстрастное, надменное и закаменевшее. Ноги он практически не сгибал и шел, как на ходулях, но они хотя бы двигались.

Жрецов чуди провели в дом для собраний, предложили еду и пиво, но они отказались и сразу взяли быка за рога – начали говорить о деле, которое привело их под стены прибрежной тверди. Жрецы говорили на языке русов, только иногда не там ставили ударение и глотали окончания слов.

– Мы пришли за тем, что у нас украли ваши воины! – резким голосом, в котором звучал металл, сказал главный жрец чуди.

Собравшиеся в доме для собраний волхвы русов, старейшины и дружинники-ветераны гневно зашумели. Общее возмущение выразил невозмутимый Рогволд. Жестом утихомирив соплеменников, он спокойно ответил:

– Русы никогда не крадут, а берут, если понадобится, с бою. Это первое. И второе: изволь объяснить, о чем идет речь?

– Вы осквернили святилище Юмаллы и украли наш кумир!

Рогволд будто и не расслышал повторного оскорбления по поводу кражи. Это была неслыханная дерзость, за нее любого посла можно было послать на жертвенный костер без лишних прений, тем не менее жрец чуди прекрасно отдавал себе отчет в том, что говорит. Он был взбешен до крайности и сдерживал себя изо всех сил. Морав, которого Рогволд позвал с собой (к большому удивлению юноши), держался позади всех. Его чувства обострились до предела; он видел, как по сухому лицу жреца бегают желваки, а в сузившихся глазах плещется холодная ярость.

Волхв не стал указывать главному жрецу Юмаллы на его дерзкое поведение; он кротко улыбнулся и будничным тоном спросил:

– Откуда вы знаете, что в святилище Юмаллы побывали именно наши воины?

– Даже птица оставляет след на небе и рыба в воде. Нужно только хорошо присмотреться. Но не всем дано это узреть и истолковать. Нам просто ведомо – и все, – надменно ответил жрец.

– Что ж, ведовские способности ваших священнослужителей нам известны, – учтиво ответил Рогволд. – Мы знаем о храбрости и силе воинов чуди. Но будь это так, как ты говоришь, уж не вознамерились ли вы взять приступом нашу твердь?

– Если вы не оставите нам иного выхода!

Яролад гневно крякнул, дружинники загомонили, забряцали оружием, старейшины зашептались, только Рогволд и волхвы остались невозмутимыми.

– Прежде чем мы умрем, жрец, – по-прежнему не повышая голоса, сказал Рогволд, – все ваши воины уйдут к Юмалле. И тебе это известно не хуже, чем нам.

– Возможно. Но мы все равно не отступим!

– Допустим, Юмалла у нас. И вы хотите, чтобы наши воины вернули свою законную добычу…

– Законную?! С каких это пор осквернение святилищ стало законным деянием?!

– С тех самых, когда все мы стали исполнять заветы предков! – ответил волхв. – Уж не ваши ли молодые воины две зимы назад напали на емь и утащили все дары, принесенные их божеству? А кумир еми сожгли на костре. Экие озорники… – В голосе Рогволда прозвучала неприкрытая ирония.

Жрец смешался. Похоже, он не ожидал такого острого ответа, бьющего прямо в глаз. А Рогволд продолжал его добивать:

– Обычаи русов и чуди сходны. Юные «волки» обязаны проявить отвагу и смекалку в своем первом походе. И уж точно они в наименьшей мере думают в это время о том, что могут нанести оскорбление чьей-то вере. Увы, молодость не всегда в ладах с разумом.

– Это верно… – пробормотал изрядно смущенный жрец. – Значит, вы не отрицаете, что Юмалла у вас?

– Нет, не отрицаем. Но наши «волки» не украли свою законную добычу, – с нажимом молвил Рогволд, – а взяли ее с помощью воинской хитрости. При этом – заметь! – никто из стражей святилища Юмаллы не пострадал.

– Да, стражи живы и невредимы… – Тут жрец несколько заколебался, а потом с видом человека, который приготовился броситься в прорубь, спросил: – Юмалла… цел?

– Конечно. Мы уважаем чужих богов. И с вашим племенем жили доселе более-менее мирно. Мы ведь не варяги-разбойники, которым племя чудь платило дань. Прошу следовать за мной…

Рогволд провел жрецов чуди к землянке, где под замком находился Юмалла, отворил ее, и они вошли внутрь. В помещении было чисто убрано, пол устилал свежий рогоз, а у ног идола чуди лежал букет последних осенних цветов.

«Ах, Рогволд, ах, хитрец! – думал Морав, заглядывая через плечи дружинников внутрь землянки. – То-то он так часто ходит на реку и носит домой охапки рогоза. Выходит, не только лишь для того, чтобы застелить пол в нашем жилище… А мне не сказал ни слова. Значит, он был уверен, что когда-нибудь чудь придет за Юмаллой…»

Жрецы чуди упали на колени и забормотали молитвы. Кое-кто из них даже прослезился от радости. Рогволд жестом приказал всем русам выйти из землянки, проявив тем самым деликатность и уважение к чужой вере.

Моление в землянке продолжалось недолго. Вышедшие наружу жрецы казались просветленными. Даже главный жрец, хоть и пытался скрыть свои чувства, поплыл лицом, которое утратило жесткость черт, и с виду стал гораздо добрее. Прежде всего, жрецы вскинули руки к небу и дружно, в один голос, прокричали несколько непонятных слов – наверное, благодарили Творца всего сущего за то, что он явил им такую радость. А затем главный жрец обратился к Рогволду:

– Надеюсь, в знак наших будущих добрых отношений вы вернете нам Юмаллу… и чашу для пожертвований.

Тут уж Яролад не выдержал:

– С какой стати?! Это наша законная добыча!

Вождя можно было понять – тяжелый серебряный идол для русов был настоящим сокровищем. Даже его дружине редко удавалось добыть столь большое количество серебра, если считать по весу, как это ухитрились сделать молодые «волки» под предводительством Морава. С таким количеством серебра городище спокойно могло прожить даже три голодных зимы, потратив драгоценный металл на закупку продуктов у данов или свеев. Не говоря уже об оружии, нужда в котором была постоянной.

Рогволд властно поднял руку, требуя внимания. Гневный Яролад хотел еще что-то добавить, но, наткнувшись на жесткий взгляд главного волхва, проявил благоразумие и умолк.

– Вернуть можем, – сказал волхв. – Если взамен вы дадите нам такое же количество драгоценного металла, сколько весит Юмалла. То же относится и к чаше.

– Это неслыханно! – вдруг завопил один из жрецов, бледнея от ярости на глазах. – Мы не меняем наших богов и все, что им принадлежит, на презренный металл!

Наверное, он был казначеем чуди. Для него предложения руса и впрямь было чересчур болезненным ударом.

– А придется… – Рогволод выглядел спокойным и умиротворенным, даже немного сонным, словно медведь после того, как наелся пчелиного меда. – Это наша законная добыча. И без нашего согласия забрать Юмаллу вы сможете только силой. Если, конечно, получится.

Жрец быстрым взглядом окинул укрепления тверди, защищавшие ворота, и конечно же увидел не только хорошо вооруженных воинов, готовых к отражению нападения, но и цагры. При виде стрелометов, массивные станины которых нельзя было не заметить, глаза у него округлились – для жреца это было диво. Он быстро сообразил, что одно дело – сражаться против обычного оружия, а другое – супротив неведомого механизма, от которого веяло колдовством.

– Мы готовы заплатить, – решительно сказал главный жрец Юмаллы. – Однако не столь высокую цену…

Рогволод снисходительно улыбнулся; он видел жреца чуди насквозь. «А куда вы денетесь? Вам придется отдать за Юмаллу столько серебра, сколько мы запросим», – наверное, подумал старый волхв. Так решил Морав, который хорошо изучил нрав своего учителя. И как в воду глядел.

– Мы не на торжище, – отрезал волхв. – Ваше божество стоит гораздо дороже. Да Юмалла просто бесценен! Поэтому мы не отступим. И благодарите нас за то, что мы не запросили вдвое больше. В общем, решайте.

Рогволд и другие русы уважительно отошли в сторонку, а между жрецами чуди завязался жаркий спор. Никто не знал их языка, поэтому никого не интересовал набор чуждых слов и звуков. Впрочем, за старого волхва Морав не поручился бы, что ему неведом язык чуди, но его лицо было бесстрастным и отрешенным.

Наконец жрецы приняли решение. Оно явно далось им нелегко.

– Мы согласны… – глухим, поникшим голосом сказал главный жрец Юмаллы.

– Что ж, так тому и быть, – одобрительно кивнул Рогволд. – Мы готовы ждать выплаты до весны. Но не дольше!

– Ждать вам не придется, – сухо ответил жрец. – Мы заплатим здесь и сейчас.

Морав едва не рассмеялся. Его переполняла радость. Значит, столь внушительный флот чуди прибыл не сражаться с русами, а чтобы охранять Юмаллу после выкупа! Ведь никто не мог дать гарантию, что на обратном пути судно с бесценным грузом не перехватят варяги. Выходит, жрецы чуди точно знали, что русы не уступят. Они сомневались лишь в одном – в целости идола. Ведь русы вполне могли переплавить его на гривны[143]. А Рогволд хорош… Мудрейший из мудрейших!

Морав перевел взгляд на Яролада и заметил, что вождь был ошеломлен и приятно поражен таким поворотом дела. Он уже думал, что придется сражаться с чудью и что много воинов падет в бою. А для тверди и немногочисленного племени русов это сражение с превосходящими силами противника могло обернуться катастрофой. Но и отступать никак нельзя было. Иначе русы утратили бы то моральное превосходство над соседними и дальними племенами, которое было завоевано в многочисленных битвах. От одной фразы «Русы идут!» на врагов нападала дрожь, и многие предпочитали уклониться от боя, а то и сдаться. А тут – русы испугались чуди и отдали свою воинскую добычу. Слух об этом мигом разлетится по берегам Варяжского моря. Кто тогда будет уважать русов? Никто! Нет, это немыслимо!

По зову главного жреца к берегу пристало еще одно судно. Дюжие слуги жрецов затащили тяжелые корзины с серебряными слитками и золотыми монетами (плата за жертвенную чашу своего божества) в твердь, и началось взвешивание. Юмаллу подняли из землянки на поверхность, причем это сделали не русы, а жрецы чуди, которые полностью завернули свое божество в холст, и оно стал похожим на кокон, – чтобы идол не мог видеть надругательства над своей священной персоной, когда его меняли по весу. Большие рычажные весы, которыми пользовались купцы, всегда были наготове, поэтому взвешивание не заняло много времени.

За чашу жрецы чуди заплатили золотыми византийскими солидами[144], франки называли их безантами. Едва стрелка весов остановилась посредине, уравновесив идола и груду серебряных слитков, черноризцы подхватили Юмаллу на руки и почти бегом направились к воротам. Они даже не подумали вежливо попрощаться, только главный жрец (он шел замыкающим, налегке) вдруг на мгновение приостановился и вперил свои немигающие зенки в Морава, который как раз оказался неподалеку.

Юноше показалось, что в него полетели черные стрелы. Огромным усилием воли он сумел поставить заслон Силе, исходящей из глаз жреца Юмаллы, и тот, резко мотнув головой, словно прогоняя наваждение, пошел дальше. Но уже у самых ворот жрец резко обернулся и бросил еще один взгляд в сторону Морава. В нем явственно читалась угроза.

Неужели жрец опознал в нем главного виновника похищения Юмаллы? Ну, это вряд ли, успокаивал себя Морав. Скорее всего, он почувствовал Силу, исходящую от чересчур напряженного Морава, который думал, что в переговорах Рогволда со жрецом Юмаллы решается его судьба.

И неожиданно он оказался прав в своих предположениях. Едва флот чуди поднял паруса и отправился к родным берегам, сначала раздался всеобщий вздох облегчения, а затем послышались радостные крики. Как-то так получилось, что «волки» оказались в кольце гогочущих дружинников, которые хлопали юнцов по плечам и проявляли братские чувства. Еще бы – совершенно бесполезный идол из-за решения Рогволда запереть его в землянке вдруг принес целую кучу серебра! Такое богатство! О-ей!

– Слушайте все! – возвысил голос Яролад. – Объявляю пир на три дня! Яромир! – позвал он своего близкого родственника и по совместительству ключника воинской дружины. – Прикажи выкатить из моего погреба бочки с медовухой и сурицей! А ты, большуха[145], – обратился он к своей жене Чаруше, – созывай женщин и чтобы к вечеру стол был накрыт.

Ответом ему был дружный рев луженых глоток: «Пир! Пир! Слава „волкам“, слава Мораву!» Пирушка – это было именно то, что требовалось после недавних треволнений. Что ни говори, но даже самые смелые дружинники испытывали смущение перед силой чуди. Слишком много кораблей, полных воинов, пригнали жрецы Юмаллы к берегам русов. А ведь в тверди была, считай, половина мужей, способных держать оружие. Остальные вои или не вернулись из похода, или промышляли зверя в дальних лесах.

Мало того, редко кто из военачальников сомневался, что и в лесу могли таиться отряды этого колдовского, чрезвычайно скрытного племени. А уж чудь умела сражаться будь здоров. И тут такая несомненная удача с большим прибытком, который сам упал в руки, как созревший плод яблони-дички, без кровопролития. И кто главный виновник такого везения? Его и искать не нужно – вот он! Ай да Морав! Ну, молодец!

Теперь все обратили взоры на виновника незапланированного торжества, который не знал, куда спрятаться от такого повышенного внимания к своей персоне. Общее мнение выразил все тот же вождь Яролад:

– А не пора ли нашим молодым «волкам» принять посвящение в боевую дружину?

– Пора, пора! Давно пора! – закричали дружинники и ударили в щиты рукоятками мечей и обухами топоров; над твердью раздался грохот, будто начались зимние шторма. – Достойны! Будут нам верные други!

– Через пять дней будем отмечать первое осеннее Сварожье, когда Сварог[146] начинает устилать землю золотым ковром из опавших листьев, да кличет светлых богов на пир в Сваргу, – продолжал вождь. – Этот светлый день как раз подходит для торжественного посвящения в дружинники. Ведь после Сварожья начинаются свадьбы, и тогда придется нашим юным витязям долго ждать, до самой весны.

На том и порешили, ко всеобщему удовольствию.

Морав не стал ввязываться в обсуждение недавних событий. А оно было бурным. Все чувствовали огромное облегчение, что не пришлось стоять насмерть, а затем горевать и справлять похоронные тризны. Поэтому говорили все сразу, перебивая друг друга, будто каждого жителя тверди прорвало. Смешался стар и млад, седовласые вои и юные молодки, обстоятельные отцы семейств и робичичи…

О Мораве постепенно забыли, а он и рад был этому. Ему хотелось побыть наедине со своими мыслями. Впервые за долгое время в душе юноши, вместо тревожного предчувствия каких-то серьезных перемен в его судьбе, может даже беды, поселилось радостное умиротворение. Но Морав откуда-то знал, что все это временно.

Посвящение в младшие дружинники происходило в капище Черного Перуна[147]. Оно находилось в такой чащобе, что туда добрались с трудом. Редко кто ходил к Черному Перуну по едва заметной тропинке, которая нередко терялась, исчезала в буреломе, разве что жрецы, да и те появлялись в капище совсем ненадолго, чтобы убраться и принести в определенные дни жертвы, полагающиеся богу.

Капище было простым и суровым. Оно было окружено столбами, на которых висели черепа зверей. Идол, обожженный на костре до черноты, словно заглядывал в душу каждому молодому «волку». Белки его глаз были сделаны из перламутра, а вместо зениц мастер-резчик вставил черные полупрозрачные самоцветы, внутри которых время от времени зажигались красные огоньки. Из-за этого идол казался живым.

Жертвенник перед идолом возжигали редко, только по надобности, поэтому он был покрыт сизым пеплом. «Надобностью» считалось начало воинского похода и возвращение, а также посвящение в дружинники. В мирное время идол Черного Перуна как бы спал, но все знали, что он не любит долгого сна и готовит исподволь разные каверзы. Лучшим времяпрепровождением для него были звуки битвы и крики сраженных врагов. Да и жертвы после победных походов ему приносили богатые.

Прежде чем началась церемония посвящения, молодым воинам нужно было пройти несколько кругов испытаний. И первым кругом была проверка на выносливость. Юных «волков» обрядили в полное воинское снаряжение – заставили надеть тяжеленную кольчугу, шлем, дали в руки большой щит, боевой топор (у кого не было меча), и заставили бежать по девственному лесу с буреломами, оврагами и топкими местами. А за ними по пятам Яролад пустил погоню, самых быстроногих дружинников, которые не давали юношам ни малейшей передышки.

Для «волчьей дружины» это испытание не представляло особой трудности. При обучении юнцы бегали на дальние расстояния в более тяжелом облачении. Поначалу они падали на землю едва не замертво, но затем такие пробежки стали обыденными делом, и будущие вои ломились через чащобы, как лоси.

Пожалуй, самое сложное испытание их ждало во втором круге – проверка на воинское умение. Новичку нужно было принять бой сразу с несколькими опытными дружинниками, общее число которых могло меняться. Бой мог вестись как голыми руками, так и с помощью оружия. Военачальники, присутствующие на посвящении, внимательно наблюдали, как новичок держит удары, может ли терпеть сильную боль, насколько он умен и изворотлив, не поддается ли панике и боевому безумству.

Для Морава второй круг представлял наибольшую опасность. Перед тем как идти в капище Черного Перуна, Рогволд дал ему выпить настой, который должен был немного приглушить боевые инстинкты юноши. Ведь что ни говори, а он волкодлак-оборотень способен использовать Силу, которая даст ему большое преимущество даже в бою с опытными воинами. Но Морав мало верил в силу напитка; он уже знал, что на него такие снадобья почти не действуют. И очень опасался, что в поединке может сорваться и наделать бед.

Зрелище поединков было захватывающим. Нужно сказать, что молодые «волки» дрались превосходно. Они совсем не робели перед дружинниками, которые побывали во многих сражениях. И Морав понимал, почему «волчья дружина» вела себя столь дерзко. Его товарищи просто поверили в свои силы и возможности благодаря набегу на капище Юмаллы, хотя им и не пришлось применять оружие. Обычно опытные воины, пустив немного крови из своих юных соперников, позволяли и себя слегка оцарапать, чтобы будущий дружинник обрел веру в свои силы.

Тут, конечно, требовалась большое умение старших поединщиков, чтобы «волки» не заподозрили поблажки. Но в этот раз ветеранам было не до игрищ – сражения шли самые что ни есть настоящие, тут бы свою шкуру уберечь от серьезного ранения. Но Яролад зорко следил за течением схваток и вовремя останавливал поединок, когда замечал, что кто-нибудь из «волков» вошел в боевой раж, который был сродни неконтролируемому неистовству, и может случиться беда.

Морава, образно говоря, оставили на «закуску». Что ни говори, а волкодлак, он и есть волкодлак. Тем более что Яр-Тур предупредил всех о его отличном владении мечом.

Первый поединок был один на один. В круг вышел известный воин по имени Белволк. Будь он викингом, его точно назвали бы берсерком, потому как Белволк больно лют был в бою. Когда он врывался во вражеский стан, то терял способность здраво размышлять и крушил все на своем пути. Его даже на пирах побаивались – когда хмель ударял ему в голову, Белволк мог наделать много бед. По этой причине дружинникам запрещалось брать с собой на пир оружие, за исключением обычного ножа, который необходим был в застолье.

Белволк сразу же обрушил на Морава град ударов, да таких, что щит юноши затрещал. Его физическая мощь не шла ни в какое сравнение с силой молодого волкодлака, который был очень тонок в талии. Со стороны казалось, что Морава можно перешибить в поясе длинной боевой нагайкой с тремя концами, куда вплетались кусочки металла. С таким довольно серьезным в опытных руках оружием наездники, чтобы показать свою молодецкую удаль, охотились на волков. Правда, широкие прямые плечи Морава и бугры узловатых мышц подсказали бы более осторожному поединщику, нежели Белволк, что с его соперником ухо нужно держать востро.

Выдержав первый натиск, Морав ударил неожиданно, как змея. Его превосходный меч мог и рубить и колоть, в отличие от меча Белволка, имеющего закругленный конец и предназначенного для сокрушающих ударов. Оба соперника были в броне – на всякий случай, – поэтому Морав лишь оцарапал руку Белволка. По условиям поединка этого было достаточно для проверки молодого воина. Но вид крови, которая полилась из небольшой ранки, вдруг возбудила у Белволка жажду крушить и убивать. Не помня себя, он набросился на Морава, и даже строгий окрик Яролада не смог его остановить.

Морав встретил сокрушительный напор очень спокойно и сдержанно. Он предполагал нечто подобное, поэтому постарался больше не злить своего соперника и только защищался, надеясь, что Белволк в конечном итоге образумится. Но не тут-то было. Наткнувшись на превосходную защиту, в которой он не мог найти ни единой прорехи, дружинник совсем озверел. Теперь Морав не мог надеяться на снисхождение с его стороны.

И тогда он поступил так, как никто не ожидал. Неожиданно бросив свой щит в голову Белволка, из-за чего тот на мгновение потерял юношу из виду, так как ему пришлось закрыться своим щитом, Морав поднырнул под правую руку дружинника, в которой он держал меч, сделал подсечку и швырнул Белволка оземь через бедро, как куль с зерном, при этом ухитрившись отобрать у него оружие.

Возле капища Черного Перуна воцарилась тишина. Опытные вои глазам своим не поверили: юнец сделал то, что под силу лишь самым смелым и умелым бойцам! И то лишь тогда, когда в настоящем бою сломается меч или деревянный щит превратится в щепки. В таком случае приходилось драться голыми руками, что могли делать только самые отчаянные. Или отчаявшиеся – когда не было другого выхода.

Но самое удивительное – Белволк неожиданно пришел в себя и успокоился! С земли он поднялся с улыбкой во всю свою широкую физиономию. Дружески потрепав Морава по плечу, он присоединился к товарищам, которые живо, с шутками-прибаутками, начали обсуждать его поражение. Но Белволк не обижался на колкости, лишь посмеивался; он был доволен, что так хорошо размялся перед очередным пиром по случая посвящения юных «волков» в дружинники.

Наступил черед группового поединка. Теперь против Морава вышли трое – Жавр, Мистивир и Браги, все бойцы опытные, бывалые, лучшие из лучших. Дружинники поняли, что с волкодлаком шутки плохи, и решили доказать юнцу, что они хозяева положения. Морав вдруг опустился на колени и на какое-то время застыл в полной неподвижности, глядя в небо. Все решили, что он молится какому-то богу, и не мешали ему.

Морав и не думал молиться. Он входил в полное бесчувствие, которому долго учился под руководством Рогволда. Когда юноша поднялся, его взгляд поражал пустотой. Никто даже не подозревал, что он видит и себя, и поединщиков как бы со стороны и каждое движение дружинников кажется ему замедленным. И бой грянул!

Юный волкодлак на долю мгновения опережал каждого из своих соперников, хотя они были знатными бойцами и рубились как в настоящем бою – со страшной силой, молниеносно нанося удары. Тем не менее все они попадали в пустоту. Каким-то чудом (как им казалось) юноша избегал столкновений; он вертелся, как вьюн, но не предпринимал решительных действий – Морав ждал, когда будет полностью готов к сражению.

Наконец этот момент наступил. С мрачной улыбкой на потемневшем лице он отбросил щит… и дальше случилось то, чего Рогволд, безмолвно наблюдавший за поединком, боялся больше всего. Ему хотелось остановить бой, однако в капище Черного Перуна он не имел такого права; это была прерогатива вождя. Но Яролада настолько захватило зрелище поединка, что он забыл обо всем на свете и глядел на вихревую схватку широко раскрытыми от изумления глазами.

А Морав творил чудеса. За считаные мгновения он нанес раны Жавру и Мистивиру, заставив их выйти из боя, и теперь рубился с Браги, бойцом могучим и очень быстрым. Но и тот не поспевал за юношей. Браги уже не помышлял об атаке, он только защищался, пытаясь укрыться за щитом от разящих выпадов Морава. А тот распалялся все больше и больше. Теперь ему казалось, что это настоящее сражение и перед ним не соплеменник, а варяг. Неистовство охватило юношу, и он вдруг издал дикий крик, который оглушил всех, кто находился возле капища Черного Перуна.

И Рогволд не выдержал. Он шепнул на ухо Яроладу:

– Останови бой, немедленно! Иначе быть беде!

Удивительно, но вождь послушался. Его громовой голос перекрыл шум схватки, но и это не остановило Морава. Тогда Яролад подал знак, и четверо дружинников закрыли щитам запаниковавшего Браги, который не столько устал, сколько испугался страшной мощи Морава.

Юноша словно споткнулся, увидев стену из щитов. В его голову вдруг проник призыв Рогволда: «Стой! Ты победил!» Это казалось невероятным, но, поискав глазами волхва, он понял, что тот и впрямь запрещает ему драться. Морав глубоко вдохнул воздух, подержал его какое-то время внутри и с силой выдохнул. Железные мышцы юноши обмякли, он опустил меч и, поклонившись Браги, медленным шагом направился к «волкам», которые были потрясены увиденным не менее, чем опытные, немало повидавшие на своем веку дружинники.

– Превосходно! – добродушно улыбнулся Яролад.

Он радовался, что его дружина заполучила такого знатного бойца. То, что он волкодлак, вождя не волновало; наоборот – Яролад был уверен, что с Моравом русы будут непобедимы.

Начался третий круг испытаний. Это была проверка стихиями: огнем, водой и землей. Огонь Черного Перуна покровительствовал всему воинству русов, и юношам нужно было пройтись босиком по «огненной дорожке» из горящих углей (это уже было, никто из «волков» не боялся повторить недавний опыт). Но, во-первых, дорожка была длиннее, а во-вторых, она шла среди пылающих столбов, обмотанных тонким хворостом и сухой травой. При этом нужно было постараться не обжечь ноги и обнаженное до пояса тело, или хотя бы не подать виду, что тебе больно. Сильные ожоги и жалобы на боль говорили о недостаточной силе духа посвящаемого.

«Огненную дорожку» прошли все, потому что наставники юных «волков» проделывали с ними и не такие штуки. Поэтому они были готовы хоть в костер прыгнуть.

Испытание водой оказалось и вовсе простым. Все плавали отменно и могли не только подолгу задерживать дыхание, но и ходить по дну водоема. Для этого использовались грузы для отягощения и камышовые трубки, через которые можно было дышать. Такой хитрый прием нередко заставал расположившихся на привал врагов врасплох, которые никак не ожидали, что из-под воды неожиданно появится войско русов.

Последняя проверка силы воли и духа – испытание землей – представляла собой временную смерть. Юношей помещали в яму, которую забрасывали сначала ветками, а потом землей. Для этого требовался точный расчет, иначе посвящаемый мог просто задохнуться. Но все обошлось, хотя испытание оказалось не из легких. Сплошная темень, большой вес земли, который препятствовал дыханию, пугающие звуки, доносящиеся сверху, большей частью мнимые, и постепенное убывание свежего воздуха – все это могло свести с ума менее подготовленного человека, нежели юные «волки».

Но и им пришлось несладко, это Морав ощутил на себе. Хотя, в отличие от своих товарищей, он умел расходовать воздух очень малыми порциями, дышал не полной грудью. Кроме того, Морав опять-таки ввел себя в состояние отрешенности от всего земного и попытался внедрить в свою голову мысль, что на дворе ночь и он спит. Тем не менее до конца он так и не сосредоточился. Испытание землей навевало уж очень нехорошие мысли…

Наконец все испытания были позади, и дружный, громкий вздох облегчения показался всем «волкам» радостным кличем. Осталось главное – посвящение в младшие дружинники. Уже начало вечереть, и огонь жертвенного костра отбрасывал длинные тени на притихший темный лес. Теперь уже Морав, как показавший лучшим, должен был первым принести клятву Черному Перуну (к большому неудовольствию Гардара).

Рогволд сделал надрез на руке Морава, и несколько капель его крови упало в большую братину с выдержанной сурицей.

– Отец наш Черный Перун! Даруй мне удачу во славе! Укрой от обмана, от тьмы и дурмана! Веди меня к созиданию, а Род мой к процветанию! Ныне и присно, от Круга до Круга! Тако бысть, тако еси, тако буди! – Голос Морава немного подрагивал от волнения.

– На шести ветрах, на шести горах дуб стоит могуч, ветви выше туч! – теперь уже говорил Рогволд. – Вкруг горят костры да сверкают мечи востры, славят Черного Перуна нашего!

– Слава Черному Перуну! – заревели дружинники. – Гой! Слава! Слава! Слава!

– Чернокрылый вран скликает на брань, кости поразмять, удаль показать! – снова вступил Рогволд. – Средь святых костров явись руда кровь – во славу Черного Перуна, кумира нашего!

– Слава Черному Перуну! – вновь возвысили свои голоса дружинники. – Гой! Слава! Слава! Слава!

– На шести ветрах, на шести холмах костры яркие горят, и кипит в котлах светлопенный мед! Так грянем же песнь во славу Черного Перуна! Слава Черному Перуну! Вовек слава!

– Слава! Слава! Слава! Гой! Вовек слава!

Все юноши повторили то, что сказал Морав, и каждый раз из уст Рогволда и дружинников звучало: «Слава Черному Перуну!» Это было кровное братание молодых воинов со старыми дружинниками. Такое братство порой почиталось выше единоутробного. Когда последний из «волков» исполнял ритуал, братина, в которой была смешана кровь не только посвящаемых, но и всех присутствующих, пошла по кругу. Все отхлебнули по нескольку глотков, спели короткую песню, славящую Черного Перуна, и на этом церемония закончилась. Старые и молодые дружинники торопились вернуться в твердь, где уже были накрыты столы для очередного пира.

«Славно вчера погуляли…» Это была первая мысль Морава при пробуждении. Он коснулся головы и поморщился – она была гулкой и совершенно пустой. От радостного возбуждения он выпил на пиру, который длился до полночи, слишком много крепкой медовухи, чего раньше никогда себе не позволял. С этим делом у Рогволда было строго. «Чара с сурицей воссияет – слава сбудется, – говорил он и добавлял: – Однако по чаре истина, но мудрость в трезвости».

«Истинно так», – подумал Морав и поторопился во двор, где стояла кадь с дождевой водой. Окунул несколько раз голову в холодную воду, с удовлетворением почувствовал, что хмель выветрился.

Несмотря на раннее время – он по привычке поспал всего ничего, до первого петушиного крика, – Рогволда дома не было. Жадно испив ковшик квасу, юноша оделся и занялся уборкой: сменил подстилку из рогоза на полу, смахнул накопившуюся за неделю пыль, протер влажной тряпкой кувшины и горшочки со снадобьями, а затем обработал, как должно, и повесил сушиться корневища, собранные два дня назад. Осенью вся сила трав уходит в коренья, и Рогволд торопился накопать их как можно больше. А вот дальнейшую работу – промывку корней, осмотр на пригодность и сушку – он доверил Мораву, благо тот в последнее время больше бездельничал.

Почему наставник перестал учить его ремеслу волхва? – недоумевал Морав. Похоже, Рогволд что-то задумал, но что именно, юноша понять не мог. Он не сомневался, что простым дружинником ему не быть. Волкодлак Морав-Хорт стоял на голову выше не только своих сверстников, но и многих дружинников и даже волхвов. В этом юноша признавался себе без ложной скромности. Конечно, он мог быть превосходным воином, что уже доказал в поединках у капища Черного Перуна, но волхв, сам искусный лекарь, научил его целительству, что ценилось очень высоко. Кроме того, Морав-Хорт обладал Силой, а этим редким даром в тверди русов владел только Рогволд.

Занятый не очень веселыми мыслями, он не услышал, как в дом вошел волхв. Рогволд почему-то был мрачен, а в его взгляде, устремленном на юношу, таилась печаль. «Что с ним? – удивился Морав и обеспокоился: – Уж не заболел ли?!»

Обычно поутру старик был весел и бодр в предвкушении очередной охоты за травками и корешками. Его хлебом не корми, а дай побродить по лесу, чтобы слиться с природой, почувствовать на себе ее благотворное влияние. Она давала ему силы и продлевала годы жизни.

– Собирайся, – сказал волхв. – Ты уходишь.

– Надолго? – деловито спросил Морав.

– На годы.

– Как это?! – растерялся юноша.

– Тебе предстоит обучение. За тобой пришли.

– Кто?

– Узнаешь… несколько позже. Тебя дожидаются за пределами тверди, в лесу.

– Но как же…

– Поторопись! – резко оборвал его волхв. – Болтать недосуг.

Потрясенный чудной новостью, Морав и не подумал противиться воле наставника. Он быстро собрал свои немудреные пожитки, которые уместились в небольшой сумке (волчью шкуру юноша аккуратно свернул и положил в водонепроницаемый мешок), и взял с собой оружие – меч, щит, лук и колчан со стрелами. Панциря и кольчуги он не имел. Защитное снаряжение было очень дорогим, и его обычно добывали в бою. Поэтому доспех для испытаний возле капища Черного Перуна ему одолжил Яр-Тур.

В лесу их дожидались три человека. Одного взгляда Мораву хватило, чтобы признать в них… волкодлаков! От этой троицы исходила мощь, которая проникала до мозга костей. Они были без тяжелого воинского облачения, но каждый из них имел меч, лук и рогатину. Суровые взгляды троицы вперились в Морава, и он едва не пошатнулся от Силы, которая струилась из их темных глаз. Но это длилось мгновение. Собравшись, юноша поставил защиту, и в его голове раздался треск, который бывает, когда идешь по первому тонкому ледку. Видать, стрелы чужой Силы сломались, ударив в его щит.

Это было удивительное ощущение, доселе не испытанное Моравом. В его живом воображение даже нарисовалась картина происходящего.

Испытание Силой длилось недолго. Волкодлаки с удовлетворением переглянулись, и один из них, похоже, старший, сказал, обращаясь к Рогволду:

– Он нам подходит. Мы его берем.

И тут Морав неожиданно обозлился:

– А меня вы забыть спросить?! Что значит «мы его берем»? Кто вы такие, чтобы мною распоряжаться?

Даже старый волхв опешил от такой дерзости обычно вежливого и сдержанного юноши. Он хотел что-то сказать, но его опередил старший из волкодлаков. Он благодушно улыбнулся и молвил:

– У тебя, молодец, есть большие задатки, которые могут принести много пользы русам. Но тебе еще нужно многому научиться, чтобы стать не просто витязем, а хоробрым. Мы приглашаем тебя в наш круг. А такое приглашение дорогого стоит. От него не отказываются.

Хоробры! Таинственные воины-маги! О них складывали сказания, они обязательно присутствовали в личной дружине телохранителей хакана[148] или кнеса[149] – главнокомандующих русов во время больших войн. Мало того, хоробры были неуязвимы для любого оружия, хотя Морав верил в это с трудом. Но то, что десяток хоробрых победили в одном из сражений целую вражескую рать, в этом он не сомневался – хотя бы потому, что рассказавший об этом случае Яр-Тур был свидетелем поражающей воображение битвы. Правда, это случилось в его отрочестве, но Морав знал, что старый воин правдив и никогда не унизится до вольного или невольного обмана. Да и другие старики подтверждали слухи о хоробрых.

– Ну что, ты согласен? – спросил старший из хоробрых, но уже суровым тоном.

Видимо, он впервые столкнулся со столь неуступчивым юношей. А по лицу Морава было видно, что он отнюдь не осчастливлен открывшейся перед ним перспективой. Оно было непроницаемо; ни радости от столь заманчивого приглашения (на памяти Морава, его случай был первым в тверди русов), ни преклонения перед могучими воинами-магами на нем не наблюдалось. Морав привык тщательно обдумывать все свои поступки, а предложение хоробрых застало его врасплох, и он все никак не мог решить, что ему делать.

Морав вопросительно посмотрел на волхва. Во взгляде старика, как показалось юноше, мелькнула жалость. Тот понял выразительный взгляд юноши и сказал:

– Нам придется расстаться. Увы… Я не могу дать тебе больше того, что в тебе заложили боги с рождения. Ты даже не представляешь, какой Силой владеешь… Но чтобы она раскрылась полностью, тебе нужен новый наставник, более сведущий в древней магии. Волхвы, в отличие от хоробрых, обладают ею лишь в малой мере. Даже я, представь себе. Мне жаль с тобой расставаться… мой мальчик.

Морав неожиданно шагнул к волхву и припал к его груди.

– Благодарю, учитель… За все благодарю… – прошептал он тихо, от волнения глотая слова.

Рогволд обнял его и по-отечески поцеловал в лоб.

– Иди… – сказал он. – Благословляю. Да хранят тебя Перун и Велес… – И добавил чуть слышно: – Может, когда и свидимся…

Морав обернулся к хоробрым, которые холодно наблюдали за прощанием старого волхва с учеником – такие чувства они считали слабостью, – и коротко сказал:

– Я готов.

Хоробры поклонились Рогволду и ушли вместе с Моравом в лес по тропинке, которая вела к потайной бухточке у Клюва Ястреба. Юноша невольно подивился тому, как они передвигались. Он сам умел ходить бесшумно, однако хоробры, казалось, шли почти не касаясь земли – словно плыли по воздуху. И оружие они носили странно. Небольшой лук находился в колчане вместе со стрелами, а меч висел не на уровне пояса, а был закинут за плечи. Его рукоять торчала над правым плечом, что было весьма сподручно для хвата. Морав быстро сообразил, что при передвижении в лесной чащобе это очень удобно – и идти оружие не мешает, так как не цепляется за ветки, и достать его при надобности можно мгновенно.

В бухте хоробрых дожидалась лодья, напоминавшая драккар викингов. Стремительные обводы, узкий хищный корпус, предполагавший большую быстроходность, только носовая фигура отличалась. Присмотревшись, Морав не без удивления отметил, что она очень похожа на идол Велеса – точно такой, как в храме на острове Рано, но гораздом меньших размеров. А когда подняли парус (он был красный), то оказалось, что на нем черной краской нарисована оскаленная морда рассвирепевшего медведя.

По дороге хоробры назвали свои имена; понятно – не тайные, а мирские. Старшего хоть и звали Редвальд, но он явно был русом, а двое других – Гудар и Черн – были рутенами. Племя это считалось родственным русам, но в тверди рутены никогда не появлялись из-за каких-то давних обид. Они больше общались с росами – племенем, в древности отделившимся от русов, – и руянами.

Бо́льшую часть времени приходилось идти на веслах. Морав хотел было подменить кого-нибудь из гребцов, но Редвальд не разрешил. И, наверное, правильно сделал – так управляться с веслами, как это делали хоробры, никто из русов городища не смог бы, даже гребцы богатых купцов, которые нанимали лучших. Хоробры гребли настолько сильно и слаженно, что лодья прыгала по волнам, как резвая лошадка.

А погода уже была осенней, штормовой, и ветер своевольничал, как ему хотелось: то сворачивал белопенные гребни волн в крутые вихри, поднимая тучи брызг, то дул с кормы, да с такой силой, что казалось, вот-вот порвется парус, то неожиданно менял направление и начинал налегать на левый борт с севера или, того хуже, дул против движения, с носа, и тогда приходилось спускать парус и браться за весла.

Гребцы, скорее всего, были учениками хоробрых. И тоже волкодлаками. Это Мораву стало понятно, едва он увидел наузы на головах, точно такие, как у него самого. Да и лет им было немногим больше. Но они сильно отличались от его сверстников. Сосредоточенное выражение лиц, жесткие холодные взгляды, за которыми пряталась любая мысль, мощные руки, перевитые жилами словно канатами, к которым вяжут якоря, и скрытая мощь, которая проявлялась только в моменты наибольшего напряжения, когда приходилось грести против ветра.

Мораву они уделили внимания не больше, чем какой-нибудь глупой рыбине, которая иногда выскакивала из воды перед лодьей в утренние часы. Никто с ним даже не попытался заговорить. Помалкивали и старшие хоробры. Редвальд обычно стоял впереди, придерживаясь за носовую фигуру, и внимательно вглядывался в даль. Гудар сверялся с примитивной картой, представлявшей собой кусок хорошо вычиненной и выбеленной телячьей кожи с нарисованными на ней несмываемыми красками побережьем с бухтами, устьями рек и островами, мимо которых проходила лодья. А Черн измерял глубину веревкой с грузилом, на которой через равные промежутки были навязаны узлы, и направлял курс судна с помощью «волшебного глаза».

Морав был знаком с этим удивительным приспособлением. Без него не выходил в море ни один корабль русов. Оно определяло стороны света даже в пасмурную погоду. Это был диск с рунами, посреди которого крепился прозрачный камень, названный викингами «солнечным» – как алатырь. За этими камнями шла настоящая охота. Чаще всего викинги и русы сражались именно в местах добычи «исланд-камня»[150]. Второе его название было «камень из Гардарсхольма»[151].

Столетие назад этот камень совершенно нечаянно нашел викинг, которого звали Флоки сын Ворона. Он отправился на поиски новых, незаселенных земель с намерением там обосноваться, взяв с собой семью, друзей и хозяйство. На неизвестный остров Флоки попал случайно и, к большой своей радости, обнаружили там чудесный фьорд, где земля была плодородной, а растительность – обильной. Все лето его люди занимались заготовкой съестных припасов на зиму, но они совершенно забыли о фураже, и во время долгой зимы весь скот погиб от бескормицы. Весной Флоки поднялся на гору и увидел, что фьорд еще покрыт льдом. Исполненный горького разочарования, он назвал страну Исландом – Страной Льдов.

Однако Флоки все же был вознагражден за свою предприимчивость. Однажды ему попались на глаза удивительно красивые, прозрачные кристаллы. Обрадованный викинг думал, что они драгоценные, и набрал их целый мешок, но, к его огромному разочарованию, это оказалось не так. Хорошо, что среди викингов нашелся ремесленник-умелец из пленных русов, который догадался, как использовать находку Флоки сына Ворона. Так появился на свет «волшебный глаз».

В самую скверную погоду, даже когда шел снег, на «исланд-камне» появлялись две светлые точки. Поворачивая устройство вокруг оси, добивались, чтобы точки на обратной стороне кристалла светились одинаково ярко. Таким способом опытный кормчий определял, где находится солнце, а руны указывали на стороны света. Помимо этого, по приспособлению определяли еще и время в течение светового дня. Кроме рун на диск были нанесены насечки, чтобы курс корабля можно было определить как можно точнее. Увы, это устройство действовало только с весны по осень, но зимой никто и не рисковал выходить в Варяжское море из-за грозных бурь и штормов и короткого дня, ведь темное время суток мореплаватели обычно пережидали на берегу.

От нечего делать Морав занялся рыбной ловлей. Он сидел на корме рядом с кормчим, и ему доставались все соленые брызги, которые поднимал ветер и гребцы своими длинными веслами. Но юноша умел терпеть, поэтому старался не обращать внимания на неудобства, благо Рогволд, видимо предполагая, каким путем хоробры будут добираться до места назначения, отдал ему свой плащ, в котором бродил по лесу в ненастье. Его сшили из тонкого и прочного полотна, пропитали варом. Он был очень удобен в носке – длинный, с капюшоном и непромокаемый. Этими плащами обычно пользовались рыбаки.

Благодаря своим большим познаниям волхв готовил для таких плащей особый водоотталкивающий вар. Он представлял собой горячую смесь очищенной особым способом ворвани, воска, масла из сосновой живицы и выжимки из духмяных травок, которые забивали отвратительный запах прогорклого рыбьего жира. Плащ получался легким, он не пропускал ни единой капли воды даже во время ливня, но чересчур сильно шуршал, поэтому скрадывать в нем зверя было невозможно. Однако для рыбаков он был незаменим.

В сумке Морава, которую он взял с собой, кроме разных бодрящих зелий и целебных мазей находился и моток прочной нити с крючками. В качестве наживки юноша приспособил вяленую оленину, порезав ее на длинные тонкие полоски. Еды у него было немного; Морав надеялся на попутную добычу. К тому же вяленая оленина хорошо поддерживала силы.

Поначалу рыбалка не заладилась. Морав ощущал на себе насмешливые взгляды хоробрых, но не подавал виду, что ему это неприятно. Рыба в Варяжском море чаще всего ходила косяками, поэтому нужно было терпеливо ждать удачи. А она должна прийти обязательно, Морав в это верил. Хотя бы потому, что осенью к берегам (а корабль хоробрых прижимался ближе к берегу) подходила очень ценная и вкусная рыба-пестрянка, или лакс[152], как ее называли викинги. Вообще-то любую рыбу русы называли цивс, но на рыбалке никогда это слово не произносили из опасения вернуться без улова.

Тем не менее оно было произнесено кем-то из гребцов. Видимо, Морав им не приглянулся, и они решили над ним зло подшутить.

Лучше бы хоробры этого не делали. Взбешенный Морав прикусил нижнюю губу до крови, но даже не посмотрел в сторону гребца, не желающего ему удачи, который краем глаза наблюдал за реакцией новичка.

Морав подобрался, словно перед прыжком в ледяную воду, и тихо, едва слышно, запел длинную и тягучую песнь древних рыбаков, предков русов, считавшуюся самой сильной волшбой во время рыбалки. Прежде юноша никогда так не поступал и уже немного подзабыл ее – рыбы в тверди всегда было вдоволь, однако русы предпочитали дичину, – но слова древней песни-молитвы сами полились из его гортани и начали медленно растекаться над водой. День выдался на удивление тихим – похоже, к вечеру могло заштормить, – поэтому время для рыбалки Морав выбрал более чем удачное.

Редвальд внимательно посмотрел на юношу, почему-то нахмурился, но промолчал. Видимо, мотив древней песни ему был знаком и пробудил в нем не очень приятные воспоминания.

И клев начался! Да еще какой! Похоже, песнь-волшба повернула в сторону лодьи большой косяк пестрянки; рыбы было столько, что она, резвясь, десятками выпрыгивала из воды по курсу лодьи и судно словно плыло по серебряной дорожке из рыбьих тел. Спустя недолгое время у ног Морава уже лежала кучка лакса, притом крупного и жирного. Хоробры были сильно удивлены его успехами на поприще рыбной ловли, однако и не подумали похвалить новичка даже на привале, когда каждому досталось по половине большой рыбины, которую испекли над костром.

Но юноша отнесся к этому небрежению спокойно. Он уже понял, что хоробры привыкли ценить товарища, сообразуясь с его заслугами. Ловля рыбы ни в коей мере не относилась к достоинствам воина; ее и дурак мог поймать. Лишь Редвальд, глядя на успехи новичка, в мрачном удивлении покачал головой. Видимо, он был единственным из хоробрых, кто понимал, что дело совсем не в удаче Морава, а кое в чем ином.

Тем не менее ему все-таки удалось отличиться. Это случилось на привале в устье безымянной речушки, поросшей густым лесом. Успехи Морава в рыбной ловле вскоре закончились, ему стала попадаться лишь мелюзга, гребля отнимала слишком много сил даже при большой выносливости хоробрых, а скудные запасы не позволяли наедаться вдоволь, так как путь, судя по обрывкам разговоров, подслушанных юношей, все еще был неблизким.

Когда команда лодьи расположилась на отдых, Морав взял лук и, предупредив Редвальда, что хочет поохотиться, углубился в лесную чащу. Старший хоробрый не дал прямого согласия, а просто отмахнулся: мол, иди куда хочешь, но чтобы к утру был на месте. Он знал, что рус, выросший в лесу, никогда в нем не заблудится.

Морав пошел на охоту не просто так, чтобы размяться от долгого сидения в лодье. Он услышал отдаленный звук, напоминающий кваканье лягушки, который постепенно перешел в стон. Это был призыв лося, который участвовал в гоне. Обычно за стоном следовал глухой сдержанный рев, но, похоже, лось пока не нашел достойного соперника, чтобы сразиться с ним за самку.

Выбрав направление, Морав упрямо пробирался между деревьями, кое-где встающими на его пути сплошной стеной. Путеводной звездой для юноши были непрекращающиеся стоны, которые, казалось, раздавались со всех сторон. Но Морав, несмотря на молодость, был чересчур опытным охотником, чтобы отличить звуки, издаваемые зверем, от эха. Он добрался до места только к полуночи. Полная луна уже вскарабкалась по чистому небосклону довольно высоко, и востроглазый юноша все видел почти как днем.

Наконец Морав услышал и рев. И он был не одинок; на призыв первого лося откликнулся второй. Послышался треск сухостоя, макушки ближайших сосенок и берез начали раскачиваться, густой ивняк раздвинулся, и на поляне показался разъяренный зверь. Опустив мощные рога к земле и мыча от нетерпения, он ждал, пока не появится его соперник, который уже спешил к нему на поединок, проламываясь через заросли. Морав невольно залюбовался лесным красавцем.

Лось был молодым, в самом расцвете сил. Его черно-бурая шерсть лоснилась – это было заметно даже при неверном лунном освещении, – ноги в светло-серых «чулках» стояли прочно, а великолепные мышцы в напряженном ожидании соперника словно струились под шкурой. Морав не стал ждать появления второго зверя. Потому как тогда немедленно начнется схватка и верно прицелиться будет затруднительно. А раненый лось может убежать очень далеко, и попробуй отыщи его потом среди ночи.

Стрела с тяжелым двузубым наконечником вошла точно под левую лопатку зверя. Лось шарахнулся в сторону от неожиданной жалящей боли, и его предсмертный рев, больше похожий на жалобный крик, разнесся далеко по лесу. Соперник лося сразу понял, в чем дело. Он круто развернулся и начал ломиться в другую сторону, снося на своем пути и кустарник, и мелкие деревца.

Морав выскочил на поляну и подбежал к лосю. Зверь пытался убежать, но железная заноза в сердце лишила его сил. Юный охотник, увернувшись от рогов, полоснул лося ножом по горлу… и все было кончено. Тяжелая туша зверя рухнула на землю, а Морав начал вокруг него ритуальную пляску, обязательную в таких случаях. Ее удостаивались только три лесных зверя: тур, медведь и лось. Юный охотник танцевал и тихо напевал песню, в которой просил у зверя прощения за принесенную ему боль, благодарил за то, что он пришел на поляну, и обещал принести требу богине охоты Диве, жене Огненного Волхва. После этого Морав нарвал сочной травы и положил ее в рот лося – последний его корм. Если не сделать этого, добыча обидится на жадного охотника, и ему не будет сопутствовать удача.

Всю тушу разделывать Морав не стал. Он не смог бы унести с собой такое большое количество мяса. Юный охотник лишь отрубил две задние ляжки, положил их на оба плеча и бодро пошагал обратно, в стан хоробрых. Путь к поляне он помечал зарубками на деревьях – чтобы легче ее было найти. Он не сомневался, что хоробры обязательно заберут и остальное мясо.

Его встретили ночные дозорные. Их было двое. Хоробры подошли так тихо, что Морав даже не услышал их шагов. Впрочем, он особо и не удивился – волкодлаки-стражи будто скользили по земле, как ужи, создавая вокруг себя морок, через который их нельзя было рассмотреть. Конечно, это был обман зрения, это Морав знал точно, но, как его можно достичь, юноша понятия не имел.

– А, это ты… – сказал один из них, и кинжал, приставленный к горлу Морава, скользнул в ножны. – Где был?

– Не видишь, что ли? – буркнул Морав, недовольный собой. – На охоте.

Он считал себя не последним из следопытов и отменным ходоком по лесным зарослям, ведь его обучал сам Яр-Тур, он сжился с лесом и считал себя его частью, а тут такая вышла промашка. Как мог он не почуять запах пота, пропитавшего одежду хоробрых?! Ведь ее давно не стирали как следует, а всего лишь прополаскивали на привалах, и то не на каждом.

Морав оставил мясо возле костра, от которого остались только тлеющие уголья, лег на сухой бугорок, укрылся плащом и мгновенно уснул. Его сны были мимолетными, цветными, но что они показывали, юноша поутру так и не смог вспомнить.

Когда он проснулся, одна ляжка уже скворчала на костре, и хоробры глядели на нее голодными волчьими глазами, дожидаясь, пока мясо не дойдет до полной готовности.

– Знатная добыча, – сказал Редвальд. – И очень кстати.

– Нужно забрать остальное мясо, – ответил Морав.

– Позавтракаем – заберем.

Морав оглянулся и увидел, что хоробры смотрят на него вполне доброжелательно, некоторые даже приветливо улыбаются. Это было неожиданно. Но, по здравому размышлению, вполне понятно. Так Морав нечаянно познал еще одну истину – что мужская дружба завязывается не только в совместных походах и боях, не только на пиру с чашей сурицы в руках, но и в предвкушении сытной еды, которую удалось добыть в нужный момент, когда животы твоих товарищей, или просто попутчиков, от недоедания прилипли к хребту. К тому же рыбу хоробры уважали гораздо меньше, чем мясо. Собственно говоря, как и соплеменники Морава…

Они благополучно миновали Хольмский залив[153] и прошли реку Алдею[154], но озеро Нево[155] встретило лодью порывистыми шквальными ветрами. Они то затихали до полного штиля, то вдруг свирепо набрасывались на судно, грозя порвать парус в клочья, когда его не успевали спустить до начала очередного наскока. После того как лодья вошла в реку Волхов, Морав, который не знал, куда они направляются, понял, что это Гардарика – «Страна городов», как ее называли викинги. И правда, если до этого на побережье Варяжского моря и озера Нево изредка встречались лишь небольшие тверди, то Волхов казался нитью, на которую нанизаны многочисленные перлы[156]. Притом это были не просто поселения, а города, иногда немалые.

Движения по реке Волхов не прекращалось ни днем ни ночью. Боевые лодьи, купеческие струги, дощаники, лодки-однодеревки и даже плоты сновали туда-сюда, как пчелы возле колоды с медом. При входе в озеро Илмерь[157] Морав увидел большой красивый город с храмами и крепостной стеной с башнями. Лодья проплывала мимо него утром, и город в оранжево-золотом сиянии, освещенный первыми солнечными лучами, показался юноше сказочно красивым.

– Что это за твердь? – спросил Морав у кормчего, которого звали Орм.

– Хольмгард[158], – буркнул кормчий.

Морав удивился.

– Но ведь Хольмгард находится на острове Рано! – воскликнул он недоверчиво.

– Верно. Этот Хольмгард как раз и построили переселенцы-руяне, назвав его в честь родного города.

На этом разговор был исчерпан. Правда, Морав еще раз обратился к Орму с вопросом, что это за странные высокие сооружения с крестами на макушке. Орм скривился, словно пожевал кислый плод яблони-дички, и нехотя ответил:

– Это капище нового бога. Новый кнес Хольмгарда завел новые порядки…

Морав хотел продолжить расспросы, но Орм решительно отвернулся от него, и юноше не оставалось ничего иного, как отложить удовлетворение своего любопытства до более благоприятного времени. По реке Волхов пришлось идти на веслах против течения, хотя дул сильный попутный ветер. Но парус почему-то не поднимали. Мало того, парусину свернули в тюк и прикрыли куском просмоленной холстины, который защищал гребцов от дождя. Холстину натягивали на съемные дуги в виде шалаша. Похоже, хоробры не хотели, чтобы их узнали. Морав уже слышал, что новая вера не признает древних богов, а что касается волкодлаков, то к ним относились настороженно все племена.

Озеро не было конечным пунктом путешествия. Лодья должна была пересечь его и войти в русло одной из рек, впадающих в Илмерь. Но прежде чем сделать это, пришлось ждать сутки на берегу, пока озеро не перестанет бушевать.

Морава прежде всего поразило небо над озером – оно было огромным и бездонным. На него можно было смотреть подолгу и не только ради праздного удовольствия. Небо и погода над озером менялись по многу раз на дню, поэтому проведать погоду могли только опытные кормчие, притом местные уроженцы. Шторм, который пережидали хоробры, разразился настолько быстро, что Морав ничего понять не успел. Только что посреди ясного неба сияло солнце, щедро раскидывая свои золотые лучи по осеннему лесному разливу, покрытому яркой желтизной и багрянцем, как вдруг откуда-то взялась черная туча, словно вывалилась со средины небесного купола, поднялся свирепый ветер, и высокие штормовые волны начали с бешеной яростью накатываться на отмели.

Не будь Орма с его большими познаниями в судовождении по озеру, хоробрым пришлось бы очень туго. Они могли бы даже погибнуть. На их глазах высоченная волна перевернула довольно устойчивый широкий струг, который торопился пристать к берегу, но не успел, и к Мораву долетели крики несчастных гребцов, которым могли помочь только боги. Но им, видимо, было не до того, потому что никто из потерпевших кораблекрушение не выбрался на сушу.

Переждав шторм, лодья отправилась дальше. Когда она наконец вошла в устье тихой спокойной реки, напряженные лица хоробрых осветились радостью. Морав понял: конец путешествия близко.

Земля давила на грудь со страшной силой, сбивая дыхание. Впрочем, полноценным дыханием то количество воздуха, которое поступало в легкие юноши, назвать было трудно. Он лежал в яме глубиною в три локтя, присыпанный рыхлой землей, и старался удержать себя на границе Нави. Это был урок выживания, обязательный для хоробрых. Через яму проходили все гриди[159] – так называли волкодлаков, которых обучали старшие наставники.

Поначалу Морава заставляли подолгу задерживать дыхание – сначала на земле, а потом в воде. Это было не так страшно. Из реки можно было в любой момент вынырнуть на поверхность. Но неумолимый наставник, которого звали Твердислав, снова и снова отправлял юношу на дно, недовольный малым промежутком времени пребывания своего ученика под водой. В конечном итоге упрямый Морав едва не отправился к предкам, но Твердислав вовремя вытащил его на берег, как щенка из проруби, почти бездыханного. После этого случая Мораву пришлось вновь повторять уроки абсолютной сосредоточенности, когда человек полностью отрешается от всего земного.

Достичь такого состояния поначалу было очень сложно, и не будь Морав в обучении у Рогволда, ему вряд ли удалось бы удерживаться на меже, за которой начиналась Навь. Но даже старый волхв не способен был передать юноше то, чему смог научить Твердислав.

Наставник Морава был колоритной личностью. Коренастый, невысокого роста, с толстой бычьей шеей, напоминающей ствол дуба, он обладал страшной силой и неумолимой свирепостью. Его побаивались не только гриди, но и старшие из хоробрых. На бритой голове Твердислава из волос остался лишь седой клок, который он закладывал за ухо. Бороду он не носил, в отличие от некоторых наставников-волхвов, только длинные вислые усы, резко выделяющиеся на его смуглой физиономии. Непонятно было, эта смуглость присуща ему от рождения, или он слишком много времени проводил на солнце. Но даже если это так, то оно явно светило гораздо южнее озера Илмерь.

Твердислав был рутеном[160] из Кенугарда[161]. Ему уже минуло много лет, хотя по его наружности это не было слишком заметно. Морав слышал, как хоробры с огромным уважением говорили о кнесе Кенугарда Святославе, великом воителе-волкодлаке, который ходил походами на ромеев[162], и о том, что Твердислав был его дружинником. После смерти кнеса ему по какой-то причине пришлось покинуть родные земли и податься в северные края.

Именно Твердислав предложил Мораву первое и, пожалуй, главное испытание. От этой проверки способностей новичка зависело быть ему полноправным гридем, учеником хоробрых, или влачить жалкое существование слуги, отрока на побегушках, которого нужно обучать, как дитя малое, – с самого начала.

Перед Моравом Твердислав поставил семь одинаковых глиняных чаш, наполненных темной жидкостью. В шести из них была смертельный яд, и только в одной – безвредный напиток. Мораву наложили плотную повязку на глаза и предложили выбрать одну из чаш и выпить ее содержимое. Кроме Твердислава за этим действом с интересом наблюдало много хоробрых. Некоторые из них – отроки-слуги – с нетерпением и надеждой ждали, что новичок провалит испытание и заменит их на самых грязных работах.

Морав мысленно рассмеялся – для него эта задача не представляла большой сложности. Нюх у юноши, благодаря тому что Рогволд учил его на волхва-целителя, был настолько развит, что он мог определить состав почти любого зелья по запаху. И уж тем более для него не составило труда выбрать чашу с безвредным напитком, хотя для неопытного человека жидкость в чашах источала одинаково сильный аромат. Это было сделано специально, чтобы испытуемый не унюхал запах яда.

Во всех шести чашах находился страшный яд из растения, которое называлось водяная бешеница[163]. Его дух, едва пробивающийся через другие запахи, нельзя было спутать ни с каким другим. Он живо напомнил Мораву запах баркана[164] (или кароты, как называли это растение викинги), корнеплоды которого кривичи приносили в дар покойнику – клали их в лодью, перед тем как сжечь ее вместе с телом усопшего.

Морав почуял запах водяной бешеницы сразу. Не колеблясь ни единого мгновения, он решительно взял чашу с безвредным напитком и с видимым удовольствием выпил ее, потому что от волнения у него пересохло в горле. Да и как не волноваться, если юноша точно знал, что противоядие от водяной бешеницы знают очень немногие, даже самые искусные целители теряются при отравлении этим ядом.

«Значит, хоробры владеют секретом противоядия», – мельком подумал Морав. Ведь не могли же они спокойно наблюдать, как новичок умирает в страшных муках. Иначе гридей не напасешься – не так уж много людей можно было назвать волкодлаками. А научить человека оборотничеству практически невозможно. Сила из ничего не появится. Волкодлаком нужно родиться. Поэтому хоробры-наставники и рыщут по всем племенам, родственным русам, в поисках будущих вождей и военачальников, коими обычно становились их воспитанники.

Но это было только первое испытание, пожалуй, самое легкое. Потом Морава проверяли, как он ориентируется на слух, может ли ходить по горящим угольям и терпеть сильную боль, способен ли отбить летящую на него стрелу или дротик и, наконец, в состоянии ли он передвигаться в полной темноте по топкому болоту.

Твердь хоробрых-волкодлаков находилась в окружении гиблых болот. В эти места не забредал ни человек, ни какая-либо другая живая тварь, разве что болотники, спутники Лиха Одноглазого, повелителя топей. Они обладали даром быть невидимыми, их было много, и все разные: оржавники, обитающие в болотах, где добывали железную руду, вировники – те, что жили в вирах, самых гиблых и глубоких местах, багники, живущие в торфяных багнах, и совсем уж вредные анцыбалы, от которых иногда и заговоры не спасали.

В общем, выйти ночью в незнакомую болотистую местность мог только сумасшедший. Тем не менее Мораву пришлось прочувствовать на своей шкуре все «прелести» такой прогулки. Для этого еще один наставник, помоложе, чем Твердислав, которого звали Сигвид, несколько дней водил его по болотам (в том числе и ночью), чтобы Морав привык к ощущению постоянной смертельной опасности и больше полагался не на длинную жердь в руках, с помощью которой он нащупывал более-менее надежные тропки среди топей, а на внутренне видение.

Морав выдержал и это испытание с честью. Самым главным для него оказалось преодолеть страх перед болотной нечистью. Воображение юноши настолько живо нарисовало ему болотников, что иногда ему казалось, будто они идут по пятам. Сначала он оглядывался, из-за чего едва не угодил в виру, откуда не выбраться, а потом, что называется, закусил удила и плюнул на свои опасения.

После этого дело пошло гораздо лучше, и Морав вполне уверенно дошел до небольшого островка, где его уже ждал Сигвид. Правда, потом он узнал, что за ним все-таки следили опытные хоробры. Это их обостренное чутье юноши приняло за болотную нечисть. Они страховали Морава, ведь неопытного новичка вполне могла засосать трясина, чего нельзя было допустить ни в коем случае.

Со стороны реки, которая то пропадала среди болотистой местности, то снова появлялась, твердь хоробрых заметить было невозможно. Разве что по горящим очагам и кострам, да и то вряд ли, потому что дрова подбирались такие, что мало давали дыма, да и подсушивали их основательно. Дома, а точнее землянки, издали напоминающие небольшие холмики, были очень искусно замаскированы. На их крышах даже посадили небольшие деревца, а перед входом росли ели, за густыми ветвями которых рассмотреть дверь не было никакой возможности.

Морава поселили в общей землянке на десять человек. Все они были гриди, обучающиеся третий год, поэтому на новичка смотрели свысока, правда, работами отроков-слуг не нагружали. А обязанностей у неудачников хватало. Отроки заготавливали дрова, носили воду, занимались уборкой землянок и отхожих мест, и все это помимо учебы, которая для них не отменялась. Причем была она куда как жестче и напряженнее, нежели у тех волкодлаков, которые изначально обладали Силой и успешно прошли полагающиеся новичкам проверки на пригодность к дальнейшему обучению…

Мысленно отвлекшись от своего занятия, которое входило в совокупность способов выживания в любых условиях, Морав ощутил приступ удушья. Он преодолел его лишь огромным усилием воли. Когда его начали засыпать землей, он быстрым движением закрыл подолом рубахи лицо, устроив над головой с помощью рук шалашик. Он не знал, возбранялась эта маленькая хитрость или нет, но ему точно было известно, что в таком случае образуется воздушный пузырь, и если воздух расходовать по чуть-чуть, то под землей можно продержаться очень долго. К тому же Морав, благодаря сосредоточенности, которая сродни тому моменту, когда человек, уже почти бездыханный, но бессмертная душа еще не покинула его тело, дышал такими мизерными порциями, что будь он на поверхности земли, его признали бы умершим.

Справившись с удушьем, Морав неожиданно погрузился в странный мир видений. Он вдруг оказался в пространстве, где не было ни земли, ни неба. И уж тем более не было ямы, в которой он лежал, придавленный землей. Вокруг него летали, роились какие-то странные, бесформенные создания. Большей частью они не обращали внимания на Морава, который отчаянно пытался найти хоть какую-то точку опоры, но иногда существа подплывали (или подлетали) ближе, и тогда юноша начинал различать некое подобие тел.

Существа были разные: одни вполне приятные (по крайней мере, по ощущениям), а от других веяло злобой и кровожадными намерениями. У некоторых Морав даже заметил острые клыки, размером с добрый нож. Видимо, это были слуги Нави, от которой его отделяла тонкая полупрозрачная пленка. Он находился словно в большом рыбьем пузыре. Его стенки оказались податливыми, их можно было трогать рукой, но Морав только раз прикоснулся к этой пленке и сразу с испугом отдернул руку. Ему показалось, что она вмиг заледенела до локтя, а по телу пробежали мурашки.

На этот раз, чтобы рассеять наваждение, Мораву пришлось применить все свое умение. Сначала он мысленно попытался вернуться в прежнее состояние с помощью заговоров. Это почти получилось, но все равно какая-то неумолимая сила снова потянула его обратно, к границе с Навью. Тогда Морав начал читать молитву Сварогу, богу-кузнецу, творцу всего сущего, отцу Дажьбога, который был повелителем солнечного света:

– Свароже, ты творец мира явного – солнца, звезд и земли-матушки! В тебе сила творения великая сущая, коя в хозяевах Рода нашего проявляется. Ты есть начало всяким деяниям благим, что в сердцах рождаются, в уме созревают и в Яви плоды свои приносят… – Язык стал непослушным, и юноша прилагал большие усилия, чтобы слова не застревали в горле; он продолжал говорить, понимая, что в этом его спасение. – Спаси меня, великий боже, от вечной тьмы!

Эта фраза – крик истомленной души – далась ему с огромным трудом. Казалось, он не говорил, а выталкивал слова в вязкое месиво. Но едва последнее слово сорвалось с его уст, как он почувствовал огромное облегчение, а вслед за ним появился… солнечный свет!

Морава извлекли из его подземного узилища под одобрительный гул голосов. Возле ямы стояли хоробры-наставники и разглядывали его с интересом, как некую диковинку. Твердислав, отряхивая с одежды комья земли, бурчал:

– Старый я, жизнью умудрен, но ввел ты меня в большое заблуждение.

– Почему? – вяло спросил Морав, который в этот момент пытался разогнать кровь, чтобы она бежала по жилам гораздо быстрее.

– Так долго под землей еще никто не выдерживал! Я уже, грешным делом, подумал, что ты на меже, и поторопился достать тебя из ямы. А ты вон какой, как гибкая лоза по весне. Стоишь и только слегка гнешься. Других ноги не держат, на руках приходится уносить, а тут – поди ж ты… Мог бы и дольше держаться?

– Не знаю, – честно признался Морав. – Трудно. Наверное, смог бы…

– Это поначалу трудно, – «успокоил» его Твердислав. – Потом привыкнешь.

Он не стал расспрашивать наставника, как тот узнавал о его состоянии. Конечно же, погребенный в яме был под строгим контролем. Твердислав вплетал свое сознание в сознание испытуемого и постоянно проверял, как он себя чувствует. Это и Морав умел. Рогволд многому его научил…

Мораву очень хотелось проверить себя в учебном бою с одним из наставников; даже руки чесались, так ему хотелось поработать своим мечом. Но пока у него не было такой возможности – Твердислав гонял его до седьмого пота, вырабатывая нечеловеческую выносливость.

Когда Морав наблюдал поединки – а они проходили каждодневно, ближе к вечеру, – то ему казалось, что они проходят очень медленно, словно бойцы находились в полусонном состоянии. Их движения были скупы и размеренны, удары, хоть и отличались большой точностью, с виду не имели надлежащей силы, а защиты вообще не было никакой, потому как чаще всего поединщики не имели щитов, а из защитного снаряжения надевали лишь толстые кафтаны, плотно набитые овечьей шерстью.

Однажды он заикнулся Твердиславу о своем страстном желании, хотя и не надеялся на положительный результат, – наставник просьбы своих учеников обычно пропускал мимо ушей; наверное, считал ниже своего достоинства что-либо объяснять гридям. Есть порядок, и его нужно придерживаться – вот и весь сказ. Но на удивление Морава, на этот раз после некоторого размышления – рутен был тугодумом – он все же разъяснил своему ученику то, о чем тот понятия не имел, на несколько необычном примере.

Твердислав подвел его к деревянной стенке, на которой нарисовали разноцветные круги. Это было место, где упражнялись стрелки из лука. Все хоробры стреляли так, что дух захватывало. Иногда Мораву приходило на ум, что их стрелы заколдованы, потому как всегда летели точно в цель. Он тоже был отличным стрелком, но ему приходилось долго прицеливаться, а хоробры стреляли с виду небрежно, будто и не целились. Миг – и стрела торчит в центре разноцветного круга. А вторая вышибает первую и становится на ее место.

– Смотри сюда, – сказал Твердислав. – Видишь на стене тень от наших фигур?

– Вижу.

– Тогда попробуй коснуться рукой стены быстрее, чем туда дойдет твоя тень.

– Это невозможно!

– Хех… – коротко рассмеялся Твердислав. – Молодо-зелено. Учиться тебе еще нужно и учиться.

– Но я не понимаю…

– Что тут понимать? Все очень просто, – перебил юношу Твердислав, которому спорить было недосуг. – Всего лишь нужно на мгновение выйти из Яви оказаться у входа в Навь, где время течет по-иному, и тогда ты сможешь опередить не только собственную тень, но и врага, который уже наносит удар. Твои движения будут настолько быстры и незаметны, что он не успеет даже понять, как так получилось, что ты его опередил.

Объяснения Твердислава не удовлетворили юношу, оставили его в недоумении. Они начали постепенно рассеиваться, когда с ним стал заниматься старый волхв по имени Невзор.

– Человек состоит из семи тел… – Невзор с видимым удовольствием огладил свою длинную седую бороду, которой явно гордился; она была густой и пышной. – Первое – это твое истинное тело, которое ты можешь созерцать ежедневно. Второе витает над тобой на небольшой высоте. Оно невидимо, но иногда бывает осязаемо каким-то одним из органов чувств. Третье тело – хозяин твоих помыслов и чувств. Оно внутри тебя. Четвертое тело владеет твоим умом. Пятое тело – это мечтания, которые могут достигать самых дальних пределов. Шестое тело – это душа, которая покидает тело, когда оно отправляется в Навь. И седьмое тело – божественный дух, присущий каждому человеку. Да вот беда, не каждый может воспользоваться его всемогуществом.

Морав усиленно шевелил мозгами, но пока мало что понимал из речей почтенного старца.

– Чем отличаются хоробры от обычных людей? – продолжал Невзор. – Тем, что благодаря большим познаниям их разум обретает способность управлять временем[165], уходя на короткое время к границе Нави, а также влиять с помощью внушения на сознание других людей. Для хороброго высшего посвящения не составляет труда вовремя избежать любого нападения, даже из засады, тогда как он сам имеет возможность наносить врагам сокрушительные удары. Хоробры обладают способностью чувствовать даже приближение коварной стрелы, пущенной совершенно неожиданно, сзади или сбоку. В этот момент его затылок начинает наливаться тяжестью и холодеть, и он либо уклоняется от нее, либо останавливает стрелу, используя свое телесное совершенство.

Это уже было понятнее. Невзор пристально взглянул на юношу, увидел, что тот начал кое-что соображать, доброжелательно улыбнулся и молвил:

– Вот мы и займемся твоим усовершенствованием…

Постижение премудростей волхва оказалось занятием весьма многотрудным. Иногда Мораву помогало наитие, иногда ему приходило на ум, что он Хорт, и тогда ему на помощь приходил Велес (в это он искренне уверовал), временами его выручала способность к мыслевидению, но больше приходилось учить все назубок, часто не понимая смысла того, что постигал. Однако самое сложное началось, когда пришло время эти знания подтверждать в деле. В такие моменты Морав напрочь забывал свое первое имя и становился Хортом – молниеносным, жестоким и беспощадным к самому себе и окружающему его миру.

Собственного говоря, Хортом он начал считать себя едва не с первого дня пребывания в тверди хоробрых. Здесь все были волкодлаки, и он не мог быть среди них мирным домашним псом. Тяжкое учение не предполагало добрых отношений друг с другом – хотя бы потому, что каждый из гридей был личностью. И все они боролись за право получить высшее посвящение, что удавалось немногим.

Одним из самых сложных уроков было исчезновение и появление совсем в другом месте. Этому Морава-Хорта учил Тандри, самый мрачный и загадочный из хоробрых. Он всегда ходил в серых одеждах, на его круглом лике (словно окрашенном желтой глиной) с узкими глазами-щелками нельзя было уловить никаких чувств, хотя Морав и умел по выражению лица заглядывать в человеческие души. Неизвестно, какого он был роду-племени, но явно не славянин, не варяг и не рус. Говорили, будто он прибыл из какой-то далекой заморской страны, что для хоробрых не являлось чем-то необычным. И наставники, и гриди были из самых разных племен. Их объединяло только одно – то, что они были волкодлаками.

– Чтобы стать невидимым, – поучал Тандри, – нужно слиться с матерью сырой землей. Травы, цветы, деревья и кустарники – ее пышные волосы, каменные скалы – это кости, корни деревьев заменяют ей жилы, а ее кровь – это истекающая из нее живая вода. Мать сыра земля рождает земные существа, стонет от боли в бурю, улыбается под теплыми солнечными лучами и дарит всему живому невиданные красоты. Засыпает она студеной зимой и просыпается весной, ее обжигает засуха, но она возрождается от живительной влаги. Мать сыра земля всегда рядом с человеком. Она его кормилица и поилица, и к ее помощи, как к помощи матери, ты всегда можешь прибегнуть в трудные моменты своей жизни. Она укроет того, кто ее почитает и кто стремится стать ее частичкой. Если находишься в лесу – стань деревом, в горах – оборотись скалой, в степи – превратись в траву перекати-поле. Надо мысленно внушить противнику, что ты куст, дерево, камень или болотная кочка, а матерь сыра земля всегда выручит. Растворись в окружающей тебя сущности, вывернись наизнанку, и внешний мир превратится в мир внутренний и станет как рыбий студень, в котором любое движение влечет за собой перемещение всего окружающего. Только ты будешь двигаться гораздо быстрее и почти незаметно для человеческого глаза. А вот движения противника станут замедленными, словно он завяз в воображаемом студне. И ты сможешь или незаметно уйти, скрыться с его глаз, или нанести ему смертельный удар.

Легко сказать – стань деревом или скалой! Конечно, Морав мог отводить глаза, используя морок, но, конечно же, не в такой степени совершенства, как это делали лучшие из хоробрых.

– В нашем деле, – продолжал Тандри, – особое внимание нужно обратить на воинские заговоры и молитвы. Ты хорошо знаешь, судя по твоему прошлому, что заговорным словом можно отвести многие беды, в том числе и ратные. Вовремя и правильно сказанные заговоры сделают так, что стрелы минуют тебя и уйдут в чисто поле, а вражеские мечи, ножи и топоры станут смирными и вреда тебе не причинят. Вот только тело человеческое все же не железо и не камень. Твои заговоры могут столкнуться с вражескими, более сильными, и тогда тебя сможет защитить только твоя сила и отменная боевая выучка. Некоторые колдуны утверждают обратное, что можно сделать человека неуязвимым с помощью волшбы, но это глупости. Возможно, так было в древние времена, но нынче все изменилось. Чтобы вострая сталь в бою вертелась кругом, как жернова мельницы, но тела твоего не трогала, нужно его сделать неуязвимым. Для обычного человека это очень трудно, даже запредельно трудно, но только не для волкодлака.

Что бы ни говорил Тандри, но для Морава обучение на неуязвимость стало причиной многих бессонных ночей, когда трудно было найти участок на теле, который не отзывался болью. Сначала его стегали везде, где только можно, тоненькими прутиками, затем начали охаживать более толстыми вицами и в конечном итоге стали избивать палками. Благодаря тому, что Морав-Хорт входил в состояние бесчувствия, чему научил его Рогволд, во время избиений он почти не ощущал ударов (что еще больше заводило старших гридей, которым хотелось, чтобы он охал и ахал или хотя бы морщился). Но ближе к вечеру его тело превращалось в сплошную боль, от которой в какой-то мере спасали мази, составленные по рецептам Рогволда.

Лишь спустя год Морав почувствовал, что может спокойно держать любой, самый сильный, удар, после которого не появлялись даже синяки. Его тело словно оделось в броню из железных мышц. И все это время юношу мучил один вопрос: когда же его допустят на ристалище, чтобы он мог сразиться с наставниками хоробрых? Мораву казалось, что он превосходно владеет мечом (собственно говоря, так оно и было) и ему нужно испытать себя в поединках с сильнейшими. Но пока Морав-Хорт довольствовался учебными боями с младшими гридями затупленными мечами и топорами.

Владению оружием гридей обучал сам Редвальд. Все с почтением величали его хёвдингом[166], и он был первым помощником главного из хоробрых, ярла[167], которого звали Торгард. Редвальд уже был в годах, но его широкоплечая фигура дышала потрясающей мощью, которую Морав-Хорт чувствовал на расстоянии, а пальцы рук Торгарда были просто железными. Он свободно, без особого напряга, мог выдавить сок из толстой ветки. Обычно Торгард никогда не принимал участия в обучении новобранцев и лишь иногда устраивал для них показательные бои все с тем же Редвальдом.

Удивительное зрелище! Движения Торгарда и Редвальда были скупы и расчетливы; иногда создавалось впечатление, что они опоены сонным зельем, настолько замедленным казалось их топтание в кругу, посыпанном речным песком. Зато удары наносились настолько молниеносно, что за ними нельзя было уследить обычным, не колдовским взглядом, которым, конечно же, владели все гриди-волкодлаки. Но даже они временами не до конца улавливали суть происходящего. Удар – защита, удар – защита, удар… и кто-то из поединщиков объявлял себя раненым или убитым, потому как при ближайшем рассмотрении разящий выпад миновал защиту. Ярл и хёвдинг сражались по-настоящему, боевыми мечами или топорами, но надевали учебное защитное снаряжение, которое было гораздо тяжелее и надежнее того, что применялось в сражении.

– Сеча может длиться от зари до зари, а иногда не прекращается и ночью, – поучал Редвальд. – Для этого нужна не только сила и отменная выучка, но и умение вести долгий бой. В сражении нельзя делать ни единого лишнего движения. Каждый удар мечом или топором должен быть разящим, притом с наименьшей затратой мощи. Сеча – это не дружеское ристалище, где можно показывать свою удаль и разные хитрости, отнимающие много сил. Такой поединок заканчивается быстро, и не очень важно, кто победил. Когда хорошо обученный воин скуп в движениях, у недруга создается впечатление, что он медлителен, и его легко поразить. Из-за этого противник выбирает неправильный способ боя и получает неожиданный смертельный удар.

Но особенно любимым учителем Морава был хоробрый из племени древлян, которого звали Мал. Земли этого непокорное племя были завоеваны кнесем Кенугарда, и Малу пришлось искать счастья на чужбине. Он был коренаст, широколиц, лохмат, как лесной дух, и весь покрыт шрамами. Это же в каких битвах довелось ему побывать, учитывая, что Мал – неуязвимый волкодлак? – удивлялся Морав.

Тем не менее немного страшноватый с виду Мал был добряком и не придерживался аскетического образа жизни остальных наставников хоробрых. Его нередко можно было видеть навеселе, а ел он всегда за двоих, хотя на нем это и не сказывалось.

– А вот когда поголодаешь дней десять, вот тогда и поймешь, что боги дали человеку еду для того, чтобы он не чувствовал себя несчастным в этом мире, – говаривал Мал. – Это служители нового бога, которому поклоняются ромеи, укрощают плоть до такой степени, что человек становится как призрак. Что толку с такого дохляка в бою?

Однажды он подарил Мораву, к которому почему-то особо благоволил, ожерелье-амулет из засушенных клубеньков какого-то неизвестного юноше растения.

– Носи его всегда на себе, и когда-нибудь вспомнишь мою доброту… – Мал широко улыбнулся своим щербатым ртом.

– Что это? – спросил Морав.

– Травка эта растет только в моих родных краях. Ученые люди называют ее «кокуй», а мы просто – любкой[168]. Когда придется очень туго – долго не будет ни еды, ни питья, – съешь три клубенька. Сил у тебя сразу прибавится, и про жажду забудешь. Эти клубеньки дорогого стоят. Половецкая орда приходила в наши края не только для того, чтобы просто пограбить и увести людей в полон, но и за этими клубеньками. Ромеи ценят их на вес золота.

Мал учил, как выживать в любых условиях.

– Иногда все наши заговоры не помогут, и все то, что знают хоробры, окажется бессильным против воли богов, которые нередко позволяют себе жестокие шутки над теми, кто много о себе мнит. Вот тогда и пригодятся знания, которые я дам тебе, а ты уж постарайся, не подведи меня, запомни все.

Он уселся поудобнее и продолжил:

– Военное искусство состоит из знания многих важных тайн. Главное, научиться их правильно использовать. Как подкрасться к стану врага незаметно, не распугав при этом птиц и зверей, которые могут тебя выдать? Нужно знать секреты их поведения. Как спрятаться в камышах и долго лежать там, не выдавая себя ни единым движением, если над тобой висит облако кусачей мошкары? Надо натереться настоями некоторых травок или мокрой глиной, и мошка облетит тебя десятой дорогой, а твои преследователи распухнут от ее укусов и уберутся прочь. Как перебраться через болото, не имея в руках длинной жерди, чтобы прощупывать перед собой дорожку, и не утонуть в трясине? Как в поле лечить раны, когда под рукой нет целебного зелья, как утолять голод и жажду, когда нет ни еды, ни воды, как правильно маскироваться? Все, чему научил тебя Тандри, – это хорошо, даже превосходно. Но только в том случае, когда ты полон сил, без которых не навести на врага морок. А если ты ранен и ослаб, вот тут и пригодится искусство выживания безо всяких колдовских штучек.

Мал показывал, как отпирать замки без ключей, как переправляться через реку на камышовой циновке, как брать голыми руками раскаленное железо и при этом не обжечься, как можно долго находиться на дне реки, как вылезать из прочно завязанных мешков и как вводить себя в состояние «вихря», не пользуясь знаниями хоробрых. Это было наиболее сложно, ведь Мораву приходилось уподобляться беспристрастному чучелу, которое стоит на огороде с руками-вениками в самом центре стального вихря. В таком состоянии время настолько уплотнялось, что движения Морава становились совсем малозаметными, а потому непостижимыми для врагов. При этом не нужны были никакие заговоры, а тем более – морок, на поддержание которого уходило много сил.

И все бы хорошо, но после занятий Мала не выдерживала одежда. Из «вихря», когда приходилось сражаться с десятком младших гридей, Морав выходил оборванцем, в ужасных лохмотья, и старшие гриди хохотали до упаду, глядя на то, как он пытается прикрыть срам остатками штанов. Пришлось ему приобрести широкие шаровары и просторную рубаху, чтобы они не стесняли движений и чтобы не латать старую одежду. Для таких случаев была лавка, но там приходилось платить звонкой монетой. Хорошо, что Рогволд на прощание дал Мораву кожаный мешочек с серебром. Видимо, он знал порядки в тверди.

– Не нужно бояться смерти, – поучал древлянин. – Страшись бесславного конца – трусости и предательства. Ежели будешь убит в бою с врагами Рода, то вознесешься в Ирий, на радость пращурам своим, а если струсишь или предашь, то в мире ином будешь робичичем. И запомни накрепко – мертвые сраму не имут!

Не менее сложно было без колдовского видения поразить подкрадывающегося врага. Поздним вечером Мал усаживал Морава на землю, и он должен был смотреть вдоль высокого плетня таким образом, чтобы видеть обе его стороны по отдельности левым и правым глазом. Затем правый глаз древлянин закрывал плотной повязкой, а с левой стороны плетня зажигал костер, чтобы ослепить левый глаз. Надо было не только почуять человека, который подкрадывался к Мораву из темноты, с правой стороны, но еще и отразить его удар, при этом определив каким оружием он наносится. Пришлось научиться одинаково владеть обеими руками, и со временем Морав мог сражаться уже двумя мечами.

Воспоминания о родном городище постепенно заволакивала дымка, и иногда Мораву казалось, что в тверди хоробрых он провел всю свою сознательную жизнь. Да и времени на воспоминания у него почти не оставалось, тут бы побыстрее упасть на постель и уснуть ненадолго, потому как занятия начинались, едва проклевывался рассвет, а заканчивались ночью.

Так в многотрудной учебе и многочисленных заботах летели дни, недели, месяцы и годы…

Впервые за то время, что он провел в тверди хоробрых, Морав почувствовал неуверенность и даже страх. Ведь ему предстояло драться против трех вооруженных, хорошо обученных гридей голыми руками. К тому же у них были мечи и щиты, а их тела защищали кольчуги. Конечно, приемами борьбы и кулачного боя он владел великолепно. Искусству самозащиты его обучал сам Твердислав, который по этой части был лучшим среди наставников хоробрых. Но бороться с рутеном было все равно что пытаться сдвинуть с места тяжеленный валун или вырвать с корнем молодой дубок.

Тем не менее на исходе третьего года учебы Морав стал оказывать Твердиславу упорное сопротивление, и случалось, что даже выходил победителем из схватки. Он больше брал хитростью и скоростью движений, нежели силой, хотя и силу он уже приобрел немалую. Но она не шла ни в какое сравнение с мощью рутена. Мало того, во время учебных поединков запрещалось применять волшбу для перехода из Яви в пограничное пространство Нави, что для Морава стало обыденностью. В конечном итоге волхв Невзор научил его, как «опережать» собственную тень, что давалось не всем гридям.

Поединками «один против трех» руководил Твердислав, который обожал эту молодецкую забаву. Но посмотреть на увлекательное зрелище собрались почти все наставники и часть гридей, не занятых другими делами. Выдержавший с честью эту схватку удостаивался поединка с самим Редвальдом, а уж скрестить мечи с Торгардом вообще было мечтой любого гридя-ученика. Этой чести он удостаивал только самых сильных и наиболее обученных волкодлаков.

За три года на памяти Морава был только один такой случай. Гридь из рутенов, которого звали Святополк, обладал невероятной силой. Он дрался с Торгардом, причем с раннего утра и до полудня, но никто из них не мог похвастаться победой. В конечном итоге вмешался Твердислав, который почему-то недолюбливал Святополка, и прекратил бой. Похоже, этим поступком он спас авторитет Торгарда, который с трудом выдерживал натиск рутена. Как потом Морав узнал, Святополк был сыном кнеса из Кенугарда. По словам наставников, Святополк хотел вернуть в Кенугард старую веру, изгнав священников-ромеев. Удалось ему это или нет, Мораву не было известно.

Перед боем все четверо поединщиков прежде всего принесли требу главному идолу хоробрых – медведю. Огромное изваяние лесного хозяина стояло в капище, расположенном в глубине острова, на невысоком, поросшем густым лесом холме. Медведь был священным зверем Велеса, покровителя волкодлаков. Впрочем, все названия лесного хозяина – медведь, бурый, бер – не были его истинным именем. Оно, как и второе имя любого из волкодлаков, было тайным, и знали его только волхвы высшего посвящения.

Медведь был вытесан из толстенного дубового ствола. Идол стоял на задних лапах, а в одной из передних держал огромную палицу. На животе зверя была вырезана волчья голова, а на спине начертано рунами слово «вук» (волк). Идол представлял самого Велеса. Треба медведю представляла собой пчелиные соты и кровь дикого кабана, которые водились в камышах и служили хорошим подспорьем в питании гридей. Но для того чтобы добыть дичину, приходилось здорово постараться.

На острове крупных зверей не осталось – он был небольших размеров, – в плавнях водились только утки, гуси, кулики и другая птичья мелюзга, а гридям хотелось чего-нибудь посущественней. Рыбы в реке, огибающей остров, было много. В ней водились щука, окунь, судак, сом, лещ, налим, язь, плотва, но к рыбьему мясу большинство волкодлаков не испытывали пристрастия. Оно не восполняло сил, которые гриди растрачивали каждый день во время обучения разным колдовским премудростям.

Бой сразу же начался в вихревом темпе. Гриди относились к Мораву настороженно, как бы не считая его своим, – скорее всего, из-за некоторой его отчужденности и больших успехов в обучении, – поэтому стремились достать любимчика наставников любой ценой.

– Гой! Гой! – поддерживали зрители сражающихся.

Но Морав ничего не слышал; ему было не до того. Он сразу понял замысел своих соперников; они хотели окружить его, зажать щитами и нанести легкое ранение в ногу или руку. Тяжелая, а в особенности смертельная рана считалась позором, и нанесшего опасный удар волкодлака могли не только изгнать из гридей, но даже казнить. Этот проступок мог означать только то, что он ничему не научился и поддался боевому сумасшествию – как берсерк. Хоробры отличались от берсерков тем, что могли владеть своими чувствами в любой ситуации, как ульфхеднары викингов.

Выбрав момент, Морав присел, затем крутанулся, как юла, взмыл в воздух и невероятным по мощи прыжком с переворотом перепрыгнул через головы своих соперников. Хитрость оказалась настолько неожиданной, что они на мгновение растерялись. Этого для Морава оказалось вполне достаточно.

Он нанес всего три молниеносных удара, от которых невозможно было защититься, и все трое гридей оказались на земле. Конечно, бил он вполсилы, иначе его соперники отправились бы к предкам вместе с дымом погребальных костров. Каждый удар волкодлака должен нести смерть; так его обучали. Наиболее уязвимых точек на теле человека было немного, но Морав мог найти их даже ночью, в полной темноте, или с закрытыми глазами, так как и в этом состоянии он был способен видеть призрачную фигуру противника. В бою некогда раздумывать и каждый удар должен поражать цель совершенно бессознательно.

Одобрительные крики гридей и дружеские похлопывания по спине ручищей Твердислава, от которых подгибались колени, были для Морава лучшей наградой, несмотря на то что к ужину его ждал аппетитный кабаний окорок, зажаренный на угольях, – большая щедрость ярла в качестве поощрения особо отличившихся гридей, постоянно голодных из-за больших нагрузок, – и рог, полный выдержанной сурицы. Он поискал глазами Редвальда и увидел, что хёвдинг с удовлетворением кивнул, широко улыбнулся, приложил ладонь правой руки к груди, а затем, сжав ее в кулак, резко выбросил вперед в направлении Морава. Это был вызов. Есть! Следующий бой он проведет с Редвальдом!

Осчастливленный Морав-Хорт глубоко вдохнул свежий весенний воздух и посмотрел на небо. Светлые облака вились странными кольцами и неподвижно зависли над твердью хоробрых. Казалось, что их держит какая-то неведомая сила, хотя дул ветер и река покрылась рябью мелких волн. И в этот момент ему в голову неожиданно пришла мысль, которая давно его не посещала. Долг! Он должен вернуть долг! Но кому вернуть и что он собой представляет?

На этот вопрос ответа не было…

Середина лета в Варяжском море считалась наиболее прибыльной для пиратствующих варягов. Купеческие струги и другие вместительные суда большей частью плыли в сопровождении боевых лодий, но иногда какой-нибудь прижимистый купчина рисковал отправиться в дальнее странствие за богатым кушем без надлежащей охраны, надеясь на свою удачу. Ведь охране нужно платить, притом немалые деньги, что при плохой гостьбе могло оказаться для купца разорительным.

Даже богатая выручка от продажи заморских товаров, купленных на торжище данов в Слисторпе, не покрывала всех расходов, и получалось, что год прожит зря, ведь обернуться два раза туда и обратно редко кому удавалось. Гостьба требовала много времени, да и в пути приходилось задерживаться: то шторм нагрянет, то ветер дует с носа, и судно еле-еле ползет (на веслах при противном ветре далеко не уйдешь), или впередсмотрящий заметит на горизонте корабли варягов, и тогда нужно брать курс на берег и быстро прятаться в какой-нибудь укромной бухточке.

Купеческая лодия из Хольмгарда резво кроила мелкую волну Варяжского моря. Дул свежий попутный ветер и расслабившиеся гребцы играли в кости, весело балагуря, или просто дремали. Лишь купца снедала тревога. Он устроился рядом с впередсмотрящим на большой осмоленной бочке, непроницаемой для влаги, в которой лежали ценные меха, и рыскал глазами по горизонту, словно пытаясь определить, откуда ему ждать беды.

А тревожиться ему было отчего. Весной он успешно сторговался в Слисторпе, получив солидную прибыль и от своих товаров, и от чужеземных, проданных оптом низовским купцам Хольмгарда. Можно было выторговать денег и побольше, но он торопился сделать еще один рейс, в этот раз на остров Готланд, который принадлежал свеям. Там располагалось торжище, которое называлось Готский двор. Оно было менее оживленным, нежели Слисторп в землях данов, да и цены там на товары купцов из Хольмгарда были ниже, тем не менее гостьба со свеями считалась выгодной. И самое главное: Готланд находился ближе, чем Слисторп, и не нужно было перетаскивать товар и судно волоком.

И все бы хорошо, однако в последний час до купца (его звали Чурило) дошли нехорошие слухи, что в Варяжском море лютуют морские разбойники. Весной варяги отправились, как обычно, в земли франков, но, получив достойный отпор, вернулись домой несолоно хлебавши. А поскольку запастись на зиму продовольствием для них было необходимо, варяги, как голодные волки, начали грабить прибрежные племена Варяжского моря и потрошить всех купцов, встречающихся им на пути.

Конечно, морские разбойники не были диковинкой в Варяжском море, и Чуриле приходилось с ними встречаться, но тогда у него под рукой имелись две лодьи новгородских воинов, которые отбили нападение. А в этом году Чурило поскупился, не нанял охрану, понадеявшись на свою удачливость. И, как оказалось, зря. Не вовремя. Несколько пиратских кораблей не представляли большой опасности – море большое, путей в нем много, поэтому встреча с морскими разбойниками прежде была редкостью. Да и нападали варяги в основном на поселения у побережья. Но когда драккаров десятки и они бороздят Варяжское море во всех направления, вот тут-то и призадумаешься.

Кроме купца и гребцов (все они были хорошо вооружены и могли сражаться не хуже дружинников) на лодье находился еще и пассажир. Он подошел к Чуриле на пристани Хольмгарда, когда уже заканчивалась погрузка товаров, и попросил доставить его в прибрежную твердь, хорошо знакомую купцу. Ему уже случалось воспользоваться гостеприимством русов, оставившим у него приятные воспоминания.

Но уж больно странно выглядел проситель. Одетый во все черное, как монах ромеев, он смотрелся чересчур суровым – несмотря на молодость, улыбка на его лице, казалось, никогда не появлялась. Строгие глаза молодого человека заглядывали прямо в душу, и Чурило даже несколько оробел. Высокий, статный, широкоплечий молодец с тонкой талией, подпоясанный кожаным боевым поясом с приклепанными к нему железными пластинами, несомненно принадлежал к воинскому сословию. Он был вооружен мечом, на плече у него висела небольшая сумка, а в руках молодой человек держал дубовый посох с бронзовым навершием в виде волчьей головы и небольшой просмоленный мешок.

Какое-то время Чурило колебался с принятием решения, хотя он предложил купцу хорошую цену за место в лодье и выразительно тряхнул перед ним кожаным мешочком, из которого послышался звон серебряных монет. Но купец хорошо знал, что не стоит пускать волка ночевать вместе с овцами в одной кошаре. Кто знает, что у него на уме? А ну как это лазутчик из ватаги ушкуйников[169], которые озорничали в основном по рекам, но уже начали поглядывать и на Варяжское море.

Тут купец оторвался от созерцания одежды молодого человека, посмотрел на его длинные волосы, завязанные на темени в узел и перехваченные кожаной лентой, – и обомлел. Перед ним стоял оборотень! Как Чуриле этого не знать, если у него в роду были волкодлаки, да и ему ведунья нагадала судьбу перевертыша. Но спасибо посаднику Добрыне, который обратил в новую, ромейскую веру жителей Хольмгарда – Нового Города. Иногда приходилось Добрыне крестить неразумных людишек даже огнем и мечом, когда восстали волхвы во главе со жрецом Богомилом, которого прозвали Соловей. А как без этого, народ темный… Зато после крещения Чурило и думать забыл о мрачных пророчествах старой карги, успокоился душой.

Купец понял, что отказать молодому человеку невозможно. Горе тому, кто попытается стать поперек дороги волкодлаку. Тут и новая вера не поможет. Не все новгородцы смирились с насилием и стали носить крест, старые боги все еще имели большую силу, поэтому стоит ли с ними ссориться? Так Морав-Хорт попал на лодью купца Чурилы. Она была гораздо вместительнее и больше по размерам, нежели воинские корабли, но при этом шла ходко и могла быстро менять курс.

Теперь Морав мог с полным правом носить тайное имя Хорт. Собственно говоря, мысленно он так себя и называл. Морав начал постепенно таять в тумане прожитых лет, исчезать, как утренняя роса, постепенно уходил вместе с отрочеством в небытие. Ему предстояло учиться в тверди хоробрых еще год, но после того, как он наравне сражался с хёвдингом Редвальдом и ярлом Торгардом, делать ему там стало нечего. Познания Хорта в целительстве и волшбе, приобретенные им благодаря учебе у Рогволда, были настолько обширны, что наставники волкодлаков не могли дать ему больше того, что он умел и знал. За исключением военного дела, но и здесь он был на высоте.

В нем вдруг проснулось Нечто, о котором он не имел понятия до того, как попал в твердь хоробрых. Морав-Хорт знал о своей Силе, но она приходила ему на помощь редко, лишь в моменты большого душевного подъема, пробиваясь, как родниковый ключ сквозь затвердевшую земляную корку. А тут некая неведомая мощь, разбуженная наставниками, неожиданно вошла в его плоть и кровь, и юноша боялся даже мысленно измерить ее пределы и возможности.

Он сидел на корме и вспоминал. С Редвальдом он дрался, применяя волшбу. Собственно, как и хёвдинг. Так они договорились. И Морав знал причину несколько странного решения Редвальда: наверное, он почувствовал, что в обычном бою ему не победить молодого гридя, что могло сказаться на его престиже. Но хёвдингу и волшба не помогла. В Хорта словно вселился сам Велес. Оба сражались на пределе своих возможностей, нередко уходя на границу Нави, и звон их мечей, казалось, достигал даже Ирия. Возле ристалище собрались все насельники тверди – все до единого. Такой бой пропустить было просто невозможно.

Морав-Хорт дрался исступленно; временами он стелился по земле, как трава-вьюнок, а иногда взмывал высоко в воздух и наносил такой мощный удар, что раскалывал щит соперника, и Редвальду приходилось несколько раз брать новый. Зато Хорт, совсем разгорячившись, и вовсе отбросил щит в сторону, чтобы он не мешал свободе движений. Морав не берег силы, потому как откуда-то точно знал, что бой продлится недолго.

Так оно и вышло – Редвальд в конечном итоге сдался. Не зря Рогволд много раз говорил своему ученику, что тот обладает бесценным даром предвидения, который нужно развивать, но Морав обычно отмахивался – пустое; он не собирается быть ведуном. Хёвдинг пропустил несколько ударов, которые могли считаться легкими ранениями, не будь на поединщиках прочных стальных панцирей, и понял, что еще немного – и Морав сделает очередной выпад, который окажется последним, решающим. Поэтому после очередного своего провала, Редвальд отсалютовал юному гридю мечом, тем самым прекратив бой, и милостиво похлопал его по плечу: мол, неплохо дерешься.

Зрители устроили веселый гвалт – уж они-то собаку съели в поединках и видели, что хёвдинг сплоховал, как это ни удивительно, – лишь Торгард нахмурился и неторопливо удалился, задумчиво покусывая длинный ус. Теперь у него не было иного выбора, как самому сразиться с юным гридем, который оказался чересчур крепким орешком.

Бой с Торгардом был совсем другим. Ярл строго-настрого приказал Мораву-Хорту забыть про боевую магию и сражаться как сражаются обычные воины. Видимо, он сообразил, что юнец в волшбе превосходит Редвальда, поэтому хёвдинг и прекратил поединок раньше времени. Торгард надеялся на свой богатый боевой опыт и великолепную выучку, которая приходит только с годами. Шрамы на его теле были как следы от удара вицей, которой наставник наказывал нерадивого ученика, и напоминали Торгарду, где, когда и как он сплоховал.

Мораву пришлось очень туго. Он долго подлаживался под ярла, пытаясь определить, куда тот нацелился, но разгадать маневры Торгарда было трудно, а бил он как молния – неуловимо быстро, разяще. Только потрясающая реакция и гибкое тело до поры до времени спасали юношу. Они долго топтались почти на месте, пожирая друг друга взглядами, и огромное напряжение, сгустившееся над ристалищем, как грозовая туча, заставило умолкнуть даже самых болтливых гридей. Все смотрели на потрясающий воображение поединок, открыв рты – от изумления, восхищения и невольного страха. Казалось, что еще немного – и раздастся рев Велеса, который явится в образе медведя, чтобы лично присутствовать на столь замечательном зрелище.

И в какой-то неуловимый момент Морава-Хорта прорвало. Ему показалось, что его грудь раскрылась, порвав панцирь, и на свободу вырвалось Нечто – страшное, кровожадное, беспощадное и стремительное, как сам бог войны и грома Перун. Морав вдруг почувствовал огромное облегчение, словно сбросил с плеч тяжелые железные цепи. Его движения стали мягкими, вкрадчивыми, как у рыси, а удары приобрели потрясающую воображение точность и силу. Хорт, угнездившийся в его голове, с легким презрением наблюдал за Торгардом; он был уверен, что при надобности может убить его в любой момент.

Ярл и впрямь был чересчур опытным бойцом, чтобы не заметить разительной перемены в юноше. Он пристально заглянул ему в глаза – и все понял. Понял – и похолодел. В его длинной жизни волкодлака и воина он лишь раз встречался с человеком, который смотрел на него так, как юный гридь. Этот человек-зверь наворотил возле себя кучу трупов, и главное, со стороны создавалось впечатление, будто он не сражается, а косит траву, как пахарь – неторопливо и размеренно, укладывая ее ровными валками. Тогда Торгарда спасло лишь то, что прибежали на подмогу дружинники посадника из Хольмгарда, и он затерялся в толпе, как гриб-опенок, растущий на поваленной бурей лесине среди множества себе подобных.

Ярл повторил жест Редвальда – отсалютовал мечом и молча удалился. Гриди не знали, что им делать, – приветствовать Морава громкими криками или потихоньку разойтись, что они в конечном итоге и сделали. А вечером Торгард позвал юношу на доверительную беседу (чего с ним ранее никогда не случалось). Именно тогда он и рассказал Мораву о встрече с человеком-зверем, и предостерег юного гридя от проявлений этой сущности. А затем предложил ему отправиться домой, ибо учить его было уже нечему…

Казалось, что драккар родила морская пучина. Видимо, он таился в какой-нибудь бухточке в ожидании пиратского приза – одинокого купеческого судна. И удача не изменила стирэсману – кормчему, капитану драккара. При виде купеческой посудины, скипрейд – команда драккара – ликующе возопив на разные голоса, начала быстро облачаться в защитное снаряжение, а мангеры (гребцы) налегли на весла, потому что поднимать парус не было смысла, так как корабль морских разбойников шел наперерез курсу лодьи, которая прижималась поближе к берегу. К тому же на веслах при абордаже гораздо удобнее маневрировать, нежели под тяжелым и громоздким парусом, для управления которым во время схватки не хватало рук.

Судя по белому флагу с нарисованным на нем черным вороном, трепетавшему на верхушке мачты драккара, это были норги – самые жестокие, воинственные, выносливые и жадные из всех пиратов Варяжского моря, которое они называли Эйстрасальт – «Более Восточное Море». Именно норгов франки и англосаксы наименовали норманнами – «северными людьми», – когда те пришли в их земли. Видимо, стирэсман отбился от своего лейданга[170] для одиночной охоты на купеческие корабли, что всегда было большим риском на этом участке побережья Варяжского, потому как проживающие здесь русы вряд ли могли считаться легкой добычей. Но, похоже, расчет был на проходящие мимо территории русов купеческие суда других племен. А на мачте купеческой лодьи как раз и развевался флаг Хольмгарда – бело-синее полотнище с нарисованными на нем двумя медведями и четырьмя серебряными рыбами под ними.

Первым заметил корабль варягов Чурило. Его как обухом хватило по голове; он побелел, словно полотно, и непослушной рукой перекрестился.

– Свят, свят… Осподи, за что?! – Это был даже не стон, а крик души купчины.

Но затем он все-таки собрался и зычно рявкнул, обращаясь к кормчему Гостяте:

– Поворачивай в открытое море! Варяги!

– Не успеем… – пробасил Гостята. – Ветер дует с борта. Пока спустим парус и возьмемся за весла, варяги насядут на нас как коршуны. Робяты, готовьтесь к отпору! – приказал он гребцам.

Без лишнего шума и толкотни гребцы вооружились и сняли щиты, которые до этого были подвешены снаружи на бортах лодьи. Они были больше обычных щитов и тяжелее тех, что применялись дружинниками на суше. Ведь их на себе не носить, к тому же такие щиты закрывали почти все тело от вражеских стрел. Видимо, гребцам не раз приходилось участвовать в морских сражениях, потому что действовали они предельно слаженно, каждый знал свою позицию, а когда варяги приблизились на расстояние выстрела, их встретил рой стрел.

Стрелы не нанесли большого урона варягам; они мигом спрятались за дощатым настилом, превратив его в один широкий и длинный щит. Настил лежал на дне драккара, предохраняя ноги от забортной воды, которую морские волны щедро плескали на низкие борта корабля.

– Басурмане… – проворчал Гостята, взвешивая в руке увесистую булаву, головка которой были утыкана железными шипами. – Что ж, приходите, гости незваные…

Морав понимал, что устоять против варягов – их было гораздо больше, нежели гребцов, – команда лодьи вряд ли сможет. Поднаторевшие в набегах и морском разбое, норги не знали себе равных в абордажном бою. Даже русам приходилось туго, когда они встречались с ними на поле брани. Наверное, такие же соображения бродили в головах Гостяты и его команды. Тем не менее у гребцов даже мысли не возникло запросить пощады и сдаться без боя. Это значило стать рабом, собакой, посаженной на цепь. Чего свободолюбивая душа жителей Хольмгарда вынести не могла. Мертвые сраму не имут…

Драккар на полном ходу ударил бортом в крутой бок лодьи. Гребцы попытались оттолкнуть его длинными жердями, однако норги сноровисто метнули абордажные крюки, и спустя считаные мгновения оба судна представляли собой единое поле боя. Какое-то время сражение шло без особого перевеса с одной и другой стороны: гребцы стреляли из луков и бросали камни, которые были опасней стрел, однако варягов было больше, и вскоре часть их перебралась на лодью, где закипела жестокая сеча. Гребцы сражались отчаянно; видно было, что к оружию они привыкли сызмала, поэтому дрались умело и довольно хладнокровно, но бешеный натиск норгов, которые в ярости выли и рычали, как дикие звери, мало кому удавалось сдержать.

Постепенно они начали поддавливать, и гребцы стали отступать к мачте, где защиту держали Чурило и Гостята. Купец ловко орудовал мечом, несмотря на некоторую тучность и на то, что был далеко не молод; видимо, храбрость ему удваивало отчаяние от мысли, что он может потерять ценный товар и понести большие убытки. Что касается возможности пленения, то Чурило на этот счет не особо волновался. Он был уверен, что его обязательно выкупят. Купцы из Хольмгарда всегда были дорогим призом для варягов. Обычно их никогда не убивали и не продавали за бесценок на невольничьем рынке франков.

Что касается Гостяты, то варяги сначала было сунулись к нему, но затем в страхе отступили. Кормчий ревел словно медведь, а его булава разбивала вдребезги щиты и колола шлемы, как орехи. Поэтому Чуриле легче было управляться со своими противниками, так как кормчий прикрывал ему спину.

Неожиданно раздался страшный, нечеловеческий крик, который заглушил шум боя, и на драккар обрушился настоящий ураган. Варягам показалось, что на корабль напал сам волк Фенрир, отпрыск бога огня Локи и великанши Ангрбоды, потому что его белую шкуру нельзя было спутать ни с какой другой. А то, что под ней скрывался человек, это ничего не значило. Боги могли принимать любой облик.

Чудище с волчьей шкурой на плечах выло и рычало, а его разящий меч не знал промаха. Против страшилища не было защиты. Нужно отдать должное варягам – сначала они сильно испугались, но затем испуг быстро прошел, и они дружно набросились на человека-волка.

– Это ульфхеднар! – раздался чей-то вопль.

Варяги немного воспрянули духом: ульфхеднар хоть и волкоголовый, но все же человек, однако знание того, что перед ними не один из богов-асов, а то и сам Фенрир в человеческом облике, не добавило им мужества. Воин в белой волчьей шкуре не имел ни защитного снаряжения, ни щита, но движения волкоголового были неуловимо быстры, и поразить его было невозможно. Иногда казалось, что он раздваивался, настолько молниеносными были его передвижения. И все это на весьма ограниченном пространстве – от одного борта драккара до другого!

Человек-волк не только рубил и колол мечом. Иногда он стремительно сближался с каким-нибудь норгом, и рукой, свободной от оружия, вырывал ему горло. Какое-то время варяг держался на ногах, и фонтан крови щедро поливал сражающихся. Это было необычно, дико и страшно. При этом ульфхеднар (если все-таки это не был бог в его обличье) дико завывал, а глаза боевого мага горели, как у самого настоящего волка.

Морав сражался, не помня себя. Впервые Нечто пришло к нему во время настоящего боя. Упоение кровавой битвой ударило ему в голову, но не лишило тех способностей, которые он получил в тверди хоробрых. Морав-Хорт постоянно уходил на границу Нави, чтобы избежать ударов. Все это получалось у него без особых усилий, само собой. Только запредельная жестокость, которая раньше ему претила, пожирала его изнутри, вызывая невольное сопротивление разума.

Однако он ничего не мог с собой поделать – Нечто вырвалось наружу, и загнать его обратно Хорт смог только тогда, когда на палубе драккара не осталось ни единой живой души. Оставшиеся в живых, напуганные до полусмерти видом страшилища, которое нельзя было победить, попрыгали в воду и начали умолять купца из Хольмгарда поднять их на борт.

– Мы сдаемся, сдаемся! – кричали они, захлебываясь морской волной. – Спасите нас!

Видя такое дело, норги, которые перебрались на лодью, бросили оружие и пали на колени, тем самым выражая покорность победителям. Их доконала боевая песня Морава-Хорта, который все еще был не в себе. Они ее знали. Древняя песнь славила Хельхейм – преисподнюю, владения Хель, повелительницы мира мертвых. Ее звуки могли привести в смятение даже самые храбрые души. Ведь в Хельхейм попадали все умершие бесчестно. А варяги мыслили себя героями, которые если и должны погибнуть, то лишь в бою, потому как только таких храбрецов валькирии забирали в Вальхаллу.

Гребцы, еще не остывшие от жаркого боя, совсем забыли про свои раны и о своих коленопреклоненных противниках. Их глаза были прикованы к драккару, где среди горы трупов стоял пассажир лодьи в шкуре белого волка и, подняв меч к небу, пел какую-то варварскую песнь, состоявшую из набора странных звуков, в которых слышался и вой ураганного ветра, и грохот штормовой волны, и птичьи крики, и еще что-то такое, от чего обмирало сердце, а в душу заползал невольный страх.

Драккар стукнулся бортом о причал, и Морав поторопился привязать его веревкой к одному из столбов и опустить парус. Обернувшись, юноша глянул в сторону моря. Там уже едва виднелась лодья купца Чурилы – ветер дул с кормы и гнал судно со все возрастающей скоростью подальше от опасного пассажира, на которого после сражения с варягими боялись даже глянуть. Уж неизвестно, кем Морав-Хорт казался в глазах гребцов и купца, но он замечал, что они нередко крестились и сплевывали через левое плечо, при этом старались, чтобы пассажир не заметил ни крестного знамения, ни прочих манипуляций.

Правда, Чурило все-таки поблагодарил его за спасение своей жизни и товара, при этом попытался вернуть Мораву деньги, плату за проезд. Однако юноша решительно отказался, а купец не рискнул настаивать, но едва драккар с Моравом на борту взял курс на твердь русов, как Чурило высыпал «дьявольское» серебро за борт и бросил в волны кошель.

Что касается захваченного драккара варягов, то его хотели пустить на дно (как это сделали с оставшимися в живых варягами; чтобы потом не стать объектом кровной мести), пробив дыру в днище. Но Морав воспротивился этому решению – уж больно хорош был корабль. Он был длиннее обычных драккаров (прикинув на глаз, Морав определил его длину примерно в шестьдесят локтей, а ширина составляла не менее восьми локтей), имел изящные обводы и обладал потрясающей быстроходностью, в чем юноша убедился, когда направился к причалу. До этого лодья тащила драккар на буксире, и Мораву оставалось лишь управляться с рулевым веслом.

Низ драккара был изготовлен из ясеневых досок, а на киль и борта пошел крепчайший дуб. Особым «шиком» у мастеров-викингов считалось построить драккар таким образом, чтобы он мог нести на бортах щиты и при этом они не должны мешать работать веслами. Именно таким и был трофей людей купца Чурилы и Морава-Хорта, который внес в победу над варягами наибольшую лепту.

Полотнище прямоугольного паруса было полосатым; его сшили из нескольких кусков светло-серой и темно-красной тканей. Оснастка на драккаре была хитрой, такую Морав прежде не видел. Она позволяла при любом курсе корабля относительно ветра придавать парусу необходимую форму. Его боковые и нижние края были снабжены целой паутиной снастей, позволявших нужным образом растягивать полотнище, а к нижним углам крепились шесты, которые удерживали в требуемом положении полотнище паруса, вынесенное далеко за борт.

Кроме того, у драккара был мощный, выступающий киль, мешавший ветру сносить судно вбок. Он позволял кораблю ходить круто к ветру. Что касается мачты, то она была съемной. Команда могла поднять или опустить ее в случае необходимости самостоятельно, вручную, не прибегая к каким-либо подъемным устройствам. Мачта стояла на тяжелом деревянном упоре, который за его форму называли «мачтовой рыбой». Крепилась она надежным задвигающимся запором и растягивалась тремя прочными канатами.

Едва Морав заикнулся, что такой великолепный во всех отношениях корабль нельзя пускать на дно и что он должен принадлежать купцу и команде лодьи как очень ценный трофей, Чурило перекрестился, замахал в испуге руками и сказал:

– Свят, свят! Ни в коем случае! Если мы притащим драккар на Готланд, там его сразу узнают – уж больно приметен. Ведь в Готском дворе торгуют не только свеи, но и норги, и даны. И тогда нам несдобровать. Нет уж, лучше забери его себе. В том, что мы отбились от варягов, в основном твоя заслуга. Пусть он будет тебе наградой. Ты не купец, ты воин, к тому же рус, поэтому варяги к вам не сунутся мстить за обиду. Трофей есть трофей, он взят в бою, они это понимают. Но если мы, купцы, начнем приторговывать чужими судами, то это будет воровство, которое наказуемо. И не важно, что драккар был взят с боя. – Тут Чурило хитро прищурился и подмигнул Мораву. – А чтобы и вовсе не было к тебе никаких претензий, одень драккар в другую одежку. Тогда его сам нечистый не узнает.

«Ах, купчина, ах, сукин сын!» – с восхищением подумал Морав. В тверди хоробрых он немало был наслышан о разбойных «подвигах» ушкуйников, которые грабили не только чужие суда, но случалось, что и торговые посудины купцов Хольмгарда. При этом некоторые купцы не гнушались покупать эти трофеи, естественно, за бесценок, а затем переделывали их так, чтобы нельзя было опознать, и продавали втридорога. Видать, и у Чурилы было рыльце в пушку по этой части, коль он сподобился на такой совет.

Так Морав-Хорт стал владельцем великолепного корабля. Но и это еще было не все. На корме лежали два больших тюка и мешок. В одном из тюков было сложено защитное снаряжение варягов, в другом – оружие, а в мешке лежали ценности, награбленные морскими разбойниками. Все это добро, как и корабль, теперь принадлежало Мораву. Никто из гребцов не рискнул спуститься на драккар, изрядно залитый кровью, и уж тем более никто не покусился на ценные трофеи, потому как все решили, что их пассажиру помогала в бою нечистая сила и что она угнездилась на корабле викингов.

Пришлось Мораву самому заняться уборкой драккара. А уж то, что он переселился на корабль и стал рулевым – иначе никак нельзя было, волна могла перевернуть драккар, – и вовсе принесло большое облегчение команде лодьи и купцу Чуриле. У всех не выходил из головы его облик, когда он поднялся на борт судна после боя: весь залитый кровью, лицо в разверстой пасти волка страшное, дикое, глаза горят адским пламенем, а сам он показался просто великаном, хотя до этого никто не замечал, что пассажир рослый малый.

Неожиданно Морав-Хорт, за душой которого не было даже ломаной куны[171], стал богатым человеком, у которого были свой корабль и куча оружия, и все это стоило немалых денег. Если скедия, в которой он ходил в поход вместе с «волчьей дружиной», принадлежала общине, то драккар был его личной собственностью. Как и оружие, а также ценности в мешке – серебряные гривны, арабские дирхемы[172], золотые украшения с драгоценными каменьями и дорогая посуда. Теперь он имел возможность набрать на драккар команду-скипрейд и стать стирэсманом.

Морав внимательным взглядом окинул стены родной тверди. Она была на удивление молчалива и, казалось, безлюдна. Даже стража нигде не показывалась, хотя он был уверен, что драккар, конечно же, заметили, как и лодью купца Чурилы. Для этого на специальной площадке, закрытой от непогоды тонкими камышовыми стенами и крышей, всегда находился воин с особо острым зрением. В его обязанности входило слежение за морем, чтобы не пропустить ни единого судна, даже купеческого, не говоря уже о кораблях морских разбойников, и вовремя оповестить военачальников.

Но и эта сторожевая халабуда не подавала признаков жизни. «Они что там, все вымерли?!» – подумал встревоженный Морав. Такие беды иногда приключались с отдаленными приморскими селениями, на которые время от времени нападал неизвестный, не поддающийся лечению мор, и все жители, за редким исключением, отправлялись к предкам. Даже Рогволд с его обширными познаниями великого целителя был бессилен помочь несчастным. Мало того, если они приходили просить о помощи, он наказывал не открывать им даже ворота. Волхвы говорили, что это наказание за грехи и что общение с грешниками могло навлечь на жителей тверди такую же беду.

Он поднялся по тропинке к воротам и постучал в них рукоятью меча.

– Эй, кто там! Отворите!

Наверху раздался шорох, затем тихий разговор, и, наконец, кто-то сказал грубым голосом:

– Иди отсель, пока цел! Иначе стрельну.

– Вы что же, своих не узнаете?

– Свои здеси, за стенами. Так что топай подобру-поздорову. Мы гостей не ждем.

– А чтоб вас!.. – разозлился юноша. – Протри глаза! Я Морав, приемный сын Рогволда.

– Морав?! – Кто-то ахнул, затем послышались слова охранительной молитвы, которые произносились через пень-колоду – невпопад.

Видимо, страж был напуган и перепутал грешное с праведным. Но почему?

– Вы что там, белены объелись?! – спросил Морав, весь во власти тревожного недоумения. – Али морок на вас напал?

– Изыди, уходи в свою Навь, не тревожь нас! – послышалось в ответ.

– Вот те раз… – растерялся Морав. – Почему я должен уходит в Навь? Мне туда еще рановато.

– Дак умер ты, сказывали… – вступил другой голос; похоже, второй страж был более рассудителен.

– Ты когда-нибудь видел разгуливающих по дорогам мертвецов?

– Не приходилось… Но всяко бывает.

– Значит, ворота не откроете?

– Не-а.

– Тогда позовите Яр-Тура. Или Рогволда. Пусть они вам, страхополохам, холку намнут. Живой я, живой, аспиды![173]

За этими словами Морава последовало долгое молчание. Похоже, защитники стен городища советовались, как им поступить. Наконец один из стражей не очень решительно сказал:

– А коли ты не мертвец, то сотвори-ка животворящую молитву Роду.

– Добро! Верую во Всевышнего Рода – единого бога нашего, источника всего сущего… – начал юноша. – Верую в триединство бытия Прави, Яви и Нави. Ведаю, что Правь с нами, а Нави мы не боимся, ибо Навь не имеет силы против нас…

Пока Морав читал молитву, стражи благоговейно помалкивали. А когда он закончил, то дружно, с облегчение выдохнули, и кто-то из них с удовлетворением молвил:

– Ну дак это другое дело… Надо же, такую напраслину возвели на живого человека. Входи, добрый молодец…

Ворота со скрипом отворились, и перед Моравом-Хортом встал дружинник, которого звали Твердоша. Более никчемного воина трудно было отыскать в дружине городища. Морав всегда думал, что имя Твердоше досталось случайно; бывает, что и боги ошибаются. Его назначили вечным стражем на стенах, и от этого он не очень страдал, скорее, наоборот – радовался. Твердоша был слабосильным и бесхарактерным. Единственное из воинского искусства, что у него хорошо получалось, так это метать стрелы. В этом деле ему мало находилось равных.

Морав привычно изобразил легкий поклон (хотя кланяться Твердоше – это все равно что огородному пугалу) и гордо прошествовал дальше, несмотря на попытку стража завести с ним разговор. Твердошу очень интересовал драккар, который приплясывал на легкой волне у причала. Свои трофеи – оружие и защитное снаряжение варягов – Морав оставил на борту корабля, а нес только сумку и тяжелый мешок с ценностями.

Конечно, молодому человеку, который долго отсутствовал в городище, очень хотелось узнать все самые свежие новости, и как можно скорее, но вести разговор с Твердошей он посчитал ниже своего достоинства. Это уже был не тот юнец, что покинул твердь больше трех лет назад (притом тайно, как выяснилось; а иначе с какой стати его посчитали умершим?); Морав стал настоящим Хортом, хотя, естественно, это имя никому знать не положено.

Прежде всего, он торопился пообщаться с Рогволдом. Волхв был очень стар и уже находился на пороге Нави, но юноша тешил себя надеждой, что его приемный отец благодаря омолаживающим настоям и травкам должен был дождаться своего ученика. Когда они расставались, Морав молил всех богов, чтобы Рогволд не покинул землю, не попрощавшись с ним. Приближаясь к родным краям, он применил мыслевидение, но Рогволда в тверди не нашел, узрел только его жилище, представшее перед ним во всех подробностях.

Удивительно, но по дороге к дому волхва, ему никто не попался по дороге. С тревогой в душе Морав толкнул дверь и оказался в полутьме. Приглядевшись, он увидел, что старик лежит на постели лицом к стене, укрывшись одеялом из барсучьих шкур, хотя на дворе был конец лета и стояла сухая теплая погода. Рогволд никак не отреагировал на то, что в жилище кто-то вошел. Да жив ли он?!

Морав бросился к ложу старика и осторожно потрогал его за плечо. С испугу ему показалось, что он уже не дышит, но вблизи юноша почувствовая хриплое дыхание старика. Похоже, старый волхв заболел, подумал он с тревогой, и заговорил:

– Что с тобой, отец?

Морав очень редко называл Рогволда отцом, только в детстве. Он больше называл его учителем. Но на этот раз это слово само сорвалось с его уст.

Волхв открыл глаза, какое-то время лежал, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, а затем закряхтел и сделал попытку усесться, что у него могло не получиться, да помог Морав.

– Я знал… знал, что скоро увижу тебя, – сказал он, с любовью глядя на юношу. – Позавчера гадал на рунах… а они всегда правду говорят.

Морав упал перед ним на колени, Рогволод прижал его голову к своей груди, и они надолго застыли, обуреваемые своими мыслями. Но были они светлыми, радостными и полными надежд.

– Ты болен? – с тревогой спросил Морав.

– Увы. Предки мои уже призывают меня в страну вечного сна. Я слышу их голоса каждую ночь. А ночи, даже летние, светлые, почему-то стали бесконечно длинными. Мне уже осталось немного, но наша встреча подарила мне радость и добавила сил.

– Нет, тебе еще рано уходить в Навь! – в отчаянии воскликнул юноша. – Я излечу тебя! У меня есть очень сильное зелье, которое и мертвого поставит на ноги.

Это было правдой. На прощание наставник волкодлаков древлянин Мал сделал Мораву подарок – дал ему узелок с темными плитками удивительного вещества, которое юноша уже пробовал несколько раз. Всего лишь крохотный кусочек этой плитки после тяжелейших нагрузок, высасывавших из тела все силы, вызывал прилив бодрости и повышал настроение даже тогда, когда не помогало ни зелье Рогволда, ни колдовские ухищрения.

Как объяснил Мал, плитки эти из страны Инд, которая лежит на краю света, за далекими морями. Путь туда знают только купцы Востока, поэтому они ценятся на вес золота. Но, как сказал, посмеиваясь, Мал, чего нельзя купить по причине отсутствия средств, то можно отобрать с помощью оружия. Когда древляне ходили в походы на ромеев под предводительство кнеса Кенугарда Святослава, они первым делом в качестве трофеев взяли у тамошних купцов много бодрящего зелья страны Инд, которое называлось «ветилла»[174]. Бо́льшая часть плиток, конечно же, досталась вождю древлян и волхвам, но кое-что перепало и тем, кто понимал в них толк, в том числе и Малу.

Морав попытался разобраться, из чего состоит ветилла, но определил лишь то, что в ее состав входят листья какого-то растения, неизвестные ему орехи, незнакомое масло, мед, вапно[175] и множество восточных благовоний. Конечно же, это было не все, но познаний юноши не хватало, чтобы докопаться до истины. Главное, он точно знал, что ветилла утоляет жажду, снимает боль, добавляет бодрости и даже лечит некоторые болезни. А еще после жевания ветиллы слюна становилась красной.

Рогволд не стал упираться, и Морав дал ему кусочек ветиллы. И случилось то, что юноша и предполагал: старик, отбросив сомнения, кривясь и сплевывая красную слюну (поначалу он думал, что это кровь, но Морав быстро успокоил его), пожевал заморское зелье, быстро оживился, затем бодро встал, собрал на стол, чтобы накормить дорогого гостя, и даже выпил с ним немного сурицы в честь возвращения.

Насытившись, Рогволд практически излечился от своей хвори. Морав подозревал, что старик, по своему обыкновению, во время болезни голодал. Он убеждал своего ученика, что воздержание в еде помогает быстрее справиться с любой болезнью. Морав не спорил с волхвом, но сам так не думал: недуг недугу – рознь. Что одному человеку хорошо, то другому гибель.

– Худые дела у нас творятся… – Волхв задумчиво покрутил седой головой.

– Мор напал? – встревожился юноша.

– Хуже. Приближается большая война, а среди людей в тверди нет ни ладу, ни единомыслия, что так необходимы для победы.

– Снова варяги?…

– Они всего лишь беда, а к нам близится горе. На нас идет корсь[176]. По донесениям лазутчиков, рать неисчислимая. Если и сдюжим, то останутся в живых немногие.

– Но ведь с корсью мы всегда жили в мире и согласии!

– Жили. Издревле жили мирно, по-соседски. Но нашелся среди нас один дурень, который все поломал.

– Как мог один человек разрушить то, что успешно строилось многими поколениями? И кто он?

– В качестве примера, как один человек может разрушить мирное сосуществование двух народов, возьмем строительство дома. Вытащи нижнее бревно сруба, и стены сами рухнут. А что касается виновника наших несчастий, то он хорошо тебе известен. Это Гардар, сын вождя Яролада.

– Гардар?! На него похоже… Но каким боком он сцепился с корсью? Из-за чего?

– По причине своего высокомерия и слабого ума. Гардар ездил на торжище корсов в их главное поселение Гробин, что находится в устье реки Самегальзары[177]. Возвращаясь обратно – видимо, на хорошем подпитии, – он и его дружки поохотились в священном лесу народа корсь – убили там оленя, который принадлежал их главному божеству.

– Какая глупость! – ужаснулся Морав.

– Это больше чем глупость, это преступление против веры. Мы пытались загладить вину Гардара богатыми дарами и подношениями, но корсы отвергли их. Отряд корсов попытался отомстить нам по горячим следам, но получил надлежащий отпор. Теперь они готовят уже серьезное наступление, с моря и суши. Если дружинники, охраняющие купеческие суда или вышедшие на вольную гульбу[178], не вернутся домой вовремя, задержаться на торжищах, нам придется очень туго.

– Но как наши узнают, что нужно возвращаться?

Рогволд снисходительно улыбнулся и ответил:

– Птичка уже унесла им весть на хвосте.

Морав мысленно выругал себя за бестолковость. Конечно же, в качестве самого быстрого гонца могли быть только голуби. Кормчие русов всегда держали на судах клетки с голубями, приучая их не только лететь в голубятню, которая находилась в тверди, но и возвращаться с вестями обратно. Обычно в летнее время голубятня пустовала – почти все голуби путешествовали по морю или по суше, если шла большая война.

Голубей обучали волхвы-кобники. Это было непростой задачей. Если домой птицы возвращались фактически безо всякого обучения, то заставить голубя искать судно в морских далях было немыслимо трудно. Но у кобников все получалось. Как они это делали, считалось большим секретом. Даже Рогволд не знал всех хитростей ремесла кобников. Любознательный Морав лишь выяснил, что дома голубей держали впроголодь, зато на кораблях кормили до отвала, и не только отборнейшим зерном, но еще желудями дуба и семенами хвойных деревьев, которые для птиц, живущих в неволе, были большим лакомством. Кроме того, им давали еще какой-то неизвестный корм, особо привлекательный для голубей, но кобники выдавали его кормчим очень мало и под личную ответственность.

– Яролад… жив-здоров? – осторожно спросил Морав.

– Ты зришь в корень, – мрачно ответил старый волхв. – Догадался али как?

– Чувство нехорошее под сердцем угнездилось…

– Что ж, я всегда говорил, что ты обладаешь сильным даром предвидения. В последнем бою с корсами Яролада тяжело ранили.

– Как это возможно?! Ведь он…

– Да, Яролад – волкодлак. Только об этом мало кто знает. Но он не прошел соответствующее обучение, поэтому обладает способностями волкодлака не в полной мере. А среди корсов ему встретился достойный противник – волхв и маг большой силы. К счастью, его успели ранить заговоренной стрелой, когда он намеревался размозжить Яроладу голову.

– Значит, Яролад не в состоянии возглавить войско…

– Да.

– И кто теперь вместо него?

– Твой наставник, Яр-Тур. Он, конечно, опытный и мужественный воин, но военачальник из него неважный. Что касается других, не военных дел, то ими заправляет Гардар. Так решил Яролад. Гардар хотел возглавить и войско, но волхвы и старейшины отказали ему в этом наотрез. Молод еще. Да и глуп не по возрасту.

– Понятно… – Морав поскучнел.

Если Гардар заменит Яролада и станет новым вождем, то неприятностей не оберешься. Они были соперниками с детства, причем Морав всегда уступал, стараясь не связываться с сыном вождя. И не потому, что боялся, нет. А по просьбе Рогволда, который хорошо разбирался в человеческих отношениях. Не трогай то, что дурно пахнет, и сам не изгваздаешься.

Эта мудрость не раз выручала Морава, когда дело доходило до драки. Он старался сгладить противоречия и уходил, чтобы не наделать глупостей, так как хорошо знал свою Силу и боялся, что она может вырваться из его подчинения. И только когда в городище узнали, что ученик главного волхва Рогволда – волкодлак, Гардар сдал назад и больше с Моравом не связывался. Но его затаенное недоброжелательство Морав-Хорт чуял, как охотничий пес затаившегося зверя.

Неожиданно возле жилища волхва раздались возбужденные голоса, и в дом ворвался Сокол. Похоже, Твердоша уже успел разнести весть о возвращении Морава из Нави по всему городищу.

– Живой! – воскликнул он радостно. – Видят боги, я никогда не верил, что ты ушел к предкам!

Они обнялись. Вместе с Соколом пришел и Могни, который от радости облапил Морава так, что у того кости затрещали.

– Э-эй, потише! – Морав с трудом вырвался из медвежьих объятий Могни. – Иначе ребра сокрушишь. Ты стал еще сильнее.

– Что есть, то есть, – весело скалясь, ответил Могни.

Они начали подшучивать друг над другом, когда дверь в дом-землянку снова отворилась и по ступенькам спустился Гардар в окружении «свиты», среди которой Морав отметил двух бывших товарищей по «волчьей дружине».

– Давно не виделись… – буркнул Гардар. – С прибытием.

– Благодарствую… – Морав вежливо кивнул – изобразил поклон; как-никак Гардар исполнял обязанности вождя.

– У пристани стоит драккар, – сказал Гардар. – Кому он принадлежит?

– Мне! – ответил Морав и холодно взглянул на Гардара.

Он уже сообразил, к чему тот клонит.

– Ух ты! – удивился Сокол. – Морав – хозяин драккара! Вот это новость!

– Хозяином драккара может быть только община! – резко сказал Гардар.

– Когда я дам на это разрешение, – хладнокровно ответил Морав-Хорт. – Так говорит закон. Но пока драккар мне самому нужен.

– Повторяю: драккар принадлежит всему обществу! – Глаза Гардара налились злобой.

– Это ты так решил?

– Да, я! По праву вождя!

– Закон стоит выше над правом. – От Морава повеяло холодом, как в лютую зимнюю стужу. – Тем более что драккар – мой боевой трофей.

– Но сейчас идет война!

– Которая случилась по твоей вине, – парировал Морав. – Вот когда война к нам придет, вот тогда и будем судить-рядить, кому принадлежит корабль.

– Мы заберем драккар силой!

– Да ну? – Глаза Морава-Хорта загорелись в полутьме землянки, как у настоящего волка. – Может, не мы, а ты? Тебе ведь все мало, гребешь под себя то, что плохо лежит. Только попробуй.

Гардар в ярости схватился за рукоять меча, но тут послышался властный голос волхва:

– Остановитесь! – Он встал между Моравом и Гардаром. – Негоже в лихую годину распри заводить. Особенно тебе, Гардар. Ты пока не владетельный ярл, и даже не выборный хёвдинг, и уж тем более не конунг русов, а всего лишь хэрсир[179], как определил твой нынешний титул вождь Яролад. И ты, Морав, остынь. Драккар принадлежит тебе по праву, это неоспоримо. Нам еще один корабль ой как понадобится в битве с племенем корсь, и он уже есть в наличии.

Рогволд взял свой пастырский жезл, коснулся им плеча Морава, и торжественно молвил:

– Назначаю тебя стирэсманом драккара! Хоть ты и его владелец, но закон есть закон, а я, согласно своему положению, вправе назначать кормчих, ибо говорю от имени богов. Наберешь охочих в скипрейд и опытных мангеров-гребцов, а Яр-Тура я сам поставлю в известность о прибавлении в нашем войске. В данное время он в лесах, готовит передовое охранение, чтобы перехватить пеших воинов племени корсь в удобном для нас месте.

Гардар покраснел от едва сдерживаемой ярости, но все-таки сдержался, не наговорил дерзостей, и, смиренно поклонившись волхву, поторопился покинуть его жилище. За ним последовали и его дружки. Спорить с главным волхвом, а тем более – оскорблять в его же доме, значило навлечь на себя гнев богов, которые были скоры на расправу. Как бы ни относились волхвы друг к другу – они нередко спорили до хрипоты, особенно молодые, а иногда дело доходило даже до рукоприкладства, чаще всего после буйных пиров, – однако это были их внутренние раздоры.

Но если дело касалось священных прав волхвов и богохульства, то в этом отношении русы были непреклонны в своем жестокосердии. Поэтому Гардар, несмотря на то что был сыном вождя и по существу его соправителем, вполне мог оказаться на костре, как святотатец. С него не взяли бы даже вергельд[180]. И Яролад, суровый и храбрый воин, ничем не смог бы ему помочь.

Морав попросил Сокола и Могни перетащить из драккара оставленные там трофеи в воинское хранилище, для которого была выделена часть длинного дома для собраний. Все это добро, которое стоило больших денег, понадобится для вооружения его будущего отряда. Но, прежде всего, нужно было оружие и защитное снаряжение хорошо почистить, мечи и топоры наточить, то, что пришло в негодность, отремонтировать, а металл смазать жиром – чтобы не ржавел. Кольчуги обычно пропитывали льняным маслом, пластины панциря окунали в горячую смесь воска и льняного масла, а для смазки оружия брали барсучий или медвежий жир.

Когда его друзья, сопровождаемые Рогволдом, который выглядел так, будто и не болел, ушли, Морав-Хорт упал на свое ложе и мгновенно уснул. Только теперь до него дошло, как сильно он измаялся и как ему хотелось вернуться в твердь, чтобы застать Рогволда в живых.

Это было непередаваемое блаженство – спать на своей постели. Ему снились удивительные красочные сны, которые не запоминались, но успокаивали разгоряченный ум и несли его, как пушинку, по цветочной воздушной реке в неизвестность, возможно даже в Ирий.

Корсы пришли раньше, чем Морав-Хорт набрал себе дружину. В скипрейд к нему напросились почти все молодые «волки», с которыми он ходил на чудь, а что касается гребцов, то здесь дело обстояло не лучшим образом. Хорошие мангеры были на вес золота, и все они находились в плавании, большей частью на торговых судах (их ждали со дня на день), а сажать на весла стариков, пусть и опытных в этом деле, Морав не решился. Драккар – военный корабль, а значит, мангеры должны быть сильными и выносливыми, ведь морской бой мог длиться весь день.

Морав стоял на стене и наблюдал за тем, как ватаги корсов волнами выплескивалась из леса. Передовое охранение дало первый бой и благополучно отошло в твердь, дав время защитникам городища приготовиться к большому сражению. Вооружались все – и стар и млад, и женщины и волхвы. Когда наступала тяжкая година, даже жрецы брали в руки мечи и рогатины, хотя главным их оружием были вера и слово богов. Морав знал, что Рогволд (и не только он) великолепно владеет мечом и топором, а в сочетании со способностью наводить на врагов морок, волхв и вовсе был когда-то грозным воином.

Юноша нашел себе среди трофеев подходящее для него защитное снаряжение – доходящую до колен железную кольчугу-тунику с капюшоном. Франки называли ее жазеран, а викинги – хауберк. Кольчужную рубашку изготовили мастера Востока. Она была достаточно легкой, очень прочной и в то же время не стесняла движений, что в бою Морав считал главным. По крайней мере, для себя.

Он мог надеть поверх кольчуги еще и панцирь – среди защитного снаряжения побежденных варягов этого добра хватало, – но в бою тяжелое железо стало бы ему не защитой, а обузой. Хватало того, что хауберк был «дублиером» – сделан из двойных колец. Поэтому под низ пришлось поддеть льняную рубаху из толстого полотна, чтобы не натереть плечи. Юные отроки, добровольные помощники, так хорошо отполировали кольчугу – до белого блеска, – что в солнечный день на нее больно было смотреть. Морав остался доволен – яркое свечение металла помогает наводить морок. Кольчуга стоила немалых денег, на что указывало плотное, чрезвычайно искусное плетение и низ, представлявший собой четыре ряда колец из желтой меди.

– Много их… Слишком много… – прошептал Яр-Тур, стоявший неподалеку от Морава.

Он был черен, как грозовая туча, – подмога явно не поспевала. Корсы пришли сушей, а ведь не исключено, что вскоре появятся и их корабли. Теплилась лишь одна надежда – что в это время корсы пиратствуют и их вожди считают твердь русов менее важным объектом, нежели купеческие суда, где можно хорошо поживиться. К тому же владельцы боевых кораблей племени корсь мало слушались даже своего конунга Тонтегоде. Для них богатые трофеи, взятые во время набега, были важнее прочих соображений. Даже месть за оскверненный священный лес отходила на задний план, тем более что численность орды была немалая.

Отряды корсов и впрямь больше напоминали ватагу разбойников, бесшабашную орду, нежели войско, в отличие от русов, которые дрались сплошной стеной. Издали корсы казались муравьями из разрушенного муравейника. Они бестолково сновали туда-сюда, не слушаясь приказов своих военачальников; корсы даже не стали строить лагерь и не поставили шатры на случай непогоды – наверное, надеялись ночевать уже в тверди. Морав-Хорт злобно, по-волчьи, ощерился – это мы еще посмотрим…

Но на душе у него было муторно. Курония – страна племени корсь – издавна наводила ужас на жителей всех прибрежных земель Варяжского моря. Корсы (еще их называли куронами) были опытными мореходами, отважными и жестокими воинами. Мощь их напора, стремительность набегов устрашала даже викингов. Нападали они и на Готланд.

Только с русами до поры до времени корсы осторожничали – все-таки соседи, притом сильные, такие, что палец в рот не клади, откусят вместе с рукой. Тем более что некоторые семьи из тверди породнились с воинами корсов, отдав замуж за них своих дочерей, в основном из-за богатого выкупа, так как девушки русов были писаными красавицами и пользовались в племени корсь большим уважением. Русы были не менее беспощадны, нежели корсы, и связаться с ними значило навлечь на себя всесокрушающий гнев и поголовное истребление. Совершивших набег на их земли русы в плен не брали. Пленниками считались лишь те, что были захвачены в морском бою или на чужих территориях.

«Гардар, свинья, скотина!.. – мысленно бушевал Морав. – Зачем было трогать осиное гнездо?! Как же – сын вождя, которому все позволено… Безумец!»

Он оглянулся и увидел, что внизу, под стенами тверди, стоят женщины, совсем дряхлые старики и дети, которые с надеждой смотрели на воинов, толпившихся на стенах. Они точно знали, какова будет их участь, если корсы возьмут городище приступом. За святотатство корсы сожгут на своих жертвенниках всех – от мала до велика. Морав внимательно осмотрелся, но Гардара не заметил. Наверное, охраняет покой тяжело раненного отца. «В данный момент это самое важное», – с иронией подумал Морав-Хорт.

Но вот взревели боевые рога, и вражеские толпы ринулись на приступ тверди. Они совершили точно такую же ошибку, как когда-то в детстве Морава варяги – не разведав обстановку, решили преодолеть стены с налета. Политые водой глиняные валы были скользкими, как первый лед, на который еще не упал снег. Чтобы их преодолеть и добраться до стены, нужны были лестницы, а корсы понадеялись на веревки с крюками.

Кто-то из вражеских военачальников быстро нашел выход из создавшегося положения. Воины корсов начали устилать валы своими плетенными из хвороста щитами, создавая дорожку к стенам, но из-за этого они остались беззащитными, и лучники русов быстро доказали, что корсы здорово ошиблись. Прячась, пригнувшись, за стенами, защитники тверди дождались, пока орда не подойдет поближе, а затем встали и с потрясающей слаженностью выпустили рой стрел, да так, что почти каждая стрела попала в цель.

В некотором отдалении, куда не доставали стрелы русов, Морав заметил треглавый бунчук[181] из лошадиных хвостов разной масти; средний был белым. Это был знак того, что военачальник, возглавивший поход, по меньшей мере близкий родич конунга корсов Тонтегоде – вождь. Там же торчал лошадиный череп на высокой жерди, вокруг которого жрецы племени корсь устроили воинскую пляску и камлание. Грохот больших бубнов, в которые они колотили со всей своей дури, докатывался даже до стен тверди, подстегивая воинов, которые лезли на валы, не обращая внимания на стрелы защитников и камни, летевшие на них сверху.

Защитное облачение корсов было так себе, слабенькое, большей частью кожаные рубахи с нашитыми на них костяными пластинами, из-за чего они были похожи на черепах. Только на военачальниках и отборных воинах Морав заметил панцири и кольчуги. В отличие от первой волны нападавших следующие ватаги имели не примитивные щиты из хвороста, а круглые, дощатые, обтянутые толстой кожей, примерно такие же, как у русов. На многих из них была нарисована красной и черной красками лошадиная голова с развевающейся гривой.

Ни в одном из племен, проживавших на берегах Варяжского моря, лошадь не пользовалась таким уважением, как у корсов. У них даже существовали отдельные кладбища для погребения лошадей. У корсов конь считался преданным другом воина, поэтому его хоронили вместе с хозяином в полной упряжи. Когда Морав был отроком, ему довелось вместе с Рогволдом посетить большое городище племени корсь. Оно называлось Апуоле. Там Морав увидел капище, где вместо кумира стоял столб, на котором висел лошадиный череп, а на большом жертвенном огнище лежали остатки костей, в том числе и человеческих, меч, ножи и другое оружие, опаленное пламенем. Главными своими врагами корсы считали данов, поэтому плененных варягов обычно ждал костер. Хотя у корсов были и робичичи, только не викинги.

Лошади у корсов были на заглядение, под стать белому священному коню бога Святовита. К ремням упряжи крепились посеребренные пластины с красивым орнаментом, а сбруя лошадей знати и вовсе была украшена золотыми фигурками животных. По обе стороны головы лошади, а то и со лба свисали колокольчики или цепочки с бронзовыми или серебряными подвесками, железные стремена покрывала серебряная насечка, а попоны были пошиты из самых дорогих заморских тканей, явно не купленных (стоили они баснословно дорого), а захваченных в качестве трофея во время набега.

Ни у одного прибрежного племени не было столько жрецов и прорицателей, как у корсов. Они находились почти в каждом доме, и Морав сильно дивился, как можно всех их прокормить. Конечно, корсы занималось еще и земледелием, благо тверди и поселения племени корсь находились на значительном отдалении от побережья Варяжского моря, там, где земля была жирной, плодородной, и куда не добирались разбойные шайки варягов.

Но того, что вырастало на полях и огородах, явно не могло хватать, чтобы прокормить многочисленные воинские отряды, а также ораву жрецов и оракулов. Оставалось уповать лишь на грабительские набеги и пиратский промысел, чем корсы и занимались вполне успешно, наравне с варягами, которые были нежеланными конкурентами. Поэтому с ними у племени корсь были особые счеты.

Усопших они хоронили в священном гроте на возвышенности, которая называлась Алка. Конечно же, мертвецов сжигали, как и все прибрежные племена, но, по мнению Морава, похороны были слишком расточительны, потому что в погребальный костер, в отличие от русов, корсы бросали ценное оружие и разную домашнюю утварь, которая тоже стоила немалых денег. Так русы хоронили только вождей или выдающихся военачальников. Воину, а тем более волхву или простолюдину, оружие в Ирии без надобности. Главное – обеспечить усопшего на пути в заоблачье едой и сурицей.

Отношение к покойникам у корсов вообще было странным. Когда кто-то умирал, то он лежал в доме не погребенным в течение месяца, а то и двух, в окружении своих родственников. Правители и знатные люди могли пролежать еще дольше, все зависело от их благосостояния; иногда погребение не совершалось в течение полугода, а мертвецы продолжали лежать в своих домах. В течение всего этого времени покойника поминали – пили, ели и славили его деяния – и занимались другими делами вплоть до самого дня погребения.

Плененных врагов корсы годами держали в ямах, кормя их отбросами и остатками еды, а затем убивали после пыток. Такие ямы находились в замках вождей, представлявших собой малую твердь за стенами главных укреплений городища, которые состояли из множества домов и амбаров, окруженных оборонительными стенами. Дома корсы строили из толстых бревен, как и русы, но были они двухэтажными; жилые комнаты располагались на первом этаже, в чердачные помещения вела лестница. Хозяин спал на ложе, а прислуга стелила себе постели на лавках.

Что больше всего поразило Морава, так это огромное количество изображений лошадей, а в особенности змей. Ползучие гады были везде: на коньках крыш, на воротах, на дверях домов, на щитах воинов. Даже женские серьги представляли собой свернувшуюся в кольцо змею. Носовые фигуры кораблей корсов, очень похожих на драккары викингов, только более широких, а значит, менее быстроходных, в основном представляли собой змеиные головы.

Причина, по которой Рогволд отправился в гости к соседям, в отношениях между русами и корсами была заурядной – он выступал в качестве посаженого отца девицы на выданье. Оба племени жили более-менее дружно, и браки между ними не были редким явлением. Конечно, мужчина не мог уйти из родного дома к чужакам, зато девушки делали это с большим удовольствием, так как парней в тверди не хватало. Главным было договориться о богатом выкупе за невесту, что и делал посаженый отец. И вот теперь из-за святотатства Гардара и так не очень прочный мир между племенем корсь и русами полностью разрушен…

Воспоминания не мешали Мораву стрелять из лука. Он был весьма искусным стрелком, и почти каждая его стрела находила цель. Иногда ему казалось, что он направляет ее туда, куда нужно, не по причине длительных упражнений с луком и точного прицела, а с помощью взгляда. Морав чувствовал, как внутри проснулось и заворочалось страшное Нечто, и он изо всех сил боролся с ним, чтобы не дать ему вырваться наружу. Такое зрелище, как он уже понял после сражения с варягами, не для обычного человека. А на стенах кроме дружинников, много повидавших всякой всячины, поэтому стойких в отношении волшбы, находились и люди, которые не ходили в походы и мало смыслили в разных колдовских ухищрениях.

Но вот снова взревели рога, и корсы отхлынули от валов, оставив груды мертвых тел. Они совершили ту же ошибку, что и варяги в свое время, когда пошли на штурм тверди нахрапом, надеясь на быструю победу, и не стали возиться с тараном, чтобы ворваться в городище через ворота. Несмотря на то что их защищали башни со стрелками, они были наиболее слабым звеном в обороне. Нужно отдать должное Яр-Туру (хоть Рогволд и не был высокого мнения о его способностях в качестве военачальника) – он приказал перед воротами внутри тверди вырыть глубокий ров и поставить частокол из острых кольев, через которые можно было только перелететь.

Морав тряхнул головой, прогоняя наваждение, и задышал глубоко и ритмично. Нечто поворочалось немного и затаилось – до поры до времени. Юноша остался доволен: он все-таки сумел подчинить его своей воле, хотя это было нелегко.

Глядя на орду, Морав-Хорт несколько удивлялся нахрапистости корсов. Ведь с таким слабым защитным снаряжением трудно рассчитывать на успех при осаде хорошо укрепленной тверди; похоже, военачальники племени корсь надеялись на численное превосходство и высокий боевой дух своих воинов.

Мало того, и с оружием у них было не очень. Некоторые лезли на валы даже с увесистыми ослопами[182]; правда, такая дубина с шипами крушила черепа не хуже боевого молота. Корсы были вооружены в основном топорами или устрашающего вида совнями[183], очень опасным оружием, которое появилось совсем недавно. Ведь совней можно не только колоть, но еще резать и рубить. Главным было добраться до противника, что при осаде тверди очень непросто. Прежде чем воин со столь слабым защитным снаряжением это сделает, он будет утыкан стрелами, как еж иголками.

Мечи у корсов были редкостью и стоили так же дорого, как и у остальных прибрежных племен. Ими была вооружена только личная дружина конунга племени корсь Тонтегоде, а также военачальники и воины-ветераны. Тем не менее кузнецы-оружейники Куронии славились искусством ковать потрясающие по своим качествам мечи, о которых мечтали многие воины других народов, но вот заполучить их можно было только в бою – корсы белое оружие не продавали. Мечи корсов имели одно лезвие и отличались большой прочностью и остротой. Они практически не тупились, потому что кузнецы Куронии разгадали тайну варки очень редкой и дорогой агарянской[184] стали.

Лишь дротиков и луков у нападавших хватало. Лучники корсов пытались обстреливать защитников тверди издали, но подходить ближе опасались, поэтому стрелы или вовсе не долетали до стен, или падали уже на излете, что не представляло большой опасности. Что касается дротиков, то о них и говорить нечего. В основном они втыкались в бревна палисада. А от тех, которые все-таки перелетали через стену, можно было легко уклониться, потому как на излете дротик терял скорость и пробивную силу.

Одежда корсов не особо отличалась от платья русов: льняная рубаха, шерстяные штаны, пояс и плащ. Обувь представляла собой воинские башмаки с ноговицами до колен или кожаные черевья[185] с обмотками. Шапка была двойная: под низом мех, а сверху очень толстая кожа, державшая удар не хуже железного шлема. Плащи у некоторых воинов были с меховым подбоем – ночи стояли холодными. Плащ застегивался пряжкой, часто с изображением змеи или головы лошади.

Главной принадлежностью одежды корсов были пояса. Многослойные, соединенные бронзовыми кольцами, на которые подвешивался нож, точильный камень, огниво, кошельки для монет и другие предметы, необходимые в быту и в походе, они являлись гордостью каждого мужчины. Застегивались пояса пряжками, нередко серебряными, кроме того, они украшались золотыми и серебряными монетами, алатырь-камнем, а также амулетами – фигурками зверей и птиц. Благодаря украшениям и разным побрякушкам на поясе можно было определить статус корса как в мирной жизни, так и во время походов.

Передышка не затянулась. Корсы снова полезли на валы, как саранча, завывая на разные голоса и выкрикивая свой боевой клич: «Девас! Девас!..» Это было имя их главного божества. Теперь боевые рога не умолкали, подстегивая воинов своим хриплым ревом. Наверное, среди орды находились и маги, мелькнула тревожная мысль у Морава, но он тут же и успокоился – у корсов не было ни берсерков, ни волкодлаков. Они могли лишь впадать в боевое безумие, которое добавляло им храбрости, но не воинского умения.

На этот раз некоторые из них сумели забраться на гребень вала и приставить лестницы. Часть корсов полезла по лестницам, другие стали стрелять из луков по защитникам тверди, да так быстро и слаженно, что головы не высунешь, а третьи начали бросать вверх привязанные к веревкам «кошки» с пятью острыми крюками. Стоило «кошке» зацепиться за одежду, как следовал резкий рывок, острие крюка впивалось в тело, и следующим рывком корс стаскивал руса со стены. Это был прием, применявшийся при абордаже, а уж в морском разбое корсы знали толк.

Морав взялся за меч. Его захватило упоение боем, и он рубился с такой же самоотверженностью, как и другие защитники тверди. Нечто ворочалось где-то в глубине души, но пока не проявляло своей сущности. Похоже, оно дожидалось своего часа, не считая, что положение стало слишком серьезным.

Внутренне чутье не подвело Морава-Хорта. Рога сменили тональность и проревели отступление. Орда снова откатилась к кромке леса, а к воину с бунчуками, рядом с которым высился, как скала, вождь корсов, начали стекаться военачальники рангом пониже – на совет. Лишь он один сидел верхом на боевом жеребце вороной масти. Да и сам вождь был одет во все черное, только богатый панцирь с золотой насечкой несколько оживлял его мрачный наряд черноризца. Зоркие глаза Морава быстро вычислили военачальников из толпы, что оказалось не очень сложно: все они были в железных шишаках с гребнями из лошадиных хвостов на острие.

После недолгого совещания военачальники разбежались в разные стороны, и в лесу закипела работа – корсы начали сооружать таран на колесах и с крышей, защищавшей от камней и стрел. Смастерили стенобитное орудие на удивление быстро, что предполагало некую сноровку в этом деле, и деревянная черепаха покатилась к воротам тверди. Таран усердно толкали вперед с полсотни воинов, но колеса, сделанные на скорую руку, не хотели крутиться, и приходилось упираться изо всех сил, что не очень помогало. Сооружение, напоминающее длинный сарай, в большей степени не катилось, а ползло – очень медленно, рывками.

Русы с тревогой наблюдали за происходящим. Яр-Тур не находил себе места; опытный воин, он понимал, что будет, когда таран доберется до ворот. Проломить их увесистым бревном, подвешенным на веревочных петлях, чтобы не держать такую махину на руках, не составит труда, а потом корсов не остановит ни ров, который они замостят своими телами, ни колья, на которые набросят плащи. Конечно, многие так и останутся висеть на острых рожнах, но орда была чересчур многочисленной, и это никак не скажется на боевой мощи корсов.

– Не сдюжим, не сдюжим… – бормотал Яр-Тур в отчаянии. – Не поспеет подмога, не поспеет! Некому драться, людей мало! О боги, услышьте нас!

Он обратил свой взор на волхвов, которые молились, не переставая, уже полдня, призывая на помощь богов, а также накликая все мыслимые и немыслимые небесные кары на орду, но в его взгляде сквозила безнадежность. Старый воин больше верил в добрый меч, нежели в волшбу. Если бы старцы могли наколдовать хотя бы две-три сотни дружинников… Эх!

Морав слышал слова Яр-Тура, и сердце юноши сжималось от дурного предчувствия. Яр-Тур прав, защитников тверди было слишком мало – сотня дружинников, старики и отроки против орды, которую трудно даже сосчитать… Конечно, все они умрут с честью, но какой будет толк от этой жертвы? И все-таки должен же быть какой-нибудь выход, должен! Неожиданно Морав вспомнил, что говорил ему Рогволд, когда они гостевали в Апуоле: «Корсы самоотверженны и храбры до тех пор, пока не будет захвачено их боевое знамя и не погибнет вождь».

Юноша бросил быстрый взгляд в сторону бунчуков. Вождь-черноризец по-прежнему высился скалой на своем жеребце, который стоял как вкопанный. Видать, благородное животное хорошо обучали, если оно не пугается ни рева боевых рогов, ни шума битвы.

Решение пришло само по себе. Оно всплыло из потаенных глубин души, тем самым показав дорогу тому кровожадному зверю, который до поры до времени таился, лишь иногда запуская острые когти в сердце юноши. Нечто вырвалось на волю! Не помня себя, Морав – нет, уже Хорт! – быстро накинул на плечи шкуру белого волка, которая крепилась застежкой на груди, и спрыгнул со стены на гребень вала. Он успел подсохнуть, его готовились снова поливать, как только корсы полезут на приступ, но пока подошвы мягких кожаных сапожек с короткими голенищами, удобных для боя, не скользили.

Юноша вихрем слетел вниз, к подножию вала, мигом добежал до отдыхающих корсов, и со страшным криком, от которого содрогнулись даже защитники тверди, начал орудовать мечом. Он ушел в предполье Нави, за которым начинались ее оборонительные рубежи и за которые живому человеку войти было трудно, а выйти – невозможно, поэтому все движения врагов казались ему попытками мух выбраться из жидкого меда. Они были настолько замедленными, что Хорт проходил через боевые порядки корсов словно раскаленный нож сквозь кусок застывшего жира, оставляя позади себя мертвецов, и каждый удар его меча нес смерть.

Сначала корсы удивились, посчитав руса безумцем, и бросились на него, чтобы изрубить на куски. А потом, когда рассмотрели, что он одет в волчью шкуру, испугались. Правда, не все, но многие. Корсы были наслышаны и про варяжских берсерков, и про ульфхеднаров, и про хоробрых из племени русов. А некоторые из них даже встречались с оборотнями на поле боя. Они хорошо знали, что их трудно остановить, а еще труднее убить. Но то, что творил молодой воин в волчьей шкуре, могло заставить дрогнуть самые храбрые сердца. Казалось, что он заговорен и против мечей, и против копий, и против стрел.

Хорт стремился к бунчукам. Поначалу никто из корсов не понял его замысла, а когда кто-то из военачальников сообразил, что рус намеревается свершить, юноше преградил дорогу отряд телохранителей вождя. Бывалые воины, все в броне, они были цветом воинства корсов. Но и телохранители не смогли остановить Хорта. Боевое безумие пожирало ему мозг, все движения юноши были независимы от его воли, он совершенно не задумывался над тем, как отбить удар меча или топора, как защититься от пущенной стрелы или проломить сплошной строй телохранителей, которые соорудили из щитов стену. Все у него получалось само собой.

Хорт со свирепым рыком просто сделал сальто и перепрыгнул стену из щитов, которая щетинилась копьями. А затем произвел среди лучших воинов Куронии такое опустошение, что они невольно подались в стороны, спасаясь от урагана, который бушевал в их рядах. Это ему и было нужно. Опрокидывая всех, кто по какой-то причине замешкался и не убрался вовремя с его пути, и тех, кто не испугался и решил сражаться до конца, Хорт наконец прорубил себе коридор из человеческих тел до возвышенности, где находился вождь корсов. Он оказался настоящим гигантом. Меч корса, явно добытый у франков в качестве трофея, был чуть короче трех локтей, и когда вождь взмахнул им, послышалось зловещее шипение воздуха. Казалось, что его молниеносный удар неотразим – вождь корсов и впрямь превосходно владел мечом, – но только не для Хорта.

Свирепо ухмыльнувшись, юноша даже не стал парировать удар, лишь немного сместился в сторону. Клинок просвистел возле груди Хорта на расстоянии пяди и разрубил воздух, из-за чего вождь потерял равновесие. А Хорт совершил потрясающий по мощи прыжок и очутился на коне позади корса. Следующим движением он смахнул его голову с плеч, поднял ее за волосы вверх и проревел боевой клич русов. После этого юноша зарубил знаменосца и, подхватив из его рук бунчук, поскакал к берегу, распевая древнюю варяжскую песнь победы, которую в детстве слышал от отца Сигурда.

То, что он заметил своим мыслевидением, которое не покидало его все то время, когда он пробивался к вождю корсов, помогая ему выбрать наиболее безопасный путь, принесло ему огромную радость, которая потушила свирепость и загнала Нечто внутрь. Под высоким берегом, на мелководье, стояли лодьи русов, откуда горохом сыпались в воду закованные в броню дружинники. Их возглавлял вождь соседнего большого городища, которого звали Рёрик. Это был славный воин, не знавший поражений. Наверное, кобники послали своих голубей не только на суда, которые находились в море, но и к соседям. И они пришли братьям на выручку.

Хорт постепенно превращался в Морава. Прерывистое дыхание юноши успокоилось, стало размеренным, стальные мышцы расслабились, взор затуманился от радостного предчувствия близкой победы, и благодарственная молитва Велесу полилась из уст юноши помимо его воли.

Вождь Яролад умер. Упокоился он со спокойной душой и надеждой, что племя будет процветать, а твердь выдержит натиск любых врагов. Это печальное событие произошло на пятый день после победы русов. Он успел пообщаться с Рёриком и поблагодарить его за оказанную помощь, но главное – для Морава – Яролад с согласия волхвов и старейшин закрепил за юношей титул стирэсмана[186].

Теперь Морав-Хорт имел законное право владеть боевым драккаром, а также содержать личный скипрейд (это понятие означало не только кормчего корабля, но и военачальника, командующего дружиной из сорока человек). Конечно, этот высокий титул не был наследственным и присваивался только за собственные заслуги и преданность своему народу, но для Морава и этого было вполне достаточно. Он словно обрел крылья, став вровень с другими военачальниками русов.

Основная часть орды была уничтожена, много корсов попало в плен, и лишь единицы добрались до своей Куронии, потому что на них охотились в лесах, как на диких зверей, возвратившиеся из походов и купеческих поездок дружинники городища. Они подоспели, что называется, на разбор шапок, к вечеру, когда защитники тверди и отряд Рёрика добивал основное ядро ватаги корсов – панцирников, которые стояли насмерть. Уж в чем-чем, а в мужестве лучшим воинам Куронии отказать было нельзя.

О Мораве уже начали складывать сказания, где было больше выдумки, нежели правды. Теперь ни для кого не являлось секретом, что он хоробрый, и многие догадывались, в каких местах он скитался три года. Звание хороброго считалось более высоким, нежели витязь, хотя бы потому, что вторых среди русов было немало, а вот первых – единицы.

Защитники тверди убедились в том, что Морав-Хорт и впрямь хоробрый, наблюдая за тем, что он творил на поле боя. И если поначалу все его приветствовали как героя, то спустя несколько дней начали смотреть на молодого воина со страхом, смешанным с обожанием. Морав-Хорт одновременно был и надёжой тверди, и страшилищем, о котором лучше говорить шепотом, притом в домашнем кругу, чтобы не навлечь на себя темные силы.

Однако никто не знал, чего стоил Мораву его подвиг. Вернувшись в жилище волхва, он упал без чувств и лежал как мертвый. Сказалось огромное напряжение всех сил – как физических, так и душевных. Долго находиться между Явью и Навью невозможно, тем более – впервые. А Морав-Хорт выдержал первый свой настоящий бой, который не шел ни в какое сравнение с поединками в тверди волкодлаков.

Рогволд сразу понял, в чем дело, и всю ночь провел, не смыкая глаз, возле постели юноши, отпаивая его бодрящими настоями и отварами, которые приходилось вливать в горло силой, а также творя молитвы и заклинания и обращаясь за помощью к Велесу, покровителю Хорта. Неизвестно, что именно помогло – древняя волшба или милость богов, – но утром юноша поднялся, как обычно, бодрым, но сильно проголодавшимся, будто он не ел два-три дня вовсе. Поэтому Морав буквально сметал со стола все, что ставил волхв.

Рогволд лишь посмеивался, наблюдая, с каким аппетитом он уминает копченый кабаний окорок, вяленую оленину и огромного лакса, запеченного на вертеле. Чтобы приготовить юноше завтрак, достойный победителя, волхв обратился к соседям, потому как его запасы были мизерными, да и ел он в основном разные каши, лесные орехи, грибы, рыбу и постное мясо косули. Зная, для кого предназначались продукты, соседи притащили гору еды и бочонок выдержанной сурицы.

После завтрака Морав немного подремал – оказывается, чересчур сытная еда тоже утомляет, – а проснувшись, попал в оборот к Рогволду. Сначала он отмыл юношу дочиста с помощью мелко просеянной березовой золы и мыльного корня, а затем долго мял его тело, после чего начал умащивать быстро впитывающимся жиром, в который были добавлены соки некоторых растений, добавляющие сил. Когда Морав поднялся со своего ложа, то ему показалось, будто кровь в его жилах забурлила, а от недавней немощи не осталось и следа…

Морав-Хорт вспоминал об этих событиях, скорбно наблюдая за похоронной церемонией вождя Яролада. Это случилось на десятый день после кончины. До церемонии тело Яролада лежало в краде – огненном кругу, где должно было произойти его сожжение, чтобы дух вождя на крыльях Огнебога-Семаргла вознесся в Ирий. Для крады вырыли глубокий, узкий ров, устроили плетеную ограду из тонких стволов лесного орешника, обложили сухим духмяным сеном, опустили в яму тело вождя, предварительно умащенное разными мазями, которые должны были сохранить его от порчи, накрыли ее крышкой и засыпали землей.

Пока тело усопшего Яролад лежало в краде, жители городища собирали деньги и ценности на похороны. Для вождя отдавали последнее – его уважали как отважного воина и мудрого правителя. Собранные средства разделили на три части: треть осталась для семьи, другая треть пошла на одежду, в которой он войдет в Ирий (а она должна быть богатой, под стать его положению), а на остальные деньги закупили все необходимое для приготовления ритуальной сурицы. Она несколько отличалась от обычной, и для тризны по усопшему ее требовалось очень много. В эту сурицу добавляли заморские плоды, благодаря чему она была гораздо хмельнее той, которую пили на пирах.

После этого начали подыскивать девушку, которая согласилась бы стать «женой» вождю, чтобы сопровождать его во время путешествия в далекий Ирий. В древности вместе с усопшим укладывали в краду его законную супругу, но с течением лет этот обычай несколько изменился, и теперь место жены обычно занимала невольница из робичичей. Конечно же, долго искать спутницу вождя в загробный мир не пришлось; для этого «путешествия» выбрали юную красивую невольницу, которую привезли с собой вернувшиеся с торгов купцы.

Девушка не знала, какая судьба ей уготована, поэтому радовалась, что ее одели в красивые одежды, нацепили, куда только можно, дорогие украшения, кормили и поили сытно и не нагружали никакой работой. Невольница была из племени ливов, языка русов она не знала, поэтому никто не мог рассказать девушке, что ей предстоит. К тому же ее опаивали дурманящим напитком, который вызывал безразличие к своей судьбе, беспричинную радость и покорность.

На десятый день к берегу подогнали лучшую лодью, волоком подтащили ее к краде, подняли на специальный помост и установили на подпорки из белого тополя и березы. Волхвы начали читать заупокойные молитвы, сменяя друг друга, и длилось это действо довольно долго. Потом на лодью принесли широкую скамью с подголовком, покрыли ее дорогими тканями и подушками из византийской парчи, достали тело Яролада из ямы, облачили его в новые шаровары, сапоги, рубаху, кафтан парчовый с золотыми пуговицами, надели на голову шапку из меха соболя и посадили на скамью, обложив подушками.

После этого над телом соорудили шатер и начали бросать в лодью хлебцы, лук, орехи, кабаньи окорока, вяленое лосиное мясо, сухую рыбу, а в конце положили туда же небольшой бочонок ритуальной сурицы. Кроме того, зарезали пса, двух лошадей, быка и все это присоединили к продуктам, которые должны были стать жертвой богам. Затем в шатер положили оружие вождя, его панцирь и щит. Ведь такого знатного воина, как Яролад, боги несомненно примут в свою дружину.

После полудня к лодье привели девушку. Она отрубила голову черно-красному петуху и бросила его в лодью. Петух был провозвестником конца мира, когда он должен был своим криком разбудить героев на последний бой. Петух был главной жертвой; он устанавливал связь с загробным миром, чтобы обеспечить воскрешение вождя в Ирии.

По окончании жертвоприношения четверо дружинников сцепили руки в виде мостка, на который встала девушка. Они три раза поднимали ее вверх, и девушка, которая перестала вообще что-либо соображать, не очень связно выкрикивать что-то на своем языке, обращаясь к кому-то невидимому.

– О чем она говорит? – не сдержавшись, спросил Морав у Сокола, который стоял рядом, – он понимал речь девушки, так как в его семье были ливы-робичичи.

– Когда ее подняли первый раз, – шепотом разъяснил Сокол, чтобы не нарушать благоговейную тишину церемонии, – она сообщила, что видит покойных отца и мать. На второй раз она узрела всех умерших родственников и начала звать их по именам. А когда ее подняли в третий раз, то девушка в восторге рассказала, будто видит вождя в саду, сад тот очень красив, зелен и полон цветами, а рядом с Яроладом сидят убеленные сединами мужи и нежные отроки и он зовет ее к себе.

Морав скептически ухмыльнулся: под то зелье, что дали ей выпить, можно было нашептать девушке на ухо все что угодно, и она повторила бы любую ахинею слово в слово. Жрецы, ведающие похоронным обрядом, хорошо знали свое дело…

Затем девушка сняла два дорогих наручных браслета и вручила их старой безобразной карге, одетой во все черное. Это была плата за то, что бабища собственноручно отправит жертву в «зеленый сад» к Яроладу. После этого девушка сняла два толстых ножных кольца из серебра и отдала их двум девушкам, дочерям старой карги, которые прислуживали ей все десять дней.

Когда девушку подняли на корабль, появились шестеро дружинников в полном боевом облачении. Жрецы возвысили голоса, и над берегом (Яролада хоронили на самой верхушке мыса Клюв Ястреба) разнеслись слова заупокойных молитв. Дружинники принесли красивый золоченый кубок, доверху наполненный сурицей, и дали его выпить девушке. После этого она вдруг запела какую-то длинную тоскливую песнь.

– Прощается со своими подругами… – шепнул Сокол.

Когда девушка закончила свои песенные упражнения (все терпеливо ждали, хотя пела она долго; видимо, вспоминала всех подружек поименно), ей снова подали тот же кубок, который опять-таки был наполнен до краев. Девушка уже была пьяна, но она мужественно справилась и со вторым кубком, после чего бестрепетно шагнула под сень шатра, поддерживаемая с обеих сторон дружинниками, потому что ноги повиновались ей плохо.

Едва за нею опустился полог, воины ударили в щиты, забряцали оружием, а жрецы и волхвы дружно грянули молитву-песнь в честь Семаргла, вестника между Явью и Навью, который должен был сопровождать дух Яролада в Ирий. Весь этот шум был поднят лишь по одной причине – чтобы заглушить предсмертные крики жертвы.

Когда все было закончено и люди покинули лодью, под помост набросали сухих, тонко наколотых дубовых дров и облили их горючим священным маслом, а несколько в стороне жрецы зажгли небольшой жертвенник. Огонь в нем был добыт не с помощью огнива, а трением деревяшек.

После окончания этих приготовлений, первым к краде подошел Гардар как ближайший родственник и наследник Яролада. Он взял лучину и зажег ее от жертвенного огня. Гардар был обнажен, если не считать набедренной повязки. Сын вождя подошел к помосту и поджег растопку. Пока огонь разгорался, к краде подходили сначала родственники вождя с зажженными лучинами, затем дружинники и, наконец, все остальные участники похоронной церемонии, пока огонь не набрал такую силу, что близко стоять было невозможно.

Лодья скрылась в языках пламени, и жрецы снова грянули песнь-молитву в честь Семаргла-Огнебога, призывая его отнестись к духу покойного с добротой и участием. Когда от лодьи остались лишь тлеющие уголья и пепел, все принялись за работу. Кто шапками, кто пригоршнями люди начали носить к краде землю и насыпать поверх нее холм. Работа эта длилась почти до вечера, и когда холм вырос до нужного размера, жрецы закопали сверху толстое бревно белого тополя, написав на нем имя Яролада.

Вскоре на месте столба должен будет стоять красный камень с рунами в обрамлении красивого орнамента, который переживет века. Но пока над ним трудили камнерезы – больно прочным оказался кусок скалы, привезенный издали в купеческом струге.

Тризна по усопшему длилась до полуночи. Многие упились до бесчувствия, и их пришлось нести в твердь на руках. Мораву было тревожно: а ну как сейчас нападут варяги или корсы? Пьяные дружинники лыка не вязали, как они будут сражаться? Однако все обошлось.

После полуночи началась гроза, тем не менее дождь на городище так и не пролился. Огромные огненные столбы молний вырастали почти у самого берега, но штормовой ветер лишь швырял редкие капли на лицо Морава, который вышел на стену тверди, чтобы понаблюдать за грозным явлением. Похоже, это забавлялся Перун на пару с Одином. Морав-Хорт ощущал в этой забаве, вызывающей смятение чувств, какое-то предупреждение, только никак не мог понять, кому именно – всем русам или лично ему?…

Глядя, как работает Дымша, юноша отдыхал душой. В длинном крытом сарае, где мастер работал над преображением трофейного драккара, пахло варом, живицей, древесными стружками, пенькой и еще чем-то неуловимо-приятным. Только здесь, в потаенной гавани, где строили и ремонтировали лодьи, юноша был не Хортом, а Моравом, тем босоногим мальчишкой, который частенько прибегал сюда, чтобы понаблюдать, как из бесформенных деревяшек постепенно вырастал стройный корпус грозного боевого корабля.

Дымша перекрасил драккар, и теперь он был не коричневым, а цвета перезревшей лесной малины – темно-красным. Нижнюю часть корабля помощники мастера обработали варом, которым когда-то покрывали скедию, отчего скорость драккара должна была стать еще большей, а парус сшили новый, хотя это и было накладно, но средства у Морава имелись, и он не поскупился. Полосатую тряпку варягов заменило алое полотнище, посредине которого щерилась голова белого волка.

По просьбе Морава рукописец изобразил глаза волка огромными, как оловянные кружки, и когда парус повесили для просушки (его окунули в раствор, предотвращавший выцветание крашеной парусины и изображения), то казалось, что они заглядывали прямо в душу каждому, кто останавливал на нем взгляд. В общем, картина была не для слабонервных.

Изображение головы белого волка на парусе поддержал весь скипрейд Морава, где в большинстве была его «волчья дружина». Набрать команду ему не составило особого труда; многие просились под его руку, так как все знали, что с хоробрым не страшны никакие передряги и что тем, кому покровительствует Велес, всегда сопутствует удача. Поэтому в скипрейде были в основном молодые, но уже побывавшие в сражениях дружинники и выносливые, видавшие виды гребцы-мангеры.

Дымша трудился над носовой фигурой. Прежде на драккаре (что удивительно, поскольку корабль по всем своим качествам был просто великолепен) стояло грубо сработанное изображение дракона, который больше был похож на разъяренного дикого кабана. Морав решил сменить его на крылатого аспида. И теперь Дымша, закончив резку фигуры, покрывал ее золотой краской.

Юноша слышал от бывалых людей, что позолоченные фигуры стоят на кораблях ромеев, а поскольку у него были тайные замыслы, о которых он не распространялся, то и нос его драккара должен был им соответствовать. Изваяние аспида было съемным: когда русы или викинги приставали к берегу и вытаскивали корабль на сушу, носовая фигура снималась, дабы не прогневить местных богов.

Для бо́льшего впечатления Морав-Хорт попросил Дымшу вставить в глазницы аспида два больших алатыря, найденные им еще в детстве. Это были странные камни – внутри их время от времени зажигался огонек, и его блеск тревожил души и навевал страх. Даже Рогволд не знал, что за разновидность «солнечного камня» добыл Морав, да и вообще, алатырь ли это? Поэтому было решено их не продавать, и они хранились в тайнике.

– …Любой корабль должен иметь название, – балагурил Дымша.

С видимым удовольствием он покрывал позолоту лаком, который делал из алатырь-камня. Процесс его приготовления был большим секретом мастера и длился очень долго. Конечно же, любознательный Морав имел возможность наблюдать за варкой лака – Дымша не таился перед юношей, считая, что тот мало смылит в его манипуляциях, хотя это было совсем не так: благодаря Рогволду Морав умел готовить такие сложные снадобья, что куда там процессу изготовления лака, отличавшемуся простотой. Конечно, для человека посвященного.

Алатырь-камень нужно было расплавить в чашке с мелкими дырочками в донце. Дымша устанавливал ее на ножках внутри горшка, на дно которого наливалась вода. Чашку мастер накрывал оловянным колпаком с таким расчетом, чтобы он помещался в емкость с водой, при этом его края погружались в воду, дабы исключить доступ воздуха к плавящемуся алатырь-камню. Горшок ставили на огонь, который должен был гореть не очень сильно, в меру, и ее мог определить только Дымша. Он наблюдал за огнем, как кот за мышиной норкой.

При нагревании из камня шли испарения, растворяющиеся в воде, а затем он начинал плавиться, протекать через дырочки в дне чашки и капать в воду, при этом сразу остывая. Другие мастера тоже умели извлекать лак из алатыря, но они варили его в открытом котле, и лак получался у них темного цвета. А тот, что делал Дымша, был прозрачный, с легкой желтизной. И все потому, как сообразил Морав, что мастер своим хитрым приспособлением предотвращал его перегрев.

– К примеру, возьмем конунга викингов Олава Трюггвасона, – продолжал Дымша. – Драккар у него был просто потрясающий воображение – восемьдесят локтей в длину! Сколько мангеров можно разместить на такой махине? А воинов? То-то же. Драккар летел на веслах как ветер. Не говоря уже про парус. Потому и назвали его «Большой Змей». Конунг Олав (его прозвали Кракабен – Воронья Кость) ходил на нем под стены Люндерса[187] и пограбил там всласть. Все его морские походы были удачными. Однажды он попал в страшный шторм у земли вендов, где ему пришлось остаться на зиму. Но даже это происшествие, которое едва не закончилось бедой, благодаря «Большому Змею» пошло ему на пользу – Олав женился на дочери конунга вендов Бурислава, которую звали Гейра. После этого Олав Трюггвасон воевал в Скании и на Готланде и захватил большую добычу.

– Однако же конунг Олав все равно погиб, притом безвременно, – возразил ему Морав.

– Все мы смертны. Да, он погиб, но как герой, в битве у Свольдера. Его предал ярл йомсвикингов[188] Сигвальд Струт-Харальдссон. Увы, от предательства трудно уберечься. Поэтому всегда имей глаза на затылке, чтобы не получить нож в спину. Но говорят, что мертвым Олава никто не видел, а это значит, что Один забрал его в Вальхаллу.

– Я, конечно, понимаю, что кораблю нужно наименование, но пока не могу придумать, – отвечал Морав.

– Название появится само собой, когда ты вернешься из своего первого похода, – рассудительно молвил Дымша. – Это как тайное имя человека, которое определяют только боги.

Тут Морав вспомнил, что он Хорт, и невольно нахмурился. Юноша до сих пор не мог определиться, хорошо, что он волкодлак-оборотень, или плохо. Даже его друзья из «волчьей дружины» относились к нему весьма предупредительно, словно чего-то опасались.

Какое-то время оба молчали – мастер добавлял последние штрихи в лакировке, стараясь не оставить и пятнышка, не покрытого алатырь-лаком, а Морав озадаченно морщил лоб, пытался вспомнить, кто такие йомсвикинги. В конце концов он решил, что эта задача ему не под силу и надо расспросить Дымшу, что они собой представляют. На память Морав никогда не жаловался, но, оказывается, еще есть некие тайны в Варяжском море, о которых он не имеет понятия.

– Хех… хех… – хихикнул мастер, услышав вопрос Морава. – Лучше бы тебе не знать, кто эти разбойники. Тем более – никогда с ними не встречаться в открытом море. Супротив них даже варяги-норги что дети малые.

– Я уже их боюсь, – не без иронии ответил Морав-Хорт.

– Молодо-зелено… – Дымша с осуждением покачал головой. – Говорю тебе, предупреждаю, как родного сына, – держись от йомсвикингов подальше.

– Почему? Неужели они страшнее ульфхеднаров или берсерков?

– А есть между ними, есть… и эти самые… кгм! – Тут Дымша спохватился и бросил виноватый взгляд на Морава.

Конечно же, он знал, что юноша – волк-оборотень, к тому же хоробрый. Морав сделал вид, что не понял, почему запнулся старый мастер, и с невинным видом предложил ему чашу доброй сурицы – промочить якобы пересохшее горло. Утром, перед тем, как направиться в гавань к Дымше, Морав не забыл положить в сумку небольшой кувшинчик с напитком.

Он знал, что мастер большой любитель этого хмельного напитка. Покойный вождь племени Яролад в свое время строго-настрого предупредил заказчиков лодий под страхом серьезной кары, чтобы они не угощали его ни пивом, ни сурицей, потому как после третьей чаши Дымша бросал работу и превращался в баятеля, который мог любого заболтать до смерти. На подпитии он мог говорить с утра и до вечера, с короткими перерывами на возлияния.

– Твердь этих разбойников называется Йомсборг, – продолжил Дымша, с видимым удовольствием похлопав себя по тощему животу, в котором свободно мог вместиться бочонок сурицы. – Где она находится, никто толком не знает. Говорят, что в устье Одры[189], но проверить это никто из конунгов пока не решился. За исключением ярла норгов Хакона, который в морском сражении сумел победить йомсвикингов, но все равно найти Йомсборг не смог. А может, побоялся. Ну-ка, сунься в это осиное гнездо, ткни в него пальцем. Отгрызут руку по самый локоть.

– Неужто никому не удалось побывать в Йомсборге? – удивился Морав. – Что-то не верится… А купцы, это ведь такие проныры, куда угодно заберутся.

– Вот тут ты прав. Был один такой человечек. Он пытался вступить в братство йомсвикингов, да только кишка у него оказалась тонка. Но об этом позже. А пока слушай, какие порядки заведены в Йомсборге. Чтобы стать разбойником, надо быть не моложе восемнадцати и не старше пятидесяти лет. Правда, однажды было исключение, когда двенадцатилетний мальчик по имени Вагн Окессон победил в схватке самого ярла Сигвальда Струт-Харальдссона. Представляешь?

– С трудом, – признался Морав. – Похоже на вымысел.

– Как бы не так! В битве при Хьёрунгаваге между ярлом норгов Хладиром и флотом данов, которым помогало братство из Йомсборга, и тот и другой командовали йомсвикингами. Это факт.

– Видать, у Вагна Окессона были какие-то выдающиеся способности…

– Может быть, не исключено… – Тут Дымша бросил выразительный взгляд на Морава-Хорта и быстро отвел глаза в сторону. – Хех… В этом мире чего только не бывает. Взять хотя бы тот же Йомсборг. Представь себе, там запрещаются всякие ссоры между йомсвикингами и даже грубое обращение друг к другу может закончиться изгнанием. На хмельном пиру викингов – и без доброй драки! Такого просто не должно быть. А оно есть.

– Пиры в тверди тоже проходят мирно…

– Так это у нас. Дальше – еще чудеснее. Йомсвикингам запрещается отлучаться с тверди более чем на три дня, притом с согласия братства. Женщины и дети в Йомсборг не допускаются, мало того, йомсвикинги даже в плен их не берут. Говорят, будто у некоторых есть жены и подружки вне тверди, но про это точно неизвестно. А плесни еще чуток… – Дымша подставил чашу.

Морав исполнил его просьбу; Дымша выпил и продолжил свой рассказ:

– Каждый йомсвикинг обязан защищать собратьев, не жалея живота своего, а в случае смерти товарища или нанесенной ему большой обиды должен отомстить за него. Все трофеи делятся между йомсвикингами поровну. В их общине считается преступлением не передать захваченную в бою добычу в распоряжение ярла, который занимается дележкой награбленного. Прослыть трусом или бежать перед лицом равного или уступавшего по численности врага считается у йомсвикингов большим бесчестьем, хотя отступление перед превосходившими силами противника не считается позором.

– Еще бы… – Морав иронично хмыкнул. – Уверен, что после доброго пинка под зад побегут эти йомсвикинги так, что только пятки будут сверкать. Русам ли об этом не знать…

– Ну, предположим, нашим воям еще не доводилось встречаться с йомсвикингами. А так, да, случалось. Бивали мы викингов, и не раз… Так вот, подхожу к главному. Для вступления в братство любой викинг обязан свершить подвиг. То есть согласиться на хольмганг[190] с одним из йомсвикингов. Вот тут-то наш человечек и дал маху; вернее – стрекача. Ему предложили сражаться с Торкеллем Длинным. А у того ручищи ниже колен и сам как сосна. Здоровый бык. С ним бодаться все равно что со скалой. Хольмганг должен был начаться на следующий день, но наш незадачливый соискатель почетного звания йомсвикинга не стал дожидаться печального конца и ночью сбежал из Йомсбурга. Ясное дело, после такого позора этот никчемный муж не мог оставаться в землях данов, откуда был родом, поэтому ему пришлось перебраться в Хольмгард, где его взяли в услужение к какому-то купчине. Вот он и порассказал много чего про йомсвикингов, а наши купцы подслушали. Драться ему было слабό, а ежели трепаться попусту, так это запросто. Язык у него был что помело. Народ наш добрый, всех привечает. Даже таких никчемных людишек. А надо ли?

Вопрос Дымши повис в воздухе; Морав не ответил, углубившись в свои мысли. Мастер с сожалением потряс кувшинчик, из которого вылилось всего несколько капель, и занялся работой. Над гаванью висела легкая дымка, предвестница дождя. Запахи цветущего разнотравья усилились и кружили голову.

Морава почему-то сильно задел рассказ Дымши. Ему вдруг захотелось заняться мыслевидением, чтобы посмотреть с высоты на таинственный Йомсборг, но он понимал, что это невозможно: твердь йомсвикингов находилась слишком далеко. Да и пугать своим видом доброго старика не стоило – во время мыслевидения наружность Морава-Хорта сильно менялась. Он становился бледным как мертвец, и временами его начинало трясти, словно и впрямь та неизвестная птица, зрением которой он, видимо, пользовался, попадала в воздушную круговерть.

Морав сидел возле жилища Рогволда и водил точильным камнем по клинку меча: вжик-вжик… вжик-вжик… Славное оружие и так было острым, однако надо же чем-то заняться, пока Дымша не даст весточку, что драккар готов к выходу в море.

В последнее время юноша перестал считать обиталище волхва своим домом. От него веяло холодом, а от домашнего уюта не осталось и следа. Рогволд сдавал на глазах, больше лежал в постели, нежели двигался, и мыслями был уже далеко от тверди. Морав даже догадывался, где именно. К тому же волхва одолевала непонятная тревога, которая была связана с недавним посещением его старого приятеля-кобника. Обычно он сообщал Рогволду свежие новости, и редко когда они были хорошими. Есть такие люди, которых хлебом не корми, а дай принести на кончике языка какую-нибудь напраслину или дурную весть. Наверное, им доставляет большое удовольствие наблюдать за тем, как собеседник меняется в лице, а то и начинает рвать волосы на голове от горя.

Его скипрейд не слонялся по городищу без дела. Под началом Сокола бывшие «волки» и мангеры упражнялись в близлежащем лесочке во владении оружием и слаживались, чтобы во время сражения быть как одно целое. Сокол оказался очень толковым малым, и Морав назначил его форингом, чем вызвал ревность у Могни. Но долго обижаться здоровяк не мог по причине своей отходчивой натуры, и вскоре с большим рвением он выполнял все, что приказывал Сокол.

Морава беспокоили отношения с новым вождем тверди. Конечно же, им выбрали Гардара, хотя многие и противились. Но Рогволд на большой совет не явился по причине немощи – в тот день Морав едва вытащил его из Нави, – и верх взяли те, кого в свое время прикормил Яролад. Наверное, Гардар пообещал им всякие блага и свое покровительство. Как бы там ни было, а он все же получил вожделенную власть и ее символ – двусторонний топор из небесного железа, щедро украшенный позолотой, и с рукоятью, на которой были начертаны древние руны.

По старинным преданиям, железо это и впрямь упало с небес, и лучший кузнец племени ковал и украшал этот топор целый год. Металл топора был чрезвычайно прочным и по цвету сине-сизым – будто морская волна во время грозового ненастья. На нем были видны даже более светлые волны и рябь. Этим топором можно было с одного удара разрубить любой, самый прочный, панцирь, не говоря уже о щитах, которые рассыпались на щепки.

Но Мораву было совершенно безразлично, кто станет во главе тверди. Мыслями он уже находился далеко от родных берегов. Его неудержимо влекло море. Это было сродни наваждению. Иногда ему казалось, что мать родила его в морской волне, потому что он мог плавать и нырять часами, при этом не испытывая усталости и не чувствуя холода. А вода в Варяжском море редко когда прогревалась в достаточной мере.

Вжик-вжик… Вжик-вжик… Мысли толпились в голове суматошно, как воины в бою, когда начиналась свалка. Тем не менее они так сильно отвлекли его от окружающей действительности, что Морав невольно вздрогнул, когда услышал рядом звонкий мальчишеский голосок:

– Поспеши! Вождь послал своих людей забрать твой драккар!

Морав-Хорт резко поднял голову, и, похоже, в его взгляде промелькнуло что-то очень страшное, потому что малец – им оказался Златовлас, внук одного из старейшин, который был другом Рогволда, – отпрянул от юноши с такой поспешностью, будто узрел готового к нападению волка.

– Когда это случилось? – резко спросил Морав.

– Да вот только сейчас вои вышли за ворота, – ответил Златовлас, опасливо поглядывая на Морава.

Конечно же, он знал, что тот волкодлак. И, как все дети, боялся, что Морав может оборотиться в волка и съесть его.

– Тебя дедка послал?

– Угу…

– Передашь ему от меня низкий поклон и благодарность. А это тебе… – Морав пошарил в сумке, где находились разные принадлежности для мелкого ремонта оружия, достал оттуда завалявшийся там дирхем и вручил его мальчику.

Златовлас широко улыбнулся, цепко схватил не очень чистой рукой серебряную монету и мигом умчался по своим делам. А Морав-Хорт, не мешкая, бросился к воротам и вскоре оказался в лесочке, который полнился звоном оружия и звуками голосов.

– Все за мной! – приказал он своему скипрейду безо всяких объяснений, чтобы не терять время. – Бегом!

Морав был уверен, что люди Гардара пойдут к потаенной гавани берегом, по узкой кромке плотного слежавшегося песка. В хорошую погоду идти вдоль берега было легко и приятно, особенно летом, когда пригревало солнце и начинали разбойничать комары и слепни – прохладный воздух и ветер, который в это время обычно дул со стороны моря, отпугивали зловредных насекомых. Поэтому он повел свою дружину в хозяйство Дымши кратчайшим путем – по узкой лесной тропинке, которую непосвященный человек, к тому же незнакомый с местностью, мог просто не найти.

Они успели. Правда, Морав с такой скоростью бежал, что некоторые дружинники запыхались. Но расспрашивать его на бегу о причинах такой спешки не стал даже Сокол, хотя имел на это полное право, что очень порадовало Морава, который в одночасье превратился в Хорта. Значит, ему доверяют всецело, а это дорогого стоило. Вои без веры в своего военачальника всегда сражаются с оглядкой, что в конечном итоге может привести к поражению.

Драккар покачивался на легкой речной волне, пуская во все стороны золотые лучики. Позолоченный змей-аспид на носу корабля поражал живостью; казалось, еще немного – и он издаст рев, превосходящий звуки боевых рогов во много раз, расправит крылья, взлетит под небеса и выпустит из своей разверстой пасти, в которой виднелся ярко-красный язык, всепожирающий огонь. Осталось только вставить весла в уключины и выйти в море, где на помощь мангерам придет парус. Драккар уже был вооружен соответствующими снастями (Дымша поставил все новое) и только ждал момента, чтобы показать, чего стоит в дальнем плавании.

– Я не ждал вас так рано, – несколько растерянно сказал Дымша. – Ваши щиты еще не совсем готовы. Они уже окрашены, отлакированы, осталось лишь нарисовать на них коловрат.

– Потом! – отмахнулся, Морав-Хорт. – Это не к спеху. Когда закончишь работу?

– Думаю, что к вечеру.

– Хорошо. Все в лодью! – приказал Морав своему скипрейду. – Приготовиться к бою! Стрелять только по моей команде!

Недоумевающие дружинники быстро заняли полагающиеся им места и начали натягивать спущенные тетивы (так делали, чтобы лук не терял упругости), а сам Морав остался на суше. Он заметил, что над ближним леском поднялась стая воронья и закружила над берегом. Знать, любители поживиться чужим уже поблизости…

Дружинников вел Одар, бывший «волк» из дружины Морава. Он переметнулся на сторону Гардара сразу, еще тогда, когда сын Яролада был всего лишь хэрсиром. Отец Одара принадлежал к ближнему кругу усопшего вождя, был его близким родичем, поэтому сын не мог поступить по-иному. К тому же Одар обладал изменчивой натурой и недолюбливал Морава с детства – уж неизвестно, по какой причине.

Завидев драккар, полный воинов, и Морава, который с вызывающим видом стоял на причале, он изменился в лице, поняв, что задумка Гардара может и не сработать. Но, понадеявшись на беспрекословную волю вождя (правда, он мог все решать только в военное время; когда царил мир, за порядком следили волхвы, за которыми было главное слово), Одар мрачно молвил:

– Наш вождь решил, что корабль должен принадлежать его личной дружине.

– С какой стати Гардар распоряжается моей собственностью? – тихим, вкрадчивым голосом полюбопытствовал Морав-Хорт.

– Он вождь и имеет право!..

– Не кричи! – перебил его Морав. – Здесь нет глухих. Во-первых, я стирэсман. И получил этот титул от самого Яролада. Во-вторых, драккар завоеван мною в бою, а не построен на средства общины. Он мой законный трофей.

– Тогда мы отберем его силой!

– Да? – Морав внезапно исчез; его заменил Хорт – грозный в своем удивительном спокойствие, которое в любой момент могло закончится чем-то страшным. – Попробуй…

Краем глаза он заметил, что Сокол отдал команду стрелкам, и те со зловещим видом взяли луки на изготовку. Жестом Хорт приказал ему не торопиться и вперил свой страшный взор в Одара. Тот побелел как полотно и невольно отступил на шаг. Дружинники, которых он привел собой, зароптали. Они видели, чего стоит Морав-Хорт в бою, и им вовсе не хотелось уйти раньше времени к предкам. Тем более что большинство из них знало – даже лизоблюды, которые постоянно подъедались у Гардара, – что Морав прав. И дружинники были уверены, что он будет драться. А связаться с волкодлаком, тем более хоробрым, и врагу не пожелаешь.

– Ты за это заплатишь… – прошипел Одар, как потревоженная гадюка.

Он уловил настроение своих людей и сообразил, что они не вступятся за него. А супротив Морава ему в одиночку не сдюжить. Собственно говоря, он понял посыл волкодлака – сразиться один на один, чтобы решить судьбу драккара. Но хитрость в Одаре, который при всем том был сильным и отважным воином, превозмогла ярость, пожирающую его изнутри. Он благоразумно решил отступить, хотя и считал, что серебряный оберег, который висел у него на груди, привязанный к кожаному гайтану священным наузом, сможет противостоять чарам оборотня. Но одно дело – предполагать, а другое – испробовать.

– Непременно, – ответил Хорт. – Но вот тебе мой добрый совет – никогда не становись у меня на пути. Хоть мы и товарищи по детским играм, но теперь это ровным счетом ничего не значит. Я и ты находимся по разные стороны Яви.

Одар, ворча, как побитый пес, сначала начал пятиться, а затем развернулся и, проклиная все на свете грязными словами, исчез вместе со своими присными в лесных зарослях. Дымша, который все это время стоял, открыв от изумления рот и помалкивая, с облегчением вздохнул и молвил:

– А не найдется ли у вас кувшинчика сурицы? Что-то я сильно душой истомился, глядя на ваши распри. Что стряслось?

– То, что и должно было стрястись, – сурово ответил Морав-Хорт. – Кое-кому не дает покоя наш (это слово он произнес с нажимом, чтобы его услышал весь скипрейд) драккар. Гардар хочет и рыбку поймать, и ног не замочить.

– Вон оно что… Ц-ц-ц… – зацокал языком Дымша. – А я-то думаю, с какой стати наш новый вождь зачастил в мое хозяйство? Яролада сюда и медовым хлебцом было не заманить, а этот… Вишь оно как.

– Говоришь, к вечеру щиты будут готовы? – спросил Морав, не желая углубляться в причины своих распрей с Гардаром.

– А то как же. Мое слово – кремень, – гордо задрав бороду, ответил Дымша.

– Добро. Сокол!

– Слушаюсь и повинуюсь, стирэсман! – церемонно ответил Сокол, подчеркивая этим значимость момента.

– Оставляю тебе мангеров, остальные – со мной. Отгоните драккар вон к тому островку, – показал Морав. – Станьте на якорь и ждите, пока мастер закончит работу. Потом заберете щиты и плывите к пристани у тверди. Драккар не покидать, никого на борт не пускать. Запомни, Сокол, – никого! Это мой приказ!

– Нам бы это… того… – Мангер, которого звали Рудволк, замялся.

– Соображай быстрее, мне недосуг! – поторопил его Морав.

– Неплохо бы перекусить… С утра ничего не евши.

– Дымша! – Морав обернулся к мастеру. – У тебя найдется чего-нибудь пожевать?

– Дак сколько угодно! А как насчет сурицы?

– Кому что… Будет тебе сурица. Погоди…

Морав быстро сбегал в лесок, нашел там старый пень, своротил его в сторону и достал из углубления небольшой бочонок с вожделенным напитком Дымши. Ему надоело каждый раз носить с собой кувшины с сурицей для мастера, поэтому Морав пошел более простым и удобным путем – притащил в гавань целый бочонок. Наполнив кувшин, он прятал бочонок под пенек, тем самым избавив себя от лишних хлопот. К тому же напиток всегда был прохладным, что в жаркий день особо ценно.

– Этого хватит? – спросил он Дымшу.

– Ы-ы-ы… – открыл тот рот в глубочайшем изумлении. – Это где же?…

Но Морав не дал ему договорить.

– Сокол! Наполни нашему уважаемому мастеру кувшин (только один!), а бочонок забери на драккар. Отдашь его Дымше только тогда, когда работа будет закончена. Вам разрешаю выпить лишь по одной чаше сурицы. Всем понятно?

– Как не понять… – не очень довольно проворчал кто-то из мангеров.

И снова быстрый бег через лес. Нужно было успеть в твердь раньше Одара, который, конечно же, снова избрал самый легкий путь – вдоль берега. У Морава постепенно нарисовался план, и для его исполнения требовался Рогволд. Только он мог защитить своего ученика и приемного сына от козней Гардара и старейшин. Но для этого нужно было поднять старика с постели и вдохнуть в него душевные силы. Хорт имел такое средство, но его количество было мизерным.

Кроме ветиллы, действие которой было непродолжительным, да и плитки уже были на исходе, Мал дал ему еще и немного желто-коричневого вещества – что называется, оторвал от сердца. В небольшом ларчике, где оно лежало, его оставалось очень мало – несколько шариков.

«Мне они вряд ли понадобятся, – рассудительно молвил Мал, – а тебе могут здорово пригодиться. Даже у волкодлаков наступает такой момент, когда силы на исходе. Притом случается это неожиданно, чаще всего в обычной, небоевой обстановке. Волкодлак просто валится с ног и становится слабым, как малое дитя. И ни снадобья наших волхвов-целителей, ни молитвы, обращенные к Велесу, не помогают. Конечно, это длится недолго, однако такое состояние очень опасно тем, что волкодлак становится совсем беззащитным. Но стоит съесть горошинку хаша[191] (так называют его сарацины), и человек сразу чувствует прилив сил, встает на ноги и начинает мыслить гораздо лучше, чем прежде. Но увлекаться им не стоит. Это как вода живая и мертвая: выпил немного – ожил, выпил больше чем следует, и ты уже лежишь на помосте в лодье и плывешь вместе с дымом погребального костра в Ирий».

Морав и его дружина опередили Одара. Когда они оказались внутри тверди, он приказал:

– Готовьтесь к походу! Если у кого есть что-нибудь продать на торжище в Слисторпе, можете взять. Мы там обязательно будем. Кроме того, сообщите о походе и семьям мангеров. Пусть и им соберут все необходимое. Идите к пристани поодиночке. Шум не поднимайте – постараемся уйти тихо.

– Гардар может нас остановить, – сказал, хмурясь, Кормак – товарищ из бывшей «волчьей дружины» Морава.

– А это уже мои заботы. Не остановит. Не посмеет.

И Морав поторопился к жилищу Рогволда.

Старик лежал с открытыми глазами и рассматривал потолок, словно пытался там узреть свой последний путь. Он был изрядно изможден, хотя Морав едва не силком заставлял его принимать пищу. Похоже, душевные силы Рогволда были на исходе, и он держался лишь потому, что не хотел огорчать юношу своей кончиной. Волхв был в какой-то мере посвящен в планы молодого стирэсмана и ждал, когда тот оправится в плавание.

– Отец мой! – Морав упал возле ложа старика на колени. – Помоги мне в последний раз!

– Что у тебя приключилось? – прошелестел тихий вопрос.

– Гардар хочет забрать мой драккар! Он не имеет на это права!

– Имеет. Никто пока не отменял право сильного… – Старик дышал тяжело, с надрывом. – Он вождь, и этим все сказано… Будешь противиться, сделает изгоем.

– Мне все равно! Но драккар ему не отдам! Отец, образумь его! – Лицо Морава-Хорта внезапно потемнело от проснувшейся ярости волкодлака, и он добавил тихо, с угрозой: – Иначе быть большой беде…

– Морав, мой мальчик, я слишком слаб, чтобы появиться на совете волхвов и старейшин, где мое слово еще кое-что значит…

– Это поправимо! Вот! – Морав достал из сумки небольшой пустотелый рог, вытащил пробку и выкатил на ладонь два желто-коричневых шарика. – Съешь сие зелье, и ты приободришься.

В старом волхве проснулась любознательность целителя, и он спросил:

– Что это?

– Хаш. Тайное зелье сарацинских магов. Так говорил один из наставников хоробрых, древлянин, который дал мне его. Оно пробуждает человека к жизни.

«Но ненадолго… Прости, отец, за мою ложь», – мысленно, с покаянием, добавил юноша, чувствуя себя последним негодяем. И все равно у него не было иного выхода, как заручиться поддержкой главного волхва племени, слово которого было выше слова вождя.

Рогволд не стал противиться; он съел один шарик, запил ключевой водой и какое-то время лежал неподвижно, словно прислушивался, как хаш продвигался по желудку. Но вот волхв задвигался; Морав бросился к нему и помог сесть.

– Одеваться! – решительно сказал Рогволд. – Помоги… Собирать совет не придется. К нам уже идут.

«Откуда он узнал?!», – подумал Морав-Хорт, который тоже услышал в отдалении хор возбужденных голосов. Похоже, Гардар собрал всех, кого только можно было, решив не откладывать дело в долгий ящик. Зная его натуру, Морав был уверен, что новоиспеченный вождь взбешен и способен на все что угодно. Он даже сомневался, что Гардар послушает доброго совета старейшин и волхвов и не станет заводить с ним распри. Но надежда на это была слабая – судя по опасливым шепоткам жителей, которые долетели и до его ушей, новый вождь даже главного волхва Рогволда ни во что не ставил, посчитав его старой никчемной рухлядью. По крайней мере, так он говорил в кругу приближенных.

Тем не менее Морав-Хорт все же надеялся на власть волхвов. Юноша знал, что старая вера слабеет с каждым годом. Проповедники новой веры из франков и ромеев уже крепко угнездились в землях викингов и постепенно начали добираться и до племен южного берега Варяжского моря. Да что эти племена! В самой Гардарике и в Хольмгарде появились черноризцы, смущавшие народ льстивыми речами.

Волхвы сопротивлялись их влиянию изо всех сил, как могли, но простой люд был заворожен богатством, которое им сулили заезжие проповедники и которое они могли наблюдать на торжищах, куда приезжали заморские купцы. Если люди повергнут своих идолов в прах и приобщатся к истинной вере, говорили заморские черноризцы, тогда их жизнь станет гораздо лучше, сытнее и даже самый бедный – черный – люд будет носить дорогие наряды и пить заморские вина. Золото и серебро, драгоценные камни, богатые украшения, прекрасные ткани, великолепное оружие… – все это слепило глаза, отбирая последние крохи здравого рассудка и у правителей.

Рогволд не стал дожидаться, пока Гардар и его свита зайдут в жилище. Когда он появился на пороге дома в наряде главного волхва с посохом в руках и твердым взглядом окинул толпу старейшин и прихлебателей нового вождя, в которую затесались и некоторые жрецы – из молодых, Гардар невольно отступил. Он не ожидал, что старик встанет с постели. Гардар надеялся зайти в жилище волхва, объявить свою волю практически мертвецу, ни к чему не способному, и уйти оттуда победителем.

Но перед ним стоял прежний Рогволд, только изрядно похудевший: властный пронзительный взгляд ясных очей, вызывавший оторопь, твердая походка и речь, которая лилась свободно, без запинок, хотя до этого дня старик мог общаться только шепотом, с трудом произнося слова, в чем Гардар убедился при недавнем посещении его жилища.

– Что привело ко мне вождя? – строго обратился Рогволд к Гардару. – Никак собрался почти весь совет старейшин и волхвов… По какому поводу?

– Морав должен отдать драккар общине! – выпалил Гардар, постепенно обретая душевное равновесие.

– Он согласен?

– А мне не требуется его согласие! Я так решил. Корабль нужен дружине… мы собираемся в поход.

– Но у Морава есть свой скипрейд, и его драккар может присоединиться к войску. Собственно, как и корабли других стирэсманов.

– Я назначил этот драккар головным, и там будут мои витязи и мангеры!

– У меня нет возражений, – спокойно ответил главный волхв. – Но только в том случае, если Морав отдаст свой, – это слово Рогволд произнес с нажимом, – корабль общине добровольно. Добровольно! Забрать его силой по закону не имеет права даже вождь.

– Это мы еще посмотрим!.. – прорычал взбешенный Гардар, но закончить свою фразу не успел – рядом с волхвом встал Морав-Хорт в полном боевом облачении.

– Я не отдам тебе свою собственность, – жестко заявил он в воцарившейся при его появлении тишине. – Если попытаешься отнять, то приготовься умереть… вождь. – Морав иронично покривился.

Наверное, его вид был настолько устрашающим, что вся толпа невольно подалась назад, а глава старейшин торопливо сказал:

– Побойтесь богов! Остановитесь! Я предлагаю собрать большой совет. Там и решим, как нам быть. Ты не возражаешь? – обратился он Рогволду.

– Даже настаиваю, – ответил старик.

«Хватит ли у него сил… – с тревогой думал Морав-Хорт, глядя вслед удаляющейся толпе, с которой ушел и старый волхв. – Как долго действует хаш, неизвестно… впрочем, у Рогволда есть еще один шарик».

Гардара слова главы старейшин словно окатили ледяной водой; он плелся позади всех, втихомолку проклиная всех и вся, а особенности этого старого дурня, и поклялся отправить его как можно быстрее к праотцам. Новоиспеченный вождь надеялся именно на его поддержку, но хитрый старик, хоть и недолюбливал Рогволда, прекрасно понимал, чем может закончиться стычка молодого, чересчур горячего вождя с волкодлаком. Остановить Морава никому не было под силу, а устроить бойню в тверди ума много не нужно. Старейшина был уверен, что тот не уступит Гардару – что ни говори, а закон предков действительно был на стороне Морава. Оставалось уповать на совет, но там будет Рогволд, который все еще имеет большой вес…

Все вышло почти так, как задумал Морав. А может, и лучше. Несмотря на возражения Рогволда, других волхвов и старейшин, совет не принял окончательного решения. Слишком многих Гардар успел перетянуть на свою сторону. Безрезультатные споры шли до самого вечера, поэтому по причине позднего времени перенесли совет на следующий день. Это было на руку Мораву-Хорту. Он не собирался подчиняться капризам Гардара и его прихлебателей, которые попрали закон предков. Он прямо так и сказал Рогволду, когда тот возвратился домой.

Снадобье все еще действовало, старик был сильно возбужден и пылал праведным гневом.

– Глупцы! – гневился Рогволд. – Сами, своими руками, рушат все древние устои! И не хотят понять, что мир меняется, что беда близко, но вместо того, чтобы остановить ее, сдержать, они помогают темным силам творить зло! Слепые, безмозглые приспешники Нави! О боги, что вы творите с людьми?! Чем мы перед вами провинились?

– Вам больше не следует появляться на совете, – мягко, успокаивающе, молвил юноша, помогая старику снимать его наряд для выходов.

– Почему?!

– Гардар все равно возьмет верх. И вы утратите в глазах жителей тверди свое высокое достоинство.

– Но ведь тогда у тебя отберут твой корабль! Это неправильно. Так не должно быть!

– Уже никто и ничего у меня не отберет, – с лихой усмешкой ответил Морав-Хорт. – Этой ночью я покину твердь… возможно, навсегда. Мне очень не хочется тебя оставлять в одиночестве, отец мой… но по велению свыше придется. Иного толкования этих событий я не вижу.

Рогволд долго смотрел на юношу, а затем взял его голову и прижал к груди.

– Твой дар предвидения выше моих соображений… – сказал он дрожащим голосом. – Да, все верно, тебе предстоит дальний путь. Так сказали руны третьего дня. И виною тому не прихоть Гардара и не распри среди волхвов и старейшин, а то, что ты увидел во время гадания в храме Велеса на острове Руян. Нужно исполнить то, что предназначено тебе богами. Только тогда твоя жизнь изменится, и ты обретешь или тихую гавань – если пожелаешь, или большую славу на поле брани…

Драккар бойко подминал невысокую волну, оставляя позади белопенную струю. Было достаточно светло, и Морав-Хорт не боялся, что корабль может сесть на мель или разбиться о камни. Держались вблизи берега. Нужно было уйти как можно дальше от городища, а затем найти тихую бухту, чтобы немного отдохнуть и отправиться дальше. Погони Морав не опасался; вряд ли кто-нибудь в здравом уме решится преследовать скипрейд, которым предводительствует волкодлак. Он не сомневался, что Гардару уже донесли о побеге и тот сейчас ярится, как дикий зверь. Но что-либо исправить ему уже не по силам.

Скипрейд отправился в плавание в полном составе. Никто не отказался, хотя все имели на это право. Морав не без умысла набирал в дружину молодых и неженатых воев – чтобы семья не тянула их домой. Трудно оставить жену и детей. Тем более когда надежда вернуться домой совсем призрачна. Все понимали, что их побег не останется без последствий. И пошли на него только тогда, когда Морав поклялся всеми богами русов, что берет эту вину на себя.

Со стирэсмана и спрос, успокаивали себя дружинники и мангеры, но все равно на душе у каждого кошки скребли. Ведь то, что они совершили, в племени никогда прежде не случалось. Все пребывали в смутном ожидании грядущей кары, но когда драккар вышел в море, свежий ветер быстро унес плохие мысли, и в скипрейде воцарилось воодушевление.

Они идут в боевой поход! Что может быть желаннее для руса? Тем более на таком славном корабле и под командованием непобедимого стирэсмана-волкодлака…

Удобную бухту нашли сразу после полуночи. Защищенная холмами, которые заросли густым кустарником, она подходила для того ритуала, который задумал Морав-Хорт, как нельзя лучше. Перед тем как улечься спать, разожгли костер – он должен был служить жертвенником, – а затем все дружинники воткнули вокруг него свои мечи. (Уж чего-чего, а разнообразного трофейного оружия в арсенале Морава хватало, поэтому даже самые неимущие из скипрейда были вооружены как настоящие витязи.)

Костер и мечи были походным святилищем Перуна. Так поступали все русы, находившиеся на чужбине. Морав потребовал от скипрейда, чтобы вои принесли ему клятву верности на щите и мече. Скрепленная именем бога Перуна, она считалась незыблемой. Тот, кто осмелится ее нарушить, может скрыться от людей, но от богов – никогда. Кара за клятвопреступление была страшной. При этом о вире даже речи не шло. Клятвопреступник умирал долго и тяжело, и в загробной жизни его место было в Хельхейме, во владениях Хель, повелительницы мира мертвых, притом на самом низком уровне.

Все поклялись с огромным воодушевлением. Скрепив клятву чашей с сурицей, пустив ее по кругу, вои улеглись спать – за исключением стражи. Не спал и Морав-Хорт, которого одолевали тревожные мысли. Чтобы подбодрить себя, он пожевал кусочек ветиллы. У него был еще и хаш, но Морав оставил его до худших времен. Он хотел отдать весь свой запас зелья Рогволду, но старик отказался наотрез.

«Все это чужеземное, – сказал волхв. – Мне это зелье не поможет. К тому же вреда от него больше, чем пользы; я это уже понял. Если, конечно, пользоваться им долгое время. Но воину зелье может помочь, если с ним приключится беда. А что касается меня… на все воля богов. Если они надумали кого-то призвать к себе, то ему не поможет и живая вода…» На том они и расстались.

Волны тихо плескались о борт драккара, крылатый змей сонно кивал своей позолоченной головой, словно соглашаясь с мыслями Морава, которые улетели далеко за горизонт и были они далеко не светлыми.

Морав шел по Слисторпу (в последнее время даны стали называть торжище Хедебю) и дивился: сколько народу! Кого только не встретишь на узких улочках, вымощенных где досками, а где и просто жердями: хемтеги – дружинники конунга данов Харальда, кичившиеся дорогими нарядами и отличным оружием, брюти – кичливые придворные, в окружении слуг, бонды – свободные общинники, приехавшие прикупить что-нибудь для хозяйства, суровые неприступные годи – жрецы викингов и смотрители капищ, из старой знати, купцы-фелаги, составлявшие товарищества для торговли (главным средством существования для них были земледелие, рыболовство и охота, а в торговые поездки они отправлялись время от времени), стирэсманы со своими мангерами – обветренные, закаленные дальними походами морские волки, варяги из разных северных народов – даны, свеи и даже норги, хотя они и были в натянутых отношениях с конунгом данов Харальдом.

Проехали на низкорослых мохнатых лошадках телохранители хёвдинга, главы тинга, – законодательного собрания свободных мужей Слисторпа. Сам он восседал в носилках, которые тащили на своих плечах четыре дюжих раба. Это было что-то новое, и Морав так засмотрелся на невиданное зрелище, что столкнулся с варягом, который уже был на легком подпитии. Тот тоже зазевался, разглядывая двух юных девиц, явно не простолюдинок, судя по их одежде и дорогим украшениям, и сильный толчок в плечо (хоть и нечаянный) в самый неподходящий момент страшно его разозлил.

– Эй ты, дубина, смотри, на кого прешь! – грубо рявкнул варяг, хватаясь за меч.

Но тут он сначала встретил жесткий холодный взгляд Морава-Хорта, а затем поднял глаза выше и увидел на волосах науз, схваченный кольцом из желтой меди.

– Э-э, приятель, ты, поди, рус? – спросил он уже почти миролюбиво и с некоторой опаской.

Варяги хорошо знали, что у русов тоже есть ульфхеднары и наузы на макушке головы являлись их отличительным признаком. А связываться с волкоголовыми у встреченного Моравом забияки не было ни малейшего желания. Хотя будь на месте руса кто-то другой, быть бы кровавой стычке: варяг недавно вернулся из дальнего похода и теперь искал приключений, изнывая от безделья.

– Угадал, – коротко ответил Морав.

– Ну ты, это, поосторожней…

– Прости, дружище… – Морав криво ухмыльнулся; приветливой улыбки у него почему-то не получилось.

Они вежливо раскланялись и пошли каждый своим путем. Морав облегченно вздохнул; ему совсем не хотелось начинать знакомство со Слисторпом с поединка, в исходе которого у него не было никаких сомнений. Варяг даже не представлял себе, что он был бы убит, даже не успев обнажить оружие. Наставник хоробрых Твердислав научил Морава снимать голову с плеч противника первым ударом меча. Он был продолжением пути клинка, вынимаемого из ножен, когда неприятель еще не готов к защите.

Мораву пришлось здорово попотеть, прежде чем у него начало что-то получаться, хотя он вполне удовлетворился бы своими способностями уходить во время сражения к границам Нави, когда движения врага становились замедленными. Но Твердислав был настойчив, и юноше пришлось покориться. «Запомни, птенец, – говорил рутен, – на каждую силу найдется бо́льшая сила, каждой хитрости может противостоять более изощренная хитрость, а присущего тебе несомненно поразительного дара волкодлака может не хватить при встрече с волкоголовым – ульфхеднаром, колдовские способности которого будут стоять наравне с твоими, а то и выше. И тогда на помощь придет добрый меч, потому что в таких случаях берет верх отменная воинская выучка».

Торжище Слисторп раскинулось на южном берегу бухты Хеддебюер-Ноор в фьорде, представлявшем собой озеро. Вход в озеро был мелководен, и до торжища могли добраться только суда с небольшой осадкой. Это ограничение и необходимость перевозить товары сушей были серьезными неудобствами, так как исключалась возможность доставлять на торг товары с большим весом, поэтому купцы отдавали предпочтение относительно легким и ценным товарам.

Слисторп был самым южным городом викингов. Он находился у восточной оконечности Ютландии, близ старой границы с фризами, саксами и славянами. Здесь пролегал самый короткий сухопутный путь через Ютландию, так как от долины длинного и узкого Слиен-фьорда было недалеко до небольших речушек, связанных с рекой Эйдер и Северным морем. Кроме того, вблизи Слисторпа проходил на юг важный путь, известный под названием Воловий тракт.

Деревянные дома городища на другом берегу бухты – северном, были сооружены из досок, поставленных стоймя. Их разделяли улицы, через широкий ручей, деливший древнее поселение пополам, был перекинут мост. Ручей с отведенными от него каналами пересекал территорию городища с запада на восток. Улицы, покрытые дощатыми настилами, располагались под прямым углом к ручью или параллельно ему, а земельные участки с домами, теснившиеся по сторонам улиц, огораживали плетни.

Часть городища располагалась на берегах реки Трене, впадающей в Эйдер. Многие купеческие постройки, находившиеся непосредственно на берегу реки, имели ступеньки, выходившие к воде.

Слисторп был обнесен полукруглым валом высотой не менее четырнадцати локтей (как прикинул Морав на глаз), который защищал его со стороны суши. С севера и юга в нем имелись хорошо укрепленные проездные ворота. Вал Слисторпа-Хедебю был оборудован бревенчатым палисадом и соединен с Даневирке, укреплением на южной границе данов, представлявшим собой длинные оборонительные валы, препятствующие набегам норгов и свеев.

Русло ручья выпрямили и укрепили деревянной набережной с мостками. Везде торчали многочисленные срубы колодцев из дуба, вода в которых была сладкой, в отличие от пахнущей гнилью реки Шлей, вытекающей из фьорда. Гавань Слисторпа защищал деревянный мол, а бухта полнилась разнообразными судами, как купеческими, так и военными. Некоторые из них явно принадлежали франкам и англосаксам, но были совсем уж странные с виду – с косыми парусами и надписями витиеватой вязью на незнакомом языке, покрывавшими борта. Видимо, они принадлежали сарацинам, купцам Востока.

Морава почему-то одолевала тревога. Она возникла не сразу, а по мере того, как он продвигался в глубь Слисторпа. У него была цель, и вел Морава к ней кормчий драккара, которого звали Ходота. Только он один из всего скипрейда был в годах. Ходота не мыслил свою жизнь без скрипа уключин, соленых брызг, кропивших загорелое до черноты лицо, свежего морского ветра, штормов и бурь. Может, потому он и не завел семью, прослыв вечным скитальцем. Кроме того, Ходота обладал весьма строптивым характером, из-за чего купцы часто отказывались нанимать его на свои суда.

Ходота очень страдал от этого, и когда Морав предложил ему встать у рулевого весла драккара, в какой-то мере поступившись своим правом кормчего, который считался на корабле почти божеством и имел право на свой суд, он с огромной радостью согласился, даже не спросив, куда направляется скипрейд и чем он будет заниматься. Тем более что в этом году Ходота получил полное отлучение от моря и едва не выл от безделья в своей крохотной землянке.

Опытный кормчий был как нельзя кстати. Ходота хорошо знал не только Варяжское море, но и все остальные водные пути, по которым ходили русы. И самое главное – в скипрейде Морава он вдруг перестал проявлять свой скверный характер старого морского волка, хотя с гребцами был по-прежнему строг, но справедлив. Его сильно смущал стирэсман. Волкодлак, да еще хоробрый, – это было чересчур даже для такого неуемного строптивца, как Ходота. Он боялся заглянуть Мораву в глаза и высказывал большую предупредительность. Когда драккар добрался до Слисторпа, Ходота предложил Мораву свести его с уважаемым и богатым местным торговцем, который может купить весь товар оптом.

А продать Мораву было что. Почти все члены бывшей «волчьей дружины» (да и мангеры тоже) везли по мешку алатырь-камня, а также меха. Морав не был исключением. Рогволд отдал ему все, что юноша когда-то собрал. «Солнечного камня» набралось на два мешка, а вот пушнины у него не было, ведь шкуры трехлетней давности на продажу не повезешь. Все свои товары дружинники и гребцы решили перевести в серебро и золото, ведь деньги занимают мало места. К тому же о возвращении в родную твердь пока не было и речи, а значит, подарки покупать некому. Поэтому на общем совете решили дожидаться лучших времен, а до тех пор накопить как можно больше сокровищ.

Морав сильно не распространялся по поводу своих планов на будущее, но все были уверены, что теперь их удел быть варягами. Это занятие предполагало знатную добычу (тем более с таким быстроходным кораблем!), и скипрейд находился в предвкушении морских разбоев, чего особенно страстно желали молодые «волки», уже вкусившие вольной жизни и первых сражений, заставлявших бурлить кровь. К этому они шли всю свою сознательную жизнь, этому их учили старшие наставники, и души молодых воев переполнял азарт.

Ходота бывал в Слисторпе вместе с купцами русов много раз. Он шел несколько позади Морава и все время бубнил, рассказывая ему о торжище:

– …Сюда везут товары из Валланда[192], Фрисланда[193] и Курланда[194], из Гардарики и Западных земель[195], из Эйстланда[196] и Свитьйода[197], заносчивые ромеи и горячие как огонь народы южных морей… Кого только здесь нет! – Ходота сощурился, словно кот под первыми солнечными лучами. – Эх, потрепать бы купчишек заморских! – Тут он бросил опасливый взгляд на Морава – не сболтнул ли чего лишнего – и начал перечислять товары: – Шелковые ткани, ромейский аксамит, благородное вино франков, которое пьешь и пить хочется, посуда из олова и серебра, рыбий зуб, соль, разные украшения, глиняные горшки, котлы, рога, шкуры, зерно, железо, желтая медь… Цветной кровельный камень везут норги, стекло и жернова – германцы, бусы из дорогих прозрачных камней привозят из Русского моря[198], мехами, смолой и оружием торгуют купцы Хольмгарда, металлические украшения продают торговцы из Гибернии[199] и Готланда, из Фрисланда доставляют ароматные приправы. Мед, шерсть, воск, соленая и вяленая сельдь, выделанная кожа, изделия из кости, пергамент… о-о, нет, у меня не хватает слов, чтобы перечислить все, что продают на торжище Слисторпа! Скоро ты это сам увидишь.

Морав рассеянно кивнул, соглашаясь с кормчим, а сам тем временем разглядывал мастерские, мимо которых вела их улица. Похоже, в Слисторпе кроме купцов и торговцев хватало и ремесленников. Особенно его удивляли гончары, которые делали посуду с помощью круга. Это было необычно для русов. Если кому-то из женщин-хозяек нужен был новый горшок (а они бились очень часто), то она лепила его из глины одними руками. Горшки получались неказистыми, но после обжига служили вполне исправно.

Косторезы Слисторпа делали гребни и амулеты, кожевники обрабатывали кожи, и возле их мастерских стояла такая невыносимая вонь, что Морав невольно ускорил шаг, кузнецы ковали домашнюю утварь и делали изделия из бронзы, скорняки облагораживали меха, сапожники тачали обувь… В общем, ремесленный квартал Слисторпа усиленно работал, благо свои изделия мастерам не нужно было далеко отправлять, что очень накладно, – всего-то погрузить в лодку и перевезти на другой берег фьорда.

Но вот пошли дома более зажиточных данов, а также длинные складские строения. Здесь жили местные купцы. Слуги и рабы таскали из складов объемистые тюки и, кряхтя от натуги, спускались по ступенькам к реке, где их уже ждали грузовые струги. Время года для торговли было самым подходящим, ведь большой торг находилось в разгаре, и даны торопились продать свои товары заморским гостям и купцами из глубинки, куда зимой так просто не добраться.

Возле одного из домов лежал на высоком помосте крупный зарезанный бык в шкуре. Удивленный Морав спросил:

– А это еще зачем?

– Похоже, у купчины какой-то праздник, – ответил кормчий. – Так положено. Это жертва богам. На пир по случаю праздника обычно сзывают всю улицу, и все едят жертвенное мясо, славят богов и пьянствуют до упаду. А потом начинают петь. О, это нужно слышать! Такое впечатление, что лает свора псов, которой вторит волчий вой. Хоть уши затыкай. Но что поделаешь, так даны веселятся издревле. А вообще-то Слисторп не шибко зажиточный и богатый жизненными благами. Его жители едят в основном рыбу, которая здесь водится в изобилии, поэтому мясо жертвенного быка для них лакомство.

– Все ли здесь поклоняются старым богам? – после некоторой паузы спросил Морав.

Они как раз вышли на небольшую площадь у берега Трены, которая была вымощена камнем.

– Нет. Но большинство. А вон и капище нового бога! – показал Ходота. – Обращенные в новую веру называют его храмом Христа. Так зовут их главное божество.

Храм новой веры был устроен гораздо добротнее капищ. Он стоял на каменном фундаменте, его срубили из окоренных сосновых бревен, притом недавно, потому что везде виднелись свежие подтеки живицы. Крохотные оконца были забраны цветными стеклышками, а остроконечный шпиль венчал крест. Возле храма крутились несколько жрецов, все в черных длинных одеяниях. Они изо всех сил пытались изображать приветливые улыбки и приглашали прохожих зайти внутрь храма, где шла служба – из распахнутых дверей было слышно довольно мелодичное пение и громкий голос проповедника.

Люди большей частью просто отмахивались от назойливых черноризцев, а варяги злобно щерились и хватались за мечи, заставляя их торопливо прятаться внутри храма, – с морскими разбойниками шутки были плохи. Мораву было известно, что большинство вольных варягов, не зависящих от конунга, не приняли новую веру и при каждом удобном случае топили корабли, которые брали на борт черноризцев, не щадя ни купца, ни гребцов, ни других пассажиров, даже если они и не изменили древним обычаям.

Но в Слисторпе и жрецы новой веры, и новообращенные были под защитой конунга, и связываться с дружинниками-хемтегами варяги опасались. Это значило навсегда закрыть себе путь на торжище, что было немыслимо, потому что там они сбывали свою добычу местным торговцам, которые никогда не спрашивали происхождение товаров. Конечно, пиратам-варягам приходилось торговать себе в ущерб, но это не беда – море щедро вознаграждало их за такое бескорыстие.

В последние годы заморские купцы буквально хлынули в Слисторп, привлеченные огромными прибылями, ведь на рынках Европы алатырь-камень и меха стоили баснословно дорого. А еще были мед в сотах и воск, пользующиеся большим спросом во всех странах. Уж этого добра на торжище данов хватало, притом отменного качества и по смешной цене. Правда, купцы составляли товарищества и сообща нанимали сильную охрану, которая стоила недешево, но варягов это обстоятельство не останавливало. Всегда можно было найти момент, чтобы отбить от «стада» заблудшую «овечку» – судно какого-нибудь нерасторопного кормчего. Пираты таились в фьордах в ожидании добычи, им помогали туманы и ветры, а главное – быстроходность хищных драккаров.

Купца звали Горм. Он жил в доме, одной стороной примыкавшем к торговому складу. Комнат в жилище купца (длиной не менее шестидесяти локтей, как мысленно прикинул Морав) было две: одна – общая и вторая – дальняя, отделенная тяжелой бархатной занавесью от прислуги, которую занимал сам Горм с женой. Обложенный крупными камнями округлый очаг на каменном основании располагался ближе к занавеси. Над ним висел большой котел, где, судя по запаху, явно томилась мясная похлебка.

Вдоль стен, увешанных красивыми ткаными гобеленами, стояли сундуки, служившие, кроме своего прямого назначения, еще и мебелью, а также широкие лавки, покрытые меховыми шкурами; на них спала прислуга. Небольшие оконца были забраны прозрачной слюдой, что указывало на состоятельность купца, однако покрытый соломой пол был сделан из хорошо утрамбованной глины, как у бедных простолюдинов. Кроме гобеленов и навесных полок по стенам было развешано разнообразное оружие, явно трофейное. Это подсказало наблюдательному Мораву, что до того, как стать купцом, Горм немало лет разбойничал в составе дружины варягов. Похоже, именно благодаря пиратскому промыслу он приобрел свое богатство. Судя по рассказам Ходоты, купец принадлежал к старинной династии знаменитого викинга Олава, поэтому пользовался большим влиянием в Данмарке – стране данов.

Жилище освещалось жировыми лампами из бронзы, но и оконца, и светильники давали мало света, поэтому помещение выглядело мрачновато. Лишь мягкое свечение от горящих углей очага придавало общей картине уют и навевало приятные мысли. Под стеной, слева от входа, стоял длинный, тщательно выскобленный стол. Кроме него в помещении находились с десяток табуретов на трех ножках, ручная мельница, два корыта, несколько бочонков с пивом и вином, а также четыре бадейки для хранения продуктов и воды.

Занавесь на господскую половину была приоткрыта, и Морав мог видеть ткацкий станок, за которым трудилась женщина, скорее всего, супруга купца. Компанию ей составлял сам хозяин дома. Он работал у низенького верстака, вырезая из кости какое-то украшение. Так он убивал время до обеда, ждал, пока не сварится похлебка и не испечется несколько больших рыбин, нанизанных на вертела. И Горм, и его жена Асфрид (ее имя Морав узнал от Ходоты) были с детства привычны к тяжелому домашнему труду и, несмотря на богатство, именитость и десяток слуг, не забывали ремесло и получали от своего занятия большое удовольствие.

– Ходота! – изумленно воскликнул купец, рассмотрев, кто пожаловал к нему в дом.

– Рад видеть тебя, многоуважаемый Горм! – Ходота широко осклабился.

– Ух ты, какой гость! – Горм облапил своими ручищами худого и жилистого кормчего так, что у того ребра затрещали. – Эка радость! Три года тебя не видел.

– Пять, – ответил Ходота, морщась – купец и выглядел, как медведь, и сила у него была медвежья.

– Надо же… Как время быстро бежит. А это кто с тобой?

– Мой стирэсман.

– Больно юн… – Горм внимательно осмотрел Морава-Хорта с ног до головы, заметил науз, который даны называли «кнутр», и нахмурился.

Но лишь на миг. На его лицо вновь вернулась приветливая улыбка, хотя время от времени он бросал на Морава короткие взгляды, в которых явно читалась настороженность. Несомненно, купец знал, что и у русов есть ульфхеднары, и имел представление, что собой означает кнутр на голове юноши. А поссориться с волком-оборотнем, тем более обидеть его, и врагу не пожелаешь.

– Прошу за стол! – пригласил Горм. – Асфрид, где ты там? У нас желанные гости. Поприветствуй Ходоту, моего старого доброго друга.

Асфрид церемонно поклонилась, приветливо улыбнулась Ходоте, которого хорошо знала, и начала подгонять слуг, чтобы те быстрее накрыли на стол. Была она высокой, стройной и очень симпатичной. При взгляде на жену на грубоватом лице Горма появлялось мимолетное выражение нежности, которая была нехарактерна для мужчин-викингов.

Несмотря на то что женщины данов пользовались особым уважением и обладали особыми правами, о любви и влюбленности по большей части речь не шла. Главным достоинством хозяйки дома считалась правильность поведения, соединенная со здравым умом, чувством собственного достоинства и твердым духом. Викинги верили, что у мужественных женщин будут такие же дети. Ведь мужчины надолго покидали свои дома и усадьбы, отправляясь в дальние походы, и воспитывать будущих воинов приходилось их матерям.

Но и девушки весьма придирчиво выбирали себе женихов. Для них было важно, чтобы будущий муж проявил себя на поле брани, доказав свою храбрость. Причем молодость часто считалась недостатком жениха. В неписаных правилах сватовства зрелого мужчину и молодого сравнивали с двумя деревьями: одно уже дало прекрасные плоды, а другое едва выпустило весенние листочки. Поэтому глупо выбирать неясное будущее. Остававшиеся дома и никогда не ходившие в военные походы мужчины, будучи даже богатыми и красивыми, никогда не пользовались у знатных и гордых девиц успехом. Похоже, Горм вполне оправдал надежды и чаяния Асфрид. Мало того, он любил свою жену, а она отвечала взаимностью.

Асфрид была одета в рубаху с длинными широкими рукавами. Поверх нее она надела платье-сарафан с незашитыми боками из дорогой заморской ткани, бретели которого крепились на плечах серебряными застежками. На плечи Асфрид накинула цветастую ромейскую шаль, заколотую брошью, а ее голова была покрыта платком, как у всех замужних женщин.

По ходу дела она успела показать не только свою мягкость и гостеприимство, приязненно улыбаясь гостям, но еще и проявила неожиданную жесткость, резко приказав слугам убрать со стола деревянную и глиняную посуду, которой семья пользовалась каждодневно, и поставить праздничную, из олова и серебра. Как-никак муж встречает дорогих гостей. Конечно, она чувствовала некий холодок в разговорах, но пока не могла сообразить, по какой причине Горм держится несколько скованно, хотя с Ходотой они давно были дружны и выпили не одну кружку доброго пива.

Похлебка и впрямь оказалась мясной, что не могло не порадовать Морава и Ходоту. К Слисторпу они добирались восемь дней и все это время питались всухомятку, чтобы на привалах не тратить времени, положенного для отдыха, на приготовление горячей пищи. А уж рыба на вертеле и вовсе была выше всяких похвал. К удивлению Морава, им предложили не привычную для данов сельдь, а лаксов. Эту рыбу у викингов обычно подавали только по праздникам или на пирах знати. Видать, Горм и впрямь был весьма состоятельным купчиной, как утверждал Ходота.

Хитрый кормчий настоял, чтобы они шли к купцу прямо домой, а не искали его на торжище. Он точно знал, что Горм завтракает в своем жилище вместе с женой (викинги обычно ограничивались двумя приемами пищи в день – завтраком и ужином); это у них был своеобразный любовный ритуал, неизменный с тех пор, когда купец был варягом. После долгой разлуки он не мог отказать себе в удовольствии вместо ежедневных пирушек с товарищами лицезреть свою ненаглядную Асфрид. Многим это не нравилось, но высказать Горму свое недовольство никто не решался – поломает. В ярости он был почти как берсерк.

– В этом году на торжище много купцов приехало, и не только из Бирки и Каупанга, но и заморских. – Горм с удовлетворением отрыгнул и одним махом осушил довольно вместительный серебряный кубок. – Гости из Булгара привезли много серебра, и их очень интересует «солнечный камень»… – Тут он стрельнул глазами в сторону Ходоты, и кормчий многозначительно прикрыл веки: мол, все на мази, товар нужный имеется, чай, не с пустыми руками в гости явились.

Горм весело заулыбался, мигнул Асфрид, и она снова наполнила кубки. Хитрый дан знал, что когда купцы в хорошем настроении, которое приносит доброе фряжское вино, торговля идет куда как лучше, с доброй прибылью, поэтому на угощение не поскупился, хотя франки за свои вина драли три шкуры.

– А если вам требуется оружие, так это мы можем устроить, – продолжил Горм. – Вчера в Слисторп приехали торговцы из Йомсборга, у них этого добра сколько хочешь. Видать, славно погуляли йомсвикинги… Хе-хе… Меч франков у них можно купить за полмарки[200], копье за пятьдесят пеннингов[201], а нож стоит всего один дирхем. Можно выменять его и на шкуру куницы.

– Куда уж дешевле… – проворчал Ходота. – Если за какую-то паршивую стеклянную бусину просят как за нож – все ту же кунью шкурку, то йомсвикинги точно не загибают цену.

– Торговля дело такое – неизвестно, где найдешь, а где потеряешь… – Горм важно огладил свои вислые усы. – Тот же бык стоит сорок пять пеннингов, почти как копье сарацинской работы. Вот и думай, что тебе больше надобно: семью накормить или пойти в поход за добычей с добрым копьем и где-то сгинуть. Год назад в Слисторпе месяц стоял бабий вой – два скипрейда вместе с драккарами не вернулись. Говорят, ходили на чудь, да что-то у них там не срослось.

Морав и Ходота быстро переглянулись и, как по команде, потянулись к кубкам. И одного, и другого в этот момент встревожил один-единственный вопрос: что, если присутствующие на торжище норги, в мирном Слисторпе купцы, а фактически варяги, совмещающие торговлю с разбоем, узнают свой драккар? Это был выдающийся во всех отношениях корабль, такие можно по пальцам сосчитать. Конечно, Дымша его здорово преобразил, но кто даст гарантию, что на купеческих судах не найдется чересчур ушлый мангер, который опознает пропавший драккар норгов?

Морав-Хорт оставил весь скипрейд на корабле. Нужно быть настороже, тем более что суда русов всегда пользовались большим вниманием со стороны купцов. Все знали, что товар у них чрезвычайно ценный, за который можно получить солидную прибыль. В особенности меха и «солнечные камни», внутри которых находились разная живность и листики неведомых растений. За один такой камушек на рынках Европы можно было выменять двух рыцарских боевых коней. За одного такого коня на торгах давали чуть менее марки.

– Надеюсь, вы захватили с собой «солнечный камень» на показ? – осторожно поинтересовался Горм.

– Обижаешь… – Ходота мигнул Мораву, и тот достал из кожаного кошелька, который висел у пояса, алатырь-камень и протянул его купцу.

Горм жадно схватил алатырь и от волнения побагровел. Внутри прозрачного, красноватого на цвет камня, как живой, сидел паук. Морав долго собирал подобные диковинки, не выставляя их на торги, да и Рогволд отдал ему все камни, что у него хранились, а там были совсем уж редкие экземпляры, стоившие очень больших денег.

«Мне уже ничего не нужно, – сказал волхв на прощание. – А у тебя вся жизнь впереди. Хоть ты и витязь, хоробрый, но придет время, когда тебе захочется мирной жизни. Тогда повесишь меч и щит на стену, построишь дом и станешь жить-поживать да добра наживать. Новое время несет с собой новые порядки, когда в чести не ум и храбрость, а богатство и знатность. Да и прежде бедному человеку жилось худо. Поэтому копи деньги, чтобы на старости лет не быть ни самому себе в тягость, ни обществу обузой».

Купец быстро достал складные весы с гирьками. Они были очень удобны в обращении, так как в сложенном виде легко помещались в футляр и крепились к поясу. На них торговцы взвешивали только драгоценные товары – серебро, золото, каменья, в том числе и алатырь, заморские приправы. Конечно, совершенно прозрачный алатырь с пауком ценился не на вес, как обычные драгоценные камни, и Горм начал его взвешивать, скорее, по причине большого волнения, которое он изо всех сил пытался скрыть. Ведь нельзя показывать продавцу свою заинтересованность, иначе тот может запросить чрезмерно высокую цену.

Но когда Горм, взвесив камень и тщательно осмотрев его, пытаясь найти хоть какой-нибудь изъян, поднял глаза на Морава, ему расхотелось устраивать торговлю, чтобы сбить цену. Перед ним сидел явно человек бывалый, несмотря на молодость, к тому же бесстрастное выражение на каменном лице его гостя совсем не располагало к обману, хотя Горм и намеревался (а как же!) выторговать большую скидку с помощью разных хитроумных ухищрений. По всему было видно, что молодой стирэсман торговаться не будет, а просто поблагодарит за угощение и уйдет к другому купцу, чего Горм никак не мог допустить: больно товар был хорош.

– И много у вас таких камней? – спросил он деловито.

– Много, – коротко ответил Морав.

Он видел купца насквозь. Собственно говоря, при гостьбе всегда нужно ухо держать востро. Этому его научил Рогволд. «У купца честь спрятана в мошне, – поучал он своего ученика. – Поэтому он всегда готов на обман. И не нужно за это на него обижаться, а тем более требовать справедливости и кивать на дружеские отношения. В торгу друг тот, кто деньги платит. Гляди, торгуй, но потом не мудруй, так говорит народная мудрость. Знай цену своего товара, будь внимателен и не ведись на лесть и уговоры».

– Я готов меняться на что угодно, – решительно заявил Горм. – Товары у меня первостатейные, заморские. Есть все, что твоя душа, стирэсман, пожелает. Узорные шелковые ткани – камка, атлас, штоф, тафта, аксамит. Сукна разные, бархат, сафьян, краски, браслеты, бусы, оловянная посуда, пряности, благовония, вино, деревянное масло для светильников…

«Похоже, Горм не забывает своих товарищей-варягов, – подумал Морав. – Наверное, скупает у них то, что они награбили во время набегов на франков. И не только – судя по товарам, варяги выпотрошили караван купцов-ромеев. Не настолько Горм богат, чтобы заниматься заморской гостьбой».

– Обмен исключается, – сухо ответил Морав-Хорт. – Нам нужно серебро или золото.

– Это большие деньги…

– Поэтому к тебе и пришли, – вмешался Ходота. – Кто же в Данмарке не знает купца Горма? Ты не только из знатного рода старых ярлов, но еще и богат, всем это известно, поэтому не скупись, а мы, конечно же, немного уступим. Уверен, что это не последняя наша сделка.

Ходота все-таки задел торговца за живое своим упоминанием знатности его рода. Это было то, что возвышало гостеприимного хозяина над многими купцами данов, которые были значительно богаче Горма. Теперь он просто не мог ударить в грязь лицом, отказавшись от сделки, иначе русы подумают, что он измельчал и обнищал, и перестанут вести с ним торговые дела.

– По рукам! – решительно сказал Горм. – Готов принять товар немедленно. Весь.

– Другой разговор… – Ходота с видом победителя незаметно подмигнул Мораву и предложил: – Нужно скрепить уговор кубком фряжского вина.

– Обязательно, – ответил Горм. – Асфрид, налей!

Жена купца прогнала своих помощников и обслуживала гостей самолично. По зову мужа она появлялась совершенно бесшумно и исполняла все его прихоти. Горму вполне достаточно было слуг, и он никогда бы не заставил ее прислуживать на пиру, но пожелание жены для него давно стали законом. Похоже, гости сильно заинтересовали Асфрид. Чем именно, Морав уловил сразу: от жены Горма исходила Сила.

Скорее всего, Асфрид была ведуньей. Она не выпускала Морава из виду даже тогда, когда скрывалась за занавесью, в своей опочивальне. Видимо, женщина опасалась, что рус может навредить ее мужу.

Договорились, что товар в склад купца доставят дружинники во главе с Ходотой. Мораву было не по нраву заниматься скучной торговлей, предполагавшей бесконечные споры о цене товара, тем более что кормчий в этих делах смыслил лучше. Он решил отправиться на торжище, чтобы посмотреть на столь занимательное и поучительное действо. Ходота пытался отговорить его от этой затеи – по Слисторпу бродить в одиночестве опасно, – но Морав отмахнулся от его предостережений и быстрым шагом направился к пристани, чтобы найти перевозчика, который должен был доставить его на другую сторону бухты Хеддебюер-Ноор.

Торжище данов поразило Морава. Оно совсем не было похожим на большой торг, который устраивали племена русов осенью, после уборки хлебов: чинные, даже где-то торжественные, с обязательными жертвоприношениями Велесу, «скотьему богу», покровителю торговли и богу богатства, и с аккуратно – рядами – разложенными товарами, большей частью на дощатых помостах, а иногда и просто на земле. Купцы неспешно обговаривали сделки, чаще всего обмен товара на товар, записывая на деревянных стержнях замысловатыми рунами условия договора. Люди победнее придирчиво выбирали товар – тот, что подешевле, – и если кто-то хотел, чтобы торговец уступил в цене, то действовали не нахрапом, а вежливо просили и обычно почти всегда находили понимание. За порядком на торге русов следил кто-нибудь из старших дружинников, а небольшую дань с купцов и торговцев собирало доверенное лицо вождя, чаще всего ключник, в ведомстве которого находились общинные кладовые с продуктами и каморы с оружием.

Но в Слисторпе все было не так. Толпы покупателей, торговцев и купцов запрудили обширное пространство в совершеннейшем беспорядке. О чинности и взаимной вежливости здесь можно было забыть. Все говорили на повышенных тонах, чтобы перекричать шум торжища, и со стороны могло показаться, что вот-вот состоится драка, которая обычно начиналась с перебранки. А там дело дойдет и до оружия, потому что везде шныряли варяги и возле каждого заморского купца стояла настороже личная охрана.

Меха – соболь, белка, горностай, черная и белая лиса, куница, бобр, мех белого зайца, солод, моржовые клыки, канаты, украшения, шерсть, вяленая рыба, красная и черная икра, воск, деревянные поделки, орехи, оленьи рога, соль, мельничные жернова, гребни, горшки, стрелы и мечи, воск и береста, алатырь-камень, мед, козлиные и лошадиные шкуры, ястребы, желуди, земляные орехи… – все это непривычное для Морава многообразие сбивало с толку, и он не знал, чему отдать предпочтение, к какой товару прицениться (на будущее) и куда направить свои стопы.

В какой-то момент он столкнулся с помощниками фогта, сборщика податей конунга Харальда, которые в сопровождении слуг-носильщиков ходили по торжищу и брали пошлину с мелких торговцев. Она не всегда была в виде монет или серебряных марок, поэтому весила порядочно.

Пошлина с заморских торговцев обычно собиралась на пристанях; там тоже суеты хватало. Богатые и видные купцы ближних народов и племен собирались у строения, где важно восседал фогт Слисторпа. Если заморские купцы платили торговую пошлину серебром, то даны, свеи, норги и прочие местные племена вносили свою лепту товарами, чаще всего мехами и железом. Исключение составляли лишь русы. Им достаточно было бросить на весы несколько камешков алатыря, и торгуй сколько хочешь и чем хочешь.

Русы, как и варяги, ходили группами по нескольку человек, были вооружены, словно для сражения (только не таскали с собой щиты; это было бы чересчур), вели себя несуетливо и смотрели на всех несколько отчужденно и свысока. Купцов среди них можно было определить лишь по более богатой одежде.

Морав-Хорт, завидев русов издали (насколько это было возможно в толпе), старался уйти с их пути – вдруг узнают. После побега из родной тверди ему совсем не хотелось общаться накоротке с кем бы то ни было, а тем более – с соплеменниками. Он все еще переживал из-за своего поступка, потому что волхвы могли объявить его изгоем, отверженным, что для руса было самым страшным наказанием, горше смерти.

Но он понимал, что иного выхода ему просто не оставили. Сдаться на милость Гардара, этого ничтожества, было выше его душевных сил. Тем более что новоиспеченный вождь творил беззаконие и почти никто этому не препятствовал. Все заслуги Морава перед жителями городища оказались попраны кичливым отпрыском Яролада. Будь он жив, Морав смирился бы с любым его решением, потому что Яролад завоевал право называться вождем своим умом и разящим мечом. Многие годы русы не знали поражений под его предводительством.

– Рус, купи хаукарль! – раздался над ухом истошный вопль, который перекрыл шум торжища, и Морав невольно вздрогнул. – Большей вкуснятины ты еще не едал!

Торговец в кожаном фартуке, забрызганном рыбьей кровью, щерился в беззубой улыбке и протягивал ему кусок вяленого акульего мяса. Однажды Морав имел возможность попробовать этот «деликатес», когда отец вернулся с очередного похода. Сигурд и мать Рунгерд обожали хаукарль. Тогда-то Морав и узнал, как его готовят.

Сама акула считалась ядовитой, и акулье мясо можно было есть только после сложной обработки. Ее помещали в яму с песком вперемешку с гравием, засыпали, а сверху укладывали тяжелые камни, чтобы из акулы выходила ядовитая жидкость. Там она лежала, заквашиваясь, около трех месяцев. Затем мясо разрезали на полосы и подвешивали для сушки. Образовавшуюся корку на полосках, прежде чем подать акулье мясо к столу, обычно удаляли, потому как она была горькой.

– Я не голоден, – вежливо ответил Морав и поторопился миновать торговца хаукарлем, потому что вонь возле него стояла невыносимая.

– Эль, кому эль, превосходный старый эль, настоянный на целебных травах Исланда! – орал другой торговец, стоя над корчагой с густым вареным пивом.

Судя по его пунцовой роже, он постоянно прикладывался к деревянной кружке с элем, а оттого был весел и кричал так, будто его резали. Мораву было известно, что выдержанный старый эль довольно крепкий, поэтому состояние торговца не вызывало удивления, даже при всем том, что к хмельному он был привычен.

– Кому овечий желудок с кровью, поджаренный в масле с медом! – зазывал третий торговец.

Эта еда называлась слатур. Ее придумали жителями Исланда – Страны Льдов. Слатур тоже был знаком Мораву, потому что иногда его готовила мать. И он Мораву нравился, хотя слатур больше предназначался отцу. Мать смешивала овечью кровь, нарезанные маленькими кусочками внутренности овцы, добавляла в смесь мелко нарезанный лук, дробленый орех, острые приправы, соль, а также особый вид мха и различные целебные травы и растения, перетирая их до состояния кашицы, и укладывала этот фарш в мешочек из почищенного изнутри овечьего желудка, края которого она сшивала деревянной иглой. Но жарила мать свое произведение не на коровьем масле, а на медвежьем жиру. Слатур (или «живая колбаса», как еще называли эту еду) считался возбуждающим средством, и викинги верили, что мужчины, отведавшие его, становятся в постели более резвыми.

В тверди русы не разводили овец; собственно, как и других домашних птиц и животных, за исключением кур и немногочисленных лошадей. Всю домашнюю живность, в том числе и племенных жеребцов, покупали осенью, на больших торгах, у окрестных племен, или привозили по морю от данов и свеев в специально оборудованных стругах.

Морав постарался как можно быстрее пройти участок торжища, где продавали еду, хотя в толчее это было непросто. Кое-где дымились костры, и горячая пища привлекала к себе вкусными запахами. Очаги были сооружены на скорую руку, котлы не помнили, когда их последний раз мыли и отскребали от копоти, тем не менее голодный люд не обращал внимания на такие мелочи.

Конечно, разные похлебки едали в основном малосостоятельные викинги. Для них были предназначены и вареные бараньи головы. Но больше и покупатели, и проголодавшиеся торговцы налегали на рыбу, запеченную на вертеле, и на сельдь в разных видах – соленую, вяленую, маринованную и квашеную. Они пожирали ее вместе с хрустящими ячменными лепешками с таким аппетитом, что даже у Морава потекли слюнки, хотя после сытного завтрака у Горма есть ему совершенно не хотелось.

Как-то так получилось, что Морав, пытаясь убраться подальше от дразнящих запахов еды, неожиданно для себя попал в ту часть слисторпского торжища, где продавали рабов. В отличие от викингов торговля людьми ему претила. Собственно говоря, русы этим делом мало промышляли. Даже нападая на другие племена, они ограничивались лишь грабежом поселений, но людей в полон не брали, мудро рассуждая, что незачем без толку резать кур, которые несут яйца. Ведь потом не с кем будет сражаться и пополнять за счет войны свои запасы. Хотя, конечно, при захвате купеческих судов русы захватывали пленных, которых потом сбывали (притом недорого) данам. Не пропадать же добру…

Пленников на торжище толпилось много. Видимо, походы варягов в этом году были удачными. Несчастные мрачно смотрели в землю и поднимали головы только тогда, когда покупатель приказывал открыть рот, чтобы посмотреть состояние зубов. Даже один гнилой зуб снижал цену будущего раба, не говоря уже о прочих телесных изъянах. Раба, который не заинтересовал покупателей и впоследствии станет обузой торговцу, после торгов могли даже убить, как ослабевшего коня или пса. Пленников продавали как любой другой скот, совершенно не интересуясь, что они при этом чувствовали. Морав ускорил шаг и постарался побыстрее пройти мимо скорбного места.

Наконец он добрался до того участка торжища, куда и стремился. Здесь торговали заморские гости. Когда Морав увидел то, что они продавали, глаза у него разбежались в разные стороны. Там было на что посмотреть. Для гостьбы заморские купцы устанавливали шатры (с приподнятым передним пологом для лучшего обзора товаров), чтобы непогода не повредила ценные вещи. В палатках менял с приятным звоном шелестело серебро из Куфа[202] – дирхемы, самые желанные деньги для любого купца. Из жадных рук менял в не менее жадные руки богатых торговцев переходили германские денарии (чеканенные из серебра, добытого в Гарце), пенни англосаксов, златники и сребреники русов, а также скеаты[203] викингов, которые чеканились в Слисторпе.

В принципе скеаты были не совсем монетами, а скорее украшениями. Они представляли собой тонкие односторонние кругляши, в основном чеканенные из тонкого листового золота. Но встречались скеаты и серебряные, а также медные с позолотой. Почти все монеты-украшения викингов имели красивые кольца для ношения на цепочке. Изображения на скеатах были самыми разными: рунические надписи, голова человека вместе с конем, двумя птицами и змеей (похоже, это был Один со своим верным Слейпниром, воронами и Мировым Змеем), человек с головой козла, в котором угадывался Тор, драккары и даже изображения креста, символа новой веры. Все это было вписано в несколько кругов, состоявших из орнаментов. В основном скеаты использовались не как средство платежа, а для обмена.

Самыми богатыми были лавки купцов-ромеев. Морав знал, что главным поставщиком тканей из Царьграда, где находился монетный двор Византии, а также мастерские оружейников и ювелиров, были гинекеи византийского базилевса – женские ткацкие мастерские, откуда выходили наиболее дорогие шелковые ткани и парча. Об этом не раз говорил отец Сигурд, который часто мечтал пойти в набег на ромеев, которые обладали несметными сокровищами. Он даже пытался заинтересовать своей навязчивой мыслью Яролада – чтобы тот собрал сильную дружину из племен русов и отправился воевать в далекие земли, но вождь был весьма осторожен, в отличие от бесшабашных варягов, и ограничивался нападениями на племена южного берега Варяжского моря и захватами купеческих судов франков и ромеев.

Серебряные чаши для пиров и другие драгоценные сосуды сверкали под солнечными лучами так ярко, что глазам было больно. Их могли приобрести или богатые даны, или сам конунг Харальд. Морав быстро смекнул, что купцы привезли дорогую посуду больше для привлечения внимания к своим товарам, нежели на продажу. Викинги предпочитали иметь в своих сокровищницах монеты.

Люди стояли возле лавок, как завороженные, и с восхищением глазели на разные дорогие диковинки: на шкатулки, отделанные эмалью с позолотой, и резные ларцы, на гребни из кости и украшения из драгоценных и полудрагоценных камней, на стеклянную посуду немыслимой цены и дорогую кожу, на яркие ткани… И всегда находился какой-нибудь викинг, который небрежно расталкивал толпу и на глазах у зевак демонстративно покупал что-нибудь очень ценное, нередко отдавая за свое приобретение последние деньги (но кто об этом знал?). Главным для него было то, что о его покупке люди будет судачить до следующего торжища. Это возвышало викинга в собственных глазах и добавляло ему авторитета среди своего племени.

Но особенно много люду толпилось возле лавок купцов, торгующих оружием. Большей частью здесь находились варяги, но и добропорядочные жители Слисторпа мужского пола, которым ни разу не приходилось принимать участие хотя бы в одном сражении (среди данов были и такие, как это ни удивительно), не отказывали себе в удовольствии поглазеть на усладу глаз любого воина.

Морав не был исключением. Если дорогие вещи и ценности не возбуждали в нем стремления обладать ими, ему больше нравилась их красота, то оружие вызывали в его душе чувство преклонение перед неведомыми мастерами, сотворившими истинные чудеса, и страстное желание стать владельцем хоть чего-нибудь. И это при том, что трофейного оружия в его скипрейде хватало; правда, в основном оно было изготовлено мастерами викингов.

– Вижу, что у молодого варанга[204] уже есть превосходный меч… – вкрадчивый голос купца-ромея вернул Морава, который увлекся созерцанием разложенного на лотке и развешанного по стенам шатра оружия, к действительности. – Но я могу предложить по сходной цене великолепный менавлион[205].

Купец был кудряв, с короткой черной бородой и большими маслянистыми глазами цвета созревших плодов терновника. От его мощной фигуры веяло силой; видать, ромей был искусен не только в торговле, но и в воинской науке.

– Но если у тебя уже есть доброе копье, – продолжил он без запинки, – то обрати внимание на соленарион.

– Что это? – удивленно спросил Морав.

Он хорошо понимал купца, хотя тот говорил на языке данов со страшным акцентом.

– О-о, это потрясающее изобретение наших оружейных мастеров! – С этими словами ромей взял в руку нечто несуразное – странное деревянное изделие с рогами, к которым была прикреплена толстая тетива, скрученная из волос конского хвоста. – На расстоянии в триста шагов «муха»[206] соленариона пробивает даже стальной панцирь. Цена у него, конечно, немалая – шесть милиарисиев[207], – но оружие того стоит. Это не считая «мух».

– «Муха»? Что такое «муха»?

Купец осклабился, показав крупные, удивительно белые зубы, и ответил:

– Так называется стрела соленариона. Вот она, смотри…

С этими словами ромей дал в руки Мораву толстое короткое древко длиною чуть меньше локтя и практически без оперения. Древко странной стрелы изготовили из дуба, она была довольно тяжелой из-за массивного наконечника и имела в задней части три тоненьких хрупких крохотных крылышка из дерева.

Морав растерянно повертел «муху» соленариона в руках, вернул ее купцу и спросил:

– Но как стрелять из этого… со-ле-на-рио-на? – Он с трудом выговорил незнакомое слово.

Ромей хитро ухмыльнулся и сказал:

– Почти так, как из лука. Хочешь попробовать?

– Да, хочу.

Морав решительно взял в руки странное оружие ромеев и попытался натянуть тетиву, которая должна была зацепиться в конце хода за крюк. Но не тут-то было. С первой попытки сделать это не удалось. Краем глаза он заметил, что купец по-прежнему скалится с хитрецой. Похоже, ему доставляли удовольствие неуклюжесть и слабосилие молодого человека. Византийцы считали варангов наряду с русами самыми сильными воинами, и купец втихомолку злорадствовал, хотя и старался не подавать виду.

Обозлившись, Морав мысленно воззвал к Велесу и одним мощным движением зацепил тетиву за крюк. И так большие глаза ромея стали как у совы и полезли на лоб от изумления.

– Потрясающе! – воскликнул ошеломленный купец. – Ни один наш воин не смог бы свершить то, что сделал ты!

– Прости за мою неосведомленность, но как тогда ваши дружинники натягивают тетиву соленариона? – вежливо поинтересовался Морав, хотя внутри ликовал: он посрамил надменного ромея!

– О, это непросто. Смотри… – Купец дал в руки юноши веревку с крюком и блоком. – Веревку привязывают к поясу, крюком цепляют тетиву и тянут за этот конец. Благодаря блоку усилия для натяжки нужно в три раза меньше, чем то, которое ты только что применил. – Он вложил «муху» в направляющий желобок и спросил: – Выстрелить хочешь?

– Попытаюсь… Только куда направить стрелу?

– Вон там, видишь, стоит столб? – указал ромей. – До него примерно двести шагов. Попадешь в него с первого раза, соленарион твой. Отдам за полцены. Только бери повыше, чтобы не попасть в какого-нибудь зеваку.

Морав криво ухмыльнулся. Похоже, ромей был уверен, что он промажет. «Это мы еще посмотрим…» – подумал юноша. Он прицелился и потянул за скобу, которая опускала крюк, а тот в свою очередь освобождал тетиву. Морав-Хорт уже понял принцип действия невиданного им ранее оружия, но для большей точности выстрелил так, как его учили наставники хоробрых: представил себя стрелой, которая летит к цели и которая обязательно должна попасть точно в верхушку окоренного столба, где ясно виднелся темный кружок от срезанной ветки.

Выучка не подвела Морава – «муха» вонзилась именно туда, куда он целил. Купец не смог скрыть разочарования; внезапно обуявшая его жадность даже заставила ромея тихо выругаться по-своему. Но делать было нечего: дал купеческое слово – держи. Иначе тебя перестанут уважать. К тому же ссориться с таким могучим варангом ему было совсем не с руки. Он продал Мораву соленарион за три милиарисия (конечно же, монет ромеев у юноши не было, и купец прибегнул к помощи походных весов, на чашки которые Морав бросил несколько серебряных кусочков) и, проявив неожиданное великодушие, присовокупил к нему десяток «мух» бесплатно.

Впрочем, этот благородный жест ромея вскоре получил объяснение.

– Не сочти за обиду, варанг, но у меня есть для тебя очень интересное и, главное, выгодное предложение, – сказал купец с нажимом на последних словах.

– Я не варяг, я рус! – с досадой перебил его Морав-Хорт.

– О-о, это просто чудесно! – расцвел улыбкой во всю ширь лица ромей. – А я-то думаю, откуда у тебя такая силища? Русы – могучие воины, в нашей империи они пользуются великой славой. И большими привилегиями.

– Мне-то что с того?

– Э-э, не скажи… – Тут купец понизил голос и доверительно молвил: – Я готов нанять тебя декархом[208] своих охранников. По правде говоря, они совершеннейшие бездельники, но я уверен, что ты сможешь наладить среди них дисциплину и навести должный порядок.

– Вынужден отказаться, уважаемый, – с легкой усмешкой ответил Морав. – Я, конечно, польщен твоим предложением, но у меня другие планы.

– Ты подумай, я не тороплю. Я буду платить тебе в полтора раза больше, чем пентеконтарху[209], командиру пятидесяти воинов на службе базилевса, – три либры[210] в год.

– Я стирэсман и командую своим скипрейдом, – с некоторой надменностью ответил Морав; приставучий ромей уже утомил его.

– Великолепно! Я нанимаю на службу тебя и твой скипрейд! – Похоже, купец знал эти понятия. – Твои воины тоже обижены не будут, можешь не сомневаться.

– А я и не сомневаюсь. Но повторюсь: у меня свой путь, по которому я должен пройти.

– Ладно, если не хочешь стать моим телохранителем, я готов составить тебе протекцию в личную тагму бессмертных[211] базилевса, – не сдавался ромей. – Там плата еще выше, чем я предложил. Базилевс доверяет воинам своей тагмы больше, чем кому-либо. Каждый из бессмертных стоит выше многих военачальников и способен решить любой вопрос, пользуясь близостью к базилевсу.

«Ах, хитрый лис! – подумал Морав. – Оказывается, тебе нужен верный человек в тагме базилевса, который мог бы содействовать твоей торговле. Умно. Не подкопаешься. И практично: за протекцию – а дело это очень серьезное – нужно платить. Здесь даже моей клятвы не потребуется, потому что я буду обязан ромею. А он знает, что русы свое слово держат твердо».

Мораву было известно, что воин-рус, отправляющийся на свой страх и риск в Византию для найма на службу к базилевсу без соизволения своего вождя или без протекции какого-нибудь важного и богатого ромея, рисковал найти в Царьграде дурной прием. Он мог быть заключен в темницу до выяснения цели его прибытия в империю и даже убит при сопротивлении. Но и после удавшегося бегства из заключения и возвращения на родину ему пришлось бы держать ответ перед вождем своего племени или кнесем, что тоже несладко, потому как в лучшем случае он стал бы изгоем, а в худшем – принесен в жертву богам. Так что купец и впрямь оказывал ему большую услугу; конечно, со своей точки зрения.

Юноша немного смирил свою гордыню, поклонился ромею и сказал:

– Мне лестно слышать твое предложение. И я благодарен за это. Но мне придется ответить отказом.

– Тебя страшит, что ты изменишь своей вере? – попытался догадаться купец. – Ведь в тагме бессмертных могут служить только варанги и русы, принявшие христианство…

Морав улыбнулся.

– Я боюсь лишь того, что потеряю свободу, – ответил юноша. – На своем драккаре я вольный ветер: куда захочу, туда и полечу. А во дворце базилевса буду как птица в золотой клетке.

Купец хотел что-то возразить, но тут подошел гурт варягов, от которых на десять шагов несло запахами лука и скверного эля, и ромей поторопился обслужить морских разбойников, чтобы не вызвать у них гнев. Иначе ему не помогло бы и покровительство конунга Харальда – варяги были скоры на расправу.

Морав-Хорт уже направился дальше, как неожиданно его словно обухом хватили по голове. Это был удар магической Силы. Она была настолько мощной, что потрясла его до глубины души. Ни с чем подобным Мораву прежде не приходилось иметь дело. Он резко обернулся и увидел, что на него смотрит рослый варяг в длинной одежде черного цвета с большой бляхой на груди. На круглой, грубо обработанной серебряной пластине была изображена оскаленная волчья пасть. В руках черноризец держал огромный топор, рукоять которого испещрили золотые руны. Его глаза казались бездонными; они притягивали, затягивали в свои бездонные глубины, на дне которых таилось страшное зло.

Маг варягов! Ульфхеднар! Морав застыл как вкопанный, не обращая ни малейшего внимания на бурлящую вокруг толпу. Он стоял на месте, а лицо ульфхеднара все приближалось и приближалось. Вскоре Морав мог различить на нем даже мельчайшие волоски. Левая щека физиономии мага была обезображена рваным шрамом, в вислых усах уже гуляла седина, а под мочкой правого уха висела большая серебряная серьга в виде молота Тора[212].

Чувствуя, что еще немного и он потеряет разум, Морав собрал волю в кулак и ушел к рубежам Нави, чтобы устроить себе передышку. А когда спустя мгновение вернулся к действительности, то на торжище неподалеку от шатра купца-ромея появился уже не Морав, а волкодлак Хорт.

Его ответный удар был ошеломляющим. Сила вырвалась из каких-то неведомых глубин организма юноши и устремилась к ульфхеднару разящими стрелами. В какой-то момент ему даже показалось, что он видит их следы, которые были похожи на голубоватые, ярко светящиеся тонкие струйки, на излете свивающиеся в толстые жгуты. Когда они долетели до ульфхеднара, то превратились в толстое огненное копье, ударившее черноризца прямо в сердце.

Варяг изменился в лице, пошатнулся и едва не упал, но быстро оперся о плечо одного из своих товарищей. Он был потрясен. Его Сила куда-то ушла, Хорт тоже перестал напрягаться, немного расслабился, но был готов в любой момент отправить свое «послание» волкоголовому магу варягов. Ему вдруг показалось, что этот человек ему знаком. Но откуда? Ведь прежде Морав-Хорт никогда с ним не встречался. Никогда? А так ли это?

Юноша не стал дожидаться, пока в голове наступит просветление и он сможет разобраться в своих мыслях и воспоминаниях. Развернувшись, Морав-Хорт с вызывающей неспешностью удалился от лавки купца-ромея. Он знал, что ульфхеднар смотрит ему вслед, но во взгляде волкоголового было удивление и еще что-то, но только не злость и горечь от поражения.

Неожиданный поединок с помощью Силы вызвал в нем чувство нестерпимого голода, и Морав-Хорт, прежде чем идти на пристань и искать лодочника, которые перевезет его обратно, в городище Слисторпа, вернулся на тот участок торжища, где продавали еду. Там он купил слатур, кружку превосходного эля (в пиве Морав-Хорт хорошо разбирался, потому что Рогволд варил его самолично и юноша мог определить качество эля не только на вкус, но и по его виду), белый хлебец – он был дорогим и среди викингов считался лакомством – и уселся на одно из толстых бревен, специально привезенных на торжище вместе с пнями, заменявшими столы, предприимчивыми продавцами еды, чтобы их клиенты чувствовали себя вполне комфортно и могли побеседовать за кружкой эля по душам. Это способствовало торговле, потому что за первой кружкой пива, следовала вторая, затем третья, а куда же во время застолья без закуски?

Насытившись (при этом Морав-Хорт напрочь выбросил из головы ульфхеднара, чтобы не портил аппетит), он неторопливо пошагал на пристань, углубившись в свои мысли. Но думал юноша опять-таки не о случайном поединке с волкоголовым, а о том, как управился Ходота с торгом и что теперь делать дальше. Все выходило на то, что ему придется пойти на поводу у скипрейда и стать варягом, потому что пока беглецам путь в твердь заказан.

Но скоро грядут холода, а значит, нужно запастись провиантов на всю зиму и где-то найти уютную гавань. Некоторые соображения на этот счет у Морава были, но они пока не до конца оформились, и молодой стирэсман напряженно размышлял, совсем не глядя по сторонам, а только под ноги, чтобы не зацепиться за кое-как уложенные доски узкой улочки, петлявшей среди неказистых временных строений, которые на время торжища занимали местные торговцы.

Сеть упала на Морава откуда-то сверху. Он почувствовал удар Силы, но расслабленность после сытной еды сослужила ему плохую службу. Юноша замешкался лишь на долю мгновения, и этого было достаточно, чтобы сопротивление оказалось бесполезным. Морав выхватил нож с намерением разрезать сеть, но тут последовал сильный рывок, и веревка, которую тянули крепкие руки, свалила его с ног. А затем, спустя считаные мгновения, юноша превратился в кокон, спеленатый прочной сетью.

Зарычав от ярости, он вперил свой страшный взгляд волкодлака в варяга – того, кто держал конец веревки. Несомненно, это был морской разбойник, судя по одежде и обветренной загорелой физиономии, на которой явственно читалось злорадство. Варяг мигом побледнел и безвольно опустил руки, но воспользоваться своей Силой до конца Морав-Хорт не успел. В поле его зрения появилось лицо ульфхеднара.

Криво ухмыльнувшись, он быстро нагнулся пониже, поднес к губам короткую толстую трубку и с силой дунул в сторону Морава. В лицо юноши ударила воздушная струя вперемешку с пылью. Что она собой представляет, Морав-Хорт понял мгновенно. И похолодел от ужаса. Это была смесь перетертых в порошок и смешанных в определенной пропорции редких ядовитых грибов, сушеных шишек хмеля, листьев мяты, душицы, чабреца, пустырника и кореньев «сонной травы», найти которую было очень непросто. Порошкообразное зелье погружало человека в быстрый и глубокий сон, из которого нельзя было выйти без посторонней помощи. Если она не поспевала вовремя, человек умирал. Правда, смерть его была легкой; он просто засыпал.

Обычно эту смесь Рогволд применял для того, чтобы врачевать тяжелые раны, когда требовалось, к примеру, вырезать засевший в теле воина наконечник стрелы или зашить длинный порез. При этом человек так крепко спал, что совсем не чувствовал ни боли, ни того, как волхв-целитель ковыряется в глубокой ране.

Это была практически последняя здравая мысль, которая посетила голову Морава-Хорта. Погружаясь в сон, похожий на смерть, он неожиданно вспомнил, откуда ему знаком волкоголовый. Это тот самый маг, который во главе отряда варягов высадился на мысе Клюв Ястреба и напал на твердь русов! Именно с ним сражался Рогволд с помощью Силы, и это посох главного волхва племени оставил на щеке ульфхеднара рваную рану.

Устье реки Одры местные племена, большей частью славянские, старались обходить-объезжать десятой дорогой. Спускаясь с гор, река протекала по равнине, проложенной древними ледниками. Ниже по течению Одра широка и полноводна, со многими островами, а ее берега представляют собой высокие валы, предохраняющие пойменные пахотные земли от затопления во время паводков. На расстоянии в сто десять поприщ[213] от устья Одры она делится на два рукава. Один из них (западный) впадает в обширную мелководную лагуну. Именно это место пользовалось дурной славой. Никто не осмеливался не то чтобы порыбачить в лагуне, но даже близко подойти по суше к ее берегам.

И на то была весьма веская причина. Если подняться на один из невысоких холмов, окружавших лагуну, то глазам наблюдателя предстанет мощная крепость у берега уютной бухты. В плане крепость представляла собой идеальную окружность. В диаметре она была не менее половины поприща. Крепость защищали два мощных земляных вала толщиной около тридцати шагов и частокол, глубокий ров, наполненный водой, и заграждения из острых кольев. Четыре входа в крепость с крепкими дубовыми воротами, окованными железом, располагались согласно частям света. Внутренние строения делились крестообразно двумя улицами. Поэтому в крепости было четыре сектора. Посреди нее находилась достаточно просторная квадратная площадь (скорее, воинский плац), покрытая смесью песка с опилками, – чтобы воину, поверженному во время тренировочных боев, при падении не повредиться на каменистом грунте.

Вдоль улиц располагались длинные дома – своего рода воинские казармы. В каждом секторе располагалось по восемь таких зданий, стоявших под прямым углом по отношению друг к другу. Четыре дома образовывали квадрат с двором посредине. Между двумя такими квадратами находился узкий проулок. Возле каждых ворот высились грозные сторожевые башни из дикого камня. В любое время года из бойниц башен выглядывали дозорные – стрелки. Ворота открывались редко, в основном те, что находились со стороны залива. От пристани, где разгружались драккары и кнорры, по каменистой дороге, в крепость постоянно тащили бочки, мешки и корзины с различным скарбом.

Возле внутреннего вала там и сям виднелись сараи, в которых располагалась разная живность – куры, овцы, быки, – предназначенная для пиршеств. Однако не похоже было, что обитатели крепости занимаются крестьянским трудом. Скорее, животных захватывали во время набегов, а кормили и ухаживали за ними рабы. В каждом дворе, образованном длинными домами, находилась камора, в которой хранились съестные припасы и запасное оружие. А еще там стояли небольшие жертвенники – уж каким именно богам, неизвестно.

На вершине внешнего вала внимательный наблюдатель заметил бы странные сооружения из толстых древесных брусьев, возле которых лежали кучи камней. Это были камнеметы. Они несколько отличались по принципу действия от катапульт-онагров древности – в худшую сторону, так как вместо упругости скрученных канатов, благодаря которым производилось метание камней, в них была использована сила тяжести. Над коротким концом бревна, укрепленным на деревянном станке, располагался тяжелый груз, а на его длинном конце в кожаной праще помещался камень. Падающий груз резко опускал короткое плечо бревна к земле, длинный конец с пращой описывал дугу, ударялся о стопорную балку, и камень падал на головы тех, кто осаждал крепость.

Почти все дома стояли на каменном фундаменте (благо камней на берегу хватало) и были построены по принципу, который господствовал в большинстве поселений скандинавов: каркас стен сооружали из бревен и жердей, а внутрь набивали торф. Стены получались толстыми, зимой долго сохраняли тепло, а жарким летом внутри помещений царила прохлада. Двускатные крыши домов, которые опирались на ряд столбов, были покрыты дерном, который весело зеленел под летним солнцем, по весне покрываясь цветочным ковром. В домах стояли печи без дымоходов, но еду большей частью готовили на очагах, расположенных во дворе.

Были в крепости и дома гораздо меньших размеров (в них жили военачальники), а возле ворот стояли небольшие будки – для стражи. Кроме того, у южных ворот находилась кузница, откуда слышался веселый перезвон молотков. Уж кто-кто, а кузнец в любом укреплении викингов был первой необходимостью. Отковать новый меч, топор или нож, починить панцирь или кольчугу, сделать металлические детали для мачты драккара или любого другого судна, наконец, просто изготовить гвозди для строительства домов – все это мог сделать только опытный кузнец, который ценился на вес золота. Нередко в кузницах работали даже пленники-кузнецы, которые с течением времени уравнивались в правах с викингами.

С вершины холма хорошо просматривалась и бухта, которая служила гаванью. Там стояли суда разных назначений и размеров, в основном военные. Одних драккаров насчитывалось около пятидесяти. А еще там находились боевые корабли меньших размеров, нежели драккары, – снеккары, рассчитанные на сорок человек команды, и пузатые торговые кнорры. Добротные причалы мастера-плотники построили из досок и бревен, по берегам гавани стояли длинные складские помещения и неказистые лачуги, в которых жили трэли – рабы. Их пускали в крепость только по необходимости, а на ночь отправляли на берег, запирали в лачугах и ставили охрану.

Погрузка-разгрузка, мелкий ремонт суден, обустройство дорог, заготовка камней для камнеметов, чистка отхожих мест – все эти работы, часто грязные и очень тяжелые, лежали на плечах трэлей. Кроме того, рабы ухаживали за маленькими огородиками на тех клочках земли, где не было камней. На грядках росли разные овощи, которые были хорошим подспорьем в однообразном питании защитников крепости.

Твердь называлась Йомсборг. Она служила разбойничьим гнездом жестоких и коварных йомсвикингов, которых боялись даже соплеменники. Нажива и разгульная свободная жизнь заменяли им все: семью, женщин, детей, совесть и даже честь – она была у них весьма своеобразной. Законы для йомсвикингов были не писаны – у них имелись свои. Об их бесстрашии и о том, как они могут держать слово, слагали саги, но что только не выдумают досужие сказители или скальды – поэты. Чего стоит лишь одно морское сражение – в фьорде Хьёрунгаваг. Только не та история о битве, изрядно приукрашенная, про которую всем рассказывали йомсвикинги, особенно под хмельком, а истинная.

Ярл Хакон Могучий одно время считался вассалом конунга данов Харальда Синезубого. Но после того как ярл отрекся от христианства, Харальд снарядил поход на норгов и сжег много дворов. Затем конунг повернул домой, а Хакон велел своим людям снова селиться по всей стране и больше не платить податей данам. Вскоре Харальд умер, и конунгом данов стал Свейн Вилобородый, который водил дружбу с йомсвикингами.

На большом пиру в память о Харальде, сильно захмелев, йомсвикинги дали обет пойти походом на Норвегию и убить ярла Хакона. Сигвальд Струт Харальдссон, ярл йомсвикингов и преемник Палнатоки, основателя братства и тверди Йомсборг, решил идти в поход сразу по окончании пира – чтобы боевой пыл морских разбойников не угас прежде времени, как это иногда случалось, особенно на похмелье. В поход пошли брат ярла Торкелль Длинный[214], сыновья Аки с Боргундархольма[215] – Буи Толстый и его брат Сигурд, а также знаменитый военачальник Вагн Окессон[216]. Свейн Вилобородый дал им в помощь несколько десятков драккаров, но флот ярла Хакона все равно превосходил йомсвикингов количеством кораблей.

Благодаря попутному ветру йомсвикинги быстро добрались до мест обитания норгов и по своей привычке начали грабить поселения на побережье, поднимаясь все выше на север. О предстоящем сражении они даже не думали.

Тем временем ярл Хакон собирал войска, а на помощь ему с севера шел его сын Эйрик Хлатир. В сагах рассказывается, что битва была жестокой и каждая из сторон сражалась храбро и отчаянно. Поначалу йомсвикинги стали теснить противника и левый фланг войск Хакона поддался. Но вскоре ему на помощь пришел Эйрик, и уже йомсвикинги стали отступать. После этого пришел в смятение правый фланг флотилии норгов, где яростно атаковал Буи, и Эйрику пришлось помогать уже там.

Перелом в битве произошел после того, как внезапно изменилась погода – поднялся сильный ветер, море забушевало, и пошел град. Сигвальд развернул корабли и вышел из боя. За ним последовали и его брат Торкелль Длинный.

Сорок драккаров йомсвикингов в одночасье оказались противостоящими ста двадцати кораблям Хакона. Драккар Буи атаковали сразу три вражеских корабля, в том числе и драккар Эйрика. Но и при этих сложных обстоятельствах Буи Толстый начал теснить корабли Эйрика. Тогда на помощь сыну пришел сам ярл Хакон, и участь Буи была предрешена. (К слову, самого Хакона спасли только доспехи; он сбросил изрубленную кольчугу и больше в битву не вступал.)

Буи Толстый, тяжело раненный в голову, выбросил все награбленное золото в воды залива, зарубил Торстейна Долговязого, военачальника норгов, и прыгнул за борт. Вагн Окессон, военачальник другого крыла, теснил корабли ярла Свейна, сына Хакона, и после предательства Сигвальда с его братцем Торкеллем Длинным тоже не отступил, но попал в плен. Уже будучи в плену, он зарубил Торкелля Глину, приближенного ярла Хакона, который выступал в роли одного из палачей пленников, его же секирой. Из команд сорока драккаров йомсвикингов пленных оказалось всего тридцать человек, в том числе Вагн и Сигурд, брат Буи Толстого. Говорят, будто пораженный силой и храбростью Вагна Окессона, Эйрик Хлатир пощадил его вместе с некоторыми другими йомсвикингами.

Что касается Сигурда, которого прозвали Оборотнем, то саги о нем умалчивают. Известно лишь то, что он был красив и носил длинные волосы. Когда к нему подошел палач, он закинул их вперед, подставил шею и попросил: «Только не замарайте волосы кровью». И в этот момент солнце неожиданно закрыла тьма, а когда она рассеялась, Сигурда на месте не оказалось. Он бесследно исчез. Поэтому Эйрик, напуганный таким оборотом дела, и решил помиловать остальных йомсвикингов, в том числе и Вагна Окессона, хотя многие норги возроптали – они не хотели прощать ему смерть Торкелля Глины.

Кстати, в одной из саг приводилась причина внезапного изменения погоды во время битвы. Будто бы ярл Хакон, понимая, что сражение в заливе Хьёрунгаваг складывается не в его пользу, вышел на берег и принес жертву своей покровительнице Торгерд, невесте Хельги. Причем в качестве жертвы богиня потребовала младшего сына ярла. После этого жертвоприношения на севере вдруг стали собираться тучи и начался шторм. Йомсвикинги метали стрелы и копья, но их относило в сторону. Тогда испуганный ярл Сигвальд сказал, что не давал обет биться с троллями, и отступил.

В общем, оправдание так себе, не выдерживает никакой критики. Не считать же серьезной причиной сильный ветер и вдруг разразившийся ливень с крупным градом!

На самом деле все было несколько иначе. Сначала от боя уклонился и увел свои драккары из залива Торкелль Длинный – попросту говоря, сбежал, – а за ним последовали и несколько других предводителей йомсвикингов, в том числе сам ярл Сигвальд Струт-Харальдссон. У продолжавших сражаться членов братства этот поступок вызвал негодование и ярость. Они настолько устыдились того, что их «братья» струсили и уклонились от боя, что хотели последовать за беглецами, чтобы бросить им вызов и биться с ними, дабы стереть бесчестье.

Как бы там ни было, но после кончины Сигвальда ярлом йомсвикингов стал… Торкелль Длинный! Именно он в данный момент находился в своем доме в крепости Йомсборг, который был гораздо лучше обставлен, нежели остальные жилища военачальников йомсвикингов, – Торкелль любил комфорт и предпочитал пить дорогие вина франков, хотя и от доброго эля не отказывался.

Торкелль Длинный сидел за столом, обгрызал мясо на большой кости, запивал элем и угрюмо поглядывал на расположившегося напротив черноризца с большой серебряной бляхой на груди с изображением свирепой волчьей морды, на плечи которого была накинута волчья шкура. Судя по всему, это был ульфхеднар – маг йомсвикингов. Торкелль злился, что он помешал ему позавтракать в собственное удовольствие, но маг был совершенно бесстрастен и невозмутим и даже не прикоснулся к чаше с элем, предложенной ему ярлом.

– До меня дошли слухи, что вчера вечером ты приволок в Йомсборг какого-то пленника… – Торкелль вытер жирные пальцы о свою одежду и одним духом осушил чашу до дна.

– Да, – коротко ответил ульфхеднар; при этом рубцы от рваного шрама на его правой щеке вдруг побагровели.

– Мало того, ты приказал кузнецу заковать его в тяжелые цепи и бросил в подземную темницу.

– Именно так.

– Ну и зачем ты тащишь сюда разную падаль? В Йомсборге трэлей вполне достаточно. Прибил бы его на месте или бросил в фьорд. Пленника в яме нужно кормить, между прочим. А это лишний расход продуктов, которые нам и самим нужны. И потом, цепи нужно заслужить. Тебе это известно не хуже, чем мне. Он что, какой-нибудь ярл или хёвдинг, за которого нам дадут богатый выкуп?

– Он больше чем ярл.

– Да ну?! – Торкелль вытаращил глаза в деланом изумлении. – Неужели сам конунг норгов Эйрик Хлатир?

– Пленника зовут Морав.

– И что? Нашел чем удивить. Не знаю такого. Морав… Хех… – скептически ухмыльнулся Торкелль и налил себе полную чашу эля.

– Он сын Сигурда Оборотня, – с нажимом сказал ульфхеднар.

– Вагн Окессон, скажи, что ты пошутил… – Торкелль Длинный помрачнел, как грозовая туча. – Сигурд погиб! Его казнили! Все это знают! И ко времени своей смерти он еще не успел обзавестись детьми.

– Колдуны, тем более оборотни, так просто не умирают, ярл. Да, Эйрик уже намеревался казнить Сигурда, но тут вмешалась его… жена, Рунгерд, которой была подвластна огромная Сила. Она воззвала к Фригг, супруге Одина, а та послала на землю Глин, защитницу людей. Глин на время затмила солнце, и Сигурд бежал.

– Скажи еще, что он улетел… – Торкелль скептически ухмыльнулся.

– Может быть.

– И куда злые духи унесли этого Оборотня?

– В земли русов… – Тут на лице Вагна Окессона появилась нездоровая бледность, и он добавил: – Вместе с Рунгерд. Морав родился в тверди русов.

– Значит, сын Сигурда и Рунгерд считается русом?

– Именно так.

– О боги, ты сошел с ума! Неужели тебе непонятно, что двое таких сильных колдунов, как Сигурд и Рунгерд, обязательно узнают, где находится их возлюбленное чадо?! И тогда жди в гости дружину русов. А как они умеют сражаться, когда затрагивается их честь, не мне тебе говорить. Даже такая сильная крепость, как Йомсборг, против них может не устоять. Тем более если вместе с русами придет и Сигурд Оборотень. В лучшем случае мы все же отобьемся, но положим сотни наших братьев.

– Они не узнают! – твердо ответил ульфхеднар. – Я лично отправил их на Берег Мертвых[217]. Им там самое место.

– Когда это случилось? – недоверчиво спросил Торкелль.

– Давно. Более пятнадцати лет назад.

– Почему я об этом не знаю? И никто не знает.

– Это было бы напоминанием о нашем поражении в заливе Хьёрунгаваг. По-моему, об этом позоре нужно забыть раз и навсегда… – Вагн Окессон немного помолчал, а затем добавил: – Тем более что Сигурд проявил себя в битве великим храбрецом. О нем уже сложили саги.

Торкелль Длинный от ярости покрылся густым румянцем. Он вперил бешеный взгляд в Вагна Окессона, но тот смотрел на него по-прежнему невозмутимо и даже, как могло показаться со стороны, сонно, хотя ситуация была чрезвычайно серьезной и опасной. При упоминании о его промахе (скорее, трусости) во время сражения в заливе Хьёрунгаваг – даже нечаянном, во время буйного пира, когда отвязанные языки несут всякие благоглупости, – ярл в бешенстве мог запросто снести голову неосторожному болтуну.

Но Вагн Окессон был ему не по зубам. Мало того что он прекрасно владел всеми видами оружия, так еще и обладал колдовскими способностями, которые ставили его гораздо выше всех йомсвикингов. Это Вагн доказал еще в отрочестве, когда ему минуло двенадцать лет, победив в схватке ярла Сигвальда Струт-Харальдссона. Он уже тогда владел Силой, которая и помогла ему одержать верх в хольмганге.

– А почему ты не уничтожил этого… Морава вместе с Сигурдом и его женой? – спросил Торкелль.

Впервые на невозмутимом лице ульфхеднара появились признаки сильного раздражения.

– Когда мы окружили охотничий дом Сигурда, этот волчонок ухитрился сбежать, чтобы привести подмогу, – нехотя объяснил Вагн. – Нас было мало, и я не рискнул отправиться за ним в погоню. Спустя несколько лет – это ты должен помнить – мы впервые за долгие годы решили пощипать русов. Признаюсь, повод был так себе – русы распотрошили караван купцов-норгов, на который мы уже положили глаз, – но я воспользовался им в полной мере: попросил хёвдинга Гейрмунда собрать ватагу из варягов-голодранцев, добавил к ним отряд наших йомсвикингов, и мы высадились ночной порой неподалеку от крепости русов. Но мне снова не повезло. Русы оказались сильнее.

– Помню то дело, как же не помнить… – Торкелль Длинный язвительно осклабился. – После этого набега ты приполз в Йомсборг зализывать раны, как побитый пес. А Гейрмунд заливал горечь поражения элем, лакая его бочками, и неделю волком выл, оплакивая мертвых. Мы тогда много воинов потеряли… И все благодаря тебе, как сейчас выясняется! Теперь до меня дошло, что ты преследовал Сигурда Оборотня из-за кровной мести. Не так ли? Так! А все потому, что он увел у тебя твою невесту Рунгерд. Да-да, не спорь, так это и было! Мне все известно. Сигурд слыл красавцем, да и рубакой был первостатейным. Только он сумел отделать тебя на хольмганге так, что ты месяц зализывал раны. Твоя Сила супротив его мощи оказалась никчемной.

– Это все Рунгерд! – Ненависть исказила лицо Вагна Окессона, и оно стало страшным. – Во время хольмганга проклятая вельва[218] опутала меня незримыми нитями своих заклятий, и я утратил на время свою Силу. Разве я могу простить Сигурду двойной позор?! Я поклялся мстить Сигурду и всему его роду. И моя клятва незыблема!

– Ну да, ты большой мастер сыпать клятвами налево и направо… – Торкелль мстительно хихикнул. – Помнится, перед походом на ярла Хакона ты дал обет не возвращаться до тех пор, пока не убьешь Торкелля Глину и не ляжешь в постель с его дочерью Ингибьерг…

– Торкелля Глину я зарубил! – запальчиво возразил ульфхеднар, который совсем потерял свою невозмутимость.

– А как насчет его дочери? Когда тебя отпускали из плена в одних рваных штанах, она смеялась над тобой. И где теперь твой обет?

– Что ж, на пиру всякое бывает… – Вагн Окессон сделал над собой огромное усилие и взял себя в руки. – Клятва во хмелю не всегда может быть исполнена. Кто ж не знает, что это так шутит Локи[219]. И лучше не идти у него на поводу… Но что касается сына Сигурда, то свой обет я исполню. За Сигурдом Оборотнем невыплаченный долг! Я не могу простить ему Рунгерд. И я истребую этот долг с его сына. Пусть он вернет. Так велит наш закон. Обращаюсь к тебе, как к ярлу Йомсборга: я требую хольмганга с Моравом!

– Препятствовать не буду. К тому же он для нас чужак, и этим все сказано. Но зачем было ковать его в цепи?

– У него на голове науз из волос. Это значит, что Морав – волк-оборотень, как и его отец. Только железо может удержать оборотня… до тех пор, пока мы не выйдем на хольмганг.

Торкелль Длинный скептически хмыкнул:

– Хм… По-моему, ты сгущаешь краски. И потом, волкодлакам русов далеко до наших ульфхеднаров. Не так ли? Ты не отвечаешь, значит, сомневаешься… Неужто боишься?

– Нет! Но дитя оборотня и вельвы обладает огромной Силой. В этом я успел убедиться. – Вагн Окессон дотронулся до шрама, обезобразившего его лицо. – Эта отметина появилась и по его вине. Но тогда Морав был ребенком и не знал, как пользоваться Силой. Теперь – я в этом уверен – он обучен. На торжище в Слисторпе я узнал его сразу – по трем родинкам на левой щеке, которые похожи на Фриггерок – Прялку Фригг[220]. Такие же были у Рунгерд. К тому же он запомнился мне по нашей первой встрече, хотя и был тогда мальцом. Для меня хватило одного взгляда на него, чтобы понять, с каким опасным врагом мне придется сражаться.

– Тем не менее ты его пленил…

– Мне просто повезло. Юнец расслабился, ведь он впервые увидел богатый торг с массой людей. Шум, гам, крики на торжище подействовали на него как заклинание. Ну и я немного помог своей Силой…

– Решено! – Для большей убедительности Торкелль ударил кулаком по столу. – Делай с ним, что хочешь. Как по мне, то лучше этого Морава, если ты считаешь, что он очень опасен, просто утопить в море, не снимая цепей. И кстати, йомсвикингам будет очень не хватать твой Силы, Вагн, если этот юнец-оборотень отправит тебя в Вальхаллу…

Ульфхеднар презрительно зыркнул на ярла, круто развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Торкелль Длинный расхохотался, затем резко оборвал смех и злобно забормотал:

– Давно мечтаю, чтобы кто-нибудь укоротил этого наглеца. Вдруг у сына Сигурда Оборотня это получится. Хорошо бы… Пользуясь тем, что он внук Палнатоки, Вагн слишком много себе позволяет. Он забывает, что предводитель йомсвикингов я, Торкелль! Надо бы хорошо поразмыслить…

Ярл снова наполнил чашу и начал пить мелкими глотками, словно это был не прохладный эль, а горячий отвар целебных трав. На его лице застыло мечтательное выражение.

Морав выбирался из сна, похожего на смерть, словно поднимался со дна глубокого озера, поросшего тиной. До границы Нави было рукой подать, он это знал, но что-то удерживало его перед этой роковой чертой, не давало переступить ее. В какой-то момент перед его смущенным сознанием появился медведь с дубиной в лапах, который затем превратился в могучего мускулистого витязя, обнаженного по пояс, на широкие плечи которого была накинута бычья шкура с головой и огромными рогами, исполнявшая роль плаща с пристегнутым к нему шлемом. Казалось, рога достают до неба, а между ними уютно устроился лунный диск, освещая местность мертвенно-бледным голубоватым светом.

Пейзаж был совершенно незнаком Мораву: дикое нагромождение валунов и скал, странная дубрава на склоне холма – ни одного дерева с прямым стволом, ни единой прямой ветки, а все причудливо покручено, словно дубы трепал ураганный ветер, начиная с малого ростка, – чуть поодаль, в ложбине, чернело озеро, но на его глади не заметно было никакого шевеления, будто это и не вода вовсе, а черный, тщательно отполированный алатырь-камень… И только на вершине мыса, который выдавался далеко в озеро, на небольшой и ровной, как стол, площадке, росла зеленая трава. Вершина светилась так ярко, словно откуда-то били солнечные лучи, однако это было невозможно хотя бы по той причине, что над ней клубились густые тучи и сквозь них не могло просочиться даже лунное сияние.

Велес… Это был Велес! Мысль шевельнулась в голове Морава и куда-то исчезла, утонула в огромных глазищах бога цвета темной летней зелени, который смотрел на юношу с каким-то странным интересом. Это продолжалось недолго. Раздался грохот, похожий на звуки камнепада, и Велес исчез, словно испарился. Но среди грома рушащихся скал Морав явственно расслышал медвежий рев, который странным образом сложился в слова: «Р-ра-а!.. Отдай долг! До-олг!!!»

Морав с трудом поднял неимоверно тяжелые веки и почувствовал, как в рот ему вливают какую-то жидкость. Он поперхнулся и закашлялся.

– Пей, пей до дна. И будешь жить…

Над ним склонился изможденный старик с металлическим обручем на шее. Похоже, это был трэль, раб викингов. Непонятно было, какого он племени, но явно не из тех, что жили по берегам Варяжского моря. Старик держал в руках небольшой глиняный кувшин и настойчиво пытался заставить юношу осушить его до дна.

– Что… в кувшине? – еле ворочая языком, спросил Морав.

– Не ведаю. Мне приказали привести тебя в чувство. Пей, это не отрава. Тебе сразу полегчает… – Старик говорил на языке данов, но со странным акцентом.

– Где я? – выдавил из себя юноша.

– Узнаешь… позже. А пока глотай.

Морав послушно приложился к горлышку кувшина, потому что в этот момент почувствовал нестерпимую жажду.

– Вот и ладно, вот и хорошо… – Старик с видимым удовольствием осклабился, показав юноше остатки своих желтых кривых зубов. – Вон кувшин с водой, – он показал, – а захочешь по нужному делу, там стоит бадья. А это, – трэль пододвинул к юноше большую деревянную миску с ячменной кашей, – еда. Уж прости, но мясо и рыбу не приказано тебе давать.

– Что это за место? Сколько я пробыл в беспамятстве? – Морав снова попытался выяснить, куда он попал, а главное, на какой срок зелье ульфхеднара погрузило его в беспамятство.

Юноша знал, что человек может пробыть под действием зелья не более пяти дней, а затем он постепенно удаляется в Навь и остановить его на этом гибельном пути невозможно. Правда, иногда Рогволд в особо тяжелых случаях держал тяжело раненных сонными и дольше, чтобы они набрались сил, но при этом он поил их особым отваром, который удерживал их в Яви.

Старик не удостоил его ответом.

– Поднимай! – прокричал он кому-то, усаживаясь на доску, привязанную к веревке в виде качелей.

Оказалось, что Морав находится в глубокой яме, выдолбленной в мягком известняке. Старика подняли, и на отверстие вверху с грохотом упала прочная деревянная решетка, расчертив кусочек блеклого неба квадратами. Юноша наконец полностью пришел в себя и осмотрелся. Выяснилось, что по рукам и ногам он закован в цепи; мало того, его талию охватывал обруч с замком и цепью, второй конец которой крепился к массивной железной скобе, вбитой в стенку ямы.

Морав с силой подергал цепь и, убедившись, что вырвать скобу со стены под силу разве что ётунам[221], постарался привести свои смятенные чувства в порядок. Сцена пленения тут же нарисовалась в его воображении во всех деталях. Как можно так бездарно опростоволоситься?! Это же надо – волкодлак, хоробрый, обладающий Силой и знаниями, которые неподвластны простым смертным, попался в сеть, словно глупая рыба. Какой позор!

Но что ждет его впереди? Кому и зачем он понадобился и почему остался в живых, ведь зелье, которым угостил пленника ульфхеднар, могло запросто стать причиной его смерти? Рогволд всегда соблюдал большие предосторожности, пользуясь им, и тщательно отмерял необходимое при врачевании ран количество порошка. При этом он обязательно учитывал состояние больного или раненого, потому как для совсем слабых зелье не годилось. Оно могло их убить.

Ульфхеднар… Конечно же это тот самый маг варягов, которые в свое время напали на твердь! Тут Морав не мог ошибиться. Страшные глаза ульфхеднара часто снились ему в отрочестве. Он много раз видел в кошмарных снах Рогволда и себя, а напротив – страшное чудище, похожее на волка Фенрира с человеческой фигурой. Но зачем он понадобился магу? Ульфхеднар хочет отомстить за поражение? И кому? Мальцу несмышленому, коим был тогда Морав?

Нет, здесь что-то не так! Морав закрыл глаза и сосредоточился. В нем постепенно начала просыпаться Сила, которую изрядно потрепало и убавило своим действием снотворное зелье. Юноша выбросил все ненужное из головы, и дар мыслевидения на этот раз его не подвел. Дух Морава выскользнул из подземного узилища и воспарил под небесами. Что самое удивительное, местность, которая предстала перед ним в ярком дневном свете, очень напоминала ту, которую он увидел во сне, когда среди лунной ночи его посетил Велес: каменное плато, дубовая роща с деревьями-уродцами, а в озере неподалеку от рощи врезался высокий мыс, с трех сторон окруженный водой.

Только теперь Морав заметил еще и залив, погруженный в туманную дымку, а также мощную круглую твердь с домами и сторожевыми башнями на берегу. Такие тверди обычно строили даны и норги. От тверди вела дорога к гавани, в которой было множество кораблей. С высоты люди казались букашками, и Морав не мог разобрать, какого они роду-племени.

На этом мыслевидение и закончилось. Его разрушил скрежет засова, которым запиралась решетка, закрывающая горловину темницы. Теперь в яму спустился кряжистый закопченный муж в кожаном фартуке, в котором без особого труда можно было распознать кузнеца. В руках он держал ключ от замка. Его квадратное лицо казалось полностью безмятежным, хотя оковы на Мораве, конечно же, были делом его рук, и он мог бы задаться тревожным вопросом: к чему такая «честь» какому-то юнцу?

– Я сейчас освобожу тебя от цепи, – буднично сказал кузнец. – Только ты не глупи. Глянь вверх…

Морав поднял голову и увидел двух лучников, которые держали его на прицеле. Судя по их напряженным лицам, они догадывались (или знали), что собой представляет пленник.

– Не буду, – пообещал Морав.

– Надеюсь…

С этими словами кузнец отомкнул замок, и обруч упал к ногам Морава.

– А теперь тебя поднимут наверх, – молвил кузнец. – Садись сюда… – указал он на доску.

Морав повиновался.

– Ты, это, поосторожней там, язык не распускай… – шепнул ему на ухо кузнец. – Тебя хочет увидеть сам ярл. А он скор на расправу. Чуть что – и ты уже в Вальхалле.

– Понял. Спасибо за предупреждение, брат…

Морав попытался приветливо улыбнулся, глядя в честные глаза кузнеца, но у него получилась лишь скорбная гримаса. Скорее всего, кузнец тоже был трэлем, только пользовался особыми привилегиями (в том числе не носил на шее железный обруч), что и неудивительно – хорошие кузнецы везде в почете. Тяжело вздохнув, Морав уселся на «качели», и его потащили к свету…

Переступив через порог длинного общественного здания, Морав некоторое время привыкал к резкому переходу от яркого солнечного света в полутьму помещения, где было всего несколько узких окон-бойниц. Жировые светильники, развешанные по стенам, горели тускло и немилосердно чадили. Но это обстоятельство ни в коей мере не влияло на настроение собравшихся там викингов. Их было немного (Морав насчитал двенадцать человек, не считая прислуживающих им трэлей), и они предавались чревоугодию – сидели за длинным столом, который был завален окороками, рыбой в разных видах, овощами и заставлен кувшинами с вином и элем.

Похоже, Мораву «повезло» – он попал на пир, уж неизвестно, по какому случаю. Судя по убранству пирующих, это были вожди или военачальники – у каждого из них маслянисто отсвечивала хорошо начищенная серебряная, а то и золотая шейная гривна (некоторые гривны были баснословно дороги, явно работы заморских мастеров, особенно у викинга, который сидел во главе стола). Рубахи военачальников были пошиты из тонких льняных тканей, красиво окантованных вышивкой у горла и понизу, а талии охватывали широкие кожаные пояса с нарядными серебряными пряжками.

Несмотря на довольно теплую погоду, каждый из пирующих был одет в кафтан из дорогой привозной шерсти, которую делали франки. Кафтаны были расшиты золотыми и серебряными нитями, притом не абы какими, а витыми, предназначенными для украшения парадной одежды. Нити различались по способу их изготовления, и, глядя на кафтан, можно было сразу определить ранг вождя или военачальника. Ярлы и хёвдинги викингов (не говоря уже о конунгах) одежде уделяли большое внимание и на нее не жалели средств. Похоже, пир был своеобразным советом военачальников викингов – тингом. «Уж не ради ли него собралось столь представительное общество?» – подумал Морав.

И не ошибся. Викинг, который сидел во главе стола, допил свой кубок, звучно рыгнул и сказал, обращаясь к кому-то из пирующих:

– Вагн Окессон, и это тот «могучий» колдун русов, которого ты так боишься, что велел заковать его в цепи? Ты ничего более смешного не мог придумать? Этого хлипкого юнца я могу перешибить в поясе хворостиной.

– Я бы на твоем месте не был столь категоричен, Торкелль… – сдержанно ответил Вагн.

Ульфхеднар – это Вагн Окессон?! Морав сразу узнал своего врага, который пленил его на торжище в Слисторпе. Ему тут же вспомнился рассказ Дымши, как двенадцатилетний мальчик по имени Вагн Окессон победил в хольмганге ярла Сигвальда Струт-Харальдссона. Если это и впрямь он, то можно представить, какой Силой обладает ульфхеднар в данное время, ежели, будучи отроком, он взял верх в схватке с опытным воином. И самое главное: похитители привезли его в Йомсборг! Значит, все пирующие – военачальники йомсвикингов, а во главе стола сидит сам ярл Торкелль Длинный.

– Как же его зовут… – Торкелль наморщил лоб. – Ах да, вспомнил – Морав! Кстати, друзья мои, этот юнец и впрямь не так прост, как кажется с виду. Тут Вагн где-то прав. Держитесь все за стол, чтобы не упасть, когда я скажу, что он… – Тут ярл сделал эффектную паузу, а затем закончил: – Сын Сигурда Обротня, который бежал к русам!

Йомсвикинги какое-то время молча переваривали услышанное, а затем в помещении на какое-то время воцарился гвалт. Все что-то выкрикивали, и в голосах многих слышалось недоверие, только Вагн Окессон молча пожирал глазами Морава, который был невозмутим, как скала.

Он ощутил удар Силы, да такой, что даже пошатнулся, но тут же влез в «ореховую скорлупу». Этому приему не учили даже наставники хоробрых; они просто не знали о нем. Морав получил его в дар от Рогволда.

«Когда-нибудь ты встретишь Силу, которая может быть больше твоей, – как-то сказал старый волхв. – Но прежде чем встретить ее во всеоружии, тебе нужна будет передышка – чтобы собраться с мыслями, найти уязвимое место в обороне твоего противника и нанести туда неотразимый удар. Ведь не всякий маг может мысленно сотворить броню на все свое тело, тем более во время нападения. Поэтому ты просто обязан научиться пользоваться состоянием, которое я назвал „ореховой скорлупой“. Любое мысленное воздействие на тебя будет отскакивать от нее как от панциря. Но для этого нужно долго истязать себя упражнениями».

«Я все выдержу!» – самоуверенно ответил Морав.

Зря он понадеялся на свои возможности. Оказалось, что это очень непросто. Морав мучился с «ореховой скорлупой» почти три года. Главным оказалось даже не самовнушение, своего рода каменная стена, которую он строил между собой и противником, а способность полностью очистить голову от всех мыслей, стать совершенно бесчувственным столбом, камнем, железкой. И сейчас огромная Сила ульфхеднара разбилась о Морава, как морская волна о каменный валун.

– Между прочим, – Торкелль Длинный обратился к Вагну, – можешь отдать должное моей прозорливости. Помнится, я пошутил, предположив, что твоим пленником является сам конунг норгов Эйрик Хлатир. И, как оказалось, я был недалек от истины.

Какое-то время ярл наслаждался изумлением, которое явственно читалось на обезображенной шрамом физиономии ульфхеднара, а затем продолжил:

– Я тут поспрашивал кое-кого из заслуженных воинов, которые пришли к нам из Боргундархольма, родины Сигурда Оборотня, и выяснил, что на самом деле родом он не из Данмарка. Вернее, не сам он, а его дед, Меровей, который был отпрыском знатного рода Меровингов, конунгов франков. Вспомните Сигурда Оборотня – он всегда носил длинные волосы, как и все Меровинги. (Кстати, и его брат Буи Толстый тоже был длинноволосым.) Франки знали, что их конунги обладают магической силой, заключавшейся в длинных волосах, и верили, что они приносят всем счастье и благополучие. Короткие стрижки, как у нас, считались у франков признаком низкого положения… – Торкелль пренебрежительно фыркнул. – Отсечение волос было тяжелейшим оскорблением для Меровингов и означало потерю прав на обладание властью. Посмотрите внимательно на этого юнца – он тоже длинноволосый, только это не сильно заметно из-за науза на голове. Как и почему семья Меровея очутилась в Данмарке, про то неизвестно. А вот Сигурд назвал сына Моравом, что говорит о многом. Поэтому, прежде чем приступить к делу, ради которого мы собрали тинг, необходимо расковать этого юношу.

– Нет! – вскричал Вагн Окессон. – Ни в коем случае! Он маг и обладает могучей Силой! В этом я уже убедился!

– И как ты собираешься сражаться с ним во время хольмганга? Неужто хочешь поразить его, когда на нем будут цепи? – В голосе Торкелля Длинного явственно прозвучала насмешка. – Такой поединок будет обычным убийством! Это ты мог сделать и раньше, когда пленил его. Но тебе захотелось кровной мести. Поэтому будете сражаться так, как это принято у йомсвикингов, людей чести! Или тебе слабό?

Ульфхеднар что-то буркнул под нос, но спорить не стал, зная бешеный характер ярла, которому только дай повод выплеснуть на чью-нибудь голову накопленную за день ярость. Он лишь опустил голову, стараясь избежать взгляда Морава.

– Наконец, этот юный рус – знатных кровей! – Торкелль говорил веско, словно вколачивал гвозди в доску. – И мы будем последними ничтожествами, если не пригласим за свой стол представителя знаменитого рода Меровингов, о котором сложены саги. Тем более что его отец когда-то был нашим добрым товарищем и братом, и не вина Сигурда в том, что норны[222] определили ему такую судьбу. – Он возвысил голос: – Эй, кто там! Позовите кузнеца с инструментом!

Кузнеца долго ждать не пришлось. Он был удивлен, что ярл приказал расковать пленника, но виду не подал. Сделав свою работу, он низко поклонился и вышел.

– Садись… вон там. – Торкелль Длинный указал Мораву место на скамье в дальнем конце стола. – Налейте ему доброго вина! Пусть выпьет во славу норны Скульд, которая благосклонно относится к тем, кто никому ничего не должен. Только смотри, сын Сигурда Оборотня, – тут в голосе ярла прозвучала угроза, – не вздумай во время тинга пользоваться своей Силой… если, конечно, она у тебя имеется. Иначе мы скормим твое тело псам.

Морав сумрачно кивнул, сел на указанное место и без особой стеснительности приналег на еду; все-таки он здорово проголодался после всех своих перипетий. А ведь его ждал хольмганг, как сказал Торкелль Длинный, притом с магом, огромную Силу которого Мораву довелось узреть воочию.

Но о какой кровной мести говорит ярл? Похоже, отец что-то задолжал Вагну Окессону… «Долг! Ты должен вернуть долг. Ищи за морем…» – вспомнились Мораву слова отца, явившегося из Нави, когда жрец-ведун гадал ему в храме Черного бога. Но почему ульфхеднар так настойчиво жаждет именно поединка? Ведь долг можно отдать и мерами серебра, как это принято у викингов и русов. Это более выгодно. Тем более что у Морава было чем заплатить… Нет, здесь точно что-то не так! Все происходящее было для Морава-Хорта загадкой и тайной за семью печатями. Оставалось только набраться терпения и ждать развития событий.

Что касается Меровингов, о которых упомянул ярл йомсвикингов, то Морав о них уже слышал, только очень давно. Эти воспоминания были смутными, как полузабытый сон. Тогда он был совсем маленьким и почти ничего не понял из нечаянно подслушанного им разговора отца с матерью. Это была чрезвычайно важная семейная тайна, как позже сообразил Морав, которую родители берегли, словно зеницу ока. Возможно, они могли бы доверить ее и младшему сыну, к которому мать Рунгерд относилась с особой любовью и заботой, уж неизвестно почему, но только после его совершеннолетия. Однако не случилось…

Шум за столом с появлением Морава затих. Непонятно, по какой причине йомсвикинги чувствовали себя неловко, и старались больше налегать на еду и выпивку. Только Вагн Окессон сидел мрачный, как грозовая ночь, ничего не ел и не пил, только упрямо глядел на свой серебряный кубок, словно пытаясь взглядом прожечь в нем дыру. Морав тоже сидел тихо, как мышь в закутке, и даже старался жевать беззвучно, не открывая рта, что было непросто – мясо оказалось жестким, как подметка, и не лезло в горло без доброго глотка пива.

Наконец ярл поднял руку, призывая к полной тишине, и обратился к Вагну:

– Ты вызываешь Морава на хольмганг, значит, право выбора оружия за ним. Никто не возражает?

– Нет! – дружно ответили йомсвикинги.

– Мы слушаем тебя. – Торкелль уставился на Морава, который из-за огромного напряжения постепенно становился Хортом – дерзким, хищным и стремительным…

– Я так понял, он хочет истребовать с меня долг отца, – сказал Морав-Хорт. – Хотелось бы знать, чем отец провинился перед ним? – Юноша смотрел на ярла остро и требовательно.

– Что ж, я могу объяснить… – начал было Торкелль Длинный.

Но тут послышался хриплый от ненависти голос ульфхеднара:

– Я сам ему все расскажу, когда придет время хольмганга! – Вагн по-волчьи оскалил крупные зубы.

– Ты меня убедил, – поторопился сказать ярл, чтобы успокоить грозного мага, страшного в ярости. – Надеюсь, рус, ты не будешь возражать?

Морав пожал плечами и ответил коротко:

– Не буду.

– Вот и договорились, – облегченно вздохнул Торкелль. – Так какое оружие ты предпочитаешь?

– Верните мне мой меч, – ответил юноша.

– Ты слышал? – Ярл обернулся к Вагну Окессону. – Будете сражаться на мечах.

– Мое оружие – топор! – резко бросил ульфхеднар. – Кто-нибудь хочет это оспорить?

– Нельзя нарушать закон! – сказал один из йомсвикингов; похоже, он недолюбливал мага.

– Мой закон – воля Одина! Или ты, Торир, считаешь иначе? – В голосе Вагна послышалась плохо скрытая угроза.

Торир побагровел и уже намеревался что-то ответить, явно для ульфхеднара нелицеприятное, но тут вмешался Торкелль, которому меньше всего хотелось, чтобы его военачальники переругались и устроили драку прямо на пиру.

– Успокойтесь! – рявкнул ярл, багровея. – Хорошо бы услышать мнение Морава по этому поводу. Ты не против, потомок конунгов, если твой противник будет вооружен топором, а ты – мечом?

– Мне все равно, – холодно, с надменным выражением на лице, ответил Морав-Хорт.

– Это делает тебе честь… Торир, ты доволен?

– Да… – буркнул йомсвикинг.

– Тогда, может быть, на время хольмганга ты согласишься быть поручителем[223] Морава? Ведь здесь нет ни его родни, ни друзей.

– Сочту за честь, – ответил Торир и с вызовом глянул на Вагна.

– А ты что скажешь на это? – спросил Торкелль у юноши.

– Буду весьма признателен Ториру.

– Вот и договорились. Вагн, кого ты возьмешь в поручители?

– Одина! – резко ответил ульфхеднар.

– А вот здесь твое мнение не в счет! – грубо брякнул ярл. – Отец асов будет одинаково благосклонен к вам обоим. Закон есть закон. Мы уже его нарушили, позволив тебе вооружиться на хольмганге топором, тем самым поставив твоего противника в невыгодное положение. Поэтому выбирай: или ты прямо здесь будешь объявлен побежденным, или заявишь поручителя.

– Не нужно спорить, – вмешался йомсвикинг, который сидел рядом с ульфхеднаром. – Было бы из-за чего затевать ссору… Вагн, если ты не возражаешь, прими мои услуги.

– Благодарю тебя, Эйрик, – сумрачно ответил Вагн Окессон, недовольный решением Торкелля Длинного.

Но он знал, что ярл не отступится от своего мнения ни при каких обстоятельствах, поэтому смирился…

Хольмганг, или «суд чести», назначили на послеполуденное время, решив не откладывать его до завтра. На этом настоял Вагн Окессон, который пылал жаждой мести, тем более что ему показалось, будто его унизили на тинге. Тут уж все решили пойти навстречу его желанию – ссориться с могучим ульфхеднаром не хотелось даже своенравному Торкеллю.

Мораву никогда не доводилось участвовать в подобных поединках (хотя у русов они иногда тоже случались), но отец Сигурд, словно предчувствуя, что его сыну придется драться на «суде чести», рассказал ему о правилах хольмганга, принятых у викингов. Обычно условия единоборства обговаривали непосредственно перед боем. Отказ от поединка навлекал на провинившегося серьезную кару. Его объявляли нидингом, что было равнозначно статусу изгоя. А причинение смерти на хольмганге не считалось убийством.

В древности практически не существовали законы (за редким исключением), касающиеся «суда чести», который обычно заканчивался гибелью одного из его участников. Но несколько десятков лет назад были приняты правила хольмганга – чтобы избежать бессмысленной гибели сильных, хорошо обученных воинов. А на Исланде и в племени норгов в последнее время хольманг был вообще запрещен. Но если поединка все-таки нельзя было избежать, то он велся до первой крови и заканчивался уплатой трех мер серебра победителю. Такие правила привели к тому, что появились профессиональные драчуны, которые разъезжали в поисках противника послабее, неплохо на этом зарабатывая.

Но в случае с Моравом поединок до первой крови исключался. Ульфхеднар настоял, чтобы сражение длилось до гибели одного из участников «суда чести». Торкелль Длинный, в отличие от остальных йомсвикингов, понимал мотивы Вагна и не стал ему перечить, хотя участники тинга недоумевали и терялись в догадках, чем так сильно насолил магу симпатичный воин-рус, у которого еще молоко на губах не обсохло. Зная мощь ульфхеднара, никто не сомневался в том, что Вагн Окессон раскроит юнцу голову своим знаменитым заговоренным топором.

Слово «Хольмганг» переводилось как «прогулка на остров». Викинги предпочитали устраивать поединки на мелких островах – шхерах, благо вокруг Скандинавии их было много. Это делалось главным образом для того, чтобы исключить внезапное прибытие вооруженных друзей и родственников участников поединка, которые могли затеять целое сражение. За хольмгангом обычно наблюдали только поручители, которые следили, чтобы он проходил по правилам, причем их количество было одинаковым с каждой стороны.

Конечно, не всегда удавалось уединиться именно на острове, но в любом случае викинги стремились отыскать какой-нибудь глубоко врезающийся в море мыс. Считалось, что поединок может проходить спокойно, только если его участники окружены морем, по меньшей мере с трех сторон.

Хольмганг Вагна Окессона и молодого руса вызвал огромный интерес. За ними и поручителями шла огромная толпа, благо в Йомсборге не было ни родственников ульфхеднара, ни близких Морава-Хорта. Что касается друзей, готовых в ходе поединка вступиться за одну из сторон, то у Морава в Йомсборге их не могло быть по определению, а Вагн Окессон не состоял в дружеских отношениях ни с кем из йомсвикингов, потому что был магом, которого побаивались даже самые невменяемые берсерки. К тому же он имел скверный характер, причину которого наконец узнал Торкелль Длинный – Вагн не мог забыть и простить свою невесту Рунгерд, которая благодаря своей Силе спасла от топора палача Сигурда Оборотня и сбежала вместе с ним в земли русов.

Обычно викинги выдавали девушек замуж в двенадцать-пятнадцать лет. Помолвка согласовывалась между двумя семьями и рассматривалась как объединение, предполагавшее взаимную помощь и защиту. При этом сама девушка не имела возможности что-либо сказать, тем более – перечить решению главы семьи или пойти ему. Но дерзкая Рунгерд, которая уже в свои четырнадцать лет была очень сильной вельвой, поступила по своему уразумению, преступив закон и оставив Вагна Окессона в дураках.

Место хольмганга Морав-Хорт узнал сразу; именно этот мыс привиделся ему во сне. Те же валуны и скалы, та же дубрава на склоне холма, поросшая дубами-уродцами, тот же высокий мыс с зеленой травой на вершине, окруженный водой с трех сторон, и только озеро оказалось бухтой, войти в которую можно было лишь на лодке по узкому каменному коридору. Но вода там и впрямь была черной из-за большой ее глубины и окружавших бухту высоких скал, так как солнце заглядывало сюда лишь в полдень, на короткий промежуток времени.

Торир и Эйрик размерили площадку, на которой должен был происходить поединок, вбили колышки и натянули между ними веревку на уровне колен. Выход за пределы отведенного пространства обычно приравнивался к проигрышу. В принципе это не относилось к Хорту и ульфхеднару, но закон есть закон, и соблюдать его нужно, хотя площадка, на взгляд юноши, была совсем уж крохотной – восемь шагов в длину и столько же в ширину. Впрочем, он мысленно поблагодарил Велеса и за такую милость; бывало, что викинги сражались вообще на закрепленной колышками бычьей шкуре шириной в четыре шага.

– Выбирайте щиты, – сказал Торир и многозначительно указал Хорту глазами на большой славянский щит каплевидной формы.

Такие щиты-«капельки», как называли их русы, отлично защищали не только корпус воина, но и ноги, ведь отрубленные конечности были делом обыденным. Щит носил позолоченное изображение коловрата и был окрашен в победный красный цвет. О судьбе воина, которому принадлежал щит, можно было не спрашивать – на поверхности «капельки» виднелись многочисленные следы от ударов мечом и топором. Но обработанная специальным образом толстая бычья шкура, которой обтянули деревянную основу щита – доски, выдержала все удары, чего, видимо, нельзя было сказать о хозяине «капельки».

Остальные щиты были круглой формы, обычной у викингов. Доски щитов тоже обтянули кожей, как делали русы и славяне, но, кроме этого, усилили их металлической оковкой и умбоном[224], который мог исполнять роль кистеня, когда щит рассыпался вдребезги под ударами боевого топора. Как-то так случилось, что у викингов каплевидные щиты не прижились, и тот, на который указывал взглядом Торир, был исключением.

Вагн Окессон лишь презрительно ухмыльнулся и резко сказал:

– Мне щит не нужен!

С этими словами он разделся до пояса, подставив совершенно белую грудь слабым солнечным лучам. Но волчью шкуру, неотъемлемый признак ульфхеднара, он все же оставил.

Хорт кивнул, тем самым вежливо поклонившись Ториру в знак благодарности за его немой совет, и тоже оставил щит без внимания. Глядя прямо в глаза ульфхеднару, который пока копил Силу, поэтому выглядел несколько вяловатым, он с вызывающим видом неторопливо снял рубаху, явив зрителям, собравшимся внизу, у подножия мыса, свой широкоплечий загорелый торс с буграми сильно развитых сухих мышц. Вагн Окессон невольно вздрогнул, увидев на его левом бицепсе оставленное раскаленным клеймом изображение волка Фенрира, врага богов, которым молились викинги. Значит, этот юнец все-таки волкодлак…

По толпе пронесся тихий гул удивления и даже беспокойства, а Торкилль Длинный сказал, не обращаясь ни к кому конкретно:

– А орешек-то оказался с твердой скорлупой… Как бы Вагн не сломал на нем свои волчьи зубы.

Юноша глянул исподлобья на ульфхеднара и сказал:

– Ты обещал мне рассказать о причине кровной мести между тобой и моим отцом. О каком долге идет речь?

– Отойдите! – приказал Вагн Окессон поручителям.

Те молча повиновались.

– Твой отец Сигурд Оборотень – будь он вечно проклят! – украл у меня невесту, твою мать Рунгерд! – змеем прошипел ульфхеднар. – Разве это не повод для кровной мести?! Знай, молокосос, это я убил всю твою семью, вот этой рукой! Но моя жажда мести будет удовлетворена только тогда, когда ты тоже отправишься вслед за ними на Берег Мертвых!

Какое-то время Морав-Хорт переваривал услышанное. А затем глухо, невыразительно сказал:

– Ты сегодня подохнешь, пес подзаборный…

В голосе юноши прозвучало нечто такое, из-за чего сердце ульфхеднара словно сжала железная рука витязя. Он даже побледнел, хотя до этого физиономия Вагна была багровой от обуявшей его ненависти. Ульфхеднар хотел что-то еще сказать, но горло сдавил спазм, и он лишь махнул рукой, призывая поручителей подойти ближе.

– Готовы? – спросил Эйрик.

– Да! – дружно ответили Хорт и Вагн.

– Тогда с благословения Одина, покровителя храбрецов, начинайте! – сказал Торир и мигом отскочил на безопасное расстояние от веревочного ограждения ристалища, потому что Вагн замахнулся своим громадным топором, чтобы нанести молниеносный удар.

Он был уверен, что голова юноши, считай, лежит на серебряном блюде, которое ульфхеднар уже подготовил для этого случая, чтобы потом, просолив ее, как следует, засушить и повесить этот страшный трофей у изголовья своего ложа. Вагн точно знал, что от такого удара нет спасения, и был потрясен, когда топор попал в пустоту. Щенок не только умеет пользоваться Силой, но знает, как уходить к границам Вальхаллы! Это открытие неприятно поразило ульфхеднара, заставив его быть куда осторожнее, чем прежде.

Вагн Окессон неожиданно опустил топор (Хорт пока не задействовал свой меч, внимательно наблюдал за ульфхеднаром, чтобы изучить все его уловки и поймать на какой-нибудь ошибке) и вперил в юношу свой страшный взгляд. Из глубины черных зрачков мага на Хорта глянула сама Морена-Мара, богиня-губительница, которая каждое утро пытается подкараулить и разрушить Солнце, чтобы на Земле была вечная ночь.

Хорт спрятался в «ореховую скорлупу» мгновенно. Но даже сквозь ее надежную защиту он чувствовал, что вокруг его кокона бушует черная Сила мага. Ни с чем подобным Хорт никогда прежде не встречался, если не считать нападения варягов на родную твердь, когда он пытался помочь Рогволду противостоять ульфхеднару. Но тогда ему не довелось в полной мере испытать мощь гипнотизирующего взгляда мага, потому что старый волхв не дал для этого Вагну Окессону времени, ударив его своим посохом. Хорт старался не смотреть в глаза мага и наблюдал за ним, глядя на отполированное до блеска лезвие своего меча, где хорошо просматривалась фигура Вагна.

Потрясающая воображение гипнотическая Сила ульфхеднара гнула Хорта к земле – чтобы юноша подставил ему под удар свою шею. Но Хорт пока уверенно держал защиту от этого незаметного со стороны нападения, и йомсвикинги, толпившиеся внизу мыса, с недоумением наблюдали за событиями на его вершине.

– Они что там, уснули? – недовольно пробурчал один из военачальников, который стоял рядом с Торкеллем Длинным.

– Не торопи события, – ответил ярл, напряженно вглядываясь в две фигуры на вершине мыса. – Они находятся не здесь, а у порога Вальхаллы. Но скоро все закончится…

Пожалуй, только он один понимал, что происходит между участниками хольмганга. И был удивлен не менее Вагна. Сила юноши явно превосходила все то, с чем ульфхеднару приходилось встречаться прежде. А Торкелль Длинный не раз сражался с ним бок о бок против многочисленных противников и знал, что Вагну Окессону достаточно заглянуть в глаза врага – и он обречен. А на хольмганге явно что-то пошло не так, как рассчитывал маг. Юноша стоял твердо, как скала, и даже ни разу не пошатнулся. Похоже, ему были известны уловки ульфхеднаров.

«Пожалуй, достаточно. Еще немного – и я проиграю…» – подумал Хорт, чувствуя, что его Сила начала постепенно убывать. Ему нужен был недолгий отдых, но как это сделать, когда Вагн Окессон не дает даже высунуться из «скорлупы»?

Он сделал вид, что начал поддаваться. Обрадованный ульфхеднар усилил натиск, и когда его противник, как ему показалось, совсем обессилел, Вагн Окессон взмахнул топором… и голова ульфхеднара, оставляя за собой кровавый след, покатилась вниз по холму, остановившись точно у ног ярла Торкелля Длинного, который стоял впереди толпы. Хорт смахнул голову с плеч мага таким молниеносно быстрым ударом, что мало кто из зрителей заметил движение меча. Это был тот самый удар, которому его учил Твердислав и который так долго ему не давался. Йомсвикинги сначала дружно ахнули, а затем притихли, не веря глазам своим. Доселе непобедимого Вагна Окессона сразил юнец! Невероятно! Да еще как!

Какое-то время Хорт тупо смотрел на обезглавленное тело врага, который убил его семью. Теперь он лежал у его ног как кусок окровавленного мяса. «Надеюсь, Один приставит тебе другую голову – собачью, чтобы ты охранял Вальхаллу», – мстительно подумал Хорт. Неожиданно он, повинуясь какому-то странному инстинкту, вскинул руку с мечом к блеклому небу – солнце как раз спряталось за светлые тучки, – и дикий вопль, похожий на вой целой волчьей стаи, заставил вздрогнуть даже видавших виды йомсвикингов. Это была древняя боевая песнь рода Меровингов, которая сама полилась из горла Морава-Хорта, хотя до этого он не знал ее. А может, забыл.

Красавец драккар, подгоняемый свежим ветром, летел наперегонки с волнами, оставляя позади себя пенный след. Освещенный утренним солнцем, он казался сказочным, сотканным из рун, которыми были написаны саги о героях-викингах. На его малиновых бортах висели круглые щиты воинов – все с золотым коловратом, на тугом алом полотнище паруса хищно скалил клыки белый волк, а носовая фигура представляла собой золотого змея-аспида. Казалось, что в любой момент он может расправить свои крылья, поднять корабль над Варяжским морем и драккар будет парить, как птица.

На носу, придерживаясь одной рукой за крылатого змея, стоял стирэсман Морав-Хорт. Он держал курс в родные края. За два года странствий в нем произошла разительная перемена. Из тверди уходил юнец с розовыми щеками, а возвращался бывалый воин, муж со строгим ликом, словно высеченным из камня. Да и в его скипрейде произошли перемены – в нем появились новые люди. Несколько человек из «волчьей дружины» пали смертью храбрых, но благодаря этим воинам слава «Белого Волка» – так теперь именовался драккар – разнеслась по всему Варяжскому морю.

«Белый Волк» появлялся в самых неожиданных местах, опасных для морских разбойников, где обычно не промышляли даже йомсвикинги, которые не боялись никого и ничего. Немало купцов-викингов вернулось домой с пустыми кошельками, проклиная тот день, когда они вышли в плавание. И только одно их утешало – команду «Белого Волка» не интересовали товары, которые находились в пузатых чревах кнорров. Русы в основном брали золото и серебро, а также особо ценные ткани, специи и вина. А команды отпускали, не причиняя вреда ни людям, ни судам.

Разгадка такого странного для пиратов поведения оказалась очень простой – Мораву некуда было складывать добычу, потому что он и его скипрейд были изгоями, не имевшими ни дома, ни семьи, о которой нужно заботиться. А деньги занимали мало места, собственно, как и дорогие ткани ромеев, потому что охочих покупать их было немного, и купцы везли материю в небольшом количестве и в основном под заказ.

Но наступил момент, когда в драккаре ногу негде было поставить, чтобы не зацепиться за сундук с золотом и серебром, не споткнуться о тюки с дорогими тканями или не набить шишку о бочонок со специями – их перевозили только в такой таре, чтобы они не потеряли своих качеств и чтобы весьма ценный груз не подмочила забортная вода. Что касается тюков с материей, то там все было гораздо проще – их обшивали просмоленной парусиной. А особо дорогостоящие шелковые ткани с узором, вытканным золотыми и серебряными нитями, которые шли на одеяния королей и знати, тоже прятали в бочки, как и специи, – для гарантированной сохранности.

И тогда Морав-Хорт, посоветовавшись со своим скипрейдом, решил рискнуть – вернуться в твердь. Он намеревался загладить свою провинность – непослушание вождю – дорогими дарами. Уж кто-кто, а Морав знал, что Гардар жаден до неприличия. Да и старейшины вместе с волхвами не прочь будут получить свою долю, тем более что Морав решил одарить их не только серебром и золотом, но и шелковыми тканями. В тверди они считались огромной, немыслимой ценностью. Жрецы и военачальники шили из них праздничные одежды, поэтому швеи дрожали над каждым лоскутом парчи или шелка – чтобы нечаянно не испортить. Морав-Хорт очень надеялся на поддержку знатных русов, что было бы очень кстати, – решению волхвов и старейшин в мирное время должен подчиняться даже вождь.

Морав вглядывался в морскую даль и вспоминал…

После хольмганга йомсвикинги расходились с потерянным видом. До них никак не мог дойти тот факт, что какой-то юнец, к тому же рус, победил их самого славного воина. Да еще как победил! Небрежно, одним ударом, смахнул башку Вагну Окессону, словно кухарь цыплячью голову своим острым ножом. Многие поглядывали на Морава-Хорта с невольным страхом; они были уверены, что здесь не обошлось без сильного колдовства. А как иначе можно было победить ульфхеднара, который не знал поражений и магическую силу которого йомсвикинги наблюдали не раз?

Торкелль Длинный тоже был сумрачен; собственно, как и все его военачальники. Ярл находился в некоторой растерянности. То, что Морав убил Вагна Окессона, было ему на руку; слишком много маг взял на себя власти в Йомсборге. Временами ярлу казалось, что ульфхеднар вообще не ставит его ни во что. При желании Вагн Окессон, пользующийся большой славой, в отличие от самого Торкелля, вполне мог бы стать ярлом. Для этого ему нужно было лишь собрать большой тинг с участием всех йомсвикингов. А уж исход выбора нового правителя Йомсборга ярл знал наперед. Но маг был чересчур замкнутой личностью, его больше интересовали колдовские ухищрения, нежели власть и возможность днями трепать языком на пирах и собраниях.

И теперь Торкелль Длинный мучительно гадал, как поступить с русом. Просто убить его после хольмганга значило окончательно погубить свою репутацию как вождя. Тем более что его вполне мог заменить Торир, славный воин, пользующийся большим авторитетом среди простых йомсвикингов. Но и оставить поступок пленника без должного отмщения Торкелль тоже не мог. Поэтому он нашел временный выход из создавшегося положения: Морава вернули в подземное узилище (правда, накладывать цепи не стали), обеспечив его обильным ужином и добрым элем. Ему оставили даже его меч.

Отобрать оружие у воина, победившего в хольмганге, – это воровство, противоречащее чести йомсвикингов. Какая-никакая, а она все-таки имела место в жизни морских разбойников, которые жили только войной, грабежами и набегами, не зная ни родины, ни семьи. Даже у самого низменного человека всегда остается в душе хоть малая частичка чего-то светлого и святого (за редким исключением).

Морав сидел в своей темнице и тоже предавался размышлениям. Скорее всего, его не оставят в живых. Не дадут даже подняться наверх, чтобы принять последний бой, а расстреляют из луков прямо в яме, как охотники барсука в его норе. А меч ему оставили, чтобы усыпить бдительность.

Отчаяние постепенно вползало к нему в душу, и юноша исступленно воззвал к Велесу, своему покровителю, словами древней молитвы, которой научил его Рогволд; ее нужно было произносить только в самые тяжелые моменты жизни. Помолившись (это продолжалось довольно долго), Морав почувствовал огромное облегчение – словно гору скинул с плеч. Только тогда он и обратил внимания на яства, которые принесли ему трэли в плетенной из лозы корзине. Голод буквально скрутил его желудок в тугой узел. Это состояние Мораву было знакомо; обычно так бывало, когда ему приходилось сражаться в учебных боях, постоянно перемещаясь из Яви в Навь и обратно.

Плотно поев и выпив эль, Морав-Хорт прилег, чтобы немного расслабиться. Сон к нему не шел и не мог прийти, он на это и не надеялся: юноша все еще переживал перипетии поединка с ульфхеднаром. Все-таки Вагн Окессон был очень сильным магом; у Морава до сих пор болело все тело, словно его били палками. Это было последствие пряток в «ореховой скорлупе». Внутрь его тела гипнотическая мощь мага не могла проникнуть, но вот коже и верхним мышцам досталось изрядно.

Над ним на черном кусочке неба ярко светили звезды, потому что наверху царила ночь, а Числобог, у которого два лица (одно подобно солнцу, а другое – полумесяцу) еще не вышел из своего чертога. «Что ты явишь мне, хранитель Вселенских Весов, на которых ты отмеряешь время жизни каждому человеку? – думал Морав-Хорт. – Хорошо бы испить из твоей Чаши Времени, чтобы вернуться в прошлое… Что мне завтра известит кукушка, твоя вещая птица, какой срок бытия отмерит мне своим кукованием? Или ради одного-единственного крика она не появится в Йомсборге?»

Неожиданно послышался тихий говор, а затем что-то грузное упало на землю. Видимо, кто-то избавился от ночного стража, который охранял пленника в его узилище; конечно, оно было надежным, но только не для колдуна, за которым нужен был глаз да глаз. Неужели дружки ульфхеднара решили не дожидаться решения ярла и пришли отомстить за Вагна Окессона? Морав вскочил с такой скоростью, словно его кто-то подбросил вверх. Он выхватил меч из ножен с твердым намерением забрать с собой на тот свет еще одну жизнь – какого-нибудь неосторожного стрелка. Морав уже давно примерился, как это сделать; он мог бросать меч и нож с любого положения, и клинок всегда летел точно в цель.

Но вместо появления мстителей с луками наверху тихо проскрипел засов, выходя из пазов, кто-то поднял решетку и начал спускать в яму доску-«качели».

– Эй, рус, ты там не спишь? – послышался шепот.

– Нет, – так же тихо ответил Морав-Хорт. – Кто ты?

– Не узнал… Хех… Кузнец я.

– И что тебе нужно?

– Не только мне, но и тебе. Нам нужна свобода. – Кузнец свесил голову в темницу. – На тинге вождей решили завтра тебя прикончить – принести в жертву Одину. Я подслушал их речи. Они хотят сжечь тебя на жертвеннике. Йомсвикинги считают, что для такого могучего воина, как ты, это будет большой честью.

– Да уж… честь… – буркнул юноша и невольно содрогнулся, представив себя на костре.

– Поторопись! К утру стражу должны менять, так что времени у нас в обрез.

Морав уселся на доску, и кузнец вытащи его из ямы. Притом сделал это легко, без особого напряга. Похоже, он обладал огромной силищей.

Возле ямы лежал йомсвикинг. Заметив вопросительный взгляд Морава, кузнец успокоил его:

– Живой он. Я лишь оглушил его. Пожалел. Он хорошо ко мне относился, но был глуп, как колода. Нужно связать этого неудачника, забить ему в рот кляп и бросить в яму. Пусть посидит там вместо тебя.

Справившись со стражем, который так и не пришел в себя – рука у кузнеца и впрямь была тяжелой, что его молот, – они перебежками направились к валам. Кузнец, похоже, хорошо изучил укрепления Йомсборга и сумел найти место, где их не могла заметить ночная стража. Впрочем, им было не до своих прямых обязанностей – йомсвикинги справляли тризну по Вагну Окессону, хотя похороны мага были назначены на следующий день. Но если подворачивается нечаянный повод хорошо выпить и плотно закусить, то как его не использовать? Охрана на валах была уверена, что их крепость неприступна, к тому же ее охраняли еще и сторожевые башни на входе в бухту.

Благополучно преодолев палисад и ров благодаря веревкам и лестнице, загодя припасенных кузнецом, они направились в потаенную бухточку, которая находилась неподалеку от места, где происходил хольмганг. Там их дожидалась лодка с парусом, укрытая в зарослях, подступавших вплотную к воде.

– Это как же ты сумел столь ловко все устроить? – удивился воспрянувший духом Морав-Хорт. – Ведь ты трэль, не так ли?

– Так, – ответил кузнец. – Помоги!

Они вместе подняли мачту и надежно закрепили ее.

– Но за ведь трэлями тщательно присматривают, – продолжал допытываться Морав.

– Только не за мной. Мне доверяли.

– Почему?

– А как ты считаешь?

– Не могу даже предположить.

– Толкай! – вместо ответа скомандовал кузнец, и они столкнули лодку в воду. – Я был на положении свободного человека. И мне хорошо платили. Торкелль далеко не дурак. Он знает, что раб не способен полностью отдаваться работе, чтобы приносить наибольшую пользу. Тем более – кузнец. А я, поверь мне, мастер каких поискать. За мною йомсвикинги специально охотились. Мои мечи лучше мечей франков и даже превосходят то оружие, которое делают мастера Арабистана. Так что я старался, чтобы усыпить бдительность своих стражей… Хех… – Кузнец хохотнул.

– Откуда ты родом? – спросил юноша; Морав чувствовал к кузнецу не только благодарность за то, что он вытащил его из ямы, но и душевную расположенность.

– Я из племени вендов, – ответил кузнец и почему-то нахмурился.

Морав сразу понял, почему настроение кузнеца резко изменилось. Венды были в какой-то мере родственны русам. Три века назад племена вендов занимали обширную территорию между реками Альбис[225] и Одрой. Они смогли нанести поражение очень сильному войску франков под командованием конунга Дагоберта из династии Меровингов. В те времена даже Варяжское море называлось Вендским заливом.

Но в последние десятилетия германский император Генрих I начал на вендов мощное наступление, выставив условием заключения мира принятие ими христианства. Покоренные венды часто восставали, но всякий раз терпели поражение, после чего все большая часть их земель переходила к победителям, а остатки некогда сильных племен укрылись в глухих лесах.

Венды и впрямь славились своими мастерами кузнечного дела. Даже избалованные своим богатством и возможностями франки заказывали у них панцири и мечи, которые не имели себе равных в Европе.

– А зовут тебя как? – Морав с силой натянул нижнюю шкаторину паруса, и лодка легко скользнула по мелкой волне к выходу из бухты.

– Годрах, – коротко ответил кузнец, зорко вглядываясь в только ему известные приметы побережья – чтобы не наткнуться на камни.

Опасаясь погони, они решили держаться поближе к берегу, чтобы в любой момент можно было бросить лодку и скрыться в лесах. Запасливый Годрах приготовил вдоволь еды и питья, кроме того, у них имелись еще и луки, поэтому на привалах можно было охотиться, а уж дичи в лесах около Варяжского моря хватало…

Иногда удача сваливается на человека настолько неожиданно, что он потом долго размышляет: как это могло случиться? Кто помог ему в его трудах и заботах? И как отблагодарить судьбу за щедрый подарок, нередко спасающий жизнь? Именно так вышло и у наших беглецов.

Драккар появился внезапно, словно его родил предутренний туман. Годрах уже успел поставить парус, и Морав взял курс в открытое море, потому что пошли берега, изобилующие мелководьем, а сесть на мель у беглецов не было ни малейшего желания. Лодка едва не протаранила борт драккара, и только ловким маневром Морав сумел уклониться от неизбежного крушения. Но тут пришла другая беда – ветер покинул парус лодки, и вернуться на прежний курс под носом у драккара не представлялось возможным.

– Лучше смерть, чем снова быть рабом! – угрюмо сказал Годрах и быстро вооружился собственноручного изготовления боевым молотом на длинной рукояти.

Морав был с ним вполне согласен. В нем снова проснулся Хорт, и он приготовился пустить в ход Силу. В очередной раз глянув на драккар, возле борта которого толпились воины, Морав-Хорт едва не потерял сознание от немыслимого видения. Перед ним на мелкой волне покачивал своей рогатой башкой золотой аспид с крыльями! Это его корабль!

– Не может быть… – пробормотал пораженный юноша. – Не может такого быть!

– Все бывает, – буркнул кузнец, хищно вглядываясь в лица команды драккара; он не понял, да и не мог понять, почему Морав так сказал.

А что, если корабль захватили викинги?! Эта мысль мигом отрезвила Морава, и он напряг зрение, чтобы рассмотреть воинов, которые глядели на них, словно в рот воды набрали – молча, с диким удивлением.

Наконец один из них завопил:

– Стирэсман!!! Это Морав!

– Что ты там болтаешь, олух?! – К борту протолкался Сокол. – Морав?! О, боги, это не может быть правдой… Сгинь, исчезни, морок!

Морав вдруг сел на банку и начал истерично хохотать – словно сумасшедший.

– Что с тобой?! – испуганно спросил Годрах.

– Погоди, погоди, я сейчас… – Морав с трудом остановил смех, который так и рвался выскочить изнутри, и снова встал на ровные ноги.

Скипрейд драккара был поражен не менее Морава. «Волки» смотрели на своего пропавшего стирэсмана, открыв рты от изумления, и молчали. У многих в душе поселился страх, ведь они считали Морава погибшим. А уж его смех и вовсе их добил. Они уже готовы были сесть на весла и удирать подальше от ожившего мертвеца.

– Сокол! – позвал Морав. – Как я рад тебя видеть! О боги, благодарю вас! Да живой я, живой! Смотри!

Он выхватил нож и полоснул им по своей ладони. Морав понимал – только кровь может убедить испуганных «волков», что он не явился к ним с того света. И угадал.

– Кровь… – сказал кто-то из команды. – У него идет кровь! Красная! Значит, он не мертвец! Это точно Морав!

– Что я и пытаюсь вам доказать, – облегченно вздохнул Морав.

Он небезосновательно опасался, что скипрейд с испугу примет решение поднять парус и корабль уйдет в открытое море. Попробуй догони потом драккар, который летит над волнами, как чайка…

Когда улеглись первые страсти, вызванные нежданной встречей, Сокол рассказал Мораву, что происходило на торжище после его исчезновения.

– …Мы перевернули Слисторп вверх тормашками. И никто нам не смел перечить. Попробовали бы… Я совсем сошел с ума. Думал, что тебя убили и бросили в залив грабители. Такое на торжище иногда случалось, тем более что при тебе имелись немалые деньги. Верно, Ходота? – Кормчий согласно кивнул. – Но потом нашелся человечек, который видел, как тебя пленили йомсвикинги. Он хорошо их знал. Вот только одна беда: никто в Слисторпе понятия не имел, где находится их логово – Йомсборг. Конечно, если честно, я не надеялся найти тебя в живых. Но мне хотелось найти Йомсборг, чтобы поквитаться с твоими похитителями, как того требует долг чести. Конечно, с одним драккаром туда не сунуться, но я хотел собрать большое войско (тем более что на йомсвикингов у многих племен зуб вырос) и вот тогда бы мы посмотрели, какие они в настоящем сражении. Одно дело – купцов грабить, а другое – биться грудь о грудь. Выпьем, стирэсман! Душа праздника хочет!

Они подняли чаши, и доброе фряжское вино освежило глотки.

– Наконец мне повезло, – продолжил Сокол. – Мы взяли на меч кнорр одного купца-викинга, который вел дела с ярлом Торкеллем Длинным, и силой заставили исповедаться бедолагу – как это делают его собратья-христиане в своем храме, только без принуждения. Вот он и рассказал нам, что Йомсборг нужно искать в устье Одры. Понятное дело, пришлось пустить на дно и его, и судно со всей командой. Но это было необходимо, чтобы он не предупредил йомсвикингов…

Воспоминания Морава прервал крик самого зоркого воина из скипрейда – бывшего «волка» Кормака:

– По правому борту Клюв Ястреба!

Весь скипрейд бросился к правому борту, и Ходота заорал:

– Назад, собачьи дети! Иначе весь наш груз вместе с драккаром окажется на дне!

Все послушно отхлынули от борта, но глаза каждого руса будто прилипли к знакомому силуэту мыса. Сколько раз они здесь играли в детстве! И сколько раз приходили сюда после штормов с родителями искать алатырь-камень…

Издали твердь показалась Мораву пустынной; не было никакого движения ни на валах, ни у пристани. Не видно было и рыбачьих лодок, которые, как стайки водоплавающих птиц, приплясывали на мелкой волне у самого берега. Он попытался заняться мыслевидением, чтобы посмотреть на твердь с высоты птичьего полета, но сосредоточиться ему помешало огромное волнение.

Наконец драккар стукнулся бортом о причал, и Морав, стараясь не выдать своего волнения, приказал:

– Всем вооружиться! Со мной пойдут десять человек. Остальными командуешь ты, Сокол. К драккару никого близко не подпускать!

Чем выше поднимался по изрядно заросшей тропе Морав вместе со своим отрядом и чем ближе подходили они к воротам тверди, тем тревожнее ему становилось. А когда он увидел, что вместо ворот на земле валяются лишь изрядно обгоревшие остатки дубовых досок и головни, присыпанные грязно-серым пеплом, что подсказывало ему о давности события, его сердце забилось с такой силой, что едва не выскочило из груди.

Твердь была повержена! Отряд уже бегом ворвался в городище, и все дружно ахнули – на месте домов и полуземлянок чернели пожарища.

– Кто это сделал? – глухо спросил Морав, ни к кому конкретно не обращаясь.

Ответом ему было гробовое молчание. Бывшие «волки», оставившие в городище свои семьи, стояли, опустив головы. Чтобы не закричать от горя, они кусали губы до крови. Нет теперь у них ни семей, ни тверди, которая надежно охраняла их от всех невзгод, и о прежней жизни можно было забыть…

Неожиданно откуда-то сбоку послышались шаркающие шаги, затем кашель, и перед воинами появился согбенный старик с длинной седой бородой. Морав присмотрелся – и ахнул.

– Яр-Тур?! Ты ли это, мой наставник?! – вскричал он и подхватил старого воина, который едва держался на ногах и вот-вот мог просто свалиться на землю.

– Не дали мне боги удачи умереть в бою… – Яр-Тур дышал тяжело, с надрывом. – Мне бы чего-нибудь поесть… а то на грибках и ягодках долго не протянешь.

Морав поднял старика на руки (при этом подивившись, каким легким стало тело некогда могучего воина), и все поторопились вернуться на драккар – в тверди им делать было нечего.

– …Гардар, собака, всему виной! – Яр-Тур хорошо подкрепился, выпил вина, и буквально ожил. – Всему виной его жадность! Вскоре после вашего побега в твердь явились проповедники новой веры, все франки. Они принесли Гардару ценные дары и посулили еще больше, если наш народ примет христианство. А еще они сказали, что в случае положительного ответа их главный волхв (уж не помню, как он называется) наречет Гардара конунгом русов и будет он восседать на пирах вместе с кнесями и конунгами всего мира как равный.

Яр-Тур снова приложился к чаше с вином, вытер рукавом мокрые усы и продолжил:

– Гардар дал согласие, несмотря на сопротивление волхвов и старейшин. С ними он расправился быстро: совсем уж непокорных его люди удавили в Священной роще, другие сами ушли в леса, а оставшиеся хоть и не стали принимать чужую веру, но помалкивали. Что касается меня и еще нескольких ветеранов, то о каком согласии могла идти речь? Тем более что франки начали уничтожать наши святилища. Но делали они это хитро – ублажали ценными подношениями военачальников и молодых дружинников и постоянно устраивали пиры, где фряжские вина лились рекой. Мы только наблюдали за всем этим издали, так как нас Гардар изгнал из тверди. Убить меня и других достойных воев он даже не пытался; это было ему не по зубам. Но и другие люди не хотели быть христианами. Вот тогда франки, подпоив стражу, и открыли ворота норгам-христианам, которым только дай пограбить…

Старый воин тяжело завздыхал и сокрушенно покрутил головой.

– Убили всех. И Гардара в том числе. Пленных не брали. Наверное, не хотели лишних слухов. Мы бросились своим на помощь, сражались долго и отчаянно, но что может сделать десяток воинов, пусть храбрых и опытных, против орды? Я был тяжело ранен, кто-то из моих товарищей упал на меня сверху, и норги решили, что я убит. А проверять им было недосуг – все рвались в общинные закрома, чтобы выгрести оттуда самое ценное, в особенности алатырь-камень. Ночью я кое-как дополз до леса и укрылся в пещере отшельника, дряхлого старца, который вскоре помер. Время от времени я приходил в разрушенную твердь, чтобы погоревать на пепелище и вспомнить всех своих друзей-товарищей. Мне здорово повезло, что именно в этот день какая-то сила сама потащила меня сюда, и я увидел вас и узнал тебя, Морав… – Яр-Тур немного помолчал, а затем закончил свое повествование словами: – Вот так все было…

Какое-то время на корабле царило мрачное молчание, а затем Морав осторожно спросил:

– А что случилось… с Рогволдом?

– Ему повезло. Он ушел в Ирий раньше, чем в тверди появились франки.

Морав-Хорт поднялся, обвел твердым взглядом скипрейд и сказал:

– Нам нужна защита и жилье! Выходит, что нигде, кроме Хольмгарда, мы все это не получим. Там наши братья по крови и духу. Хочу услышать ваше мнение.

– Идем в Хольмгард! – решительно молвил Сокол.

– В Хольмгард, куда же еще… – Ходота тяжело вздохнул.

– В Хольмгард! – дружно ответила команда драккара.

– А ты как желаешь? – обратился Морав к Годраху.

Кузнец немного подумал и невесело улыбнулся.

– Теперь я без тебя никуда, – сказал он и посмотрел на широкие мозолистые ладони своих натруженных рук. – Надеюсь, в Хольмгарде хороший кузнец пригодится…

Драккар отходил от пристани нехотя, словно печалился, как и его скипрейд, о судьбе русов, погибших в тверди, и не желал брать курс в чужой край. Но вот корабль вырвался на простор, добавил скорости, и ветер запел в его снастях. Русы не могли оторвать взгляды от постепенно растворяющейся в тумане родной земли. Ходота плакал, не стесняясь окружающих. Лишь Морав стоял на носу, как каменное изваяние, и по его лицу не было заметно, что он сильно страдает.

Впрочем, так оно и было. Только теперь он осознал, что в тверди его сердце держал лишь Рогволд, заменивший ему отца. Нынче он волкодлак, хоробрый без роду-племени, как оказалось. И о том, что его ждет впереди, Морав-Хорт даже не хотел гадать.

Судьба человека покоится на коленях богов…

Пыль веков плотным слоем укрывает следы выдающихся личностей, о деяниях и славе которых в свое время знала вся Ойкумена[226]. Только редкие ростки достоверных сведений о прошлом пробиваются к свету, но найти их на ниве исторических познаний, нередко непаханой и поросшей чертополохом выдуманных или просто лживых фактов, очень непросто. Ничто так легко не приживается, как ложь и бурьян, обладающие потрясающей живучестью.

Конечно же, нам хотелось бы узнать, как сложилась дальнейшая судьба нашего героя. И кропотливый поиск дал кое-какие результаты – увы, слишком мизерные, чтобы бить в победные литавры. Но, как говорится, на безрыбье и рак – рыба.

В Новгороде-Хольмгарде скипрейд Морава-Хорта пробыл недолго. Как уж там приняли в Гардарике соплеменников, покинувших разоренную твердь, неизвестно, однако спустя полгода, едва сошли снега, в Варяжском море появилась целая флотилия небольших новгородских суденышек (скорее, челнов), во главе с драккаром, на парусе которого был нарисован белый волк. Бесшабашные ушкуйники не давали проходу купцам викингов, а когда конунг Данмарка Харальд II, старший сын покровителя йомсвикингов Свейна Вилобородого и его супруги Сигрид Гордой, собрал против них целый флот, они скрылись в озере Нево, куда даны побоялись соваться.

Под предводительством Морава-Хорта новгородцы пиратствовали три сезона. Именно в это время ушкуйники Великого Новгорода вошли в силу и их грозная слава заставила трепетать всю Скандинавию. Даже боевые дружины варягов избегали стычек с флотилией Морава. Завидев на горизонте «Белого Волка», они старались побыстрее скрыться в ближайшем фьорде или затеряться в шхерах. Если до этого новгородская вольница, большей частью чернь, в основном занималась промыслом и разбойными набегами на реках Волге и Каме, то теперь морскую флотилию ставшего знаменитым Морава-Хорта стали снаряжать новгородские купцы и бояре, получавшие от его походов огромную прибыль.

А затем в одночасье все прекратилось; драккар «Белый Волк» больше не выходил в море, а Морав со своим скипрейдом словно испарился. Не исчезли только ушкуйники. С легкой руки потомка древнего рода Меровингов, который хоть и родился в семье викинга, но считал себя русом, они все больше входили в силу. Поэтому с определенной натяжкой Морава-Хорта вполне можно считать родоначальником морских разбойников Великого Новгорода; именно морских, потому как на реках ушкуйники промышляли и до него.

Дальнейшие следы нашего героя мы находим в сочинении законоговорителя[227] Стюрмира Мудрого. В описании легко узнаваемый Морав-Хорт выступает как хёвдинг Модульф[228] в варяжской дружине конунга норгов Эймунда[229], который поступил на службу к князю Ярислейфу[230], наместнику Хольмгарда. В древнем документе фигурирует даже его необычный воинский плащ – шкура огромного белого волка.

Эймунд заключил договор найма на один год, по которому он и его дружинники получили дома для проживания и довольно большую оплату. Ярислейф Скупой поначалу хотел заплатить варягам всего лишь половину обещанного, но в конечном итоге вынужден был уступить, не имея в своем распоряжении сильного войска. Да и не ко времени была эта свара.

Ярослав (будем называть его русским именем) стал наместником Новгорода после того, как в 1018 году князь Святополк, приемный сын князя Владимира Красное Солнышко, изгнал его из Киева. Ярослав хотел бежать дальше, за море, однако новгородцы, порубив его лодьи, обещали поддержку в борьбе за Киев. И именно во время спора с конунгом Эймундом из-за жалованья Ярослав получил письмо от князя Бориса Владимировича, в котором тот требовал отдать ему несколько городов и торгов на территории Новгородского княжества. Ярослав не желал воевать с братом, но Эймунд посоветовал князю, чтобы тот написал, что сумеет защитить свою землю.

Так началась война двух братьев Ярослава и Бориса, сыновей киевского князя Владимира Красное Солнышко. Хёвдинг Модульф с «волками» из своего херда (дружины), пользуясь необычными способностями волкодлака, сумел среди ночи незаметно проникнуть в лагерь князя Бориса на реке Альте и ворваться в его шатер. Борис и телохранители князя были убиты, Святополк, который состоял в браке с дочерью польского князя Болеслава Храброго, бежал в Польшу, и Ярослав окончательно утвердился в Киеве.

В дальнейшем хёвдинг Модульф-Хорт воевал с печенегами, которые осадили Киев. Вскоре князь Ярослав стал правителем Русской земли, объединив под своей властью киевскую и черниговскую стороны Днепра, когда его брат Мстислав умер в Чернигове без наследников.

В 1036 году Ярослав поехал в Новгород посадить там своего старшего сына Владимира, но, узнав о начале осады Киева печенегами, вернулся на юг с ильменскими словенами, подданными Великого Новгорода, и хердом варягов под началом Модульфа-Хорта. С этими силами он прорвался внутрь осажденного Киева и вместе с местным войском предпринял общую вылазку. Модульф со своей дружиной встал по центру, киевляне держали правый фланг, а новгородцы – левый. Жестокая сеча длилась целый день и закончилась полной победой Ярослава. Во время бегства множество печенегов утонуло в Сетомли и других реках.

Особенно устрашил печенегов неистовый хёвдинг. Он был в сверкающей, как солнце, кольчуге, поверх которой варяг накинул плащ из шкуры белого волка. Модульф был «аки лев рыкающий», как отзывались о нем летописцы. Он преследовал печенегов до самой Сетомли, истребляя их, как зайцев. После этого сражения они больше никогда не ходили на Русь.

На этом иссякают летописные источники, в которых упоминается хёвдинг Модульф-Хорт. Возможно, кто-то более удачливый, чем автор, когда-нибудь и отыщет в архивах его след, но это маловероятно. Пыль веков надежно хранит тайны тысячелетий.