© Vilém Flusser

© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2024

«Рассмотрение любого предмета из нашего окружения способно выявить аспекты человеческого бытия» – с этого эпистемологического тезиса начинается эссе Вилема Флюссера «Бутылки» (1972) [1]. Данное эссе во многом примечательно. В нем заключен не только один из аналитических экскурсов Флюссера, в которых он, исходя из взаимозависимости материальной культуры и склада человеческого характера, сосредоточивается на конкретном объекте. В настоящем издании некоторые из них представлены. Эссе «Бутылки», кроме того, является одной из первых публикаций Флюссера в Соединенных Штатах и самой первой из тех, что появятся в журнале «Основные течения современной мысли», имевшем философскую направленность. Несмотря на то что в нем появится лишь три текста Флюссера, в 1970-е годы в США именно благодаря этим статьям у Флюссера возникнет та дискурсивная площадка, с которой он сможет говорить от своего имени, выступая прежде всего на американской художественной сцене. Благодаря второму опубликованному в «Основных течениях…» эссе под названием «Линия и поверхность», привлекшему большое внимание со стороны только зарождавшегося тогда американского видеоарта, его пригласили принять участие в легендарной конференции «Открытые контуры» («Open Circuits»), проходившей в 1974 году в Музее современного искусства в Нью-Йорке. По инициативе Джеральда О’Грэди, представлявшего Центр исследований медиа Государственного университета Нью-Йорка в Буффало и группы компаний Electronic Arts Intermix, в ней приняли участие такие деятели искусства, как Рене Бергер, Стейна и Вуди Васулька, Вито Аккончи и Нам Джун Пайк. Наряду с Флюссером свои взгляды на художественный и политический потенциал электронных медиа высказали и другие теоретики, в том числе Ганс Магнус Энценсбергер, чье вышедшее за четыре года до этого программное эссе «Элементы теории медиа» [2] вызвало большой резонанс [3].

В подобном интеллектуальном контексте, в котором проводились эксперименты с рискованным, критическим пользованием электронными медиа, Флюссер достаточно рано сформировался как медиатеоретик. Его личность как ученого сформировало исследование фотографии и видеопрактик, а в 1980-е годы – преимущественно телематики и сгенерированного изображения. В немецкоязычной среде он и сегодня воспринимается именно так. Однако было бы несправедливым сужать поле деятельности Флюссера до одной лишь теории медиа. Выросший в семье пражских евреев молодой интеллектуал получил превосходное образование, свободно владел чешским и немецким; если рассматривать всё его многообразное наследие в совокупности, к нему в гораздо большей степени применим термин «философия культуры». И несмотря на то, что в его философской системе важнейшую роль играли созданные руками человека технические аппараты и осуществляемые с их помощью символическая коммуникация и передача сведений об окружающем мире (то, что впоследствии в академическом производстве Германии получит название «теория медиа»), они всегда мыслились им в безусловной связи с культурным производством и субъективацией.

После того, как фашистские войска вторглись в Чехословакию, Флюссеру вместе с семьей его будущей жены удалось бежать через Великобританию в Бразилию. Прибыв туда, он узнал, что его отца убили; немногим позже почти вся его семья была уничтожена в немецких лагерях. Вилем Флюссер и его супруга Эдит решили осесть в Сан-Паулу. В Европу они окончательно вернутся лишь в 1972 году [4]. Ужас событий XX столетия поверг Флюссера в глубокий экзистенциальный кризис, описанный им в собственной биографии как «бездонность» [5]. Его судьба может служить примером судеб миллионов вынужденных эмигрантов из Европы. Тем не менее стоит отметить, что Флюссер, переживший крах гуманизма и Просвещения, уничтоженных высокоиндустриализированной немецкой машиной убийства, никогда не терял веры в ницшеанского «нового человека», который в близости с собратьями способен проявлять творческую свободу. Однако он всё же предупреждал об опасности, которую таят в себе «аппараты», под которыми он одновременно понимал как государственные или общественные образования, так и высокоразвитые приборы, которых в культуре человека создается всё больше и больше и которые, в свою очередь, и обеспечили поставленные на поток массовые убийства. По мнению Флюссера, объективацию человека можно предотвратить лишь с помощью усилий, направленных на критическое осмысление дискурсивных структур основывающихся на медиа обществ и их артефактов, поскольку субъект постоянно подвергается опасности быть подчиненным аппаратам общества, стать «объектом объектов», как сформулировал он в своем письме к Дэну Стейси, которое воспроизведено в данном издании перед настоящим введением. Это письмо призвано помочь нам глубже постичь критически-аналитическую позицию Вилема Флюссера.

Переписка Флюссера с нью-йоркским художником Дэном Стейси продолжалась более десяти лет [6]. Стейси обратился к нему первым в 1973 году, будучи под впечатлением от опубликованной в «Основных течениях…» статьи. Обмен письмами перешел в тесное интеллектуальное общение. В приведенном здесь письме Флюссер, прежде всего применительно к визуальным искусствам, говорит о необходимости критического взаимодействия с «информированными объектами». В расширенном понимании слова «информация», как оно встречается у Флюссера, любая обработанная или произведенная человеком вещь, от каменного рубила до квантового компьютера, представляет собой «информированный объект» – «как сообщает нам само слово „информация“, речь о „формах“, вложенных „в“ вещи» [7]. В качестве критического подхода к подобным вещам и – более абстрактно – к положению вещей в целом Флюссер в своем письме к Стейси приводит позицию, которую мы можем назвать феноменологической и на которую он делает особый упор: «…у конкретной вещи бесконечное множество аспектов». Именно с помощью феноменологического подхода Флюссер подвергает анализу вещи и их взаимосвязи, и именно его он отмечает в различных своих трудах как ту эпистемологическую стратегию, которой подчинен ход всего его мышления. Как неустанно показывает Флюссер, именно феноменология позволяет ему занимать какое угодно число позиций по отношению к осмысливаемой вещи или положению вещей.

Свой феноменологический анализ мира вещей Флюссер оформлял на протяжении многих лет. Поначалу отдельные фрагменты публиковались в бразильских газетах. Предпринятую в 1971 году первую попытку опубликовать сборник созданных к тому моменту эссе на португальском под названием «Вещи, которые меня окружают» («Coisas quem e cercam») постигла неудача. Лишь два года спустя, уже по возвращении Флюссеров в Европу, удалось опубликовать сборник феноменологических текстов о бытовых предметах, носивший название «Сила повседневного» («La Force du Quotidien», Париж, 1973). В то же самое время философ, обрадованный воссоединением с родиной, сочинил несколько эссе о вещах природных, в которых, к примеру, писал о коровах с позиций философии и теории информации, тем самым стремясь дать новое определение хрупкой связи между природой и культурой. Запланированная публикация франкоязычных текстов под заголовком «Существует ли природа?» («Ça existe, la nature?») так и не состоялась. Тем не менее сборник удалось выпустить на португальском под названием «Естественный разум» («Natural: mente», Сан-Паулу, 1979). На немецком языке он вышел лишь в 2000 году под названием «Полеты птиц» («Vogelflüge», Мюнхен, 2000), а затем, в 2013 году, и на английском языке (Миннеаполис, 2013) – под тем же заглавием, что и на португальском.

Эссе, вошедшие в данный сборник, являются, возможно, наиболее важными из всех посвященных феноменологическому анализу вещественного мира и материальной культуры. Флюссер нередко сам переводил свои тексты и посредством такого герменевтического приема еще и перерабатывал их. Частично они уже публиковались в упомянутых выше сборниках, прежде чем были объединены посмертно в немецкоязычном издании «Вещи и не-вещи. Феноменологические наброски» («Dinge und Undinge: phänomenologische Skizzen», Мюнхен, 1993) и «О положении вещей. Малая философия дизайна» («Vom Stand der Dinge. Eine kleine Philosophie des Design», Геттинген, 1993). Большая часть эссе, вошедших в геттингенский сборник, была также опубликована в 1999 году на английском языке под заголовком «Форма вещей» («The Shape of Things», Лондон, 1999) [8]. Для международного исследования творчества Флюссера то, что эти тексты, чья завораживающая легкость демонстрирует нам всю мощь ассоциативного герменевтического мышления пражского философа, станут доступны и на русском языке, является важным шагом.

В письме Флюссера к Дэну Стейси есть предложение, в котором он раскрывает потенциал феноменологического метода, проявляющийся, когда человек применяет его к самому себе: «Тем не менее человек способен обладать знанием и трудиться самостоятельно… и становится своим собственным объектом. (Это и есть то, что называется рефлексией.)» Упомянутая в начале нашего предисловия взаимозависимость, существующая между материальной культурой и человеческим характером, является предпосылкой и перспективой феноменологического анализа Флюссера. Только в ходе постоянной рефлексии, обращенной на собственный характер, человек может освободиться от подчиненности предметам, аппаратам, структурам: «истинная революция (для которой искусство служит превосходным инструментом) – это революция, освобождающая человека от овеществляющих его объектов». В других своих текстах Флюссер создает образ нового человека. Он уже не будет субъектом – эта просвещенческая модель потерпела крах в Аушвице и Хиросиме. В гораздо большей степени он превращается в «проект» (от лат. proiectum, proiectus – брошенный вперед). Проект набрасывает себя и свои объекты (в этом Флюссер ссылается на экзистенциальную философию Хайдеггера) и тем самым в диалоге с другими создает совершенно иные миры – а таким образом и совершенно новые варианты будущего, в котором можно будет избежать катастроф прошлого. Этот утопический проект философ попытался сформулировать в рукописи под заглавием «Становление человеком» [9]. Она так и осталась неоконченной – 27 ноября 1991 года Вилем Флюссер погиб под колесами автомобиля, возвращаясь из своего родного города, Праги, где за два дня до того он впервые выступил с официальным докладом.

Письмо Вилема Флюссера художнику Дэну Стейси.

Архив Вилема Флюссера, фонд Corr 88/3143, лист 11

Вилем Флюссер

Куфштейнерштрассе,

д. 4, 3-й этаж,

Мюнхен-27, ФРГ

Мерано, 16 марта 1973 г. Мистеру Дэну Стейси,

Восточная 11-я улица,

д. 58, 10003,

Нью-Йорк

Дорогой друг,

премного благодарю тебя за твое письмо от 11-го числа, с которым на этот раз я практически полностью согласен, но мой взгляд на вещи во многом иной.

Знание: для меня совершенно очевидно, что реальность (вещь в себе) не поддается непосредственному познанию и что всё знание возможно лишь при посредстве символов. Эта позиция полностью противоречит метафизической, претендующей на обладание непосредственным доступом к тому, что стоит за символами (metá té phýsiké). Невозможно отрицать, что у нас есть некоторый непосредственный опыт реальности (приобретенный с помощью «практического разума» или с помощью «сущностного усмотрения» – Wesensschau) – настоящим отрицается лишь то, что мы можем знать, что есть реальное. Поэтому ты прав, говоря, что непознанное будет существовать всегда. Но я по-прежнему верю, что знание в этом смысле прогрессивно: у конкретной вещи бесконечное множество аспектов. Знание прогрессивно схватывает некоторые из этих аспектов посредством символизации. Но несмотря на прогресс, количество неохваченных аспектов по-прежнему остается бесконечным.

Отчуждение и овеществление: ты прав – человек отчуждается от реальности (противопоставляется ей), и в действительности его способность к познанию, то есть к символическому охвату реальности, только подтверждает это. (Если бы он был интегрирован в эту реальность, как низшие животные, то знание его было бы бесполезно.) Способами преодолеть отчуждение являются знание (ассимиляция реальности посредством символа) и труд (гуманизация реальности посредством изменений, совершаемых с помощью применения к ней символов). Тем не менее человек способен обладать знанием и трудиться самостоятельно, что означает, что он отчуждается от самого себя и становится своим собственным объектом. (Это и есть то, что называется рефлексией.) И вновь ты оказываешься прав, когда говоришь, что эта человеческая способность к объективизации самого себя (к овеществлению) может принимать разрушительную форму человека, ставшего объектом объектов (к примеру, объектом объектов искусства, или государства, или СМИ, или антропологической мысли, и т. п.). И вновь верно то, что истинная революция (для которой искусство служит превосходным инструментом) – это революция, освобождающая человека от овеществляющих его объектов. Именно поэтому потерпела неудачу Октябрьская революция (хотя марксизму всё это прекрасно известно) и именно поэтому в современном искусстве наблюдается тенденция к без-объектности.

Универсальная реальность и универсальный человек: здесь я с тобой не согласен. Мы ничего не можем непосредственно знать о реальности, и даже того, что она таковой является. Но мы знаем, что код, посредством которого осуществляется наше познание, определяется разнообразием культур, и что каждый код охватывает иной аспект реальности (хотя они могут и пересекаться). Бесполезно утверждать, что у человека как объекта, у всех изученных доселе экземпляров имеется один и тот же тип почки (а возможно, еще и один и тот же тип Эдипова комплекса), поскольку сами по себе заявления типа «у каждого человека есть почки» или «каждый человек рождается свободным» являются частью кода, определяемого культурой (случайно). Необходимо принять тот факт, что культурное многообразие вовсе не представляет собой нечто вторичное, применяемое к чему-то универсально человеческому, но первичная данность, исходя из которой в весьма отдаленном будущем может возникнуть нечто подобное «универсальному человеку». Если только не оговорить, разумеется, что универсальное в человеке – то, что он создает конфликтующие и частично пересекающиеся коды, т. е. то, что он представляет собой отчужденное существо.

Роль искусства: и здесь я снова с тобой соглашусь. Искусство – это набор кодов, символизирующих неизвестное (точно так же, как наука и идеология), и точно так же, как наука и идеология, оно определяется культурой. Разумеется, тот род знаний, который предлагает нам искусство, отличен от того, что предлагают нам наука и идеология: наука выражает общее (теоретическое) знание, являющееся общественным достоянием; идеология выражает императивную проекцию в форме знания, являющегося общественным достоянием; искусство же выражает личный опыт через публичное пространство, имея целью создание нового приватного опыта в форме знания. Но тем не менее искусство точно так же обусловлено географически и исторически, как и наука и идеология. Прежде всего потому, что любой приватный опыт обусловлен географически и исторически. Твой вопрос касательно того, существуют ли универсальные реакции восприятия двумерного искусства, носит мистический характер – в том смысле, что ответа на него быть не может. Не существует метода, с помощью которого можно было бы проверить, воспринимаем ли мы чань-буддийскую живопись так же, как воспринимал ее китаец в XV веке или как воспринимает ее бразильский индеец, или пещерный человек, или работник завода «Фиат» в Турине. Поэтому вопрос бессмысленный. Но в одном можно быть уверенным: каждый из них как-то на нее отреагировал бы, и в этом смысле искусство действительно универсально. Оно сообщает некое знание, несмотря на то что его содержание может варьироваться от воспринимающего к воспринимающему. (Вот что может служить определением искусства: это сообщение личного опыта, которое посредством восприятия само становится личным опытом.) Поэтому, как это ни парадоксально, то, что делает искусство универсальным – это тот факт, что каждый его воспринимает по-своему. Любая «универсальная выставка» (как «Олимпийская выставка» в Доме искусств в Мюнхене), таким образом, обречена на провал. Но чтобы продолжить нашу дискуссию, мне бы хотелось увидеть, чем занимаешься ты, потому что это – тот способ, которым ты сообщаешь свое знание в этой области. Как я могу познакомиться с твоими работами?

Наша переписка доставляет мне большое удовольствие. Прошу, ответь поскорее по адресу, указанному выше, поскольку мы уезжаем из Мерано. Кстати, мистер Патрик Мильберн из Центра интегративного обучения так и не ответил на два моих письма. Не мог бы ты справиться об их судьбе от моего имени? Благодарю!

С сердечным приветом, твой

[Вилем Флюссер]

В английском языке слово «design» является одновременно и существительным, и глаголом (что вообще свойственно духу данного языка). Как существительное оно, среди прочего, означает «замысел», «план», «намерение», «цель», «посягательство», «заговор», «облик», «основная структура» – все эти и другие значения оказываются связаны с понятиями хитрости и коварства. Среди значений глагола «to design» встречаются такие, как «замышлять что-то», «имитировать», «проектировать», «делать наброски», «оформлять», «выстраивать стратегию». Слово «design» происходит от латинского «signum», то есть «знак», «отметка»; кроме того, можно выявить у них общую этимологию [10]. Из нее следует, что глагол «design» можно перевести на современный язык как «от-метить» – в значении «лишить меток, опознавательных знаков». Вопрос в следующем: каким образом слово «дизайн» обрело смысл, присваиваемый ему сегодня во всём мире? Здесь мы не имеем в виду историческую эволюцию, не предлагаем проследить по текстам, когда и как это слово начало употребляться именно в этом значении. Мы ведем речь о семантике, то есть пытаемся предположить, почему именно это слово обрело смысл, присваиваемый ему в рамках дискурса современной культуры.

Итак, контекст, в котором существует термин «дизайн», определяется семантическими полями со значением ухищрения, лукавства. Дизайнер – это коварный заговорщик, расставляющий свои ловушки. В этот же контекст помещены и другие, не менее важные понятия, прежде всего – «механика» и «машина». В греческом языке «mechos» означает некую конструкцию, сооруженную с целью обмана, то есть ловушку; примером тому служит троянский конь. Хитроумный Одиссей, каким мы знаем его по хрестоматийному переводу, в оригинале зовется «polymechanikos». Само же слово «mechos» происходит от древнего корня *magh-, который мы можем встретить в таких словах, как «мочь», «мощь». Согласно этому «машина» – не что иное, как устройство, созданное для того, чтобы превозмочь что-то обманным путем, хитростью: так, например, с помощью рычага мы «обманываем» силу тяготения; «механика» же – это стратегия, позволяющая устраивать махинации, манипулировать тяжелыми телами.

Существует в данном контексте и еще одно слово – «техника». В переводе с греческого «teсhné» означает «искусство»; ему также родственно «tekton» – «столяр». Основной смысл, заложенный в этом сходстве, следующий: древесина суть бесформенная материя (греч. «hylé»), форму которой придает искусный техник, тем самым провоцируя появление формы вообще. В основе же изречений Платона, направленных против искусства и техники, лежит то, что по отношению к теоретически выведенным формам (идеям) их материальное воплощение является отступлением и искажением. Для него художники и техники являются отступниками и обманщиками, вероломно склоняющими человека к превратному восприятию идей.

В латинском языке эквивалентом греческого «teсhné» выступает «ars», в действительности означающее «уловка», «выверт» (если уместно будет прибегнуть к слову из плутовского лексикона). Уменьшительно-ласкательной формой от «ars» является слово «articulum» – «увертка», в то же время означающее нечто вертящееся, вращающееся (к примеру, запястье). Соответственно, у слова «ars» появляются такие значения, как «изворотливость», «гибкость», а «artifex» – «художник» – означает прежде всего «изворотливый человек». В истинном смысле слова артист – это ловкач, чудодей, иллюзионист. Сходное значение прослеживается в таких словах, как «artifice» (англ. хитрость, уловка), «артифициальный» (искусственно вызванный) или даже «артиллерия» (искусство метания). В нашем же языке «искусство» означает «умение», а тот, кто постиг искусство, или художник – это умелец [11]: хотя бывает, и тут не обходится без ловкости рук и некоторого мошенничества.

Даже одним этим можно объяснить, как слово «дизайн» обрело то значение, в котором оно употребляется сегодня. Все упомянутые слова – «design», «машина», «техника», «ars», «искусство» – обладают тесной связью, каждое из них немыслимо без других, и все они уходят корнями в одну и ту же позицию по отношению к миру. Однако эта внутренняя связь замалчивается вот уже не одно столетие, по крайней мере с наступления эпохи Возрождения. В буржуазной культуре Нового времени мир искусства резко противопоставляется миру техники и машин, и ввиду этого в культуре сформировались два чуждых друг другу начала: «жесткое» (научное, количественное) и «мягкое» (художественное, качественное). К концу XIX века повлиять на это пагубное разделение было уже невозможно. Слово «дизайн» проникло в образовавшуюся брешь и сформировало своего рода переход от первого ко второму – потому лишь, что в нем вновь звучит та самая связь искусства и техники. В этой связи сегодня термином «дизайн» обозначается точка пересечения этих двух областей, мышления научного и мышления оценочного – отправная точка новой культуры.

Объяснение хорошее, но, увы, недостаточное. Поскольку в действительности все приведенные выше понятия объединяет то обстоятельство, что в каждом случае, помимо прочего, имеет место обман и вероломство. Новая, более высокая культура, к которой отсылает нас дизайн, должна стать культурой, сознающей, что зиждется на обмане. Вопрос: кого и как мы обманываем, занимаясь культурной деятельностью (художественной ли, технической ли – словом, дизайнерской)? Приведем пример: рычаг – это простой механизм. Его дизайн создан по аналогии с человеческой рукой, рычаг – искусственная рука. Технология использования рычага существует по меньшей мере столько же лет, сколько существует вид homo sapiens, если не дольше. Целью возникновения этого механизма, этого дизайна, этого искусного умения, этой технологии является обманное преодоление силы тяготения, обход законов природы, высвобождение человека из рамок, отведенных ему природой, с помощью хитроумного стратегического использования такого закона. Несмотря на тяжесть нашего бренного тела, рычаг открывает нам возможность подняться выше, хоть до небес, а если дать нам точку опоры, с помощью рычага мы перевернем мир. Посредством техники обойти природу, посредством искусственного превзойти естественное, соорудить такой механизм, из недр которого, как deus ex machina, возникали бы мы сами – вот суть дизайна, лежащего в основе производных любой культуры. Короче говоря: дизайнерской стратегией, лежащей в основе любой культуры, является хитроумное превращение нас из обусловленных своей природой млекопитающих в свободных художников.

До чего удачно этим всё объясняется! Слово «дизайн» обрело свое сегодняшнее обиходное значение в результате того, что человек начал осознавать: его бытие – это дизайнерская стратегия, направленная против природы. Но, к сожалению, и этим довольствоваться мы не можем. По мере того как дизайн всё явственнее встает во главе угла, по мере того как вопрос дизайна замещает собой вопрос идеи, наше положение становится всё слабее и слабее. Вот пример: пластмассовые авторучки становятся всё дешевле – до такой степени, что их практически можно раздавать бесплатно. Материал («hylé» – древесина), из которого они изготовлены, не обладает практически никакой ценностью, а труд, который, согласно Марксу, является источником всякой ценности, благодаря хитроумной технологии производят полностью автоматизированные машины. Единственное, что придает ценности пластмассовым авторучкам – это их дизайн, благодаря которому они пишут. Данный дизайн – это точка творческого пересечения выдающихся идей из области науки, искусства и экономики, оказавших друг на друга плодотворное влияние. Но при всём при этом перед нами дизайн, мимо которого мы можем пройти, не заметив – и именно поэтому мы склоняемся к тому, что пластмассовые авторучки можно раздавать бесплатно (скажем, в рекламных целях). Выдающиеся идеи, стоящие за созданием пластмассовой авторучки, мы не удостаиваем ни малейшего внимания – равно как и стоящие за ним материальные и трудовые ресурсы.

Чем же можно объяснить это обесценивание ценностей? Тем, что благодаря слову «дизайн» мы начали осознавать, что культура в целом представляет собой обман, что сами мы – обманутые обманщики и что любая ангажированность культурой в конечном счете является самообманом. Несмотря на то что по мере преодоления разрыва между искусством и техникой нам действительно открываются новые горизонты, в рамках которых мы можем всё больше и больше совершенствоваться в дизайне, обретать всё бо́льшую свободу от ограничений, накладываемых на нас природой, всё больше превращать нашу жизнь в искусство. Но за это мы платим тем, что отказываемся от настоящего и истинного. C помощью рычага мы в самом деле переворачиваем настоящий, истинный мир, чтобы механически заменить его миром предметов искусства, отличающихся безукоризненным дизайном. Именно поэтому ценность у подобных предметов искусства та же, что у пластмассовой авторучки: перед нами просто гаджеты, которые преспокойно можно выбросить. Самое позднее на смертном одре мы всё-таки это понимаем. Ведь несмотря на все художественные и технические ухищрения, начиная с архитектурного оформления больниц и заканчивая внешним видом того самого одра, мы умираем, как и любые млекопитающие. Слово «дизайн» потому занимает центральную позицию в современном дискурсе, что мы начинаем утрачивать веру в искусство и технологии как источники ценности (и возможно, мы даже правы). Потому что за всем этим мы наконец начали усматривать дизайнерскую стратегию.

Подобное объяснение возвращает нас с небес на землю. Но и оно не является неопровержимым. Вынужден признать: данный текст имеет свою специфическую дизайнерскую стратегию. Он выстроен так, чтобы обратить внимание на семантику хитрости и коварства, свойственную слову «дизайн» – из-за того, что обычно данные элементы значения не удостаиваются упоминания. Если бы за текстом стояла иная дизайнерская стратегия, упор был бы сделан на то, что слово «дизайн» обладает сходством с такими понятиями, как «знак», «знамение», «признак», «отличительная черта». Возможно, в результате этого мы бы получили другое правдоподобное объяснение тому, почему сегодня оно обрело такое значение, в чем и суть: всё зависит от дизайнерской стратегии.

Словом «нематериальный» давно уже пользуются кто во что горазд. Но с тех пор как речь пошла о «нематериальной культуре», нельзя долее молчать. Настоящее сочинение ставит целью поспособствовать выводу из употребления косноязычного понятия «нематериальность».

Слово «materia» появилось в результате попыток римлян перевести на свой язык греческое «hylé». «Hylé» исконно означало «дерево», и это значение должно было сохраниться и в латинском, насколько мы можем судить по испанскому «madera». Но, употребляя слово «hylé», древние греки имели в виду не древесину вообще, а то дерево, которое в своем деле используют столяры. Их задача заключалась в том, чтобы подобрать слово, по смыслу противоположное понятию «форма» (греч. «morphé»). Таким образом, «hylé» обозначает нечто аморфное. Основная идея заключается в следующем: мир явлений в том виде, в каком мы его воспринимаем с помощью чувств, представляет собой бесформенную кашу, заслоняющую собой вечные, неизменные формы, воспринять которые мы можем с помощью сверхчувственного теоретического взгляда. Аморфная каша, в которую слипаются явления (так называемый «мир материальный»), есть иллюзия, а сокрытые за ним формы (так называемый «мир формальный») есть истина, которая может быть обнаружена посредством теории. А именно: становится ясно, как аморфные явления втекают в формы и заполняют их собой, чтобы затем вновь истечь из них в аморфное пространство.

Приблизиться к пониманию противопоставления «hylé» и «morphé» можно, если воспользоваться синонимом слова «материя» – «ткань». Существительное «ткань» родственно глаголам «воткнуть», «заткнуть» [12]. Материальный мир суть то, что удается затолкать в формы; он представляет собой некоего рода наполнитель. Такое сравнение намного понятнее, чем образ древесины, которой придает форму столяр. Оно показывает, что материальный мир вообще обретает свое воплощение лишь тогда, когда он во что-то помещается. Во французском языке аналогом слова «наполнитель» является «farce», что позволяет предположить, что с теоретической точки зрения всё материальное в мире представляет собой фарс. По мере развития наук подобное видение вступило в диалектическое противоречие с чувственным взором («наблюдение – теория – эксперимент»), и это можно истолковать как помутнение теоретического взгляда. Оно способно привести даже к материализму, принимающему материю (ткань) за реальность. Однако ныне мы под давлением наук об информации начинаем возвращаться к исходному пониманию «материи» как преходящему наполнителю вневременных форм.

По причинам, разбор которых намного превзошел бы рамки настоящего изложения, независимо от философского понимания материи сформировалось противоречие между «материей» и «духом». При этом изначальной идеей послужило то, что твердые тела могут обратиться в жидкость, а жидкость – в газ, который, в свою очередь, улетучится из поля нашего зрения. Так, к примеру, дыхание (греч. «pneuma», лат. «spiritus») может рассматриваться как переход твердого человеческого тела в газообразное состояние – от тела к духу. Мы можем наблюдать его в морозную погоду.

В современной науке представление об изменении агрегатных состояний – от твердого через жидкое к газообразному и наоборот – привело к формированию иной картины мира, согласно которой, грубо говоря, происходят колебания в диапазоне от одной крайней черты до другой. На одном полюсе (в точке абсолютного нуля) абсолютно всё принимает твердую форму, на другом же (при скорости света) пребывает даже в более чем газообразном – энергетическом – состоянии. (В этом месте следует напомнить, что слова «газ» и «хаос» суть одно и то же.) Возникающее здесь противопоставление материи и энергии напоминает спиритизм: можно преобразовать материю в энергию (путем расщепления) или энергию в материю (путем слияния), что находит свое выражение в формуле Эйнштейна. В картине мира, основывающейся на современных научных данных, всё суть энергия, то есть во всём заключена возможность случайного, невероятного слияния и образования материи. С позиций данного мировоззрения «материя» – это носящие преходящий характер скопления (искажения), островки в пересекающихся полях энергетических возможностей. Именно в этом коренится вошедшее в моду злоупотребление словами «нематериальная культура». Под этим имеется в виду культура, в которой информация заносится в электромагнитное поле и им же и переносится. Плохо не только то, что неверно употребляется слово «нематериальный» (когда следовало бы употреблять «энергетический»), но и то, что неверно трактуется понятие «информирования».

Вернемся к исходному противопоставлению материи и формы, т. е. содержимого и содержащего. В его основе лежит следующая мысль: если я вижу нечто (к примеру, стол), то я вижу древесину в форме стола. При этом древесина хоть и является твердой (я могу об нее удариться), но я знаю, что это преходяще (она может сгореть и распасться на бесформенные частицы пепла). Но сама форма стола непреходяща, поскольку ее я могу представить себе везде и повсюду (она будет представать пред моим теоретическим взором). Исходя из этого форма стола реальна, а его содержимое – древесина – лишь иллюзорно. На этом примере видно, чем в действительности занят столяр: он берет за основу форму стола (его «идею») и навязывает ее аморфному куску древесины. К несчастью, при этом не только информируется (заключается в форму) сам древесный материал, но и деформируется (искажается) идея стола. Несчастье заключается в том, что изготовить идеальный стол невозможно.

Всё это кажется устаревшим, однако на самом деле обладает актуальностью, заслуживающей эпитета «острая». Тому есть простой и, хочется надеяться, ясный пример: окружающие нас тяжелые тела, как нам кажется, перемещаются туда-сюда, не подчиняясь никакой закономерности. Но в действительности они подчинены закону свободного падения. Движение, поддающееся нашему чувственному восприятию (присущая телам материальность), на самом деле лишь кажущееся, а выводимая теоретическим взглядом формула (формально относящаяся к телам) действительна. Для данной формулы, данной формы характерны вневременное и внепространственное бытование, они неизменны и вечны. Формула свободного падения – это математическое уравнение, а уравнения существуют вне времени и пространства. Нет смысла задаваться вопросом, будет ли один плюс один равняться двум в четыре часа пополудни в Семипалатинске. Но в то же время нет и никакого смысла называть подобную формулу «нематериальной». Она представляет собой то, как существует материя, а материя – это то, что наполняет форму. Иными словами, информация «свободное падение» обладает содержанием (телом) и формой (математической формулой). Примерно так это объяснялось бы в эпоху барокко.

Но при этом был и остается вопрос: как подобная идея пришла в голову Галилею? Обнаружил ли ее, скрытую за явлениями, теоретический взор Галилея (если придерживаться платонической версии), вывел ли он ее в целях ориентации среди тел – или же он так долго перебирал тела и идеи, пока это не привело его к идее свободного падения? Ответ на этот вопрос и вершит судьбу искусств и наук, хрупкого хрустального замка, возведенного из алгоритмов и теорий и называемого нами западной культурой. Чтобы четче обозначить проблему, чтобы обратить внимание на вопрос о формальном мышлении, стоит привести еще один пример, датируемый временами Галилея.

Речь идет об отношении между небом и землей. Если – как вполне может показаться – небо с расположенными на нем луной, солнцем, планетами, фиксированными звездами вращается вокруг Земли, то его траектория описывается сложными эпициклами, некоторые из которых предполагают обратное вращение. Если же в центре помещается Солнце, а Земля становится небесным телом в числе прочих, то траектории становятся относительно простыми и представляют собой эллипсы. В эпоху барокко мы бы сказали: в действительности в центре системы помещается Солнце, и эллипсы – это действительные формы; эпициклические же формы Птолемеев – это фигуры, фикции, изобретенные формы, создающие некую видимость (сохраняющие суть явления). Сегодня мы мыслим более формально, чем тогда, и мы бы сказали так: эллипсы – более удобные формы, чем эпициклы, и потому следует отдать предпочтение именно им. Но эллипсы не настолько удобны, насколько круги, а круги, к сожалению, здесь неприменимы. Вопрос, следовательно, заключается уже не в том, что существует в действительности, но в том, чем удобнее пользоваться, и при этом становится ясно, что нельзя просто взять и навязать явлению произвольную удобную форму (в частности, круг), но только наиболее удобные из числа немногих подходящих. Если коротко: формы – это не открытия и не изобретения, не платонические идеи и не фикции, а смастеренные под явления вместилища («модели»), а теоретическая наука не является ни «истинной», ни «фиктивной», а является «формальной» (то есть создающей модели).

Если форма является противоположностью материи, то не существует такого дизайна, который можно было бы назвать «материальным»: он всегда является информативным. И если форма представляет собой то, как существует материя, а материя – это то, что наполняет форму, то дизайн – это один из методов придавать форму материи, способствовать тому, чтобы она являлась именно такой и никакой иной. Дизайн, как и любая культурная форма выражения, показывает, что материя остается неявной, не является нам ни в каком ином виде, кроме как в некоем оформлении, и, единожды оформившись, она становится явлением (феноменом). Что в дизайне, как и вообще в культуре, материя представляет собой то, как нам являются формы.

Но всё же разговор о дизайне в связи с материалом с одной стороны и «нематериальностью» – с другой, несет в себе некий смысл. А именно: существуют на самом деле два различных способа видения и мышления – материальный и формальный. В эпоху барокко господствовали материальное восприятие и мышление: Солнце действительно располагалось в центре Вселенной, а камни действительно падали в соответствии с формулой. (Оно было именно вещественным, а потому не могло быть материалистичным.) Наше восприятие скорее формальной природы: и Солнце, находящееся в центре Вселенной, и формула свободного падения суть практические формы (что есть формально, а потому не может быть нематериалистичным). Из этих двух способов видения и мышления выводятся два способа создания набросков. Следствием материалистичного образа мысли становится репрезентация (к примеру, изображения зверей на стенах пещеры). Из формального мышления проистекает моделирование (к примеру, модели канализационных систем на месопотамских глиняных табличках). Благодаря первому способу видения в форме подчеркивается то, что в ней является, благодаря второму подчеркивается форма в явлении. Так, к примеру, историю живописи можно рассматривать как процесс, в ходе которого формальное видение вытесняет материальное (пусть и не всегда последовательно). Постараемся это продемонстрировать.

Важным шагом на пути к формализации становится введение перспективы. Впервые человек сознательно стремится наполнить материалом обозначенные заранее формы, показать явления в специфической форме. Следующий шаг на этом пути можно приписать Сезанну, которому удается наложить на одну и ту же материю одновременно две или три формы (к примеру, показать яблоко одновременно с нескольких точек зрения). Кубизм возводит этот прием в абсолют, предъявляя заранее определенные (накладывающиеся друг на друга) геометрические формы, в которых материя служит исключительно тому, чтобы формы могли явить себя. Об этой живописи, следовательно, можно сказать, что она позиционирует себя между содержанием и вместилищем, между материей и формой, материальным и формальным аспектом явлений и движется в направлении того, что несправедливо именуют «нематериальностью».

Однако всё это является лишь подготовительным этапом в производстве так называемых синтетических образов. Именно с их появлением в настоящее время столь остро встает вопрос о соотношении материи и формы. Речь об аппаратах, позволяющих представить на мониторе алгоритмы (математические формулы) в виде цветных (и по возможности даже подвижных) изображений. Это нечто иное, нежели создание набросков ирригационных систем на глиняных табличках, нечто иное, чем создание кубических и конусообразных форм в кубистической живописи, и даже нечто иное, чем создание самолета посредством расчетов. Если в одном случае речь идет о том, чтобы создать форму, которая впоследствии сможет вобрать в себя материю (формы, вбирающие в себя сточные воды, авиньонских девиц, истребитель «Мираж»), то в случае с преобразованием алгоритмов речь идет о платоновских «чистых» формах. К примеру, фрактальные уравнения, множество Мандельброта, предстающее на экране этаким человечком, лишено материи (даже если впоследствии оно может насыщаться такими материалами, как сведения о горных массивах, облачности или снегопадах). Подобные синтетические образы могут (ошибочно) носить название «нематериальных» – не потому, что составляют часть электромагнитного поля, а потому, что демонстрируют пустые, свободные от материи формы.

Таким образом, острота вопроса заключается в следующем: ранее (со времен Платона и даже до того) речь шла о том, чтобы придать форму имеющемуся материалу, «проявить» его, а нынче упор скорее делается на то, чтобы наполнить чрезмерно бурный поток форм, проистекающий из наших аппаратов и нашего теоретического умозрения, материей – «материализовать» их. Если раньше речь шла о том, чтобы распределить по формам явленный материальный мир, то сегодня смысл скорее в том, чтобы сделать заключенный в код необъятный мир бесконтрольно множащихся форм обозримым. Если раньше речь шла о том, чтобы формализовать существующий мир, то сейчас она идет о том, чтобы воплотить созданные формы в альтернативной реальности. Вот что означает понятие «нематериальная культура» – хотя вернее было бы называть ее «материализующая культура».

Речь также идет и о понятии информирования. Оно означает наложение форм на материи. Особенно ясно это показала промышленная революция. Стальной инструмент, являющийся частью пресса – это форма, оказывающая на струящийся мимо поток стекла или пластмассы информирующее воздействие, создавая из него бутылки или пепельницы. Ранее проблема заключалась в том, чтобы отличить истинную информацию от ложной. Истинной была та информация, форма которой представлялась открытием, а ложной – такая, форма которой представлялась фикцией. Теперь, когда формы более не являются для нас ни открытиями («aletheiai»), ни фикциями, представляют собой модели, это различение не имеет смысла. Если раньше имело смысл различать искусство и науку, то теперь это бессмысленно. Для критики информации скорее служит критерием вопрос о том, в какой мере налагаемые формы могут быть наполнены материей, до какой степени они реализуемы, или о том, насколько оперативна и продуктивна информация.

Итак, речь вовсе не о том, являются ли образы материальной поверхностью или содержимым электромагнитного поля, а о том, в какой мере они производны от материального и в какой – от формального мышления и видения. Что бы мы ни подразумевали под словом «материал», оно не может означать нечто противоположное «нематериальности». Ибо нематериальность – или, строго говоря, форма – только и позволяет проявиться материалу в явлении. Форма – это зримость материала. И надо сказать, это утверждение в полной мере постматериалистично.

Всем известен совет Гёте: «Прав будь, человек, милостив и добр» [13]. Этот пример наглядно демонстрирует, насколько мы отдалились от эпохи Просвещения. Стоит только вообразить, что будет, если процитировать слова из Гёте, скажем, перед началом массовой демонстрации алжирских фундаменталистов (и даже если цитировать мы будем по-арабски). Впрочем, мы могли бы попытаться придать этой цитате более современное звучание: вместо «правоты» подставить «красоту», а вместо «милостивый» – «клиентоориентированный». Наибольшие сложности на пороге третьего тысячелетия представляло бы для нас прилагательное «добрый». Однако и само слово «человек» необходимо сформулировать менее точно, чем это было у Гёте. Со времен конца эпохи гуманизма нельзя более судить о человеке вообще. В настоящем сочинении мы ставим цель перенести благое – однако не исключено, что трудновыполнимое – пожелание великого поэта в контекст дискурса о дизайне в следующей формулировке: «Изящен будь, дизайнер, добр и ориентирован на потребителя».

Суть проблемы можно обозначить на простом примере. Скажем, необходимо создать нож для бумаги. Изящен будь, дизайнер: нож должен выглядеть необычно, но при этом декор не может быть чересчур броским (т. е., «правильный» облик вещи – облик благородный). Ориентирован на пользователя будь, дизайнер: нож должен удобно лежать в руке, а для того, чтобы приступить к использованию, владелец не должен обладать никакими специальными знаниями (такое отношение к потребителю справедливо назвать «милостивым»). И наконец, добр будь, дизайнер: нож должен функционировать настолько эффективно, чтобы без усилий проникать сквозь бумагу или иной материал. Как уже было отмечено, «доброта» эта – понятие сложное. Нож может оказаться чересчур хорош и вместе с бумагой порезать и палец владельца. Вероятно, стоит внести в совет, данный Гёте, еще одно уточнение: «Изящен будь, дизайнер, добр и ориентирован на потребителя – но не будь к нему слишком добр»?

Предположим, вместо ножа для бумаги мы бы выбрали в качестве примера ракету, использованную в ходе военных действий в Ираке. Нет никаких сомнений в том, что дизайн таких ракет исполнен чрезвычайно благородно: они выглядят элегантно и вполне могут рассматриваться как произведения искусства, отвечающие духу времени. Точно так же не стоит сомневаться, что дизайн ракет во всех аспектах ориентирован на пользователя: несмотря на то, что ракетная установка представляет собой весьма сложную систему, сконструирована она так, что ей без труда могут пользоваться даже полуграмотные подростки с верховьев реки Евфрат. Но можно сказать, что дизайнеры ракет слишком добры по отношению к пользователю, поскольку созданные ими объекты не только отлично справляются с задачей убивать людей (что и требовалось), но также и провоцируют при запуске взрыв соседних ракет, убивающих самого пользователя.

Вероятно, благородными, ориентированными на пользователя и чрезмерно добрыми дизайнерами иракских ракет были российские инженеры. Не исключено, что они читали Гёте, хотя в средней школе в России скорее изучают Шиллера. С точки зрения этих достойных людей совет Гёте сформулирован безупречно, а то, что при использовании ракет гибнет сам пользователь, является стимулом к тому, чтобы сделать продукт еще лучше и добрее – а именно создать такие ракеты, которые убивали бы убийц первых убитых убийц. Именно в этом и заключается прогресс: реакция пользователя на дизайн предмета заставляет человека всё больше стремиться к совершенству, а значит, становиться всё более правым и милостивым. Тем не менее, если взглянуть на подобную основывающуюся на диалектическом материализме оптимистичную динамику с иных позиций, могут возникнуть вопросы.

Не место и не время препятствовать прогрессу в дизайне, порождаемому ведением военных действий. В частности, упрекать создателей так называемого военно-промышленного комплекса в том, что именно в нем оказались сосредоточены всё изящество, удобство и добросовестность исполнения. Война в Ираке еще раз наглядно продемонстрировала, что было бы с дизайном, если бы в истории человечества не случалось вооруженных конфликтов. Если бы сто тысяч лет назад наши восточноафриканские предки не додумались до изобретения наконечников для стрел – изящных, добротных и ориентированных на пользователя (т. е. способствующих элегантному и удобному убийству противника), то мы бы, верно, до сих пор наступали бы друг на друга или на какое-нибудь животное, оскалив зубы и навострив взрощенные когти. Можно допустить, что война – не единственный импульс к достижению дизайнерского совершенства (вероятно, стоит обратить внимание и на половое влечение, что касается создания модной одежды). Но с позиций доброкачественного дизайна, в общем, нет особенной разницы, под каким девизом работать: «Занимайтесь любовью и войной» или просто «Занимайтесь любовью» – главное, чтобы он не звучал как «Занимайтесь любовью, а не войной».

В то же время существуют и противники войны. Им не нравится, что их убивают с помощью ракет (даже при том, что сами они затрудняются пояснить, какой способ убийства был бы для них предпочтительным). Такие люди согласны в интересах мирной жизни довольствоваться дизайном худшего качества. Их почти что радует, когда ракеты, ножи и наконечники для стрел становятся всё хуже, неизящнее и неудобнее. Это добрые люди, но понятие добротности здесь употребляется уже совершенно в ином смысле, нежели выше. Единственное, что могут такие люди осуществлять доброкачественно – просто существовать. В этом смысле они – антидизайнеры.

И всё же: если присмотреться к этим людям, бегущим по тротуарам, созданным абсолютно вопреки их воле, создается впечатление, что всё-таки что-то они производить способны: например, украшения. Но и это, увы, недолговечно, поскольку нельзя достаточно долго следовать принципу «Занимайтесь любовью» (для чего украшения и предназначены), ни разу не столкнувшись с необходимостью заниматься войной. Невозможно одновременно быть «добрым самим по себе и для себя» и «добрым в отношении иного». Приходится выбирать: становиться или святошей, или дизайнером.

Есть, возможно, один выход из данной ситуации: либо вести войну, а в промежутках наслаждаться жизнью в окружении доброкачественных, изящных, удобных в пользовании предметов, либо всегда жить в мире и влачить при этом весьма посредственное, некомфортное существование в окружении плохо функционирующих объектов. Иными словами: либо со злом, но с комфортом, либо с добром, но без всяких удобств. В качестве компромисса, вероятно, стоило бы предложить намеренно создавать объекты менее функциональными, чем это возможно: стрелы, которые то и дело промахивались бы мимо цели, ножи, которые тупились бы всё быстрее и быстрее, и ракеты, которые взрывались бы в воздухе, не успев достигнуть цели. Однако при этом пришлось бы мириться с существованием стульев, разваливающихся прямо под сидящим, и электрических лампочек, с которыми то и дело случалось бы короткое замыкание. Как известно, на подобном компромиссе между добром и злом зиждутся различные конференции по разоружению – к сожалению, в них крайне редко принимают участие сами дизайнеры. В таком случае совет Гёте следовало бы сформулировать так: «Прав будь, человек, милостив и более или менее добр» – а со временем, соответственно, более или менее прав и более или менее милостив. Но всё равно бы избавиться от добра окончательно при таком раскладе не вышло, и вот почему.

Между добротой в чистом виде (так называемой категориальной), ни на что, по сути, не годной, и добротностью в прикладном значении (так называемой функциональной) в принципе не может существовать компромисса, поскольку в конце концов всё, к чему применимо понятие функциональной добротности, в категориальном смысле оказывается злом. Тот, кто решил стать дизайнером, сделал выбор в пользу зла, а не добра. Он может как угодно стараться это скрыть (к примеру, отказаться от того, чтобы заниматься созданием ракет, и посвятить себя дизайну голубей мира), однако по роду занятий он остается приверженным функциональной добротности. Если же он будет стремиться обнаружить в своем занятии признаки категориальной доброты (к примеру, задаваться вопросом, на какие же цели будут годны создаваемые им голуби мира), то ему придется не просто создавать плохих голубей, а отказаться от их создания вовсе. Не может быть плохого дизайнера из добрых побуждений, поскольку даже намеренно плохой дизайн также обладает определенной функциональностью и поэтому не может быть причислен к области категориальной доброты. И если дизайнер полагает, что создает лишь те объекты, которые соответствовали бы его представлениям о категориальном добре (вечным ценностям, и т. д., и т. п.), то он попросту заблуждается.

С добром, к сожалению, дело обстоит следующим образом: всё, что добротно и может послужить какой-либо цели, представляет собой чистое зло. Правы те святые, что уходят в отшельничество, чтобы питаться кореньями и прикрывать наготу листвой. Если придать этому высказыванию более догматическое оформление, его можно сформулировать так: добро в чистом виде суть бесцельно и абсурдно, а где бы ни встречалось целеполагание, там кроется дьявол. С позиций чистого добра разница между изящным, удобным в пользовании стулом и изящной, удобной в пользовании ракетой – лишь в степени сложности: и в том и в другом кроется дьявол, поскольку и тот и другой предмет несет функциональную нагрузку.

Мы не просто отдалились от эпохи Просвещения, но и в определенном смысле – окольным путем – приблизились к теологическим спекуляциям мрачного Средневековья. После того как инженеры должны были оправдываться перед нацистскими властями за то, что их газовые камеры были сделаны недостаточно добротно, чтобы быстро убивать пользователей, нам стало снова ясно, что это за дьявол, кроющийся в деталях. Стало ясно, что скрывается за понятием доброкачественного дизайна. Но увы, это нисколько не препятствует нашему желанию иметь в своем распоряжении изящные и удобные в пользовании предметы. Несмотря на то, сколь хорошо мы осведомлены о присутствии дьявола, мы продолжаем требовать, чтобы дизайнер был прав, милостив и добр.

Предвечный (благословен Он, и благословенно имя Его!) создал мир из хаоса, из тьмы над бездною. За ним уже поспели нейрофизиологи (чьи имена мы вполне можем опустить), и теперь каждый уважающий себя дизайнер в состоянии последовать Его примеру и даже кое-что при этом улучшить.

Выглядит это следующим образом: на протяжении долгого времени полагали, будто формы, которые Бог-творец наполнил содержанием, скрыты за ним, и их можно за содержанием обнаружить. К примеру, Господь изобрел форму неба и в первый день творения воздвиг ее над хаосом. Так возникли небеса. Некоторые люди – такие как Пифагор и Птолемей – обнаружили божественные формы, скрывающиеся за явлениями, и зафиксировали их. Формы эти назывались круг и эпицикл, а методика обнаружения божественной дизайнерской мысли, стоящей за явлениями, – исследованием.

С наступлением эпохи Возрождения человечество пришло к весьма неожиданному и до сих пор так до конца и не усвоенному выводу: устройство небес в принципе можно формализовать и сформулировать в виде птолемеевых кругов и эпициклов, однако еще удачнее оно поддается формализации и формулированию посредством коперниковых окружностей и кеплеровых эллипсов.

Что же получается? Бог в первый день творения пользовался кругами, эпициклами или, может быть, эллипсами? Или вовсе не Господь Бог, а господа астрономы установили существование этих форм? И формы всё же являются плодом не божественного разума, а человеческого? Может быть, они вовсе не вечны, не обретаются в мире потустороннем, а принадлежат этому миру, обладают изменчивостью, могут оказаться смоделированными? Возможно, они не представляют собой ни идей, ни идеалов, а суть лишь формулы и модели? Что нам действительно трудно переварить – это вовсе не низвержение Бога и не возвеличение дизайнеров до статуса творцов Вселенной. В реальности мы не можем переварить того, что небеса – а вместе с ними и все прочие явления природы – нельзя свести к произвольной формуле: а ведь именно так и должно было быть, если бы мы собрались претендовать на Божественный Престол. Почему планеты вращаются по круговым, эпициклическим или эллиптическим орбитам, но не вращаются по квадратным или треугольным? Почему мы можем формулировать законы природы различными, но не какими угодно способами? Или где-то есть то, что поглощает одни наши формулировки, но другими плюет нам в лицо? Может быть, где-то там существует некая «действительность», которую мы можем насыщать информацией и представлять в виде формул, но которая при этом требует, чтобы мы под нее адаптировались?

Смириться с такой постановкой вопроса невозможно, так как нельзя одновременно быть дизайнером и творцом всего сущего – и быть подчиненным законам мироздания. По счастью (ибо «слава богу» здесь было бы неуместно), недавно нами был найден способ разрешить противоречие, заключенное в данной апории. Структура нашего решения напоминает ленту Мёбиуса. Звучит оно так: центральная нервная система (ЦНС) человека воспринимает цифровой код, транслируемый раздражителями, которые присутствуют в окружающей среде (к последней, разумеется, относится и собственно тело человека). Данные раздражители система посредством еще не до конца изученных электромагнитных и химических процессов переводит в ощущения, чувства, желания и мысли. Мы воспринимаем мир, чувствуем и желаем согласно тому, как декодирует сигналы ЦНС, и этот процесс декодирования изначально заложен в самой системе, прописан в генетической информации. В мире для нас существуют именно те формы, которые заложены в генетической информации с самого момента зарождения жизни на Земле. Это объясняет, почему мы не можем навязать мирозданию любые формы, какие пожелаем. Мир принимает только те формы, которые соответствуют нашей программе выживания.

Со своей стороны, мы нашли способ обойти эту программу – и даже не один. Мы изобрели аппараты и методы осуществления тех же функций, что свойственны ЦНС, только иным образом. Мы можем преобразовывать поступающие отовсюду раздражители (частицы) не так, как это делает наша нервная система. Провоцировать таким образом другое, альтернативное восприятие, другие чувства, желания и мысли. Мы можем пребывать в иных мирах, отличных от того, который создается благодаря функционированию ЦНС. Обрести множественное вот-бытие. И слово «вот» может иметь множество значений. Сказанное выше может показаться ужасным, даже чудовищным, но этому есть и весьма щадящее обозначение: уместным эвфемизмом будет здесь термин киберпространство, или иначе – виртуальное пространство. Рецепт его приготовления таков: возьмите какую-нибудь форму, а именно – некий имеющий числовое выражение алгоритм; посредством компьютера передайте эту форму на графопостроитель. Проявившуюся таким образом форму необходимо наполнить частицами настолько плотно, насколько возможно. И вот – глядите! Возникают миры, каждый из которых столь же реален, сколь и мир, создаваемый ЦНС (то есть тот, в котором мы до сих пор пребывали) – при условии, что удается наполнить формы столь же плотно, сколь это может сделать центральная нервная система.

Вот уж воистину ведьмин котел: в нем пекутся миры произвольных форм, и удаются они нам по меньшей мере так же славно, как удался наш мир Творцу за известные шесть дней. Именно мы – те самые чародеи, мы – те самые дизайнеры, и это позволяет нам, раз уж мы умудрились превзойти самого Бога, сбросить со счетов вопрос о том, что такое, по гамбургскому счету, действительность. Действительно то, что ретранслировано в форму грамотно, старательно, по совести; недействительно же – иллюзорно, например, или фантазийно – то, что ретранслировано кое-как. К примеру, образ желанной женщины в нашем воображении не является в полном смысле действительным, поскольку наше воображение проделывает свою работу кое-как. Если же мы предоставим создание образа профессиональному дизайнеру, в идеале вооруженному еще и голографическим проектором, то результатом его деятельности будут являться действительные желанные женщины, а не кое-как напридуманные образы. Так тому и быть.

Мы напали на след Предвечного (благословен Он, и благословенно имя Его!), стащили у Него Его фирменные рецепты и теперь умеем готовить лучше. Но так ли уж это ново? О чем там говорилось в мифе о Прометее и похищении огня? Может быть, мы только мним себя сидящими за компьютером, а в реальности оказываемся прикованными к скале? И может быть, птицы уже навострили клювы, чтобы полакомиться нашей печенью?

В «Херувимском страннике» есть строфа, которую я позволю себе процитировать по памяти: «Два ока у души: на мир глядит одно, / Другое же затем, чтоб вечность зреть, дано» [14]. (Тот же, кому важна верность цитаты, да отыщет ее сам и поправит меня.) Что касается первого ока, то с изобретением подзорной трубы и микроскопа его взгляд приобрел существенное техническое подспорье. На данный момент мы обрели способность глядеть на мир гораздо шире, проникновеннее и яснее, чем даже мог себе вообразить Ангелус Силезиус. С недавних пор у нас даже есть возможность сжимать время до одного-единственного мига, чтобы увидеть всё и сразу на экране телевизора. Что же касается взгляда другого ока, зрящего в вечность, то первые шаги в направлении его технического оснащения предпринимаются лишь в последние годы. Это нам бы и хотелось рассмотреть в данном сочинении.

Способность узреть вечность в череде времен и запечатлеть увиденное появилась в арсенале человека самое позднее в третьем тысячелетии [15]. Взобравшись на месопотамские холмы, люди вглядывались вдаль, туда, где располагалось устье реки, учились предвидеть засуху и разливы и чертили на глиняных табличках линии, обозначавшие направление будущих каналов. В те времена этих людей звали пророками, но мы бы, скорее, назвали их дизайнерами. Данное различие в оценке способностей «второго ока» чрезвычайно важно. Люди, населявшие Древнюю Месопотамию, как и подавляющее большинство людей, населяющих наш мир сегодня, были убеждены, что подобный взгляд позволяет узреть будущее. Если кто-то берется за строительство оросительных каналов, то это значит, что он может предвидеть, как в будущем будут течь воды. Со времен становления греческой философии, однако, среди более или менее образованных людей утвердилось мнение, что этот взгляд направлен не в будущее, а в вечность. Он видит не то, как впредь будет пролегать русло Евфрата, но общую форму русел рек. Не будущую траекторию полета ракеты, но общую форму всех траекторий, по которым тела движутся в гравитационных полях. Вечные формы. Вот только современные образованные люди не до конца сходятся во мнении с греческими философами.

Если следовать учению Платона (у которого взгляд «другого ока» носит название «теория»), то в череде мимолетных явлений мы способны узреть вечные, неизменные формы («идеи») в том виде, в котором они существуют на небесах. Согласно этому, в третьем тысячелетии до нашей эры в Месопотамии происходило следующее: некоторые люди оказались способны узреть стоящие за течением Евфрата теоретические формы и запечатлеть их. Таким образом, их можно назвать основоположниками теоретической геометрии. Обнаруженные ими формы – к примеру, треугольник – суть «истинные» формы (в греческом языке понятиям «истина» и «открытие» соответствует одно и то же слово – «aletheia»). Но в то время как они зарисовывали эти треугольники на глиняных табличках, они допустили некие ошибки. Положим, сумма углов у нарисованного треугольника не была равна в точности 180°, хотя в теории это должно быть именно так. Ошибки эти были допущены геометрами при переходе от теории к практике. Именно этим и объясняется то, что ни одна оросительная система и ни одна ракетная установка в принципе не могут функционировать абсолютно правильно.

Сегодня мы смотрим на вещи несколько иначе. Если говорить коротко, мы больше не верим в то, что мы можем «открыть» треугольник, и, скорее, полагаем, что «изобретаем» треугольник. На наш взгляд, люди, населявшие Древнюю Месопотамию, сконструировали формы наподобие треугольника, чтобы иметь некий способ вычисления того, как будет пролегать русло Евфрата, и сопоставляли эти формы с реальным руслом до тех пор, пока одна из них не подошла. Галилей не «открыл» формулу расчета ускорения, но «изобрел» ее: он перебирал одну формулу за другой, пока наконец одна из них не оказалась соответствующей реальной картине падения тяжелых тел. Согласно этому, теоретическая геометрия (так же, как и теоретическая механика) – это дизайнерский шаблон, который мы применяем в качестве мерила, чтобы лучше постичь явления окружающего мира. Данная версия звучит более правдоподобно, чем предлагаемая нам Платоном вера в небесные идеи, однако в реальности с ней крайне некомфортно существовать.

Если так называемые законы природы представляют собой наше изобретение, тогда почему траектории течения Евфрата и полета ракеты определяются именно этими, а не какими-то другими формулами (что могло бы иметь место с той же вероятностью)? Допустим, что вопрос о том, вращается ли Земля вокруг Солнца или Солнце вокруг Земли – это всего лишь вопрос дизайна. А вот то, что брошенные камни падают – тоже вопрос дизайна? Иными словами, если мы больше не верим, как Платон, в то, что дизайнер всех явлений находится на небесах и может быть постигнут посредством теории, а скорее полагаем, что мы сами являемся дизайнерами явлений, то почему же тогда явления имеют именно ту форму, которая им присуща, а не ту, которую нам бы хотелось? К сожалению, от этого некомфортного ощущения мы в данной работе избавить читателя не в силах.

При этом, однако, не может быть подвергнуто никакому сомнению, что формы, будь они изобретены нами или всего лишь открыты, будь они созданы небесным или земным дизайнером, являются вечными – то есть существуют вне времени и пространства. Теоретически сумма углов треугольника всегда составляет 180°, неважно, постигли ли мы это через небесную форму или изобрели сами, сидя за чертежным столом. А если мы искривим столешницу нашего чертежного стола и примемся чертить неевклидовы треугольники с другими суммами углов, то и такие формы тоже окажутся вечными. Взгляд дизайнера – небесного ли, земного ли, – вне сомнения, является взглядом «другого ока» – того, что вечность зрит. И здесь возникает довольно странный вопрос: а как же, собственно, выглядит вечность? Примерно как треугольник (в случае с Евфратом)? Примерно как уравнение (в случае с падающим на землю камнем)? Или как-то еще? Ответ: вечность может выглядеть как ей заблагорассудится, с помощью аналитической геометрии ее всегда можно будет свести к уравнениям.

На этом месте можно было бы приступить к техническому оснащению упомянутого «ока». Все вечные формы, все неизменные идеи можно перевести в уравнения, уравнения, в свою очередь, из числового кода перевести в цифровой код и поместить в компьютер. В свою очередь, компьютер был бы способен представить данные алгоритмы в виде линий, плоскостей и – по прошествии определенного времени – в виде объемных изображений на экране и голограмм. Он мог бы превратить их в сгенерированные из цифрового кода синтетические образы. И то, что мы таким образом увидим своим «первым оком», будет в точности тем, что узрело око «другое». То, что появится на экране, будет представлять собой те же вечные, неизменные формы (допустим, треугольники), производные от вечных, неизменных формул (допустим, «1+1= 2»). Но, как ни странно, эти неизменные формы могут быть подвергнуты изменениям: мы способны исказить треугольник, искривить его, растянуть или сжать. И что бы у нас в результате ни получилось – это будет вечной, неизменной формой. «Другое око» по-прежнему глядит в вечность, но теперь у него есть еще и возможность манипулировать ею.

В этом и заключается взгляд дизайнера: у него есть своего рода «третий глаз», такой компьютер, с помощью которого он может узреть вечность и научиться с ней работать. Тогда он может отдать роботу команду: то, что он узрел и чем мог манипулировать в плоскости вечного, перенести в плоскость преходящего – к примеру, вырыть канал или построить ракету. В Древней Месопотамии такого человека называли пророком. Но он скорее заслуживает звания бога. Вот только сам он, слава богу, об этом не знает и считает себя художником или технологом. Дай бог, чтобы он и дальше в это верил.

В названии, которое присвоила нашему виду зоологическая таксономия, а именно homo sapiens sapiens, заключена идея того, что мы отличаемся от предшествующих видов человека разумного практически двойным объемом присущего нам разума. Если взглянуть на результаты наших действий, это весьма спорное утверждение. В отличие от зоологической номинации, антропологическое название homo faber не имеет подобной идеологической подоплеки. Оно означает, что мы относимся к тем видам человекообразных, которые участвуют в некоем производстве. Это функциональное обозначение, поскольку посредством него привносится следующий критерий: если где-то обнаруживается некто человекообразный, а при этом рядом располагается фабрика, и нам ясно, что сооружена она именно этим человекообразным, то мы можем называть его homo faber, то есть настоящим человеком. Пример: найдена стоянка с несколькими скелетами обезьян, по виду которой ясно, что кучка камней поблизости была собрана этими обезьянами и организована по принципу фабрики. Несмотря на все сомнения, которые могут возникнуть у зоологов, данные обезьяны должны называться homines fabri, т. е. настоящими людьми. Таким образом, «фабрика» становится характерными признаком человека, тем, что некогда обозначалось как «человеческое достоинство». Узнать человека можно именно по фабрике.

Именно исследования фабрик должны придерживаться историки и исследователи доисторического периода в поисках следов человека – хотя ученым свойственно отступать от этой стратегии. Но чтобы выяснить, как, в частности, жили, мыслили, чувствовали, действовали и страдали люди в начале каменного века, нет более верного пути, чем изучить гончарные фабрики. Структура фабрик и производимые на них фабрикаты позволяют понять всё, и в первую очередь экономическую и политическую структуру тогдашнего общества, его искусство и религию. То же применимо и к любой другой эпохе. Если, к примеру, тщательно изучить сапожную мастерскую Северной Италии XIV века, можно постичь основы гуманизма, Реформации и Ренессанса глубже, нежели посредством изучения произведений искусства и политических, философских или богословских текстов, ибо означенные труды были в основном созданы монахами, в то время как основы выдающихся революционных преобразований XIV и XV веков были заложены в мастерских и существовавших внутри них конфликтах. Таким образом, всякий желающий постичь наше настоящее обязан прежде всего выработать критическую установку по отношению к современным фабрикам, а тот, кого занимают мысли о будущем, должен поставить вопрос о фабрике будущего.

Если, согласно изложенному, рассматривать историю человечества как историю фабричного производства, а всё остальное – как дополнение к ней, то в общем и целом в ней можно обнаружить следующее периодическое деление: руки, инструменты, машины, аппараты. Фабрикация – это изъятие чего-либо из существующей данности, преобразование его в создаваемый продукт, последующее применение и потребление. Первоначально весь этот цикл совершался посредством ручного труда, затем – c помощью инструментов, машин и в конце концов аппаратов. Поскольку руки человека, как и руки обезьяны, представляют собой органы, предназначенные для оборота предметов, так как данный оборот заложен в генетической информации, мы можем рассматривать инструменты, машины и аппараты как симуляторы рук, удлиняющие их подобно протезам и дополняющие генетическую информацию приобретенной культурной информацией. Из этого следует, что фабрика – это пространство, в котором данность превращается в изделие, и при этом всё большее значение обретает не унаследованная, а приобретенная информация. Это пространство, в котором человек существует всё меньше согласно своей природе и всё больше благодаря своей культуре, а всё благодаря обратному воздействию преобразованных вещей, т. е. фабрикатов, на человека: сапожник не просто делает из кожи обувь, он делает из себя самого сапожника. Иными словами, фабрика представляет собой место, где производятся всё новые формы человека: вначале – человек рукастый, затем – человек инструментальный, человек машинный и человек аппаратный. Как уже было сказано, это и есть история человечества.

Первую промышленную революцию – переход от ручного труда к использованию инструментов – мы можем представить лишь в общих чертах, несмотря на наличие тому достаточных археологических подтверждений. Точно известно одно: появление инструмента – скажем, рубила – дает нам основания говорить о появлении новой формы человеческого бытия. Человек, окруженный инструментами (рубилами, наконечниками стрел, иглами, ножами – словом, культурой), уже не настолько погружен в среду своего обитания, как был человек, простиравший к предметам руки: он отдаляется от нее, и культура защищает его и одновременно порабощает.

Второй индустриальный переворот, а именно – переход от инструмента к машине, свершился немногим более двух сотен лет тому назад, и мы только-только начинаем его осознавать. Машины – это инструменты, созданные и изготовленные на основании научной теории, благодаря чему они стали более продуктивными, быстрыми и дорогими. Таким образом, соотношение «человек – инструмент» изменилось, изменилось и человеческое бытие. В указанном соотношении человек является константой, а инструмент – переменной: в мастерской помещается сапожник, и если у него ломается игла, он берет другую. В соотношении «человек – машина» константой является машина: именно она помещается в мастерской, и если обслуживающий ее человек стареет или заболевает, владелец заменяет его другим. На первый взгляд кажется, будто константа – это владелец машины, фабрикант, а машина представляет собой переменную. Но если присмотреться, то и владелец машины – это переменная, привязанная к машине или целому машинному парку. Эта индустриальная революция точно так же вытеснила человека из сферы культуры, как предшествующая вытеснила его из природной среды, поэтому механизированную фабрику можно рассматривать как своего рода сумасшедший дом.

Темой, на которой мы сосредоточиваемся в данном тексте, является третья промышленная революция – переход от машины к аппарату. Он еще в полном ходу, и исход его непредсказуем, а потому мы задаемся вопросом: как будет выглядеть фабрика будущего, фабрика наших внуков? C трудом поддается определению даже само слово «аппарат»; возможным ответом здесь было бы следующее: машина – это инструмент, сконструированный в соответствии с научной теорией, прежде всего физической и химической; аппараты же, помимо этого, могут воплощать собой нейрофизиологические и биологические теории и гипотезы. Иначе говоря, инструменты – это эмпирические симуляторы тела и рук, машины – механические, а аппараты – нейрофизиологические. Речь идет о создании всё более совершенных симуляций генетической, передаваемой по наследству информации, касающейся оборота предметов. Аппараты представляют собой наиболее эффективный из всех разработанных на данный момент методов оборота. Можно не сомневаться в том, что фабрика будущего будет работать еще более гладко, чем нынешняя фабрика, равно как и в том, что соотношение между человеком и инструментом будет переосмыслено совершенно иным образом. Следовательно, надо исходить из того, что можно будет преодолеть безумной степени отчуждение человека от природной и культурной среды, кульминация которого приходится на машинную революцию. Фабрика будущего перестанет быть сумасшедшим домом и станет скорее местом, где может претворяться в жизнь творческий потенциал homo faber.

Под вопросом прежде всего оказывается соотношение человека и инструмента. Это вопрос топологии, можно сказать, даже архитектоники. Пока производство возможно без применения инструмента, то есть пока homo faber взаимодействует с окружающей средой непосредственно с помощью рук, изымая из нее вещи и преображая их, фабрика не может быть локализована в пространстве, у нее нет топоса. Первобытный человек, помещающий в своем пространстве так называемые эолитические орудия, осуществляет производство повсюду и нигде одновременно. Как только на арене появляются инструменты, в мире должны и даже обязаны сформироваться специальные производственные пространства – к примеру, такие, где из горного массива добывается камень, и такие, где этот камень затем обрабатывается, чтобы быть примененным и переработанным. Подобные фабричные пространства – это сферы, в центре которых помещается человек, а от него по направлению вовне концентрическими кругами распределяются инструменты, в свою очередь окруженные природой. Подобную архитектуру фабрики мы можем наблюдать практически на протяжении всей истории человечества. Но с появлением машин она меняется, и в частности следующим образом: поскольку в центре отныне помещается машина, благодаря своей долговечности более ценная и значимая для фабричного производства, чем человек, человеческая архитектура должна быть подчинена машинной. Вначале в Западной Европе, в дальнейшем вдоль восточного побережья Северной Америки, а затем и повсюду появляются гигантские средоточия машин, образующие логистические узлы. Связующие нити этой сети, с одной стороны, амбивалентны, но с другой стороны, их можно подразделить на идущие к центру и идущие от центра. Благодаря центрипетальным каналам машины засасывают людей и предметы окружающей среды, чтобы взять их в оборот и переработать. По центрифугальным каналам расходятся преобразованные люди и предметы. В этой сети машины связаны между собой и образуют комплексы, а те в свою очередь – промышленные парки, а человеческие поселения локализованы так, что из них людей засасывает в машины – чтобы после того, как из них в заданном ритме что-то выкачали, их выбросило бы обратно. В эту механическую воронку согласно круговой динамике вовлечена и вся природа. Так выглядит структура фабричной архитектуры XIX–XX веков.

С появлением аппаратов эта структура должна в корне измениться – не только потому что у аппаратов больше оборот, а потому они по определению меньше и дешевле машин, но и потому что, вступая в отношения с человеком, они перестают быть константой. Становится всё очевиднее, что отношения «человек – аппарат» должны в корне измениться и что оба элемента могут функционировать лишь во взаимодействии друг с другом: как человек будет состоять на службе у аппарата, также и аппарат – на службе у человека. Аппарат будет делать только то, чего хочет человек, но и человек может хотеть лишь того, что в состоянии произвести аппарат. Складывается новый метод фабрикации, т. е. функционирование: человек – это функционер на службе у аппаратов, чья функция, в свою очередь, заключается в том, чтобы выполнять функцию человека. Этот новый человек, функционер, связан с аппаратами тысячами зримых и незримых нитей: куда бы он ни шел, где бы ни сидел и не лежал, он является носителем аппаратов (или становится несомым этими аппаратами) и что бы он ни делал и что бы ни претерпевал – всё можно обозначить как аппаратную функцию.

На первый взгляд кажется, будто мы возвращаемся в доинструментальную фазу производства. Подобно первобытному человеку, который вторгался в природу непосредственно с помощью рук, и потому производство было одновременно всегда и повсюду, функционеры будущего, снабженные мельчайшими, крошечными или даже и вовсе невидимыми аппаратами, будут производить повсюду и всегда. Так что не только огромным промышленным комплексам эпохи машинного производства суждено вымереть, аки динозаврам, и в лучшем случае занять место в исторических музеях – сама мастерская окажется избыточной. Благодаря аппаратам везде и повсюду у каждого с каждым установится обратная связь, и посредством этих связующих кабелей и аппаратов и будет происходить изъятие из окружающей среды, обработка и переработка.

Однако в подобной телематической, постиндустриальной, постисторической точке зрения на будущее homo faber скрыт свой недостаток. На самом деле, чем сложнее становится инструмент, тем более абстрактными становятся его функции. Доисторический человек, простиравший к предметам руки, старался обойтись конкретной унаследованной информацией о том, как обращаться с изъятыми из среды предметами. Производитель рубил, гончар, сапожник вынуждены были, чтобы научиться пользоваться инструментами, обрести необходимую информацию опытным путем. Взаимодействие с машинами требовало уже не только эмпирического опыта, но и владения теоретической информацией, что объясняет введение обязательного всеобщего образования: народная школа учила обслуживать машины, средняя школа – осуществлять уход за машинами, а высшая школа обучала строительству новых машин. Работа с аппаратами нуждается в намного более абстрактном процессе обучения и проработке дисциплин, прежде не являвшихся общедоступными. Телематическая связь людей и аппаратов и, как следствие, исчезновение фабрики (точнее сказать, ее дематериализация) предполагают, что все люди будут обладать необходимой компетенцией. Подобный критерий не может восприниматься как данность.

Благодаря этому можно предугадать, как будет выглядеть фабрика будущего, а именно – как школа. Она должна будет представлять собой пространство, где человек обучается тому, как функционируют аппараты, чтобы затем эти аппараты могли бы вместо него осуществлять превращение натуры в культуру. При этом человек будущего будет обучаться с помощью аппаратов, на примере аппаратов и благодаря аппаратам. Поэтому, размышляя о фабрике будущего, мы должны скорее представлять себе научную лабораторию, академию художеств, библиотеку, дискотеку, нежели фабрику современности. Аппаратного человека будущего нам следует понимать скорее как ученого, нежели как ремесленника, рабочего или инженера.

Но это ставит перед нами концептуальную проблему, составляющую суть подобных рассуждений: в традиционном представлении фабрика противопоставляется школе. «Школа» – это место, где локализуются наглядность и усердие («otium», «scholé»), а «фабрика» – то место, где наглядность утрачивается («negotium», «ascholia»); школа благородна, фабрика же презренна. Таких устоявшихся романтических взглядов придерживались даже наследнички основателей индустрии. Нынче же становится ясно, что платоники и романтики в корне заблуждались. Промышленное безумство господствует до тех пор, пока школа противопоставляется фабрике, и одна презирает другую. Но стоит аппаратам вытеснить машины, как становится ясно, что фабрика есть не что иное, как прикладная школа, а школа представляет собой фабричное производство приобретаемой информации. Именно в этот миг нам открывается вся глубина смыслов, заложенных в название homo faber.

Вышесказанное позволяет нам поднять вопрос о фабрике будущего с топологической и архитектурной точек зрения. Фабрика будущего будет представлять из себя такое место, в котором люди наравне с аппаратами будут обучаться тому, что можно использовать, для чего и как. В будущем архитекторы фабрик должны будут стать проектировщиками школ. Если сформулировать сказанное более классическим языком, это будут академии, храмы, посвященные обретению мудрости. Как будут выглядеть эти храмы, будут ли они материальны и расположены на земле, полуматериальны и подвешены в пространстве или же по большей части и вовсе имматериальны – не самое важное. Решающее значение имеет то, что фабрика будущего должна стать местом, в котором homo faber, познав, что смысл фабрикации в том же, в чем и смысл обучения, а именно – в освоении, производстве и передаче информации, будет превращаться в homo sapiens sapiens.

Звучит по крайней мере столь же утопично, сколь и слова о телематическом, связанном между собой обществе, в котором присутствуют автоматизированные аппараты. Но в действительности это не более чем проекция тех тенденций, что мы уже можем наблюдать. Подобного рода фабрики-школы и школы-фабрики возникают сейчас повсюду.

Механизмы – это симуляторы органов человеческого тела. К примеру, рычаг – это продолжение руки. Он увеличивает способность руки поднимать тяжелые предметы, но все остальные ее функции никак не задействует. Он «глупее» руки, но зато достает дальше и грузы способен поднимать более тяжелые.

Каменный резец, созданный по образу и подобию зуба-резца, относится к числу наиболее ранних механизмов. Он древнее, чем род homo sapiens sapiens, но способность резать сохраняется у него до сих пор, поскольку это орудие каменное, а не органического происхождения. Возможно, в каменном веке люди пользовались и живыми «механизмами» – шакалами, которых они использовали во время охоты как продолжение собственных ног и зубов. В качестве резца шакал представляет собой более хитрое приспособление, нежели камень – зато камень долговечнее. В этом, вероятно, и заключается причина, по которой вплоть до индустриальной революции человечество наряду с механизмами неорганического происхождения пользовалось еще и механизмами «органическими»: что каменными резцами, что шакалами; что рычагами, что ослами; что лопатами, что рабским трудом. Это нужно было для того, чтобы иметь в своем распоряжении как хитро устроенные, так и долговечные механизмы. Но с точки зрения устройства «умные» машины (шакалы, ослы, рабы) более сложны, чем «глупые». В этом и заключается причина, по которой с наступлением промышленного переворота ими перестали пользоваться.

Механизмы индустриальные отличаются от доиндустриальных тем, что в основе их создания лежит некая научная теория. Хоть функционирование доиндустриального рычага и основывалось на законе рычага, но только с наступлением промышленной революции рычаги стали сознательно применять на основании этого закона. Обычно говорят следующее: доиндустриальные механизмы создавались эмпирическим, а индустриальные – техническим путем. К моменту индустриальной революции наука располагала целым рядом теорий, описывающих неорганический мир, и прежде всего теорией механики; в отношении же органического мира дела с теориями обстояли довольно плохо. На основании каких законов функционирует осел, не знал не только он сам, но и даже ученые. Поэтому с тех пор вола сменил локомотив, а лошадь уступила место самолету. Вола и лошадь нельзя было воспроизвести техническим способом. С рабами дело обстояло несколько сложнее. Технически созданные механизмы становились не только эффективнее, но и крупнее и дороже. Соотношение человек – машина обернулось в прямо противоположную сторону, и уже не машины служили человеку, а человек обслуживал их, превратившись в относительно умного раба относительно глупых механизмов.

В наше время кое-что изменилось. Теории стали еще более точно описывать мир, и благодаря этому машины становились всё эффективнее, а главное – всё меньше и всё «умнее». Потребность в рабах постепенно отпадает, и они либо переходят в сферу услуг, либо оказываются безработными – в чем и заключаются известные последствия характерных для постиндустриального общества автоматизации и роботизации. Но существенное изменение вовсе не в этом. Намного более значим для нас тот факт, что появляются теории, вполне применимые и к органическому миру тоже. Появляется понимание того, на основании каких законов существует осел. Исходя из этого в будущем станет возможным техническое производство волов, ослов, рабов и суперрабов. Скорее всего, это будет называться второй промышленной – или «биологической» – революцией.

При этом выяснится, что попытка создать «умные неорганические» механизмы в лучшем случае была претворена в жизнь довольно небрежно, а в худшем просто оказалась ошибкой. Если встраивать рычаг в центральную нервную систему, он не должен представлять собой всего лишь глупую руку. При всём высоком уровне интеллекта, присущем волу, локомотивы, сконструированные верно с «биологической» точки зрения, способны его превзойти. Вероятно, что в будущем машиностроению удастся совместить долговечность неорганических «механизмов» с разумностью органических. Скоро возникнет бесчисленное множество каменных шакалов. Но вовсе необязательно, что при этом мы достигнем того, о чем мечтали: окруженные каменными шакалами, волами, рабами и суперрабами, мы будем силиться проглотить и переварить вторичные продукты индустриального производства, создаваемые ими в огромных количествах. Так не должно быть. И не только потому, что эта каменная «интеллигенция» будет становиться всё «интеллигентнее», а значит, не будет столь глупа, чтобы нас обслуживать. Так не должно быть, потому что машины – даже если они будут глупы – нанесут по нам ответный удар. А какой же силы будет удар, если машины при этом будут еще и умными?

Этот ответный удар наносит по нам всё тот же старый добрый рычаг: с тех пор как он появился, мы двигаем руками, словно они и есть те же самые рычаги. Симулируем наши же симуляторы. С того момента, как мы стали скотоводами, мы сами обратились в стадо скота и нуждаемся в духовном пастыре. Сегодня мы особенно явно наблюдаем, как именно машины наносят ответный удар: молодежь танцует, имитируя движения роботов; политики принимают решения согласно сценариям, просчитанным компьютерами; ученые мыслят в цифровом формате; художники печатают произведения на принтере. Следовательно, в будущем при построении любой машины должно учитываться это обратное воздействие. Невозможно проектировать механизмы лишь с учетом экономических и экологических факторов. Необходимо учитывать, какой обратный эффект будут оказывать такие конструкции – что само по себе является достаточно сложной задачей, учитывая, что бо́льшая часть машин сооружается другими «умными машинами» и что мы сами, так сказать, лишь наблюдаем со стороны и крайне редко вмешиваемся в процесс.

Таким образом, перед нами встает проблема дизайна: какой должна быть машина, чтобы ее ответный удар не пришелся по больному месту? Или еще лучше: чтобы он пришелся нам на пользу? Какими должны быть каменные шакалы, чтобы, с одной стороны, они не разорвали нас, и с другой стороны, чтобы мы сами не принялись вести себя подобно шакалам? Всё говорит само за себя: мы можем создать такой проект каменного шакала, что он будет лизать нас вместо того, чтобы кусать. Но хотим ли мы в действительности, чтобы нас облизывали? Это очень сложные вопросы, потому как в реальности никто не знает, как должно быть. Но ими необходимо задаваться, прежде чем приняться за создание шакалов (или клонирование моллюсков, или синтез бактерий). И сами эти вопросы куда интереснее, чем будущие каменные шакалы или суперлюди. Готов ли дизайнер ими задаваться?

В окружении нашем существует множество глупых предметов, но вот те из них, что связаны с различного рода покровами и укрытиями, принадлежат к числу наиболее глупых. Взять, к примеру, зонт: это достаточно сложный конструкт, который перестает работать как раз тогда, когда мы более всего в нем нуждаемся (например, на ветру), от дождя он укрывает только постольку-поскольку, носить его с собой неудобно, а в глазах не прикрытых зонтами сограждан он и вовсе представляет собой крайне опасный для окружающих предмет. Не говоря уже о том, что зонт легко где-то позабыть или перепутать с чужим зонтом. Времена меняются, меняется и облик зонтов, но никакого реального технического прогресса в области приспособлений для укрытия от непогоды со времен Древнего Египта не наступило. А если мы, взывая к Господу, воскликнем: «Ты – укрытие мое!», в наше время это будет истолковано разве что как богохульство.

Но если посмотреть, с какой скоростью и с каким удобством разбиваются и вновь сворачиваются огромные цирковые шатры, можно подумать, что с сооружением покрова или укрытия дела обстоят вовсе не так уж и плохо. Шатры и палатки вовсе не виноваты в том, что люди не умеют с ними управляться – но стоит отправиться в поход, как этому вполне можно научиться. Однако стоит вспомнить о парашюте, как мы тотчас возвратимся к изначальной мысли о глупости подобного устройства. Когда вы прыгаете из самолета, под воздействием ветра ваш парашют раскладывается сам. Но стоит вам оказаться на земле – и у вас возникнут невероятные сложности с тем, чтобы сложить его обратно. И становится совершенно очевидно, что же такого глупого во всякого рода тканевых ширмах, от зонта до шатра (если принять, что первый представляет собой квинтэссенцию последнего): то, что архитектор (да и вообще дизайнер) со времен Древнего Египта так и не сумел понять, что имеет дело вовсе не с силой тяготения, а с силой ветра. Что опасность, которую представляет собой зонт или шатер, заключается вовсе не в том, что тот или другой могут внезапно сложиться, а в том, что налетевший ветер может сорвать их или вырвать – и унести с собой. Но это не вечно. Человек научится мыслить «нематериально», как только падут окружавшие его стены.

Попробуем еще раз сформулировать сущность шатра: это укрытие, сходное по конструкции с ширмой, которое устанавливается на ветру, используется против ветра и складывается по ветру. Кто же после прочитанного не вспомнит о парусе? И действительно: именно парус – та форма шатра, при которой ветер наконец оказывается задействован. Шатер как укрытие пытается противостоять ветру; шатер как парус пытается использовать силу ветра. Насколько глупой кажется нам конструкция шатра, настолько же умной кажется конструкция паруса: грамотно сооруженный парусник способен идти практически против любого ветра и бессилен только в штиль. Планер же может использовать силу ветра не только в горизонтальном, но и в вертикальном отношении. Будущие дизайнеры, работая над набросками, должны будут помнить не только о зонтах, но и о воздушных змеях и том, как дети заставляют их плясать на ветру. Раскрытие сущности шатра позволяет нам рассматривать парашюты и планеры как две вариации на ту же тему среди многих других, поскольку шатер рассматривается в данном случае как ширма, раздувающаяся на ветру. Ширма противопоставляется каменной стене; то, как она прогибается под натиском ветра, противопоставляется способности противостоять ветрам. Не самая плохая отправная точка для размышлений о разразившейся над нашими головами культурной революции. Но прежде чем затронуть проблему стен, стоит вспомнить собственно о ветре, а это приводит нас к парадоксу, известному еще с древних времен. Ветер хоть и можно слышать (и порой он оглушительно воет), можно ощущать (и даже быть им опрокинутым), но нельзя увидеть – за исключением зачастую разрушительных последствий. Стоит нам вознамериться осуществить переход от стен к ширмам, как, кажется, всё стремится утратить свою материальную природу.

«Стенка» шатра, будь она прибита колышками к земле, как у шатра циркового, закреплена на каркасе, как у зонта, натянута под давлением воздуха, как у парашюта или воздушного змея, или реет на мачте, как парус или флаг, представляет собой ветровую стену. Стена же каменная, сколь бы качественно она ни была исполнена и сколько бы в ней ни было окон и дверей – это утес. Поэтому дом – как и его прототип, пещера в скале – представляет собой место, где что-то сокрыто (то есть «кров»), а шатер – как и его прототип, гнездо – это место, где собираются и расходятся, место штиля. Дом существует для того, чтобы осесть в нем и не двигаться дальше; он – наша недвижимость, владение, огороженное четырьмя стенами. Шатер же необходим нам в движении по проторенной дороге; в нем собрано то, в чем мы сумели поднатореть, и опыт наш преумножается при посредничестве стен шатра. Стенка представляет собой ткань, то есть текстиль [16], и уже само это слово подразумевает, что перед нами – сплетение волокон, иначе говоря – сеть, в которой протекает опыт: она открыта опыту – открыта ветрам, открыта духу – и сохраняет этот опыт. Как стенка шатра, ткань испокон веков хранит образы в виде ковров; со времен изобретения масляных красок она, как холст, становится материальным носителем композиции картины; с момента возникновения кинематографа, как экран, улавливает созданные режиссером наброски, а с приходом телевизора – становится экраном для проекции изображений, сотканных из электромагнитных волн. По мере появления систем автоматизированного проектирования и первых плоттеров эта стенка шатра, успевшая стать нематериальной, обеспечивает преумножение изображений благодаря воспроизведению сплетения их структурных элементов. Натягивающаяся под натиском ветра стена шатра аккумулирует опыт, реализует его и распространяет – и именно благодаря ей шатер (как и ранее гнездо) может считаться средоточием творческой энергии.

«Предмет» – это то, что лежит поперек дороги, нечто, что было перед вами брошено (лат. «ob-iectum», греч. «problema») [17]. Таким образом, мир является предметным, объектным, проблемным в той степени, в которой он стоит на нашем пути. «Предмет пользования» суть предмет, которым мы пользуемся и который необходим нам для извлечения некой пользы, а именно – для устранения других предметов с собственного пути. Не противоречиво ли такое определение – ведь по сути перед нами препятствие для устранения препятствий? Данное противоречие представляет собой так называемую диалектику культуры (если понимать под культурой совокупность всех используемых предметов). Диалектику же эту можно изложить приблизительно следующими словами: на своем пути я сталкиваюсь с препятствиями (их представляет собой предметный, объектный, проблемный мир), и некоторые из этих препятствий я трансформирую (превращаю их в предметы пользования, в предметы культуры), чтобы достичь прогресса – однако трансформированные таким образом предметы сами оказываются препятствиями на данном пути. Чем дальше я иду по пути прогресса, тем больше мне препятствуют в этом используемые предметы (причем автомобильная техника и управленческий аппарат в целом представляют собой куда более существенное препятствие, чем непогода и нападение хищных зверей). Причем препятствуют они мне сразу в двух отношениях: во-первых, потому что я в них нуждаюсь и не могу без них обойтись; во-вторых, потому что они стоят у меня на пути. Иначе говоря, чем более значим мой прогресс, тем заметнее культура становится предметной, объектной, проблемной.

Это было введение – так сказать, несколько слов о положении вещей. Когда мы говорим о предметах пользования, встает вопрос: откуда их метали, для чего они были брошены перед нами? (Относительно других предметов задаваться этим вопросом бессмысленно.) Ответ звучит так: это наброски, созданные предшествующими людьми на нашем пути. Именно в этих набросках нуждаюсь я в своем следовании по пути прогресса, и именно они мой прогресс замедляют. Чтобы выйти из затруднительного положения, я сам делаю наброски: набрасываю предметы пользования на пути других людей. Как же мне необходимо оформить эти предметы, чтобы мои последователи могли пользоваться ими – и при этом предметы чинили бы им как можно меньше преград? Вопрос этот одновременно и политический, и эстетический, и именно он и составляет суть оформления.

Можно сформулировать его и по-другому. Имея дело с предметами пользования, я сталкиваюсь с набросками, сделанными другими людьми. (Имея дело с остальными предметами, я сталкиваюсь с чем-то другим, вероятно, даже с совершенно другим.) Таким образом, предметы пользования являются не просто предметами, а посредниками (медиа) между мной и другими людьми. Предметы пользования не только объективны, но и интерсубъективны, не только проблемны, но и диалогичны. Следовательно, вопрос об оформлении можно поставить следующим образом: могу ли я оформить свои наброски так, чтобы их коммуникационная, интерсубъективная, диалогичная составляющая была выражена явственнее, чем предметная, объектная, проблемная сторона?

Вопрос оформления – это вопрос ответственности (а следовательно, и свободы). То, что свобода оказывается под вопросом, достаточно очевидно. Тот, кто делает наброски предметов пользования (т. е. тот, кто создает культуру), набрасывает на пути других препятствия, и в этом ничего нельзя изменить (даже если предположить, что изначально наброски эти создавались с намерением освободиться от имеющихся препятствий). Но над тем, что при оформлении встает вопрос об ответственности и что только ввиду этого и можно говорить о культурной свободе, стоит задуматься. Принятие на себя ответственности представляет собой намерение держать ответ за свои поступки перед другими людьми. Ответственность – это открытость другим. Если при оформлении своего наброска я принимаю решение нести за него ответственность, то в моем предмете в большей степени обретет выражение интерсубъективность, а не объективность. А чем больше во время оформления мое внимание будет приковано к самому предмету (т. е. чем безответственнее я буду подходить к процессу оформления), тем больше препятствий он будет создавать моим последователям, и пространство свободы в культуре станет сокращаться. И взгляд на современное положение вещей в культуре может это только подтвердить: для нее характерны предметы пользования, чьи наброски выполнены безответственно, а внимание сосредоточено на самом предмете. В наше время – как минимум начиная с эпохи Возрождения – это практически неизбежно. По крайней мере с тех пор в роли оформителей выступают люди, набрасывающие формы на предмет, чтобы сделать их как можно более пригодными к пользованию. Предметы же противятся – и этот протест поглощает всё внимание оформителя, позволяет ему всё глубже проникать в предметный, объектный, проблемный мир, познавать его и овладевать им. Он порождает научный и технический прогресс. Прогресс этот настолько захватывающий, что оформители забывают о другом виде прогрессирования (продвижения по выбранному пути), а именно – о движении в направлении других людей. Научный и технический процесс завораживают настолько, что всякий ответственный подход к оформлению кажется почти что регрессом. Современное положение дел в культуре оказывается таковым именно потому, что ответственный подход к оформлению воспринимается как регрессивный.

На языке пророков такая привязанность к предметному миру называлась язычеством, а предметы пользования, завладевающие вниманием человека именно как предметы – идолами. С этой точки зрения современное положение дел в культуре можно охарактеризовать как идолопоклонство. Однако наблюдаются некоторые симптомы, указывающие на то, что отношение к оформительской деятельности начинает меняться – на то, что создаваемые наброски становятся менее «языческими» и более «пророческими». А именно: понятие предмета начинает отделяться от понятия материи и создаются нематериальные предметы пользования, такие как компьютерные программы и социальные сети. Не то чтобы возникающая таким образом «нематериальная культура» чинила бы меньше препятствий: не исключено, что она ограничивает свободу еще сильнее, чем культура материальная. Но в процессе создания подобных «нематериальных набросков» взгляд оформителя как бы сам собой оказывается направлен в сторону других людей. Сам нематериальный предмет диктует ответственный подход к оформлению. Нематериальные предметы пользования – тоже идолы (и им точно так же поклоняются), однако при этом они прозрачны и позволяют узреть стоящих за ними людей. В них находит проявление медиальная, интерсубъективная, диалогическая сущность.

Тем не менее это не дает нам достаточных оснований надеяться, что в будущем установится такая форма культуры, которой была бы свойственна большая степень ответственности. Но есть еще один момент, позволяющий нам смотреть вперед более оптимистичным взглядом. Предметы пользования – это препятствия, необходимые мне для дальнейшего продвижения, и, работая мне на пользу, они становятся переработанными. А переработанные предметы пользования суть предметы, в которых утрачен изначальный набросок, посредством которого они оказались брошены на моем пути. Они утратили наброшенную на них форму, деформировались, и поэтому их выбрасывают. Это основывается на втором законе термодинамики, согласно которому любая материя стремится к тому, чтобы утратить свойственное ей оформление (свою информацию). Этот же закон, пусть и не столь эффектно, можно применить и к нематериальным предметам пользования: они тоже стремятся к тому, чтобы в итоге превратиться в отбросы. Мы начинаем всё отчетливее осознавать бренность форм (и, как следствие, всякого оформления), поскольку отбросы постепенно становятся не меньшим препятствием на нашем пути, чем до этого были предметы пользования. Вопрос о свободе и ответственности (вопрос, заключающий в себе внутреннюю суть всякого оформления) встает не только при создании набросков будущих предметов пользования, но и при выбрасывании уже существующих. Возможно, осознание бренности всякой оформительской деятельности (в том числе и создания нематериальных набросков) выльется в адаптацию более сознательного подхода к оформлению в будущем – подхода, способствующего распространению культуры, в которой предметы пользования в меньшей степени являлись бы препятствиями и в большей степени воплощали бы в себе связь между людьми. Культуры, в которой было бы больше свободы.

Ответ прост: стучащий механизм реализовать проще, чем механизм с плавными переходами. Даже если кажется, будто машина работает плавно, всё равно на самом деле она по природе своей работает прерывисто – что легко можно заметить по плохо функционирующим автомобилям или кинопроекторам. Но такого объяснения недостаточно. Ведь вопрос вовсе не в этом, а вот в чем: почему машины работают прерывисто? Ответ: потому что всё на свете прерывисто (и сам мир в том числе). Но заметить это можно, только если внимательно присмотреться. Пространство квантуется: еще Демокрит об этом догадывался, но доказать смог только Планк. Поэтому для описания мира лучше всего подходят числа, а не буквы. Его невозможно описать, можно только представить в форме числовых закономерностей. Поэтому числам стоило бы вырваться из последовательности буквенно-цифрового кода и обрести самостоятельное существование. Буквы склоняют нас к пустым разговорам о мире и должны быть отринуты как неподходящие для мира. Так в реальности и происходит. Из буквенно-цифрового кода числа переходят в новые коды (в частности, цифровые) и наполняют собой компьютеры. Буквы же, если хотят продолжить свое существование, вынуждены имитировать цифры. Поэтому пишущие машинки и стучат.

К этому, однако, стоит кое-что добавить. К примеру: то, что всё на свете прерывисто, выяснилось, только когда это самое всё принялись считать. А чтобы посчитать, разложили камешки (лат. «calculi») и присвоили каждому камешку номер. Возможно, на вывод, что весь мир представляет собой разрозненные частицы, повлияла наша техника счета? Может быть, это вовсе не наше открытие, а просто-напросто наша выдумка, и в мире мы видим то, что сами же в него и привнесли? Может быть, мир только потому кажется исчислимым, что мы подстраиваем его под придуманную нами систему? И это вовсе не числа подходят для описания мира, а мир мы адаптируем так, чтобы он подходил под наши числа? Не самые приятные предположения.

Предположения уже потому неприятные, что из них проистекает следующее: на данный момент весь мир представляет собой разрозненные частицы, потому что таким образом мы подстраиваем его под придуманную нами систему счета. Однако ранее (как минимум со времен греческих философов) мир описывался с помощью букв. Таким образом, мир должен был подчиняться законам заданного научного дискурса, то есть законам логики, а не математики. И действительно, еще Гегель полагал, что всё в мире логично, хотя нам это сейчас кажется просто немыслимым. На наш сегодняшний взгляд, дело обстоит с точностью до наоборот: всё на свете проистекает из абсурдных случайностей, которые поддаются исчислению с помощью теории вероятности. Всё дело в том, что Гегель мыслил буквами (то есть в русле диалектического дискурса), а мы мыслим числами (производим отрывочные данные).

Еще некомфортнее становится, если вспомнить, что Рассел и Уайтхед в своем труде «Principia mathematica» доказали, что законы логики невозможно во всём свести к законам математики. Как известно, эти двое ученых практиковали математические манипуляции над логическим мышлением («пропозициональное исчисление») и обнаружили некоторую несводимость. Так что сложно было бы перекинуть мостик от мира, поддающегося описанию (к примеру, мира Гегеля) к миру, поддающемуся исчислению (например, миру Планка). С тех пор, как мы последовательно применяем при описании мира систему счета (т. е. как минимум с появлением аналитической геометрии Декарта), структура мира изменилась до неузнаваемости – и потихоньку эти изменения укоренились в нашем сознании.

Напрашивается вывод, будто бы устройство мира зависит от нас самих. Если нам вздумается его описать, то он принимает вид логически связанного дискурса; если же нам более по душе вычислять – принимает вид разрозненных частиц. Но не тут-то было. С тех пор как мы научились счету, у нас появились машины (в частности и печатные машинки), а без машин мы более не можем существовать, даже если захотим. Таким образом, мы оказываемся вынуждены не писать, а считать; если же мы всё равно желаем что-то написать, то приходится стучать на машинке. Всё выглядит так, будто мир хоть и пришлось подстраивать под числовое выражение, но всё в нем так и требовало его под данный способ выражения подстроить.

Чтобы не сломать окончательно голову, на этом месте стоит притормозить, иначе возникает опасность удариться в (религиозную) крайность. Дабы не впасть в пифагорейское благоговение перед числом, стоит представить себе, как происходит счет и как происходит письмо. Когда люди писали от руки, они проводили вдоль строки слева направо (при условии, что пишущий жил на Западе) изогнутую, местами прерывающуюся линию. Этот жест являлся линейным. При счете камешки берут из большой кучи и раскладывают по маленьким кучкам. Это – точечный жест. Вначале осуществляется калькуляция (набор камешков из общей кучи), а затем – компутация (сложение). Анализ предшествует синтезу. В этом заключается кардинальное различие между письмом и счетом: вовсе не письмо, а счет стремится к синтезу.

Те же, кто предан письму, стремятся скрыть этот факт. В счете они видят лишь калькуляцию – и заявляют, что она представляет собой процесс холодный и безэмоциональный. Это даже не недопонимание, а практически намеренное искажение действительности. Цель счета – превратить холодный расчет в новый, неведомый доселе расклад. Нерасположенным к счету невозможно передать этот творческий порыв, пока при счете применяются одни только лишь цифры. Такие люди не смогут постичь всю красоту и философскую глубину некоторых особо выдающихся уравнений (к примеру, уравнения Эйнштейна). Но с тех пор как благодаря компьютерам стало возможным перекодировать цифры в цвета, формы и звуки, появилась и возможность чувственного восприятия красоты и глубины счета. Можно собственными глазами наблюдать, как заключенный в нем созидательный импульс находит отображение на мониторе, собственными ушами слышать, как он реализуется в синтезируемой музыке, а в будущем, вероятно, станет возможным ощутить это, прикоснувшись к голограмме. В счете замечательно не то, что он подстраивает под себя весь мир (письмо на это тоже способно), а то, что он способен сам из себя порождать миры, поддающиеся чувственному восприятию.

Нет особенного смысла клеймить эти синтетически порожденные миры как фикции, как симуляторы мира реального. Они представляют собой сосредоточение точек, компутации калькуляций. Но это же можно сказать и о «реальном» мире, в котором нам приходится жить. Он также математическим методом воссоздается нашей нервной системой из воспринимаемых ею отдельных точечных раздражителей и только после этого воспринимается как реальный. Поэтому либо синтезированные миры точно так же реальны, как реален мир, в котором мы живем (при условии, что точки в нем сосредоточены с той же плотностью), либо воспринимаемый нами «реальный» мир является в той же степени фиктивным, что и миры синтетически порожденные. Нынешняя культурная революция заключается в том, что мы становимся способны сопоставлять якобы данный нам мир с мирами альтернативными, а из субъектов одного-единственного мира способны превратиться в проекты многих миров. А также в том, что мы начинаем учиться считать.

У Омара Хайяма есть следующие строки:

В менее поэтизированном переводе они могли бы звучать так: «Любовь! Могла бы ты объединиться с судьбою и со мной, чтоб нам дано было постичь сие презренное скопление вещей? Не раздробили бы мы тогда его на частицы, чтоб пересобрать так, как нам бы того хотелось?» Люди видят, что мы как раз приступаем к тому, чтобы раздробить презренное скопление вещей на отдельные биты. Однако вот перекомпилировать их потом по собственному желанию у нас вряд ли получится. Пора бы наконец научиться грамотному счету.

До недавних пор этот вопрос мог бы показаться неуместным. Существует ли мораль вещей? Основной задачей дизайнера являлось производство полезных предметов. Нож, например, должен быть сделан так, чтобы его можно было использовать, что-то разрезать – в том числе и перерезать глотку врагу. Считалось также, что полезная конструкция должна быть исполнена с точностью, то есть в соответствии с научным знанием. Она должна красиво выглядеть, то есть способствовать возникновению у пользователя некоего нового опыта. Идеалом конструктора была вещь прагматического свойства, т. е. вещь функциональная. Понятия нравственности, в том числе и политической, не имели для него практически никакого значения. Обычаи и порядки устанавливались обществом – либо посредством некой вышестоящей инстанции, либо через консенсус, либо с применением того и другого. И дизайнер, и пользователь продукта подчинялись данным нормам под угрозой наказания, ожидающего их в земной жизни или в иной.

Тем не менее в нынешней ситуации вопрос о морали вещей, о нравственной и политической ответственности дизайнера обрел новый смысл и даже особую остроту. На то есть как минимум три разных причины.

Во-первых, нет больше той общественности, что регулировала нормы поведения. Несмотря на то, что по-прежнему существуют авторитетные инстанции религиозного, политического и нравственного толка, к устанавливаемым ими правилам не испытывают более никакого доверия. Их компетенция в области промышленного производства сомнительна. Как следствие, вера в их авторитет угасает, не в последнюю очередь потому, что революционные изменения в межличностной коммуникации разрушили общественное пространство в том виде, в каком мы его знали. Их компетенция подвергается сомнению ввиду того, что индустриальное производство необычайно усложнилось, а всякого рода нормы имеют свойство казаться обманчиво простыми. Ввиду своей некомпетентности, таким образом, любое авторитарное, универсальное навязывание норм имеет тенденцию скорее тормозить производственный прогресс – или вносить разлад вместо того, чтобы придавать ему вектор развития. Единственная инстанция, которая пока еще, кажется, функционирует нормально – это наука. Однако научные исследования непременно претендуют на то, чтобы быть лишенными ценностных критериев, и, следовательно, благодаря им возникают технические нормы, но не нравственные.

Во-вторых, индустриальное производство (включая дизайн) в ходе развития стало представлять собой сложную структуру, требующую информации из самых разных областей. Объем информации, доступной производителю, выходит далеко за пределы когнитивных способностей отдельного человека. Даже если использовать искусственные методы хранения данных, остается проблема того, каким образом должны отбираться сведения для дальнейшей обработки. В результате возникает необходимость работать в группах, в командах, располагающих как человеческими, так и искусственно созданными ресурсами; результат таких действий не может быть приписан одному автору. Таким образом, организация дизайнерской работы основывается на высококлассном разделении труда. На этом основании уже нельзя сделать конкретного человека ответственным за исполнение какого-либо продукта. Даже если бы и существовали инстанции, устанавливающие некие нормы, никто бы не чувствовал перед ними личной ответственности. Подобная нравственная безответственность, следующая логике производственного процесса, должна была бы, соответственно, приводить к появлению неприемлемых с нравственной точки зрения продуктов, если бы не удалось прийти к общему согласию относительно некоего этического кода дизайна.

В-третьих, в прошлом по умолчанию моральная ответственность за продукт лежала на том, кто его использовал. Если один человек закалывал другого ножом, вся ответственность за содеянное лежала на нем, а вовсе не на дизайнере, создавшем нож. Так, создание ножа являлось некой до-этической, свободной от ценностных оценок деятельностью. Однако сегодня всё изменилось. Многие продукты индустриального производства находятся в пользовании автоматизированной техники, и было бы абсурдным возлагать моральную ответственность за их использование на роботов.

Но кто должен нести ответственность, если действия робота повлекли за собой смерть? Тот, кто создал робота, тот, кто создал использованный им нож или тот, кто робота так запрограммировал? Можно ли было бы приписать моральную ответственность ошибкам в проектировании, в программе, в производстве? Или как насчет того, чтобы возложить ее на область промышленности, производящей роботов? Или на весь промышленный комплекс, или, в конце концов, на всю систему, к которой данный комплекс принадлежит?

Иными словами, если бы дизайнеры не стали задаваться этими вопросами вслух, это могло бы привести к тотальной безответственности. Разумеется, проблема не нова. Наличие этой проблемы стало очевидно при ужасных обстоятельствах 1945 года, когда встал вопрос о том, кто же несет ответственность за преступления нацистов против человечества. В ходе Нюрнбергского процесса было обнаружено письмо, адресованное немецким промышленником нацистскому функционеру. В нем производитель смиренно просит прощения за то, что оборудованные им газовые камеры имеют пропускную способность всего в несколько сотен человек, тогда как требовалось убивать тысячи человек за один раз. На примере Нюрнбергского процесса и несколько позже – дела Эйхмана – было ясно продемонстрировано, что а) к промышленному производству не применимы более никакие нормы, б) не существует конкретного виновника в совершении преступления и в) понятие ответственности настолько размыто, что мы практически пребываем в состоянии полной безответственности в отношении исходящих от индустриального производства действий.

Не так давно хорошей иллюстрацией к этой проблеме послужила война в Ираке, даже при том, что совершавшиеся в ее ходе действия были куда менее абсурдны и чудовищны, чем действия нацистов. Квота на убийство исчислялась здесь следующим образом: жизнь одного солдата союзных войск стоила жизней тысячи иракцев. Выполнение этой квоты обеспечивал высококачественный дизайн промышленной продукции. Дизайн, соответствующий своей цели, исполненный с инженерной точностью и с эстетической точки зрения, вне всякого сомнения, впечатляющий. Идет ли в данном случае речь о какой-либо этической или моральной (не говоря уже о политической) ответственности? Представьте себе пилота, который управлял вертолетом, совершившим налет. По приземлении он выходит из кабины и дает интервью тележурналисту. Он еще даже не снял шлем. Пока они говорят, орудия вертолета разворачиваются в их сторону. Шлем синхронизирован с ними, и взгляд пилота посылает орудиям команду: «Огонь!» Кто отвечает за действия этого постиндустриального комплекса, состоящего из пилота и вертолета, и кто несет ответственность за поступки, совершаемые в результате подобного хитрого сплетения технологий? Можно ли представить себе какую-либо инстанцию, которая была бы в состоянии вынести оценку этим поступкам – неважно, будь это судья, священник, национальный или международный парламент, комиссия, состоящая из инженеров и специалистов по анализу сложных систем?

Если нам не удастся, пребывая по ту сторону каких бы то ни было идеологий, найти по крайней мере какую-то наводку, которая приблизила бы нас к пути поиска решения проблемы этики в промышленном дизайне, то нацизм, война в Ираке и сходные с ними по типу события и явления окажутся только начальной стадией будущего разрушения и саморазрушения. Однако сам факт того, что мы начинаем задаваться этим вопросом, внушает надежду.

В XIX столетии господствовало убеждение, что «Запад есть Запад, Восток есть Восток – им не сойтись никогда» [19] («West is West and East is East, and never the twine can meet»). Данное суждение имело под собой одно весьма глубокое основание. Ибо для Запада смерть – самое трагическое из возможных событий, а для Востока это – сама жизнь. На Западе человек вынужден умереть (в качестве расплаты за грехи), а на Востоке он рождается заново, вновь и вновь (в чем и заключается наказание за совершённые проступки). На Западе «спасение» – это преодоление смерти, на Востоке же – преодоление перерождения. Христос – провозвестник вечной жизни, Будда – избавления от необходимости жить. Иными словами, на Западе люди не хотят умирать, но вынуждены покориться; на Востоке же люди не хотят жить, поскольку познали, что жизнь есть страдание, но вынуждены рождаться снова и снова. Кажется, что эти миры разделяет непреодолимая пропасть. Но стоит взять в руки какой-нибудь сделанный на Востоке прибор – скажем, японское портативное радио, – и расстояние между Востоком и Западом начинает сокращаться.

Нет ничего проще, чем свести это невиданное доселе явление до уровня банальности. Портативное радио – это продукт западной прикладной науки, но дизайн его – японский. Такое уже не раз бывало. К примеру, китайский фарфор производили по английскому дизайну. Возможно, элементы дальневосточной культуры проникли на Запад еще во времена Римской империи, а в Китай – наоборот, элементы культуры эллинистической. Не говоря уже о монгольских драконах в архитектурном оформлении готических соборов или об александрийских шлемах на головах богов в Ангкор-Вате. Дизайн следует не за функцией, а за торговцами, пересекающими моря или бредущими по караванным дорогам. Не нужно поминать ни Будду, ни Христа, чтобы уразуметь себе, как возникло японское портативное радио. Достаточно просто вспомнить о том, как открывались японские порты для американской торговли, или о промышленном шпионаже японцев в Европе в межвоенный период. И всё же: сводя явление до подобного рода банальностей, чувствуешь, будто упускаешь его суть. Или уместнее сравнивать тойоты, заполонившие немецкие автобаны, не с конкурирующей маркой «Фиат», а с нашествием Золотой Орды?

Созданное японцами портативное радио вовсе не стремится облечь достижения западной прикладной науки в восточную форму. Напротив, перед нами синтез, в пределах которого обе составляющие стремятся нагнать и перегнать друг друга. Если задуматься, это просто потрясающе. Западная наука обязана своим развитием той теоретической дистанции, что возникает, стоит только занять скептическую или критическую позицию по отношению к явлениям окружающего мира. На Востоке форма обязана своим возникновением весьма конкретному, крайне специфическому переживанию, благодаря которому стирается грань между человеком и миром. Между научной теорией и конкретным переживанием неразрывного единства и зияет та самая пропасть, о которой шла речь. Однако удалось ли японскому портативному радио на самом деле стать воплощением синтеза западной науки и восточной формы? Удалось ли с его помощью соединить ботанику с икебаной, баллистику со стрельбой из лука, шахматы с игрой в го? Ведь именно это следовало бы из нашего предположения, что в случае с портативным радио мы не просто применили японский дизайн к уже существующему приемнику, но дали дизайну возможность произрасти из него.

Возможно, удастся ближе подойти к разрешению этой значимой для будущего проблемы, если попытаться противопоставить западному понятию «дизайн» представления, господствующие на Дальнем Востоке. С нашей точки зрения дизайн часто понимается как придание формы бесформенной массе. Форму («eideia») можно постичь взглядом теоретика: к примеру, теоретически постижимо, что треугольник – это форма, сумма углов которой равна 180°. Стало быть, берется данное теоретическое постижение и применяется к чему-то бесформенному – и получается, скажем, пирамида, созданная по нашему «дизайну». Однако при этом приходится смириться с тем, что сумма углов у того, что у нас в результате получилось, уже не будет в точности равняться 180°. Никакой дизайн не может быть «идеальным», не может в точности совпадать со своей теоретической моделью. Это наша, западная постановка проблемы дизайна, и можно с уверенностью сказать, что в восточном понимании ее не существует. Мы можем наблюдать, как в руках восточных людей возникают формы – будь то знаки, начерченные кистью по бумаге, бумажные цветы или просто-напросто форма жеста поднесения чая к губам. И здесь суть не в том, чтобы перенести идею на некую аморфную субстанцию, но скорее в том, чтобы дать объемлющей форме возникнуть из самого себя и окружающего мира. Тогда в восточном понимании «дизайном» являлось бы то самое погружение Себя в Не-Я (например, в бумагу, кисточку и краску), благодаря которому только и формируется Я (к примеру, в форме начертанного знака).

Из этого следует, что если на Западе дизайн является свидетельством вмешательства человека в устройство мира, то на Востоке дизайн – это то, каким способом человек приподнимается над миром, чтобы почувствовать его, испытать переживание. Если обратиться к понятию эстетического в его первоначальном значении (а именно – «поддающегося переживанию»), то на Востоке дизайн имеет чисто эстетическую природу.

Разумеется, мы не имеем здесь в виду, что японский дизайнер, работающий над созданием портативного радиоприемника, возносится над миром в своего рода мистическом единении с пластмассой и медной проволокой. Точно так же и западный дизайнер вовсе не вмешивается в устройство мира со своей теоретической позиции с целью придать мирозданию форму. Но оба дизайнера, что восточный, что западный, при создании предмета имеют представление о рынке и будущих функциях создаваемого. Однако это кажущееся сходство не должно вводить нас в заблуждение. Японский дизайнер существует в культурном контексте, для которого типичным является представление о Будде как о спасителе от круговорота жизни, и это заметно по создаваемому им дизайну: по скрюченным карликовым деревцам, по передвижным стенам, по сандалиям и по карманному радио, по плееру и даже в перспективе – по электронным и генетическим роботам и искусственному интеллекту. В каждом примере подобного дизайна находит воплощение уникальная эстетическая особенность растворения в окружающем мире, саморастворения. Взгляд феноменологически подкованного человека должен быть способен находить это свойство в радиоприемнике, машине марки «Тойота», фотоаппарате с тем же успехом, с каким он обнаруживает его в японской (и вообще дальневосточной) кухне.

Потрясающе здесь вот что: естественные науки и основывающиеся на них технологии могут возникнуть только на западной почве. Они предполагают наличие не только теоретической дистанции, но и свойственной иудаизму убежденности в том, что необходимо изменить мир, чтобы измениться самому. В основе своей наука – это метод, позволяющий обнаружить «сокрытого за явлениями» иудейско-христианского Бога, а техника – метод воссоздания Царства Божьего на Земле. Если же облечь научные и технические достижения в восточную форму, то и форма, и достижения вынуждены будут претерпеть изменения.

И даже если мы не всегда отдаем себе в этом отчет, судьбоносные перемены уже начались. Наука, рождающаяся в японских лабораториях, вовсе не похожа на ту науку, развитие которой привело в конечном счете к индустриальной революции. В ней находит воплощение совершенно иной «дух». Продукты индустриального производства, хлынувшие из Японии в остальные страны, происходят из иной среды, нежели та, в которой со времен Просвещения вершил свой ход промышленный переворот. Это станет еще более очевидным, когда свои созидательные усилия направит в область науки и техники Китай. Создается впечатление, будто сам изначальный посыл к возникновению науки и техники претерпевает кардинальные изменения. Эти изменения, помимо прочего, можно охарактеризовать так: наша наука представляет собой логически связанный дискурс, заключенный в числовой и буквенный код. Иными словами, наука описывает природу и производит свои вычисления по законам линейного мышления и письма. Целью техники является овладение описанной учеными природой и ее числовыми закономерностями, преобразование знания в силу. На Дальнем Востоке не существует системы, по структуре сходной с числовым и буквенным кодом. Наука и техника мыслятся на Востоке только по-английски и в арабских цифрах. Однако сейчас от числовой и буквенной записи отказываются в пользу цифрового, компьютерного кода. Эти новые системы кодирования имеют больше общего с дальневосточным идеографическим кодом, нежели с линейным. Таким образом, понимание науки и техники на Востоке становится как минимум столь же легко достижимо, сколь и на Западе. Однако теперь в них заложена иная цель.

С точки зрения Запада то, что происходит сейчас на Востоке, воспринимается как растворяющее в себе основные структуры западной культуры. Наплыв продуктов, поступающих к нам с Востока, демонстрирует такой дизайн, что на примере каждого из них мы можем постичь атмосферу тамошней жизни. Соприкасаясь с любым портативным японским радио, мы конкретно – «эстетически» – знакомимся с буддистским, даосским, синтоистским восприятием жизни. Мы переживаем то, как наша мысль, приведшая в том числе и к возникновению науки и техники (но и к другим, порой ужасным вещам), растворяется в атмосфере Востока. Именно благодаря дизайну продуктов дальневосточного промышленного производства, а не различным ориенталистским культам, прежде прочего в большом числе возникающим в Америке, у нас из-под ног уходит почва иудаистско-христианской традиции, и мы окунаемся в Восток. Но возможно, с восточной точки зрения происходит прямо противоположное. Возможно, что там вторжение западной науки и техники воспринимается как растворяющее в себе восточное восприятие жизни, что становится очевидным, если сравнить дизайн портативного радио с дизайном кимоно или самурайского меча.

Если же взглянуть на происходящее, так сказать, с высоты птичьего полета, то, вероятно, мы можем в настоящее время наблюдать слияние Запада и Дальнего Востока. Можно допустить, что означенное взаимное растворение проявляет себя в дизайне постиндустриальных («постмодернистских»?) продуктов. Однако в XIX веке совершенно справедливо полагали, что невозможно Будде раствориться в Христе – и наоборот. Тот, кто является богом для одних, для других в то же время является дьяволом. Может быть, то, что происходит сейчас, обернется всеохватывающим уплощением, обоюдным разрушением ценностей?

В данном случае необходимо отдать приоритет честности перед чувством общей справедливости. Существуют только две высокоразвитые цивилизации: дальневосточная и наша. Остальные же являют собой либо результат наслоения одной культуры на другую (к примеру, Индия), либо представляют собой зачатки чего-то еще окончательно не сформировавшегося. Если, как может показаться, перенос западной науки и техники на Дальний Восток приводит к размытию обеих культур, то тогда в действительности речь идет о так называемой массовой культуре, культуре, находящей свое эстетическое выражение в китчевом дизайне. Но можно попытаться понять зарождающийся процесс сближения Запада и Востока и по-другому. Что, если в дизайне постиндустриальных продуктов воплотится новое восприятие бытия?

В начале мы говорили, что основополагающим различием между Западом и Востоком является отношение к жизни и смерти. Благодаря западной концепции появились греческие философы, иудейские пророки и как следствие тому – христианство, наука и техника. Восток же дал нам жизненную стратегию, находящуюся на стыке эстетики и прагматики, так до конца и не постижимую для нас, жителей Запада. Теперь же две этих несочетаемых установки могут – или должны – раствориться друг в друге. Им уже удалось породить различные новые кодовые системы (компьютерные коды), позволяющие соорудить мост над разделяющей их бездной. И их слияние порождает науку и технику, не похожие ни на какие другие, а дизайн создаваемых ими продуктов исполнен в таком духе, что не вписывается в прежние категории. Не стоит ли подвергнуть именно этот дизайн своего рода богословскому анализу, чтобы выяснить, не выходит ли в нем отношение к жизни и смерти на новый уровень? Не находит ли в нем выражение некая «более высокая» ступень иудаистско-христианской или же «более высокая» ступень буддистской религии, описать которые мы пока не в состоянии? Это рискованная, смелая гипотеза. Но если взять в руку японское портативное радио и погрузиться в его дизайн, то эта мысль уже не покажется рискованной, но будет казаться почти что необходимой. Выразить это и было целью настоящего сочинения. При этом стоит отметить, что мы рассматриваем то, что здесь излагается, только как предварительный набросок. Наш текст мыслится как эссе, как опыт о гипотезе.

Космос текста можно рассматривать как пейзаж. В нем мы сумеем распознать очертания гор и долин, рек и озер, замков, крестьянских дворов и городских трущоб. На горизонте представляющейся нам местности возвышаются седые горы – такие титанические труды, как Библия или поэмы Гомера. Часть долины занимает огромное, спокойное озеро Аристотелевых текстов, в которое не торопясь забрасывают сети рыбаки, а по водной глади гребут веслами филологи. Стремительный водопад Ницше вливается в широкое русло современного прагматизма. На кафедральной площади города – скопления крыш и фронтонов умозрительных рассуждений эпохи барокко – возвышается готический собор сумм святого Фомы Аквинского, размерами своими превосходящий всё вокруг. На окраинах мы увидим романтические, реалистические, модернистские жилые дома и фабрики новейшей литературы, а чуть поодаль сможем обнаружить крошечный, по всей видимости, незначимый, больше похожий на каркас, нежели на завершенное строение домик Витгенштейна.

Домик этот носит название «Трактат» (от лат. «tractatus» – рассмотрение) – и оно приглашает нас присмотреться повнимательнее. Переступив порог этого здания, мы сразу понимаем, что здесь не место безоглядному веселью, вовсе нет; мы должны будем вглядеться в предъявляемые нам отражения, то есть рефлексии. Дом построен на шести опорных столбах, подпирающих друг друга благодаря иерархически упорядоченным поперечным балкам. В центре, однако, возвышается седьмой столб, задача которого – проломить здание и лишить его основания. И вот оно стоит, будучи защищенным по всем углам, законопаченным по всем щелям, неприступным – и, несмотря на это (или даже именно поэтому), подверженным распаду и обреченным на бесследное исчезновение, изначально и на выходе.

Это жилище сложено: оно состоит из предложений. Каждое предложение предполагает всё предшествующие ему и само является предпосылкой всех последующих. Входящий пролагает себе путь в комнаты, опорой ему служит согласованность – и вдруг, на каком-то одном предложении, всё разлаживается, и он теряет почву под ногами, падая в бездну.

Дом Витгенштейна находится на окраине того самого города, на соборной площади которого возвышается храм святого Фомы. Его скромные, небольшие опоры подпирают друг друга по тому же логико-философскому принципу, согласно которому служат друг другу опорой столпы величественной церкви. Кажется, будто между домиком и собором зияет огромная пропасть: храм есть корабль, на котором мы возносимся к небесам, а домик – это ловушка, низвергающая нас в бездонную глубь. Но осторожно! Не Фома ли был тем самым Сицилийским Быком, молотящим солому писаний? Не являются ли небеса над храмом такой же черной дырой, что и распростертая под домиком бездна? Может быть, домик Витгенштейна – это современный собор, а те зеркала, что одновременно отражают сами себя, есть окна нашего собора?

Описанный здесь пейзаж, само собой разумеется, метафоричен. Можно ли перенести эту метафору на Вену? Сможет ли тот, кто переступит порог неприглядного венского домика Витгенштейна, ощутить нечто не поддающееся описанию? О чем невозможно говорить, о том следует молчать.

Мы говорим о голых стенах как о голом теле – словно о чем-то, что должно быть прикрыто. Необходима смелость показать нечто таким, каково оно есть – голым. Мы неизменно оказываемся в русле христианской традиции, в которой нагота тождественна природе. Природа же создана для того, чтобы быть измененной человеком – «богоподобным духом». Природа – это данность, которая обязана быть преобразована в нечто рукотворное, то есть в культуру. Иными словами, нагота энтропийна и должна быть прикрыта негэнтропийной деятельностью человеческого духа. Голые стены существуют назло созидательным стремлениям человека. В сопоставлении с ними человек познает себя как существо, противостоящее бесформенной бессмыслице, которую представляет собой мир.

Да, но являются ли стены тоже данностью? Разумеется, нет. Их строят люди, и мы знаем это не только «исторически» (мы знаем, кто их возводил, как и для чего), но и «структурно» (нам известно, что они имеют «не-естественную» структуру).

В связи с этим, однако, возникает историческая и в то же время экзистенциальная проблема. Историческая проблема заключается в следующем: для пещерного человека стены пещеры были данностью, и, протестуя против них, он создавал наскальные росписи и так выражал свою волю вопреки природе (артикулируя «красоту»). Наши стены – более поздние, декадансные формы пещерных стен. Экзистенциальная проблема такова: несмотря на то что наши стены созданы человеком (каменщиками, архитекторами и теми, кто определяет идеологию каменщиков и архитекторов), для тех, кто живет в этих стенах, они являются данностью. Было бы заблуждением полагать, что культура, создаваемая человеком, представляет собой царство человеческой свободы. Для всех, кто живет в среде культуры, она точно так же, как и природа, дана в качестве условия существования. Поэтому стены представляют собой данность – даже для тех, кто их строит.

Несмотря на это, мы вынуждены признать необычную онтологическую амбивалентность стен: если рассматривать их снаружи, то они рукотворны, а если рассматривать изнутри – то данность. (В этом заключается разница между пещерным человеком и нами: пещерный человек не мог посмотреть на свои стены снаружи, он был лишен «философской дистанции».) Мы можем выйти за пределы наших четырех стен и узреть не только мир вокруг, но и наши собственные стены. Мы – существа рефлексирующие и спекулирующие. Поэтому мы можем совершить нечто, на что пещерный человек был не способен: создать философию культуры. А культура, в свою очередь, предстает перед нами в форме постоянно растущего скопления вещей, которыми мы заставляем голые стены своего жилища, чтобы прикрыть их наготу и скрыть тот факт, что они представляют собой данность. Иногда эти вещи, составляющие культуру, скрывают за собой больше, чем просто наготу стен. Они маскируют трещины в стенах и вместе с ними – опасность того, что здание может рухнуть и погрести нас под своими обломками.

Подобное видение культуры станет еще отчетливее, если представить себе, что одну из четырех стен можно снести, и на ее месте образуется незастекленное окно. Тогда оставшиеся три стены образуют подмостки, на которых будет и дальше разыгрываться трагикомедия культуры – и это станет поистине историческим видением культуры: видением человека как актера на сцене. Историческая истинность такого видения заключается в его репрезентативном (символическом) характере и в том, что речь в данном случае идет о процессе ограниченной временной протяженности. Таким образом, культура предстает как фикция (от лат. «fingere» – формировать, оформлять). Оставшиеся три стены прикрывают пафос, с которым человек стремится навязать свою волю природе, и ввиду свойственной им инертности по отношению ко всему еще и потенциально скрывают шанс потерпеть окончательное поражение: ведь «в конце» и эти три стены обрушатся.

И всё же, несмотря на то, что мы это знаем, человек продолжает заполнять пространство между стен вещами, свидетельствующими о его, человека, созидательных возможностях. Он будет делать это просто потому, что стены существуют, и нельзя допустить, чтобы они оставались голыми. И если в ходе истории случается так, что возникает желание показать наготу (во времена искаженного пуританизма, делающего упор на красоте обнаженного и на функциональном предназначении стен), то подобные эпизоды составляют диалектическую часть процесса их покрытия. Данный процесс не направлен на устранение стен (что невозможно), однако поскольку существование между стенами является условием человеческого бытия, человек стремится извлечь из этого максимум. Таким образом, любая культурная активность становится «героической активностью» в полном смысле этого слова, а искусство – трагедией и агонией, как в греческом театре.

Если вкратце, то с эстетической точки зрения стены представляют собой границы сценических подмостков, на которых разыгрывается трагедия человеческого стремления к красоте.

Дома состоят из крыши, стен с окнами и дверьми и некоторых других не столь важных частей. Кровля имеет решающее значение: «бездомный» и «бескровный» – синонимы. Крыша – инструмент в руках подданных: под ней можно схорониться от господствующих сил (божественных ли, природных ли). Слова, ее обозначающие, в европейских языках [20] восходят к греческому «tekton» («столяр»), «techne» («ремесло», «мастерство»): следовательно, кровельщик – это искусный мастер. Они разграничивают пространство, где властвует закон, и приватное пространство подчиненного субъекта. Под прикрытием крыши законы действуют лишь в определенных рамках. В местах обитания человекообразных крышами служили еще кроны деревьев. Мы не верим в то, что сами производим законы. Крыши нам не нужны.

Стены – это защитные сооружения, оберегающие нас от того, что снаружи (а не от того, что свыше). Это амуниция: от слова «munire» – защищаться. У защитных сооружений две стены: внешняя препятствует проникновению опасных (пасущихся снаружи) чужеземцев, потенциальных иммигрантов; внутренняя же обращена к находящимся в самом доме, является залогом их безопасности. Подобное функционирование стены становится еще более очевидным в случае, когда она лишена крова (как, к примеру, в Берлине или Китае): внешняя стена несет политическую нагрузку, на внутренней же зиждется кров; она укрывает тайну от встречи с чем-то тревожным. Если же кому противна скрытность, придется ему уничтожить стены.

Но даже самым скрытным и самым патриотически настроенным приходится создавать дыры в стенах. Окна, двери. Создавать их для того, чтобы иметь возможность обозревать окрестности и выходить. До того как «зрелище» обрело свой нынешний смысл, тождественный «показу», в его значении раскрывалась возможность узреть внешнее внутренним взором – а окно и является инструментом, обеспечивающим обзор. Через окно можно было смотреть наружу, не подвергаясь при этом опасности намокнуть. У греков безопасное, не связанное с опытом познание называлось теорией. Однако сейчас существует возможность высунуть из окна инструмент, чтобы произвести опыт безопасным способом. Отсюда эпистемологический вопрос: могут ли эксперименты, произведенные через окно (то есть в теории), на что-то претендовать – или же в стремлении к познанию всё же придется выйти за дверь?

Двери – это дыры в стене, предназначенные для входа и выхода. Через дверь выходят, чтобы познать мир, и теряются в нем – и возвращаются под кров, чтобы вновь обрести себя, утрачивая при этом тот мир, что стремились завоевать. Это хождение туда-сюда через дверь Гегель называет «несчастным сознанием». Кроме того, может так случиться, что по возвращении дверь окажется закрытой. В кармане, конечно, есть связка ключей (умение вскрыть секретный код), но код за время отсутствия мог быть перекодирован. Подобные скрытые уловки весьма характерны для родного крова и родимого края. В таком случае есть шанс остаться без крова, под дождем, капающим с кровли. Двери – инструменты, не обещающие особенной надежности и редко способные осчастливить.

Не в пользу дверей и окон говорит и следующее: находясь снаружи, можно заглянуть или забраться в окно, а через дверь социум может ворваться в личное пространство. И всё же окна можно защитить от шпионов и воров с помощью штор, а дверь предохранить от проникновения полиции, соорудив подвесной мост. Но в таком случае придется замкнуться в четырех стенах и жить в тесноте и страхе. Подобной архитектуре не стоит рассчитывать на блестящее будущее.

В настоящее время крыша, стены, окна и двери больше не выполняют своих непосредственных функций, и это объясняет то, почему мы начинаем чувствовать, будто нас лишили крова. При том что мы не очень-то способны вернуться к проживанию в пещерах и палатках (несмотря на то что некоторые пытаются), нам приходится худо-бедно, но придумывать дома нового типа.

В действительности мы уже к этому приступили. Нерушимую целостность дома – кровли, стен, дверей и окон – можно встретить разве что в сказке. На самом же деле он изрешечен материальными и нематериальными каналами, аки швейцарский сыр: на крыше – антенна, из стены тянется телефонный кабель, окно заменил телевизор, а дверь – гараж с припаркованной в нем машиной. И целостный образ дома разрушился, а сквозь трещины в стенах сквозит ветер коммуникаций. Он держится кое-как, ему необходимы новая архитектура и новый дизайн.

Дизайнеры и архитекторы должны мыслить уже не географически, а топологически. Дом должен пониматься уже не как искусственная пещера, а как искривление поля межличностных отношений. Такое переосмысление дается нам нелегко. Переосмыслить географию планеты из плоскостной в шарообразную уже было большим достижением. Однако топологическое мышление облегчают синтетические образы, заключенные в математических уравнениях. В них Земля рассматривается уже не как географическая точка в пределах Солнечной системы, но как искривление гравитационного поля Солнца. Именно так должен выглядеть и дом нового типа: как искривление межличностного пространства, «притягивающее» человеческие отношения. Привлекательность подобного дома была бы в том, что он мог бы накапливать эти отношения, преобразовывать их в информацию, сохранять ее и передавать. Это был бы созидательный дом, служащий узлом в сети межчеловеческих отношений.

Подобного рода обтянутая кабелями постройка – дело опасное. Кабели вместо того, чтобы образовывать сети, могут сплетаться в клубки, оказаться не диалогичной, а фашистской природы – как телевизоры, не как телефоны. При столь прискорбном развитии событий дом мог бы стать оплотом невероятного тоталитаризма. Архитекторы и дизайнеры должны создать такую кабельную сеть, которая была бы обратимой. Это техническая задача, однако оформителям она вполне по силам.

Тем не менее подобное жилищное строительство произвело бы техническую революцию, намного превосходящую существующие рамки компетенции архитектуры и дизайна. (Как, впрочем, в случае любой технической революции.) Подобная архитектура, избавленная от кровли и стен, открытая миру, т. е. состоящая лишь из обратимых окон и дверей, изменила бы бытие. Людям негде было бы больше схорониться, залечь на дно, обрести опору. Им ничего не оставалось бы, кроме как протянуть друг другу руки. Они перестали бы быть субъектами, над ними больше не было бы господина, от которого следовало бы прятаться, но и у которого можно было бы искать убежища. (Шиллер ошибается, говоря о Божестве, что «в небесах Его селенья» [21].) Не было бы больше угрожающей им природы, над которой они стремились бы восторжествовать. Взамен эти открытые друг другу дома могли бы произвести доселе невообразимое множество проектов: такие дома были бы включенными в сеть проекторами коллективных альтернативных миров, доступных всему человечеству.

Подобное жилищное строительство представляло бы собой весьма опасную затею. Однако всё же не настолько, насколько опасно застрять в ныне существующих развалинах. Землетрясение, свидетелями которого мы являемся, подталкивает нас к тому, чтобы пойти на риск. Если мы добьемся успеха (что вовсе не исключено), то снова сможем жить, преобразовывать шумы в информацию, обретать опыт. Если же нам недостанет решимости, то мы будем обречены торчать перед экраном телевизора в четырех продырявленных стенах под дырявой же крышей или, сидя в машине, бесцельно колесить по окрестностям на протяжении всего обозримого будущего.

Шоссе, ведущее из Сан-Паулу, вначале пересекает штат Сан-Паулу, а затем два широких потока, образующих реку Парана и эстуарий Ла-Плата. Между ними раскинулись степи Минасского треугольника. Затем шоссе уходит чуть вверх, в сторону бесконечного Бразильского плоскогорья, шападана, планалту. Его не раз описывали в бразильской литературе. К примеру, именно там разыгрываются события необъятного романа Жуана Гимарайнса Розы «Тропы по большому сертану». В конце концов становится ясно, что этот пейзаж не поддается описанию, однако само стремление описать его в то же время представляет собой определенный вызов. Героической попыткой оставить росчерк пера на tabula rasa шападана стал город Бразилиа.

Бразилиа – метрополия бывшей империи, федеральная столица государства, которому, возможно, в будущем суждено мировое господство, но в любом случае – мощного государства, а вовсе не развивающейся страны за порогом бедности. Этот город отличается нечеловеческой степенью презрения к человеку – совсем как шападан, в противовес которому он был задуман. Эта бесчеловечность в равной степени завораживает при взгляде как на город, так и на плато – и в то же время ужасает. Напрашиваются сравнения с Египтом, Вавилоном, древней Мексикой, поскольку неизменно возникает соблазн проследить новое в старом. Но подобные навязчивые сравнения лишь сильнее подчеркивают новизну. Взять, к примеру, сердце Бразилиа – Площадь Трех властей. Ей неоднократно присваивали эпитет «фараонова». Но поскольку пирамиды являются символами преодоления смерти, человек перед лицом подобного величия должен чувствовать себя червем. Однако Площадь Трех властей одновременно представляет собой и гигантский символ сложившегося в XVIII веке разделения властей, в Бразилии всегда казавшегося чужеродным, неэффективным элементом. В такой неоднозначной ситуации чувствуешь себя скорее не червем, а частью огромного механизма. То, что знаменитые полушария возле зданий парламента на данный момент пустуют, производит впечатление демонстративной бессмысленности подобного существования. Выявляется несоответствие символа смыслу, чего не могло быть в Древнем Египте. Значение пирамид останется ясным, даже если когда-нибудь они окончательно разрушатся. Бразилиа еще строится, а вот значение трех ветвей власти уже под сомнением.

Посреди громадных жилых массивов, состоящих из сотен крошечных жилищ, фасад которых смотрит в пустоту, а кухни и уборные – во внутренний двор, где и протекает жизнь, проживают люди. Их адреса состоят из букв и цифр, по которым посвященный может вычислить, в каком министерстве трудится тот или иной житель, какой пост занимает, сколько у него детей, когда переехал в стольный град, променяв на этот «рай» Копакабану. Правда, периодически префектура по необъяснимым нам причинам изменяет нумерацию, и поскольку все районы идентичны, поиск, к примеру, адреса друга оказывается совершенно бесперспективным занятием. Или, можно сказать, единственным развлечением, которое может предложить Бразилиа. Здесь, словно длань божественного провидения, над городом простерта рука компании Novacap – проектировочной префектуры новой столицы, той самой мамаши Novacap, окруженной функционерами, будто ватагой любовно взращенных детей.

Но на заднем плане этого футуристического комплекса скрывается официально не признанный Свободный город (Cidade Livre): своего рода Дикий Запад, в котором встречаются торговцы и старьевщики, бордели и дискотеки, деревянные хижины и немощеные улицы, болезни и нищета, песни и танцы, надежда на Бога и на авось. Там живут рабочие, которые строят Бразилию, туда спасаются бегством функционеры. Это город людей, и больше ничего о нем говорить не надо. Такие вещи знакомы – даже при том, что нынче всё стало частью того пустынного лунного пейзажа, которое еще у Гимарайнса Розы получило название Nonada – «нигдешность».

Всё, что создано руками человека, – произведение искусства. В том числе и Бразилиа – и она, возможно, является крупнейшим произведением последних десятилетий. Всякое рукотворное можно считать произведением искусства потому, что его анализ выявляет концепцию, на основании которой оно членится. Но даже при столь поверхностном анализе при взгляде на Бразилию вырисовываются сразу две концепции, местами противоречащие друг другу.

Первая из них – геополитическая, в ней прослеживается следующая схема: вычисляем геометрический центр страны. Делаем из него геополитический центр, невзирая на все экономические, социальные, этнологические и политические обстоятельства. Смелость планетарного масштаба, от которой захватывает дух. Сложно подобрать сопоставимый пример, даже если пересмотреть всю историю человечества.

В данную концепцию включены следующие отдельные аспекты: население Бразилии необходимо переманить с побережья вглубь страны. Там это население необходимо расселить, чтобы из этой исходной точки оно могло осваивать территорию страны. Затем необходимо преодолеть огромный социальный, экономический и этнический разрыв между населением северо-востока и юго-востока страны. Для этого в центре государства необходимо столкнуть сознание голодающих масс северо-восточного населения с сознанием зажиточных граждан юго-востока, чтобы из их смешения создать новую бразильскую ментальность. И наконец, всё это должно происходить согласно общенациональному решению, должно стать выражением воли нации. От этого не должно пострадать естественное развитие страны, напротив – ему тем самым сообщается новый импульс. Итак, исходя из данного проекта, Бразилию можно представить как перекресток, нанесенный на карту в месте, где располагается географический центр. Там он должен пульсировать, как кровь в сердце пробудившегося великана, чтобы проложить логистические артерии по всему его телу и образовать новые средоточия населения. И действительно, за приблизительно шесть лет в Бразилию переместилось около полумиллиона людей, по большей части с северо-востока.

И действительно, появились автомобильные и железные дороги, ведущие на юго-восток, строится дорога на север (в Белен), намечается путь в сторону северо-запада страны (в Манаус). Но в какой степени эти отдельные достижения свидетельствуют об успешном воплощении в жизнь первоначального замысла, остается пока что под большим вопросом. Ибо данная концепция вообще ставится под вопрос, если принять во внимание второй проект, легший в основу Бразилии.

Это – проект антропологический, и схема его такова: дана возможность образовать новое общество, состоящее из людей, утративших свои социальные корни. Требуется достичь такой формы общественного устройства, благодаря которой был бы преодолен гуманитарный кризис, спровоцированный технологией. Таким образом, строится город, представляющий собой модель мира, в котором люди наконец могли бы вести осмысленную, созидательную жизнь, не испытывая материальных нужд. Может быть, по своей утопичности, предвосхищающей грядущие столетия, эта концепция еще грандиознее первой.

Итак, во вторую концепцию включены следующие аспекты: необходимо разработать архитектуру революционного типа, город, в котором не было бы перекрестков, но были бы центры, соответствующие всем жизненным функциям, то есть такой город, который, будучи на самом деле своего рода идеальным механизмом, способствовал бы преодолению чисто инструментального мышления, предоставляя человеку возможность впервые обрести здесь истинную свободу. Кроме того, символически подобная архитектура должна выйти за пределы самой себя. К примеру, план города, напоминающий самолет, символизирует отправление в будущее, а разделенные полушария зданий парламента – независимость обеих палат, образующих при этом единое целое. Наконец, президентский дворец – Дворец Авроры (Palácio da Alvorada) – символизирует рассвет нового дня. В самом деле, когда за стеклянными стенами дворца восходит огромное солнце, его словно охватывает пламя, и метафора обретает зримое воплощение. Наконец, согласно данному проекту люди должны быть объединены в небольшие органические сообщества с соблюдением своего рода «динамической иерархии». Группы эти предполагаются разноуровневыми, но обязаны предоставлять возможность полноценного развития каждой отдельной личности.

То, что два этих проекта противоречат друг другу, совершенно очевидно: целью первого является создание «Великой Бразилии», целью же второго – создание «нового человека». Но Великая Бразилия суть идеал человека прошлого. И город отражает это противоречие.

Но, возможно, именно поэтому переживание Бразилии настолько не сопоставимо ни с чем по своей силе. В нем не только находит выражение созидательная сила, на которую способна воля человека, не только неординарный полет фантазии. Этот город одновременно демонстрирует и принципиальные границы возможностей человека – может быть, даже более явственно, чем полеты на Луну. Границы, которые сегодня устанавливаются преимущественно не внешним миром, а нашими внутренними противоречиями. В Бразилии они становятся заметны.

Набросок сродни сети, которую наш разум набрасывает на обстоятельства с целью изменить их. Нити, из которых сплетена такая сеть – это правила, согласно которым планируется изменить обстоятельства, а сам набросок сосредоточен в ее узлах. Набросок диктует, что и как должно быть; это повелительная форма. Обстоятельства демонстрируют, что и как существует; это – изъявительная форма. По мере воплощения проекта эти две формы сливаются, объединяя то, что есть, и то, что должно быть, действительность и ценность. При реализации проектов ценности воплощаются в действительность, а действительность подвергается оценке. Посредством набросков разум будто бы внедряет ценностные представления в окружающую действительность.

Анализ всего созданного человеческим трудом выявляет заложенный в основе проект, поскольку лишь благодаря проекту создаваемое обретает структуру. В самом деле: анализ некоего труда прежде всего стремится обнаружить ту самую изначальную планировку – и только потом сопоставляет набросок с результатом, дабы определить степень воплощения замысла в действительность.

Но время от времени происходит так, что анализ показывает: в основе труда лежат несколько накладывающихся друг на друга проектов. Одно и то же обстоятельство в стремлении придать ему значение оказалось поймано двумя и более сетями. В таком случае становится неясно, по каким критериям следует оценивать этот труд. Еще больше сомнений вызывает ситуация, когда ценностные представления, лежащие в основе наслаивающихся набросков, частично противоречат друг другу и итоговый труд представляет собой результат соперничества между различными проектами. Примером труда, способного озадачить критика, может служить город Бразилиа.

Мне удалось установить, что любой, даже самый поверхностный анализ этого города выявляет как минимум два проекта его создания, и поэтому я ограничусь именно рассмотрением этих двух набросков. Затем мне хотелось бы описать нынешнее состояние, в котором пребывает данный труд, чтобы в конце концов прийти к тому, что именно в нем озадачивает критика.

Первый проект я назову «геополитическим». Его содержание в следующем: задачей является возведение города, с точки зрения географии расположенного в самой середине государства Бразилия и являющегося связующим звеном между севером и югом, плацдармом к покорению запада, центром управления, катализатором осознания нацией своей индивидуальности. Это проект, в котором видны систола и диастола нового сердца, которое должно забиться в центре страны. Благодаря систолическому давлению в него с северо-востока стянутся невостребованные доселе человеческие ресурсы, нуждающиеся в экономической и культурной интеграции, равно как и потекут первопроходцы с юга в стремлении освоить гигантские территории в глубине страны. Диастолическое давление разгонит во все стороны артерии, превращая страну в эффективно работающее органическое единство. Таким образом, речь идет не просто о строительстве города, но о проекте, направленном на присвоение определенной ценности государству размером с континент.

Вторая концепция, которую я назову «социально-антропологической», заключается в следующем: задачей является возведение на нетронутой, изолированной территории такого города, который в будущем мог бы служить образцом создания грамотно устроенной, красиво выглядящей среды для жизни общества, модели организации новой формы совместного бытия, стимулирующей появление «нового человека». Это проект, уподобленный революции в пейзажной живописи, в котором читается смелое архитектурное решение, невиданный доселе уровень организации коммерческих, административных, культурных и развлекательных центров, авангардные тенденции в формировании культуры быта и уникальное представление об экономической, социальной и культурной стратификации общества. Целью данного проекта является создание человека будущего, который с помощью современных технологий сможет вести полноценную, продуктивную, протекающую в едином русле жизнь.

Оба этих завораживающих замысла отличает поистине героический масштаб. Первый подкупает заключенным в нем грандиозным видением мощного государства, второй – раскрывающимся в нем образом «Государства» платоновского, Града Господня, земного Иерусалима, в котором было бы заложено решение всех проблем человечества на конец XX века. И тот и другой план весьма сомнительны. Несомненен лишь их героический размах. И всё же они отчасти противоречат друг другу. Первый проект совершенно однозначно традиционный, а его ценность измеряется по системе, актуальной для века уходящего и предшествовавших ему эпох. Второй же проект, вне всякого сомнения, визионерский, а значит, зиждется на новых ценностях (или по крайней мере на мнящих себя таковыми). Наложение друг на друга этих проектов и привело к достижению того выдающегося, но противоречивого результата, что мы имеем возможность наблюдать.

Бразилиа возвышается над бесконечным иссушенным, серым, монотонным и негостеприимным плоскогорьем, поросшим кривыми, сгорбленными кустарниками, на фоне пустынного ландшафта, под беспощадными лучами палящего солнца, напоминая город на Луне, населенный сообществом подопытных кроликов. В центре помещен довлеющий над окружающим пространством символ, по своей монументальности едва ли не превосходящий египетские пирамиды – Площадь Трех властей. Однако она не символизирует собой ни величие Бога, ни величие человеческого духа, но представления о грамотном управлении государством, сложившиеся в XVIII столетии. По направлению от площади к вокзалу – этому храму современности – пролегает триумфальный путь (так называемая Монументальная ось). Пророческий взгляд предвосхищает, что по этому пути устремятся взбудораженные люди XXII столетия – или какие-нибудь гигантские золотые муравьи, прилетевшие с Марса. Но пока что эта улица точно так же пустынна, и ее лишь окаймляют пафосные здания министерств, замкнутые в пространстве никогда не пересекающихся асфальтированных дорог, вызывающих, несмотря на асфальтовое покрытие, ассоциации с островом Крит. Крит, Египет и Вавилон – но совершенно точно не Эллада – задают лейтмотив, на основании которого складывается атмосфера колоссального величия, отсылающая к эпохе Античности. Бразилиа, ориентируясь на сверхчеловеческий, даже трансчеловеческий размах, преодолевает древнегреческий принцип «anthropos metron panton» – «человек есть мера всех вещей». Подобное преодоление греки называли «hybris»; да и в Библии, как известно, тоже содержится подробный экскурс в строительство Вавилонской башни.

Расположенная посреди будущего развлекательного центра гостиница «Националь» представляет собой оазис, в котором благодаря низким потолкам и высоким стенам можно позабыть о символической монументальности и ужасно тоскливой серости снаружи. Это мир в миниатюре, своего рода корабль из «Космической Одиссеи», где вдоль кромки голубого бассейна выстроены столы с закусками, где потчуют всех, от американской старой девы со значком «Исследователь Амазонки» до дипломатов и политиков, и поят кока-колой детей, которых везут на экскурсию в Гояну или Белу-Оризонти.

С противоположной стороны город простирается на восток; эта его часть может быть подразделена на два совершенно разных поселения. Границей первого, состоящего из теснящихся стена к стене домишек, образующих простой геометрический узор, является традиционной планировки проспект (W3). Второй же состоит из жилых комплексов, во внутренних дворах которых помещаются школы, магазины и развлекательные центры. В обоих поселениях адреса представляют собой комбинации из цифр и букв, напоминающие современный компьютерный код. Посвященные знают, что этот тайный язык несет в себе не только сведения о месте проживания, но и о финансовом статусе жителя и приблизительной дате его прибытия в Бразилиа. В принципе можно представить, что дети, рожденные в этом «дивном новом мире», уже помечены такими же номерами, может быть, они даже проступают у них на груди вследствие генетической мутации. К счастью, время от времени префектура изменяет адресацию, так что найти здесь нужный дом в принципе крайне затруднительно. Альфа-, бета- и гамма-жители города, по всей видимости, расселены в иерархически систематизированных районах, что для них весьма комфортно. Несмотря на это, густонаселенность столицы, прямо противоположная необъятным просторам, практически исключает какое бы то ни было социальное отчуждение. Бразилиа производит общее впечатление довольно приятного, хоть и слегка деградировавшего муравейника, и этим напоминает кварталы Нью-Йорка или Москвы, а качество жизни в ней как раз приблизительно соответствует среднему арифметическому между этими двумя столицами мировых держав. Внешние границы означенных поселений отделяют их от раскинувшейся вокруг величественной равнины, у которой они мало-помалу отвоевывают новые территории.

Искусственное озеро, напоминающее голубую поверхность зеркала – островок воды в море земли, – составляет резкий контраст к пыльной серости плоскогорья. В этом пространстве, лишенном точки отсчета и какого-либо человеческого измерения, оно то кажется чересчур большим, то, наоборот, похоже на маленькую каплю. На определенном расстоянии от города (близком ли? далеком ли?) неожиданно возник другой, незапланированный город, при этом также вытекающий из обозначенных двух проектов. Это город Дикого Запада – человеческий, грязный, нищий и полный жизни. Одним словом, отдохновение для глаза любого посетителя и для души любого искателя приключений.

Вот как выглядит Бразилиа: город не скрывает, что он не завершен, однако можно быть уверенным, что от будущего завершения этого проекта не стоит ожидать чего-то инновационного и неожиданного. Увиденное может должно дополняться услышанным, то есть высказываниями жителей. В нашем скромном сочинении мы можем позволить себе не уделять им внимания, поскольку они бы только затруднили достижение вышеописанных задач критики. Критик и без того уже чувствует себя достаточно неуверенно. Но сложить с себя свои полномочия он не в силах: перед лицом труда подобного масштаба каждый из нас превращается в критика.

Первоочередной задачей критика является познание труда, непредвзятое восприятие заложенной в его основе проекта. Было бы неразумно утверждать, что Леонардо при создании своих произведений следовало бы придерживаться концепции Джотто. Точно так же было бы неправильным полагать, будто вместо того, чтобы воплощать в жизнь геополитический проект Бразилиа, следовало бы отдать предпочтение другому или вовсе считать, что тот же проект мог бы быть воплощен в другое время и в другом месте. Или же полагать, что социально-антропологический проект города по той или иной причине неверен или непривлекателен, или считать, что невозможно запланировать ход развития общества и что оно должно развиваться органически. Необходимо покончить с подобного рода критикой и признать труд таким, какой он есть.

Но стоит только распознать проектную структуру, как задачей критики становится сопоставление изначального наброска с воплощенным в действительность трудом. В какой степени можно назвать удачной его реализацию, в чем создатели отошли от положенной в основу концепции? Критик не видит возможности дать ответ на эти вопросы, ибо возникновение «незапланированного» города доказывает, что по мере того, как осуществлялась геополитическая стратегия, создатели пропорционально отдалялись от реализации социально-антропологической. В городе Дикого Запада обретает воплощение истинная суть проекта. И наоборот: по мере того как реализовывалась социально-антропологическая стратегия, создатели пропорционально отдалялись от осуществления геополитического проекта, о чем свидетельствует монументальность и роскошь общественных зданий. Присущий им футуристический космополитизм и заложенный в них образ экономического процветания создают ложное впечатление того, что здесь собирались создать столицу развивающегося, расширяющегося государства. Может быть, в далеком будущем удастся свести воедино оба проекта. Но возможность подобного синтеза не была заложена ни в одном из исходных набросков. Если он и случится, то произойдет сам по себе. Habent fata libelli – и точно так же, как книги, общества тоже имеют свою судьбу, даже если она практически непредсказуема.

Любой план призван внести упорядоченность. Но наслоение различных планов вносит в порядок хаос, а перед лицом хаоса критика беспомощна. В подобном случае лучше всего, наверное, было бы воздержаться от какого-либо суждения. Но последствия появления столь масштабного труда настолько ощутимы, что не придерживаться никакой позиции было бы лицемерием. Можно быть либо за, либо против. И делая выбор, мы были бы вынуждены основываться на чисто субъективных критериях – к примеру, на таких, как «Я бы с удовольствием пожил в Бразилиа» или «Лучше умереть, чем жить в таком месте». Но подобного рода мнения не имеют ничего общего с критикой в строгом смысле слова.

Как и любой другой плод труда человека, Бразилиа не в последнюю очередь представляет собой и произведение искусства. Возможно, крупнейшее из созданных на данный момент в Бразилии. И оно должно подвергаться критике. Целью настоящего сочинения было показать, насколько это может быть трудно.

Еще недавно наш мир состоял из вещей: из домов и мебели, механизмов и транспортных средств, одежды и белья, книг и картин, консервных банок и сигарет. В нашем окружении еще существовали люди, но наука, по большому счету, также превратила их в объекты: как и прочие вещи, они теперь поддаются исчислению, прогнозам и манипуляциям. Короче говоря, окружающая среда была условием нашего существования. Ориентироваться в ней значило уметь отличать естественное от искусственного. Задача непростая. Является ли плющ, вьющийся по моей стене, естественным, потому как он растет и относится к области ботаники, т. е. естественной науки? Или же он является искусственным, поскольку посадил его мой садовник, руководствуясь эстетическими принципами? А мой дом – он искусственный, потому что создавать и строить дома – это искусство, или для человека является естественным строить для жизни дома, как для птиц является естественным строить гнезда? Имеет ли вообще сейчас смысл различать природу и культуру ради того, чтобы ориентироваться в вещественной среде? Не стоит ли обратиться к иным «онтологическим» критериям? К примеру, различать движимое и недвижимое, иммобильное имущество и мебель? Но и здесь есть свои сложности. Государство, как может показаться, неподвижно, и тем не менее Польша сместилась в сторону Запада. Кровать, как может показаться, вещь движимая, однако моя кровать сместилась меньше, чем Польша. Любая каталогизация вещественной среды, по каким бы критериям она ни осуществлялась – живое-неживое, мое-твое, полезное-бесполезное, близкое-далекое, – будет неполной и не до конца точной. Разобраться в вещах всё же достаточно сложно.

И всё же, если взглянуть назад, жить в окружении вещей было довольно комфортно. Были, конечно, некоторые – говоря высоким языком – онтологические сложности, но было приблизительно понятно, что надо делать, чтобы жить. «Жить» означает двигаться в сторону смерти. На этом пути можно столкнуться с некими вещами, преграждающими путь. Подобные вещи, называемые проблемами, следовательно, требуется устранить. «Жить» в те времена означало решать проблемы – для того чтобы была возможность умереть. Способов решать проблемы было несколько: либо противящиеся вещи превращали в удобопереносимые – такой процесс назывался производством, – либо перешагивая через них, что именовалось прогрессом, пока в конце концов человек не сталкивался с проблемными вещами, которые нельзя было ни преобразить, ни преодолеть. Они именовались предельными вещами [22], конечными судьбами мира и человека, и при встрече с ними человек умирал. В этом заключалась вся парадоксальность жизни среди вещей: люди пребывали в уверенности, что им необходимо решать проблемы, чтобы освободить себе путь к смерти, или, как считалось, «освободиться от обстоятельств», однако умирали они именно от встречи с неразрешимыми проблемами. Звучит не очень обнадеживающе, но в общем и целом успокаивающе. Всегда ясно, чего в жизни следует придерживаться, а именно – вещей.

Увы, но и здесь произошли изменения. Сегодня со всех сторон в нашу среду вторгаются не-вещи, вытесняя вещественное. Такого рода не-вещи мы называем информацией. «Что за ерунда?» – готовы сказать вы. Информация существовала всегда, и если следовать самой форме слова «ин-формация», то речь идет о «формах в» вещах. В каждой вещи содержится информация – в книгах и картинах, консервных банках и сигаретах. Нужно лишь считать ее, «декодировать» вещи, чтобы извлечь информацию на свет божий. Так было всегда, в этом нет ничего нового.

Подобное возражение абсолютно необоснованно. Информация, вторгающаяся сейчас в нашу среду обитания и вытесняющая из нее вещи, имеет природу, принципиально отличную от всей предшествующей информации: она невещественна. Электронные изображения на экранах телевизоров, хранящиеся в компьютерах данные, кинопленки и микрофильмы, программы и голограммы настолько «мягки» (т. е. представляют собой софт – программное обеспечение), что любая попытка объять их обречена на неудачу. Эти не-вещи в прямом смысле слова «непостижимы», необъятны по смыслу. Их можно только расшифровать, но не постичь – несмотря на то что кажется, будто они, как и прежняя информация, заключены в вещественные носители – катодовые трубки, целлулоид, чипы, лазерные лучи. Это хоть и верно с «онтологической» точки зрения, но является «экзистенциальной» иллюзией. Материальная основа информации нового типа с экзистенциальных позиций незначима. Свидетельством этому выступает тот факт, что аппаратное обеспечение – хардвер – всё дешевеет, а программное обеспечение – софт – всё дорожает. Остатки вещественности, всё еще сохраняющиеся в этих не-вещах, можно не принимать во внимание при рассмотрении новой среды обитания. Среда становится всё мягче, туманнее, призрачнее, и тот, кто желает научиться в ней ориентироваться, должен исходить из ее спектрального характера.

Однако даже осознание нового характера среды не является необходимым условием. Мы все проникнуты ею. Наш экзистенциальный интерес очевидно смещается от вещей в сторону информации. Мы всё менее заинтересованы в обладании вещами и всё более – в потреблении информации. Не в том, чтобы приобрести еще одно платье, еще один предмет мебели, а в том, чтобы приобрести поездку, лучшее образование для наших детей, еще одно музыкальное событие в том месте, где мы живем. Вещи начинают смещаться на периферию нашей сферы интересов. Одновременно с этим всё бо́льшая часть общества занята производством информации, «сервисов», управлением и программированием и всё меньшая – производством вещей. Пролетарии – производители вещей – становятся меньшинством, а функционеры и аппаратчики – производители не-вещей – составляют большинство. Вещественная буржуазная мораль – производство, хранение и использование вещей – уступает место новой морали. Жизнь в среде, приобретающей невещественный характер, обретает иной окрас.

Может показаться, что при описании подобных изменений мы не учитываем поток ненужных вещей, сопровождающих внедрение не-вещей в нашу жизнь. Но и это не так. Наличие ненужных вещей свидетельствует о деградации вещи. Происходит вот что: мы информируем автоматы для того, чтобы они обеспечивали массовое, наиболее дешевое производство подобных ненужных вещей, а они годны лишь на то, чтобы их выбросить: в жизни нельзя придерживаться всех этих авторучек, зажигалок, бритв, пластиковых бутылок – они не есть настоящие вещи. И по мере того как мы учимся всё лучше информировать автоматы, все вещи превращаются в ненужные – в том числе и дома, и картины. Все вещи обесценятся, а вся ценность сместится в сторону информации. «Переоценка всех ценностей» – вот, в том числе, и суть нового империализма: над человечеством обретает власть та группа людей, которая будет владеть информацией касательно сооружения атомных станций и ядерного оружия, транспортных средств и летательных аппаратов, проведения операций с генами, создания аппаратов управления. И означенная группа продает эту информацию подвластному человечеству по самой высокой цене.

То, что происходит на наших глазах – то, что вещи смещаются на периферию нашей сферы интересов, а внимание приковывается к информации, – не имеет аналогов в истории. Поэтому возникает дискомфорт. Мы должны ориентироваться в этой среде, хотим в ней ориентироваться, стремимся обнаружить какие-то параллели, несмотря на беспрецедентность. Иначе как еще мы можем представить себе, что нам придется жить в подобного рода невещественном окружении? Что это будет за человек, который вместо того, чтобы взаимодействовать с вещами, будет взаимодействовать с информацией, символами, кодами, системами, моделями? Но одну параллель всё же можно провести, а именно – с первой промышленной революцией. В тот момент интерес сместился от живой природы, лошадей и коров, крестьян и ремесленников к вещам, к машинам и продуктам машинного производства, рабочим массам и капиталу, и так сформировался «современный» мир, в котором мы и жили до недавних пор. В то время можно было со всей справедливостью утверждать, что крестьянин 1750 года нашей эры имел больше общего с крестьянином 1750 года до нашей эры, чем с собственным потомком – пролетарием 1780 года нашей эры, и сегодня происходит нечто подобное. У нас больше общего с рабочими и гражданами времен Французской революции, нежели с нашими собственными детьми, играющими с электронными гаджетами. Проведя такую параллель, мы не станем чувствовать себя комфортнее в ходе нынешнего переворота, однако это поможет нам овладеть ситуацией.

Мы сможем осознать, что наша попытка придерживаться в жизни определенных вещей не является, как мы склонны думать, единственным разумным способом существования, но поймем, что эта наша «объективность» развилась совсем недавно. Мы поймем, что можно жить и по-другому – возможно, даже и лучше. Да и вообще, «современная» жизнь, жизнь в окружении вещей, вовсе не настолько прекрасна, как казалось нашим отцам. У многих неевропейских обществ третьего мира есть свои веские причины отказываться от подобного существования. И если наши дети тоже решат от него отказаться, не стоит отчаиваться. Наоборот, следует попытаться представить себе эту новую жизнь в окружении не-вещей.

Признаем честно, что и это будет весьма непростой задачей. Этот новый человек, зарождающийся вокруг нас и внутри нас самих, в реальности попросту безрукий. Он уже не знает, как поступить с вещами, и потому уже нельзя будет сказать, что он совершает поступки. Исчезнут понятия практики, работы. Единственное, что останется такому человеку от рук – это кончики пальцев, которыми он будет нажимать на кнопки, чтобы вести игру с символами. И потому это уже более не человек действующий, а человек играющий – не homo faber, а homo ludens. Для него жизнь – уже не трагедия, а спектакль. В ней нет больше действия, одни только сенсации. Новый человек не желает действовать и обладать – он желает переживать. Он желает обретать опыт, познавать и прежде всего наслаждаться. Поскольку он не заинтересован в вещах, у него не может быть и проблем. Вместо них у него есть программы. Но и он при этом тоже человек: он смертен и знает об этом. Если мы умрем от таких вещей, как неразрешимые проблемы, то он – от таких не-вещей, как неработающие программы. Если так думать, нам будет легче его понять. Вторжение не-вещей в нашу среду – это радикальный переворот, не затрагивающий, однако, основной модус бытия, бытия-к-смерти: вне зависимости от того, рассматриваем ли мы сегодня смерть как «предельную вещь» или как не-вещь.

С тех пор как человек стал человеком, он рукотворно видоизменяет свою окружающую среду. Человеческое бытование в среде определяет рука с четырьмя вытянутыми пальцами и оттопыренным большим. Эта свойственная человеческому организму конечность постигает вещи, и мир постигается рукой как мир вещественный. И не просто постигается: рука приближает эти вещи для более пристального рассмотрения и переформировывает. Таким образом, рука сообщает постигнутым ею вещам информацию, и вокруг человека складываются два мира: мир «природы», наличных, предполагаемых к познанию вещей, и мир «культуры» – подручных, информированных вещей. Еще не так давно считалось, что история человечества – это процесс, благодаря которому рука человека осуществляет прогрессивное преобразование природы в культуру. Сегодня следует отказаться от этой «веры в прогресс». На самом деле становится всё очевиднее, что рука вовсе не оставляет вещи, которым сообщила информацию, в покое, но продолжает трепать их, покуда эта информация не изнашивается. Рука потребляет культуру и превращает ее в отбросы. Таким образом, существуют не два, а три окружающих человека мира: мир природы, мир культуры и мир отбросов. Мусор становится всё интереснее: его изучением занимаются целые отрасли науки, такие как экология, археология, этимология, психоанализ. Выясняется, что отбросы возвращаются обратно в природную среду. Следовательно, история человечества – это не вектор перехода от природы к культуре, а круг, в котором природа переходит в культуру, культура – в отбросы, а отбросы – в природу, и так далее. Порочный круг.

Чтобы вырваться из этого круга, необходимо располагать неперерабатываемой, «незабываемой» информацией – такой, истрепать которую рука была бы не в состоянии. Но рука стремится потрепать абсолютно все вещи в попытке всё постичь. Таким образом, неперерабатываемая информация не может заключаться в вещах. Должна быть создана невещественная культура. Если бы нам это удалось, то не было бы больше забвения, и история человечества действительно стала бы представлять собой линейное движение прогресса, всё больше разрастающуюся память. В настоящий момент мы являемся свидетелями попыток произвести подобного рода невещественную культуру, всевозрастающую память. Примером тому может служить память компьютерная.

Компьютерная память – это не-вещь. Точно такие же не-вещи представляют собой электронные изображения и голограммы. Всё это – чистой воды не-вещи, поскольку рука не может их постичь. Это не-вещи, поскольку они представляют собой неперерабатываемую информацию. Эти не-вещи по-прежнему связаны с такими вещами, как силиконовые чипы, катодные трубки или лазерные лучи, но это преходяще. «Игра в бисер» Гессе и подобные ей футурологические произведения позволяют по крайней мере представить, что может произойти освобождение не-вещей от вещей, софта от хардвера. Впрочем, нам вовсе не обязательно пускаться в футурологические измышления: уже сегодня мы изо дня в день ощущаем возрастающую невещественность, «мягкость» культуры. Окружающие нас вещи уменьшаются, происходит «миниатюризация»; они становятся всё дешевле, в то время как окружающие нас не-вещи всё разрастаются, и происходит «информатизация». Эти не-вещи одновременно неуловимы и вечны. Их нет, и в то же время они есть; они незабываемы.

В подобных условиях руки не нужны, им нечего постигать и нечего создавать. Поскольку эта ситуация непостижима, непостижимо и то, как с ней поступать. Поступок, действие, как и совершающий его действующий и созидающий инструмент – рука, становятся излишни. Всё, что можно еще постичь и создать, автоматически обеспечивается не-вещами, программами – «искусственным интеллектом» и робототехникой. В таком положении человек освобождается от понятийной и созидательной работы, становится безработным. Безработица на сегодня – не конъюнктурное явление, а показатель избыточности работы в ситуации невещественности.

Руки, ставшие избыточными, могут атрофироваться. Но не кончики пальцев. Напротив: они входят в число наиболее важных органов. В ситуации невещественности необходимо производить невещественную информацию и получать от нее удовольствие. Производство информации – это перестановочная игра с символами. Удовольствие от информации – это рассматривание символов. В ситуации невещественности требуется играть символами и рассматривать их же. Программировать и получать удовольствие от программ. А чтобы вести игру символами, чтобы программировать, необходимо нажимать на кнопки. То же самое требуется и для того, чтобы рассматривать символы, наслаждаться программами. Кнопки – это устройства, преобразующие символы и делающие их видимыми (см., к примеру, пианино и пишущую машинку). Чтобы нажимать на кнопки, нам требуются кончики пальцев. Они и будут обеспечивать бытие человека в невещественном будущем.

Отсюда вопрос: что происходит с экзистенциальной точки зрения, когда я нажимаю на кнопку – кнопку печатной машинки, клавишу пианино, кнопку на телевизоре или телефоне? Когда президент Соединенных Штатов нажимает на красную кнопку или фотограф – на кнопку спуска? Я выбираю кнопку, принимаю решение в пользу именно этого выбора. В пользу определенной буквы, ноты, телепрограммы, номера абонента. Президент делает выбор в пользу войны, а фотограф выбирает кадр. Кончики пальцев – это органы, в которых локализован выбор, заключается принятие решения. Человек освободился от труда, чтобы обрести возможность выбирать и принимать решения. Ситуация безработицы и невещественности обеспечивает ему свободу выбора и принятия решений.

Но и эта ситуация свободы на кончиках пальцев отсутствующих рук не доставляет нам особого комфорта. Если я прижимаю к виску револьвер и спускаю курок, я добровольно выбираю смерть. По всей видимости, это – высшая степень свободы: посредством нажатия на курок я могу освободиться от любого рода принуждения. Но в действительности посредством этого нажатия я стимулирую процесс, заранее запрограммированный в устройстве револьвера. Я не принимаю «свободное» решение, а делаю выбор в пределах программы револьвера – точно так же, как делаю выбор в пределах программы пишущей машинки, пианино, телевизора, телефона, фотоаппарата или американской военной программы. Свобода выбора, заключенная в кончиках пальцев, оказывается запрограммированной свободой, позволяющей делать выбор из предписанного числа возможностей. Я делаю свой выбор согласно этому предписанию.

Таким образом, создается впечатление, что в невещественном будущем общество разделится на два класса: класс программистов и класс программируемых – тех, кто создает программы, и тех, кто действует сообразно созданным программам. На класс игроков и класс марионеток. И это еще был бы чересчур оптимистичный взгляд на будущее. Ведь то, что делают программисты, нажимая на кнопки, играя символами и производя информацию, суть то же самое движение кончиков пальцев, которое совершают и запрограммированные люди. Программисты также делают выбор в рамках программы – можно назвать ее «метапрограммой». А игроки метапрограммы, в свою очередь, нажимают на кнопки мета-метапрограммы. Эта рекурсия от мета- к мета-, от программистов к программистам, программирующим программистов, оказывается бесконечной. Так нет же: в невещественном будущем в обществе не будет классов, это будет общество программирующих программируемых. Вот в чем заключается свобода принятия решений, открывающаяся нам при освобождении от работы. Программный тоталитаризм.

Но надо сказать, такого рода тоталитаризм крайне удовлетворяет общество. Программы заметно совершенствуются. А это означает, что в них содержатся астрономические количества возможностей, из которых можно выбирать. Количества, превосходящие человеческую способность к выбору. И принимая решения, нажимая на кнопки, я никогда не достигну пределов программы. Кнопки, которыми я располагаю, столь многочисленны, что кончики моих пальцев никогда не смогут коснуться их всех. От этого у меня создается впечатление, что я делаю совершенно свободный выбор. Если наше общество когда-либо придет к программному тоталитаризму, члены общества так никогда и не смогут этого понять: он будет для них невидим. Видно его только в нынешнем зачаточном состоянии. Возможно, мы – последнее поколение, которое способно понять, что нам грядет.

Мы способны понять это, поскольку у нас пока еще есть руки, с помощью которых нам дано постигать и действовать. И потому мы можем распознать в надвигающемся программном тоталитаризме не-вещь, ибо для нас он непостижим. Но возможно, это наше непонимание свидетельствует о том, что наш разум уже перегнали? Разве представления о свободном от работы обществе, полагающем, что способно на свободный выбор – это не утопия, маячившая в сознании людей испокон веков? И может быть, мы приближаемся к концу времен? Чтобы ответить на этот вопрос, требуется более тщательно проанализировать понятие «программа» – основное понятие настоящего и будущего.

Наше жилище – это пещера, гора-прародительница. Какими бы высокими, функциональными, открытыми ни были наши жилища, они продолжают оставаться имитацией пещеры, и чем они уютнее, тем больше на нее похожи. Эта троглодитская черта нашего образа жизни подтверждается, с одной стороны, историей, и с другой стороны – глубинной психологией. Но является ли пещера в действительности первоначальным местом обитания людей? Ответ на этот вопрос будет зависеть от того, что мы понимаем под словом «начало». Пещерный человек – потомок обитателей гнезд. Пещера – это только шаг на пути из гнезда в сторону будущего человека. Происхождение человека представляет собой несколько иную картину, чем происхождение лошади. Предок лошади – эогиппус – на самом деле существовал, в то время как предка человека на самом деле не существовало. Ни гнездо (шатер), ни пещера (жилище) не являются естественными местами обитания человека. Ничто человеческое не естественно. То, что в нас естественно – то нечеловечно. И всё же: гнездо и пещера, хоть и оба имеют отношение к человеку, представляют собой противоположности.

В настоящем сочинении мы задаемся вопросом о диалектических отношениях между пещерой и гнездом, рекой и степью, крестьянином и пастухом, шатром и домом. А именно – вопросом о ковре. Для культуры шатров ковер является тем же, чем для культуры домов является архитектура. Но, вырвавшись из шатра и перелетев степь, ковер через окно влетел в нашу квартиру, и теперь наши полы стали подкладкой для ковров, а ковры – просто предлогом.

Первые известные нам ковры появились в Египте в XVI веке до н. э. как дополнение, привнесенное азиатской степью в мир величественной речной архитектуры. Царство ковров простирается вдоль берегов великих рек Индии и Китая, куда их завезли из Монголии Чингиз-хан и Хубилай. Великую персидскую империю Тимуридов мы можем рассматривать как синтез Междуречья, центральноазиатской степи и Памира – синтез, не удостоившийся должного внимания со стороны нашей исторической философии. Мы не будем касаться здесь великолепия перуанских ковров, поскольку они, как и всё, что относится к доколумбовому периоду, лишь внесет путаницу в привычные нам категории.

Ковроткачество готов – это далекое предчувствие песчаной бури, налетающей из русских степей и пустыни Сахары и грозящей бросить свою тень на замки феодалов. Гобелены XVIII века – посланцы Персии и Китая, проникшие сквозь трещины ставших уже хрупкими западных дворцов. Теперь они – последние отзвуки шальных ветров тайги и тундры – тихо шепчутся на украшенных рокайлем стенах французского дворянства времен упадка. И если это действительно так, если все наши ковры представляют собой буйные ветра, проникнувшие сквозь щели в стенах, чтобы что-то нашептать нам на ухо, как тогда объяснить то возрождение ковра, которое мы наблюдаем на так называемых художественных выставках? Ведь если это так, то ковры – не просто посланцы, но провозвестники бури. Египетские ковры – не только свидетели синайских песчаных бурь, но и помнят еще Эхнатона. Готские ковры помнят не только сельджукских воинов, но и Симоне Мартини и даже Лютера. Гобелены – очевидцы не только событий Тридцатилетней войны, но и Французской революции и промышленного переворота. Свидетелями чего станут ковры сегодняшние? Какие они несут с собой ветра, тени каких бурь набрасывают они на наши стены, о каких возвещают волнениях?

Ответы на эти вопросы кроются в самих коврах. Это ткани, где уток закрывает собой нить основы и прячет ее. У ковра из шерсти качественного плетения благородные узлы шерстяной пряжи скрывают тот факт, что основа его сделана из самых обыкновенных нитей. Образ действия ковродела противопоставляется образу действий ткача. Наше платье – это результат работы поперечной нитью, не прикрывающей долевую, а наоборот, приподнимающей ее. Напротив, ковры – результат плетения, отрицающего свою собственную основу и прячущий ее. Такое рассмотрение техник плетения и ткачества служит для того, чтобы пролить свет на заговорщическую и даже обманную суть этой вещи. Ковроткачество – это процесс, в котором поверхность ополчилась против собственной опоры, основы. Именно поэтому при изготовлении ковра пользуются заранее подготовленными, в точности выверенными набросками, по которым совершенно ясно, что это лишь предлоги. Подготовленные для работы узоры, детально прорисованные на бумаге или любом другом легко выбрасываемом материале – это произведения искусства, не гнушающиеся тем, чтобы быть выброшенными. В ковроткачестве нет места ни одному спонтанному движению. Каждый узел продуман заранее. Сам процесс вязания узлов происходит не плавно, а рывками, при том что каждый рывок имеет свое место в прогностической мозаике. Так, к примеру, на основе могут быть завязаны сначала зеленые, вслед за ними – желтые, потом красные, затем – синие узлы, и в результате такой последовательности действий намеченная форма будет видна лишь по окончании всех этапов прерывистой работы. То, что ковры производят достаточно статичное впечатление – лишь иллюзия: ковер выполнен в рваной, будто бы даже алеаторической технике, опирающейся, в свою очередь, на статичный набросок.

Попытка вжиться в роль создателя ковров обречена на провал. Подобную работу современные психологи рекомендуют в качестве психотерапии, но рекомендация эта достаточно спорная. Кажется, что, работая над ковром, человек манипулирует шерстяными нитями и различными стилями ткачества, но всё это он осуществляет парадоксальным образом. Он вторгается в материю, следуя наброску, на который ориентируется, и стремится сделать так, чтобы казалось, будто не видно материи. Его цель – не признать результат своего труда, а спрятать его. Он создает видимость – а в этом понятии заложены не только красота, но и ложь. За счет красоты автор стремится скрыть истину. Его работа в том, чтобы противопоставить шопенгауэровскую концепцию мира как представления его же концепции мира как воли – проще говоря, повесить ковер на стену.

Анализируя подобным образом ковер, мы можем прийти к ответу на вопрос о том, откуда его к нам принесло и куда он нас несет. Это холодное веяние, прилетающее к нам из тех краев, где ставится под сомнение истина. А несет он нас в те края, где за красотой и видимостью скрывается тот факт, что истина была нами утрачена. Мы вешаем на стены ковры, чтобы загородить щели. Не самое плохое описание нынешней культурной ситуации.

Сказал Господь: «Дам народы в наследие Тебе и пределы земли во владение Тебе; Ты поразишь их жезлом железным; сокрушишь их, как сосуд горшечника». Мы же в нашем сочинении намереваемся истолковать это грозное пророчество. Ему можно найти интерпретацию, потому что оно заключает в себе множество смыслов. Однозначные высказывания истолковать нельзя, потому что их невозможно понять превратно. Наше же предложение взято из Библии, а Библия – это многозначный текст, дающий пищу богословам. Поэтому наш текст продолжает благородную традицию, но при этом вовсе не претендует на то, чтобы стать частью теологических диспутов.

Есть одна интерпретация, лежащая на поверхности: каждый из нас хотя бы раз в жизни разбивал горшок, но никому еще не доводилось сокрушать народы. Но для Господа народы – что для нас горшки, и Он грозит нам это продемонстрировать. Толкование, которое мы постараемся дать, будет основываться на совершенно иной точке зрения. В нем мы будем исходить из того, что для Бога горшки – не то же самое, что для кухарки. А именно, что в глазах Бога горшки представляются похожими на те формы, которые древние именовали «неизменными идеями». Из этого мы и собираемся исходить, стремясь привести данное высказывание в соответствие со временем, чтобы оно выглядело так: «Сокрушишь их вместе с их якобы вечными и неизменными идеями».

Мы будем рассматривать горшки как пустые формы, каковыми они и являются. Речь не идет о том, чтобы свести сложные материи до чего-то настолько простого, как горшок. Совсем наоборот: речь о том, чтобы рассматривать «чистую форму» феноменологически, и тогда она представляется нам как горшок. Иными словами: в нашей беседе не упрощается понимание формы, но усложняется понимание горшка. Горшок – это сосуд, инструмент, служащий для того, чтобы объять и удержать некую субстанцию. Это эпистемологический инструмент (инструмент теории познания). Приведем пример: я беру пустой горшок и подношу его под струю льющейся из крана воды. Таким образом я придаю горшку содержание, а воде – форму, и информированная горшком вода постигается в горшке вместо того, чтобы продолжать аморфно течь дальше. Это банальный факт, но никакая теория познания и ни одна теория информации ему пока еще не воздала должное.

Вот примеры некоторых сопряженных с этим сложностей: как известно, де Голль имел «определенную идею Франции», хоть он, к сожалению, и оставил открытым вопрос о том, что же это была за идея. Можем ли мы сказать, что генерал зашел в лавку горшечника и так долго перебирал горшки, пока не нашел тот, в который мог бы влить Францию? Или же он купил некий очень красивый горшок и затем попробовал осторожно наполнить его Францией? Или, может быть, он сам слепил горшок и подставил его под струю французской водопроводной воды, чтобы так объять Францию?

Эти вопросы внушают нам беспокойство, поскольку касаются не только генерала де Голля, но и всего величественного комплекса естественных наук. Что я делаю, когда пытаюсь представить законы природы в виде математической формулы (формулирую «определенную идею» природных явлений)? Перебираю ли я имеющиеся алгоритмы до тех пор, пока не найду тот, который мог бы вобрать в себя данное явление? Или же я выбираю наиболее симпатичный, элегантный алгоритм (к примеру, уравнение Эйнштейна) и затем пытаюсь осторожно вместить в него явления? Или же я сам компоную уравнение и отправляюсь на поиски явлений, которые оно бы описывало? Весь тот громадный хрустальный замок, построенный на алгоритмах и теориях, что мы зовем наукой, стоит на столпах, созданных из ответов на подобные вопросы. И столпы эти неустойчивы. Тем самым слова Господа, в которых он грозит сокрушить нас, как сосуды горшечника, обретают новый смысл.

Может быть, нам может помочь более пристальное рассмотрение процесса создания горшков? Горшок – это пусто́та: определение в достаточной степени негативное. Пустота возникает, когда из некой наполненности что-то вычитается, изымается, абстрагируется. Например, с помощью лопаты. Яма – точно такая же пустота. Тем же способом можно изготавливать и горшки: вычерпывая, к примеру, пальцем глину из скатанного шара. Но можно предположить, что гончарное дело возникло совершенно иначе. Вероятно, сначала человек так переплетал пальцы рук, что возникала пустота, которую можно было наполнить питьевой водой. Затем вместо пальцев начали переплетать прутья, и так возникли корзины (и вообще какие-либо плетеные изделия, в том числе ткань). Но поскольку корзины не в состоянии удерживать влагу, изнутри их стали обмазывать глиной. В конце концов люди пришли к тому, что эти водонепроницаемые корзины можно обжигать (или же это вышло случайно – а нам известно, что случай и намерение взаимозависимы), и так были созданы первые прекрасные горшки с черным геометрическим узором на красном фоне – следами сгоревших веток.

Экскурс в технику горшечного дела не то чтобы оказался нам особенно полезным. Согласно ему, пустые горшки, или чистые идеи, могут быть как абстракциями (изъятиями), так и созданными собственными руками хитросплетениями. Для формально мыслящего человека (к примеру, математика) от этого не становится яснее, в каком процессе он, собственно, участвует – в сплетении ли форм, позволяющих объять явления, в абстрагировании ли форм из явлений или даже в игре пустыми формами (пускании мыльных пузырей). Но всё же при этом становится ясно одно: пустые горшки, будь они сплетены или выскоблены, невозможно сокрушить. В них попросту нечего сокрушать. Взять, к примеру, пустой горшок под названием «1+1= 2»: неважно, является ли он хитросплетением, объемлющим исчисляемое, или абстракцией из уже исчисленного, – он существует вне времени и пространства. Здесь не имеет никакого смысла задаваться вопросом, будет ли один плюс один равняться двум в четыре часа пополудни в Семипалатинске. Примерно так и должны выглядеть горшки в глазах Господа. И при этом Он всё равно должен хотеть их сокрушить?

Если смотреть на мир с подобной точки зрения – с точки зрения горшечника, – то сквозь всякое явление, за всяким явлением видятся те самые горшки, которые объемлют и информируют эти явления: за яблоком – шар, за стволом дерева – цилиндр, за женскими формами – различные геометрические, а с недавних пор еще и за такими, казалось бы, бесформенными и хаотичными явлениями, как облака и горные массивы – так называемые фрактальные формы. Этот взгляд горшечника, схожее с рентгеном видение, для которого явления – не более чем ускользающие тени, за которыми сокрыты вечные формы, носит название теоретического видения. И сегодня благодаря ему сформировалась новая техника – электронная керамика. Существуют аппараты, проецирующие на экраны компьютеров созданные из алгоритмов пустые, но при этом цветные формы – так называемые синтетические образы. Тот, кто видит подобные изображения – тот видит перед собой те самые несокрушимые пустые горшки, скрывающиеся за явлениями.

Когда Пифагор мог узреть за музыкальной октавой и треугольником одну и ту же пустую форму, его видение было мистическим. Когда Платон мог узреть за явлениями вечные формы красоты и добра и тем самым спасти их от забвения, его видение было озарением. И даже Галилей, узревший за бесформенным движением тяжелых тел простую формулу свободного падения, и те, кто смог увидеть в хаотичном скоплении веществ относительно простые химические формулы, еще верили в то, что отчасти их взору предстал сокрытый за явлениями Господень план по устройству мира. Но что же до тех, кто сидит перед экранами компьютеров, играючи проецирует на них пустые формы и ждет, пока другие наполнят их содержанием? Как обстоит дело с теми, кто проектирует так называемые виртуальные пространства, чтобы на их основе создать альтернативные миры? Их Господь сокрушит вместе с их якобы вечными и неизменными идеями.

Предлагаемая нами интерпретация пророчества заключается в следующем: «Сокрушишь те народы компьютерных людей, этаких горшкоделов, вместе с их пустыми сосудами». Звучит не очень-то по-библейски, но зато устрашающе, и потому оно должно тихонько сопровождать проведение любого симпозиума, посвященного таким вещам, как «цифровое представление изображений», «киберпространство» или «синтетическая симуляция и голография». В подобным образом истолкованном пророчестве речь, как и в настоящем сочинении, идет о пустоте. Пустые горшки – это полые сосуды. Вечные идеи – это чистые, полые мысли. Математические формулы – чистые, полые пропорции. Чистейшая из всех идей, высочайшая из всех форм – это божество. Поскольку чистые идеи абсолютно пусты, они несокрушимы и вечны. Господь вечен. Именно к этому начинают приходить формалистские горшечники – компьютерщики. Проектируя пустые формы, которые затем наполняют возможностями, таким образом создавая альтернативные миры, они уподобляются Богу – sicut Deus. И Господь сокрушит их.

Говоря о полости вещей, мы восходим к корням. В европейских языках видно родство понятий полого, благого и демонического – мы можем видеть это на примере немецких «hohl» («полый»), «Heil» («благо») и «Hölle» («преисподняя»). В английском же сходное написание имеют «hole» («дыра, пустота») и «whole» («целый»). То есть, говоря о пустоте, мы говорим обо всём в целом. Наука благодаря формальному мышлению уже давно сумела проникнуть по ту сторону явлений, и ей видна сокрытая за ними пустота (искривленное пространство, образованное пересечением полей различных вероятностей). Но лишь недавно человек начал вычислять на основе обнаруженной полости возможности найти альтернативный наполнитель. Лишь недавно он постиг то, в чем заключается суть горшечного дела: в создании пустых форм с целью информирования аморфного. То есть в том, что и сделал Господь в первый день творения. Вот он, истинный Большой взрыв: он заключается в том, что мы наконец постигли секрет гончарного мастерства. И пророчество говорит о том, что Он сокрушит нас вместе со всеми нашими горшками прежде, чем мы научимся лепить их так же хорошо, как Он, или даже лучше.

Вот в чем суть толкования: в выдвижении интерпретаций, которые впоследствии могут быть опровергнуты, и следовательно, могут провоцировать на создание новых интерпретаций, точно так же опровержимых. Такое завершение можно прочесть как молитву перед лицом только что истолкованного грозящего нам пророчества.

Если ввести в компьютер уравнения, в которых излагается суть наук, то на экране возникнет панорама мировой науки. Выглядеть она будет как пересекающиеся и находящие друг на друга проволочные сетки. В некоторых местах переплетения проволоки становятся плотнее и образуют искривление поля. Подобного рода углубления в структуре сети называют материей, а образующие их проволочки – энергией. Если привнести жизнь в это изображение, то есть создать на его основе анимацию, можно будет наблюдать, как то там, то здесь образуются эти неровности сети, как они усложняются и снова сглаживаются, чтобы в конце концов вновь бесследно раствориться в сплетении нитей. Хеппи-энд, которого можно ожидать при просмотре подобного рода фильма – это вид расползающейся во все стороны бесформенной сети. Можно назвать это тепловой смертью. Одно из углублений можно определить как «наше Солнце». В нем мы в состоянии распознать еще одну подвыпуклость, представляющую собой «нашу Землю». Если рассмотреть ее более пристально, то обнаружится большое число небольших неровностей – это биомасса, окружающая планету. Внимательный взгляд на данные колебания поверхности позволяет выявить в череде крошечных, переменчивых волн нас самих.

Если мы будем рассматривать себя как временные искажения, вызванные пересечением силовых полей, то все достижения антропологии не будут стоить и выеденного яйца. В таком случае мы будем представлять собой всего-навсего узлы отношений (проволочек) без какого-либо внутреннего ядра (будь то «дух», или «Я», или некая «самость» – что угодно, с чем мы могли бы себя «идентифицировать»). Если распутать формирующие нас узлы отношений, не останется ничего. Иными словами, получается, что «Я» суть абстрактная точка пересечения неких конкретных отношений, из которой также исходят некие конкретные отношения. Но мы в состоянии «идентифицировать» себя с завязанными на нас отношениями: к примеру, с телом, обладающим определенной массой (узлом электромагнитного и гравитационного поля), с организмом (узлом генетического и экологического поля), с «психикой» (узлом коллективного сознания) или с «личностью» (узлом пересекающихся социальных, интерсубъективных полей). Слово «личность» можно заменить на «маску». То, что раньше называлось самоидентификацией, сейчас вернее будет обозначить идентификацией с маской (или с несколькими взаимозаменяемыми или накладывающимися друг на друга масками).

Таким образом, понятию «маска» возвращается его первоначальное экзистенциальное значение. Я тот, кто я есть, только когда я ношу определенную маску (исполняю определенный танец с маской), а другие представители того же племени распознают эту маску и признают меня в ней. Изначально набор масок был достаточно ограничен: существовали, к примеру, маска шамана, маска охотника, маска гомосексуала. Впоследствии их число увеличилось, и сегодня можно носить одну поверх другой: можно исполнять танец с маской директора банка, а под ней носить маски ценителя искусств, игрока в бридж и отца семейства. Если снимать маски одну за другой, словно чистишь луковицу, то в конце концов ничего не останется. Экзистенциальный анализ описывает данное явление следующим образом: «Я» – это то, к чему обращаются, когда говорят «ты».

Если с тех же самых позиций рассматривать общество (поле интерсубъективных отношений) как организацию по прокату масок, можно обнаружить в ней сеть, в которой физические, биологические, психологические и иные пересечения преобразуются в маски, уплотняясь в то, что мы называем «личность». Вопрос в следующем: как производятся эти маски и как они накладываются на улавливаемые социальной сетью отношения? Тем самым мы позиционируем вопрос о дизайне масок как вопрос политический. Это можно удачно проиллюстрировать на примере амазонского племени: каким образом создается дизайн маски шамана и как она надевается на вступающего в стадию половой зрелости мужчину, чтобы все увидели в нем шамана и сам он мог идентифицировать себя как таковой? В случае с обществом, обладающим столь сложной структурой, как постиндустриальное, данная схема не так легко прослеживается. Но достаточно просто сформулировать этот вопрос – и смешается большинство политических категорий.

Вряд ли мы добьемся успеха, попытавшись получить ответ на него от индейцев Амазонии. Они приписали бы авторство дизайна сверхчеловеческим силам (к примеру, антропоморфному предку-леопарду), а надевание маски являлось бы для них частью священной традиции. Это чуждая нам идеология, хотя на самом деле она ничуть не менее правдоподобна, чем наши собственные. Наши идеологии (прежде всего иудейско-христианская и гуманистическая традиции) предполагают наличие в нас некоего личностного ядра, примеряющего на себя различные имеющиеся в распоряжении маски и скрывающегося за ними – что еще более затрудняет понимание дизайна маски, чем версия о предке-леопарде. Поэтому нам ничего не остается, кроме как несколько отдалиться от поля интерсубъективных отношений и взглянуть на маску со стороны – что, по сути, невозможно, ведь без маски нет никаких «нас», а потому мы были бы не в состоянии распознать какие-либо маски. (Ранее вышеописанное носило название «диалектики несчастного сознания».)

И всё же можно сказать, что маски, представляющиеся ложками, черпающими личности из каши межчеловеческих отношений, возникли из этой же каши: сами по себе они также являются формами межличностного взаимодействия. (Маска директора банка не происходит из некой иной сферы профессии или призвания, но профессия и призвание являются следствием маски.) Ввиду этого вопрос о дизайне маски носит интерсубъективный характер. Это означает, что тем, что я есть, я стал только в ходе всеобщего «диалога». Отсюда вывод: «Я» – не только носитель масок, но и дизайнер тех масок, что носят другие. Таким образом, я реализую себя не только во время танца с маской, но и в равной степени в процессе создания масок для других носителей, в котором я принимаю участие наравне с остальными. «Я» – это не только то, к чему обращаются, когда говорят «ты», но и то, что само говорит «ты». В то же время я могу создавать маски, только будучи в маске. Не то чтобы нас удовлетворил подобный ответ на вопрос о дизайне масок – скорее он дает основания для постановки следующих вопросов. Но только подобная постановка вопроса и отличает нас от индейцев (в том числе и тех, что исполняют свой танец с масками вокруг нас самих, или тех, что торчат у экранов телевизоров в надежде почерпнуть идеи для масок оттуда). Дизайн – это в том числе и судьба, и подобная постановка вопроса является попыткой сообща взять собственную судьбу в свои руки, вместе придать ей форму.

Если Новое время представляет собой разрушение, рассеивание и дробление идей, сформировавшихся в Средние века под знаком католической веры, то для периода, начало которого знаменуется индустриальной и Французской революцией, а конец – изобретением подводной лодки, характерна аккумуляция достижений человеческой мысли в русле солипсизма. Я попытаюсь продемонстрировать – в той мере, в которой позволяют мне это сделать документальные свидетельства и археологические находки, дошедшие до нас из означенной эпохи, отмеченной волнениями и войнами, – какие области науки, философии, искусства и религии поневоле повлияли на создание подводной лодки. В физических дисциплинах материя и энергия растворились в тумане математических и логических символов, биологические науки свели жизнь и ее проявления к воплощению абстрактных принципов, науки же социальные рассматривали общество как совокупность законов, которые можно по крайней мере выразить языком статистики. Религии узрели в Боге отвлеченную идею, а черта считали в лучшем случае аллегорией, если не басней. Искусство также становилось всё абстрактнее, они более не представляли собой ничего и не представляли ничего и зрителю, стремились в пустоту. Философия отказалась от понятия вещи в себе, а следовательно, и от познания, заперлась в формалистических кельях чистой логики, чистой математики и чистой грамматики или обсуждала существование, исключая бытие как таковое. Одним словом, во всех духовных сферах было утрачено чувство реальности, мир превратился в иллюзию, постепенно искажавшуюся и превращавшуюся из мечты, коей она казалась в начале девятнадцатого века, в кошмар, которым стала к середине века двадцатого. Однако этот переход от реального мира к миру-сну сопровождался вовсе не угасанием всякого рода деятельности и отказом от нее. Напротив, мы не знаем ни одного другого исторического периода, в котором бы человечество столь же бурно зачинало, сражалось, порождало тексты, живописные полотна и мысль. Его поведение было похоже вовсе не на мирную дремоту, но на яростное метание на ложе во власти мучительных видений. К середине XX столетия оно внезапно пробудилось ото сна – или, если говорить иначе, сон его стал явью. Мне хотелось бы обсудить данное пробуждение лишь на уровне его внешнего воплощения; о его значении и влиянии на последующие времена речь пойдет позже.

В свое время физикам удалось доказать основополагающее единство материи и энергии чисто математически, не вдаваясь в глубинные подробности и не прибегая к мистицизму. Само собой разумеется, из этого следовало, что в распоряжении человека вдруг оказались неограниченные запасы энергии, которые можно было высвободить путем разрушения неограниченного количества материи. То, что благодаря этому выводу открылась также возможность создавать материю из энергии, то есть не только разрушать, но и созидать, естественно, стало очевидно лишь много позднее. Потенциальному беспредельному разрушению была поставлена одна-единственная, и то достаточно спорная граница, а именно – высокая стоимость запуска этого процесса. Поэтому поначалу удалось предотвратить возникновение ситуации, в которой один-единственный человек был бы способен уничтожить весь мир. Такие меры оказались сосредоточены в руках правительств, располагавших достаточным количеством финансовых средств. Однако с течением времени становилось ясно, что затраты, требуемые для уничтожения мира, могут оказаться существенно ниже предполагаемых, так что список потенциальных разрушителей должен был пополняться всё новыми правительствами, облеченными властью экономическими субъектами, такими как крупные промышленные предприятия и банки, и в конце концов – отдельными личностями. Подобному развитию событий не препятствовали никакие моральные устои – ведь мир был лишь иллюзией, а значит, с точки зрения этики занимал нейтральную позицию, и потому его преспокойно можно было разрушить. Должно быть, в середине XX века человеку казалось, что окончательное уничтожение вещественного мира было лишь вопросом времени, измерявшегося даже не в десятилетиях, а в годах. Именно это время породило уникальное явление, которое мы привыкли называть «Подводной лодкой».

Частично сохранилась переписка ученых и философов, художников и богословов, создавших этот новый Ноев ковчег, дабы уберечься от потопа. В качестве иллюстрации мне хотелось бы процитировать одно из упомянутых писем, чтобы передать интеллектуальную атмосферу того времени. В нем говорится:

Я мог бы привести еще не один пример, однако полагаю, что в достаточной мере показал окончательное разделение логики и этики, знания и веры в указанное время; показал, каково отчаяние, вызываемое подобным разграничением. То, что семнадцать человек – мужчин и женщин – сумели, удалившись от общества во имя его спасения, вновь соединить в себе веру и знание и тем самым обрести истину, мне кажется одной из величайших их заслуг.

Обстоятельства дела достаточно известны; напомню о них лишь вкратце. Семнадцать выдающихся деятелей науки, искусства и религии, среди них как мужчины, так и женщины, присвоив некую долю общественных средств, оказались в состоянии позволить себе построить огромную по тем временам субмарину – или по крайней мере поэтапно начать ее строительство, чтобы затем собрать по частям на заброшенной верфи в Норвегии. Предполагалось, что лодка не будет зависеть ни от какого материального снабжения: атомный реактор должен был поставлять ей неограниченный ресурс энергии; благодаря лаборатории, функционирующей за счет морских водорослей, планировалось избавиться от необходимости в поставке продуктов питания; радио- и телеприемники были призваны осуществлять непрерывное сообщение с людьми и тем самым предотвратить духовную изоляцию. В подлодке были установлены устройства, которые мне лучше всего удастся описать с помощью определения «оружие, заключающее в себе физическую и духовную угрозу человечеству, способную повлечь его полное порабощение». Вокруг субмарины было создано поле отрицательной материи, которое сами изобретатели считали абсолютно непроницаемым. В целях достижения большей безопасности субмарина базировалась в глубинах Тихого океана неподалеку от Филиппин. Оттуда она должна была добиться физического и духовного обезоруживания человека. Как ни парадоксально, но именно благодаря тому, что данную попытку постигла неудача и семнадцать человек оказались погребенными на дне морском, они исполнили предначертанную роль и оказались спасителями человечества, пускай даже методом «от противного». Как известно, им удалось лишь объединить в борьбе против себя определенное число мировых политических сил и спровоцировать то, что человечество ополчилось против них не только буквально, но и морально. Именно эта всеобщая мобилизация и заложила новую основу примирения. При желании можно усмотреть в этом событии параллель с теми, что произошли на Голгофе, однако я всё же намереваюсь говорить лишь о фактах.

О проблемах, возникавших в ходе строительства субмарины и обеспечения ее ресурсами, я умолчу. Их удалось решить, а потому для нас они более не являются проблемами. Однако те проблемы, которые стояли на пути данной группы людей к мировому господству и которые им, как и ожидалось, решить не удалось, мне хотелось бы упомянуть, поскольку речь идет о проблемах вечных и, возможно, принципиально непреодолимых. С таких позиций создание подводной лодки было лишь одним из бесчисленного множества экспериментов, направленных на реализацию утопии. Но именно манера данных семнадцати человек задаваться вопросами и пытаться искать на них ответы делает их опыт столь актуальным, заставляет спорить об этих личностях даже по прошествии многих тысяч лет. К тому же сам факт того, что на протяжении некоторого времени вся материальная мощь планеты была сконцентрирована в пространстве субмарины и с точки зрения расстановки сил ничто не мешало осуществлению намеченных планов, делает постановку вопроса еще более интересной.

Материальное порабощение мира, как оказалось, представляло наименьшие сложности, и физики и химики из числа семнадцати, исполнив предназначенную роль, достаточно быстро отошли на второй план. С помощью тщательнейшим образом регулируемого излучения люди с подлодки имели возможность угрожать любому жителю земли немедленной смертью, а также подвергать каждого в отдельности непрерывному террору, не распространяя его при этом на весь земной шар в целом. Таким образом, создатели субмарины могли полностью подчинить себе любого выбранного человека, и необходимость применить смертельное оружие существовала только в первые дни, когда необходимо было продемонстрировать действенность лучей. С этого момента и до формирования всеобщего протеста господство субмарины над всей планетой не подвергалось никакому сомнению, а ответственность за управление человечеством легла на плечи тех специалистов по национальной экономике, этнологов, биологов, философов, богословов и художников, что находились в числе семнадцати. Увы, но протоколы и заметки, которые могли быть сделаны в ходе заседаний облеченного неограниченной властью комитета, были утрачены во время гибели корабля, так что мы лишены возможности узнать о спорах и разногласиях, которые, несомненно, имели место быть на подлодке, и находившиеся на ней предстают в нашем понимании неким коллективным суперсознанием, мировым правителем с присущими ему личным мнением и личной волей. Первое обращение к человечеству, отправленное после захвата субмариной власти, транслировалось всеми радиостанциями мира на всех языках. По нему можно было судить о позиции суперсознания, а звучала она следующим образом:

Как известно, за этим последовали распоряжения, согласно которым расформировывались все армии мира, приговаривались к уничтожению множество военных кораблей и самолетов, а также ядерное оружие, в остальном же временно оставались в силе указы прошлых правительств.

Как я отметил, основная позиция людей с подлодки по отношению к проблеме покорения мира нашла отражение уже в первом манифесте, и трагический финал этого зиждущегося на страхе правления можно было предугадать в зародыше. Само собой разумелось, что против подобного насилия над человеческим духом сплотятся представители самых различных взглядов. Материалистов – будь то социального, будь то либерального толка – крайне возмутило первое же предложение. Второе превратило всех националистов, сторонников мистических учений о чистоте крови, расовых теоретиков, равно как и синдикалистов, христианских лидеров рабочих союзов, магометанских освободителей и чернокожих противников колониальной политики в заклятых врагов нового режима. Начало третьего пункта вызвало всеобщий протест вольнодумцев, свободных философов и художников, а второе предложение сделало противниками нового правительства представителей всех мировых религий. В самом манифесте оказались заложены все основы для того, чтобы человечество объединилось под знаком священной войны против людей на подводной лодке.

Затем, всё также оставаясь в глубинах Тихого океана, те самые семнадцать занялись претворением собственных идей в жизнь. В области экономики они приступили к ликвидации всех крупнейших предприятий, как государственных, так и частных, и преследовали цель заменить их конкурентоспособными мелкими коллективными предприятиями. Одновременно были упразднены национальные границы и учреждено нечто, называвшееся «естественными экономическими сообществами». Путем регулирования кредитной политики (так как банковское дело перешло в ведение государства, то есть оказалось подчинено людям с подлодки) была предпринята попытка направить экономику в русло повсеместной автоматизации промышленного производства и сельского хозяйства, что свело бы рабочее время к минимуму. Таким образом новое правительство планировало превратить каждого человека в капиталиста, акционера предприятий, где рабочая нагрузка легла бы на машины. Потребовалась не одна сотня лет, чтобы восстановить общество после подобного экономического хаоса.

В области биологии подлодка стремилась улучшить человечество с помощью евгеники. Не буду упоминать бесчисленные печальные последствия попыток подчинить любовь разуму, однако они ничуть не способствовали автоматическому смешению рас и сведению их к одной, человеческой, а скорее препятствовали ему вопреки изначальным намерениям.

Психологические приемы, стоявшие на службе подлодки, а именно пропаганда на радио, в печати и других средствах массовой информации, призванная привести людей ко всеобщему счастью, также не были успешны: от прослушивания радиопередач люди не становились счастливее. Возможно, это было связано с недостаточной изученностью человеческой психики на тот момент, но в то же время и с противодействием, которое каждый отдельный гражданин автоматически оказывал пропаганде с подлодки.

Точно так же и в области искусства, наук, воспитания ее эксперименты были обречены на неудачу – в первую очередь в отношении воспитания в вере, но здесь мы упомянем о них лишь вскользь, поскольку их следует в будущем рассмотреть более тщательно.

В чем причина того, что попытка людей с подводной лодки завладеть миром потерпела крах? Она была сокрушена действительностью, той самой действительностью, от которой XX столетие так стремилось полностью отстраниться и в которую больше не верило. В начале своего рассказа я стремился доказать, что человек XX века обитал в мире мечты, в котором ему помогала ориентироваться некая трость: то электромагнитное поле, то культурный продукт, то фабрикат, то секс-символ, то какой-либо еще предмет, подтверждающий его собственное существование – в общем, в мире, где человек мог быть ведом чем угодно, только не собственно тростью. Семнадцать человек с подлодки всего-навсего предприняли попытку досмотреть сон до конца. И тут он лопнул, аки мыльный пузырь, и человечество, пробудившись, вернулось к реальности – грубо говоря, признало Бога в той самой трости. И это пробуждение обладало такой первозданной мощью, что могло сравниться лишь с пробуждением к реальности в третьем веке новой эры. С лица земли было стерто всё, что имело отношение к Новому времени, то есть к просвещению, логике и абстракции, и первой жертвой этого катарсического очищения пала подводная лодка.

Попытаемся проанализировать последствия данного переворота в вере. Настоящий текст я посвятил исключительно самой субмарине и не хочу ставить точку, не обратив еще раз внимание на трагическое величие этих семнадцати человек, погребенных на дне Тихого океана. Эти мужчины и женщины добровольно сослали себя в морскую пучину, чтобы спасти человечество от гибели. Само собой разумеется, что они были еще полностью во власти предрассудков и представлений своего времени и, что столь же естественно, причинили немало зла. Нам, детям более позднего и, как нам кажется, более просвещенного времени, легко судить их и даже насмехаться над ними. Но в то же время они являлись провозвестниками новой эпохи. То была первая попытка человечества со времен Средневековья объединить веру, искусство и знание. Неудача, которая ее постигла, была результатом того, что здесь во главу угла было поставлено знание, наука, а не вера, как при строительстве готического собора. Но это не делает поступок этих людей менее значимым – наоборот, от этого он становится более выдающимся. На этом мы оставим тему эфемерного господства над миром одной подводной лодки – провальной и именно потому успешной попытки построить храм науки.

Одним из наиболее долгоиграющих последствий фашизма является обращение свастики в китч. Не такое уж скромное достижение, если учитывать, что знак этот глубоко засел в сознании человека. Настолько глубоко, что по сравнению с этим мелкими покажутся даже глубины Атлантики: у кельтов и ацтеков свастика выглядит примерно одинаково. В данном сочинении мы постараемся осмыслить этот знак, но прежде уместно привести одно методологическое замечание.

Вещи можно рассматривать как минимум двумя способами: наблюдая за ними и читая их. Если вещи рассматривать, то они предстают перед нами как феномены. В случае со свастикой, к примеру, мы увидим две пересекающихся планки, загнутые на концах. Если же прочитывать вещи, то предполагается, что они что-то означают, а читающий предпринимает попытку расшифровать это значение. (Пока мир виделся людям как книга, natura libellum, и пока предпринимались попытки эту книгу расшифровать, непредвзятое естествознание было невозможно. С тех пор как люди начали наблюдать за миром вместо того, чтобы читать его, он утратил смысл.) Если же попытаться прочесть свастику, то мы увидим четыре отходящих от ступицы спицы, вращающихся в том направлении, на которое указывают загнутые концы, и увидим, что сами концы описывают круг. Читающий взгляд заставляет знак говорить, и он сообщает нам: я – солнечное колесо, и я свечусь.

На этом месте следует признаться, что побудило нас к написанию этого текста: если бросить взгляд на ситуацию в постиндустриальном обществе, медленное, но верное исчезновение колес производит сильное впечатление. В электронных аппаратах они уже не выполняют своей функции. Желающий продвинуться вперед делает уже ставку не на колеса, а на крылья, а если когда-нибудь механику перегонит биотехнология, то у машин будут уже не колеса, а пальцы, ноги и половые органы. Возможно, сейчас колесо как раз находится в процессе превращения в круг, а значит – в одну из множества однотипных кривых. Прежде чем подобная деградация колеса примет истинный размах, нам кажется необходимым попробовать в последний момент успеть считать глубину и непостижимость колеса с изображения свастики, несмотря на превращение данного символа в китч.

Изображение – это знак, указывающий на означаемое; так, свастика указывает на солнце. Это – раскаленный диск, вращающийся вокруг земли. Однако мы видим лишь верхнюю полуокружность этой орбиты – от восхода до заката; нижняя же полуорбита представляет собой тайну, тьму. Это вечное, всегда повторяющее каждую свою фазу вращение чуждо всякой органичности. В царстве живых не существует колес; в нем катятся только камни и стволы поваленных деревьев. Жизнь же представляет собой процесс: ею описывается отрезок времени от рождения до смерти, она – это становление на пути к исчезновению. Но солнечное колесо противопоставляет себя не только жизни, но и смерти: на его орбите закат таинственным образом вновь переходит в рассвет. Оно преодолевает и жизнь, и смерть, и под этим колесом виден весь мир, ведь только оно делает его видимым. И когда он становится видимым, выглядит он следующим образом: мир представляет собой сцену, в которой люди и вещи вступают в определенные отношения, т. е. меняют свое положение по отношению друг к другу. Солнечное колесо – круговорот времени – всё и вся возвращает на назначенное место. Любое движение – это преступление, совершаемое вещами и людьми по отношению друг к другу и к вечному круговороту порядка – время же вершит свой круговорот для того, чтобы вина была искуплена, а люди и вещи вновь помещены на отведенные им места. При этом нет существенной разницы между людьми и вещами: и теми и другими движет желание нарушить порядок, и что те, что другие со временем временем же будут наказаны за свой проступок. Всё на Земле, что движется, движимо неким мотивом, вдохновлено чем-то. Время же – это и судья, и палач: оно кружит по миру, ставит всё на свои места и колесует преступников. В этой атмосфере преступления и наказания, вечного возвращения, то есть под знаком солнечного колеса, человечество влачило бо́льшую часть своего земного существования.

Но всегда были те, кто пытался восстать против вращающегося колеса судьбы. Этим им удалось лишь спровоцировать судьбу на то, чтобы обходиться с ними еще хуже. Именно потому что Эдип совершенно не хотел спать со своей матерью, ему пришлось это сделать – и пришлось ослепить себя. У греков это называлось героизмом. Досократики хотели перегнать колесо, выйдя за его пределы, в трансцендентность. Они считали, что колесу, чтобы вращаться, необходим был внешний повод, двигатель. Это понятие о стоящем за временем недвижимом двигателе, беспричинной причине, разработанное впоследствии Аристотелем, стало неотделимо от западного представления о Боге.

Однако в Месопотамии, задолго до досократиков, сложилось совершенно иное понимание героизма. Попробуем представить себя на месте шумерского жреца. Взойдя на холм, он пытался постичь круговорот мироздания. Перед его глазами представали рождение, смерть и возрождение, преступление и наказание, день и ночь, зима и лето, война и мир, года сытые и голодные, он видел, как циклически переходят эти фазы одна в другую. Опираясь на эти циклы и эпициклы, он мог прочесть будущее – к примеру, с помощью астрологии: не для того, чтобы предотвратить его, но чтобы предсказать. И внезапно ему приходит в голову неслыханная идея: построить колесо, которое вращалось бы в противоположную колесу судьбы сторону. Колесо, которое могло бы обратить воды вспять, если установить его в Евфрат – могло бы погнать воду не в море, а в каналы. С нашей нынешней точки зрения это – техническая идея. Но с позиций того времени это был невообразимый прорыв. Изобретение колеса позволило вырваться из магического круга судьбы, существовавшего в доисторическое время, и дало начало новому – историческому – периоду. Если что и заслуживает названия «катастрофа», то это – изобретение водяного колеса.

Охватывающий нас философский экстаз не должен мешать нам проследить дальнейшую эволюцию колеса, то есть обратить свой взгляд на телегу, запряженную ослом, на которой на мельницу везут зерно. Эта сцена носит совершенно иной характер, нежели та, в которой нам являлся героический изобретатель-жрец. Она датируется серединой исторического периода и более близка к индустриальной революции, чем к эпохе мифов. Понятие ездового колеса, того самого колеса телеги, в полной мере обязано своим возникновением историческому сознанию и может появиться только там, где люди живут исторически.

А возникнуть оно может следующим образом: берется водное колесо, снимается со своего места и толкается вперед. Вообще оно должно было бы катиться бесконечно длительное время, чтобы преодолеть бесконечной протяженности пространство, именуемое «историей», бесконечно долгое, бесконечно продолжительное качение. При этом выясняется, что всё не так, – что нужен мотор, нужен осел, который будет сообщать колесу всё новое и новое ускорение, чтобы то не переставало катиться. Как можно объяснить то, что велосипед, работающий на ездовых колесах, должен бы стать мопедом, но не может стать автомобилем, perpetuum mobile, вечным двигателем? Одним только примером велосипеда объяснить это невозможно. Колесо – это круг, и потому всегда касается колеи, по которой он катится, лишь одной своей точкой. Поскольку точка имеет нулевое измерение – по сути, она – ничто, – то колесо совершенно не соприкасается с действительностью, по которой пролегает его путь, и потому никак не должно испытывать на себе ее влияние. Но при этом оно всё равно соприкасается с коварной мерзостью мира, и его приходится тащить ослам, чтобы поддерживать в катящемся состоянии.

Следует обратить внимание, насколько мы, углубившись в тему колеса ездового, отдалились в рассмотрении нашего вопроса от темы мистического солнечного колеса. Основополагающее различие между миром мифа и нашим миром в следующем: в мифологическом пространстве движение не может быть немотивированным. Если там что-то и движется, то потому, что этому движению есть основание и это основание вдохновляет на движение. Напротив, в нашем мире движение требует объяснения. Наш мир инертен – или, говоря более корректно, законом инерции объясняется в нем любое движение и любой простой. Однако и в нашем мире существует движение, кажущееся мотивированным. Например, наши собственные движения. Подобные нетипичные движения являются отличительным признаком живых существ. В XVIII веке существовала надежда рассматривать мотивы, движущие человеком, как вымысел, и тем самым вывести их за пределы поля зрения, чтобы живые существа представлялись не более чем сложными механизмами. Этим надеждам не суждено было сбыться, но всё же: мир мифа – это одушевленный мир, в нем всё живое, и всё подвластно колесу судьбы. А наш мир – мир инерции, безжизненный, несмотря на то, что в нем присутствуют живые существа, и он катится вперед совершенно без всякой мотивации.

Так почему же случается так, что ездовые колеса постоянно налетают на препятствия? Потому что точка не существует лишь в теории, и колесо тоже представляет собой круг только в теории. На практике точка всё равно имеет какую-то продолжительность, а круг всегда имеет несколько неправильную форму. Теоретически, согласно закону инерции, колеса должны катиться вечно, бесконечно, но на практике они постоянно сталкиваются с тормозящим трением. Правда, это вовсе не означает, что, собирая ездовое колесо, мы должны пренебрегать теорией. Напротив: это означает, что мы должны будем встроить теорию трения в теорию инерции. Телега, которую тянет осел, находится прямо в средоточии конфликта между теорией и наблюдением, теорией и экспериментом, научным и техническим мышлением.

Мир инертен и безжизненен, но при этом он с тех пор, как благодаря изобретению вначале водяного колеса, а затем ездового, прорвавших вечный круговорот одного и того же, стал коварным и омерзительным. Но благодаря диалектике, существующей между теорией и экспериментом, мы можем преодолеть презренное коварство неодушевленного мира и заставить его служить основой бесконечно движущемуся прогрессу. Колесо прогресса не может автоматически вращаться вечно, поскольку оно вынуждено вновь и вновь преодолевать слепое, немотивированное сопротивление неживого мира, как то земное притяжение и неровность почвы. Колесу прогресса требуется мотор, которым являемся мы сами, наша собственная воля. Отсюда и происходит победный лозунг индустриальной революции: «Встанут все колеса, если того захочет твоя сильная рука!» Мы сами управляем всеми колесами, мы – живой Бог мертвой Вселенной.

Увы, но это ненадолго. Не так давно выяснилось, что то омерзительное трение, которое тормозит колесо прогресса, действительно может быть преодолено, и тогда прогресс начинает двигаться вперед автоматически. Становится автомобилем. Любая дальнейшая попытка со стороны человека воздействовать на управление колесом становится излишней. Тогда прогресс не просто движется дальше, а скользит и катится, словно в гололед. Возникает опасность, что при столь беспрепятственном ходе прогресса человека просто раздавит – именно в тот момент, когда он попытается нажать на тормоза. И эта ситуация непрямым образом напоминает нам об Эдипе, воспротивившемся колесу судьбы и вынужденному лишить себя глаз. Возможно, в этом и заключается объяснение нынешним попыткам отказаться от колес и переместиться из ездового мира в иной, еще непознанный. Настоящее сочинение – это попытка еще раз оглянуться назад перед тем, как выпрыгнуть из катящегося вперед, ничем не сдерживаемого автомобиля, чтобы узреть за скользящими колесами сияние той тайны, благодаря которой вся эта история была приведена в движение.

Цит. по: Flusser V. Bottles // Main Currents in Modern Thought. 1972. Vol. 28. No. 4. P. 111–114.

Энценсбергер Г. Индустрия сознания. Элементы теории медиа. М.: Ад Маргинем Пресс, 2016. С. 23–82.

Энценсбергер выступил с докладом «Телевидение и политика освобождения». Заметки, которые оставил Вилем Флюссер о прослушанном выступлении, говорят о том, что мысли Энценсбергера о диалогичности и дискурсивности электронных СМИ, изложенные, в свою очередь, под влиянием «Теории радио» Бертольта Брехта, впоследствии оказали значительное влияние на произведение Флюссера «Перелом в человеческих отношениях» (1977/78), изданное посмертно под названием «Коммуникология» (Маннгейм, 1996). Касательно этих и последующих биографических сведений ср.: Irrgang D., Marburger M. R. Vilém Flusser. Eine Biografie / hg. S. Zielinski, P. Weibel, D. Irrgang // Flusseriana. An Intellectual Toolbox. Minnesota, 2015. S. 460–526.

Обширное наследие Флюссера включает рукописи и переписку преимущественно на немецком и бразильском португальском, но также и на английском и французском. Записей, сделанных на чешском, практически не сохранилось. Ознакомиться с наследием можно в архиве Вилема Флюссера в Берлине.

Мемуары под рабочим названием «Свидетельства из бездонной пропасти» Флюссер начал писать в 1973 году; они были опубликованы посмертно под заголовком «Бездонность. Философская автобиография» (Бенсгейм-Дюссельдорф, 1992).

Ознакомиться с ней также можно в архиве Вилема Флюссера (фонд Corr 88/3143).

См.: Flusser V. Dinge und Undinge. München – Wien 1993. S. 81.

Список иноязычных изданий см. в подробной библиографии Вилема Флюссера: Irrgang D., Marburger M. R. Vilém Flusser. Eine Biografie / hg. S. Zielinski, P. Weibel, D. Irrgang // Flusseriana. An Intellectual Toolbox. Minnesota, 2015. S. 528–543.

Фрагмент рукописи был опубликован в следующем издании: Flusser V. Vom Subjekt zum Projekt. Menschwerdung. Bensheim und Düsseldorf, 1994.

Signum (лат.) – знак, зарубка, засечка; от праиндоевр. *sek- рубить, резать. Ср.: сечь, засечка. – Здесь и далее – примеч. пер.

Этимология слов «искусство» (рус.) и «Kunst» (нем.) в этом сходна.

Так же и в немецком: «Stoff» родственно «stopfen».

Гёте И. В. «Божественное». Пер. Ап. Григорьева.

Силезиус А. Херувимский странник. Остроумные речения и вирши / пер. Н. Гучинской. СПб.: Наука, 1999. С. 247.

До нашей эры.

От лат. «texere» – переплетаться.

В русский язык слово «предмет» пришло из латинского через польск. «przedmiot», где ясно читаются «пред» и «метать».

Хайям О. «Рубаи». Пер. с фарси (перс.) О. Румера.

Киплинг Р. Баллада о Востоке и Западе / пер. В. Бетаки; сост., ред. новых переводов, послесл. и прим. В. Бетаки // Р. Киплинг. Избранные стихи из всех книг. Б. м.: Salamandra P.V.V., 2011. С. 67.

В частности, немецкое «Dach».

Шиллер Ф. Ода «К радости». Пер. И. Миримского.

В эсхатологии – смерть, Страшный суд, Рай и Ад.