Я никогда не думала, что переживу апокалипсис, но, наверное, никто такого не ожидает. Теперь моя семья мертва, и единственный, кто может сберечь меня в жестоком, хаотичном мире — это грубый, нецивилизованный отец моего погибшего бойфренда. Он мне не нравится. Вообще. Кэл последний, на кого я хочу полагаться, но пока что он — все, что у меня есть.
В итоге мы становимся нетипичными партнерами, пока стараемся выжить, но потом мои чувства к нему начинают меняться. Я хочу от Кэла большего, но может, мне не стоит этого желать. Я не могу потерять то, что важнее всего.
Но одно я знаю точно. В таком сломленном мире, как наш, все постепенно сгорает. Все, кроме него.
Клэр Кент
Серия:
Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!
Просим вас удалить этот файл после прочтения.
Спасибо.
Глава 1
Выстрелы и крики начинаются утром.
Мы не знаем, что их вызвало, но мы с Дереком прячемся в подвале дома его матери сразу же, как только слышим едва различимые звуки агрессии. Может, это очередной бунт, где более злые или отчаянные люди дерутся за то, что осталось от еды и припасов города. Или, что более вероятно, это банда жестоких чужаков. Они начали группироваться в более крупные стаи и путешествуют от города к городу, без разбору убивая и грабя, пока каждый ресурс не окажется поглощен, и не останутся лишь тлеющие руины.
Они еще не добрались до нашего города. Может, это случится сегодня.
Прошел год после Падения — дня, когда астероид врезался в Европу, уничтожив целый континент и погрузив всю планету в нисходящую спираль голода, мук и природных катастроф.
Моя мама работала в продуктовом магазине и погибла в ходе продуктовых беспорядков еще до падения астероида — ее затоптала насмерть перепуганная толпа, грабящая полки магазинов — так что я переехала к Дереку и его матери. Он был моим бойфрендом на протяжении всего десятого класса школы и буквально за ночь оказался единственным, кто остался у меня в мире.
После обеда нам с Дереком приходится принимать решение. Ожесточенные звуки становятся хуже. Громче. Ближе. Это не может быть обычный бунт. Они всегда утихают через несколько часов.
Это одна из тех банд. Они в итоге доберутся и до нашего дома. Мы находимся на окраине маленького городка в Кентукки, но мы не настолько далеко, чтобы они нас пропустили.
— Может, мы оба втиснемся в техническое подполье, — предложение Дерека становится первым за долгие часы разом, когда мы заговорили.
— Они нас найдут. В этом доме нет достаточно хорошего укрытия, которое сберегло бы нас.
Дерек кивает, кашляя в своей сдавленной, отрывистой манере, инстинктивно пытаясь приглушить звук.
— Тогда нам придется выбираться. Пойти домой к моему папе.
Я кривлюсь, хотя знала, что он в итоге озвучит этот вариант. Его отец живет за городом, на горе. Банда наверняка никогда не найдет его, поскольку они придерживаются более населенных зон, где полно людей и припасов для разграбления.
У Дерека всегда были противоречивые отношения с его отцом. Первые восемь лет его жизни его мать даже не говорила его отцу, что забеременела и родила сына, так что он с его отцом так и не сблизились. Но Дерек все равно считает его семьей.
Мне не нравится его отец. Никогда не нравился. Он выглядит злым и грубым. Будто ему тоже место в одной из таких банд.
— Рэйчел, пожалуйста, — Дерек пытается говорить вопреки очередному припадку кашля. — Мы должны. Какой еще есть вариант?
Других вариантов нет. Я прихожу к этому заключению почти немедленно.
Мы не можем оставаться здесь. Нас убьют, или случится что похуже, когда эти монстры наконец-то доберутся до нашего дома. Мы знаем много людей в городе, и некоторые старались помогать нам даже после того, как мать Дерека умерла в прошлом месяце, и мы остались одни. Но все остальные тоже будут бежать, стараясь спастись. У меня нет никого, а у Дерека есть лишь его отец.
— Ладно, — говорю я наконец. — Но тогда надо уходить сейчас. Немедленно.
Он уже поднимается на ноги. У Дерека светло-каштановые волосы и мягкие карие глаза, и он единственный мальчик, который правда старался меня узнать. Он кашляет как никогда сильно, заталкивая в старый рюкзак последние три бутылки воды и пачку затхлых крекеров. Я бегу в наши спальни и хватаю нам по несколько трусов и парочку чистых футболок. Он добавляет потрепанную Библию своей мамы, а я ищу фонарик и все оставшиеся у нас батарейки.
И все. Помимо одежды, которая надета на нас, содержимое сумки — это единственные ценности, которые остались у нас в мире.
Он поправляет лямки на плечах и кивает.
— Ладно. Готов.
— Нам придется бежать, пока мы не покинем пределы города. Направимся к той старой заправке, а потом побежим по Вульф Крик Роуд
— Ага.
— Ты сможешь это сделать?
Его мама умерла от заболевания легких, которое поражает половину людей из-за пыли и мусора в воздухе. Я практически уверена, что легкие Дерека тоже отказывают. С каждым днем его кашель становится все хуже.
Он бледный и уже потеет. Я бы предложила понести рюкзак, но это его расстроит. Он снова кивает.
— Пошли.
Так что мы делаем это. Мы бежим.
Мой разум помутился из-за блеклой, сюрреалистичной дымки, в которой я существую почти год. Но я набираю скорость. Мои ноги размеренно ударяют по тротуару, густой, грязный воздух ударяет мне в лицо.
Мы преодолеваем всего квартал, и тут три гадких с виду типа с ревом проносятся на громких, устрашающих мотоциклах. Они не из нашего города. Я сразу это вижу. Они явно из напавшей банды и, должно быть, искали отбившихся от толпы.
Нам не повезло, что они нас нашли.
Я пребываю в таком запыхавшемся трансе, что едва подмечаю детали, но никогда не забуду злобное удовольствие на их лицах, когда они нас окружают.
Мне семнадцать лет, и ни от чего меня не тошнило так сильно, как от этих выражений.
Дерек встает передо мной в тщетной попытке меня защитить, но он заходится в таком сильном припадке кашля, что сгибается пополам.
У меня нет оружия. Нет полезных навыков. Ничего, кроме очень маленьких ладошек и поношенных теннисных туфель.
Один из мужчин гогочет.
Я умру. В этот момент я вижу все так ясно. Я умру, а перед этим буду много страдать.
Когда внезапно раздается резкий звук, я его не узнаю. Вообще. Пока уродливый гоготун не падает на землю, а половина его головы не оказывается снесена пулей.
Я резко разворачиваюсь на звук. Большой, грубый, бородатый мужчина наполовину высунулся из окна грузовика-пикапа и целится из жуткой с виду винтовки. На моих глазах он застреливает двух других мужчин, и они падают еще до того, как я соображаю, кто это, и что он делает.
Дерек до сих пор кашляет, но теперь он пытается выпрямиться.
— Папа, — выдавливает он.
— Садись в грузовик, парень. Тебе надо убираться отсюда к черту, — голос мужчины такой же грубый и отталкивающий, как и его внешность. — Где твоя мама?
— Она умерла, — если эти новости как-то влияют на его отца, я не вижу этого на его лице, но Дерек как будто не замечает. — Как ты вообще нас нашел?
— Услышал, что на город напали, и забеспокоился. Собирался забрать тебя и твою маму. Хорошо, что ты уже направлялся ко мне. А теперь садись в грузовик.
— Только если Рэйчел тоже поедет с нами.
— Какая мне разница, бл*дь? Ты тоже, девочка. Просто тащите свои задницы на заднее сиденье. Немедленно, бл*дь.
Мать Дерека была преданной посетительницей церкви, которая даже никогда не говорила «блин» или «черт». Я не могу представить, как она переспала с этим неотесанным, грубым, антисоциальным типом, но видимо, восемнадцать лет назад это случилось. Как минимум один раз.
Дерек начинает забираться на заднее сиденье грузовика, и он так нетвердо держится на ногах, что я задерживаюсь, чтобы помочь ему. Прежде, чем я успеваю справиться, две большие ладони появляются из ниоткуда и подхватывают меня, заталкивая на сиденье.
Мне не нравится, когда меня трогают. Кто бы то ни было. Я определенно не хочу, чтобы меня лапал этот гадкий, недружелюбный незнакомец. Я сердито смотрю на него, но потом вспоминаю, что минуту назад он спас наши жизни.
Он полностью игнорирует меня и отдает Дереку маленький пистолет.
— Держи. Если увидишь кого-нибудь, стреляй.
— Я не могу… — кашель перебивает возражения Дерека.
— Я сделаю это, — я тянусь к пистолету. — Я умею.
— Ладно, — его отец не ждет моего заверения в том, что я умею стрелять. — Держитесь оба. Поездка не будет комфортной.
Он не врет. Наверное, это худшая поездка во всей моей жизни. Он везет нас неровными обходными путями (некоторые даже дорогами-то назвать нельзя), и ему приходится увиливать от нескольких других автомобилей. Как раз на окраине города, когда перед ним выезжает тип на мотоцикле, пытающийся остановить, он газует и сбивает его. Глухой удар и хруст, с которым мужчина и мотоцикл падают на землю, едва не вызывает у меня рвотный позыв.
Я несколько раз стреляю из пистолета, но кажется, ни в кого не попала. Я знаю, как стрелять. За прошлый год почти все научились этому, когда безопасность и защищенность уже не стали чем-то данным. Но я все равно не очень хороша в этом.
Это неважно. Ничто не останавливает папу Дерека, и никому не удается добраться до нас или задержать. Через несколько минут мы покидаем пределы города и едем по Вульф Крик Роуд в гору.
В итоге мы сворачиваем на земляную дорогу и едем еще выше. Мы минуем заброшенный фургон, под углом припаркованный на траве. Затем большое раздвоившееся дерево. Наконец, мы добираемся до гравийной дорожки перед маленькой потрепанной хижиной. А может, лучше сказать «лачуга».
Когда грузовик останавливается перед ней, я дергаю за ручку и выбираюсь из машины. Мои колени трясутся, меня тошнит. Я прижимаю ладонь к животу.
Отец Дерека выбрался с водительского сиденья и делает пару шагов в мою сторону. Его взгляд проходится по моему телу.
Мои длинные темные волосы собраны в толстую косу, у меня очень зеленые глаза, и многие люди считают меня симпатичной. С тринадцати лет я терпела много непристойных или жутких комментариев от мужчин про мою внешность. Мне нет особого дела до моей относительной привлекательности, поскольку мое лицо и тело ничуть не упростили мне жизнь, но я все равно привыкла, что людям нравится моя внешность.
Я определенно не привыкла к нетерпеливой, бесстрастной оценке, которой сейчас награждает меня отец Дерека.
— Я Кэл Эванс. А ты кто?
Ну, хотя бы теперь я могу перестать называть его папой Дерека.
— Рэйчел. Я его девушка.
Взгляд Кэла скользит к Дереку, который прислоняется к грузовику и старается откашляться. Затем он спрашивает у меня:
— Где твоя семья?
— У меня была только мама. Она погибла больше года назад.
— Ты сейчас хочешь куда-нибудь отправиться?
— Я хочу остаться с Дереком, — я уже понятия не имею, чего ожидать от жизни, но это для меня очевидно. Где бы ни был Дерек, я тоже буду там. Он единственный, кто у меня остался.
Его отец кивает, принимая мое заявление без комментариев. Затем переводит взгляд на сына.
— Что случилось с твоей мамой, парень?
— Она умерла в прошлом месяце. Легкие. Все заболевают.
Кэл начинает отвечать, но останавливается, когда Дерек снова начинает кашлять.
Никто из нас не подмечает очевидное.
Минуту спустя, когда Дерек успокоился, Кэл спрашивает:
— Почему ты не сказал мне, что твоя мама умерла? Я мог бы помочь.
— Я не хотел говорить тебе, — отвечает Дерек. — Мне восемнадцать, и мы были в порядке.
Мы не были в порядке. Последний месяц мы едва держались. Но я не посмела бы перечить Дереку. Это его папа. Он принимает решения. Если бы моя мама была жива, я бы принимала решения в отношении нее.
— Ты должен был мне сказать, — Кэл поворачивается и показывает на дом. — Вам придется пока что остаться здесь. Хижина состоит из одной комнаты, но как-нибудь справимся. Я посмотрю, что можно сделать с кроватями.
— Спасибо, — говорит Дерек.
Наверное, я тоже должна его поблагодарить, но не хочу. Мне не нравится этот мужчина. Он злой, хам и грубый с виду. Он несколько лет сидел в тюрьме, хотя я не знаю, за что. Он вызывает у меня желание поежиться.
Да, он спас наши жизни, и это хорошо, но ему необязательно быть таким засранцем.
Если бы он хоть немного заботился о своем сыне, он бы давным-давно проведал, как у него дела.
***
Спустя пару часов перспектива жить с Кэлом уже не вызывает у меня оптимизма. Маленькая хижина действительно представляет собой одну комнату, даже без ванной. Лишь отвратительный туалет на улице. Во дворе живут курицы и свиньи, пара потрепанных сараев забита всяким хламом, и всюду припарковано слишком много машин.
Все ощущается грязным и депрессивным, даже в сравнении с нашим полным лишений стилем жизни в последний год.
Я не жалуюсь, конечно же. Может, я достаточно поверхностная, чтобы недолюбливать неприятное окружение, но я не настолько эгоистка, чтобы ныть перед мужчиной, который помогает мне и Дереку выжить.
В хижине нет электричества или проведенного водопровода, но и в городе уже несколько месяцев тоже не было электричества или водоснабжения. Тут хотя бы есть колодец.
Когда нам нужно больше воды в хижине, я вызываюсь добровольцем.
Я никогда прежде не получала воду таким способом, но я воображаю себе хорошенькую девочку в длинном платье и косынке, которая наполняет ведро, опускаемое в длинный старомодный колодец. Само собой, это не может быть слишком сложно.
Я ошибаюсь. Все совсем не так.
Позади хижины оказываются два больших металлических резервуара и огромная рукоятка, которую мне приходится двигать вверх и вниз, чтобы наполнить большой контейнер. Большая часть моих сил уходит на то, чтобы накачать достаточно воды, а потом я с трудом тащу ее внутрь.
Но я делаю это. Надо сразу пояснить одно. Я невысокая, худенькая, и давным-давно не питалась здоровой пищей. Может, я не большая и не сильная, но я справляюсь. Я обеими руками сжимаю рукоятку контейнера, таща его и лишь немножко расплескивая от натуги.
Я определенно добралась бы до хижины сама. Мне не нужно, чтобы Кэл появлялся из ниоткуда в своей раздражающей манере и выхватывал у меня контейнер с водой.
— Я бы донесла! — реагирую я прежде, чем вспоминаю, что лучше быть лапонькой, ведь мы с Дереком зависим от его милости.
— Ага, половину разлив по дороге, — его глаза не мягкие и карие, как у Дерека. Они темновато-серого цвета и пронизывают меня. Его волосы и борода каштанового цвета, нестриженые и спутанные, а обнаженную поверхность его левой руки покрывают уродливые шрамы.
Увидь я его где-то еще, я бы держалась от него подальше.
— Ничего не половину. Я нормально справлялась.
— Тебе придется справляться намного лучше, если хочешь выжить. Ты слишком мягкая. Тебе приходилось слишком легко.
Я чуть не задыхаюсь от возмущения.
— Легко? Вы думаете, моя жизнь была легкой?
Он открывает рот, чтобы ответить, но я внезапно настолько зла, что не позволяю ему.
Вместо этого я срываюсь на нем.
— Я никогда не знала своего отца. Моя мама и я еле как выживали. Она постоянно работала, так что мне с шести лет приходилось готовить, убираться и все самой делать по дому. До Дерека у меня никогда не было друзей. У меня не было никого, кроме мамы. И она умерла. Думаете, легко нам было пытаться наскрести достаточно еды, чтобы протянуть последний год, пока вы тут один торчали с курами, свиньями и гадким хламом, бросив сына справляться самому?
Я не спонтанный человек и не беспечный. Я научилась быть бдительной, осторожной. Оставлять мысли при себе. Так всегда безопаснее. Это одна из причин, по которым у меня никогда не было друзей. Мне не хотелось доверять людям. Я понятия не имею, почему я вываливаю все это на Кэла… в худший момент из возможных.
Я моргаю, искренне потрясенная своим взрывом.
Он слегка приподнимает густые брови, так что, возможно, он тоже удивлен.
— Знаю, тебе пришлось непросто. Всем было непросто. И если уж на то пошло, я хотел делать больше. Я каждый бл*дский месяц спрашивал маму Дерека, могу ли я помочь, и она всегда отказывалась. Все это теперь неважно. Ты, похоже, не понимаешь, насколько хуже все станет.
Я терпеть не могу этого мужчину. Мне реально хочется содрать эту косматую бороду с его лица, и я не привыкла к такому чувству. Но по какой-то причине я все равно верю его словам.
— Насколько хуже может стать? — меня искренне ужасает мысль о том, что мир станет еще уродливее и сложнее, чем он есть сейчас.
— Прошел всего год, девочка. Станет намного хуже, чем сейчас, — он меряет меня взглядом от поношенных кроссовок до длинной темной косы. — Ты слишком мягкая. Тебе придется ожесточиться.
Я снова оскорбленно втягиваю воздух, но в этот раз он не дает мне шанса сказать, что я думаю. Он разворачивается на пятках и направляется к дому, но потом медлит и бросает через плечо:
— Давно у него этот кашель?
Мое сердце ухает в пятки от медленного ужаса, который уже становится знакомым.
— Несколько месяцев. Лучше не становится.
Отрывисто кивнув, Кэл уходит.
У него длинные ноги, широкие плечи. Кажется, будто он занимает все пространство вокруг себя, отчего даже на улице кажется тесно. Его лицо и волосы нуждаются в мытье. Его ладони вдвое больше моих. Он не может разговаривать без мата, и я ни разу не видела, чтобы он улыбался.
Он должен быть всего лишь никчемным папашей моего бойфренда. Вместо этого он — единственное, что сохраняет меня в живых.
Глава 2
Спустя восемь месяцев я снова качаю воду из колодца. Теперь я уже легко могу это делать, и в последнее время это один из немногих поводов выйти на улицу.
Дерек болеет все сильнее и сильнее, так что я почти все время провожу в маленькой темной хижине, заботясь о нем.
То же заболевание легких, что убило его мать, убьет и его тоже. Я давно видела признаки, и у него уже несколько месяцев не было улучшений или дней с хорошим самочувствием.
Дерек — мой единственный друг. Моя единственная семья. Единственный парень, которого я целовала. И он умрет прежде, чем нам доведется познать какое-либо будущее.
Прежде, чем нам доведется вообще что-либо сделать.
Я больше не плачу об этом. Я вообще ни о чем не плачу. Я живу день за днем, сосредотачиваясь лишь на том, как я могу облегчить дискомфорт Дерека, и стараясь не страшиться и даже не воображать то, что может случиться со мной после его смерти.
Так жить нельзя, но я больше ничего не могу сделать.
Я уже наполовину наполнила контейнер водой, но Кэл появляется из ниоткуда, легонько отталкивает в сторону и принимается работать рукояткой вместо меня. Теперь я стала сильнее, потому что больше занималась физическим трудом и лучше питалась, но Кэл все равно вдвое крупнее меня, так что попытки удержать рукоятку обречены на поражение.
— Я нормально справлялась.
— Я шел мимо, — он где-то отсутствовал днем и, должно быть, вернулся. Я не слышала приближения его грузовика или мотоцикла, но он не всегда водит. Я не знаю, куда он идет и что делает, пока отсутствует, но он неизменно возвращается с едой или припасами.
Немного, но нам троим хватает.
На Кэле старые джинсы, которые вечно сползают, и грязная футболка с оторванными рукавами, обнажающая все шрамы на его руке. Он потеет, и на его щеке виднеется пятно, будто он вытирал лицо немытыми руками. Сейчас должно быть лето, но погода далеко не такая жаркая, какой должна быть. Слой пыли в атмосфере слишком заслоняет солнце, так что нам достается густой, грязный воздух и серые, сырые, пасмурные дни.
Я тупо смотрю на мышцы его рук, пока он качает воду, и жалею, что жизнь вынудила меня находиться так близко к этому суровому, бессердечному мужчине. Было бы естественно узнать его получше и, возможно, даже привязаться к нему, прожив с ним и Дереком так много месяцев, но этого не происходит.
Кэл до сих пор кажется мне незнакомцем. Я предпочитаю, чтобы он держался на расстоянии. Я рада, что он так часто уходит из хижины, даже если в итоге мне приходится делать все домашние дела. Я предпочту быть одна и заботиться о Дереке, чем тесно соседствовать с Кэлом.
— Как у него дела? — спрашивает Кэл, не глядя на меня.
Я делаю вдох, выдыхаю.
— Так же. Ему не станет лучше.
— Я знаю.
Я всматриваюсь в его лицо, но не могу найти ни единого признака того, что его это беспокоит. Его родной сын. Умирает у него на глазах.
В последнее время я погрузилась в депрессивную апатию — погрузилась так глубоко, что едва способна генерировать сильные эмоции. Но по какой-то причине вид его сурового, неподвижного лица злит меня настолько, что я не могу сдерживаться.
— Вас это вообще волнует?
Он моргает и поворачивает голову, явно удивленный рассерженным вопросом. Конечно, мы разговариваем. Обсуждаем практические вопросы или отвечаем на просьбы друг друга. Но у нас не бывает настоящих разговоров, и он долгое время не слышал от меня каких-то настоящих эмоций.
Я сама не уверена, откуда это сейчас берется.
— Вас вообще волнует, что он умирает?
— Волнение об этом ничего не изменит, — ворчливо говорит он. — Я ничего не могу сделать, чтобы спасти его. Я прочесал все Кентукки, вплоть до Теннесси и Западной Вирджинии, но я не могу найти для него антибиотики. Их больше ни у кого нет.
— Я это знаю, — на самом деле, я не знала, что все это время он искал, и это помогает мне почувствовать себя лучше. Как будто я не единственная в мире, кто будет скучать по Дереку после его гибели. — Но волнение об этом может изменить
Кэл перестал качать. Он смотрит на воду в контейнере. Он ничего не говорит. Лишь втягивает несколько прерывистых вдохов.
И я впервые вижу, что этот мужчина действительно имеет сердце. Сердце, которое сейчас болит. Может, даже не меньше моего.
Мой голос смягчается, когда я говорю:
— Вам не все равно.
— Неважно. Ничего не поделать.
— Вы можете пойти внутрь, посидеть рядом с его кроватью и поговорить с ним. Убедиться, что он знает — вы рядом. Это будет иметь значение для него, и это все, что у нас осталось, — мои глаза слегка щиплет, хотя я уже не думала, что способна плакать.
Кэл делает очередной вдох. Затем кивает и уходит. Он оставляет контейнер с водой у насоса.
Я заканчиваю наполнять его и несу. Зайдя внутрь, я вижу, что Кэл послушался меня, хотя большую часть времени он едва признает мое существование. Он уселся на маленький стульчик, на котором я сидела возле единственной приличной кровати в доме.
Он ничего не говорит, но он склонился к Дереку.
Подойдя ближе, я вижу это.
Он держит своего сына за руку.
***
Через три недели Кэл и я стоим над могилой Дерека.
Он умер сегодня утром. Вчера он погрузился в неспокойное бессознательное состояние и больше не открывал глаза.
В одну из своих поездок Кэл каким-то образом нашел гроб. Хороший, из темного полированного дерева, с шелковой обивкой внутри. Мы помыли Дерека, как смогли, и положили его внутрь. Он выглядел как спящий мальчик, когда мы закрывали крышку.
Кэл смастерил сооружение, чтобы опустить гроб на веревках в яму, которую он вырыл ранее. Теперь осталось лишь сказать несколько слов и зарыть могилу.
Я не плачу. Я… вообще никакая. Просто уставшая и онемевшая. Такое чувство, что за последние шесть месяцев я пережила всю скорбь, и ничего не осталось.
Кэл рядом со мной напряжен и молчалив. Может, он чувствует то же, что и я. Я уверена, что он любил своего сына, насколько этот мужчина вообще способен на любовь. Последние несколько недель он справлялся получше, сидел возле Дерека, разговаривал с ним, давал понять, что он рядом.
Это уже что-то.
Одному из нас нужно что-то сказать, и Кэл совершенно точно не собирается этого делать. Так что я открываю Библию мамы Дерека. Дерек постоянно читал ее, пока не заболел настолько, что уже не мог читать. Эти слова кое-что значат для него. Моя мама не ходила в церковь, и я почти ничего не знаю о религии, так что я понятия не имею, как отыскать те строки, которые обычно зачитывают на похоронах. Но когда я начала искать сегодня утром, Библия открылась на Книге Исайи. На строках, которые кто-то подчеркнул дважды, и рядом с которыми Дерек нацарапал неразборчивые пометки. Пролистав остальную Библию, я не нашла строк, которые были бы так же выделены, как эти, так что я решила, что он хотел бы, чтобы я прочла именно это.
Я откашливаюсь и смотрю на Кэла рядом.
— Я прочту это. Для него.
Кэл кивает, как всегда суровый и молчаливый, но сейчас это почти до боли правильно. Я не знаю, почему я так думаю, какие детали я вижу в нем… но это так.
Я откашливаюсь и читаю:
—
Мой голос срывается, и на мгновение мне кажется, будто я не могу продолжать читать. Я делаю пару глубоких вдохов. Кэл возле меня не шевелится.
Наконец, я могу продолжить:
—
Когда я дочитываю до конца, Кэл издает странный, сдавленный звук и резко отворачивает голову в сторону. Прочь от меня.
— Прощай, Дерек, — шепчу я. — Мы тебя любим. И мы надеемся, что ты сейчас на той горе.
Я жду, но Кэл ничего не говорит.
Ничего страшного. Я знаю, что он тоже это чувствует.
Я наклоняюсь, чтобы взять горсть земли, и бросаю ее на гроб — я видела, что люди в фильмах так делали. Затем я иду обратно к дому, а Кэл берет лопату и начинает засыпать могилу.
***
Этот вечер — худший из всех, что я знала.
За прошлый год со мной не происходило почти ничего хорошего с тех пор, как умерла мама Дерека, и даже то подобие жизни, которое мы вели, развалилось на части. И стало еще хуже, когда мы очутились в этой хижине в горах. Но этот вечер худший из всех.
Мы с Кэлом одни. Мне нечего делать. Мы проделываем обычную рутину, кормя кур и свиней. Он работает в саду, пытаясь вырастить хоть немного овощей вопреки плохому воздуху, слишком низкой температуре и нехватке солнца.
Он отдал Дереку свою постель, так что я возвращаю вещи в доме на их изначальное положение — кровать Кэла в одном углу, а старый матрас, который он нашел для меня, на противоположной стороне помещения, возле кухни. Без электричества мы все равно не можем пользоваться кухонной техникой.
В центре комнаты — большая дровяная печь, и мне нравится, что она служит барьером между мной и Кэлом.
Не то чтобы он ко мне прикасался. Мне не нужно беспокоиться хотя бы об этом.
Пару дней назад, когда Дерек еще мог прокаркать пару слов, я подслушала разговор между ним и Кэлом.
Дерек сказал:
— Пап, когда я умру…
— Не говори так, — Кэл около часа сидел возле кровати его сына, пока я мылась и разминалась. Я оставила входную дверь открытой, так что стоя снаружи, я слышала их голоса.
— Пожалуйста, пап. Ты знаешь… — Дереку пришлось прерваться на кашель. — Ты знаешь, что мне осталось недолго. И я беспокоюсь за Рэйчел. Она совсем одна. У нее никого нет.
— С ней все будет хорошо.
— Не будет, если ты о ней не позаботишься. Пообещай мне. Пожалуйста.
Кэл говорил почти сдавленным тоном.
— Конечно, позабочусь.
— Обещай.
— Я обещаю. Она будет в порядке. Я присмотрю за ней.
— Сп-пасибо, — снова кашель. — Я рад… Я рад, что мы немного побыли вместе. Сейчас. В конце. Я и не знал, что тебе не все равно… до сих пор.
— Мне всегда было не все равно, — его бормотание настолько тихое, что я едва слышу его возле двери. Я почти застыла от такого множества эмоций. — Надо было удостовериться, что ты знаешь… раньше.
Это был конец разговора. Дерек зашелся беспомощным кашлем, и я услышала, как Кэл зашевелился, так что я вошла внутрь.
С тех пор, как я это подслушала, разговор тяжелым бременем тяготил мой разум.
Я верю, что Кэл говорил правду, когда обещал позаботиться обо мне, но меня с этим мужчиной не связывает ничего, кроме мальчика, которого мы оба любили, и сейчас он мне нравится ничуть не сильнее, чем восемь месяцев назад. Я не хочу оставаться здесь, совершенно одна с ним и изолированная от всех остальных. Само собой, для меня найдутся условия получше. Где-нибудь.
Прошло так много времени с тех пор, как я бывала в мире, что я даже не могу сама составлять нормальные планы.
Мне только что исполнилось восемнадцать. Должно же меня ждать какое-то будущее помимо бесконечных дней с грубым, ожесточенным мужчиной, который мне не нравится.
Когда подходит время ужина, я развожу небольшой огонь в дровяной печи, чтобы сделать омлет из трех яиц и вяленой свинины а также подогреть консервированные печеные бобы. Я делю омлет и бобы на две тарелки.
Кэл возвращается в дом со свежей водой, как раз когда еда готова, и мы оба садимся за маленький стол, чтобы поесть. Я съедаю свою порцию и выпиваю два стакана воды. Кэл начисто соскребает всю еду с тарелки и выпивает три стакана.
Ни один из нас не говорит ни слова.
Когда мы заканчиваем, в хижине уже темно, и единственный свет поступает через входную дверь, которую Кэл оставил открытой. Последние несколько недель солнечный свет причинял боль глазам Дерека, так что Кэл заколотил все окна картоном. В доме пахнет дымом, он полон глубоких теней и воспоминаний о Дереке.
Я ненавижу этот дом. Я ненавижу все.
Я хочу пойти домой, но у меня его больше нет.
Кэл берет наши тарелки и несет к раковине, чтобы помыть их принесенной водой. Затем он открывает шкафчик и смотрит на наши скудные запасы.
— Консервы заканчиваются, — в последние пару недель он уходил не так часто, поскольку у Дерека оставалось так мало времени. — Я завтра поеду и поищу еще. Тут еще полно удаленных местечек, в которые можно заскочить.
— Хорошо, — а что еще мне сказать? Он ведет себя так, будто тут нет вопросов, и я очевидно останусь тут с ним. С отцом моего мертвого бойфренда. Который мне по сути незнакомец.
Я не собираюсь этого делать. Меня должно ждать нечто лучшее.
И завтра я это найду.
***
На следующий день я жду, пока Кэл делает свои дела по дому и уезжает, и только потом ухожу сама. У меня нет автомобиля, но Дерек пользовался одним из мотоциклов поменьше, пока не заболел слишком сильно, так что я беру тот самый мотоцикл.
Само собой, Кэл не будет возражать. Не то чтобы он ему нужен. Он никогда не ездил на нем сам.
Я не оставляю записки и не беру с собой ничего, кроме нескольких полосок вяленой свинины, маленького пистолета, которым Кэл всегда позволяет мне пользоваться, и моей одежды, уложенной в старый рюкзак Дерека.
Не увидев меня после своего возвращения, Кэл заметит, что нет мотоцикла, пистолета и моей одежды, и поймет, что я уехала.
Он наверняка испытает облегчение. В конце концов, кто хочет тащить на себе бремя девочки-подростка? Он мне не родня и не имеет со мной эмоциональных уз.
Я чувствую себя странно нехорошо и испытываю иррациональное чувство вины, пока уезжаю, но я выталкиваю эти чувства из своего сознательного разума. Это правильный поступок. Само собой, в городе остались какие-то знакомые мне люди. Я могу найти их. Я не возражаю против тяжелой работы, и я готова наскрести себе какое-то подобие жизни, лишь бы я была сама по себе.
Мне хватает здравого смысла припарковаться за пределами города (у старой заправочной станции у основания горы) и войти в город пешком, а не въезжать. Мотоцикл создает много шума, и лучше не привлекать к себе внимания, пока я не знаю, что ждет меня впереди.
Я много времени пробыла в хижине Кэла, полностью изолированная от остального мира. Я не знаю, что где-либо происходит… не считая тех немногих вещей, что упоминал Кэл. Я смутно ожидаю, что мой родной город будет в схожем состоянии, что и в момент моего отъезда, но я ошибаюсь. Я до боли наивна.
Это похоже на военную зону.
Половина зданий сожжена или обрушена, улицы по большей части пустуют. Я мечусь от одного заброшенного дома к другому, укрываясь и держась не на виду. Тут есть несколько людей, но я никого не узнаю, все они спешат куда-то меж кварталов, которые раньше были теплыми и дружелюбными, но теперь все опускают глаза и не говорят ни слова. Время от времени я вижу группы больших страшных типов с пистолетами.
Я предполагала, что группа, вторгшаяся в этот город, уйдет сразу же, как закончатся ресурсы для разграбления, но должно быть, кто-то остался. Спустя час наблюдения украдкой, я могу лишь предположить, что какая-то банда контролирует город, и все, кто остался жить здесь, зависят от их милости.
Придя к этому осознанию, я паникую. Мне вообще не стоило сюда соваться. Это было глупо. Мне надо было догадаться, что спустя столько месяцев ничто не могло остаться прежним.
Все, кого я знала и кому доверяла, давно исчезли. Я одна и в большой опасности.
Мне удается добраться до старого дома мамы Дерека. Он все еще почти стоит, только передняя стена обрушилась. Я захожу через заднюю дверь и спешу в подвал. Тут пахнет все так же. Ощущается настолько безопасно, насколько это возможно.
Мне надо выбраться из города, обратно к мотоциклу, но мне слишком страшно прямо сейчас отправляться в обратную дорогу. То, что меня никто не видел — чистое везение. Безопаснее будет подождать до темноты и выскользнуть тогда, когда меньше шансов быть замеченной.
Так что я жду в подвале. Час за часом. У меня нет часов, и я не вижу солнце, так что никак не могу оценить ход времени. Но после долгого и очень унылого течения бесконечных минут за маленьким подвальным окошком наконец-то воцаряется темнота.
Тогда я выхожу.
Сначала я хорошо справляюсь. Я до сих пор довольно хорошо помню планировку города, хотя сейчас все выглядит совершенно иначе. Я вижу от силы на полметра перед собой, но так даже лучше. Я двигаюсь быстро и беззвучно, бросаюсь в сторону всякий раз, когда слышу впереди шаги, голоса или звуки двигателя.
Я добираюсь до окраины города, затем перехожу на бег. Теперь осталось около километра до заправки и мотоцикла.
Несмотря на свое явно наивное неведение, я справляюсь лучше, чем ожидала. Возможно, я бы реально унесла ноги невредимой, если бы не джип, заезжавший в город в самый неподходящий момент. Он выезжает из-за поворота, так что у меня есть считанные секунды. Я спрыгиваю с дороги сразу, как только вижу фары, но парни в джипе засекают меня первыми.
Двое из них идут за мной. Я делаю пару выстрелов из пистолета и, должно быть, умудряюсь попасть в одного из них, если судить по злому мату. Но другой ловит меня прежде, чем я успеваю прицелиться снова, хватает меня за длинную косу так резко, что я вскрикиваю. Пока я отвлеклась, он выхватывает пистолет из моей руки.
— Смотрите-ка, — говорит водитель таким голосом, от которого мое сердце ухает в пятки. — Маленькая сучка совсем одна в темноте.
Удерживающий меня тип гогочет — точно так же, как гоготали те парни, что напали на меня и Дерека.
Это до сих пор худший звук из всех, что я слышала.
Жизнь для меня закончилась. Я точно это знаю. Моя кровь несется по венам, гонимая остатками паники, а пальцы на руках и ногах похолодели. Но сейчас мной завладевает нечто еще. Темное, опустошенное облегчение. Все кончено. Скоро мне не придется делать это все… жить.
Может, так будет лучше. Может, я снова увижу Дерека.
В мире не осталось никого, кто переживал бы из-за моей смерти.
— Мы должны отвезти ее к Баку, — говорит тот тип, который до сих пор держит меня за косу. — Жаль, а то можно было бы повеселиться с ней.
Я понятия не имею, кто такой Бак, и мне нет никакого дела. Моя единственная мысль, единственное, что движет мной — это то, что я лучше убью себя, чем позволю им сделать это. Мой пистолет у типа, который схватил меня. Он свободно держит его в другой руке. Должно быть, он считает, что я слишком напугана, чтобы пытаться выхватить оружие, но тут он ошибается. Возможно, я успею выхватить пистолет и нажать на курок прежде, чем он сообразит, что я делаю.
Пуля станет гораздо более легкой смертью, чем то, что может уготовить мне Бак. Я, может, и непростительно наивная, но это я знаю точно.
Я готовлю себя к боли, которую испытаю от пули, но тут знакомый резкий звук заставляет меня подпрыгнуть. Тип позади меня отпускает мою косу и падает на асфальт.
Только тогда я осознаю, что он не отпустил меня. Ему снесли половину башки.
Еще не повернувшись, я уже знаю, что я увижу. Грузовик Кэла остановился за джипом. А сам Кэл вышел и прямо у меня на глазах стреляет в парня за рулем другого автомобиля.
Кэл выглядит жестким как камень. Грубым как гравий. И злым.
Поскольку тот тип выронил мой пистолет при падении, я хватаю его и стреляю в третьего мужчину, единственного, кто еще держится на ногах. Должно быть, я зацепила его прежде, и он уже поднял дробовик на Кэла, но я делаю выстрел получше, попадаю ему в плечо, и он падает, не успев выстрелить.
Кэл хмурится, подходя ближе, и стреляет ему в голову.
Это слишком. Все это. Горе, паника, отчаяние и жестокость. Я отворачиваюсь от Кэла, и меня болезненно тошнит на дорогу. Я сегодня не ела ничего, кроме вяленого мяса, так что почти ничего не выходит. В итоге я оказываюсь на четвереньках на тротуаре.
Пока меня тошнит, Кэл занят. Он проверяет джип, достает пару черных сумок на молнии. Он собирает оружие мертвых мужчин и бросает в кузов своего грузовика. Когда я выпрямляюсь, вытирая пот, слезы и сопли с лица, он разрезает все четыре шины на джипе.
Затем подходит, хватает меня за руку и поднимает на ноги. Мои колени подкашиваются. Я даже не могу стоять.
Это было бы позорно, если бы не все остальные обстоятельства. Куда более худшие обстоятельства.
Не говоря ни слова, Кэл поднимает меня и закидывает себе на плечо как мешок зерна. Он несет меня к своему пикапу. Я смутно осознаю, что мотоцикл, который я оставила на заправке, уже в кузове. Должно быть, он нашел его и последовал по этой дороге к городу.
Чистое везение (хорошее, плохое или нейтральное), что он появился до того, как эти парни увезли меня к какому-то Баку.
Я думала, все скоро закончится, но нет. Потому что Кэл приехал за мной.
Он открывает пассажирскую дверцу и бросает меня на сиденье, захлопнув за мной дверцу. Затем садится на водительское место и переключает передачу, бросая на меня сердитый взгляд искоса.
Именно этот сердитый взгляд снова провоцирует меня.
— Я не хочу жить с тобой, — у меня из носа снова течет, но я могу вытереться лишь своим предплечьем. — Я оставалась там только из-за Дерека.
— Думаешь, я этого не знаю, бл*дь?
— Я не хочу возвращаться.
— Ну, ты совершенно точно, бл*дь, не можешь остаться здесь, — он раздраженно мотает головой назад, туда, где раньше был мой родной город. — Кто твои люди?
— Моя мама мертва.
— Это я уже знаю, — я никогда не замечала за ним такой открытой злости. — Кто еще у тебя есть? Бабушки-дедушки? Дяди? Братья? Кузены? — он ведет машину, но продолжает поглядывать на меня, тяжело дыша.
— У меня нет никого.
— Друзья? Соседи?
— Их было мало, но теперь они все мертвы.
Он смотрит на темную дорогу перед нами, тускло освещенную фарами грузовика. В следующие пару минут тишину нарушает лишь мое периодическое шмыганье носом.
Наконец, я с трудом сглатываю.
— Просто высади меня где угодно. Я справлюсь.
— Ни за что, бл*дь.
Будь проклят этот мужчина. Я не думаю, что хоть один человек в мире способен разъярить меня настолько сильно и быстро, как он.
— Я не твоя ответственность. Я предпочту быть сама по себе.
— Неважно, что ты предпочтешь. Мир такой, какой он есть. И весь он сейчас такой же похеренный, как и этот город позади. Ты маленькая, и ты до сих пор слишком мягкая. Ты не в безопасности в одиночку.
Впервые за целую вечность я чувствую, что могу суметь заплакать. Мой голос срывается.
— Но…
Он награждает меня очередным свирепым взглядом.
— Слушай, ребенок. Я знаю, что я тебе не нравлюсь. Я знаю, что ты бы предпочла застрять с кем-то другим. Я знаю, что для тебя я всего лишь дерьмовый отец твоего мертвого бойфренда. Но два года назад мир скатился в ад, и прямо сейчас у тебя нет других вариантов. В одиночку уже не безопасно. Я единственный вариант, который у тебя остался.
Нет никаких аргументов, которые я могла бы ему озвучить. Я точно знаю, что он прав. И я могу сколько угодно это ненавидеть, но реальность от этого не изменится.
В этом мире не осталось никого живого, кто мог бы мне помочь. Защищать меня.
Никого, кроме Кэла.
Но он ошибается в одном. У меня есть один вариант. У меня все еще есть тот пистолет. Я могу им воспользоваться. Покончить со всем, совсем как я думала несколько минут назад.
Но материализовавшись, эта мысль тут же рассыпается в ничто.
Я не сделаю этого. Я не убью себя.
Это, может, и проще, но это не в моем духе.
Я начинаю плакать. Почти беззвучно слезы текут по моему лицу, а из носа начинает бежать еще сильнее. Мое тело трясется так сильно, что я крепко обхватываю себя руками в попытках сидеть смирно.
Кэл ничего не говорит. Даже не смотрит на меня. Но через минуту запускает руку в карман на дверце со своей стороны и достает пачку чего-то вроде старых салфеток, прилагавшихся к фастфуду.
Они пахнут плесенью, но я использую их, чтобы вытереть лицо.
Это лучше, чем ничего.
***
Кэл всегда встает рано, но я не сплю, когда он выбирается из постели следующим утром.
Когда тепло, он спит в нижней футболке и боксерах. Мы всегда стараемся уважать приватность друг друга, но невозможно не знать, в чем он спит, когда мы ночуем в доме из одной комнаты.
Он поддергивает свои трусы, потому что они, видимо, сползли в кровати, затем натягивает джинсы и сует ноги в ботинки. Выходит на улицу без единого слова.
Наверное, считает, что я до сих пор сплю.
Он идет в туалет, моется, затем кормит свиней и кур, как делает это каждое утро.
Прошлой ночью я спала лучше, чем думала. На самом деле, я много месяцев не спала так хорошо. Может, я наконец-то приняла, что это моя жизнь, и я никак не могу ее изменить.
Какова бы ни была причина, я точно знаю, чем займусь сегодня.
Я выпрыгиваю из постели, натягиваю джинсы вдобавок к трусикам и майке, в которых спала. Когда Кэл освобождает туалет, я выбегаю пописать, затем возвращаюсь внутрь и приступаю к делам.
Первым делом я снимаю картон с окон, чтобы вновь впустить в хижину свет.
Воздух полон пыли. Я вижу, как она витает в лучах солнца. Так что я открываю входную дверь и все окна в попытках выгнать застоявшийся воздух.
Не то чтобы на улице воздух чистый, но все же лучше того, чем мы дышали внутри.
Я беру из кладовки метлу, снимаю постельное белье с кровати Кэла и с моего матраса. Все это нужно постирать. День выглядит ясным, так что, наверное, получится развесить все для сушки. Я избавляюсь от паутины по углам потолка, когда чувствую позади себя присутствие.
Я поворачиваюсь и вижу, что Кэл стоит на пороге и смотрит на меня.
— Ты что делаешь, ребенок?
— Я больше не буду жить в волчьем логове. Если я остаюсь здесь, тогда мы приведем это место в порядок.
Он не отвечает. Просто наблюдает за мной. Почти осторожно, если я правильно его читаю.
— Это случится, — говорю я ему отрывистым тоном. — Так что иди и принеси еще воды, потому что нам нужно все тут отмыть.
Глава 3
Два года спустя я стою в кузове грузовика Кэла и держу винтовку, приставленную к моему плечу.
За последний год нам приходилось уезжать все дальше от нашей горы, чтобы найти дома и удаленные магазинчики, которые еще не разграбили. Все, что в пределах города или небольшого поселения — безнадежный случай. Если местные жители не расчистили все на ранних этапах, тогда там уже побывали банды или стада, опустошившие все ценное. Наша единственная надежда добыть еду и припасы — это маленькие фермы, изолированные хижины да порушенные маленькие магазинчики, раскиданные по провинциальным регионам вроде нас.
Вчера мы с Кэлом собрали вещи для поездки с ночевкой и двинулись на север. Мы нашли три разных не разграбленных дома в ста с лишним милях от нас, и поездка получилась выгодной. Мы нашли столько консервированной еды, сколько не видели уже восемь месяцев. В одном доме оказался полный шкаф одежды. Мужская одежда идеально подошла Кэлу, так что я собрала в сумки штаны, футболки, боксеры-брифы, носки и строгие рубашки на пуговицах. Я хихикаю, представляя его в этих рубашках. Каждый раз, когда я это делаю, он хмурится и требовательно спрашивает, что смешного, но я пока ему не сказала.
Женская одежда мне слишком велика, но я могу приспособить для себя многое из нее. Мне придется, потому что я уже шесть месяцев обходилась двумя парами рваных джинсов и тремя майками, держащимися на последнем издыхании. В другом доме мы нашли для меня менструальные прокладки, что стало облегчением, ибо мои запасы заканчиваются. Мои месячные стали нерегулярными (то ли от стресса, то ли из-за питания, то ли из-за факторов окружающей среды), но я определенно не хочу остаться без запасов необходимого. В том же доме мы нашли столько чистящих средств, сколько никогда прежде не находили, и почти новое постельное белье. Третий дом по большей части обчистили, но я нашла книги.
Очень много книг.
Этим утром мы решили выделить еще пару часов на поиски, прежде чем ехать домой, и только что нашли это старенькое местечко — заправка с двумя насосами и маленький магазинчик.
Я так обрадовалась при виде этого, что реально завизжала — звук, которым я заслужила многострадальный косой взгляд от Кэла. Такое его поведение меня уже не беспокоит, так что я лишь улыбнулась.
— Не косись на меня так. Если бы ты был из визгунов, ты бы тоже визжал.
Он хрюкнул, и мы выбрались из грузовика. Я заняла позицию в кузове, а он взял свои инструменты и сосредоточился на приоритетном — проверяет, не осталось ли бензина в этих резервуарах.
День жаркий. Такой жаркий, каких не бывало уже давно. Солнце на сероватом небе до сих пор выглядит грязноватым, но оно намного ярче, чем было после Падения. Может, спустя четыре года слой пыли в атмосфере наконец-то начинает уменьшаться.
Я тыльной стороной ладони стираю пот с лица и осматриваю старую дорогу в обе стороны. Нигде не видно ни единого признака движения, но это не означает, что все безопасно. Я не опускаю винтовку.
— Есть там что? — окликаю я Кэла, который стоит на коленях возле подземного резервуара, который он только что вскрыл.
— Ага. Полно.
Мое сердце совершает восторженный кульбит. Найти бензин в наши дни — все равно что найти золото.
У Кэла имелись целые резервуары бензина в одном из его сараев, когда мы с Дереком только приехали туда, и нам удавалось довольно часто восполнять запасы тем, что получалось сцедить из брошенных автомобилей. Но так много бензина мы не находили уже больше года.
Кэл берет большой сифонный насос, а я открываю горлышко резервуара для перевозки топлива, который он держит в кузове пикапа. Он всегда занимает почти половину кузова, но оно того стоит. Если у нас закончится бензин, то выживать станет сложно.
Кэлу требуется несколько минут, чтобы полностью напомнить резервуар для перевозки. Я улыбаюсь как идиотка, когда бензин поднимается до самого верха. Кэл тоже рад, хотя он не улыбается губами. Теперь я умею читать выражения его лица так, как раньше не могла.
— Не смотри на меня, ребенок, — говорит он ворчливо. — Смотри за дорогой.
Вспомнив про свою работу, я выпрямляюсь и снова сосредотачиваюсь на нашем окружении, пока он переставляет шланг от насоса, чтобы наполнить бак грузовика. Вокруг до сих пор никого не видно. Мы как будто одни в целом мире.
— Ты же знаешь, что не надо отвлекаться, — бормочет он.
Я знаю. Он хорошо обучил меня за последние два года. Та мягкая, напуганная, наивная девочка, которой я была в момент смерти Дерека, теперь не узнала бы меня. Но сложно помнить всю свою выучку, когда мы вот так запросто нашли целое море бензина.
Закрыв резервуар для перевозки, бак грузовика и подземный резервуар, Кэл говорит, что осталось еще так много, что нам стоит вскоре вернуться с пустым резервуаром и забрать все остальное. Затем он занимает мое место в кузове грузовика, чтобы стоять на страже, пока я пойду проверять магазин.
Его явно забросили много лет назад, и его потрепало от времени, запущения и погоды. Я легким пинком выбиваю дверь, чтобы попасть внутрь. В передней части магазина нет ничего хоть отдаленно полезного, так что я проверяю склад в задней части, обыскиваю разваливающиеся коробки и грязные стеллажи. Все такое отвратительное, что мне почти не хочется трогать. Рассыпавшийся крекер, плесневелые шоколадные батончики, чипсы, которые уже превратились в пыль. Но я все же нахожу запечатанную коробку с туалетными принадлежностями. Зубная паста, щетки, мыло, шампунь, дезодорант. Причем много. А еще лосьон для кожи. Дорогой, подходящий для экземы.
Я месяцами искала такой лосьон.
Я с ошеломленным удовольствием смотрю на содержимое коробки, пока не вспоминаю, что Кэл стоит снаружи и наверняка ворчит, что я такая медлительная.
Мне удается кое-как поднять всю коробку. Она тяжелая, и ее сложно нести, потому что картон в плохом состоянии, и я не думаю, что дно выдержит. Но мне все же удается не дать ей развалиться, пока я волоку это добро на улицу.
— Что там? — спрашивает Кэл, мельком глянув через плечо, затем опять смотрит на дорогу. Он не отвлекается так легко, как я.
— О, сейчас сам увидишь, — я не могу скрыть улыбку.
— Что-то хорошее? — он снова быстро косится на меня.
Увидев, что я вот-вот не удержу коробку, он выпрыгивает из кузова и забирает ее у меня. Я освобождаю место, чтобы он мог поставить ее в кузов, и он шарится, проверяя содержимое.
— Класс, — хмыкает он.
Поистине высокая похвала. Я абсурдно горда собой. Я испытываю абсолютно абсурдное желание обнять его, но я не настолько наивна. Кэл не любит прикосновения еще сильнее, чем я, и даже нечаянное касание — это гарантированный способ испортить ему настроение. Вместо этого я обхватываю руками свою грудь и обнимаю себя.
Его серые глаза сверкают, задержавшись на моем лице дольше обычного. Затем он наконец бормочет:
— Поехали домой, ребенок.
***
Поездка до нашего дома на вершине горы получается долго, но это стоит тех усилий и бензина, что мы потратили. Я в хорошем настроении, и даже Кэл более разговорчив, чем обычно. Он отвечает на вопросы, которые я задаю ему про его путешествия и места, где он бывал. Как и я, он никогда не покидал пределы страны, но в отличие от меня, он путешествовал практически по всей территории того, что раньше было Соединенными Штатами.
Прежние географические границы уже практически утратили значение.
Кэл не особо распространяется о своем прошлом, но судя по тому, что я сумела собрать по маленьким озвученным им деталям, он раньше вращался в суровых кругах. Возможно, даже в среде преступников. Я знала, что он, должно быть, нарушал закон, потому что какое-то время сидел в тюрьме. Что бы он тогда ни сделал, кем бы он ни был, он определенно не хочет мне говорить, потому что всегда закрывается, когда я пытаюсь выведать больше информации. Он даже не рассказывает, как получил все эти ужасные шрамы на его левой руке.
Я знаю, что в прошлом он не был хорошим парнем. Дерек тоже это знал. Поэтому его мама так старалась держать Дерека подальше от Кэла, даже когда мы отчаянно нуждались в его помощи.
Мне нет дела до этого всего. Сейчас Кэл — не плохой мужчина. Он до сих пор грубый, ворчливый, с дурным характером, раздражающе упертый, такой же жесткий и неотесанный, как гравий.
Но он не плохой.
Я больше никогда в это не поверю.
Он приютил меня и ничего не потребовал взамен, хотя у него не было никаких причин так поступать.
Он теперь мой единственный друг и семья, но этого как будто хватало в те два года, что мы провели вместе. Я всегда была той, кому хватало одного человека. Сначала это была моя мама. Потом Дерек. А теперь Кэл. Мне не нужна куча друзей или большое сообщество.
Мне всего лишь нужен тот, кому я могу доверять и о ком могу заботиться, и Кэл стал таким человеком для меня.
Я все еще счастлива и обрадована, когда мы приезжаем домой и распаковываем всю нашу добычу. Мы можем наполнить нашу кладовку и оба шкафчика на кухне. Жилье до сих пор представляет собой маленькую хижину из одного помещения, как и всегда, но теперь это место кажется приятным и знакомым. Я поддерживаю чистоту, и Кэл даже нашел мне нормальную кровать. Односпальную кровать с хорошим матрасом. Кровати до сих пор стоят на противоположных сторонах комнаты, и он подвесил большую штору с моей стороны, чтобы я могла задернуть ее, если захочу больше уединения. На полу даже лежит парочка симпатичных ковриков.
Тут не очень просторно или роскошно, но уютно. Это дом.
Кэл идет позаботиться о курах (зимой нам пришлось зарезать последнюю свинью, когда мы не могли выходить за едой, а куры перестали нестись), пока я занимаюсь ужином.
Ужин состоит из яиц, как и почти всегда, но я открываю банку ветчины Spam, которую мы нашли вчера, и поджариваю ее в качестве добавки. Когда Кэл возвращается, мы едим. Мы оба не особо разговариваем, но это нормально. Мы все равно наслаждаемся едой.
Когда мы прибрались, я беру одну из наших новых книг и сворачиваюсь в кресле, чтобы почитать, а Кэл чистит наше оружие и затачивает ножи.
Когда темнеет, я откладываю книгу. Нет смысла тратить батарейки в фонарике или светильнике, чтобы почитать.
— Я пойду готовиться ко сну.
Кэл кивает и выходит на улицу.
Я бы спокойно переоделась за шторой, но он всегда выходит из хижины, когда я снимаю одежду. В первый год я очень ценила его учтивость, но теперь это кажется бесполезным жестом.
Конечно, я бы и не подумала возражать. Это лишь сделает его ворчливым. Иногда, когда у Кэла особенно плохое настроение, он несколько дней почти не разговаривает со мной. Я ненавижу, когда это случается, так что я почти никогда не испытываю его границы.
Я наливаю колодезную воду в ванну и быстро моюсь, после чего надеваю хлопковую пижаму. Она прикрывает меня почти так же хорошо, как обычная одежда, и я все равно больше не стесняюсь Кэла.
Вернувшись, он уже голый по пояс. Он явно мылся снаружи, потому что с его волос и бороды капает вода.
Я предостаточно раз видела его грудь. В одежде он всегда выглядит большим и крепко сложенным. Будто он в любом помещении занимает слишком много места. Но без рубашки он выглядит иначе. Его плечи широкие, мышцы груди и рук хорошо развиты, но его живот плоский и узкий. У него худая талия и мощные бедра. Шрамы на его руке всегда выделяются, но они не уродливые. Они помечают его как сильного. Стойкого. Как Кэла.
Его тело обладает свирепой грацией, и я неожиданно это подмечаю.
И не по хорошей причине.
— Что делаешь, ребенок? — он хмуро смотрит на меня, вываливая на кровать мешок мужской одежды, который я ранее оставила на его половине комнаты.
— Я ничего не делаю.
— Что-то не так? — его хмурая гримаса сменяется пытливой спешкой.
— Нет. Конечно, нет. Будешь носить эту новую одежду? — я киваю в сторону кучи на кровати.
Его плечи и челюсть расслабляются, когда он поднимает голубую рубашку на пуговицах.
— Не знаю, — он держит рубашку перед собой так, будто та может его ужалить. — Выглядит не слишком комфортно.
Я хихикаю.
— Я тебе где-нибудь найду галстук, и будешь готов отправиться в деловую командировку.
Он слегка закатывает глаза и бросает рубашку, подняв простую белую нижнюю футболку.
Он уже собирается натянуть ее через голову, но тут я замечаю его спину и вспоминаю лосьон, который мы этим утром нашли в магазинчике на заправке.
— Погоди, — говорю я, встаю и беру с полки одну бутылку из тех туалетных принадлежностей, которые я расставила ранее. — Давай я намажу тебе спину этим.
— Все и так в порядке, — рычит он.
— Нет, не в порядке. Все ужасно и становится только хуже. Должно быть, это тебя ужасно мучает.
Он ворчит, но не возражает, так что я считаю его ответ за утвердительный.
Несколько месяцев назад Кэл, должно быть, вступил в контакт с чем-то, что спровоцировало вспышку экземы по всей его спине, и лучше не становится. Я пыталась мазать другим лосьоном (да всем, что только подворачивалось под руку), но становилось только хуже. Он сказал, что с ним такое бывало в прошлом, и помогал только этот лосьон.
И то, что мы нашли его сегодня утром, стало еще одной неожиданной радостью.
— Стой смирно и не ной, — говорю я ему, выдавливая лосьон себе на руку и растирая его между ладонями. — Это займет всего минуту.
Он стоит совершенно беззвучно, совершенно неподвижно, пока я втираю лосьон в его спину. Он стоит возле своей кровати, сжимая руки в слабые кулаки вдоль боков.
Его кожа покраснела. Шелушится. Сходит чешуйками. На некоторых участках есть маленькие бугорки, похожие на сыпь. Мне ненавистно это видеть. От этого в моей груди зарождается боль.
— Черт, Кэл, выглядит ужасно. Почему ты не говорил мне, что стало так плохо?
Он хмыкает.
Я качаю головой и медленными круговыми движениями вожу ладонями по его лопаткам. Когда мои руки становятся сухими, я выдавливаю еще порцию лосьона и втираю в нижнюю часть спины и поясницу.
Он втягивает быстрый сиплый вдох, но ничего не говорит и не шевелит даже пальцем.
— Лосьон слишком холодный? — спрашиваю я. — Или чешется? Прости. Я почти закончила.
На сей раз в ответ не раздается даже хмыканья.
Меня это не особо удивляет, и я стараюсь не воспринимать это на свой счет. Просто ему не нравится, когда его трогают.
Я провожу ладонями вверх до его шеи, куда ранее не наносила лосьон. Мышцы под его кожей такие напряженные, что я буквально чувствую в них узлы.
— Почему ты такой напряженный? — я с минуту массирую обеими ладонями его плечи и шею сзади. Я не уверена, почему я это делаю. Раньше у меня никогда не возникало такого порыва. Но я чувствую странное напряжение внизу моего живота и хочу, чтобы ему стало лучше.
Он втягивает очередной прерывистый вдох.
— Ты в порядке? — спрашиваю я очень мягко, выдавливая еще немного лосьона на ладони и нанося на его спину, чтобы точно затронуть все участки.
Кэл не отвечает.
Я толком и не ожидаю ответа.
Пока я смазываю кожу его поясницы, мои глаза задерживаются на поясе его старых джинсов. Они сползли ниже, чем должны были. Мне нравится, как выглядит его спина, сужающаяся к аккуратному изгибу задницы. Мне нравится, что его штаны сидят так низко, что я почти вижу начало складки между его ягодицами. Я убираю руки от его тела и делаю шаг назад.
— Спасибо, — бормочет Кэл, хватая нижнюю футболку, которую он держал ранее, и выходит наружу.
Остаток вечера он не разговаривает со мной.
***
Следующим утром все возвращается в норму.
Мы собрали такой хороший улов в своей поездке, что следующие пару недель можем никуда не высовываться. Куры хорошо несутся, и этим летом нам удалось вырастить несколько съедобных томатов и кабачков. Мы занимаемся уборкой, организуем свои припасы, стираем постельное белье и сушим на теплом воздухе. В целом это довольно хорошая неделя.
На второй неделе Кэлу уже не сидится, и однажды утром он объявляет, что пойдет на охоту. Поскольку мне больше нечем заняться, я иду с ним.
В течение примерно первого года Кэл периодически подстреливал в лесах оленей, но больше он этого не делает. Большинство из них было убито охотниками или еле-еле кормится оскудевшей растительностью. Мы до сих пор время от времени видим оленей, но Кэл их не убивает. Он говорит, что если не дать выжившим особям шанса, то они совсем вымрут.
Так что мы не убиваем оленей, кроликов или диких индеек, которых иногда спугиваем. Вместо этого мы ищем кабана. Их сейчас в лесах больше всего. По словам Кэла, это одомашненные свиньи, которые вырвались на свободу и одичали. Видимо, они вернулись к жизни в дикой природе более успешно, чем другие животные, и могут выживать на ем угодно.
После обеда мы замечаем нескольких кабанов, движущихся вместе. Кэл мог бы в любой момент подстрелить одного из них, но он позволяет мне самой сделать выстрел. Он всегда говорит, что мне практика нужнее, чем ему.
Я хорошо справляюсь. Я попадаю животному в голову, так что оно умирает сразу и не страдает. У меня нет проблем с тем, чтобы убивать животных ради еды, в которой мы искренне нуждаемся, но мне ненавистна идея о том, что живое существо будет страдать, особенно от моей руки.
Кэл связывает кабана и тащит его обратно к хижине. Когда мы вскрываем и потрошим его, образуется большой омерзительный бардак, но оно того стоит. Мы нарезаем мясо тонкими полосками, чтобы высушить и завялить, но следующие несколько дней мы будем питаться свиными отбивными и вырезкой.
Следующий день становится одним из самых жарких, и из-за жары в сочетании со свиной тушей я чувствую себя не очень хорошо. Так что после обеда я говорю Кэлу, что нам надо сходить к водопаду и искупаться.
Это не очень впечатляющий водопад. Практически ручей, стекающий вниз с небольшой груды камней. Но летом мне нравится приходить сюда хотя бы раз в неделю, потому что это ощущается почти как душ, и тут можно помыться лучше, чем колодезной водой в емкости.
Будь это место ближе, я бы приходила сюда каждый день в теплую погоду, но дорога сюда — настоящий поход, и Кэл не отпускает меня одну.
Кэл стоит на страже с винтовкой, спиной ко мне, пока я снимаю одежду, ступаю на камни и встаю под приятный водопад прохладной воды.
— Сегодня даже не очень холодная! — я радостно подставляю под воду свои длинные густые волосы, чтобы полностью промочить их.
— Не тяни резину.
— Ничего я не тяну, — бурчу я, наливая в ладошку шампунь и взбивая пену на волосах. — Сюда все равно никто не приходит.
— Все бывает в первый раз.
Он прав. Глупо будет утратить осторожность. Люди опасны. Незнакомцам нельзя доверять. И любой, кто застает тебя врасплох, может оказаться последним, кого ты увидишь в этой жизни.
Я рада, что вдобавок к шампуню у меня есть кондиционер, и мои волосы ощущаются мягче обычного, когда я ополаскиваю их. Я быстро намыливаю тело и брею подмышки, потому что у меня теперь есть дезодорант, которым можно пользоваться, пока не закончится запас.
Я испытываю соблазн подольше постоять под водопадом, потому что это так приятно, но Кэл сделается нетерпеливым, если услышит, что я перестала шевелиться. Так что я выхожу и вытираюсь полотенцем. Волосы я заплетаю в две длинные косы, потому что так они лучше сохнут. Вместо потной одежды я надеваю трикотажный сарафан, который нашла в доме в последней вылазке.
Он для меня слишком большой и поэтому напоминает скорее пляжную накидку, но это лучше, чем мои джинсы и грязная майка.
— Ладно, — говорю я Кэлу. — Я закончила. Я взяла ножницы, так что давай постригу тебя перед тем, как ты полезешь в воду.
Разворачиваясь, он хмурится, но не спорит.
Он только через несколько месяцев позволил мне подстричь его волосы и бороду. Он не соглашался, но я продолжала надоедать ему о том, что раз я постоянно смотрю на него, то у меня должно быть право голоса в том, насколько презентабельно он выглядит.
Он не позволяет мне делать это слишком часто, но мне удается уговорить его раз в пару месяцев.
Он снимает с себя серую футболку и подходит к большому камню, возле которого я жду. Но резко останавливается, не дойдя до него.
— Что на тебе надето, девочка?
Я смотрю на себя вниз. Платье сшито из кораллового хлопка, и одна лямка уже спадает с моего плеча. Наверное, я выгляжу как маленькая девочка, нарядившаяся в мамину одежду, но ему необязательно так ужасаться.
— Я нашла это в том доме.
— Едва прикрывает тебя.
— Немного велико, но не все так плохо. Какая вообще разница? Тут только ты и я. Так что давай ты сядешь, пожалуйста, и позволишь мне сделать это?
Он весь напряженный и колючий, когда опускается на камень. Он держит винтовку между коленей.
Раз он в плохом настроении, я действую как можно быстрее, подравнивая его волосы сзади и по бокам. Парикмахера из меня не выйдет, но я хотя бы могу придать ему более аккуратный вид.
Когда я перехожу вперед, чтобы заняться его бородой, он напрягается еще сильнее, и я буквально чувствую исходящие от него вибрации. Я хмурюсь, приглаживая жесткие волоски его бороды.
— Какого черта, Кэл?
Он закрывает глаза. Реально слегка отшатывается.
— Да какого черта с тобой не так? — меня охватывает раздражение, а еще нечто ранящее и оборонительное. Я понимаю, ему не нравится, когда его трогают, но я же уже делала с ним такое. Много раз. Он никогда не вел себя
— Бл*дь, давай уже быстрее!
Я моргаю, потрясенная тем, что он рявкнул на меня без причины. Но с ним бесполезно спорить, когда он такой. Я очень быстро подстригаю его бороду, чтобы она стала покороче и относительно ровной. Затем отхожу от него и беру винтовку.
— Ладно. Я закончила. Больше не буду донимать тебя попытками помочь.
Он на минуту притихает. Я не знаю, что он делает, потому что стою спиной к нему — мы всегда встаем так, чтобы дать друг другу уединение. Но не похоже, чтобы он шевелился.
— Извини, ребенок, — бормочет он наконец.
Я выдыхаю и расслабляюсь, поскольку он, похоже, искренен.
Я не даю раздражению отвлечь меня. Я делаю свою работу и высматриваю любых незваных гостей или даже случайных путешественников.
Нет никого, кроме пары ворон, каркающих друг на друга.
Я чувствую, как Кэл позади меня возится в воде. Немного плеска, иногда звук шлепка, пока он моет тело.
По какой-то причине я продолжаю представлять себе его, вспоминая, как выглядит его обнаженный торс, и как он ощущается каждый вечер, когда я мажу его лосьоном. Его коже понемногу становится лучше, так что новый лосьон определенно помогает.
Когда резкий вскрик застает меня врасплох, я инстинктивно разворачиваюсь.
— Ты в порядке?
— Да, просто ударился мизинцем, бл*дь, — он наклоняется над своей стопой, и его голая задница выставлена прямо на мое обозрение. Он не видит, что я смотрю, потому что отвернулся в другую сторону.
Я издаю звук сродни усмешке, но мой взгляд бродит по его телу. Длинные ноги. Крепкая задница. Я не могу ничего с собой поделать. Затем он выпрямляется и начинает поворачиваться, и я мельком вижу его пах. Темные, жесткие волоски и на удивление большой пенис.
Он наполовину эрегирован, и я как будто не могу отвернуться.
Наверное, это просто естественная физическая реакция. Такое ведь иногда случается с мужчинами, верно? Если только он не воображает себе порно, пока моется.
У него не было секса с тех пор, как мы с Дереком три года назад переехали к нему. Я точно это знаю, потому что с тех пор каждую ночь проводила с ним. Внезапно я задаюсь вопросом, вдруг возбуждение представляет для него проблему.
Раньше он казался мне очень старым, но на деле ему, наверное, около сорока. Не слишком старый для секса.
Он весьма хорошо выглядит голым.
Я гадаю, каково это было бы — прикоснуться к нему там.
Осознав, как далеко забрели мои мысли, я ахаю и разворачиваюсь, чтобы не видеть его.
Теперь такое чувство, будто Кэл смотрит мне в спину.
— Чего ты там делаешь, ребенок? — спрашивает он через несколько секунд.
— Ничего, — отвечаю я, надеясь, что он ничего не поймет по моему голосу. — Стою на страже.
Глава 4
Тем вечером, когда я как обычно втираю лосьон в спину Кэла перед сном, это ощущается иначе.
Не знаю, почему или как именно, но иначе.
Его кожа до сих пор красная, но она меньше шелушится, и этих бугорков становится меньше. Лосьон определенно помогает, так что я ни за что не перестану наносить его, пока он есть у нас в наличии.
Но я чувствую нехарактерное для меня смущение, пока вожу руками вверх и вниз по его обнаженной спине. Кэл по-прежнему неподвижный и молчаливый. Он даже не ворчал и не жаловался, когда я несколько минут назад пошла за лосьоном.
Но все равно создается ощущение, что он не хочет, чтобы я это делала, и это ранит мои чувства сильнее, чем должно было.
Потому что мне нравится это делать. Прикасаться к нему. Скользить ладонями по его коже. Чувствовать очертания его костей и мышц. Я никогда не была тактильным человеком, но это кажется иным.
Такое чувство, будто я забочусь о нем, и мне это нравится.
Я чувствую близость к нему, и это мне тоже нравится.
Несмотря на свои мысленные нотации о том, чтобы закончить как можно быстрее и не вызывать у него дискомфорт, я не спешу как обычно. Я продолжаю представлять его сегодня днем, стоящего голым под водопадом. Воображаю, каково было бы прикоснуться к нему тогда. Потрогать его везде.
Изгиб его задницы. Шрамы на его руке. Толстые очертания его члена. Я воображаю, как он ощущался бы под моими пальцами.
В этом отношении у меня нет опыта. Дерек был моим единственным бойфрендом, и мы никогда не занимались сексом. Он хотел подождать, пока мы не поженимся, и я не возражала против такого плана. Меня гораздо больше интересовала эмоциональная близость с ним, чем постельные утехи. Если не считать кое-каких сцен в фильмах и в интернете, единственный мужчина, которого я видела голым — это Кэл. И это случилось сегодня днем.
Мне двадцать. Мой день рождения был в прошлом месяце. Кэл подарил мне хорошенький розовый свитер и маленькую резную шкатулку из кедровой древесины, чтобы хранить в ней мою коллекцию безделушек. Он зажег свечи, а я заставила его петь мне песню «С днем рождения». Это был хороший вечер. Я до сих пор улыбаюсь, вспоминая его. Но двадцатилетняя девушка не должна быть такой неопытной, как я. Она не должна получать виноватое удовольствие от того, что втирает лосьон в спину мужчины.
— Твоя кожа выглядит лучше, — говорю я, стараясь развеять свое странное настроение практичностью.
Он хмыкает, но для него это типичный ответ.
— Лосьон работает, — я уже довольно хорошо намазала ему спину, так что поднимаю ладони к его шее. Я массирую его там, затем сдвигаю ладони на его плечи и разминаю тугие мышцы. Теперь он тяжело дышит. Достаточно шумно, чтобы я слышала. По какой-то причине мне нравятся эти звуки.
Я разминаю найденные узлы, крепко давлю, чтобы мышцы расслабились.
Кэл стонет — так низко, тихо, протяжно и первобытно.
Все мои женские части сжимаются от того звука.
Мои ладони замирают на его плечах. Нечто густое и теплое пульсирует в воздухе между нами.
— Кэл? — произношу я почти шепотом.
Вот-вот случится нечто, и я хочу, чтобы это случилось.
Я очень сильно этого хочу.
Он без предупреждения совершает рывок вперед, отстраняясь от моих рук. Делает несколько шагов прочь от меня.
Я смотрю на него, шокированная, сбитая с толку и ужасно разочарованная.
— Извини. Надо посрать, — он выходит из дома.
Он врет. Я это знаю. Он бывает таким грубым со мной только тогда, когда хочет, чтобы его оставили одного.
Я убираю лосьон, мою руки, чищу зубы и ложусь в постель.
Проходит долгое время, и только потом Кэл возвращается.
***
После этого я выучила свой урок. Больше не воображаю его голым и не растягиваю втирание лосьона. Его реакция на меня была не просто сокрушительной. Она также вызвала во мне чувство вины. Как будто мне никогда не стоило думать о нем в таком плане.
Наверное, он прав. Он отец моего покойного бойфренда. Само собой, это ненормально и неправильно — желать увидеть его голым или помассировать ладонями все его тело. Бедный Дерек сейчас ощущается очень далеким от меня, но я точно знаю, что он был бы в ужасе.
Я буду справляться лучше.
Может, потому что я приняла это решение, в следующие несколько дней мне удается вести себя как обычно, и вскоре Кэл тоже расслабляется и возвращается в норму.
Я испытываю облегчение. Почти горда собой. Потому что я сумела справиться со странной ситуацией, не испортив все между нами и не разрушив всю мою жизнь.
В конце недели я решаю, что пришло время сделать очередную масштабную уборку дома, так что я говорю Кэлу, и на следующий день мы с раннего утра принимаемся за работу. Мы стираем шторы и постельное белье. Сдвигаем мебель, чтобы подмести под ней. Вытираем пыль со всех полок и мебели. Драим полы и окна.
Я действительно наслаждаюсь уборкой, поскольку это моя единственная работа на день. Мне нравится делать так, чтобы наш дом выглядел и ощущался более приятно. Так что пока мы работаем, я в хорошем настроении, болтаю с Кэлом и напеваю все попсовые песни, у которых мне удается вспомнить слова.
Он не особо разговаривает, но просто такова его натура. Похоже, он тоже в хорошем настроении. Он даже усмехается, когда я особенно увлекаюсь песнями.
Так что тем днем я счастлива. Настолько счастлива, насколько я когда-либо была, если верить моим воспоминаниям. Конечно, мир дерьмовый, но и до Падения нам многим приходилось несладко. У нас с Кэлом есть этот маленький дом, где нам комфортно и по сути безопасно. Воздух, солнечный свет и даже растительность в лесах и нашем саду начинают улучшаться. Этот астероид, может, и пробил зияющую дыру в планете, но он не уничтожил ее полностью. Все возрождается.
Каждый день у меня есть достойное количество работы, и каждый вечер я ложусь в постель уставшей, так что я по-настоящему сплю. Раньше я никогда не чувствовала себя так, но теперь чувствую.
И у меня есть Кэл. Я нуждаюсь в нем (тут никаких вопросов), но такое чувство, что он тоже нуждается во мне. Теперь он намного счастливее, чем был раньше, и я уверена, что это по большей части из-за меня. Пока мне хватает ума не подчиняться случайным порывам, которые его расстраивают, нам удается выстраивать совместную жизнь.
Этого я и хочу.
После обеда погода жаркая и влажная. Мы раскрыли окна и двери, но сегодня нет даже легкого ветерка. Мы оба стоим на четвереньках и драим деревянный пол мылом и водой. Это последний этап нашей уборки. Все остальное уже сделано.
Я отыскиваю в памяти очередную песню. Раньше я знала сотни, каждую строчку и каждый аккорд, но забавно осознавать, как они меркнут в сознании. Я больше трех лет не слышала никакой музыки, кроме собственного голоса да редкого пения птиц.
Когда мы моем полы, мы с Кэлом всегда начинаем с противоположных сторон комнаты и в итоге встречаемся в середине. Сейчас мы почти там. Когда я оборачиваюсь, он совсем недалеко от меня.
Я невольно любуюсь им. Его большим телом, опирающимся на ладони и колени. Его кожей, волосами и футболкой, на спине влажной от пота. Тем, как его задница изгибом переходит в мощные бедра. Его выражение такое серьезное, будто он пытается справиться с уборкой так же, как пытался бы одолеть врага. Он так сосредоточен на отскребании пола, что даже не видит, как я на него смотрю.
По какой-то причине эта интенсивная концентрация похожа на вызов, перед которым я не могу устоять. Не ставя под сомнение этот порыв, я беру горсть мыльной пены из ведра и швыряю в него. Прямо в лицо.
Он издает ворчливо-возмущенный взгляд и выпрямляется на коленях, выпрямляясь, чтобы наградить его сердитым взглядом.
Комки мыльной пены налипли на его щеку и бороду.
Я хихикаю. Просто не могу держаться.
Он с абсолютной серьезностью запускает руку в свое бедро и швыряет в меня пену и воду. Он швыряет намного больше, чем я, так что мне в лицо и грудь прилетает поразительное количество воды.
— Эй! — я тру лицо обеими ладонями. — Это была несправедливая расплата! Я-то бросила всего лишь немножко пены.
— А что, бл*дь, создало у тебя впечатление, что я дерусь справедливо? — в его глазах живет блеск, хотя он до сих пор не улыбнулся.
Я оттягиваю свою белую майку от кожи. Она такая мокрая, что прямо льнет. И награждаю его заслуженным хмурым взглядом.
— Ты получаешь удар, — говорит он мягким серьезным тоном. — А потом ударяешь в ответ. Сразу же и еще сильнее.
Я прищуриваюсь, размышляя об этом. Затем решаю, что в его словах что-то есть. Так что я запускаю руку в ведро, набираю столько воды, сколько можно зачерпнуть в одну ладонь, и брызгаю ему прямо в лицо.
Он отплевывается и вытирает глаза.
— Просто следую твоему совету, — говорю я ему сладким голоском.
Затем я с визгом вскакиваю на ноги. Потому что он идет за мной. Гонится за мной.
У него до сих пор живет тот блеск в глазах. Тот, что выглядит как смех, нежность. Это переполняет мою грудь и заставляет мою кровь пульсировать восторгом.
Время от времени я оказываюсь достаточно близко к одному из наших ведер, чтобы швырнуть в него еще больше воды и пены, но я слишком отвлечена, чтобы сделать это метко.
Он ждет, пока я не допускаю ошибку, позволив загнать себя в угол у кресла. А потом мне некуда деваться, и он приближается медленно, первобытно как хищник.
Я совершаю внезапный рывок, надеясь проскочить мимо него, но терплю провал. Естественно. Он одной рукой хватает меня за талию. Я сопротивляюсь, смеюсь и визжу (и от восторга, и от всего остального), но он слишком силен для меня. Я не могу высвободиться.
Если честно, я и не хочу. Даже для того, чтобы победить в нашей маленькой игре.
Он тоже смеется, когда заваливает меня на пол. В голос. Мягкий и низкий гортанный звук. Он придерживает мою голову ладонью, смягчая столкновение с полом, но потом он оказывается сверху. Щекочет меня, пока я не начинаю орать от смеха.
Минуту спустя все меняется. Его лицо все это время источало тепло, веселье и привязанность. Я узнаю это, потому что чувствую то же самое к нему. Но выражение его глаз начинает меняться. Распаляться.
Распаляться гораздо сильнее. Пока не кажется, что его взгляд может испепелить меня.
И этот жар меняет нечто во мне. Я до сих пор ерзаю под ним, но вместо того чтобы шутливо сопротивляться, я выгибаюсь навстречу его телу. Его ноги оседлали мои, чтобы пригвоздить к полу. Он перестал щекотать и вместо этого просто удерживает себя надо мной. Он такой твердый, горячий и тяжелый, и мне это нужно.
Мои руки сдвигаются на его плечи и сжимают ткань его футболки.
Мы смотрим друг на друга, застыв в таком положении на несколько секунд. Я так сильно хочу, чтобы он поцеловал меня, что потребность в этом буквально вырывается из моего тела.
Я никогда не знала, что способна чувствовать себя так. Позволить столь грубой потребности завладеть такой властью надо мной.
— Кэл? — ахаю я почти тем же голосом, который я использовала, когда он издал тот сексуальный стон, пока я массировала его плечи несколько дней назад.
Я отчаянно нуждаюсь в этом, но ему нужно сделать выбор. Я не могу заставить это случиться просто потому, что мне этого так сильно хочется.
Если честно, я понятия не имею, что могло бы случиться. Что он мог бы выбрать. Нам не представилось шанса узнать.
Потому что в этот самый момент в наш дом вторгаются. Группа мужчин входит прямиком в нашу открытую дверь.
Четыре парня. Грязные, грубые с виду типы с ружьями и сальными волосами. Я бы немедленно насторожилась, если бы увидела их в другой обстановке, хотя не стала бы автоматически считать их опасными, потому что сейчас многие люди выглядят так.
Но они входят без приглашения, и двое начинают гоготать в знакомой манере, которую я никогда ни с чем не спутаю. Довольные, гадкие и злобные звуки. Весь жар, пульсировавший в моем теле для Кэла, в мгновение застывает от шока и этих звуков.
— Я же говорил вам, что мы найдем Эванса где-то на этой горе, — говорит самый крупный тип, улыбаясь и глядя на нас с Кэлом, все еще расположенных на полу и мокрых от мыльной пены. — Я знал, что он не уйдет далеко.
Эти мужчины знают Кэла. Они
Кэл реагирует быстрее, чем я. Он рывком поднимается на ноги и встает передо мной, заслоняя меня от незваных гостей.
— Убирайтесь! — таким злым я его еще никогда не видела.
— Хорошо же ты приветствуешь старых приятелей, — говорит все тот же здоровяк. Он идет вперед. Два других типа положили руки на оружие.
Я едва могу дышать. Едва в состоянии мыслить связно. Я думала, Кэл хорошо обучил меня на случай чрезвычайных ситуаций, но к этому я не была готова. Здесь мы должны были быть в безопасности.
Кэл собирался поцеловать меня.
Я не могу переключиться настолько быстро, чтобы справиться с этим.
Теперь он пятится назад. Он завел руки за себя и толкает меня назад вместе с ним.
— Мы больше не приятели, и это ваше последнее предупреждение. Убирайтесь и никогда не возвращайтесь!
Будь я адресатом такого тона, я бы испугалась до усрачки, но здоровяк лишь снова смеется. В конце концов, их четверо. А Кэл один. И еще одна я, хотя толку-то от меня в данный момент.
— Ты тут классно устроился, — мужчина обводит взглядом нашу только что прибранную хижину. — Курицы сзади, полно еды. Даже симпатичная киска, чтобы согревать тебе постель. Многие мужчины готовы были бы убить за то, что есть у тебя тут. Не стоит зажимать все себе.
Меня едва не тошнит, хотя от таких мужчин я никогда не ожидала ничего, кроме грубости. Но эти слова все равно вызывают дурноту. Я так беспомощно дрожу, что у меня стучат зубы.
Кэл снова сдвигает нас, пока я не оказываюсь зажата в угол между его кроватью и стеной. Его тело полностью заслоняет меня. Я даже не вижу мужчин. Только плечи Кэла. Его прямую спину. Пятна пота на футболке сзади.
— У нас есть еда. Вы можете взять, что хотите, — говорит он, вытянув одну руку в примирительном жесте, но вторая по-прежнему остается за его спиной.
Он пару раз сжимает и разжимает пальцы, и я внезапно понимаю, что он пытается сделать.
Мои колени подгибаются, и я съеживаюсь на полу, громко хныча. Мне не приходится симулировать страх, но при нормальных обстоятельствах я бы никогда не позволила этим мужчинам услышать такой звук.
Но мне нужно, чтобы они верили, будто я слишком напугана, чтобы что-то предпринять.
Мне нужно, чтобы они ошиблись в этом.
— О, ты поделишься своей едой, — говорит здоровяк. Он явно единственный разговорчивый тип в этой компании. — И не только едой.
Если бы я не отвлеклась, этот комментарий оказался бы самым гадким из всего услышанного, но я слишком занята тем, что тянусь под кровать, и почти не обращаю внимания на эти слова.
Кэл держит под кроватью старый дробовик. Он остается там несмотря ни на что. Мы только что положили его обратно после того, как помыли пол.
Я дотягиваюсь до него пальцами и подвигаю к себе, задержав дыхание и молясь, чтобы скольжение оружия по древесине не создало никакого звука.
Кэл приседает передо мной, еще сильнее заслоняя меня от других мужчин. Уверена, это выглядит как последняя попытка защитить меня от них.
Так и есть.
Именно это он и делает.
Я обхватываю пальцами дробовик. Поднимаю его с пола. И вкладываю в ладонь Кэла, которую он до сих пор держит заведенной за спину.
— Прячься, — бормочет он, затем встает и без предупреждения или колебания стреляет в мужчин. В одного за другим.
Я делаю ровно то, что он мне сказал. Я ныряю под кровать еще до того, как он совершает первый выстрел.
Эти мужчины глупы. Слишком расслаблены. Слишком уверены в своем преимуществе. И они платят за это высокомерие своими жизнями.
Я под кроватью, так что мне плохо видно, но я вижу, как падают два тела после того, как он их застрелил. Один или два успевают несколько раз выстрелить, и я не знаю, попали они в Кэла или нет. Но он по-прежнему в движении. Скорчившись под кроватью, я вижу, как знакомые ноги Кэла делают шаг за шагом. Судя по скудному обзору и звукам, которые я слышу, я понимаю, что он теперь вытаскивает тела наружу. Должно быть, минимум один из них не умер сразу же, потому что я слышу еще пару выстрелов снаружи.
Спустя минуту он возвращается внутрь. Встает на колени у кровати и наклоняется, заглядывая под нее.
— Выходи, малышка. Теперь их нет.
Я издаю очередной хнычущий звук. Этот получается приглушенным. Настоящим. Я подвигаюсь, пока ему не удается дотянуться до меня.
Кэл помогает мне выбраться из-под кровати. На его ладонях и предплечьях кровь. И на футболке тоже. Всхлипнув, я лихорадочно ощупываю его грудь и плечо в месте пятен, чтобы убедиться, что его не подстрелили.
А могли ведь. Мы оба сейчас могли быть мертвы. Я вообще не знаю, как мы не погибли.
— Все в порядке, — говорит он таким же мягким, хриплым голосом. — Они меня не задели. И я бы никогда не позволил им добраться до тебя.
Я валюсь как подкошенная. Иным словом это и не описать. Мое тело начинает трястись, когда рыдания рвутся наружу. Я тянусь к нему, и он привлекает меня в объятия.
В итоге он садится на пол, прислоняясь к кровати, а я оказываюсь у него на коленях. Я плачу так, как не плакала с ночи смерти Дерека, утыкаюсь лицом в его футболку. Неважно, что ткань потная и пропитанная кровью. Важно лишь то, что это Кэл. И он сильный. Он крепко держит меня. И он продолжает бормотать, что все хорошо, что я в безопасности, что он рядом.
Проходит долгое время, прежде чем мне удается взять себя в руки достаточно, чтобы поднять голову и взглянуть ему в лицо. Я шмыгаю носом и улыбаюсь при виде почти нежной тревоги в его глазах.
— Я в порядке.
— В порядке ли?
— Да. Ты меня спас, — мое сердце внезапно переполняется столькими чувствами. — Спасибо.
— Ты не должна благодарить меня, малышка.
Он никогда прежде не называл меня малышкой. До нескольких минут назад. Мне это нравится намного сильнее, чем «ребенок» или «девочка». Это кажется… особенным.
— Нет, я должна поблагодарить тебя. Они бы причинили мне боль. Спасибо, что ты защитил меня.
Он качает головой и опускает глаза.
— Пожалуйста, прекрати так говорить. Вся эта ситуация — моя вина.
— Что? В каком месте это твоя вина?
— Потому что они никогда бы не пришли сюда, если бы я не якшался с ними в прошлом. Они знали меня. Поэтому и пришли искать.
— Может быть, но ты давно перестал якшаться с этими типами. Не твоя вина, что им удалось тебя выследить. С чего они вообще решили это сделать?
— Потому что мы платим за свои ошибки. Всегда. И они — одна из моих ошибок.
Я все еще на его коленях, его ладони легонько покоятся на моей спине, но теперь не кажется, что он меня обнимает. Не так, как раньше.
Я внезапно боюсь этой перемены и того, что сделает с ним чувство вины.
— Это не твоя вина, Кэл. Ты не можешь брать на себя ответственность за их гадство. Ты позаботился о ситуации. Я не пострадала, и ты тоже. Мы в порядке. Мы
Он кивает и на мгновение поднимает взгляд, будто проверяет выражение моего лица. Его губы кривятся.
— Не смотри на меня так.
— Как так? — я честно не знаю, что он имеет в виду.
— Как будто ты мне доверяешь. Как будто ты веришь в меня. Как будто ты думаешь, что я… хороший. Ты не должна мне доверять. Я не хороший человек.
— Нет, хороший!
— Нет, не хороший, — он говорит почти сердито, и он убрал руки. Думаю, он бы наверняка скинул меня с колен, если бы не думал, что это ранит мои чувства. — Даже не начинай думать, будто я хороший человек. Я всегда буду поганым типом.
— Нет, не будешь. Ты спас меня. Ты всегда защищал меня. Даже когда я тебе не нравилась.
— Это не имеет никакого отношения. Это не означает, что я хороший, — он накрывает ладонью мою щеку, но это не ласка, а настойчивый жест. Он смотрит мне в глаза с нетерпеливой свирепостью. — Я всегда буду о тебе заботиться. Если тебя ранят, то лишь потому, что со мной уже разделались. Если ты умрешь, то я уже мертв. Всегда будет именно так. В это ты можешь верить, но не смей верить во что-либо еще.
Я смотрю на него, опешившая, озадаченная и снова расстроенная, но уже по другой причине.
— Извини, ребенок, — бормочет он, снова отводя взгляд от меня. Он мягко сдвигает меня с коленей. — Я позабочусь о тебе, что бы ни случилось, но я никогда не буду тем мужчиной, которым ты хочешь меня видеть. Тебе лучше узнать это сразу же.
Я не знаю, что сказать. По сути мне и ничего говорить. Он встает и отряхивается. Затем берет одну из тряпок и принимается отмывать кровь с пола.
В итоге я помогаю ему, но теперь все ощущается иным. Каким-то образом омраченным.
И я не знаю, будет ли все как раньше.
Глава 5
После того дня все меняется. Кэл меняется.
Он снова уходит в свою замкнутую раковину и превращается в жесткого, молчаливого, ворчливого засранца, которым он был в первый год нашей жизни вместе. Я ненавижу это,
Остаток лета и осень мы усердно трудимся. Кэл настаивает, что зима будет суровой, и нам нужно подготовиться, так что мы работаем вдвое больше обычного — охотимся, занимаемся садом и собирательством, накапливаем еду и получше утепляем курятник. К вечеру я так устаю, что засыпаю практически в тот же момент, когда голова касается подушки. В некотором роде это благословение, потому что у меня нет времени киснуть из-за перемены в Кэле.
Мы работаем вместе, спим в одной комнате, молча едим за столом друг напротив друга, но мы больше ничем не делимся. Не то чтобы Кэл когда-то был мягким или открытым со мной, но он разговаривал, иногда смеялся, вел себя так, будто я была компаньонкой, а не досадной обузой. Может, будь я старше, умнее или опытнее, я бы смогла заставить его измениться обратно. Я стараюсь. Я правда стараюсь. Но я просто не мог вернуть того мужчину, в котором я узнала настоящего его.
Я все же настаиваю на нескольких вещах, от которых он изначально отказывался. Я продолжаю подстригать его волосы и каждый вечер втираю лосьон в его спину, но делаю это в быстрой деловитой манере и очень усиленно стараюсь не думать об его теле. Это причиняет мне боль. Это ощущается как потеря, но когда наступает зима, почти приятные и компанейские дни весны и раннего лета кажутся лишь далеким воспоминанием.
Кэл прав насчет зимы. Она оказывается самой холодной из всех, что я помню. Планета как будто взбушевалась в ответ на падение астероида, давая отпор этой непрошеной атаке всеми видами природного оружия в ее распоряжении.
Зимы в Кентукки не должны быть настолько холодными.
Благодаря нашим приготовлениям, декабрь проходит относительно гладко. Мы нарубили полно дров для печки и запасли много еды, так что мы выходим на холод лишь для того, чтобы воспользоваться туалетом, набрать воды из колодца и позаботиться о курах.
Большую часть месяца я копаюсь в памяти, вспоминая уроки вязания, которые давала мне мама Дерека несколько лет назад, и использую их, чтобы связать шарф для Кэлла. Этой осенью я нашла в одном доме мягкую зеленую пряжу и вязальные спицы и припрятала их, чтобы Кэл не увидел. Мне требуется много недель, чтобы набить руку и потом связать достаточное количество рядов для шарфа нормальных размеров. Это явно не лучшее творение на свете. Некоторые ряды выглядят кривыми. Но это лучшее, на что я способна, и мне нужно подготовить ему подарок на Рождество.
Мы всегда делали что-нибудь для отмечания больших праздников, и я планирую сделать то же самое в этом году, даже если Кэл забудет про Рождество или не захочет дарить мне подарок.
Так что я заканчиваю шарф за два дня до праздника и заворачиваю его в красную оберточную бумагу, которую нашла в том же доме.
Рождественским утром, пока Кэл кормит кур, я кладу подарок на стол и зажигаю большую свечу с ароматом пряной тыквы, которую я берегла на этот день. Я приготовлю особенно вкусный завтрак и вручу ему подарок. Если это все, что он захочет сделать сегодня, то пусть так и будет.
Когда он возвращается, он покрыт легким слоем снега и отряхивается как мокрая собака. Когда он снял куртку, перчатки и шапку, я осознаю, что он несет завернутый кусок свинины от дикого кабана, которого он убил на охоте пару недель назад.
Погода настолько холодная, что мы заморозили излишки мяса.
Он кладет его на маленький участок кухонной столешницы. Я поднимаю взгляд от взбиваемых яиц. Мой рот приоткрывается, когда я осознаю, что он принес лучший кусок свинины. Небольшая порция филейной вырезки.
— На Рождество, — бурчит он, бросая на меня беглый, почти смущенный взгляд. — Если хочешь.
— Да. Это здорово, — я ощупываю кусок мяса. Он промерз и твердый как камень, так что я подвигаю его ближе к дровяной печке, чтобы оттаял. — Спасибо.
Он не отвечает, так что я снова смотрю на него. Он стоит неподвижно и смотрит на завернутый подарок, который я положила на стол для него.
— Ничего страшного, если ты для меня ничего не подготовил, — говорю я ему. — Ты делаешь для меня более чем достаточно. Я просто хотела… — я тоже испытываю смущение. И какое-то странное щемящее чувство. Я пожимаю плечами, потому что как будто не могу закончить предложение.
Он еще с минуту не двигается. Затем подходит к своей кровати и достает из-под нее завернутый подарок. Подарок обернут простой коричневой бумагой вместо симпатичной оберточной, которую использовала я, но мне абсолютно все равно.
Я смотрю на него с приятным изумлением.
— Ты мне что-то подготовил?
Он хмурится, выглядя почти ворчливым.
— Конечно. Рождество же. За кого ты меня принимаешь?
Я принимаю его за мужчину, который месяцами намеренно отстранялся от меня, но я не говорю этого вслух. Я не хочу испортить утро, которое начинается так хорошо. Я просто улыбаюсь и возвращаюсь к своим яйцам.
— Завтрак почти готов. Я пожарю яйца, ветчину и открою те консервированные яблоки с корицей, что мы нашли. А потом можем открыть подарки.
Его губы смягчаются почти в подобии улыбки.
— Звучит здорово.
Его подарком для меня оказывается самое симпатичное пушистое красное пальто, что я видела в своей жизни. Понятия не имею, как ему удалось его найти, но я несколько минут охаю и ахаю над ним, примеряю и глажу мягкую ткань.
Открыв шарф, он поначалу ничего не говорит. Он смотрит на него, очень осторожно разворачивая и легонько проводя пальцами по пряже.
— Он не такой классный, — говорю я, начиная нервничать, потому что он ничего не говорит. — Это лучшее, на что я способна. Но это… — и снова я не могу договорить. Вместо этого пожимаю плечами.
Его взгляд смещается к моему лицу.
— Ты сама это связала?
— Ага. Я не лучшая вязальщица. Но я пыталась.
На мгновение он выглядит ошеломленным. Почти благоговеющим. Затем хмыкает.
— Спасибо, — он поднимает шарф и пару раз обматывает им шею. — Идеально подходит.
Я хихикаю, осознав, что он действительно это ценит.
Остаток дня тоже проходит хорошо. Мы едим жареную свинину с зелеными бобами, ямсом и клюквенным соусом (все это консервированное). Прибираясь после ужина, я пою рождественские письма, а вечером Кэл позволяет мне вслух зачитать начало новой книги.
Это лучший день, что был у нас с тех пор, как те мужчины ворвались и разрушили все, что только зарождалось между нами.
Надеюсь, это означает, что Кэл снова смягчается, но все не так. Когда приходит январь, он становится как никогда холодным и молчаливым, и эта легкая рождественская оттепель исчезает.
Январь еще холоднее декабря. Температура редко поднимается выше нуля
Не считая этих коротких ежедневных перерывов, мы постоянно торчим в хижине, состоящей из одной комнаты.
По мере того, как дни утекают один за другим, я злюсь все сильнее и сильнее. Я даже не уверена, почему, поскольку этот жесткий и грубый засранец всегда был частью Кэла. Он тот же мужчина, которого я знала годами, но теперь я знаю его лучше. Настоящего Кэла. Мужчину, который может смеяться, слушать и чувствовать. И меня до невозможности раздражает, что он снова полностью отгородил меня от этого мужчины.
Так что я раздражительнее обычного. В некоторые дни я клянусь не говорить ему ни слова, пока он не заговорит со мной, и мы час за часом молчим. В другие дни я решаю намеренно действовать ему на нервы, так что постоянно говорю, тычу его и в целом лезу в его пространство, пока он не начинает буквально рычать на меня. А в некоторые дни я тупо пытаюсь не расплакаться.
Проходит две недели января, и теплее не становится. Такое чувство, будто мы абсолютно одни живем в мире изо льда.
Кажется, пятнадцатого января я до сих пор пребываю в депрессии, эмоциональном измождении, и во мне кипит негодование в адрес Кэла. Большую часть утра я сидела тихо и читала в постели. Кэл расположил наши постели поближе к дровяной печи, чтобы ночами нам было теплее. Однако к обеду я уже не могу сосредоточиться на словах или страницах. Мы как обычно едим за нашим маленьким столиком — вяленая свинина и консервированный суп — и он до сих пор не разговаривает. Он вообще ничего не говорит.
Вся эта ситуация так расстраивает и злит меня, что я буквально трясусь от попыток удержать все внутри.
Затем он шумно прихлебывает суп.
— Заткнись нахер, — рявкаю я.
Он моргает, явно сбитый с толку моим резким тоном и грубыми словами.
— Не смей выглядеть оскорбленным! — я так зла, что практически скалюсь. — Ты не имеешь права месяцами обращаться со мной как с куском дерьма, а потом вести себя так, будто мне не разрешается обращаться с тобой как с куском дерьма в ответ.
Его серые глаза прищуриваются. Плечи напрягаются.
— Что я тебе сделал?
Я чуть не давлюсь от возмущения. Я практически доела суп, так что вскакиваю на ноги и хватаю миску с ложкой, чтобы отнести на кухню.
— Что ты сделал? Ты перестал со мной разговаривать. Ты ведешь себя так, будто я тебе вообще не нравлюсь. Как будто у тебя вообще нет никаких чувств. У нас все было хорошо. Мы ладили. У нас была весьма неплохая жизнь. Мне… мне нравилась наша жизнь. А потом ты взял и вышвырнул все на помойку! Мне плевать, что ты боишься, тревожишься или чувствуешь себя виноватым из-за тех парней, что ворвались к нам этим летом. Я не заслуживаю, чтобы со мной так обращались!
По какой-то причине я как будто не могу смотреть на него, пока срываюсь. Я мою свою миску водой, которую он принес из колодца ранее, затем иду и выхватываю у него его миску и ложку.
Он ничего не говорит. Просто сидит за столом. Но его брови опустились, образовав пять глубоких морщин на лбу, и я знаю, что он реагирует.
— Ты лучше этого, — сердито добавляю я.
Он отталкивает свой стул и встает.
— Я
— Мне плевать, хороший ты человек или нет. Ты все равно лучше
— Я не…
— Давай ты уже прекратишь этот бред? Тебе необязательно быть хорошим. Мне пох*й, хороший ты или нет. Ты хотя бы можешь обращаться со мной как с живым человеком, — я наконец-то способна посмотреть на него, взглянуть ему в глаза. — Что, черт возьми, я должна чувствовать от такого обращения? Мне в этом мире не с кем поговорить, кроме тебя, а ты отказываешься произносить хоть слово!
Это, похоже, заставляет его опешить, подавить назревающее раздражение. Он говорит уже другим тоном:
— Как только потеплеет, мы выберемся и найдем тебе людей для общения.
—
Он морщится и отводит глаза.
— Ты права. Несправедливо, что тебе приходится жить вот так. Тебе нужны люди. Мы попробуем найти их тебе, как только сможем выходить.
Я честно не могу поверить, как он настолько неверно трактует то, что я пытаюсь сказать.
— Я не хочу других людей, чтобы говорить с тобой. Я хочу
Он несколько секунд смотрит на меня. Что-то сверкает в его глазах — буквально на мгновение, я даже не уверена, не померещилось ли мне. Затем он качает головой.
— Извини, ребенок. Я этого не хочу. Я терплю тебя лишь потому, что обещал Дереку.
Это удар. Это ощущается как физический удар. Так больно, что я отшатываюсь от него, а затем резко разворачиваюсь, чтобы выбежать из хижины. Мне нужно убраться. От него. Любым способом.
Он устремляется за мной и хватает за руку прежде, чем я добираюсь до двери.
— Не смей выходить на холод. Ты там погибнешь.
Я начинаю спорить, но по его лицу вижу, что он остановит меня силой, если я попытаюсь. Так что вместо этого я вырываюсь из его хватки и забираюсь в кровать, накрывшись одеялом.
Я застряла с ним здесь, и он только что ранил меня сильнее, чем кто-либо другой в моей жизни.
Я не могу убраться от него, так что притворяюсь, будто его не существует.
***
Следующие три часа проходят медленно, в мучительной тишине. Я пытаюсь читать, но едва осмысливаю страницы, пока перелистываю их, и понятия не имею, что происходит в истории.
Наконец, Кэл поднимается с кресла. где затачивал ножи (ни один из них сейчас не нуждается в заточке, но он все равно это делает), затем начинает надевать ботинки, куртку, шапку и шарф, который я для него связала.
Он собирается рубить дрова, а значит, меня наконец-то выпустят из этой комнаты.
Когда я надеваю свое хорошенькое рождественское пальто, он косится в мою сторону.
— Сегодня для тебя слишком холодно.
— Что?
— Слишком холодно…
Этот засранец реально планирует настоять, чтобы я осталась внутри.
— Если там не слишком холодно, чтобы ты выходил и рубил дрова, в которых мы не нуждаемся, то и мне не слишком холодно выйти на короткую прогулку. Выбери какой-то один вариант.
— Ты там замерзнешь насмерть.
— Если там реально настолько холодно, то и ты не можешь выходить. Я никогда не задерживаюсь надолго. Ты не можешь держать меня в доме как пленницу.
Он колеблется. По его напряженному лицу я явственно вижу, что он пытается решить, не остаться ли самому в доме, чтобы не пустить меня.
— Мне надо выйти, — добавляю я. — Кэл, мне это
После очередной паузы он мягко хмыкает.
— Ладно. Но сегодня всего на пятнадцать минут. Не больше.
— Ладно, — я оборачиваю мягким шерстяным платком шею и нижнюю часть лица. Затем натягиваю на голову вязаную шапку, так что видно только глаза.
Надев перчатки, я иду к двери.
— Рэйчел.
Это одно слово останавливает меня. Он почти никогда не зовет меня по имени. Он больше не зовет меня малышкой. В основном называет просто ребенком.
Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на него.
— Пятнадцать минут. Повтори.
— Пятнадцать минут, — отвечаю я и наконец-то выхожу за дверь.
На самом деле снега не так много. На земле выпало всего несколько дюймов. Проблема в том, что снег застыл сплошным полотном наста, так что ходить очень сложно.
Я направляюсь в лес, поскольку там наименее скользко и есть чем полюбоваться, и я делаю тяжелые шаги, чтобы проломить корку наста. Она такая прочная, что это удается мне лишь изредка и требует больших усилий, так что я в итоге отказываюсь от леса и выхожу на гравийную подъездную дорожку.
Тут тоже скользко. Я даже не могу пробить слой застывшего снега, так что прекращаю попытки и просто как можно аккуратнее иду по льду. Хотя бы на дорожке не приходится пробиваться сквозь деревья.
Дорога дается непросто, и Кэл не ошибся насчет того, как сегодня холодно. Воздух жалит тот небольшой участок обнаженной кожи между моей шапкой и платком. Прогулка такая сложная и дискомфортная, что я даже не знаю, зачем утруждаюсь. Может, чтобы доказать что-то Кэлу. А может, самой себе. В любом случае, я как можно точнее отмеряю семь минут, затем разворачиваюсь и направляюсь обратно по гравийной дорожке к хижине.
Идти вверх по склону холма сложнее, и я сильно сожалею о своих решениях, когда поскальзываюсь и балансирую на каждом шаге. Я не уверена, какая часть пути уже преодолена, потому что мои глаза больно щиплет, и тут я замечаю движение справа от себя в лесу.
Я смотрю. Естественно, я смотрю. Ни одно здравомыслящее существо не будет находиться снаружи в таких арктических условиях.
Мне приходится ступить в лес, чтобы понять, что породило это движение.
На небольшой поляне виднеется старое костровище. Я не могу представить, чтобы Кэл так паршиво его собрал, так что оно наверняка было тут еще до того, как он купил участок. По сути, это круг из камней, уложенных друг на друга, а сверху лежит ржавая металлическая решетка.
На решетке дергается маленькая птичка-кардинал — именно этот проблеск движения и цвета я заметила среди неумолимых серо-белых тонов мира.
Я уже редко вижу маленьких птиц. Ничего, кроме ворон и падальщиков. Так что я вскользь иду осмотреться и наконец-то вижу, что крылышко птички каким-то образом примерзло к металлу решетки.
Кардинал не может освободиться.
Бедняжка. Он такой красивенький и красный в блеклом болезненном мире.
Мне удается аккуратно разломить лед и освободить крылышко. Кардинал в процессе всего лишь теряет несколько перышек.
Он улетает, перепуганный и неблагодарный за мою помощь, но я рада, что сделала что-то хорошее.
Поворачивая обратно к гравийной дорожке, я оступаюсь. Должно быть, в земле была ямка, прикрытая слоем льда, а мой вес проламывает снег, и я угождаю в это углубление.
Я хватаюсь за костровище, чтобы удержаться на ногах, и в итоге утаскиваю незакрепленную решетку за собой.
К сожалению, с ней обрушивается и половина уложенных кругом камней.
Я резко падаю и так сильно подворачиваю лодыжку, что вскрикиваю. Я тщетно барахтаюсь и в итоге падаю лицом на застывшую землю, а большие камни от костровища тяжело валятся на мою поврежденную ногу.
Испугавшись и стараясь не кричать от боли, я пытаюсь высвободить ногу. Но она застряла в яме, а сверху на нее давит слишком большой вес.
Я не могу ее вытащить.
Меня быстро накрывает паника. Я уже беспомощно дрожу от того, что так долго лежу на льду.
Я могу тут умереть.
Это может случиться очень быстро.
Я борюсь с туманом холода и страха, чтобы заставить себя думать. Я придумываю несколько разных вариантов, как освободиться — например, попробовать убрать камни один за другим. Но я не могу перевернуться на спину или сесть, и мое тело не способно извернуться в нужное положение.
Я реально оказалась в ловушке.
Я продолжаю пытаться. Я не знаю, как долго занимаюсь этим, но я изгибаюсь, борюсь и тянусь, но в итоге я слишком устаю и замерзаю, чтобы двигаться.
Потом я просто лежу.
Кэл меня найдет.
Само собой, он пойдет искать, когда я не вернусь.
Но я так разозлилась на него. Может, он решит, что я убежала намеренно.
Он не дал мне убежать два с половиной года назад, после смерти Дерека, и он не позволит мне сделать это сейчас. Он определенно будет искать. Но может, он не сумеет меня найти. Мне лишь время от времени удавалось пробить снег и оставить след. И я сошла с гравийной дорожки, где меня легко было бы заметить.
Я дрожу, стучу зубами и пытаюсь шевелить ладонями, но вскоре почти не чувствую их.
Типичная я, правда. Я пережила апокалипсис, но в итоге замерзну насмерть, спасая неблагодарного кардинала в разгар ссоры с раздражающим засранцем.
Вскоре я погружаюсь в онемелый, расплывчатый транс. Я немножко молюсь, хотя я не уверена, что на свете остался бог, способный меня услышать.
Такое чувство, будто я засыпаю, но это не так. Это странное состояние застывшей бессознательности. Я не имею ни малейшего понятия, сколько времени прошло, но тут крохотная часть моего разума узнает слабый голос.
— Рэйчел! — пауза. Затем: — Рэйчел! Бл*дь, где ты?
Он правда пришел за мной. Я знала, что он придет. Но он до сих пор слишком далеко, чтобы помочь.
— Рэйчел! — теперь он кажется чуть ближе.
Та же часть моего разума (маленькая, отрешенная, которая откуда-то знает, что я могу думать, говорить и делать вещи) начинает кричать на меня. Кричит, и кричит, и кричит, пока мне не удается заставить горло работать.
— Я здесь, — слова звучат хрипло и надломленно. Слишком слабо, чтобы кто-то расслышал.
— Рэйчел! — он еще ближе. Может, он идет по гравийной дорожке. Он не может быть сильно далеко. Я сделала всего несколько шагов к этому проклятому костровищу.
— Кэл! — удается выдавить мне. Негромко, но лучше, чем в первый раз. — Кэл! Я здесь!
— Рэйчел? — его не видно, но он как будто меня услышал. Через несколько секунд он добавляет: — Подай голос еще раз. Я не могу тебя найти, — его голос срывается на последних двух словах.
Я собираю всю энергию, что во мне осталась, и стараюсь направить ее в голос.
— Я здесь! Здесь!
Я надеюсь, что этого достаточно, потому что я сомневаюсь, что мое горло снова что-то выдавит. Такое чувство, будто слезы застывают прямо на моем лице.
Без предупреждения большое тело Кэла вырывается из-за деревьев, устремляясь ко мне. Он создает много шума. Такое чувство, будто от его присутствия сам воздух болезненно вибрирует.
Я давлюсь от облегченных рыданий, когда он опускается на колени рядом со мной.
— Ох бл*дь, малышка. Что ты наделала? — он кажется настоящим. Полным эмоций. Таким же сломленным, как и я.
— Я не… — я давлюсь и пытаюсь снова пошевелиться, но просто не могу подняться. — Я не хотела.
Он продолжает бормотать «Ох бл*дь», пока быстро убирает с меня камни, а затем берет меня на руки, будто баюкая, и выносит из леса обратно на гравийную дорожку.
Я все еще в том странном размытом трансе, но я осознаю достаточно, чтобы отчаянно цепляться за него. Почти все мое тело болит, а то, что не болит, пугающе онемело. Мои зубы стучат так сильно, что ноют челюсти.
Как только мы возвращаемся в хижину, теплый воздух словно атакует меня. Я хнычу, ахаю и ерзаю в его хватке.
Кэл не отпускает меня. Он кладет меня на свою кровать, расположенную как и моя прямо возле дровяной печки, снимает мои перчатки, шапку, шарф и пальто, затем начинает массировать мои ладони и предплечья.
Я ничего в них не чувствую. Даже его прикосновения.
Я дрожу и шмыгаю носом. Я слишком сонная, чтобы рыдать, хотя мне очень хочется этого. Я продолжаю попытки отстраниться от Кэла, но даже не знаю, почему.
Я пытаюсь что-то сказать, но не могу. Я ничего не могу сделать. Я сейчас должна что-то чувствовать, но не чувствую.
Так что я закрываю глаза и перестаю сопротивляться. Я даже больше не дрожу.
— Нет, нет, нет, нет, нет, малышка, — хрипло бормочет Кэл. — Не смей так делать, — он сдвигает руки, чтобы растирать мое лицо и шею. — Не смей засыпать.
Поэтому я все же бодрствую. Пытаюсь, во всяком случае. Хотя бы потому, что Кэл кажется абсолютно отчаявшимся, и мне не нравится, когда он так расстроен.
Спустя минуту он перестает растирать меня, так что я открываю глаза, чтобы посмотреть, что он делает. Он встал и снимает куртку, шапку и обувь. Затем забирается в постель вместе со мной и обнимает сзади, окружая меня своим большим и теплым телом.
Он тянется через меня и продолжает растирать мои ладони.
Через несколько минут я опять начинаю дрожать.
— Вот так, — бормочет он прямо над моим ухом. — С тобой все будет хорошо. Ты должна быть в порядке.
— Моя лодыжка очень болит, — выдавливаю я. Теперь я снова чувствую ее, и она разъяренно пульсирует.
— Знаю. Я скоро ей займусь, но мне нужно сначала тебя согреть.
Мои зубы опять начали стучать, и я это ненавижу. Я все ненавижу. Из моего горла вырывается несколько всхлипов.
— Даже не думай засыпать, малышка. Это все моя вина. Я это знаю. Можешь ненавидеть меня за это, но я не позволю тебе бросить меня.
Я начинаю плакать по-настоящему.
Ну теперь он хотя бы разговаривает со мной. Хотя бы кажется, что он правда хочет видеть меня рядом.
— Все хорошо. Все будет хорошо. С тобой все будет хорошо.
— Теперь все болит, — и это правда. Такое чувство, будто кто-то тычет иголками в мои ладони, стопы и щеки.
— Знаю. Это кровь снова начинает циркулировать. Я понимаю, что больно, но это хорошо.
— Не тебе же больно.
— Знаю, что не мне. Хотелось бы мне забрать ее. На твоем месте должен был быть я.
Это заставляет меня плакать еще сильнее. Я нахожу в себе силы развернуться в его объятиях, чтобы рыдать в его грудь. Он крепко обнимает меня обеими руками и также окружает согнутыми ногами.
Даже когда я наконец-то перестаю плакать, он меня не отпускает.
На это уходит много времени, но в итоге я перестаю дрожать, и эти мучительные уколы боли уходят. И теперь болит лишь моя лодыжка.
Когда Кэл наконец-то начинает отстраняться, я бесстыже цепляюсь за него. Он мне нужен. Я его не отпущу.
— Все хорошо, малышка. Я осмотрю твою лодыжку. Я никуда не ухожу.
Я шмыгаю носом и ложусь обратно на постель.
Он осматривает мою поврежденную лодыжку, двигает ей туда-сюда, чтобы оценить состояние, затем крепко перевязывает. Он заставляет меня выпить ибупрофен, затем помогает снять сырую одежду и переодеться в теплую фланелевую пижаму, которую я носила всю зиму.
Я начинаю возражать, когда он идет на другую сторону комнаты, но потом вижу, что он сам переодевается в спортивный костюм, в котором спит в последнее время.
Наконец, он возвращается к постели и забирается рядом со мной. Я подвигаюсь к нему, а он разворачивает меня к огню, обнимая сзади.
— Ты в порядке? — мягко спрашивает он через пару минут.
— Ага. Теперь уже лучше.
— Мне жаль, что ты пострадала.
— Это всего лишь моя лодыжка.
— Нет, не всего лишь. Ты чуть не умерла, и это моя вина.
— Нет, не твоя.
— Да, моя, — его теплый запах переполняет мои ноздри. Он утыкается носом в мои волосы, и я снова чуть не плачу. Я никогда не думала, что вновь смогу почувствовать его так. Настоящего Кэла. — Извини за все. Я пытался сделать как лучше для тебя, но я сделал все неправильно. Мне не стоило тебя отталкивать.
Глава 6
На следующий день погода не налаживается, так что нам опять приходится остаться внутри.
Но Кэл другой. Лучше.
Он до сих пор не разговорчивый и не особенно дружелюбный, но он никогда таким не был. Когда наступает утро, он лишь слегка смягчился до того мужчины, которым он был со мной в прошлом году.
Моя лодыжка до сих пор опухла и болит, так что он не позволяет мне наступать на нее. Он ухаживает за мной весь день, принося еду и все необходимое. А после обеда он читает мне вслух.
Это лучший день с тех пор, как те мужчины вторглись в нашу хижину. Когда на второе утро я просыпаюсь от запаха завтрака, который готовит нам Кэл, то чуть не плачу от облегчения, ведь он вернулся.
Вернулся по-настоящему.
Морозные и холодные дни вовсе не веселые. Мне не нравится сидеть взаперти, и я ненавижу писать в горшок ночью, потому что Кэл не выпускает меня в уличный туалет, когда температура опускается до минимума. Но в следующие несколько дней я все равно счастливее, чем была в последние годы.
Через несколько дней после травмы лодыжки я просыпаюсь посреди ночи от стука своих зубов. Сев и поморгав в темноте, я понимаю, почему. Огонь в печке прогорел, так что не дает так много тепла, как должен был.
Обычно Кэл ночью просыпается через каждые несколько часов, добавляет поленьев и ворошит угли, чтобы огонь продолжал гореть, но видимо, сегодня он проспал.
Ничего страшного. Он наверняка устал. Он уже несколько недель не имел возможности проспать всю ночь до утра. Я и сама могу развести огонь, так что не стану его будить.
Я свешиваю ноги и ставлю ступни на пол, но вздрагиваю, как только переношу вес на лодыжку. Травма заживает, но ходить до сих пор больно.
Это неважно. Я сегодня займусь огнем, чтобы Кэл мог поспать.
Я хромаю к стопке нарубленных поленьев, которую Кэл держит внутри у двери, хватаю два полена, прижимаю к груди и ковыляю обратно к печке.
Мои зубы теперь стучат как отбойные молотки. Я поверить не могу, насколько тут холодно.
Я стараюсь открыть печку, но тут поленья внезапно исчезают из моих рук.
— Девочка, ты что бл*дь делаешь? — он кажется ворчливым, но не сердитым.
Я безуспешно пытаюсь сдержать дрожь.
— Занимаюсь огнем.
— Моя работа, — он кладет поленья в печку, затем берет еще одно и разводит огонь, пока тот не начинает хорошо полыхать. — Тащи свою маленькую жопку обратно в постель.
По какой-то причине я хихикаю. Понятия не имею, почему.
Он качает головой и хмуро косится на меня, продолжая ворошить угли.
— Надо было разбудить меня. Тут такой дубак стоит.
— Я сама только что проснулась. Не знала, что так похолодало, — я обхватила руками свое туловище и покачиваюсь вперед-назад, стараясь согреться в тепле, исходящем от огня. — И я вполне в состоянии сделать это сама.
— Моя работа.
Я пытаюсь спорить, но получается лишь странный жалобный звук сквозь стучащие зубы.
Он закрывает дверцу печки и кладет кочергу. Затем поворачивается и смотрит на меня. В комнате почти темно, так что сложно различить его лицо. Но такое чувство, будто в его глазах живет нечто мягкое.
Нечто, что я очень хочу увидеть.
— Возвращайся в кровать, малышка, — бормочет он сиплым голосом, от которого дрожь пробирает меня до самого нутра.
— Можно мне сегодня поспать с тобой? — я понятия не имею, откуда у меня взялась смелость попросить о таком, но слова вырываются сами собой.
Он замирает абсолютно неподвижно.
— Пожалуйста? С тобой намного теплее.
Он снова качает головой, и я считаю это за отрицательный ответ. Но прежде чем я успеваю среагировать на разочарование, он наклоняется и поднимает меня на руки. Несет меня к своей постели.
Все во мне вибрирует от радости и восторга, когда Кэл укладывает меня в свою кровать по другую сторону от печки.
Он не целует меня, что бы ни происходило в моих фантазиях. Вместо этого он укладывает мое тело перед своим, чтобы обнимать меня сзади, как в тот день, когда я чуть не замерзла.
Его тело намного теплее моего. Намного крупнее, сильнее и жестче. Мне нравится, как оно ощущается. Я всегда считала, что мне не нравятся прикосновения, но это убеждение явно ошибочное, когда дело касается Кэла. Потому что это ощущается приятнее всего, что я когда-либо знала.
Через пару минут мои зубы перестают стучать, а еще через несколько минут я полностью перестаю дрожать.
Мы оба очень долго ничего не говорим, но я не засыпаю обратно. Я не хочу пропустить ни секунды этого. Я практически уверена, что Кэл тоже не спит, хотя он дышит медленно и ровно, лишь изредка шевелясь.
Наконец, я без подводок и подготовки спрашиваю:
— Когда ты купил это место?
Он на мгновение медлит, затем отвечает, будто вопрос его удивил.
— Владел им уже давно. С тех пор, как узнал о Дереке. Хотел иметь место поближе к нему и урвал хорошую сделку на этот участок, потому что дом такой потрепанный и далеко от города.
Дереку было восемь, когда его мама наконец-то сказала Кэлу, что у них родился ребенок. Внезапно я задаюсь вопросом, что он, должно быть, почувствовался.
— Ты злился? Из-за того, что она так долго не говорила тебе о Дереке?
— Конечно. У нас с ней был всего один раз. Даже не уверен, как это получилось. Она была хорошей девочкой, которой захотелось побыть плохой, но она довольно быстро передумала. Я никогда не думал, что у меня будет ребенок. Никогда не думал, что захочу стать отцом, но узнав, что так получилось… Это изменило для меня все.
Я не отвечаю словами. Просто думаю о том, что он сказал, пытаюсь уложить в голове, кем был Кэл в то время.
— Я пытался почаще видеться с ним, — добавляет он. — Пытался помогать. Правда. Его мать ничего от меня не принимала.
— Я знаю. Она никогда не думала, что ты сможешь быть хорошим отцом, — в моем голосе не звучит осуждения. Это лишь констатация факта.
— Она наверняка была права.
— Нет, не была. У тебя не было опыта, и тебе не дали шанса, но ты мог бы быть для него хорошим папой. Твое присутствие в его жизни много значило для него. Под конец. Я это знаю.
Кэл долго ничего не говорит, но не потому, что он отгораживается от меня. Это потому, что он испытывает слишком много всего. Я чувствую это по напряжению его тела за моим.
Желая сделать что-нибудь, чтобы ему стало лучше, я нахожу его ладонь и переплетаю наши пальцы. Я сжимаю его руку и продолжаю держать ее, пока мы вместе лежим в темноте.
***
Всю следующую неделю я вечером засыпаю в своей постели, но как только Кэл посреди ночи встает поворошить угли, я выбираюсь из своей постели и перебираюсь на его кровать.
Когда я делаю это в первый раз, он стоит над своей кроватью, смотрит на меня и качает головой. Но в итоге ложится рядом и обнимает меня, как я хочу. А следующей ночью он даже не качает головой.
Это лучшая часть моих дней — обниматься с ним посреди ночи и разговаривать обо всем, что приходит в голову. Я спрашиваю его об его детстве, и он рассказывает, как его папа напивался по выходным и избивал его и маму. Он хочет знать, какие предметы мне больше всего нравились в школе, и кем я хотела работать перед тем, как весь мир скатился в ад. Мы разговариваем о том, сколько времени потребуется на восстановление климата, и как общество может выглядеть в будущем.
В эти полночные часы в постели он говорит так много, как я никогда прежде от него не слышала. Что-то в темноте и уединении от всего настоящего в мире ослабляет его ментальные барьеры. Опускает его стены.
Иногда, когда я слишком глубоко копаю в его сознание, он раздражается на меня, откатывается и спит на своей половине постели. Но это даже неплохо. Мне нравится прижиматься к его спине. Мне нравится спать с ним в одной кровати.
Такое чувство, будто мы реально
Однажды ночью, через неделю после того, как я начала забираться в его постель, я спрашиваю его о лучшем воспоминании из детства, и он рассказывает о поездке в Нэшвилл с мамой. Они поехали одни. Его бабушка дала его маме денег на поездку в честь ее дня рождения, а его отец ныл насчет того, что придется пропускать работу, так что они поехали без него. Они провели там четыре дня. Ели в кафе, ходили по туристическим местам, и ни разу им не приходилось беспокоиться о том, что их папа придет домой пьяный и злой.
История так глубоко трогает меня, что я хочу это выразить, но ничего не могу поделать. Я не могу найти слова, чтобы воплотить свои чувства, и Кэл ни за что не позволит мне повернуться к нему лицом. Обнять его и поцеловать, как мне хочется.
Так что я просто держу его за руку, массирую ладонь и каждый палец отдельности.
Я медленно спускаюсь от его руки и начинаю массировать предплечье, поглаживать кожу и жесткие волоски. Шрамы, которые рассекают его запястье.
Что-то сильно навредило ему, оставив все эти шрамы, и я понятия не имею, что это было.
Так что я поглаживаю это. Мечтаю иметь возможность погладить и другие части его тела.
Чем больше я ласкаю его ладонь и руку, тем более напряженным и горячим становится Кэл позади меня. Его грудь вплотную прижимается к моей спине, наши ноги переплетаются. Он дышит чуть тяжелее. Его выдохи обдают мои волосы и шею.
Во мне сейчас тоже что-то сжимается. Внизу живота. Это вызывает желание двинуть бедрами.
Когда я это делаю, Кэл бормочет:
— Никакого ерзанья.
Я со вздохом замираю, но во мне живет эта дрожь эмоций. В ответ на это я беру его ладонь и подношу к губам, чтобы оставить маленький поцелуй на ладони.
Он отдергивает от меня руку и затем отворачивается от меня в обратную сторону. Теперь он настолько отстранился, что наши спины даже не соприкасаются.
Я разочарованно обмякаю, но я сама виновата. Кэл не из тех мужчин, которым нравятся прикосновения. Я всегда это знала. Он использует свое тело, чтобы согреть меня, если это покажется ему необходимым, но он не хочет, чтобы я ласкала его, подкатывала. Я поцеловала его ладонь, и это было ошибкой. Я сама виновата, что он отстранился.
Наградив себя заслуженной лекцией за свою глупость, я погружаюсь в прерывистый сон. Когда я снова просыпаюсь, на улице до сих пор темно, так что прошло, должно быть, от силы пару часов, но изменилось нечто важное.
Я осознаю кое-что очень горячее и очень твердое за своей спиной.
Должно быть, Кэл перекатился и снова обнял меня, но уже иначе. Он твердый. Реально твердый. Полностью твердый. Тычется в мою задницу.
Мой разум помутился спросонья и из-за неожиданного прилива волнения, так что мне требуется минутка, чтобы понять, что происходит.
Он возбужден. Я чувствую его пенис. Он большой, эрегированный и прижимается к моему заду.
Осознание возбуждает и меня тоже… так быстро, что все аж ноет. Я вся раскраснелась и прерывисто дышу. Замерла абсолютно неподвижно.
Я понятия не имею, что делать, но я не хочу прекращать эти ощущения.
Должно быть, он спит. Иначе он бы ни за что не позволил себе такое. Мужчины постоянно испытывают стояки во сне. Это не означает ничего личного. Я, может, и неопытная, но не совсем невежда.
Одна его рука крепче сжимает меня. Его дыхание срывается. Бедра пару раз толкаются навстречу мне.
Я сейчас буквально растаю.
— Рэйчел, — бормочет он во сне. — Малышка.
Я хнычу. Ничего не могу с этим поделать. Ибо что бы ни возбудило его изначально, теперь он, похоже, видит сны обо мне.
Мое возбуждение превращается в ноющую пульсацию между бедер, и я абсолютно ничего не могу с этим поделать.
Прежде чем я успеваю выбрать курс действий, его тело внезапно дергается. Он резко вдыхает и напрягается.
Он проснулся. Я это точно знаю. Я смущаюсь, ужасаюсь и до сих пор возбуждена, так что неподвижно лежу с закрытыми глазами.
Кэл со сдавленным стоном выбирается из постели, топает к двери, впуская в хижину холодный сквозняк, и выходит наружу. В такой холод он никогда не позволяет мне пользоваться уличным туалетом, но сам иногда выходит.
Его нет несколько минут. Вернувшись, он подходит к кровати и подхватывает меня на руки.
— Ч-что? — мне не приходится изображать смятение и удивление.
Он несет меня к моей постели и укладывает туда.
— Извини, малышка. Сегодня тебе придется поспать в своей кровати.
***
Я не позволяю странности или ворчливости Кэла лишить меня лучших моментов в моей жизни. Так что следующей ночью, как только он встает ворошить угли, я выбираюсь из постели и ложусь в его кровать, как обычно.
Он качает головой, возвращаясь.
— Тебе необязательно делать это каждую ночь, знаешь ли, — несмотря на свое ворчание, он не колеблется и укладывает меня перед собой.
— Мне нравится. Не все же тут антисоциальные засранцы, которые делаются ворчливыми от близости с кем-либо, — когда он закидывает на меня руку, я хватаю ее и притягиваю его предплечье к моей груди. — Мне нравится такая близость.
Он не отвечает, но ничего страшного.
— Как думаешь, долго продлятся эти морозы? — спрашиваю я через минуту, просто чтобы поддержать разговор.
Он невнятно буркает, и этот звук, наверное, означает, что он не знает.
Я не настаиваю на беседе, поскольку сегодня он явно не в болтливом настроении. Ничего страшного. Он держит меня, обнимает, позволяет мне льнуть к нему. Это намного больше, чем было у меня даже две недели назад.
Я закрываю глаза и наслаждаюсь ощущением его расслабляющегося тела позади меня — его рука на мне тяжелеет, дыхание замедляется. Сегодня он засыпает первым, чего обычно не случается.
Это по какой-то непонятной причине делает меня счастливой.
Пока он спит позади меня, я осознаю самый ошеломляющий поток чувств. Привязанность. Знакомость. Доверие. Ласка. Нежность. Я честно думала, что моя способность переживать за других людей перманентно повреждена, но я ошибалась. Потому что прямо сейчас я чувствую все это к Кэлу.
Он может быть грубым, стоическим, ворчливым, невозможным, неспособным на базовые человеческие связи, но он всегда делал все возможное, чтобы позаботиться обо мне. Даже отталкивание меня, когда он возбуждается — это наверняка попытка позаботиться обо мне. Он не знает, что я хочу от него таких чувств. Он не знает, что я тоже это чувствую.
Но я не знаю, что с этим делать. Подкатывать к отцу своего покойного бойфренда — это не типичная ситуация для двадцатилетней девушки. Не существует инструкций, как с этим справиться.
Я так и не разобралась, что делать, когда наконец-то погружаюсь в сон.
***
Я просыпаюсь, охваченная возбуждением. Это каким-то образом произошло во сне.
Мои щеки и шея горят. Сердце бешено стучит, дыхание вырывается частыми вздохами. Нужда болезненно пульсирует между ног. И я трусь о теплое, жесткое мужское тело.
Он тоже спал. Может, до сих пор спит. Он постанывает, потираясь эрекцией о низ моего живота, и его огромные ладони накрывают мою задницу.
Видимо, я во сне развернулась к нему лицом. Мои соски будто тянет к Кэлу. Я никогда не думала, что они могут ощущаться вот так. Я скулю и трусь своей грудью об него, двигая бедрами навстречу его небольшим толчкам.
Его тело застывает, и он издает гортанный звук. Раньше он спал (я наконец-то осознаю этот факт), но теперь определенно проснулся.
— Какого…
Я зашла слишком далеко, чтобы остановиться. Я извиваюсь, льну к нему, снова хнычу от бесконечной ноющей боли чистого
Он прерывисто вдыхает и отпускает мою попу.
— Бл*дь, детка, ты должна перестать.
Эти слова пробиваются сквозь туман похоти в моем мозгу, заставляя меня замереть. Издав беспомощный всхлип, я отлепляюсь от него и плюхаюсь на спину.
Чуть не плача от агонии неудовлетворенности, я провожу руками от бедер до грудей и обратно, пытаясь унять эту пытку.
Кэл поднимается в сидячее положение, оставаясь спиной к изголовью.
— Черт, я очень сожалею, детка. Я не хотел этого делать, — он делает несколько прерывистых вдохов и грубо трет лицо. — Я спал.
— Я знаю. Я тоже. Но разве мы не можем… — любой стыд или смущение, которое я могла бы испытывать, поглощен волной такой тоски, что я капитулирую перед ее натиском. — Ты не думаешь, что мы могли бы… могли бы…
Я беспомощно ерзаю и снова глажу груди под флисовой пижамой. Такое чувство, будто похоть буквально дерет меня когтями изнутри.
Несколько секунд он почти жадно смотрит на меня, затем резко отворачивается.
— Бл*дь, нет. Мы не можем.
— Почему нет?
— Я не могу тебя трахать. Это абсолютно неправильно.
— Почему это неправильно? — теперь, когда это озвучено, мне почти легче. Я не стыжусь того, что чувствую к нему, так что нет причин не сознаваться в этом.
— Потому что ты хочешь этого лишь потому, что нет никого другого.
— Что? — я ахаю, совершенно ошеломленная его натянутыми словами.
— Это несправедливо по отношению к тебе. Что ты застряла со мной. Что в твоей жизни нет другого мужчины, кроме разбитого бывшего зэка, который достаточно стар, чтобы быть твоим отцом. Это несправедливо по отношению к тебе, и я не стану пользоваться ситуацией.
Он говорит искренне. Я слышу это по его голосу. Он серьезен, и это вызывает у меня желание расплакаться.
— Но у меня сейчас такое чувство, будто я умираю.
— Я знаю, детка. Мне очень жаль. Это естественно. У людей есть потребности. И у тебя никогда не было возможности испытать это с мальчиком твоего возраста. Который тебе очень нравится.
— Но я не хочу мальчика, который мне нравится.
— Конечно, хочешь. Когда снова станет тепло, я постараюсь почаще выводить тебя. Попробуем найти хороших людей, оставшихся поблизости. Может, найдешь себе хорошего парнишку, — он делает странную, рычащую гримасу, будто ему ненавистно говорить такие слова. Будто он ненавидит саму мысль об этом. Он не оборачивается ко мне.
И внезапно я понимаю. Что он говорит. Что он не говорит. И почему он всегда отстранялся, когда я подходила слишком близко.
Он хочет меня. Хочет. Не меньше, чем я его.
Но он считает, что хотеть меня в таком отношении — неправильно.
Так что мой голос звучит более ясно и собранно, когда тихо говорю:
— Кэл, я не хочу хорошего мальчика. Я не чувствую такого к хорошим мальчикам.
Он бросает взгляд на мое лицо. Его плечи заметно напрягаются.
Так что я говорю ему остальное.
— Я чувствую такое только к тебе.
Эти слова странно влияют на него. Он уставился на меня. Его дыхание сбивается.
Так что я повторяю.
— Ты единственный, кто когда-либо вызывал у меня такую реакцию.
— Ты серьезно?
Я сажусь в ту же позу, что и он.
— Да, я серьезно. Я не хочу какого-то парнишку. Я хочу только тебя, — мои щеки так горят, что как будто обжигают мое лицо, и я не могу сделать полный вдох. — Если ты меня не хочешь, я понимаю.
— Конечно, я хочу тебя. Кто тебя не захочет? Желать тебя — это неотъемлемая часть моей жизни.
Мы долго смотрим друг на друга, оба тяжело дышим.
Затем, наконец, я спрашиваю:
— Если ты не будешь трахать меня, ты можешь хотя бы прикоснуться ко мне?
— Прикоснуться?
— Нам необязательно трахаться. Я понимаю, если это для тебя чересчур. Но ты не можешь хотя бы… прикоснуться ко мне?
— Просто прикоснуться?
Я внезапно взволнована. Похоже, его стены наконец-то рушатся. Шаг за шагом, возможно, станет лучшей стратегией.
— Да. Это все, что мне нужно.
Теперь в его глазах тлеет нечто новое, горит как зарождение огня. Он на несколько секунд отворачивается, затем переводит взгляд обратно ко мне.
— Ничего, кроме моих рук.
— Меня устраивает. Я не хочу ничего такого, на что ты не согласен. Просто мне так сильно это нужно.
Вот и все. Он дает трещину. Ломается. Стонет и притягивает к себе на колени.
— Только руки.
Я не уверена, кому он напоминает — себе или мне, но это неважно. Потому что это происходит. Наконец-то.
Он располагает меня так, что я лежу поперек его коленей, опираясь на его левую руку, а мои ноги лежат поверх его бедер. Он запускает правую руку под пояс моих пижамных штанов и трогает мою киску.
— Черт, детка. Ты уже так возбудилась.
— Знаю, — я ерзаю от ощущения его пальцев на моей горячей, набухшей плоти. — Можешь еще потрогать мою грудь?
— Конечно.
Он убирает руку из моих штанов, забирается под кофту, чтобы погладить мою кожу. Находит мои груди, накрывает их. Дразнит соски большим пальцем. Ласкает меня, пока я не начинаю выгибаться и запрокидывать голову с бесстыдными стонами.
— Черт, — шепчет он. — Черт, ты ощущаешься такой сладкой и идеальной. Посмотри на себя, детка. Тебе хорошо?
— Да. Да. Так хорошо, — я беспомощно хнычу и пытаюсь уткнуться лицом в его толстовку. Я никак не могу лежать смирно.
Через несколько минут Кэл снова запускает пальцы под мои штаны. Он потирает клитор, пока я не начинаю буквально рыдать, а затем сдвигается так, чтобы трахать меня двумя пальцами.
Я ерзаю так сильно, что ему сложно удержать меня на месте, но он, похоже, все равно наслаждается этим. По крайней мере, мне так кажется. Он быстро и жестко двигает рукой, пока я не начинаю издавать постыдные, ритмичные охающие звуки и двигать бедрами навстречу его пальцам.
— Именно так, детка, — говорит он низко и сипло. — Ты так хорошо справляешься. Ты вот-вот так сильно кончишь. Позволь мне дать тебе это.
Я уже совсем не контролирую себя, лихорадочно пытаясь насадиться на его пальцы и вцепившись в его толстовку.
— Кэл. Кэл. О Боже.
— Давай, детка. Прямо сейчас. Ты можешь отпустить себя. Ты так хорошо справляешься, — он двигает рукой еще быстрее и жестче. Его пальцы порождают влажный чавкающий звук.
Когда удовольствие наконец-то достигает пика, мне приходится заглушить свой беспомощный крик, уткнувшись в его грудь. Все мое тело содрогается от оргазма, и когда я думаю, что все закончилось, это не так.
Кэл замедлил свои движения, но не остановился. И я только успокоилась, а он снова начинает трахать меня пальцами.
Я рыдаю и выгибаюсь на его коленях.
Мое беспомощное удовольствие, должно быть, сбивает его с толку, поскольку он делает паузу и спрашивает другим тоном:
— Тебе все еще приятно, детка?
— Да. О да. Пожалуйста, мне нужно больше.
— Я дам тебе больше. Я дам тебе все, что тебе нужно.
— Прошу, — я стону низко и протяжно, когда он снова начинает двигать рукой между моих ног. Мои пижамные штаны сползли ниже задницы, и это не совсем пристойно, но мне абсолютно плевать.
Он снова и снова доводит меня до оргазма, пока я не обмякаю, охрипнув и совершенно вымотавшись. Моя киска ноет, но все остальное тело ощущается идеально. Я и не знала, что можно чувствовать себя так. Такой идеально удовлетворенной.
Я бормочу «Спасибо», развалившись на его коленях.
Кэл наконец-то убирает руку из моих штанов и подтягивает их на место.
Я едва могу пошевелиться. Я дышу так тяжело, будто пробежала марафон, и одна моя рука до сих пор сжимает его толстовку.
Даже в таком изможденном состоянии я понимаю, что его тело не такое приятное и расслабленное, как мое. Он как никогда напряжен, его член полностью эрегирован под спортивными штанами. Я инстинктивно тянусь к нему, но он отодвигается прежде, чем я успеваю обхватить его рукой.
Кэл укладывает меня на свою постель под одеяло, затем встает и выходит на улицу. Он возвращается буквально через несколько минут, ворошит огонь, затем возвращается в постель со мной.
— Ты нормально себя чувствуешь? — он обнимает меня сзади в нашем привычном положении. Теперь он ощущается более расслабленным. Должно быть, он подрочил прямо на морозе.
— Да. Мне очень хорошо. Спасибо. Тебе тоже хорошо?
— Я в норме, — он утыкается в мои волосы. Это не поцелуй, но близко. — А теперь спи.
Я подчиняюсь. Я не уверена, что когда-либо спала так хорошо, как сейчас. Не успев что-либо осознать, я уже безмятежно засыпаю в его руках.
Глава 7
На следующий день Кэл ведет себя так, будто прошлой ночью ничего не случилось.
Он не закрылся и не отстранился. Вместо этого он как обычно ворчливый и компанейский. В некотором роде это облегчение. То, что случилось между нами, ничего не изменило. Но прошлая ночь многое значила для меня, так что было бы здорово знать, что для него она тоже что-то значила… а по его поведению ничего не скажешь.
Так что мы проживаем день как обычно, и я продолжаю ждать, когда он что-то скажет. Упомянет это. Скажет мне, что это не может повториться. Ну хоть что-то. Но наступает вечер, и все так, будто прошлой ночью между нами не случилось ничего нового.
Я часами веду мысленные дебаты насчет того, что делать, когда сядет солнце, и я так и не прихожу ни к каким связным выводам. Я понятия не имею, чего он ожидает, чего хочет, в чем он нуждается, так что вместо этого я делаю то, чего хочу сама.
Я забираюсь в его постель, переодевшись в пижаму и почистив зубы.
Закончив заниматься огнем, он встает у своей кровати и смотрит на меня.
Я немного смущена, но встречаю его взгляд, не дрогнув.
Проходит несколько секунд, и он вообще ничего не говорит. Не шевелит ни единым мускулом. Его глаза не отрываются от моего лица.
— Ты думал, что я хотела этого лишь одноразово? — спрашиваю я наконец.
— Я не знал.
— Ну, так вот, это не так. Я хочу большего. Так что если ты не готов сказать мне, что не хочешь этого…
— Конечно, я хочу, — бормочет он почти оскорбленно. — Ты это уже знаешь.
Узел тревоги в моей груди разжимается.
— Тогда в чем именно твоя проблема?
Он неловким рывком головы отводит взгляд, затем поворачивается обратно.
— Только руки.
Я киваю.
— Если ты этого хочешь, то так мы и сделаем. Лишь бы ты понимал, что это твоя граница, а не моя. Я теперь знаю, чего я хочу. И я хочу от тебя всего.
Он издает странный гортанный звук и снова отворачивается. Делает сиплый, прерывистый вдох. Его тело так напряжено, что он почти дрожит, но все же выдавливает:
— Только руки.
— Ладно. Только руки.
После этого он наконец-то забирается в постель со мной.
Я так взволнована, что аж дрожу. Это ощущается более реальным, чем полные нужды размытые события прошлой ночи. Теперь Кэл отпускает свои колебания, приняв решение. Его взгляд такой горячий и собственнический, пока он устраивается надо мной, гладит мое тело. Он не снимает мою пижаму, и я не уверена, то ли это из-за холода, то ли это еще одна его граница.
Я не возражаю, хотя ему было бы намного проще потрогать меня везде, если бы я была обнаженной. Я хочу, чтобы он хотел этого не меньше, чем я, и я не хочу, чтобы его раздирали противоречия. Я бы предпочла протаранить прочерченные им границы.
Ему почти не требуется времени, чтобы возбудить меня, и довольно скоро я уже умоляю и ерзаю, как прошлой ночью.
Похоже, Кэлу это нравится. Его глаза становятся еще горячее, когда я беспомощно выгибаюсь и умоляю, чтобы он заставил меня кончить. Он запустил обе руки под мою кофту и большими пальцами играет с моими сосками.
Он не спешит. Растягивает процесс. Но в итоге переворачивает меня на живот и стягивает мои штаны и трусики настолько, чтобы обнажить мою задницу. Затем он приподнимает мои бедра и вводит в меня два пальца.
Он трахает меня ими. Так хорошо, что я кончаю буквально за тридцать секунд. Он продолжает двигать рукой, даже когда моя киска содрогается вокруг его пальцев. Я стискиваю простынь и кричу в подушку, пока он снова и снова доводит меня до оргазма.
Мое горло саднит, из глаз катятся слезы, и только тогда он наконец-то замедляет движения руки. Убрав пальцы, он медленно гладит мою задницу и бедра. Я все еще в в той позе, в которой он расположил меня задницей кверху.
— Тебе было достаточно, малышка? — спрашивает Кэл тем мягким, хриплым голосом, который мне так нравится.
— Думаю… думаю… да, — все мое тело как будто трепещет от легких отголосков.
Он очень нежно проводит ладонью вверх, чтобы потереть мой клитор, и я скулю, снова утыкаясь лицом в подушку.
— Похоже, ты еще не закончила. Ты хочешь большего, да?
— Угу.
— Ты такая сладкая. Такая горячая. Такая отзывчивая, — он снова вводит два пальца в мою киску, а свободной рукой поглаживает мою поясницу. — Поверить не могу, что ты так сильно этого хочешь. Ты просто не можешь насытиться.
Несмотря на мою охваченность ощущениями, кажется, на это нужно ответить. Повернув голову набок, я говорю:
— Мне нужно наверстать за долгое время.
— Я знаю, малышка. Неправильно, что ты так долго была лишена этого.
Его пальцы издают влажные, первобытные звуки, входя и выходя из меня. Знакомый узел нужды снова скручивает мое нутро, предупреждая о приближении очередного оргазма.
Он прав. Мое тело как будто не может насытиться, сколько бы удовольствия он мне ни дарил.
Я никогда не думала, что буду такой бесстыже нуждающейся.
Я никогда не думала, что буду жаждать такой нужды.
Я издаю мяукающий звук и оставляю голову повернутой набок, чтобы видеть его, пока он стоит на коленях позади меня.
— Тебе это нравится, малышка?
— Да. О да, — я двигаю бедрами навстречу его руке. — Сейчас снова кончу. Очень сильно.
— Это очень хорошо, — он продолжает массировать мою поясницу, и это так приятно. Почти так же приятно, как его пальцы во мне. — Я хочу, чтобы тебе было очень хорошо. Я хочу это видеть.
— Угу, — мямлю я, утрачивая дар речи, потому что ощущения нарастают, становятся все сильнее.
Скорость и напор его руки увеличиваются. Моя киска и так ноет после вчерашнего, а новое трение заставляет меня рыдать. Не потому, что больно, а потому что боль такая приятная.
— Ох бл*дь, — взгляд Кэла продолжает бродить по моему телу, задерживаясь на моем лице и в месте, где его пальцы продолжают входить в меня. — Бл*дь, ты так хорошо справляешься. Никогда даже не мечтал, что ты будешь так сильно кончать для меня.
Я зажмуриваюсь, потому что его слова сводят меня с ума так же сильно, как и его прикосновения.
— Бл*дь, малышка. Ох бл*дь.
Перемена в его тоне привлекает мое внимание, так что я открываю глаза, чтобы посмотреть, что он делает. Он засунул вторую руку в свои штаны и сжимает свой член, трахая меня пальцами.
— Да, — ахаю я, когда вид его подталкивает меня ближе к оргазму. — Да. Да. Ты тоже кончи.
— Бл*дь, — выдыхает он. Его лицо искажается, глаза полыхают нуждой.
— Ты тоже… кончи… — я хватаю воздух ртом и вся дрожу. Я так близко, что почти ощущаю вкус разрядки. — Кэл… кончи со… мной.
Я кричу, когда это изумительное напряжение наконец-то достигает пика, но я осознаю достаточно, чтобы услышать его гортанное восклицание. Его лицо меняется от глубинной, горячей разрядки, и он тоже кончает.
Он кончает со мной.
Когда после мы оба падаем на постель, я подвигаюсь к нему. Он притягивает меня в объятия, его дыхание такое теплое и прерывистое в моих волосах. Он ничего не говорит, и я тоже.
Такое чувство, что нам и не нужно.
Через несколько минут он начинает отстраняться, и я хватаюсь за него, протестующе пискнув.
— Я сейчас вернусь. Никуда не ухожу. Просто надо привести себя в порядок.
Я вспоминаю, что он кончил в штаны. Меня удивляет собственное хихиканье.
Он бросает на меня многострадальный взгляд, свесив ноги с края кровати.
— Я слишком стар, чтобы так терять контроль. В последнее время будто сделался перевозбужденным подростком. Видимо, у меня вообще нет контроля, когда дело касается тебя.
Мне нравится эта идея. Она дарит мне невероятный восторг.
Я хочу, чтобы он терял контроль. Я хочу, чтобы он был таким же беспомощным, как и я, перед этой штукой между нами.
Я хочу, чтобы мы стали еще ближе… такими близкими, какими только могут быть два человека.
Я хочу от него всего, как и сказала ему ранее.
Впервые за все годы, что я его знаю, у меня есть реальная надежда, что однажды это правда может случиться.
***
Морозы наконец-то ослабевают, но только через месяц становится достаточно тепло, чтобы выходить наружу на длительные периоды времени. В оставшуюся часть зимы мы действуем по знакомой схеме. Во время светового дня занимаемся нормальными вещами, ведем себя как партнеры, которыми были так долго, а после заката позволяем себе удовольствие. Иногда несколько раз за ночь.
Он серьезен насчет того, чтобы ограничиваться руками. Он даже не пускает в дело свой рот и не целует меня. И полноценное совокупление исключается. Но в итоге он позволяет мне прикасаться к нему, и я наслаждаюсь, учась доводить его до оргазма руками.
Это не все, чего я хочу, но это лучше, чем я когда-либо воображала себе. После пустой, одинокой осени и первой половины зимы быть с ним вот так ощущается чудом.
Когда приходит март, у нас остается мало еды и припасов. Погода улучшилась достаточно, чтобы мы отправлялись на вылазки, так что мы снова начинаем путешествовать по региону.
В этом году Кэл другой, и я имею в виду не только очевидные ночные отличия.
В прошлые годы, когда мы были далеко от дома, он старательно избегал людей, даже тех, что выглядели максимально безобидно. Когда мы оказывались возле населенных городов, мы объезжали их окольными путями. Когда мы сталкивались с другими путешественниками в дороге, мы либо быстро сходили с дороги, либо отпугивали их предупредительными выстрелами. А когда были хоть какие-то признаки, что кто-то может быть опасен, он сначала стрелял и потом уже задавал вопросы.
Так что в годы после смерти Дерека Кэл был не просто единственной персоной в моей жизни. Он также был единственным, кого я видела и с кем разговаривала.
Но, должно быть, он говорил серьезно, когда зимой сказал про поиски других людей, чтобы мне было с кем общаться. Он не использовал эту идею просто как повод оттолкнуть меня. Он говорил серьезно. Потому что этой весной мы начинаем посещать некоторые города неподалеку, которым удалось выстроить линию обороны и сберечь своих людей. Он говорит с охранниками, знакомит, предлагает помощь в обмен на припасы. Мы уверенно можем путешествовать и защищать себя в такой манере, в которой другие люди на это не способны, так что мы можем предложить полезные услуги.
Кэл все еще насторожен в том, с кем мы взаимодействуем. Он никогда не будет легко доверять кому-либо. Но он явно принял личное решение, что мы будем больше выбираться в мир и перестанем жить в такой изоляции.
И правда в том, что я наслаждаюсь этим. Знакомствами с новыми людьми. Нормальными, достойными людьми. Выполнением работы для тех, кто нуждается в помощи, которую мы можем предложить. Дни проходят намного быстрее, потому что каждый день не похож на предыдущий.
Единственное, что беспокоит меня в нашей новой ситуации — это то, что Кэл постоянно позволяет людям верить, будто он мой отец.
Он мне не отец. Он мне вообще не отец. Но он вечно зовет меня ребенком, когда мы куда-то выезжаем. Он зовет меня малышкой лишь ночью, когда мы одни. И, наверное, наша разница в возрасте наводит других на мысли, что мы кровные родственники, хотя это не так.
Я не раздуваю из этого шумиху, поскольку в конечном счете неважно, что подумают другие люди, но это все равно иногда беспокоит меня.
В начале лета мне исполняется 21 год, и Кэл дарит мне симпатичную подвеску в виде красивого цветка с красным драгоценным камнем на золотой цепочке. Я понятия не имею, как ему удалось найти такое потрясающее ювелирное украшение. Я люблю эту подвеску больше всего, что у меня когда-либо было, и ношу ее каждый день.
Мы выезжаем все дальше и дальше, чтобы находить дома и магазины, так что большинство наших поездок требуют минимум одной ночевки, а то и больше. В середине июля мы решаем, что это стоит риска и затраченного топлива, поэтому затеваем долгую поездку и едем на восток, осматривая заброшенные маленькие поселения и фермы в провинциальных регионах.
Мы добиваемся весьма хороших результатов. Мы находим более чем достаточно еды и припасов, чтобы компенсировать потраченное время и бензин. Время от времени мы натыкаемся на других путешественников и местных, но мы не сталкиваемся с настоящими проблемами.
Тут все не так хаотично, как раньше. Те немногие города, что еще сохранились, находятся под контролем банд, а самые жестокие типы примкнули к стадам или бродяжничающим бандам, либо были убиты. Либо они осели, чтобы по возможности худо-бедно устроить себе жизнь, как и все мы остальные.
Конечно, все это не означает, что мы можем расслабиться. Даже обычные люди могут проявить агрессию, если они достаточно оголодали, или если соблазн достаточно силен. Но теперь мне почти комфортно в дороге, чего я раньше никогда не испытывала.
Мы с Кэлом знаем, что мы делаем. Это не означает, что мы ослабляем бдительность, но скорее всего, мы будем в порядке, если уж не наткнемся в самую гущу враждебных типов.
Мы возвращаемся из четырехдневной поездки, когда слышим вдалеке выстрелы. Даже теперь это не является редкостью, так что нет причин паниковать. Мы реагируем быстро. Кэл на пассажирском сиденье, так что он тянется к винтовке, опускает окно со своей стороны и наполовину высовывается из грузовика, чтобы иметь возможность выстрелить, если придется. Я направляю машину в сторону от дороги, по которой мы ехали, и прибавляю скорость настолько, чтобы проехать за небольшой подлесок, тянущийся вдоль дороги.
Грузовик Кэла может проехать по любой местности, и съехать с дороги — это самая простая и очевидная мера предосторожности.
Когда мы добираемся до вершины холма, я вижу источник шума. Перестрелка. Между двумя людьми за грузовиком и группой нападающих.
Я останавливаю наш грузовик.
— Похоже на засаду. Ребята в грузовике, наверное, просто проезжали мимо.
Я вижу, что Кэл наверняка прав. У нападающих укрепленные позиции, и они явно ждали до места, где дорога сузится и поворачивает, и только потом напали.
— Не похоже на обычную банду, — я щурюсь, пытаясь разглядеть детали. — Они даже не выглядят взрослыми. Подростки?
— Ага, — Кэл сел обратно на сиденье, поскольку нам уже не грозит непосредственная опасность. — Похоже, их восемь. Вон тому мелкому явно не больше четырнадцати, — он как-то странно выдыхает. — Бл*дь.
— Что будем делать? — по какой-то причине вид того, как дети даже младше меня нападают на ни в чем не повинных путешественников — это одно из худших зрелищ, что я видела.
— Можем объехать стороной и не лезть в этот бл*дский бардак.
Я облизываю губы. Поворачиваю голову, чтобы взглянуть Кэлу в глаза.
Он бегло кивает, явно прочитав мои мысли.
— Можем попробовать напугать их. Зайти сзади. Они буквально дети. Могут убежать, если потеряют преимущество.
— Окей. Давай попробуем.
Его глаза как будто темнеют, когда он пригвождает меня взглядом.
— Мы можем попробовать. Но если они дадут отпор, мы уезжаем. Немедленно. Без споров.
Я медленно киваю.
— Я серьезно. Мне тоже жаль этих ребят, но они незнакомцы. И если выбор стоит между тобой и парой незнакомцев, я всегда выберу тебя.
Мое сердце сжимается от этих грубоватых слов.
— Я понимаю. Хочешь верь, хочешь нет, но я тоже буду не в восторге, если мы пострадаем или погибнем.
В его глазах так бегло вспыхивает тепло, что я чуть не пропускаю этот момент. Затем выпрямляю спину, ставлю ногу на педаль газа и кладу руки на руль.
— Значит, просто ехать на них?
— Ага. Прямо на них. Я начну стрелять.
— Не на поражение, если не придется. Они просто дети.
— Знаю. Я тоже не хочу их убивать.
Наш план набрасывается с нашей типичной эффективностью. Я трогаю грузовик с места и еду вперед. Быстро набираю скорость (насколько это возможно на такой местности), а Кэл высовывается из окна с пассажирской стороны и начинает стрелять, как только мы оказываемся достаточно близко.
Он подстреливает трех нападавших еще до того, как они успевают развернуться.
Некоторые стреляют в ответ, но это длится лишь несколько секунд. Вскоре все они отступают, убегая от дороги и скрываясь за деревьями. Через минуту три квадрацикла уезжают прочь, облепленные подростками.
Я останавливаю грузовик рядом с пикапом на дороге. Красивый черный мужчина в армейском камуфляже встает из-за автомобиля, все еще держа винтовку наготове, но не целясь в нас. Он пристально наблюдает за нами. Он такой же, как и мы. Не будет доверять кому-либо без веской причины.
— Они уехали, — говорит Кэл.
— Мы вам не навредим, — добавляю я, поскольку мужчина настороженно косится на Кэла.
Логично. Кэл крупный, грубоватый и опасный с виду.
— Похоже, вы нуждались в помощи, — незнакомцам этого не понять, но это проявление дружелюбия со стороны Кэла.
— Нуждались, — отвечает мужчина, глянув туда, куда уехали нападавшие. — Мы очень благодарны. Они всего лишь дети, — он тянет руку вниз и помогает женщине подняться. — Я Мак. А это Анна.
Анна белая, с вьющимися рыжеватыми волосами и симпатичным открытым лицом. Она выглядит бледной, но ее улыбка искренняя, когда она выходит из-за грузовика, чтобы поприветствовать нас.
— Я думала, мы точно погибнем. Большое вам спасибо.
— Рада, что мы смогли помочь, — отвечаю я. — Вы просто проезжаете мимо?
— Да. Едем встретиться кое с кем, — теперь говорит Анна, и в основном со мной. Мужчины до сих пор сверлят друг друга взглядами. — Мак просто сопровождает меня, ему вечно приходится это делать.
— Не говори так, — сухо отзывается Мак, бросая на Анну прищуренный взгляд. Затем поворачивается ко мне. — Вы тут живете?
— В паре часов езды отсюда, — отвечаю я, не вдаваясь в детали, чтобы Кэл не раздражался. — А вы куда пытаетесь попасть?
— Нам осталось около тридцати миль, — карие глаза Мака не кажутся холодными, но они пронизывают как ножи. От него ничего не ускользает, пока он оценивает меня и Кэла. — Похоже, вы знаете, что делаете. У вас случайно нет времени поехать с нами? Нам бы пригодилась ваша помощь. У грузовика пробиты шины, и сам он изрешечен пулями. Я не уверен, как далеко мы доберемся пешком.
Этот вопрос меня удивляет. Большинство людей уже не просит о таких вещах. Но мне нравятся эти люди, а мои инстинкты очень редко ошибаются. Я хочу ответить, но сначала поворачиваюсь к Кэлу. Я не буду настаивать, если он посчитает это плохой идеей.
Он тоже смотрит на меня, и между нами происходит безмолвный разговор. Он не в восторге от такого плана, но готов сделать это, если я этого хочу.
Так что я говорю:
— Да, мы, пожалуй, могли бы это сделать, если тут недалеко. Мы уже провели несколько дней вдали от дома.
— Не больше тридцати миль, — Мак улыбается. Улыбка теплая, настоящая и меняет его лицо. — Мы будем очень благодарны.
— Ладно, — бурчит Кэл, показывая на наш грузовик. — Тогда давайте выдвигаться. Берите свои вещи и запрыгивайте назад. Я заберу бензин, оставшийся в вашем грузовике.
Кэл выкачивает бензин из расстрелянного пикапа в наш, пока Мак и Анна собирают вещи. Я забираюсь в кузов грузовика вместе с ними, поскольку мне хочется поговорить с ними.
В последнее время я общалась с людьми больше обычного, но общение до сих пор ощущается новым и волнительным.
Когда Кэл садится за руль и едет, Анна первым делом спрашивает у меня:
— Итак, он твой мужчина или твой отец?
Я моргаю, опешив от вопроса. Мне реально требуется минутка, чтобы найти ответ.
— Эм, ни то, ни другое. Не прям так. Мы… вроде как семья.
Это звучит неправильно. Кажется, мы с Кэлом нечто большее. Он не прикасался ко мне с тех пор, как мы пустились в дорогу. Он делает это только в нашей хижине после заката. И он решительно отказывается трахать меня или целовать. Но для меня он во всех отношениях мой мужчина.
Единственный, кого я хочу.
Если другие люди могут посчитать это странным или каким-то грязным, для меня это не становится менее значимым.
Но он хочет, чтобы другие люди считали нас семьей, и у меня нет оснований не соглашаться с этим. Это расплывчатый и безопасный способ описать наши отношения. И если честно, никого не касается, кем мы с Кэлом приходимся друг другу.
Мы втроем болтаем в кузове грузовика, пока Кэл ведет машину. Я узнаю, что Анна преподавала английский в старшей школе, в маленьком городке в горах Вирджинии, а потом с остатками своего города мигрировала в Форт-Нокс. Мак был солдатом в армии, его командировали туда до Падения, и он помогал защищать базу, когда люди бежали туда в поисках безопасности. В прошлом году на базу напало стадо, и ему пришлось скрываться вместе с остальными. Он и Анна явно не вместе как пара, но они до сих пор иногда видятся.
Я рассказываю им основные моменты своей истории, потому что они поделились своим прошлым. Я не привыкла открываться кому-либо, кроме Кэла, но рассказать им что-то в ответ кажется справедливым.
Мы провели в пути какое-то время, на удивление хорошо общаясь, но тут Мак стучит по окну кабины, показывая Кэлу остановиться.
— Куда едем дальше? — спрашиваю я.
— Никуда. Мы остаемся здесь. Они нас найдут. Они должны проехать тут сегодня после обеда.
Кэл припарковал грузовик и вышел, чтобы присоединиться к нам у кузова. Он стоит, чтобы легко видеть любого, кто приблизится. Он держит винтовку наготове.
Мне он не кажется довольным. Его плечи напряжены, глаза помутились. Он наверняка хочет знать больше о том, кого мы ждем?
— Те, с кем вы встречаетесь, безопасны, так? — спрашиваю я, поскольку знаю, что Кэл не спросит.
— Безопасны? — Мак пожимает плечами. Он тоже стоит, держа руку на оружии, но он далеко не так сильно напряжен, как Кэл. — Я бы так не сказал. Но они не навредят вам, если вы не дадите им повода.
Кэл поворачивает голову, встречаясь со мной взглядом, и между нами завязывается очередной безмолвный разговор, состоящий лишь из выражений лиц. Он начинает беспокоиться и терять терпение, а мне приходится попытаться убедить его остаться.
Он бросает на меня последний взгляд, явно передающий, что его терпение на исходе, но он не настаивает. Пока что.
— Все будет хорошо, — шепчет Анна, когда Кэл отвернулся. — Мария и ее команда хорошие. Мы помогаем многим женщинам. Они не будут чинить вам проблемы.
— Кто они?
— Это группа женщин, которые путешествуют по округе и ищут других женщин, нуждающихся в помощи. Я должна быть с ними, но я взяла, ээ, небольшой перерыв, — она косится на Мака буквально на несколько секунд. — Я присоединилась к ним в прошлом году, потому что у меня в мире никого не осталось. Ни семьи, ни близких друзей, никого. С ними я хотя бы могу делать добро и учиться, как позаботиться о себе, — ее большие голубые глаза смотрят искренне и слегка тревожно. — Раньше я постоянно чувствовала себя беспомощной. Я всю жизнь чувствовала себя так. Но я хочу изменить это, поэтому работаю в данном направлении. Они многому меня научили. Боец из меня до сих пор не очень, но они не ожидают от меня идеала. Они меня учат, поэтому я постоянно становлюсь лучше. Я просто хочу чувствовать, что я могу о себе позаботиться.
— Да, — бормочу я так же тихо, как она. Я не уверена, что другая женщина когда-либо открывалась передо мной так, как это только что сделала Анна. Такое чувство, что я должна отнестись к этому учтиво. — Я это понимаю. Я тоже много чувствовала эту беспомощность.
— Разве? Потому что ты выглядишь такой уверенной, компетентной и прекрасно знающей, что ты делаешь?
— Правда? — мои глаза выпучиваются.
Анна смеется.
— Да. Правда. Я бы очень хотела тоже быть такой, — она вздыхает. — Может, однажды.
— Если я что и могу, то только потому, что Кэл меня научил, — честно, я лишь время от времени задумывалась о том, каким даром для меня стали все его тренировки. Он никогда не заострял на этом внимание. Просто в естественной манере начал давать мне советы, пока мы проделывали повседневную рутину жизни после Падения. До я осознаю, что он не просто спас меня и оберегал, непосредственно защищая. Он также научил меня, как защищать себя саму.
Я поднимаю взгляд туда, где он стоит, и моя грудь снова ощущается какой-то переполненной. Прямо сейчас он с ворчливым лицом осматривает периметр, но он даже сместился таким образом, чтобы стоять передо мной.
Он загородит меня своим телом от любой опасности. Он уже делал это раз за разом.
Когда мое внимание возвращается к Анне, она озадаченно смотрит на меня.
— Что? — спрашиваю я, внезапно смутившись.
— Ничего, — она улыбается. Мне очень нравится ее улыбка. Она теплая. Накрывает волной неожиданной мягкостью. Ее голос понижается, когда она добавляет: — Он точно не твой мужчина?
Я пожимаю плечами и отвожу взгляд.
— Наверное, я не знаю, кто он.
***
Менее чем через час наш грузовик окружен женщинами.
Они передвигаются пешком, так что мы видели их приближение, но они двигаются синхронно, как эльфийская армия из фильма. У них всех есть оружие. Если бы они реально посчитали нас угрозой, у нас не было бы ни единого шанса выбраться из этой стычки живыми.
Но они не нападают. Они ждут, пока привлекательная и деловитая женщина выйдет вперед, чтобы поговорить с нами. У нее черные волосы, загорелая кожа и темные глаза, и она выглядит на тридцать с хвостиком. Я догадываюсь, что это Мария, лидер группы. Она кивает Анне, не улыбаясь.
— Тут все в порядке?
— Да, — отвечает Анна. — Извини за перемену в планах, но мы потеряли наш грузовик, и пришлось ехать на попутке. Но я готова вернуться, если вы по-прежнему меня примете.
— Конечно. С нами ты всегда будешь свободна. Ты можешь приходить и уходить, когда тебе угодно. Все женщины могут присоединиться, если они не желают причинять вред, — взгляд Марии скользит ко мне. — Тебе тоже будем рады, если тебе хочется.
Я моргаю, совершенно опешив.
— Что?
— Ты тоже можешь присоединиться, если хочешь. Мы тебя защитим. Тебе не придется полагаться на мужчину, — ее холодный взгляд скользит к Кэлу, который, как она явно поняла, связан со мной. — Они злоупотребляют преимуществом. Мы — никогда.
Я встаю, чтобы подойти поближе к Кэлу. Думаю, этой женщине наверняка можно доверять, но она не вызывает у меня инстинктивной симпатии, как Мак и Анна. Мне не нравится, как она смотрит на Кэла.
— Он ничем не злоупотребляет в отношении меня.
— Иногда мы даже не осознаем этого, пока уже не окажемся в ловушке, — просто поразительно, как невозмутимо она говорит такие вещи прямо перед Кэлом и Маком.
Кэл сейчас в паре дюймов от меня, но я чувствую, как от него исходят напряженные вибрации. Он слышит, что она говорит о нем. О нас. И его это расстраивает.
— Я не в ловушке. Он всегда хорошо ко мне относился и заботился обо мне, — я бросаюсь защищать Кэла не только потому, что сама в это верю. А потому что мне нужно, чтобы он знал, что я в это верю. В
— Мужчины могут заботиться о тебе, но это всегда сопровождается узами. Мы же поможем тебе безо всяких обязательств, — Мария быстро переводит взгляд на Кэла, затем на меня. — Сколько тебе? Восемнадцать? Двадцать?
— Двадцать один. Какое это имеет значение?
— Хочешь сказать, ты бы выбрала переспать с этим мужчиной, если бы обстоятельства не принудили тебя к этому?
Я возмущенно ахаю от ее намека.
— Он никогда ни к чему меня не принуждал!
— Я и не говорю, что он тебя принуждал. Обстоятельства часто делают это за нас. Подумай о том, кем ты была до Падения. Выбрала бы ты такого мужчину в партнеры, если бы у тебя была свобода выбора? Если у тебя есть сомнения или колебания, пойдем сейчас с нами. И даже если нет, однажды ты можешь проснуться и осознать, что твой мужчина не такой, каким ты его считаешь в данный момент. Если это случится, ты всегда сможешь примкнуть к нам позже.
Я начинаю спорить, но без толка. Она явно прочла ответ на моем лице и в моей оборонительной позе. Она кивает другим женщинам позади нее, и они выстраиваются рядами, отходя от грузовика.
Анна берет свои вещи и выбирается из кузова. Быстро поворачивается к Маку.
— Ладно. Что ж, — ее лицо искажается чувствами.
Я отхожу, поскольку этот разговор кажется приватным. Я все еще дерганая из-за разговора с Марией. Я уверена, что она делает добро, и я уверена, что многим женщинам это нужно.
Но я так боюсь, как Кэл среагирует на ее слова.
Он сейчас даже не смотрит мне в глаза.
Он наслаждался тем, что мы делаем друг с другом ночами. Ему нравится это не меньше, чем мне. Как только он решил прикоснуться ко мне, он отбросил свои прежние сомнения.
Но эти сомнения были реальными, и теперь они могут вернуться.
Глава 8
Мы подбрасываем Мака до его друзей неподалеку, поскольку у него больше нет работающего автомобиля. Мы договариваемся поддерживать контакт, оставляя записки в заранее оговоренном месте. Судя по всему, Мак путешествует по региону и предлагает помощь людям, которые в этом нуждаются. И ему часто требуются помощники.
А мы с Кэлом можем стать такими помощниками.
Я была бы готова помогать бесплатно (как мы сделали это для Мака и Анны), но Кэл настаивает, что нам надо брать плату ресурсами, если мы возьмем привычку рисковать своими жизнями.
Это логично. Время, которое мы проводим, выполняя работу для других людей — это время, которое мы могли бы посвятить обеспечиванию своих потребностей. Так или иначе, нам с Кэлом нужно как-то жить дальше.
Я счастлива, что мы встретили Мака и Анну. И я счастлива, что теперь у нас есть возможность предложить помощь большему количеству людей, которые в этом нуждаются. Но все это не перевешивает ужас, нарастающий в моем нутре, пока мы с Кэлом едем домой.
Он молчит.
Это необязательно плохой признак, поскольку ему часто не хочется говорить, но сама природа его молчания угрюмая, не предвещающая ничего хорошего.
Он все еще думает о том, что сказала Мария. Он всерьез прислушивается к этому.
Все между нами может вновь измениться… и в этот раз не к лучшему.
Пока мы едем вверх по горе, я напрягаюсь все сильнее, обхватываю руками живот и отчаянно продумываю методы, как унять приливную волну, которая вот-вот сокрушит меня.
Я знаю, что Кэл имеет право решать, чего он хочет для себя и своих отношений, но я не хочу, чтобы он снова отстранился. Я не могу вынести, если это случится.
Так странно возвращаться спустя столько дней, но все так, как мы и оставили. Куры в порядке, поскольку мы оставили им достаточно еды и воды. Они лихорадочно кудахчут, будто обвиняя нас в том, что мы их бросили, но похоже, они никак не пострадали. И наша хижина все такая же, только воздух внутри немного затхлый, потому что столько дней не проветривали.
Мы распаковываем все найденные припасы и еду, ухаживаем за курами и раскладываем все по своим местам.
Кэл вообще ничего не говорит.
В итоге я не выдерживаю. Я организовывала вещи в шкафчиках, чтобы найти место для новых найденных консервов, а он заходит в хижину с водой из колодца.
Как только он опускает контейнер, я срываюсь.
— Она не знает, о чем говорит! — эти слова вырываются из меня без раздумий и намерений.
Кэл замирает. Очень медленно поворачивается ко мне.
— А я думаю, что знает.
— Нет, не знает. Она озвучила предположения, опираясь на ее опыт с другими мужчинами. И другими женщинами. И я уверена, что она права насчет многих отношений. Но не насчет нас. Она понятия не имеет, кто мы и что между нами. Она ошибается.
Он намеренно делает вдох. Я вижу это в том, как его плечи приподнимаются и опускаются.
— Я правда пользуюсь…
— Ты мной не пользуешься! Не смей так говорить! — я зла и не только. Я отчаялась. Так что я не контролирую свои эмоции. Мои щеки полыхают, руки сжаты в кулаки вдоль боков.
— Я как минимум пользуюсь ситуацией. Ты бы никогда не захотела прикоснуться ко мне, ты даже никогда не захотела бы быть в моем присутствии, если бы не застряла со мной, потому что весь мир скатился псу под хвост. Ты знаешь, что это правда.
Я с трудом сглатываю, стараясь справедливо отнестись к его возражениям, хоть мне и хочется отмахнуться от них как от назойливых мух.
— Может быть. Но мы не знаем наверняка. Люди растут и меняются, становясь старше, и испытывают влечение к другим людям. Для того, чтобы чье-то мнение или вкусы поменялись, необязательно нужен апокалипсис.
Он слегка вздрагивает, будто мои слова ранили его в такой манере, которой я не подразумевала.
— Кэл, пожалуйста, — у меня не осталось стыда. Я готова открыто умолять, если это потребуется, чтобы он прислушался к голосу рассудка. — Ты тоже не хотел меня, пока мы не застряли вместе. Но теперь хочешь. Мы хотим друг друга, и в этом нет ничего неправильного.
Он притихает на минуту. Прерывисто дышит. Мышцы его челюсти и предплечий сокращаются, будто он то и дело напрягается.
— Это другое.
— И в чем же разница?
— Разница в том, что не будь ты тогда слишком юной, я бы тоже хотел тебя трахнуть! Мне пришлось останавливать себя, чтобы не думать о тебе в такой манере, потому что ты всегда была самой горячей и красивой девушкой, что я знал. Самым лучшим и сладким, что со мной случалось. Мои взгляды на тебя не поменялись! Я всегда хотел тебя, хоть апокалипсис, хоть нет. Вот такой я эгоистичный, грязный ублюдок. Хотел трахнуть девочку своего родного сына!
По мне пробегает дрожь глубинных эмоций, от которых перед глазами все расплывается, а грудь сдавливает. Я поднимаю ладонь ко рту.
— Кэл.
— Вот такой я! Таким я всегда был, — черты его лица искажаются, он трет свою бороду, ерошит жесткие волосы. — И малышка, ты заслуживаешь намного лучшего. Ты заслушиваешь гораздо лучшего, чем я.
— Нахер это! — я подхожу и хватаю его за потную футболку. Я цепляюсь за ткань, и мне жаль, что я не могу тряхнуть его всего своей хваткой. — Я не хочу лучшего. Я не хочу ничего, только тебя таким, какой ты есть. Почему ты не можешь этого понять? Я не хочу какого-то гипотетического хорошего мальчика, который никогда не делал ничего плохого. Я хочу только тебя. И подумай, что ты делаешь со мной, когда отказываешь мне в том, что я хочу.
Он напряженно стоит в считанных дюймах от меня. Его глаза кажутся почти черными в послеобеденном свете, льющемся через окна.
Я шумно дышу. Он тоже. В итоге я отпускаю его футболку и разглаживаю смятые мной складки. Внезапно я уверена, что если сейчас слишком надавлю, то потеряю его полностью. И я не собираюсь совершать эту ошибку.
— Может, просто подумаешь об этом? Пожалуйста? У нас все было так хорошо. Мы были…
Счастливы.
Мы были счастливы.
Оба. И он был не менее счастлив, чем я.
Я это точно знаю.
— Я подумаю об этом, — бормочет он, наконец отходя от меня. Смотрит в пол.
Буквально на мгновение он выглядит сломленным. Такой сильный, компетентный мужчина. Но сломлен.
Я не могу оставить это без ответа. Не тогда, когда все во мне вздымается в защиту от всего, что может причинить ему боль. Так что я делаю шаг вперед и обнимаю его.
Примерно десять секунд он напряжен, не поддается. Затем испускает гортанный вздох и тоже обнимает меня обеими руками.
Мы обнимаемся на протяжении долгого времени. Без слов. Без давления. Просто наши тела держатся друг за друга. Пока, наконец, он меня не отпускает.
Но когда он отворачивается в этот раз, хотя бы нет ощущения, будто нас разорвали в разные стороны.
***
Остаток дня проходит как обычно. Кэл даже позволяет мне спать в его кровати. Он обнимает меня, пока я засыпаю, но не доводит меня до оргазма. Я не жалуюсь. Он до сих пор разбирается в чем-то своем, и я меньше всего хочу принудить его к чему-то, чего он не хочет.
В любом случае, оргазмы — это не то, чего я больше всего хочу от него.
Следующий день с рассвета ощущается жарким и липким, так что я предлагаю сходить к водопаду и помыться. Волосы и борода Кэла нуждаются в стрижке, а я чувствую себя мерзко после долгой поездки по жаре.
Он не спорит. Сегодня утром он тихий, но уже не кажется готовым разлететься на куски, как вчера.
Он стоит ко мне спиной, пока я намыливаюсь за струями воды. Я брею подмышки, наношу на волосы шампунь, затем кондиционер. Потом расчесываюсь, заплетаю косы и надеваю сарафан, поскольку предпочитаю его после мытья.
— Я готова, — говорю я ему. — Но сначала сядь сюда, чтобы я тебя подстригла.
Он не спорит. Просто снимает свою футболку и садится на камень, который мы используем в качестве сиденья. Я чувствую на себе его взгляд, пока быстро делаю свою работу, по возможности причесывая волосы и убирая лишнюю длину.
Когда я заканчиваю с его бородой, он как будто напрягается сильнее. Переведя взгляд, я обнаруживаю, что его глаза смотрят так горячо. Они скользят то к моему лицу, то к груди.
Вырез этого платья довольно свободный, так что он слишком сильно обнажает мою грудь, если я неудачно наклонюсь.
— Извини, — бормочу я, и мои щеки краснеют, пока я поправляю платье. — Я не стала бы делать это нарочно.
Это правда. Я не хочу заманивать его уловками, соблазнять или подталкивать к выбору, которого он не сделал бы самостоятельно. Это было бы несправедливо по отношению к нему. Или ко мне.
— Я знаю, малышка. Не твоя вина, что я возбуждаюсь от малейшего взгляда на тебя.
Он говорит почти нежно, и от этого мое сердце пропускает удар. Мои руки слегка дрожат, пока я напоследок подравниваю его бородку.
Но теперь я знаю, что он возбужден, и это заводит меня саму. Моя киска сжимается, пульсирует от предвкушения, пока я отхожу и кладу ножницы. Я избегаю его взгляда, поскольку меня почти смущает реакция моего тела.
— Рэйчел.
Мой взгляд взлетает и встречается с его. Выражение его лица такое жаркое. Голодное.
— Иди сюда, малышка.
Я делаю шаг вперед, едва дыша.
— Ты тоже возбуждена? — сипло спрашивает он. Когда я оказываюсь достаточно близко, он проводит ладонью по моей голой ноге, накрывая одну из ягодиц.
— Да, — я переступаю с ноги на ногу. — Но ничего страшного. Если ты не уверен, я не хочу… навязывать.
— Ты никогда ничего не навязывала. Все, что я делал с тобой — я хотел этого.
— Правда?
— Да, — он качает головой и привлекает меня еще ближе, чтобы я встала между его разведенными бедрами. — Никогда не думал, что мужчина способен так сильно
Я издаю глупый мяукающий звук и цепляюсь за его плечи, поскольку мои колени определенно подкашиваются.
Он обеими ладонями гладит мое тело под платьем, от бедер вверх до грудей. Какое-то время играет с сосками, затем опускается ниже, чтобы поласкать задницу.
— Тебе нравится? — бормочет он хрипло и мягко.
— Да, — я прикусываю нижнюю губу и слегка покачиваюсь, пока он трогает пальцами мою киску.
— Тебе нравится, когда я так к тебе прикасаюсь?
— Да. Очень нравится.
— Кажется, тебе нужно кончить. Ты уже горячая и влажная.
— Да, — я цепляюсь за его плечи, и перед глазами все размывается, когда он вводит в меня два пальца. — Да, мне нужно. Кончить. Очень сильно.
Когда он начинает трахать меня пальцами, я кончаю меньше чем за минуту, держась за его шею и громко крича, пока удовольствие стискивает меня спазмами. Он не останавливается. Он продолжает, пока я не кончаю еще два раза. Затем я принимаюсь возиться с его штанами, пока не обхватываю пальцами его член и не довожу его до оргазма.
Он кончает с громким ревом. Звук эхом отражается от каменистых склонов вокруг нас.
После я продолжаю цепляться за него, желая ощутить его руки на себе. Но минуту спустя что-то в языке его тела меняется. Я чувствую это и опускаю руки еще до того, как он поднимается на ноги.
Он не смотрит мне в глаза.
— Кэл, это не было неправильным, — а что мне еще сказать, черт возьми?
Он снимает штаны и идет под водопад, до сих пор одетый в боксеры. Намыливается быстрыми движениями.
— Что бы сказал Дерек, если бы увидел нас сейчас?
Я сглатываю, поскольку этот вопрос причиняет мне настоящую боль.
— Дерек мертв.
— Но что бы он сказал? — он выдавливает эти слова.
— Он любил нас. Нас обоих. Он хотел бы, чтобы мы были счастливы. Так что я думаю, он бы, наверное…
— Не возражал, что его папа трахает его девочку? Прикасается к ней? Заставляет ее кончать? Позволяет ей трогать его член? Ты серьезно думаешь, что он бы не возражал?
Буквально минуту назад я была такой счастливой и удовлетворенной. Теперь все это без предупреждения рушится.
— Да даже задавать такой вопрос несправедливо, Кэл. Когда Дерек был жив, все было иначе. А теперь все изменилось. Я уже не та, и ты тоже.
— Я до сих пор его отец, — он втирает шампунь в волосы с такой силой, будто пытается выцарапать что-то из своего мозга. — Ты до сих пор его девочка.
— Я не его девочка! Он умер. Мы любили его, но он умер, и его нет уже три долгих года. Теперь я
Он резко разворачивается ко мне, мокрый, почти голый и свирепо хмурящийся.
— Не говори так. Никогда так не говори.
— Почему нет? Это правда, — я снова боюсь, как и вчера. Но я в то же время необъяснимо зла. — Проблема реально в Дереке? Или в чем-то другом?
— Что ты имеешь в виду, бл*дь? — он смывает шампунь и хватает полотенце с камня, на котором его оставил.
— Я говорю об иррациональном чувстве вины, которое ты носишь в себе. Ты думаешь, что из-за твоих плохих поступков в прошлом ты не заслуживаешь счастья. Так что всякий раз, когда ты близок к счастью, ты отталкиваешь меня. Как будто это я виновата в том, что ты чувствуешь вину.
— Я не виню тебя ни в чем! Я никогда тебя не винил.
— Разве? Потому что ты совершенно точно заставляешь меня расплачиваться за это. Я понимаю, что у тебя есть проблемы, Кэл. У всех они есть. Но между нами зародилось нечто настоящее, а ты продолжаешь обходиться с этим как с помоями. Мне похер, что ты делал в прошлом. Сейчас ты такой, какой ты есть. И таким я тебя хочу. Весь мир полыхает в огне. Он рушит все, оставляя лишь тлеющие угольки, но мы с тобой не сгорели. Мы все еще здесь, и мы имеем право жить той жизнью, которой живем сейчас. Ты не обязан продолжать наказывать себя. Ты можешь быть счастливым.
Я даже не знаю, откуда все это берется. Может, результат всего, что назревало во мне за последний год. Но я знаю, что это правда. Я прекрасно знаю, что сейчас движет Кэлом, и что заставляет его снова и снова отталкивать меня.
И я ненавижу это. Я не могу выносить, что он продолжает это делать.
Но я все же допускаю ошибку. Мне не стоило этого говорить. Он закрывается как рухнувшая опускная решетка. Я вижу, как это происходит на его лице. Даже его глаза будто отрешаются.
— Дело не в этом, — холодно говорит он, быстро вытираясь, затем надевая футболку и штаны.
— А я думаю, что может быть в этом. Но извини, если я слишком надавила. Мы можем…
— Нам необязательно продолжать этот разговор.
И все. Это его финальное слово. Я слышу это в его тоне. Вижу в натянутой холодности его выражения.
Я зашла слишком далеко. Попробовала слишком многое. И теперь мне не останется ничего.
Конечно, я постараюсь не допустить этого, но я вижу, как это приближается — неизбежное, как грозовые облака, назревающие вдалеке.
Он снова разобьет мне сердце. Это уже свершившийся факт.
***
Оказывается, у меня даже нет шанса придумать что-то, сказать что-то, попытаться изменить ситуацию. Как только мы возвращаемся в хижину, Кэл ворчливо объявляет:
— У нас заканчивается корм для кур. Я поеду и посмотрю в том магазине тракторов. Под завалами должно найтись что-то еще.
Я смотрю на него, удивленная и на мгновение дезориентированная, потому что обычно мы заранее планируем такие поездки. Если использовать тропы и самые безопасные окольные дороги, то путь до того старого магазина занимает четыре часа.
— Что? Ладно. Только дай мне минутку, чтобы переодеться.
Он качает головой и издает гортанный звук.
— Что это значит? — мой голос делается слегка пронзительным, но я не уверена, что тут можно поделать. — Мы всегда ездим везде вместе.
— Да, но сегодня на то нет причин. Я вернусь до темноты. С тобой все будет хорошо.
— Я беспокоюсь не за себя. Я беспокоюсь за тебя. Путешествовать небезопасно, и у тебя нет причин делать это в о…
— Сегодня я поеду один. Мне надо побыть одному.
Это ранит. Очень сильно. Боль несколько секунд дрожью проносится по мне… не менее интенсивная, чем мои оргазмы ранее.
Ему нужно побыть одному. Без меня.
Он никогда раньше не просил уединения от меня.
— Извини, ребенок, — бормочет он, явно видя реакцию на моем лице. — Я скоро вернусь.
Он будет отсутствовать весь день. Я уже четыре года не разлучалась с ним так надолго, но это не ранило бы так сильно, если бы я не знала, что он отправляется в эту поездку, только чтобы убраться от меня.
Я ничего не говорю. Не могу ничего сказать.
— Я вернусь до темноты, — он отворачивается от меня, хватает винтовку и сумку, которую всегда берет с собой в дорогу. — Обещаю.
И все.
Он выходит за дверь.
***
Когда мой изначальный шок выветривается, я несколько часов злюсь на него. Просто раскаленной добела яростью. Он сбегает. От меня. От того, что он чувствует. От чувства вины, которое он как будто не может отбросить. И в процессе он причиняет боль мне.
Это неправильно. И меня такое не устраивает.
Я пытаюсь отвлечь себя, занявшись уборкой дома. Мне нечего делать, кроме наших ежедневных дел. Я расправляюсь с ними вскоре после обеда. Я даже не позволяю себе сидеть смирно. Не позволяю себе обдумывать все, что произошло между мной и Кэлом, воображать, что я смогла сказать или сделать иначе, чтобы привести к более благоприятному исходу. Я мою окна, скребу полы и занимаюсь стиркой после нашей поездки.
Мне мучительно одиноко. Просто абсурдно, как одиноко быть в этом маленьком знакомом помещении без Кэла. Но я не разваливаюсь на куски. Я представляю, как трясу его до позеленения, но все равно умудряюсь держать себя в руках.
Но ближе к ужину я начинаю ждать его возвращения.
Поскольку у меня нет часов, я могу оценить течение времени лишь по положению солнца на небе, но сейчас это удается мне весьма неплохо. Прошло восемь часов с тех пор, как он уехал, а значит, ему хватило бы времени доехать туда и обратно. Естественно, требуется дополнительное время, чтобы порыться в руинах магазина. Ему придется вырывать старые пакеты куриного корма из-под развалин. Но это не должно занять много времени. Либо там есть корм, либо его нет.
Так что он должен вернуться в любую минуту.
Я не голодна, но заставляю себя съесть на ужин яйцо и немного консервированных груш. Я выхожу на улицу, чтобы немного понаблюдать за курами, в основном потому что мне нужна компания, и у меня есть только они.
Когда солнце опускается ниже по небу, я возвращаюсь внутрь, умываюсь и читаю.
Пытаюсь, во всяком случае.
По большей части я пытаюсь уловить шум мотора вдалеке.
Я жду. И слушаю. И смотрю на расплывающиеся слова на странице.
Кэла нет.
В итоге темнеет, а он до сих пор не вернулся.
Как только солнце опускается за горизонт, вся моя злость испаряется, застывает в кошмарном ужасе.
Где он, черт возьми?
Он обещал, что вернется до темноты.
Я откладываю книгу, поскольку за целый час даже не перевернула страницу. Я выхожу на улицу и спускаюсь по гравийной дорожке до того места, где она встречается с земляной дороги. Никаких звуков. Света фар тоже нет. Лишь сплошная темнота.
Его здесь нет.
Я возвращаюсь в хижину, поскольку мне определенно небезопасно бродить в темноте в одной пижаме, даже в таком изолированном месте, как эта гора. Надо было хотя бы взять с собой пистолет.
Я скучала по технологиям далеко не так сильно, как ожидала, но прямо сейчас мне не хватает телефона как дозы наркотика. Будь у нас связь, я могла бы позвонить Кэлу. Он мог бы сказать мне, что происходит, и что задержало его возвращение домой.
Я бы знала, что он в порядке.
Наверное, он просто замедлился. Столкнулся с небольшой проблемой или неудобством, потерял на этом пару часов. С ним все будет хорошо. Он вернется сразу же, как только сможет.
Я не собираюсь паниковать без причины, просто потому что стемнело, а он еще не вернулся.
Повторяя это снова и снова, я выдерживаю еще один долгий промежуток времени. Затем снова выхожу и смотрю на небо, видя по положению луны, что уже почти полночь.
Где он может быть? В случае небольшой задержки он уже вернулся бы домой.
Возвращаясь в дом, я дрожу. Это глубокий, тяжелый сорт страха. И теперь я не могу удержать свой разум от замкнутого цикличного мышления, перебирания одного ужасного сценария за другим. Что могло случиться с Кэлом в этой поездке.
Я не могу спать. Не могу читать. Не могу есть, работать, ходить или оставаться в одной позе дольше, чем на несколько минут. Я беспомощно трясусь, мня тошнит от ужаса.
За несколько часов до рассвета до меня доходит, что Кэл может не вернуться нарочно. Его необходимость убежать от своих чувств столь сильна, что он мог решить, будто лучше меня оставить.
Может, это и происходит. Может, он не хочет меня ни в каком виде. Может, он уехал и бросил меня.
Я минимум на час зацикливаюсь на такой возможности, представляя, что именно он сделал бы, и как именно он сделал бы это, если бы хотел сбежать от меня. Но я в итоге вынуждена признать, что этого ни за что не случилось бы, черт возьми.
Кэл ни разу меня не бросал. Не подводил меня, если не считать эмоциональной близости. Он обещал, что вернется ко мне, и никогда не нарушал данного мне слова.
Кэл вернулся бы, если бы это было в его силах.
А значит, он на это неспособен.
Он либо пострадал, либо мертв.
Другого объяснения не существует.
Это последнее осознание разбивает меня. Я высматривала в окне свет фар, но там лишь темнота. Я разворачиваюсь и смотрю на наш маленький дом. Две кровати, сдвинутые обратно к стенам, потому что сейчас лето, и нет необходимости жаться к печке. Маленький кухонный уголок, используемый в основном для хранения, поскольку вся техника не работает. Пара симпатичных ковриков, которые я нашла в поездках. Старое кресло со стопкой книг поблизости.
Это наш дом. Я полюбила его. Но все это бессмысленно без Кэла.
И он может никогда не вернуться.
Волна горя накрывает меня, сшибая коленями на пол. Я сгибаюсь пополам, обнимаю себя руками за живот, и сдавленные рыдания вырываются из моего горла.
Его больше нет. Если бы он мог вернуться, то уже был бы здесь. Он бы никогда не бросил меня намеренно. Не вот так. Не тогда, когда обещал вернуться.
Мое тело сотрясается с каждым рыданием. Горло болит. Голова пульсирует от давления, отдающего в глаза. Я опускаю лицо к полу и плачу, не в силах сидеть прямо или вытереть слезы и слюни с лица.
Это хуже всего.
Худшая боль, что я испытывала в своей жизни.
Я понятия не имею, как долго я плачу на полу, или как долго это бы продлилось. Ничто не пробивается сквозь наплыв эмоций. Ничто, пока я не ощущаю позади себя сквозняк уличного воздуха.
Затем голос. Мягкий. Ворчливый. Такой знакомый.
— Ох бл*дь, малышка. Я здесь. Мне очень жаль. Я здесь.
На то, чтобы осознание пробилось сквозь темное облако в моем сознании, требуется минута. Он стоит коленями на полу возле меня, приподнимает мое туловище, чтобы выпрямить меня, и только тогда реальность полностью откладывается в моем мозгу.
— Кэл!
— Да. В пи*ду это все, прости, что я так задержался, — он весь вспотевший и грязный, его волосы пребывают в спутанном хаосе. Черты его лица исказились от эмоций.
— Где ты был?
— Бл*дский грузовик сломался. Я с полудня шел пешком.
Я моргаю.
— Что?
— Грузовик сломался. Я не смог починить. Так что обратно пришлось идти пешком.
Я протягиваю руку, чтобы взяться за его футболку. Она такая же потная и грязная, как и его кожа. Мой взгляд тревожно пробегается по всему его телу. Он в ужасном состоянии. Измотанный, перепачкавшийся, вымотавшийся. Он шел пешком весь путь от того места, где бросил грузовик. Часами, часами.
— Кэл.
— Я в порядке. Я здесь.
У меня вырывается рыдание, когда я вижу кровь всюду на его ботинках и низе штанин.
— Ты ранен!
Он смотрит на свои стопы как будто с пренебрежением.
— Чертова обувь не выдержала. Ничего страшного. Мне очень жаль, что ты так испугалась и расстроилась.
— Я думала, ты погиб! Я не могла придумать никакой другой причины, по которой ты не вернулся бы ко мне.
Он с хриплым стоном протягивает руки и крепко обнимает меня.
— Я не погиб, малышка. Я рядом. Смерть — это единственная вещь во всей бл*дской вселенной, которая способна удержать меня от тебя.
Я беспомощно плачу — от радости, интенсивного облегчения и отголосков всего этого страха. Я утыкаюсь лицом в его футболку. От него ужасно пахнет. Как всегда, но сильнее, как будто весь стресс и напряжение этого дня повлияли на его запах.
Но я люблю это. Я хочу этого. Это Кэл, и этот запах окружает меня.
Он окружает меня.
Он не погиб.
Он все же вернулся домой.
Он шел пешком всю ночь, чтобы вернуться ко мне.
Я бы сделала то же самое, если бы это было единственным способом вернуться к нему.
Глава 9
Ступни Кэла все изодраны.
Когда мне наконец-то удается отпустить его, я начинаю беспокоиться из-за крови, так что сдвигаюсь ниже, чтобы развязать его изорванные ботинки и снять. Мы оба до сих пор на полу, слишком измотанные и истощенные, чтобы подниматься.
Я скулю, пока нежно снимаю остатки его старых туристических ботинок, затем отдираю окровавленные носки.
— Что ты наделал, Кэл?
— Говорю же. Обувь не выдержала.
— Какое расстояние ты прошел?
— Понятия не имею, — он качает головой, затем опускает взгляд и слегка морщится, когда я дотрагиваюсь до его ноги. — Выбора не было. Надо было вернуться.
Я прикасаюсь к его бороде.
— Кэл.
Он поднимает взгляд и смотрит мне в глаза.
— Надо было вернуться к тебе.
Мое лицо искажается, но мне удается не разрыдаться вновь.
— Мне надо позаботиться о твоих ногах. Можешь сесть на стул?
— Конечно, могу, — несмотря на будничный ответ, ему требуются заметные усилия, чтобы поднять себя в стоячее положение. Он хромает к одному из стульев за обеденным столом и подавляет стон, опускаясь на сиденье.
Я бегу за нашей аптечкой и смачиваю старую тряпку, чтобы сначала промыть его ноги. На это уходит много времени. Тут и свежая кровь, и запекшаяся, а что-то уже затвердело в корки. Я действую как можно осторожнее, поскольку понимаю, что ему больно, но я не могу рисковать и допустить инфекцию, поэтому мне нужно все промыть.
Это ощущается странно интимным. Кэл не говорит ни слова, но я чувствую, что его глаза все это время не отрываются от моего лица. Я слышу его размеренное дыхание. Я стою на коленях перед ним, пока работаю, и по какой-то причине это ощущается более интенсивным, более уязвимым, чем когда он доводит меня до оргазма.
Мои ладони слегка дрожат, пока я наношу антисептический раствор, а потом заклеиваю пластырями все разрывы на коже.
— Спасибо, малышка, — хрипло бормочет он, когда я наконец-то закончила.
— Ты голоден?
Он качает головой. Его веки тяжелеют. Глаза смотрят так нежно.
— Хочешь просто лечь в постель?
— Да. Именно этого я хочу.
— Я тоже.
Решив так, я нахожу в себе силы выпрямить ноги, помыть руки и лицо. Я уже в пижаме, а Кэл просто снимает все, кроме боксеров, моет лицо и подмышки, затем падает на кровать.
Я забираюсь вместе с ним. Мне плевать, если наши отношения все еще неопределенные и размытые. Сейчас он мне так нужен.
И я тоже нужна ему.
Он привлекает меня к себе, и я льну к нему. В хижине жарко, его тело еще жарче, но мне нет никакой разницы.
Я обнимаю его, пока он не засыпает, и тогда я тоже закрываю глаза.
***
Мы спим долго. Когда я наконец-то открываю глаза, солнце ярко светит в окна. Прошлой ночью я раздвинула шторы, высматривая свет фар, и забыла задернуть их обратно.
Я слегка сдвигаюсь, когда последние двадцать четыре часа накатывают на меня одной большой волной. Должно быть, ночью я в какой-то момент откатилась от Кэла, потому что сейчас лежу спиной к нему и цепляюсь за край кровати.
Перекатившись обратно, я невольно улыбаюсь, обнаружив, что он проснулся и смотрит на меня. Он лежит на спине, повернув голову в мою сторону. Одна из его ладоней протянута ко мне, будто он прикасался ко мне. Поглаживал по спине или волосам.
Хотелось бы мне знать, что именно он делал. Хотелось бы мне не спать и чувствовать это.
— Привет, — говорю я.
Его лицо смягчается, пусть и не совсем улыбаясь.
— Привет.
— Нормально себя чувствуешь?
— Я в порядке.
— Ноги тебя не беспокоят?
— Нее, они в порядке, раз я больше не заставляю их шагать.
— Это хорошо, — я подвигаюсь ближе к нему и провожу кончиками пальцев по его помятой бороде.
— Я в порядке, — бормочет он, явно заметив что-то на моем лице.
— Знаю. Я очень испугалась.
— Я это понимаю. Я знал, что ты будешь бояться. Извини за всю эту ситуацию. Мне вообще не стоило тебя оставлять.
— Нет. Не стоило. Так что больше так не делай, — вопреки моим словам мой голос звучит исключительно мягко.
Он накрывает своей большой ладонью мою щеку и ничего не говорит. Но его глаза говорят о многом. Я никогда не видела в них так много нежности.
Будто он любит меня больше всего на свете.
Я не хочу рушить момент, но мой мочевой пузырь в итоге противится моим пожеланиям. Так что мне приходится скатиться с кровати и выбежать наружу пописать, а потом я наливаю в два стакана колодезную воду, которую я набрала вчера, и несу их к постели.
Свою воду я выпиваю жадно, потому что внезапно умираю от жажды, и Кэл тоже привстает настолько, чтобы попить. Закончив, мы по молчаливому согласию опять тянемся друг к другу и устраиваемся в расслабленном объятии.
— Что ты сделал с грузовиком? — спрашиваю я, до сих пор пытаясь осмыслить все, что случилось вчера.
— Мне удалось столкнуть его с дороги. Думаю, здесь у меня есть запчасти, нужные, чтобы опять привести его в рабочее состояние, так что отправлюсь обратно и отремонтирую.
—
— Ага. В кузове есть корм для кур. Обидно будет его потерять.
— Мы можем сделать это завтра.
— Я в порядке и…
— Зато я не в порядке, чтобы делать это сегодня. Так что давай сделаем это завтра.
Он утыкается носом в мои волосы.
— Окей.
На несколько минут мы притихаем. Затем Кэл наконец-то переворачивается на спину с тихим стоном.
— Мне пора встать и позаботиться о курах.
— Они в норме.
— У меня такое чувство, что они не согласятся с этим утверждением.
Я хихикаю и подвигаюсь ближе, поглаживая его обнаженную грудь медленными кругами.
— Они могут подождать еще немножко. Нам необязательно пока что вставать. В любом случае, тебе стоит поберечься после получения героической травмы.
Он фыркает.
— Ну и герой. По меркам героев ты определенно можешь найти кого-нибудь получше.
— Я не хочу лучше, — набравшись наглости, я мягко целую его чуть выше левого соска. — Я хочу лишь тебя.
Его рука напрягается в моих волосах. Все его тело напрягается. Это осязаемое напряжение может означать разное, так что я поднимаю взгляд к его лицу.
Его глаза такие горячие. Голодные. Нуждающиеся. Собственнические.
Все, что я хотела увидеть, есть там.
— Малышка.
— Я серьезно, Кэл. Я не хочу никого другого. Я хочу лишь тебя.
— Ты уверена? — что-то в нем почти дрожит. Дрожит в воздухе между нами. Такое чувство, будто он едва сдерживается.
— Я всегда была уверена. Тебе всего лишь нужно поверить мне.
— Я хочу.
— Тогда просто сделай это, — я почти шепчу. Приподнимаюсь над ним. — Просто сделай это, Кэл. Поверь мне.
На несколько секунд решение опасно повисает на краю. Я едва дышу, пока жду. А потом он испускает протяжный хриплый стон (будто он наконец-то разжал крепкие тиски хватки, в которых он себя держал), хватает мою голову одной рукой и притягивает мое лицо к своему.
Он впервые целует меня, его рот такой жадный, а борода царапает мою кожу.
Волнительность этих ощущений полностью ошеломляет меня. Я издаю глупый мяукающий звук ему в рот, цепляюсь за его плечи и стараюсь держаться.
— Черт, малышка, — он продолжает целовать меня, бормоча тихие слова. Он ловит мою нижнюю губу своими и сильно тянет.
— Что? — вопреки чувствам, пульсирующим в каждой частичке моего тела, я отстраняюсь и смотрю на него. — Я плоха в этом? Я не знала, что ты собираешься это сделать, так что не была готова.
Он усмехается и толкает меня на спину, чтобы очутиться надо мной.
— Бл*дь, ты шутишь? Плоха в этом? — он наклоняется для очередного поцелуя. Этот получается почти нежным. — Это лучшее, что было в моей жизни.
Я хихикаю от облегчения, потому что ему никак нельзя не поверить. Правда отражается прямо на его лице.
— И у меня тоже.
Мы оба улыбаемся, когда наши губы снова встречаются, и на сей раз Кэл не отстраняется. Он ласкает мои губы своими, пока мой разум не плавится от удовольствия, а потом дразнит языком, пока я не открываюсь для него.
Затем он оказывается у меня во рту. Полностью. Его язык скользит по моему. Это ощущается так хорошо — так полно, интимно, интенсивно и тайно — что я не могу сдержать дурацких звуков. Я оплела руками его шею, держу так крепко, что он не смог бы отстраниться, даже если бы попытался.
Он не пытается. Половина его горячего веса покоится на мне, придавливая к месту. Но даже это ощущение я люблю и желаю большего. Я так увлекаюсь поцелуем, что постоянно пытаюсь закинуть одну ногу на его бедра сзади. Он всюду прижимается ко мне, но до сих пор недостаточно близко.
— Бл*дь, — ахает он, разрывая поцелуй, и снова смотрит на меня.
Я впиваюсь пальцами в его шею сзади и подаюсь навстречу его весу.
— Кэл, пожалуйста.
— Ты такая горячая. Такая рвущаяся, — он поднимает руку и проводит кончиками пальцев по моей пылающей щеке. — Ты горишь для меня.
— Конечно. Я ждала этого целую вечность. Пожалуйста, не заставляй меня ждать дольше.
— Я очень сожалею, малышка. Ты знаешь, что я захотел этого намного раньше, чем ты. Но я так боюсь поступить с тобой неправильно.
— Тебе не нужно этого бояться. В этом нет ничего неправильного, — мой голос слегка срывается. — Это не может быть неправильным. Так что пожалуйста, отпусти себя. Возьми то, чего хочешь. Я тоже хочу именно этого.
Он издает странный, сдавленный гортанный звук, снова целует меня, и это так же хорошо, как и раньше. Когда он на сей раз отстраняется, уже нет сомнений или дискуссий. Вместо этого он оставляет дорожку поцелуев вниз по моей шее и стягивает маечку, которая на мне надета.
— Бл*дь, — он смотрит на мои обнаженные груди. Он никогда не видел их полностью. — Бл*дь, малышка, ты…
Я выгибаю спину, приподнимая груди для него. Такое чувство, будто мои соски тянутся к нему, если такое вообще возможно.
— Я что? — я мотаю головой из стороны в сторону на подушке, спутывая свои волосы.
— Ты идеальная. Ты всегда была идеальной, — он медленно стягивает мои трикотажные пижамные шорты, прихватив с ними трусики. Затем опускает голову так, чтобы пососать один сосок.
Я всхлипываю от ноющего удовольствия — и от ощущений, и от его слов. Он продолжает дразнить мои груди, переключаясь то на одну, то на другую. Сминает, покусывает, сосет. Пока я не начинаю извиваться и умолять об оргазме.
Затем, наконец, он сдвигается ниже по моему телу, целует живот, а потом утыкается между моих ног.
Ощущение его лица там делает нечто дикое и пугающее с моим сердцем.
— Не возражаешь, малышка? — он обеими руками нежно разводит мои бедра.
— Н-нет. Если ты хочешь, — мои бедра беспокойно ерзают. Моя киска пульсирует. — Но ты не обязан, если не хочешь.
Его тело трясется от удивленного смеха. Я чувствую эти вибрации всем телом.
— Ты думаешь, я не захочу сделать это для тебя? — теперь он уже развел мои ноги и смотрит на меня с жадным собственничеством. — Я мечтал об этом. На протяжении бесконечных бл*дских лет.
Я скулю и снова мотаю головой. Затем драматично выгибаюсь, когда он меняет положение своего большого тела так, чтобы поудобнее расположить голову между моих ног. Он хватает подушку и подкладывает под мою задницу, чтобы было проще, а затем один раз проводит языком, что заставляет меня пискнуть.
Он снова смеется и раскрывает меня пальцами, легкими лижущими движениями дразня мой клитор. Вскоре я беспомощно лепечу и впиваюсь пальцами в его череп в лихорадочных попытках удержать его голову на месте. Достаточно подразнив клитор, он снова утыкается лицом, и его борода восхитительно царапает мою кожу. Затем он трахает меня языком, пока я не теряю контроль почти полностью.
— Возьми себя за колени, малышка, — говорит он, подняв голову, чтобы взглянуть на мое лицо. Его борода мокрая от моих соков, и это самое сексуальное зрелище. — Думаю, так мы справимся лучше.
Я немедленно подчиняюсь, сгибая ноги и подтягивая колени к плечам, чтобы удерживать их на месте. Это дает мне меньше возможности выгибаться и пытаться насаживаться на его лицо. Это гораздо более беспомощная и уязвимая позиция, но от этого становится лишь горячее.
Он снова опускает лицо к моей киске, но на этот раз вводит в меня два пальца и принимается сосать клитор. Я издаю громкие, беспомощные всхлипы, когда оргазм начинает нарастать. Я изо всех сил стараюсь лежать неподвижно, но моя голова продолжает метаться по подушке, волосы разлетаются во все стороны.
Он сильно давит на мою точку G и усиленно сосет клитор. Я полностью разлетаюсь на куски, трясусь всем телом и рыдаю от интенсивного оргазма, от которого на мгновение все меркнет перед глазами.
Приходя в себя, я чувствую, как он улыбается. Напоследок несколько раз успокаивающе лижет мою киску, затем убирает пальцы и выпрямляется.
Я растеклась безвольной лужей чистого удовольствия. На протяжении минуты я могу лишь хрипло пыхтеть.
Он небрежно вытирает свою бороду ладонью и смотрит на меня.
— Неплохо, да?
Собственное хихиканье застает меня врасплох.
— Наверное, можно сказать и так, — я тяну руку, чтобы привлечь его ближе, и он заново устраивается полностью поверх меня, и его лицо прямо возле моего. — Спасибо.
— Никогда не благодари меня за лучшее, что я делал в своей жизни.
— В моем рейтинге это тоже довольно высоко. Можешь назвать меня жадной, но я хочу еще больше.
Его брови приподнимаются, и он скользит взглядом вниз по моему телу.
— Конечно, можно и больше. Хочешь еще разок?
Он такой абсолютно искренний, что я одновременно смеюсь и таю.
— Не это. Теперь я хочу кое-что другое.
Выражение его лица меняется. Как будто становится глубже.
— Уверена?
— Да. Уверена. Я же говорила тебе раньше. Все это время я ждала тебя.
Он делает медленный вдох, затем выдыхает.
— Не думаю, что во мне остались силы и дальше отказываться от этого.
— Тогда не надо. Не отказывайся. Мы оба этого хотим.
Он кивает, и что-то на его лице бегло искажается, после чего он снова целует меня. На сей раз кажется, что он полностью отдает себя и уже ничего не сдерживает. Он целует меня всем своим телом — губы, язык, руки, грудь, ноги, бедра, член. Каждая часть его тела прикасается ко мне, держит меня, отдается мне.
Поглощая мой рот, он прижимает ко мне свой пах ритмичными толчками, которые пробуждают глубинную нужду вторить этому темпу. Мои руки неуклюже бродят по его телу, пытаясь найти лучшее место, за которое можно ухватиться. Я впиваюсь ногтями в напряженные мышцы его плеч. Затем опускаюсь к пояснице. Затем ниже, стискивая его задницу через до сих пор надетые на нем боксеры. Я хочу потрогать его везде. Разом. Но довольствуюсь тем, что сжимаю его крепкую задницу.
Когда ткань его трусов становится барьером, вызывающим раздражение, я дергаю за пояс, пока мы продолжаем целоваться.
Кэл отстраняется ровно настолько, чтобы сдернуть боксеры. Затем снова целует меня.
Я бы подумала, что интенсивность испытанного оргазма временно удовлетворит меня, но вскоре я снова горячая, пульсирую, пытаюсь обхватить ногами его бедра и потираюсь об его тело.
— Черт. Ты снова горишь, — он разорвал поцелуй, но не отстранился, так что между нашими лицами остается буквально несколько сантиметров.
Я издаю хнычущий звук и пытаюсь сдвинуть его пах в такое положение, которого мне хочется.
— Ты готова для меня, малышка?
— Да, я готова для тебя. Я готова уже целую вечность, а ты все задерживаешься.
Он прижимает свои губы к моим в беглом, невесомом поцелуе.
— Ты уже делала это прежде?
— Нет. Не полноценный секс, имею в виду.
— Окей, — я не уверена, что он думает о моей девственности. Он опустил голову и уткнулся лицом в изгиб моей шеи.
— Я не берегла себя для брака или типа того. Просто никогда не было возможности.
— Я это понимаю.
— Но теперь я рада, что это будешь ты.
Это привлекает его внимание. Он снова поднимает голову. Смотрит мне в глаза.
— Да?
— Да. Я не знаю, это как бы… — я сглатываю, и это признание смущает сильнее, чем то, что я бесстыже умоляла его довести меня до оргазма. — Это как будто должно быть особенным. И сейчас это особенное. Поэтому я очень рада, что это ты.
Он издает странный звук. Снова опускает голову. Я слышу и чувствую, как он делает пару прерывистых вдохов.
Вновь подняв голову, он ничего не говорит, но и не нужно. Его лицо говорит мне все, что мне нужно знать.
Он выпрямляет руки, переносит часть веса на колени, освобождает больше места для себя между моих бедер.
— Может быть немного больно, — сообщает он мне, глядя то мне в лицо, то на мою киску. — Просто скажи мне, если будет больно. Я буду аккуратен.
— Думаю, все будет хорошо. Мы много чего делали руками.
— Да, но я покрупнее, чем мои пальцы.
Это заставляет меня рассмеяться, но я вижу, какой он большой. Его пенис прямо на виду. Толстый, выдающийся, полностью эрегированный.
Я тянусь к нему, легонько провожу кончиками пальцев вверх и вниз по всей длине.
В ответ он шипит. Затем берет свой член в руки и занимает положение, приставив головку к моему входу.
Я ахаю, чувствуя его там — скорее от предвкушения, нежели от чего-то еще.
Кэл быстро бросает взгляд на мое лицо, затем погружается на пару сантиметров.
Он определенно толще, чем два его пальца. Он уже растягивает мои внутренние стеночки. Но это не больно, и это даже не назвать неприятным. Я поднимаю согнутые колени повыше и стараюсь не забывать дышать.
Он выходит и вновь толкается внутрь, на сей раз глубже.
— Нормально? — его тело кажется очень напряженным.
— Да. Да, хорошо. Ты можешь войти полностью. Думаю, со мной все будет в порядке.
Он выходит и погружается обратно, глубже проникая членом. Он не вошел весь, но почти.
Я выгибаю шею и запрокидываю голову, когда мои губы беззвучно приоткрываются.
— Больно, малышка?
— Нет. Нет, хорошо, — так сложно формулировать слова. На самом деле, ни капельки не больно. Просто ощущений так много. Все так интенсивно. Тесно, наполненно и изнывающе.
— Уверена? Потому что если я делаю тебе больно, даже немножко, тогда я…
— Нет, Кэл. Я обещаю, — я делаю несколько прерывистых вдохов и тянусь рукой, чтобы погладить его бороду. Его лицо. — Это так хорошо. Ощущений так много, но мне нравится. Просто дай мне минутку привыкнуть.
— Окей, — он наклоняется на локтях, опуская торс, и легонько целует меня. Его язык дразнит мои губы, полностью отвлекая от этого огромного вторжения в мое тело.
С минуту он играет с моим ртом, пока я не расслабляюсь вокруг его члена. Там до сих пор очень тесно. Он наполняет меня до упора, но в этом нет ничего плохого.
В итоге я начинаю покачивать бедрами.
— Теперь тебе хорошо? — бормочет он с очередным поцелуем.
— Да. Да, мне хорошо. И я очень хочу, чтобы ты меня трахнул.
Он приподнимает свой торс и начинает плавно двигать бедрами, отчего его член скользит во мне нежными, напряженными толчками. От фрикции все нервные окончания будто оживают, и я издаю глупый сипящий звук.
— Это хороший звук? — на его лбу блестит пот, а его глаза как будто сделались еще темнее.
— Да, это хороший звук. Я непременно скажу тебе, если ты сделаешь мне больно, но не думаю, что это случится. Мне нравится, — я провожу ногтями по его спине, не царапая так сильно, как хочется, но меня накрывает абсурдным желанием пометить его как своего.
— Да?
— Да. Ты можешь двигаться жестче, если хочешь. Быстрее.
Он издает рычащий звук и набирает скорость, его бедра с таким рвением совершают толчки. Я начинаю приподнимать пах навстречу его движениям, поскольку это усиливает ощущения. Кровать тихонько поскрипывает, и я так же чувствую влажные звуки, с которыми его член вбивается в мою киску.
Мне это нравится. Это так грубо, первобытно. Доказательство, что мы делаем это по-настоящему.
— Ох бл*дь, малышка, ты ощущаешься так приятно, — он слегка дергает головой в сторону, будто не дает себе слететь с катушек. Когда он повернулся обратно, его плечи напрягаются еще сильнее, мышцы рук бугрятся. — Сможешь еще раз кончить для меня?
— Думаю, да, — от приближения оргазма все уже сжимается внутри, но это ощущается иначе, чем раньше.
Кэл снова меняет позу, перенося свой вес, и поднимает мое колено к моему плечу, так что нога оказывается согнута в воздухе. Затем снова начинает трахать меня. Жестче. Быстрее.
Я испускаю долгий прерывистый стон, когда удовольствие сгущается до глубинной потребности.
— Вот так, малышка, — его тело дрожит так же сильно, как мое. Его глаза не закрываются, не отрываются от моего лица, от подпрыгивающих грудей. — Ты снова близко.
Я скулю и вытягиваю руки, чтобы ухватиться за что-нибудь. У его кровати крепкое изголовье, так что я держусь за него.
— Сейчас кончу.
— Да, кончишь. Ты так хорошо справляешься. Не пытайся сдерживать это, малышка. Позволь этому случиться.
— Я пытаюсь, — я беспомощно мотаю головой. Выгибаю спину. Перед глазами все расплывается, пока я пытаюсь удержаться за него.
— Черт, ты сейчас становишься такой тесной. Ты кончишь так сильно, — он переносит вес на одну руку, а свободной ладонью гладит мою шею. — Бл*дь, малышка, посмотри на себя. Ты так хорошо меня принимаешь.
Я издаю беспомощный всхлипывающий звук.
— Кэл. Кэл, пожалуйста! Мне нужно… мне нужно…
— Я знаю, что тебе нужно. Я дам тебе все, что тебе нужно. Просто отпусти себя.
Моя киска ноет, трепещет, пульсирует от ощущений, легкие горят от натуги. Я громко и рвано охаю, бесстыже пытаясь насадиться на него снизу.
— Вот так хорошо, — его голос такой хриплый, запыхавшийся и собственнический. Все, чего я хотела от него услышать. — Вот так. Кончи для меня прямо сейчас. Отпусти себя.
Я издаю позорно громкий крик, когда напряжение в моем теле наконец-то разрывается. Я трясусь в спазмах оргазма, снова тянусь к его плечам и впиваюсь ногтями в кожу.
Затем он издает сдавленное восклицание и резко отворачивает голову. Его бедра продолжают двигаться, но теперь уже медленнее, и его член все еще проталкивается сквозь мои сокращения.
— Ты тоже кончи, — хрипло выдавливаю я, когда волна жаркого наслаждения ослабла достаточно, чтобы я могла думать. — Кэл, я хочу, чтобы ты тоже кончил.
— Кончу, малышка. Сначала надо позаботиться о тебе.
— Мне хорошо. Думаю, мне пока хватит. Так что ты тоже кончай. Я хочу этого.
— Я выйду в самом конце, — он быстро вытирает лоб, смахивая часть пота. — Мы же не хотим сделать ребенка.
— О нет. Мы этого не хотим. Во всяком случае, не сейчас. Тебе будет хорошо, если ты выйдешь?
— Конечно. Трахать тебя — это самое главное. С моей стороны никаких жалоб.
Я улыбаюсь и не перестаю улыбаться, пока его толчки вновь набирают скорость и силу. На сей раз я не отвлекаюсь на свой оргазм и могу уделять внимание деталям. Тому, как раздуваются его ноздри от дыхания. Тому, как прядь волос то и дело спадает на его лоб. Тому, как его глаза будто пожирают меня, будто я все, чего он когда-либо хотел.
Он начинает тихонько охать, двигая бедрами. Первобытные звуки. Животные. Теперь он отпустил все сопротивление. Он вливает всего себя в траханье. Все, чем он является. Он отдает все мне.
— Бл*дь, — хрипит он, и его лицо искажается от натуги. — Поверить не могу, что ты хочешь меня вот так.
— Хочу. Хочу, Кэл. Пожалуйста, кончай. Я хочу, чтобы ты тоже кончил.
— Бл*дь. Бл*дь, — на его шее подергиваются мышцы. Глаза полыхают. — Малышка, ты… ты… — он издает странный гортанный звук, затем резко выдергивает свой член. Он сжимает его ладонью и кончает резкими сильными брызгами на мой живот. Закончив, он шепчет: — Ты для меня все.
Я издаю жалобный звук и притягиваю его в объятия, даже не переживая, что моя натертая киска ноет, а между нашими телами размазалась его сперма. Я пытаюсь сказать что-то. Что-то, способное тягаться с его словами. Но я выдавливаю лишь: — Кэл.
Похоже, его это устраивает. Его большое тело такое горячее, постепенно расслабляется на мне. Он утыкается лицом в изгиб моего плеча и изредка целует меня туда.
Он очень тяжелый, а у меня все очень сильно ноет. И мне так жарко, что я как будто могу расслабиться. Но все это неважно, потому что я наконец-то, наконец-то с ним по-настоящему.
Так, как и должно быть.
И на сей раз нет пути назад.
Глава 10
Пять месяцев спустя я сижу за кухонным столом в фермерском доме, ем хлеб и яблочное повидло с женщиной, которую реально могу назвать своей подругой.
За последние месяцы многое изменилось. И все к лучшему.
Мы с Кэлом поддерживали контакт с Маком, и через него нас затянуло в целое сообщество в здешнем районе. Дюжины ферм и поселений, и даже подземный бункер, в котором люди выживали годами, и все это вдобавок к населенным городам региона, с которыми мы уже установили контакт.
Я до сих пор не уверена, как именно это произошло, но мы теперь знаем так много достойных людей, намного больше, чем, как мы думали, существовало вокруг.
И многим из них мы, похоже, нравимся. Это удивляет Кэла еще сильнее, чем меня. Большую часть своей жизни он чувствовал себя изгоем. Будто он не заслуживает ничего хорошего. Это одна из причин, по которым ему было так сложно принять меняющуюся природу наших отношений. Но здешние люди симпатизируют ему, уважают его. Если кому-то нужно выполнить работу, требующую силы, навыков и компетенции, мы практически в самом верху списка людей, которых они попросят.
Мне нравится это чувство. Нравится, что люди знают нас и хотят видеть рядом с собой.
Я никогда не испытывала это прежде. Ни разу в жизни.
В данный момент я сижу на кухне фермы «Новая Гавань», которая является одним из центров сообщества в этом регионе. Мою подругу зовут Фэйт. Ее родители изначально владели этой фермой, и она до сих пор является одним из двух ее лидеров. Она примерно моего возраста, но более высокая и держится уверенно и ультра-компетентно, чему я невольно завидую.
Люди, похоже, думают, что я всегда знаю, что делаю, но они невероятно ошибаются. Большую часть времени мне кажется, будто я выдумываю на ходу.
Хлеб и яблочное повидло очень вкусные. Мука — один из припасов, которые мы наконец-то получили в последнее время, и Фэйт показала мне, как испечь простой хлеб.
Мы с ней обсуждаем последние новости. Кэл и я приехали на ферму час назад, поскольку они нуждались в помощи со сбором последнего урожая. Но только что вошел ее бойфренд Джексон, так что она отвечает на его вопросы о том, куда направить пришедших дополнительных рабочих.
Я не возражаю против вмешательства. Джексон — симпатичный парень лет двадцати с хвостиком, и он явно без ума от Фэйт. Когда я впервые познакомилась с ними летом, они явно были парой, но не вели себя как пара. Когда я встретилась с ними в следующий раз, они полноценно были вместе. Я всегда гадала, что именно случилось, но спрашивать о подробностях кажется бестактно.
— Куда делся Кэл? — спрашивает у меня Джексон, когда они с Фэйт завершили свою дискуссию. — Мне не помешала бы помощь в амбаре.
— Не знаю. Он размещал наших кур. Может, там посмотришь? — нам пришлось привезти кур с нами, поскольку мы уехали из нашей хижины на пару недель, и они не смогут так долго выживать самостоятельно.
— Я только что был там.
— Хм. Может, стоит проверить конюшни. Он любит лошадей.
Не то чтобы Кэл когда-то признавался мне или кому-то другому, что любит лошадей, но я в этом уверена. Лошади — это очень недавнее пополнение «Новой Гавани». Они неизвестно сколько времени бегали на свободе, после чего Мак поймал их и привел сюда. От меня не укрылось то, как зажглись глаза Кэла, когда он впервые их увидел, или как он торчит возле конюшен, когда ему ничего не нужно делать.
— Понял. Спасибо, — Джексон наклоняется и одаривает Фэйт быстрым небрежным поцелуем, затем уходит с кухни.
Это приятно. Такой жест. Ничего откровенного, и показывает настоящую связь между ними.
Но это заставляет мое нутро неприятно сжаться. Правда в том, что я немного завидую.
Фэйт и Джексон любят друг друга, и им плевать, кто об этом знает. А с чего им переживать? Они, похоже, идеально подходят друг другу.
Чего нельзя сказать про меня и Кэла.
Мы теперь трахаемся друг с другом, и мы занимаемся этим с той ночи, когда грузовик сломался, и ему пришлось много часов идти домой пешком. Я долго хотела этого, и это делает и меня, и Кэла счастливыми. Я это знаю.
Но он все равно ведет себя так со мной, лишь когда мы одни. Дома.
Если кто-то спрашивает о наших отношениях, мы говорим, что мы семья. Это практически правда. В конце концов, никого не касается, что за семейная связь между нами, и как мы ведем себя, когда никого нет рядом.
Но было бы здорово. Быть с ним в такой манере, которая не является грязным секретом.
— Что такое, Рэйчел? — спрашивает у меня Фэйт, занимаясь штопкой одежды. Она никогда не сидит без дела. Ее руки вечно чем-то заняты.
— Ничего.
— Правда? Потому что теперь ты натянула непроницаемую маску, но несколько секунд назад ты казалась расстроенной.
— Нет. Не особо.
— Дело в Джексоне? Во мне и Джексоне? Мы вели себя беспардонно? Я говорю ему, что нам стоит быть осторожнее с публичной демонстрацией чувств, поскольку это иногда смущает людей. И сейчас намного сложнее найти человека, которого можно так полюбить. Нам повезло, но не всем такое дано…
— Нет, нет. Ничего такого. Вы двое ни в коем разе не были беспардонными, — я собираюсь остановиться на этом, потому что я не та, кто открывается людям, даже если считает их друзьями. Но в последнее время эти мысли часто мелькали у меня в голове. Они становились все сильнее и крупнее. Идея о том, что Кэл не хочет, чтобы кто-то знал, кем мы приходимся друг другу. Так что я тоскливо добавляю: — Наверное, дело все же в этом. Просто мимолетная мысль. Было бы здорово… — я умолкаю, потому что закончив предложение, я сказала бы слишком много.
У Фэйт сильное, красивое лицо с сияющей кожей и пронизывающими карими глазами. Сейчас они изучают меня и, похоже, ничего не упускают.
— Я всегда гадала, — бормочет она.
Я выпрямляюсь, стараясь не слишком обороняться. В конце концов, я сама дала возможность своими словами.
— О чем ты гадала?
— О тебе и Кэле. Вы всегда говорили, что вы семья.
Я прочищаю горло и не совсем смотрю ей в глаза.
— Да. Практически.
— Какова именно ваша связь? — Фэйт всегда прямолинейна и не ходит вокруг до около, но она никогда не задавала мне такой личный вопрос. Что-то во мне не дает людям слишком любопытствовать. Должно быть, я выставила перед собой невидимые знаки «Не входить».
— Моя связь?
— Твоя связь с Кэлом. Вы действительно родственники?
Мои щеки ощущаются слишком теплыми, и первый инстинкт — заткнуть ее. Пресечь весь разговор.
Но я этого не делаю. Мне слишком нравится Фэйт, и может, что-то внутри меня должно быть сказано. Этим нужно наконец-то поделиться.
— Н-нет. Не по крови.
— Тогда как вы оказались вместе?
— В старших классах школы у меня был бойфренд. До Падения. Он умер. Кэл его отец.
По ее лицу я не могу понять, удивляет ли это Фэйт. Ее губы слегка приоткрываются, пока она думает.
— О. Понятно, — ее брови сходятся на лбу.
— Похоже, тебе это не нравится. Ты выглядишь сбитой с толку.
— Наверное, так и есть, — говорит она с легким смешком. — Я всегда вроде как думала, что ты и он были…
— Были что? — колебания так не похожи на Фэйт.
— Были
Я откашливаюсь. Пытаюсь придумать ответ.
Возможно, это странно. И неприлично. Может, даже неправильно в той манере, в которую всегда верил Кэл. Может, мы поддались этому лишь из-за травмирующих обстоятельств, и поэтому наши отношения никогда не могут быть здоровыми или продуктивными.
Я все равно так не думаю, но не могу объяснить даже себе, почему все это работает.
Просто такое чувство, что Кэл принадлежит мне. Весь. Полностью. И я не думаю, что это когда-нибудь изменится.
— Но может и нет, — продолжает Фэйт, все еще всматриваясь в мое лицо, пока я пытаюсь держать свои приватные мысли втайне. — Откуда мне-то знать. Я знаю лишь то, что внутри нас есть нечто неотъемлемое, что должно любить. И быть любимым. И это подстраивается под наши обстоятельства, какими бы они ни были, так что мы часто в итоге любим людей, которых никогда не думали, что будем любить, — она смотрит мне в глаза с легкой улыбкой. — И я не думаю, что в этом есть что-то неправильное. Может, для этого мы и созданы.
Я издаю странный звук, и мои плечи дрожат всего пару секунд. Я не расклеиваюсь, конечно же, я позволяю себе такое только с Кэлом. Я отвечаю Фэйт нетвердой улыбкой:
— Может быть.
— Здешние люди весьма открыты насчет отношений, — говорит Фэйт уже другим тоном. — Лишь бы эти отношения были между двумя согласными взрослыми. Так что если между вами что-то происходит, не думаю, что вам нужно это скрывать. Здешние ребята не будут возражать. Многие уже думают, что между вами что-то происходит.
Я подавляю смешок. Не знаю, сколько мне стоит озвучивать, поскольку это касается и Кэла, а он всегда настаивал на том, чтобы держать наши отношения в тайне. Но я чувствую себя лучше. Намного лучше. Свободнее.
Как будто, может, есть будущее, где мы с Кэлом сможем быть самими собой и частью крупного сообщества.
Я никогда не думала, что такая вероятность существует, но может, так и есть. Мы уже проделали такой большой путь. Я и Кэл. Может, мы сумеем зайти еще дальше.
***
Следующую неделю мы занимаемся тяжелой работой на ферме, но я реально наслаждаюсь этим.
Я знакомлюсь с новыми людьми, и работа ощущается полезной и продуктивной. Это очень далеко от моего детства, где я жила на готовой еде из продуктового магазина и разогревала в микроволновке ужины для себя и мамы. Мне нравится, что мы посредством наших усилий можем выращивать еду на земле, кормить себя и других людей.
Неделя проходит хорошо и омрачается лишь тем фактом, что Кэл отказывается трахать меня, даже в маленькой приватной комнате в одной из пристроек, где мы живем.
Не то чтобы мне для счастья нужен секс каждую ночь. Естественно, я это понимаю. Но это меня беспокоит. Что он до сих пор не хочет делать этого, и неважно, как мы сблизились и как далеко зашли наши отношения.
Мы спим в одной маленькой кровати. Она одна в этой комнате. И обычно он обнимает меня перед сном. Но он даже не целует меня, и уж тем более не занимается со мной сексом.
Я изо всех сил стараюсь относиться к этому спокойно, поскольку я уже привыкла к его нерешительности. Но это реально начинает беспокоить меня, особенно после того, как разговор с Фэйт зародил во мне надежду.
Я кисну из-за этого в одиночестве, не желая затевать ссору или принуждать Кэла к тому, что вызовет у него дискомфорт. Но это кажется бессмысленным. Он будет трахать меня до потери сознания, когда мы одни дома. Он будет целовать каждый дюйм моей кожи, утыкаться лицом в мою киску, сгибать мое тело пополам, закидывая мои лодыжки себе на плечи, и брать меня, пока я кричу в голос. Иногда мы делаем это несколько раз за ночь.
Но всякий раз, когда мы не одни, я становлюсь его грязным секретом.
Я стараюсь быть терпеливой, но это просто неправильно.
Через неделю в Новой Гавани это беспокоит меня так сильно, что влияет на мое настроение. В дневное время это не проблема. Я беззвучно бурчу себе под нос об упрямстве Кэла, но я могу отвлекаться на работу и других людей. Но ночью я едва могу разговаривать с ним, ибо боюсь сорваться по самым мелочным причинам.
Сегодня я одна забираюсь в постель, поскольку Кэл ушел в уличный туалет. И я ищу идеальные слова, чтобы заставить его иррациональные загоны исчезнуть.
Должен же быть способ это исправить. Будь я умнее, проницательнее или опытнее, я бы сумела разобраться.
Ничто не приходит в голову, когда дверь распахивается, и входит Кэл. Его большое тело как всегда словно заполняет все пространство в комнате. От него пахнет потом, грязью и уличным воздухом. Он снимает рубашку и идет к маленькому умывальнику, чтобы почистить зубы и помыться. Закончив, он идет к постели, одетый лишь в боксеры, и забирается рядом со мной.
Я перевернулась на бок, спиной к нему. Я не шевелюсь и не говорю ничего. Я боюсь, что если скажу что-то, то буквально откушу ем башку.
— Ты в порядке?
Я бурчу что-то односложное и надеюсь, что это его удовлетворит.
Он смотрит на меня. Я чувствую его взгляд на моей спине.
— В чем дело?
По мне пробегает дрожь тревожности и негодования. Я понятия не имею, что и как сказать.
— Малышка? — он мягкий. Хриплый. Нежный.
Я перекатываюсь и сердито смотрю на него.
— Не делай этого!
Он моргает, опираясь на одну руку.
— Не делать чего?
— Не называй меня малышкой и не будь со мной милым, раз ты отказываешься позволить нам иметь настоящие отношения.
Я вижу на его лице быструю череду реакций. Беспокойство. Смятение. Удивление. Озарение. Затем нечто медленное, тяжелое, терпеливое.
— У нас настоящие отношения.
— Разве? Потому что я так и думала. Я думала, это реально что-то значит.
— Ты прекрасно, бл*дь, знаешь, что ты все…
— Разве? Я все для тебя? Потому что я думаю, если бы это правда было так, ты бы не стыдился меня так сильно! — я не знаю, почему все это вырывается на поверхность прямо сейчас. Может, это слишком долго нарастало в моем сознании, и теперь там уже не осталось места. Это должно выйти. Но даже произнося слова, я ужасно боюсь их последствий.
В конце концов, я уже делала это прежде. Я вызывала Кэла на ссору из-за его нежелания быть со мной. И каждый раз это заставляло его кардинально отпрянуть. Отстраниться от меня.
И если только не случилось чего-то значимого, то и сейчас произойдет именно это.
Я это понимаю, но все равно не могу заставить себя заткнуться.
— Я не стыжусь тебя. Никогда так не говори.
— Ну, а что я тогда должна думать? Ты же отказываешься рассказывать кому-либо о наших отношениях и даже не позволяешь мне прикасаться к тебе, когда рядом есть кто-то еще.
— Я думал, ты понимаешь, — он хмурится. Он до сих пор выглядит слегка озадаченным, будто понятия не имел, что я так расстроена из-за этого.
Может, и не имел. Время от времени я говорила что-то, но никогда не устраивала большую шумиху. Я всегда слишком боялась настаивать, потому что это оттолкнет его.
— Я понимаю, Кэл, но это не означает, что мне это нравится. Как думаешь, что я чувствую? Когда мы должны быть вместе. Как пара. А ты обращаешься со мной как с грязным секретом
Все его тело дергается.
— Ты не грязный секрет! Ты лучшее, самое сладкое и самое чистое, что было у меня в жизни.
— Тогда почему никому нельзя об этом знать? Я хочу… я хочу показать миру, что мы принадлежим друг другу. Почему ты не хочешь этого?
Он не отвечает сразу же. Он смотрит на меня, тяжело и странно печально. Втягивает один прерывистый вдох за другим.
— Кэл? — мой голос становится мягче. Я как будто вот-вот расплачусь. — Разве это было бы так плохо? Люди уже знают, что мы живем вместе. Что мы верны друг другу. Связаны. Разве было бы так плохо, если бы они узнали, что мы трахаемся? Почему это должно что-то изменить?
И снова он не отвечает мне, и я не знаю, то ли это потому, что у него нет ответа, то ли это потому, что он не может это произнести.
— Ты должен мне сказать, — я протягиваю руки и наконец-то прикасаюсь к нему, накрыв ладонями его бороду. — Ты для меня все.
— Ты тоже для меня все. Ты уже знала это, — его глаза полны нетерпения, но все равно источают что-то вроде горя. Это ужасает, но я не понимаю, почему. — Это никогда не менялось за годы. Это не изменится никогда.
— Тогда скажи мне, почему я не могу получить все, чего хочу.
Ему требуется время, так что я жду. Бремя всего, что я чувствую, тяжело давит на грудь. На мое нутро.
Наконец, он хрипло выдавливает.
— Прости, малышка. Это до сих пор ощущается… неправильным. Для меня.
—
— Это ощущается неправильным. Быть с тобой вот так. Я хочу этого больше всего на свете. Я хочу
Я как будто задыхаюсь. Как будто не могу сделать полный вдох. Я думала, он пережил это. По большей части. Но нет. Он все еще там же, где был год назад.
Мы оба до сих пор там. Вопреки всему, через что мы прошли, мы вообще никуда не продвинулись.
— Черт, малышка. Я знаю, это звучит ужасно. Я говорю себе, что думать так неправильно. И чувствовать себя так. Я знаю, что ты теперь взрослая и можешь принимать свои решения. Но ты бы никогда не выбрала меня. Если бы мир не покатился псу под хвост, и если бы ты не застряла со мной, — когда я открываю рот, чтобы возразить, он продолжает: — Не пытайся спорить. Ты знаешь, что это правда.
— Но неважно, что бы случилось в гипотетическом мире. Мы живем в
Его лицо драматично искажается, будто он пытается побороть ошеломляющую эмоцию.
— Ты должна была иметь возможность выбрать хорошего мальчика своего возраста.
— Я уже говорила тебе, я не хочу хорошего м…
— Я это знаю. Я говорю тебе, что ты должна была иметь возможность выбрать его, и тебя лишили этого выбора. Это несправедливо. Это неправильно. И каким же чертовски эгоистичным ублюдком я буду, если привяжу тебя к себе из-за отсутствия этого выбора? Вот это я и делаю. Я не хочу это признавать, потому что так сильно хочу сохранить тебя, бл*дь, но именно это я делаю. Я привязываю тебя к себе.
— Ты не…
— Малышка, ты спросила. Ты спросила! — его голос по-прежнему звучит мягко, но грубо. Почти страстно. — И вот что я чувствую. Я живу с постоянной войной внутри себя. Как будто я сразился бы с целым миром, чтобы сохранить тебя, но я все равно бл*дский эгоистичный мудак, раз позволяю тебе остаться. Или не уезжаю и не позволяю тебе жить жизнью, которой ты заслуживаешь. Иногда мне кажется, что это будет лучшим вариантом для тебя. Самым правильным. Мой отъезд. Свобода для тебя. Чтобы ты больше не была привязана.
Я понимаю горе, которое вижу в его глазах. Теперь все обретает смысл. Это крупнее одной из наших обычных ссор.
Это буквально способно изменить всю жизнь.
Я так близка к слезам, что горло сдавило, а глаза щиплет, но я проталкиваюсь сквозь эмоции.
— Ты не привязываешь меня, Кэл. Я сама принимаю решения. Я теперь знакома со многими парнями. И я уверена, что как минимум некоторые из них заинтересованы во мне. Я могла бы найти другого мужчину, если бы хотела. Но я не хочу другого мужчину. Я хочу тебя, — я снова обхватываю его лицо ладонями, чувствуя себя так, будто едва удерживаю его в целости. — Я люблю тебя, Кэл. Я люблю тебя.
Он издает хриплый гортанный звук. Все его тело дрожит.
— Я люблю тебя, Кэл, — я никогда не говорила этого прежде, хотя чувствовала уже давно. Я должна сказать это сейчас. Возможно, это единственные слова, которые в силе изменить его мнение. Сохранить его здесь, со мной, где ему и место. — И я никогда не перестану любить тебя.
— Малышка, пожалуйста.
— Ты не можешь меня остановить. Ты не можешь меня оттолкнуть. Я никуда не денусь. Я люблю тебя, Кэл. Я отдаю тебе себя. Я твоя на остаток наших жизней. Что есть, то есть.
Он тянется ко мне. Собирает мои распущенные волосы в ладонь и держит.
— Малышка.
— Так что ты можешь прорабатывать то, что тебе нужно проработать. Я могу быть терпеливой, если тебе это нужно. Но ты от меня не избавишься, Кэл. Ты никогда от меня не избавишься. Я теперь твоя. В эту минуту. И всегда буду твоей.
Я не уверена, чего я ожидала. Я до сих пор испытываю тяжелое, зловещее предчувствие, предупреждающее меня о надвигающейся катастрофе. Но он не продолжает спорить со мной, не отталкивает, не выбирается из постели и не уходит.
Он привлекает меня для крепкого, голодного поцелуя.
Я целую его в ответ, обвивая руками. Я почти плачу в поцелуе, но это неважно. Мы оба держимся на последних каплях своего эмоционального контроля. Мы целуемся так, будто изголодались друг по другу, пока он наконец-то не переворачивает меня на спину, двигаясь надо мной.
Сегодня на мне маленькое вязаное платье, но он не утруждается снимать его. Он задирает его достаточно, чтобы потрогать мое тело. Он ласкает меня везде, пытаясь продолжать поцелуи.
Слезы катятся из моих глаз и стекают по лицу, но я возбуждаюсь так же быстро, как и он. Я выгибаюсь ему навстречу, царапаю его спину и задницу.
У него нет терпения, которым он обычно обладает. Он не доводит меня до оргазма сначала пальцами или ртом. Он возится с трусами, доставая свой член, а потом толкается в мою киску.
Я уже влажная, нуждающаяся и готова для него. Я издаю тихий всхлип, когда он входит домой.
— Бл*дь, малышка, — его губы скользят по моему рту, по лицу. — Ты точно не возражаешь?
— Да, да, пожалуйста! Я так тебя хочу. Я так тебя люблю!
Он издает очередной гортанный звук, все его тело несколько раз содрогается, и он утыкается лицом в мою шею. Его член движется во мне, заставляя меня постанывать, но в моем сердце происходит нечто большее.
Взяв себя в руки, он начинает трахать меня по-настоящему, напирая в своем самом естественном ритме — жестко, быстро и на грани грубости.
Это и мой ритм тоже. Мне именно это и нужно. Я двигаюсь под ним, встречая его толчки своими бедрами и держась за его ягодицы, пока мышцы сокращаются от движений.
Он уже срывается. Я чувствую это в его теле. Вижу по лихорадочной потребности на его лице. Он охает как животное, время от времени произнося «Рэйчел» и «Малышка».
Я рыдаю, пока во мне нарастает оргазм, и пик наступает прежде, чем я ожидаю. Я поднимаю голову и кусаю его плечо, пока спазмы сотрясают меня. Я боюсь, что закричу так громко, что другие люди услышат.
Он тоже кончает. Сразу после меня. Пытается заглушить рев разрядки, пока его тело содрогается в оргазме.
Он всегда выходил прямо перед самым концом. Он всегда контролирует себя достаточно, чтобы проследить, что мы не забеременеем.
На сей раз он этого не делает. Он кончает несколькими жесткими всплесками в меня.
И я люблю это. Я хочу этого. Это заставляет меня расплакаться по-настоящему.
Пережив свою разрядку, он крепко обнимает меня и переворачивает нас на бок. Мы до сих пор переплетаемся конечностями, одежда пребывает в беспорядке. Между моих ног очень мокро, и он не извлек свой смягчающийся член полностью.
Это неважно. Мы еще никогда не были так близки. Все наши стены наконец-то рухнули к нашим ногам.
И я плачу, потому что я всегда хотела этого и никогда не думала, что реально это получу.
Через несколько минут, когда я затихаю, он разжимает объятия достаточно, чтобы я отстранилась и посмотрела ему в лицо.
— Извини за истерику.
Он улыбается и целует мое лицо.
— Тебе не за что извиняться.
— Может, мы могли бы поговорить завтра. У меня такое чувство, будто я рухну.
— Тогда рухни. Спи, малышка, — он целует меня в волосы и прижимает к себе. Я закрываю глаза и расслабляюсь, чувствуя себя защищенной, удовлетворенной, обласканной.
Любимой.
Будто прочитав мои мысли, он снова утыкается в мои волосы.
— На случай, если ты еще не знала или сомневалась в этом, я тоже тебя люблю. Всегда буду любить.
***
Следующим утром я просыпаюсь одна в постели.
Это странно. Мне требуется несколько минут, чтобы сориентироваться, где и когда я нахожусь. Я даже не помню, когда я в последний раз просыпалась, и Кэла не было где-то поблизости. Даже если он просыпается первым, обычно я просыпаюсь от того, как он выбирается из кровати.
Но сегодняшним утром его нет в постели со мной. Его вообще здесь нет. Еще довольно темно, но я бы почувствовала, если бы он был в комнате. Его присутствие безошибочно уловимо.
Я ничего не понимаю, потому что обычно он не уходит с утра, не поговорив со мной. Мы либо делаем все вместе, либо оба знаем, где находится другой. Всегда было так. Но я не особо беспокоюсь.
Пока не выбираюсь из постели и не замечаю, что его сумка, которую он положил в угол возле умывальника, исчезла.
Его сумка не должна исчезать. По какой бы то ни было причине.
Мое сердце начинает бешено стучать. Я отодвигаю простую занавеску на окне. Время еще раннее. Только-только наступил рассвет. Снаружи пробивается достаточно света, чтобы разглядеть детали в комнате.
Его сумка не оказалась просто случайно задвинута в другое место. Ее тут нет. Его обуви тут нет. Его запасной футболки и трусов тут нет. Его оружия тут нет.
Его зубной щетки тут нет.
В этой комнате от него вообще ничего не осталось.
Мой живот начинает бунтовать. Теперь я пребываю в таком ужасе, что не могу сделать полноценный вздох.
Я пытаюсь отговорить себя от нарастающей паники. Должно существовать какое-то объяснение, почему исчезли его вещи. В конце концов, прошлой ночью он сказал, что любит меня. Он в самый первый раз был абсолютно уязвимым со мной.
Это что-то значит. И для него, и для меня.
Я не буду мгновенно переходить к самым худшим выводам. Даже если в глубине души я знаю, что это правда.
Я накидываю одежду и спешу наружу. Мотоцикл, на котором я ездила в последнее время (особенно когда нужно защищать периметр, пока мы помогаем людям путешествовать) до сих пор припаркован там, где я оставила его на прошлой неделе. Не так далеко от пристройки, в которой мы жили.
Сейчас тут тихо. В саду слышится какая-то возня — некоторым людям пришлось встать пораньше, чтобы поработать до жары, из амбара тоже доносятся голоса. Но активности пока немного.
Никто вообще не замечает меня.
Я знаю, куда мне надо направиться в первую очередь, но я слишком боюсь. Буквально в ужасе. Я стараюсь развернуть тело в том направлении, где мы припарковали свой грузовик, но не могу. Не могу это сделать.
Так что вместо этого я иду к амбару. Там Джексон и несколько человек из Новой Гавани. Делают свои привычные утренние обязанности.
Кэла нет.
Я машу рукой в ответ на их приветствия и иду дальше, направляясь к конюшням. Кэлу иногда нравится ошиваться поблизости, говорить с лошадьми, гладить их по мордам. Пока я иду туда, в моей голове зарождается крохотная надежда. Может, сегодня утром он будет там.
Но я добираюсь туда. Заглядываю внутрь. Одна из лошадей обрадованно ржет при виде меня.
Кэла нет.
Я с трудом сглатываю, мое нутро бунтует еще сильнее, ожесточеннее. Я кладу ладонь на живот и стараюсь продышаться сквозь тошноту.
Это не то… не может быть, абсолютно не может быть… тем, о чем я думаю.
Кэл никогда бы так не поступил со мной.
— Рэйчел? Ты в порядке?
Это голос Фэйт. Должно быть, она идет ко мне. Я смутно осознаю ее приближение, но перед глазами все слишком сильно расплывается, чтобы отчетливо видеть ее.
— Какого черта? — темп Фэйт ускоряется. В ее голосе слышится спешка. — Ты заболела? Что случилось? Ты белая как привидение.
Я открываю рот, чтобы ответить. Ничего не выходит. Даже ни писка.
— Рэйчел? Скажи мне, что случилось, — Фэйт протягивает руку и кладет ладонь на мое плечо. Прикосновение должно успокаивать, но сейчас я не могу этого вынести.
Я отшатываюсь. Резко разворачиваюсь и снова шагаю вперед.
Сейчас у меня нет выбора. Есть лишь одно место, которое нужно проверить. Я двигаюсь вслепую, не осознавая, мимо кого прохожу, даже когда мне выкрикивают приветствия. Я едва осознаю Фэйт, которая следует за мной, явно продолжая беспокоиться.
Часть меня хочет унять ее беспокойство, но это лишь крохотный голосок в моей голове, заглушаемый нарастающим воем горя, потери и агонии.
Я до сих пор не издала ни звука. Мне удается кое-как переставлять одну ногу за другой.
Пока я не добираюсь до одной из самых дальних построек.
Позади нее, в стороне от рабочих и повседневных дел на ферме, Кэл припарковал наш грузовик, когда мы прибыли неделю назад.
Свернув за угол, я останавливаюсь. Моргаю несколько раз.
Трава примята полосами, где шины оставили следы. Но грузовика нет. Уже нет.
Я начинаю задыхаться. Буквально задыхаться. Мое горло будто сдавило, и мне приходится кашлять, чтобы втянуть хоть немного воздуха.
Кашель причиняет боль моему горлу. Болит вообще все. Я не могу это остановить. Я сгибаюсь пополам и захожусь кашлем.
— Черт, Рэйчел, пожалуйста. Скажи мне, что происходит, — Фэйт подходит ближе. Она держит меня за руку, будто пытается не дать мне упасть. — Если ты болеешь, то тебе надо мне сказать, чтобы мы могли помочь.
И снова я пытаюсь ответить. И снова я просто не могу это сделать.
Грузовика нет. Кэл уехал. Все его вещи… исчезли.
Если он уехал куда-то на день, он бы мне сказал. Если бы ему нужно было побыть одному, он бы мне сказал. Если бы случилось что-то важное, он бы мне сказал.
Если бы он вообще планировал вернуться, он бы мне сказал.
Но он мне ничего не сказал. Он просто исчез, забрав все свои вещи. Я больше не ребенок с иллюзиями. Я прекрасно понимаю, что это значит.
Он сказал мне буквально прошлой ночью. Он верит, что его любовь связывает меня. И самое правильное для него — просто уехать, позволить мне жить жизнью, которую я заслуживаю.
Жизнью без него.
Но я не могу это осмыслить. Не могу вынести. Я давлюсь рыданиями, которые просто не могут вырваться из меня.
Это чересчур. Я не могу с этим справиться. Мое тело и душа не готовы к тому, что во мне существует так много боли. Я не могу не разлететься на куски. Я неуклюже падаю на колени, все еще кашляя и пытаясь рыдать.
— О Боже! — теперь Фэйт кажется реально расстроенной. Она кладет ладонь на мою спину. — Рэйчел, пожалуйста. Какого черта происходит? Ты должна сказать мне, что случилось.
Я дрожу, содрогаюсь, трясусь от шокированного горя. Я на коленях, держусь за живот и наклоняюсь вперед, к земле. Я хочу ответить Фэйт. Я не хочу, чтобы она так расстраивалась. Но я ничего не могу поделать.
— Джексон! — кричит Фэйт, и ее торопливый, ясный голос эхом разносится по ферме. — Джексон!
Мне хотелось бы заплакать, но я не могу. Слез нет. Нет вообще никакого облегчения. Лишь эти ужасные содрогания моего тела.
Я смутно осознаю быстро приближающиеся громкие шаги. Джексон, должно быть, со всех ног прибежал, услышав зов Фэйт.
Кэл тоже прибежал бы ко мне со всех ног, если бы я позвала на помощь.
По крайней мере, я всегда верила, что он бы прибежал.
— Что-то случилось, — должно быть, Фэйт говорит с Джексоном. — Она заболела или типа того. Рэйчел, пожалуйста. Ты меня пугаешь. Я не знаю, что делать.
— Рэйчел, что происходит? — это мужской голос. Знакомый. Но не тот, что мне нужно услышать.
Не его низкое, гортанное бормотание.
Я могу никогда больше его не услышать.
Мой желудок спазматично содрогается. Меня начинает тошнить. Но в желудке почти ничего нет, так что после нескольких сухих, царапающих позывов я лишь выплевываю немного желчи. Она обжигает мое горло. Мой рот. Я сплевываю ее и начинаю беспомощно рыдать.
— О Господи, это ужасно! — я никогда не видела Фэйт такой беспомощной. — Джексон, иди найди Кэла. Быстро.
И это заставляет мое горло наконец-то работать.
— Нет! — я все еще опираюсь ладонями и коленями на землю.
— Мы должны его позвать, Рэйчел. Он тебе нужен. Джексон, иди!
— Вы не можете! — эта фраза вырывается надрывным воем. Мне наконец-то удается выпрямиться, хотя я все еще стою на коленях. Я обнимаю свой живот, потому что кажется, что меня вот-вот опять стошнит. Слезы и сопли наконец-то текут по моему лицу, но у меня нет сил их вытереть.
Теперь это реальность. Не кошмар. Я прекрасно знаю, что произошло, и даже почему это произошло. Я также знаю, что в этот раз не будет чудесного возвращения.
Несколько месяцев назад Кэл часами шел в ночи, отчаянно желая вернуться домой ко мне, но теперь он больше не планирует возвращаться домой.
Прошлой ночью он признался мне в любви, и я посчитала, что это самое крупное. Самое сильное. Единственное, что поистине имеет значение.
Но нет.
Он говорил и много других вещей, и эти чувства всегда будут двигать им.
Его любовь ко мне недостаточно сильна, чтобы их перебороть.
Так что я договариваю предложение. Я выдавливаю слова, хотя они чуть ли не ломают меня пополам.
— Вы не можете его позвать. Не можете. Он ушел.
Глава 11
Я не выбираюсь из постели три дня.
В своей жизни я пережила столько травм и горя, но никогда не расклеивалась вот так. Мне всегда удавалось справляться. Вставать утром и выполнять базовые дела.
Это другое.
Я пытаюсь. Правда пытаюсь. Но не могу найти в себе желание даже выбраться из постели.
Фэйт невероятно щедра, приносит мне еду и регулярно навещает. Я знаю, что не могу долго оставаться здесь, не внося никакого вклада, но она не выражает нетерпения или ожиданий. Лишь сочувствие.
Вечером третьего дня шок наконец-то выветривается, и мрачное, тяжелое отчаяние охватывает меня с полной силой. Я пытаюсь вообразить, как моя жизнь будет выглядеть теперь — без Кэла, без его фигуры в центре всего для меня… но я даже не могу сформировать картинку того, как эта жизнь может выглядеть.
Но правда проста. Я не знаю, кто я без Кэла.
Солнце опускается ниже по небу, когда Фэйт приходит в мою комнату с ужином для меня. Миска рагу и большой кусок хлеба. Я знаю время лишь потому, что каждое утро она упорно отодвигает занавеску, чтобы я видела смещение света и теней по ходу дня.
Я сажусь и вталкиваю себя столько еды, сколько удается. Я ничего не хочу, но Фэйт постаралась, принеся мне это, и я не хочу, чтобы ее щедрость оказалась тщетной.
Плюс она не оставит меня в покое, если я не поем.
— Сегодня приехали Грант и Оливия, — говорит она, подтаскивая стул из угла комнаты и садясь на него рядом с кроватью.
— Правда? — мне не хочется болтать, но я старательно отвечаю ей. Может, я жалкая. Непростительно слабая. Но я не буду вести себя как засранка с тем, кто так добр ко мне.
— Да. Они привезли нам еще один солнечный генератор. Дополнительный источник энергии станет огромным помощником в перемалывании пшеницы. Ты не представляешь, сколько времени мы экономим, если не делаем муку в ручной мельнице.
— О, это очень хорошо.
Грант и Оливия — часть сообщества из бункера. Пять лет после Падения они провели под землей и вышли из локдауна только этим летом. У них до сих пор есть электричество. Системы фильтрации воздуха и воды. Медицинское оборудование. В прошлом месяце на бункер напали, и ребята отсюда собрались, чтобы отвоевать его назад. Мы с Кэлом помогали в том сражении. Это одна из хороших вещей, которые мы в этом году сделали для других людей. Это многое значило для меня, и я думала, что для него тоже.
Она украдкой изучает меня.
— Оливия хотела поздороваться с тобой.
Я с трудом сглатываю.
— О. Окей, — я меньше всего хочу видеть еще одного посетителя, но я также не хочу отказывать.
— Может, завтра.
Мне удается ответить лишь кивком.
Несколько минут мы сидим молча. Я съедаю еще несколько ложек рагу. Оно очень вкусное, но мой желудок сейчас мало что может переварить.
Переводя взгляд, я замечаю выражение лица Фэйт. Обычно она сдержанная и будничная, редко показывает свои чувства. Но я, видимо, застала ее врасплох, потому что вижу проблеск кое-чего посильнее нетерпения. Злость. Жаркое негодование.
От этого мое сердце ухает в пятки.
— Мне очень жаль, Фэйт. Прости, что я такая жалкая. Я правда пытаюсь взять себя в руки. Я могу уйти в любой момент, если нужно, — единственное место, куда я могу отправиться — это хижина Кэла. Я уверена, что его самого там нет, поскольку это самое очевидное место для его поисков. Так что я могу поехать туда. Жить там одна.
Это звучит как абсолютный кошмар.
Она хмурится, сводя брови.
— О чем ты говоришь?
— Ты выглядела так, будто раздражена на меня.
— Что? Ни в коем случае! — она делает паузу, явно перебирая в мозгу, что вызвало ее комментарий. — О нет, Рэйчел. Я сейчас думала не о тебе. Я не на тебя злюсь.
— Тогда на кого…
Она награждает меня красноречивым взглядом.
— О.
Кэл. Она зла на Кэла. По какой-то причине это расстраивает меня еще сильнее.
— Это правда не его…
— О нет, это его вина. Целиком и полностью его вина. Я знаю, ты любишь его и все равно хочешь защитить, но я надеюсь, что ты видишь хотя бы это. Он сделал это с тобой.
— Он думал, что…
— Мне плевать, что он там думал. Мне похер, если он считает себя каким-то бескорыстным мучеником, отказывающимся от любимой женщины ради ее же блага, — ее голос холоден как лед. Я никогда не слышала от нее такого жесткого тона. — Бросить тебя вот так — это самое худшее, что он мог сделать. Бл*дский эгоистичный засранец.
— Он правда не такой, — мой голос надламывается. Глаза жжет от слез. — Он хороший…
— Нет, неправда. Не хороший, — она смотрит мне в глаза и не отворачивается. — Хороший мужчина не уходит от людей, которые его любят. Людей, которые ему доверяют. Людей, которые на него полагаются. Людей, которых он должен защищать и о которых должен заботиться. Хороший мужчина так не поступает… ни по какой причине. Хороший мужчина никогда бы тебя не бросил.
Это слишком. Перебор. Мои плечи трясутся от сдавленных рыданий.
— Я не стану прощать его за это. Никто из нас не станет. Ему никогда не разрешат войти в наши ворота. Больше никогда.
По какой-то причине ее резкое объявление делает все реальнее и суровее. Я вытираю лицо ладонями.
— Я уверена, ты до сих пор любишь его. Я знаю, что это не уходит за одну ночь. Но ты также должна злиться на него. Я надеюсь, что ты не лежишь здесь и не перебираешь все, что ты могла сделать иначе, как могла не допустить этого. Потому что все это — не твоя вина. Он поступил с тобой нехорошо, Рэйчел, и ты не должна с этим мириться.
Я до сих пор плачу, но теперь нечто другое сломалось во мне. Нечто, что позволяет мне признать — она права.
Я не мирюсь с таким.
Кэл был неправ.
Он думал, что поступает как лучше для меня, даже переча собственному сердцу (я абсолютно уверена, что так и есть), но он все равно не должен был меня бросать.
Когда я думаю об этом в таком свете, мне очень хочется свернуть шею этому упрямому засранцу.
***
Именно злость вытаскивает меня из кровати на следующее утро, и именно злость движет мной в следующие несколько недель. Я остаюсь в Новой Гавани, потому что не могу вынести мысли о возвращении в хижину. Здесь у меня хотя бы полно дел. И другие люди отвлекают меня.
Дни проходят тяжело. Я ухожу в работу и стараюсь вести себя как часть сообщества. Я стараюсь как можно меньше думать о Кэле, поскольку всякий раз, когда он всплывает в моих мыслях, мной одолевает раскаленная докрасна дымка ярости. Все особенно добры ко мне, и это заставляет меня чувствовать себя слабой.
Мне не нравится чувствовать себя слабой. Мне не нравится злиться. Я не хочу такой жизни. Я хочу ту жизнь, которая была у меня раньше с Кэлом.
И он отнял это у меня.
Однажды после обеда я не могу перестать думать о нем. Обо всем, что он сделал не так. Обо всем, что он сделал, чтобы причинить мне боль, хотя у него была масса других вариантов. И я наконец-то так зла, что вынуждена что-то сделать с этим. Я не могу причинить боль ему в лицо (хотя мне очень хочется), так что мне остается причинять ему боль косвенно.
Ему было бы больно, если бы я трахнула кого-то другого. Я это знаю. Это сломало бы его в той же манере, в какой сломало бы меня, если бы я узнала, что он трахает другую женщину. Так что я решаю сделать это.
Это поразительно просто. Тут есть парень по имени Винс, который последние пару недель вел себя так, будто я ему нравлюсь. Так что я ловлю его наедине за амбаром и делаю первый шаг.
Он хватается за возможность и вскоре уже целует меня. Трогает меня везде.
Я пытаюсь хотеть этого. Я пытаюсь сделать так, чтобы мне понравилось… даже если все происходит в горькой дымке ярости. Я пытаюсь представить лицо Кэла, если бы он видел меня сейчас.
В конце концов, он всегда говорил, что хотел этого. Чтобы я нашла хорошего мальчика. Вот и найду.
Винс — хороший мальчик. И сейчас он целует и трогает меня везде… как раньше это делал Кэл.
Давайте посмотрим, хочет ли Кэл этого теперь.
Мне все это не нравится, но я умудряюсь терпеть до тех пор, пока Винс не начинает запускать руку под пояс моих штанов.
Мой желудок начинает бунтовать. Меня накрывает волной тошноты.
Потому что неважно, как бы Кэл ни заслуживал, чтобы это случилось.
Я причиняю боль лишь самой себе.
Так что я отталкиваю Винса и лепечу про то, что я сожалею, и на самом деле я не хочу этим заниматься. Он сбит с толку, раздражен и явно удивлен, но не настаивает. Он оставляет меня в покое.
Я сползаю на землю, спиной прислоняясь к амбару, и плачу.
Через полчаса меня находит Фэйт. Она присаживается на землю рядом со мной.
— Я в порядке, — выдавливаю я.
Фэйт, похоже, мне не верит, но и не спорит.
— Винс сказал, ему показалось, что у тебя может быть нервный срыв.
Я смеюсь, сухо и горько фыркая.
— Наверное, можно сказать и так.
Она не отвечает сразу же. Просто сидит рядом.
Неважно, что она сейчас говорит. Но для меня важно, что она рядом.
Через несколько минут Фэйт тихо произносит:
— Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. Навсегда. Мы были бы рады видеть тебя с нами.
— Спасибо.
— Но я гадаю… — она прочищает горло. — Может, тебе помогло бы на какое-то время уехать.
Я медленно вдыхаю и выдыхаю.
— Я думала об этом, но мне некуда идти. Ну то есть, обычно я могу о себе позаботиться, но я не думаю, что в одиночестве будет безопасно.
— Знаю. Это не будет безопасно. Но я тоже думала. Мак говорит, что Мария и ее команда на следующей неделе будут проходить здесь. Она бы с радостью тебя приняла. И это перемена. Ты увидишь новые вещи, будешь заниматься разными делами, общаться с новыми людьми. И ты могла бы просто временно отложить саму идею мужчин и просто… исцелиться.
Я облизываю губы. Смотрю на нее.
— Я не пытаюсь от тебя избавиться. Обещаю. Но я думаю, тебе будет проще, если ты на время уедешь. И присоединиться к Марии и ее команде, даже временно — это способ уехать отсюда.
Я не хочу присоединяться к Марии. Часть меня до сих пор винит ее за то, что она подтвердила убеждения Кэла. Но я также не хочу оставаться здесь, видеть столько мест и делать столько дел, которые я раньше видела и делала с Кэлом. И я определенно не хочу отправляться домой.
Я даже не знаю, чего я хочу. Я хочу только вернуть Кэла, но не могу.
Так что я отвечаю:
— Это неплохая идея. Я подумаю, — я сглатываю сквозь напряжение в горле. — Спасибо.
— За что?
— За все. Я не уверена, что пережила бы последние несколько недель без тебя.
Фэйт не отвечает. Как и я, она не любит открытые выражения чувств. Но она протягивает руку и сжимает мое колено.
Этого достаточно.
***
Два с половиной месяца спустя я занимаю позицию позади трех других женщин, пока мы приближаемся к старому бару.
Время примерно три часа утра, если судить по положению луны, и голоса и активность внутри здания наконец-то утихли.
Мы в горах того, что раньше было Западной Вирджинией. До нас уже давненько доходили слухи о банде, которая обосновалась тут. Они бродят по округе, хватают женщин и детей. Используют и насилуют их, пока ничего не остается.
Большинство достойных людей ушло из этого района из-за угрозы, представляемой бандой, и пока что никто не мог их остановить.
Когда в нашу сторону дошло достаточно слухов, Мария поняла, что тут наверняка есть элемент правды. Так что мы уже две недели выслеживали это место и вчера наконец-то нашли.
Этой ночью мы с ними разделаемся.
Мария постоянно тренирует и муштрует нас, так что женщины в моей команде не колеблются и не допускают ошибок. Мы беззвучно передвигаемся через разросшийся бурьян с задней стороны здания. У черного хода стоит охранник. Он прислоняется к стене, дробовик небрежно прислонен к его ноге. Они явно не ожидают никакого нападения.
Охранник нас не видит, даже когда мы оказываемся в пределах выстрела. Я легко подстреливаю его. Поскольку я прикрепила к дулу пистолета самодельный глушитель, раздается лишь едва слышный звук. Охранник мгновенно падает, и мы идем вперед и располагаемся у задней двери.
Мы ждем две минуты, а потом я слышу сигнал. Он схож с уханьем совы.
Затем Келли, самая крупная из нас четверых, пинком выбивает дверь, и мы все входим внутрь.
Две другие команды одновременно зашли с двух других входов. Мы разом нападаем на банду.
Вчера мы пересчитали их численность. Их всего четырнадцать. Я пристреливаю двоих еще до того, как они успевают оторвать жопы и встать, а остальные убиты другими женщинами.
Все должно быть просто. Вот так просто. В углу съежились пара чумазых женщин и мальчик-подросток, и они выпрямляются, шокированные нашим ожесточенным прибытием.
Но один из банды был в задней комнате с другой женщиной, и он выходит после того, как остальные мужчины были нейтрализованы.
Анна была частью одной из других команд. Она отлично справлялась, насколько я могу сказать, но она слишком рано расслабилась. Она не знала, что из той двери выйдет мужчина, так что она не готова, когда он хватает ее и приставляет пистолет к ее голове.
Он отчаялся. Он один против нас. Так что логично, что заложница — его единственный путь к отступлению.
Анна напугана. Я явно это вижу, когда она не издает ни звука и не теряет контроль.
— Отпусти ее, — говорит Мария, заходя через парадную дверь. — Если убьешь ее, у тебя не останется выхода.
Выхода уже нет. Мария никогда не позволит этому мужчине жить… только не после всего, что он натворил, вредя другим людям. Но полагаю, есть шанс, что он ей поверит.
Не верит.
— Вы меня все равно убьете. Что мне терять?
Мария продолжает с ним говорить. Не потому что считает, будто переговоры к чему-то приведут, а чтобы дать остальным из нас время среагировать.
Анна косится на меня. Я встречаюсь с ней взглядом, склоняю голову вправо, надеясь, что она поймет. Затем я поднимаю руку, будто собралась почесать голову. На пальцах отсчитываю от трех до одного.
Она наблюдает за мной. Она понимает. Я вижу по ее глазам. А ее захватчик отвлекся на Марию.
Когда мои пальцы доходят до единицы, Анна резко дергается вправо, пытаясь высвободиться из хватки мужчины.
Он ее не отпускает, но это неважно. Она достаточно отвела голову от его пистолета.
Я стреляю мужчине в голову.
Это одна из вещей, которым научил меня Кэл. Всегда стрелять в голову, чтобы противник не имел шанса подняться и выстрелить в ответ.
Анна издает жалобный звук, отшатываясь от упавшего тела.
— Отлично, — говорит мне Мария. Затем окидывает взглядом Анну. — Ты как, хорошо?
— Хорошо, — светлая кожа Анны еще бледнее обычного, но она натягивает храбрую улыбку. Я знаю, что она потрясена, но не показывает этого.
— Ладно, — Мария оглядывается по сторонам, и ее взгляд падает на женщин и мальчика в углу. — Теперь вы свободны. Мы поможем вам добраться туда, куда вы захотите отправиться.
***
Мы тратим несколько часов, чтобы обо всех позаботиться и забрать провизию из бара. Для данной миссии Мария заручилась помощью, потому что ей не нравится путешествовать на транспортных средствах. Мак, Оливия и Грант ехали за нами на грузовике. Они упаковывают еду и припасы, которые мы находим в баре и потом планируем распределить между людьми в окрестностях. У одной из женщины поблизости живет семья, так что они отвозят ее домой, но остальным некуда идти. После обсуждения они решают отправиться с Грантом и Оливией в бункерное сообщество, где полно свободных комнат.
Благодаря присутствию других людей, завершение миссии проходит быстрее обычного. К полудню мы уже разбиваем лагерь на поляне примерно в миле отсюда. Это хорошая позиция. На высокой местности, с хорошим обзором во все стороны. Мария назначает охранников и позволяет остальным заниматься чем угодно, пока мы не тронемся в путь завтра утром.
Мы шли два дня, чтобы добраться сюда, так что многим из нас не терпится отдохнуть. Многие разбредаются, чтобы вздремнуть, пообщаться или уделить время досугу.
Я же, напротив, понятия не имею, что делать.
Фэйт была права. В последние пару месяцев, что я присоединилась к команде Марии, мне было намного лучше. Мне нравится работа, которую я выполняю. Я хороша в этом, и мой труд приносит осязаемые результаты. Результаты, которые меняют к лучшему жизни многих людей.
Мне также нравится здешнее чувство общности. Ощущение дома с другими женщинами, многие из которых пережили вещи похуже, чем я.
Я проработала большую часть своей злости и горя. Я лучше справляюсь. Намного лучше. Я почти чувствую себя свободной.
Но до сих пор ненавижу такое время отдыха. Дни, проведенные без настоящей работы. Я не хочу свободное время.
Оно дает мне возможность скучать по Кэлу.
Я не хочу до сих пор скучать по нему. В конце концов, прошло больше трех месяцев с тех пор, как он ушел от меня. Я не должна до сих пор зацикливаться на нем, гадать, как у него дела, мечтать увидеть его лицо, ощутить его большую ладонь на моей спине, щеке.
Я должна быть сильнее этого. Я должна или ненавидеть его, или суметь полностью выбросить его из головы.
Но не могу. И в такие дни мысли о нем бомбардируют меня активнее всего.
Я стараюсь подумать о чем-то и отвлечься, и тут подходит Анна.
— Эй, ты правда в порядке? — я всматриваюсь в ее лицо в поисках признаков подавляемого стресса.
Анна определенно проделала долгий путь (даже за те месяцы, что я примкнула к каравану), но у нее нет инстинктов для такой работы, и ей до сих пор не совсем комфортно.
До Падения она была учителем английского, и у нее нет ни малейшей склонности к агрессии. Она хорошо справляется с нами. Мария не ждет, что все будут одинаково умелыми. Но Анна реально не сложена для физических конфронтаций. Даже по сравнению со мной.
— Да. Наверное. Насколько плохо я облажалась?
— Да ничего страшного. Такое могло случиться с любой. Просто, возможно, в подобной ситуации стоит остерегаться дверей.
Она кивает. Ее кудрявые волосы убраны в небрежный узел на затылке. Они вечно не хотят держаться на месте.
— Да уж. Это было глупо.
— Не было…
— Я уверена, что это не прям ужасно, но я пробыла с Марией больше года. Само собой, к этому времени я должна стать лучше.
— Ты отлично справляешься.
— Я справляюсь нормально. Я бы не назвала свои действия отличными. Но я хочу стать лучше. Как думаешь, ты можешь научить меня каким-то приемам, которые я могла бы применить, если меня опять так схватят?
— Конечно! Я с радостью. Можем начать прямо сейчас, — я действительно обрадована, потому что именно такого отвлечения я и хотела на день.
— Я не хочу занимать все твое свободное время.
— Если честно, я не хочу свободного времени. Я бы предпочла, чтобы его у меня не было. Так что давай поработаем над этим прямо сейчас, если ты не против.
Голубые глаза Анны выражают беспокойство, изучая мое лицо. Я вижу там своего рода нежную тревогу. С ней я сблизилась сильнее, чем с большинством женщин в этой группе, и она прекрасно знает, что контролируемый фасад, который я показываю миру — это не то, что на самом деле происходит во мне. К моему облегчению, она не задает вопросов. Она говорит:
— Ладно. Давай сделаем это.
***
Пару часов мы работаем, практикуя приемы и отрабатывая их, чтобы улучшить время реагирования Анны. Неидеально то, что мне приходится играть роль ее нападающего, поскольку я такая миниатюрная, но я уверена, что кто-нибудь из женщин покрупнее не откажется помочь нам попозже.
Кэл проделывал это со мной годами, так что я делюсь с ней своим обучением.
Похоже, она довольна результатами. Ценит это. И наверняка она была бы готова продолжать весь остаток дня, но одна из охранниц окликает ее и говорит, что Мак ждет на периметре лагеря.
Анна заметно оживляется от этих новостей, но виновато поворачивается ко мне.
Прежде чем она успевает что-нибудь сказать, я говорю ей:
— Иди. Мы сделали достаточно на сегодня.
— Ты уверена?
— Да. Я уверена. Иди повеселись. Потом можно будет еще попрактиковаться.
Она начинает идти в направлении, где ждет ее Мак, но потом оборачивается через плечо.
— Ты точно в порядке?
Я смеюсь.
— Со мной все нормально, Анна. Спасибо за заботу, но тебе дозволяется хорошо провести время. Увидимся позже.
Ее улыбка согревает все ее лицо, и она прибавляет скорость.
Я качаю головой, провожая ее взглядом. У нее с Маком что-то происходит. Они видятся всякий раз, когда их пути пересекаются. Но у меня нет ни малейшего представления, что это за отношения. Наверное, не слишком серьезные, иначе Анна непременно покинула бы нашу группу, чтобы почаще бывать с Маком.
Может, это просто секс.
Это нормально. Совершенно естественно.
Было бы здорово. Иметь мужчину, даже просто для секса. Но у меня все равно нет такой возможности.
В последние месяцы я добилась большого прогресса. Я даже почти не плачу. Я способна смеяться, разговаривать, работать и проводить свои дни так, чтобы их не омрачала тень Кэла.
Но я все равно не хочу быть с каким-то мужчиной, кроме него. Я не могу даже рассматривать такую возможность.
Может, в итоге это изменится. Само собой, изменится.
Мне лишь нужно еще немножко времени.
***
Раз мне надо чем-то заняться на остаток дня, я вызываюсь в охрану на вечерние часы. Когда моя смена заканчивается, уже полночь, и я достаточно устала, чтобы заснуть.
Я выбираю место достаточно далеко от огня, чтобы не было слишком тесно, поскольку мне нравится иметь личное пространство во сне, и забираюсь в спальник. День был очень долгим. Прошлой ночью мне удалось поспать лишь несколько часов, после чего мы встали, чтобы напасть на банду. Сегодня я сумею закрыть глаза и без проблем погрузиться в сон.
Я пытаюсь убедить себя. Я пытаюсь убедить свое тело.
Но сегодня мысли и воспоминания меня не отпускают.
Я думаю об Анне и о том, что она делает с Маком. Это наводит меня на мысли о сексе. И естественно, секс заставляет меня подумать о Кэле.
Я нечасто позволяю себе это, но сегодня просто не могу себя остановить. Я пытаюсь вообразить, что он делает прямо сейчас.
За все эти месяцы никто ничего от него не слышал. Уехав, он явно постарался держаться подальше от меня. В его понимании мне так было бы проще. Он не хотел маячить там, где я увижу его и буду думать о нем. Но я понятия не имею, куда он подевался.
Может, он путешествует и выполняет работы там, где удается их найти. А может, он нашел какое-то место, куда можно забуриться.
Ему придется найти способ жить свою жизнь без меня, как и я живу без него.
Может, он нашел себе другую женщину для траха. Может, она заботится о нем так, как заботилась я.
Я знаю, что Кэл наверняка развлекался с женщинами, когда был моложе. Он определенно не был однолюбом. Так что он мог вернуться к этому стилю жизни.
Мне больно даже думать об этом, но я заставляю себя вообразить его. Как он натыкается на сексуальную блондинку на дороге. Она ему нравится. Он нагибает ее через край стола и жестко трахает сзади.
Он иногда брал меня так. Почти грубо, но не настолько, чтобы причинить боль. Он говорил на протяжении всего процесса. Бормотал о том, как я любила трахаться в такой позе, как хорошо я его принимала, как сильно я кончу. От этого я чувствовала себя такой горячей, такой дикой, такой свободной. Иногда я кричала до хрипоты, потому что от криков весь процесс становился еще сексуальнее.
Так что я представляю его с воображаемой блондинкой. Как он сильно берет ее. Заставляет кончать раз за разом, как делал это со мной. Заставляет ее кричать от удовольствия.
Он может делать это.
Он может делать это прямо сейчас.
Я ненавижу эту фантазию, но не могу от нее отказаться и в итоге мысленно сужаю все до образа его лица. Представляю, как он выглядит, пока трахает эту другую женщину. Удовольствие на его лице. Доминирование. Жар, сосредоточенность, напряжение.
Образ слегка возбуждает меня (выражение его лица, пока он трахается), но в то же время вызывает тошноту. Это часть Кэла, но не весь он. Потому что он никогда не выглядел так, когда занимался сексом со мной. На его лице всегда было нечто большее.
Нежность. Мягкое собственничество. Нечто сродни благоговению.
На его лице была любовь, пока он трахал меня. Каждый раз. Так что моя темная фантазия, в которой Кэл трахает незнакомку, меняется. Искажается. Теперь он трахает ее так, будто любит. Эту блондинку, которую я выдумала в своей голове.
Потому что, может, он забыл меня. Забыл, что между нами было. И возможно, теперь он хочет другую и нуждается в другой.
Я пытаюсь заставить себя увидеть это. Я хочу сделать это реальным, надеясь, что это разрушит те узы с ним, которые я не могу разорвать. Но мне это не удается. Я пытаюсь, но это не работает. Потому что как бы я ни пыталась внушить образ незнакомки, в моем разуме женщина, которую он трахает, на которую смотрит с благоговейной нежностью, вечно превращается в меня.
Это всегда, неизменно, навечно буду я.
Правда в том, что с момента, как я начала создавать это мучительное видение, я знала, что это не правда и никогда ей не будет. Кэл не найдет другую женщину. Он не влюбится вновь и не начнет новую жизнь. Может, он позволит себе потрахаться разок-другой со скуки или отчаяния, но даже в этом я сомневаюсь. И он совершенно точно не позволит кому-то заботиться о нем так, как это делала я.
Он проживет каждый день своей жизни в одиночестве.
Ненавидя себя.
И скучая по мне.
Любя меня.
В последние несколько месяцев у меня бывали целые недели, когда я пыталась убедить себя, что я дура. Слишком молодая. Слишком наивная. Слишком доверчивая. И что мне не стоило влюбляться в него.
Но я была права, когда поверила, что Кэл любит меня, и я права в данный момент, когда прихожу к неизбежному заключению, что он всегда будет меня любить.
Все, что он делал, совершалось потому, что он любит меня. Просто он отказывался позволить мне любить его.
От этого все равно разрывается сердце. Ничуть не меньше, чем в момент, когда он только-только ушел. Но я больше не могу исключительно злиться на него, и я не могу вообразить его в некой удовлетворенной, мирной жизни. Он сегодня пытается заснуть, как и я. Где-то там, в темноте. И он думает обо мне. Скучает по мне. Умирает от желания снова оказаться рядом со мной.
Слезы, которые жгут мои глаза — это плач и о нем, и обо мне. Мои плечи трясутся, пока я подавляю рыдания. Если я заплачу в голос, кто-нибудь подойдет утешить меня, но я не хочу, чтобы кто-то знал, что я настолько слаба.
Я до сих пор влюблена в мужчину, который причинил мне боль, ушел от меня, предал мое доверие. Сегодня я люблю его не меньше, чем три месяца назад.
Мои попытки сдержать плач почти болезненны, но мне удается не издать ни звука. Однако через несколько минут я чувствую на своем плече ладонь. Она просто лежит там. Успокаивает.
Я поворачиваю голову и вижу Анну. Она расстелила свой спальный мешок рядом с моим и сейчас сидит рядом. Она ничего не говорит. Просто держит ладонь на моем плече, пока моя дрожь не унимается.
Только тогда я переворачиваюсь на бок. Хрипло бормочу в темноте:
— Как заставить себя перестать любить кого-то?
Ее лицо на мгновение искажается.
— Не знаю. Хотелось бы мне знать.
Я вытираю остатки слез. Мне больше не нужно говорить. Анна уже знает, почему я плачу. Затем я сажусь, потому что мне на самом деле немного лучше. Шмыгнув носом, я тихо спрашиваю:
— Мак уехал?
— Да. Он с остальными утром направились в бункер.
Несмотря на свои внутренние муки, я испытываю щекотание любопытства.
— Разве ты не хочешь, чтобы он был твоим мужчиной?
Ее губы снова кривятся, но я не уверена, то ли она расстроена, то ли испытывает смятение или дискомфорт.
— Любая захотела бы Мака. Он лучший парень из всех, что я знала.
— Да. Определенно. Не думаю, что я встречала кого-то лучше, — я делаю паузу. Затем решаю, что нет причин не спрашивать. — Так в чем проблема?
— У меня был мужчина. До Падения, — Анна отворачивается, сосредоточив взгляд на чем-то в темной дали. — Он лишь причинял мне боль.
— Черт. Мне жаль это слышать, — это не необычная история. Больше половины женщин, примкнувших к Марии, сильно пострадали из-за мужчин.
Она прочищает горло и слегка качает головой.
— Это звучит ужасно. И я чувствую себя такой виноватой, когда признаю это. Но сейчас… пережив апокалипсис, от которого погибло столько людей… я намного счастливее, чем была тогда.
— Я не думаю, что это ужасно. В этом есть смысл. Теперь ты хотя бы свободна.
— Да. И я хочу такой оставаться. Я боюсь снова привязывать себя к мужчине, даже к такому хорошему, как Мак.
— Что ж, это нормально. Люди хотят и нуждаются в разных вещах. Ты не обязана иметь мужчину, — я улыбаюсь, чувствуя с ней такое родство, которое долгое время могла чувствовать лишь к одному человеку за раз. В этом я ошибалась. Мое сердце больше, чем я думала. Я могу заботиться о многих людях, и они могут заботиться обо мне. — Наверное, в этом я тебя поддержу.
Она хмурится.
— Ты правда не хочешь мужчину?
— Думаю, мне уже слишком поздно. У меня был мужчина, и я до сих пор не могу заставить себя хотеть кого-то другого.
— Это может измениться, но если не изменится, то тоже ничего страшного. Мы можем позаботиться о себе. И друг о друге.
Моя улыбка получается слегка дрожащей.
— Верно. Мы на это способны. С нами все будет хорошо.
Глава 12
Три месяца спустя я снова на ферме Новая Гавань. Несколько недель назад я попрощалась с Марией и остальными, смирившись с фактом, что постоянные путешествия — это не для меня. Я не хочу никогда не пускать корни.
Я буду очень сильно скучать по Марии и ее женщинам (особенно по Анне), но я также скучала по своим друзьям здесь, в Новой Гавани. Приятно вернуться сюда. Это место не ощущается как дом. Домом всегда будет наша хижина на горе. Но ферма близка по ощущению к дому, и мне это нравится.
С тех пор, как я вернулась, у меня есть койка в одной из общих спален основного дома. Раньше эти места считались лучшими, но с тех пор, как в пристройках сделали уединенные комнаты, эти общие спальни отведены для новоприбывших.
Меня это устраивает. Мне не нужна приватная комната, поскольку я не занимаюсь сексом и привыкла спать возле других людей. Мне нравится быть частью большого дома. Сообщества с остальными, кто тут живет. Я могла бы даже обрести счастье здесь… если останусь тут до конца своих дней.
Может, мне опять будет не сидеться на месте, и я потом опять примкну к Марии на какое-то время. А может, для меня откроется нечто иное. Может, однажды я забуду Кэла и решу, что хочу сойтись с другим мужчиной, хотя сейчас я решила жить так, будто этого никогда не будет, поскольку так я смогла не томиться по тому, чего не могу получиться.
Как бы то ни было, у меня теперь есть варианты.
Если уход Кэла не принес ничего другого, хотя бы он дал мне это.
Утром пятницы я выбираюсь с нижнего места на двухэтажной кровати, пока еще темно. Остальные обитатели комнаты до сих пор спят, но у меня ранние обязанности в курятнике, и я годами сама просыпаюсь в это время, потому что Кэл всегда вставал в это время.
Я надеваю джинсы и футболку, заплетаю волосы и иду к сараю, по дороге помахав Джексону и Фэйт, которые как всегда встали раньше меня.
Когда я заканчиваю со своими обязанностями, народ уже собрался на завтрак. Сейчас у нас большая группа, потому что на ферму с окрестностей приехали волонтеры, чтобы помочь с приближающейся миссией. Некоторые люди даже едят на крыльце.
Я беру свой бутерброд на завтрак и сажусь с ними. Оливия, моя подруга, которая живет в бункере примерно в часе езды отсюда, подвигается, чтобы дать мне место на лавочке.
Группа разговаривает о приближающейся миссии. Это слово использует Мак — «миссия» — и мне нравится, какую важность это придает грядущей поездке. К востоку отсюда есть город, по большей части состоящий из пожилого населения, которое не в состоянии мигрировать, и у них совершенно закончились ресурсы. Им нужна помощь, так что люди жертвовали еду и припасы, чтобы мы могли доставить все это им.
Путешествовать в любом случае опасно. Поэтому лишь немногие люди до сих пор это делают. Но путешествовать с таким количеством припасов особенно опасно. Это превращает нас в такую заманчивую мишень, и путь займет два дня, если мы будем выбирать более безопасные маршруты. Так что вдобавок к приему пожертвований мы пригласили как можно больше волонтеров для охраны автомобилей.
Я планирую поехать с ними. Такие задачи мы с Кэлом выполняли особенно хорошо. Как только мы наберем достаточно волонтеров и припасов, мы тронемся в путь.
Я хорошо завтракаю, болтаю и смеюсь с остальными. И меня накрывает неожиданным пониманием, что я могу быть искренне счастливой даже без Кэла. Без него все никогда не будет прежним, но это не означает, что мне не будет хорошо.
У меня здесь есть семья. Сообщество. Люди, которые знают меня и заботятся обо мне. Безопасность, надежность и стоящая работа. И даже если ничего не изменится, этого более чем достаточно на остаток моей жизни.
Я не ожидаю такого озарения в обычное пятничное утро, и это меня слегка потрясает. Я думаю, что весьма хорошо скрываю эмоциональную реакцию, но Оливия тихо поворачивается ко мне и спрашивает:
— Ты в порядке?
— Да, — я улыбаюсь ей совсем чуточку нетвердо. — Мне хорошо.
Она всматривается в мое лицо и кивает, будто верит мне.
— Хорошо.
Если бы я верила в божественные силы, направляющие жизни людей, то дальнейшее развитие событий имело бы больше смысла. Случайность не может объяснить такую иронию. Потому что именно в этот момент Фэйт подходит к крыльцу, приближаясь со стороны ворот.
— Рэйчел, — говорит она со странно напряженным выражением лица. — Тебе лучше подойти.
Я немедленно встаю, заметив спешку в ее глазах.
— В чем дело?
— Ты нужна нам у ворот.
Я иду с ней без вопросов, и мое сердцебиение учащается. Может, это и не кризис, но ощущается все именно так.
Мы прошли примерно половину пути, когда она говорит:
— Слушай, решение целиком и полностью за тобой.
— Какое решение?
— Впускать его или не впускать. Он предлагает помощь, и естественно, помощь нам не помешает, но решать тебе. Мы поступим так, как ты захочешь. В этом мы с Джексоном согласны.
Несмотря на расплывчатость ее слов, я прекрасно понимаю, что сейчас происходит. И что именно ждет меня у ворот в Новую Гавань.
Теперь мое сердце бешено стучит в ушах и кончиках пальцев. Мои ладони и ступни похолодели. Но я не сбиваюсь с шага, не ломаюсь и не разваливаюсь на куски, хотя всегда думала, что так случится, если я окажусь в таком положении.
Я слышу его голос, когда еще не дошла до ворот. То же низкое, хриплое, тягучее произношение, которое я до сих пор иногда слышу во снах.
— Я здесь не для того, чтобы чинить проблемы. Слышал, вам нужна помощь.
— Нам правда нужна помощь, — это Джексон кричит со сторожевого насеста. — И я бы с радостью принял тебя к нам. Но приоритет здесь у Рэйчел, поэтому нам надо сначала спросить у нее.
— Не знал, что она здесь. Думал, она до сих пор с Марией. Мне необязательно помогать с поездкой. Могу просто оставить эти вещи и уехать, — он не кажется обиженным или возмущенным из-за того, что его не впускают сразу же. Его тон просто будничный. — Слышал, ситуация экстренная.
— Погоди минуту и дай нам узнать. Мы в любом случае будем благодарны за пожертвование. Но я не могу впустить тебя, пока Рэйчел не даст добро.
— Все хорошо, — кричу я. — Впусти его, — я дошла до ворот. Кэла по-прежнему не видно, поскольку он с другой стороны, но я знаю, что он ждет там.
Я правда поверить не могу, что это происходит. Понятия не имею, что я чувствую. Только все мое тело пульсирует предвкушением и в то же время холодным ужасом.
Фэйт обеспокоенно смотрит на меня.
— Ты уверена…?
— Уверена, — я смотрю на Джексона на сторожевом насесте. — Нам нужна его помощь. Впусти его!
Я не могу пошевелить даже пальцем, когда ворота начинают медленно и скрипуче открываться.
Он выглядит старше. Это первое, что я замечаю, когда мельком вижу его за воротами.
Кэл вышел из грузовика, чтобы поговорить, и стоит у водительской дверцы. Он таких же габаритов, что и всегда. Крупный. Всегда как будто занимает слишком много места вокруг себя. Его волосы и борода явно не подстригались с тех пор, как он меня оставил, и выглядят как никогда спутанными. На нем те же выцветшие джинсы, в которые он был одет, когда ушел. Под загаром он выглядит еще бледнее, если такое возможно. Изможденный. Потрепанный.
Последние шесть месяцев для меня были нелегкими, но Кэлу явно пришлось тяжелее.
Вопреки всему мое сердце тянется к нему, будто наши сердца навеки связаны невидимыми узами. Я не могу вынести, что он так много страдал, даже если он сам сотворил с собой такое.
Его взгляд безошибочно находит меня, и он смотрит с изнывающей тоской, которую я вижу с расстояния.
И в это самое мгновение я понимаю, что его чувства ко мне не изменились. Он до сих пор любит меня так же сильно, как и шесть месяцев назад. Я знаю это с такой же уверенностью, как и то, что я до сих пор его люблю.
Наконец-то сумев оторвать от него взгляд, я вижу, что он привез целый грузовик припасов — видимо, пожертвования для города.
Это изумительно, правда. Я не могу представить, где он сумел найти это все. Должно быть, он так усердно трудился, чтобы найти столько всего нужного, когда уже очень сложно отыскать стоящие вещи.
Мое горло будто сжимается. Я смотрю на Кэла. До сих пор чувствую ту мощную тягу тоски и сочувствия, но не только ее. Я любила его. Я доверяла ему. А он ушел от меня, не сказав ни слова.
К тому, что было между нами раньше, уже не вернуться.
— Он может остаться, — говорю я Фэйт. — Он может поехать с нами, если хочет. Он нам нужен, и я в порядке.
Затем я поворачиваюсь к нему спиной и ухожу.
***
Поскольку Кэл пожертвовал так много, а также готов поехать с нами и охранять поставки, мы решаем выждать один день на случай, если прибудут еще волонтеры, а потом мы тронемся в путь с утра.
Меня устраивает. Мне теперь не терпится покончить с этой поездкой, потому что Кэл планирует помочь с миссией и снова уехать.
Он не сказал мне ни слова, но не потому, что он избегает меня. Я избегаю его, а он это явно знает и принимает.
Уверена, он и не ожидал иного.
Возможно, мне стоит призвать силу воли и завязать с ним разговор. Возможно, мне станет лучше, если я поставлю точку. Но эта идея вызывает во мне ужас, так что пока мне этого не удалось.
На следующий день я снова завтракаю на крыльце с Фэйт, Джексоном, Оливией, Грантом и несколькими другими. Я хорошо проводила время, поэтому стараюсь не переживать, когда вижу Кэла, шагающего от амбара к дому. Он явно работал. Он грязный, потный и, наверное, только что ополоснул лицо водой, потому что борода и кончики волос мокрые.
Он вежливо кивает, проходя мимо нас к дому. Он не задерживается. Он никогда не попытался бы настоять на своем, если знает, что я этого не хочу. Однако он бросает на меня быстрый голодный взгляд, будто не может удержаться от торопливого осмотра.
Это причиняет мне боль. Во многих отношениях.
— Ты в порядке? — Фэйт дожидается, когда Кэл зайдет внутрь, и задает этот вопрос приглушенным тоном, чтобы больше никто не услышал.
Я киваю.
— Я правда в порядке. Это тяжело, но не сокрушает. Со мной все будет хорошо.
— Ладно. Хорошо, — она одаривает меня беглой сардонической улыбкой. — Но если захочешь, чтобы кто-то расквасил ему рожу, я к твоим услугам.
Я хрюкаю, поскольку это явно шутка, но я все равно оценила ее порыв.
Не то чтобы я хочу, чтобы Кэлу расквасили рожу. Но приятно знать, что кто-то сделал бы это ради меня.
Через пару минут Кэл выходит со своим завтраком. Он даже не косится в нашу сторону. Он не задерживается и не смотрит, пригласят ли его присоединиться к нам. Он спускается по ступеням крыльца, затем пересекает двор, садится на тюк соломы и ест там.
Он достаточно далеко, чтобы не быть прямо в поле моего зрения, но он на периферии. Если поверну голову, то могу его увидеть.
А значит, он видит меня.
Такое чувство, будто он постоянно наблюдает за мной, когда думает, что я не вижу.
Разговор на крыльце продолжается, но теперь он чуть приглушенный. И через пару минут я начинаю ерзать на месте. Мне некомфортно. Я расстроена. Кэл там совершенно один. Никто с ним не разговаривает. Вчера было не так плохо, потому что тут был Мак, и Мак старался общаться с ним и ужинать рядом с ним. Но этим утром Мак на воротах. Большинство жителей Новой Гавани разделяют взгляды Фэйт. Мужчина, который бросает тех, кто у него на попечении — это мужчина, с которым не стоит знаться. Их взгляды простые и неосложненные, и обычно это было бы верной точкой зрения.
С Кэлом все намного сложнее, но он до сих пор почти изгнанник здесь.
И мне это ненавистно. Это были и его друзья тоже, и потерял их всех, когда потерял меня. Все не должно быть так, но что есть, то есть.
Наконец, я больше не в силах это выносить.
— Может кто-нибудь пойти и поесть с ним?
Все удивленно смотрят на меня, поскольку вопрос вырывается безо всякой подводки.
— Такое чувство, будто мы сторонимся его, и мне это не нравится. Я этого не хочу. Пожалуйста, — я перевожу взгляд между их лицами. — Я еще не готова это сделать, но может кто-то пойти поговорить с ним?
Джексон выпрямляется, будто готов подняться на ноги, но бросает взгляд на Фэйт и явно передумывает. Так что я смотрю на Гранта. Кэл неплохо сблизился с ним, когда они работали вместе, чтобы отбить бункер от Волчьих Стай. Кэлу он нравится и пользуется его уважением.
Лицо Оливии полно сострадания, и она молча сжимает руку Гранта. Он кивает и встает, берет свою тарелку и воду, затем идет к Кэлу.
Я облегченно выдыхаю, когда Грант задает Кэлу вопрос и получает кивок в ответ. Грант садится на солому рядом с ним, и они начинают разговаривать.
Кэл не улыбается. Ни разу. И он до сих пор иногда бросает быстрые взгляды на меня. Но теперь он хотя бы не один.
***
К нам приходит еще парочка волонтеров, так что мы готовимся завтра отправиться в путь с самого утра.
Нам предстоит перевезти столько припасов, что требуется аж три транспортных средства — два пикапа и джип. Гейл, одна из моих подруг в Новой Гавани, будет впереди со мной, мы обе поедем на мотоциклах. А Кэл послужит охраной сзади.
Может, это мелочно и жалко, но я испытываю облегчение, что он будет так далеко от меня во время путешествия. Не то чтобы мне неприятно его присутствие в поездке, но я боюсь, что он может меня отвлечь. А этого мы не можем себе позволить.
Пока мы дожидаемся отправления, я держусь возле мотоцикла, на котором поеду. Я получила его в прошлом году, когда мы отвоевали бункер. Он принадлежал кому-то из членов Волчьей Стаи и находился в гораздо лучшем состоянии, чем один из мотоциклов Кэла, на котором я ездила раньше.
Кэл поправляет груз в кузове его пикапа. Он не сядет за руль, поскольку он будет охранять процессию сзади, но он явно взял на себя ответственность проверить, как хорошо вещи уложены в кузове его грузовика.
Я стараюсь не наблюдать за ним, но устоять сложно. Он такой знакомый. Вопреки всему он для меня ощущается как возвращение домой.
Теперь в его бороде виднеется седина, чего раньше никогда не было. Еще одно лишнее доказательство того, какими тяжелыми были для него последние шесть месяцев.
Он стоит в кузове грузовика. Наклоняется. Его сильная спина и подтянутая задница подчеркиваются этой позой.
Еще одна печальная правда, которую я вынуждена признать. Я до сих пор желаю его тело — первобытно, примитивно — как и всегда. Никто другой не вызывал во мне такой физической потребности. И противоречивая природа наших отношений явно ничего не приглушила.
Затем Фэйт подходит ко мне и спасает меня от водоворота моих мыслей.
— Ты уверена, что не хочешь поехать? — спрашиваю я у нее.
— Я бы хотела, но не могу. Один из нас должен остаться здесь и позаботиться обо всем. Я определенно могу позаботиться о себе, но Джексон — настоящий боец. Вам будет лучше с ним, — словно предсказывая мой следующий вопрос, она добавляет: — Мы можем поехать оба, если Кейт и Мигель свободны, чтобы управлять всем в наше отсутствие. Но их ребенок должен родиться буквально через пару недель, так что по идее это может случиться со дня на день. Я не хочу сейчас перекладывать на них бремя надзора за фермой, — она вздыхает, взглянув на Джексона, который разговаривает с Грантом и Оливией возле джипа. — Мне всегда ненавистно, когда он уезжает от меня, особенно в опасную поездку, но он знает, что надо быть осторожным. И мы согласились не быть эгоистичными в отношении друг друга, если другим людям нужна наша помощь. Мы не хотим так жить.
— Да. Это имеет смысл. Мне нравится. Но все равно это должно быть непросто, — я честно не могу себя контролировать. Мой взгляд скользит к Кэлу. Я знаю, как тяжело выпустить из-под контроля близкого человека, поскольку мне так надолго пришлось отказаться от любых притязаний на Кэла, и я даже не знала, жив он или мертв.
— Он до сих пор любит тебя, — голос Фэйт смягчился. — Ты же это знаешь, верно?
— Знаю.
— И похоже, он сделал много хорошего за то время, пока его не было. Видимо, он брался за разные работы, когда находил людей, которым нужна помощь. Он не принимал от них плату, как раньше.
Я с трудом сглатываю.
— Я этого не знала. Я понятия не имела, чем он занимался, — часть меня гадала, вдруг он просто засел где-то и несчастно сводил концы с концами, не делая ничего, только оставаясь в живых.
— Судя по всему, он много помогал Маку.
— Что? Мак ничего не говорил!
— Кэл попросил его молчать, а Мак всегда держит слово.
— О.
Я понятия не имею, что обо всем этом думать. Я так привыкла слышать от Фэйт озлобленность в адрес Кэла.
Должно быть, она осознает это.
— Я до сих пор зла на него за то, что он сделал с тобой. Я понимаю его мотивы, но он сделал это неправильно. Он мог бы как-то иначе дать тебе свободу и больше вариантов. Но он… повел себя лучше, чем я от него ожидала. И не смей никому говорить, но мне вроде как его жалко. Он так сильно тебя любит, но так убежден, что не заслуживает тебя, и поэтому он саботировал свои шансы быть с тобой.
Я кривлю губы, чтобы подавить прилив эмоций.
— Я не хотела, чтобы ты чувствовала себя виноватой! — Фэйт протягивает руки и быстро обнимает меня. — Я подумала, это может помочь. Знать, что то, что ты в нем любила, никуда не делось. Что то, что ты вложила в него, не было впустую. Ты изменила его к лучшему, как и он изменил тебя.
Я киваю, и черты моего лица искажаются от попыток не заплакать, пока я не могу выдавить ни слова. Столько чувств, которые я шесть месяцев не позволяла себе признавать, резко накатывают разом. Дрожат во мне.
— Береги себя там, — Фэйт снова обнимает меня. — Я ожидаю вас всех обратно.
Прежде чем я успеваю заставить свое горло работать, она уже уходит попрощаться с Джексоном.
Гейл с улыбкой подходит ко мне.
— Готова сделать это?
— Готова.
Я бросаю беглый взгляд в сторону Кэла и неожиданно встречаюсь с его глазами.
Его взгляд удерживает меня, пленяет на несколько долгих секунд, после чего я наконец-то отворачиваюсь.
***
День выходит длинным, тяжелым, выматывающим нервы, но мы преодолеваем его почти без проблем, не считая каких-то неполадок с двигателем пикапа Мака, которые Кэл и Джексон смогли устранить.
Когда начинает темнеть, мы находим уединенную полянку, чтобы разбить лагерь на ночь. Мы в абсолютной глуши на восточной окраине Кентукки, и нам уже несколько часов не встречалось ни единой живой души.
Чем восточнее мы заходим, тем меньше людей находим. Так всегда было с самого Падения. Побережье до недавнего времени было необитаемым, и большая часть групп мигрирует к центру страны, где намного больше людей, ресурсов и инфракструктуры. Даже два года назад в этих регионах было больше людей. Теперь большинство из них исчезло.
Город, которому мы помогаем, тоже мигрировал бы, но жители слишком старые и больные, чтобы выдержать дорогу. Долгое время лишь сильным разрешалось выжить, но теперь все уже не обязано быть так.
Мы не должны позволять, чтобы это стало нашим финальным ответом.
Я устала, но чувствую неугомонность, поэтому вызываюсь взять одну из первых смен по охране периметра. Мои эмоции все еще бунтуют после разговора с Фэйт утром. Я сегодня почти не видела Кэла, но я знала, что он здесь. Не так уж далеко от меня.
Я не знаю, что с ним делать. Простить его? Избегать его? Попросить его снова исчезнуть? Ни один из этих ответов не кажется легким или правильным.
Лучше всего было бы перестать любить его, но этого попросту не случится.
В полночь я заканчиваю свою смену и иду обратно к угасающему костру. Весенняя ночь немного прохладная, но не настолько, чтобы поддерживать огонь до рассвета.
Большинство людей нашло места для сна. Мне тоже стоит так сделать. Утро настанет быстрее, чем мне кажется, и мне нужно отдохнуть. Я не вижу Кэла среди спящих, и его не было в охране. Понятия не имею, где он сейчас.
И это не должно иметь значения.
Я решаю, что надо сначала пописать, так что беру пистолет и выхожу за периметр, чтобы найти какое-нибудь дерево неподалеку и использовать в качестве прикрытия. Я уже возвращаюсь, когда внезапно оказываюсь лицом к лицу с Кэлом.
— Я просто ходила писать, — говорю я, объясняя, почему хожу одна в темноте. Я не сомневаюсь, что он заметил мой уход и пошел следом, чтобы убедиться в моей безопасности.
Он кивает. Его глаза поглощают мое лицо беглым взглядом, затем он опускает их.
Я обхватываю себя руками и пытаюсь придумать, что сказать.
Кэл кажется странным. Напряженным. Он не может удерживать взгляд на одной точке, а руки крепко сжаты в кулаки.
Внезапно я осознаю, что он очень мелко дрожит.
— Кэл?
Его глаза взлетают к моему лицу. Он делает пару прерывистых вдохов.
Я осознаю, что он боится. Нервничает. В такой манере, которой я никогда не подмечала за ним прежде. Он боится быть в моем присутствии. Говорить со мной. Теперь, когда момент настал.
— Все хорошо, — я слишком эмоциональная, и мне не хочется быть такой. — То есть, не хорошо, но я тебя не ненавижу. Мы можем… Наверное, мы можем общаться. Мы не обязаны полностью избегать друг друга. Так всем будет неловко.
— Ты меня не ненавидишь? — ворчливо спрашивает он.
— Нет. Никогда не ненавидела. Долгое время я очень злилась на тебя. И иногда до сих пор злюсь. Но я никогда тебя не ненавидела. Я… — я прочищаю горло. — Я понимала, почему ты уехал. Это было неправильно, но я понимала, почему.
— Это не потому, что я тебя не люблю. Надеюсь, ты это знала.
— Знала. Но ты все равно не должен был этого делать.
Обычно я могу его прочесть, понять, что именно он чувствует, но сейчас мне этого не удается. Он наблюдает за мной с изнывающим, почти недоуменным выражением.
— Я думал, так будет лучше. Для тебя.
— Я знаю, что ты так думал. Но ты не имел права принимать это решение в одиночку.
Если он поспорит со мной сейчас, если он настоит, что был прав, когда причинил мне боль так безжалостно, то может, я наконец-то сумею отпустить. Отпустить его. Это будет доказательством, что он никогда не передумает насчет того, что для меня так важно.
Но он не спорит. Он резко отводит голову в сторону и бормочет.
— Да. Теперь я это понимаю. Прости.
Я этого не ожидала. Ни разу за все те разы, что прокручивала в голове подобный разговор. Я застываю на месте, и его грубое привлекательное лицо расплывается перед моими глазами.
Минуту мы стоим молча. Затем Кэл откашливается.
— Ты хорошо справлялась. Сама, имею в виду. Мак рассказывал мне, как у тебя дела.
Во мне что-то вспыхивает.
— И тебе никогда не приходило в голову, что я тоже хочу, чтобы кто-то сказал мне, как у
Он моргает.
— Ээ, нет. Ни разу не приходило. Думал, что если я буду поблизости, маячить в твоем круге общения, то тебе будет хуже. Поэтому я держался на расстоянии.
— Я знаю, почему ты так делал, но это тоже было неправильно. Ты правда думал, будто мне без разницы, в порядке ты или нет? — мне ненавистно, что на последних словах мой голос срывается.
Он слегка дергается, будто ему приходится остановить себя, чтобы не потянуться ко мне.
— Думал, ты меня ненавидишь.
— Это не так работает.
— Наверное, но я думал, что ты точно двинешься дальше. Найдешь другого мужчину и будешь счастлива. Ты такая молодая, сильная, великолепная, милая и сексуальная, что любой захотел бы тебя. Но Мак сказал, что ты ни разу этого не делала, — он снова качает головой с тем тоскливым, недоуменным выражением. — Ты не хотела найти себе нового мужчину?
У меня отвисает челюсть.
— Нет. Не хотела.
— Почему нет?
Он реально не знает. Не имеет ни малейшего понятия. И это поражает и разъяряет меня до такой степени, что слова просто слетают с языка.
— Потому что я влюблена в тебя, тупой ты засранец. Я до сих пор тебя люблю.
Я никогда не собиралась сообщать так много, и я вижу шок, омывший лицо Кэла.
Мне уже нечего говорить или делать, так что я разворачиваюсь на пятках и ухожу от него.
Он не идет следом и не пытается вновь заговорить со мной.
Глава 13
Следующим утром мы рано трогаемся в путь. Если все пройдет хорошо, то в середине дня прибудем в город.
Я не чувствую себя так странно или тревожно из-за разговора с Кэлом, как мне думалось. Я даже не чувствую себя виноватой из-за того, что он знает о моих чувствах к нему. Это факт жизни. Моего существования. Такой же факт, как то, что он любит меня.
Так что в целом я чувствую себя чуть лучше, чем вчера. Ничего не решено, но мы как будто сделали первый шаг.
Это лучше, чем ничего.
Мне даже удается кивнуть, когда я утром вижу его на другой стороне лагеря. Слегка улыбнуться ему. Он не подходит и не заговаривает со мной, но его лицо смягчается в очевидной манере. От этого мое сердце сжимается.
Первые несколько часов проходят в такой же лишенной событий тягомотине, что и вчерашний день, но я по какой-то причине на нервах. Наверно, это эмоции, связанные с Кэлом, но такое чувство, будто мои нервные окончания пылают, как это бывает, когда назревает кризис.
Может, мое тело запуталось и убеждено, что этот сдвиг в отношениях является чрезвычайной ситуации.
Как бы там ни было, я еще настороженнее, чем обычно, пока мы с Гейл ведем караван по скалистой горной тропе в Западной Вирджинии. Это более неровная местность, чем наш регион Кентукки. Более угрюмая. Более устрашающая с каменистыми уступами и глубокими темными впадинами. Мы передвигаемся медленнее, чем вчера.
В таком ландшафте могут притаиться монстры.
Мы с Гейл уезжаем чуть вперед, когда тропа описывает глубокую петлю, а затем сужается между двумя высокими выступами скалы. Мы обе резко останавливаемся, когда поворачиваем и обнаруживаем, что дорога преграждена огромным упавшим деревом.
Первое, что я замечаю — дерево не вырвано из земли с корнями. Его срубили.
А значит, это ловушка.
Я выстреливаю из пистолета в небо, чтобы предупредить остальную группу позади нас, и мы с Гейл выполняем резкие U-образные развороты, чтобы вернуться охранять остальных и припасы. Но из ниоткуда раздается выстрел, пробивший переднюю шину Гейл. Она успевает спрыгнуть прямо перед тем, как ее мотоцикл заносит в сторону.
Ее байк вскользь задевает мой, катясь по земле и выбивая меня из равновесия. Поскольку я это предвижу, я тоже соскакиваю с мотоцикла прежде, чем он падает, но плохо приземляюсь на свою слабую лодыжку — ту самую, которую я повредила, когда чуть не замерзла насмерть. Она подворачивается, и я чуть не падаю.
Внезапная боль так обжигает, что первые несколько секунд я даже не осмысливаю ее. Я бегу за Гейл. Она несется обратно к нашему каравану и стреляет в направлении стрелков, которые заняли высокие позиции на защищенном утесе над нами.
На моем пятом шаге случается сразу две вещи. Мучительная боль в лодыжке наконец-то накрывает меня будто приливной волной, и я вижу, как Гейл подстреливают.
Пуля попадает ей в грудь или в плечо (слишком много всего происходит, чтобы я могла оценить точное место ранения), и она падает передо мной.
Потом не остается ничего, кроме боли. Паники. И еще чего-то темного и отчаянного. Сродни абсолютному одиночеству.
Моя больная лодыжка подкашивается, и я тоже падаю, едва сумев пригнуться за несколькими упавшими камнями, которые могут предоставить мне минимальное укрытие.
Они до сих пор стреляют по мне. Пули рикошетят от камней, за которыми я прячусь. То, что они в меня не попадают, кажется чудом.
Но я в ловушке. Я никогда не выберусь из этого маленького укрытия живой. Я даже не могу достаточно приподняться, чтобы безопасно выстрелить в ответ. Гейл, возможно, мертва, а я никогда не сумею вернуться к остальным своим друзьям. К Кэлу.
Я их потеряла. Навеки. Я знаю это с сокрушительной уверенностью.
Для меня все кончено.
Стрельбы становится больше. Остальные члены моей группы, должно быть, образовали защитный фронт против стрелков.
Я даже не знаю, кто эти нападающие. Они могут оказаться кем угодно. Незнакомцами, которые хотят то, что есть у нас, и готовы убивать ради этого.
Мой разум погрузился в болезненную дымку. Если бы можно было что-то сделать, я бы сделала. Думаю, я до сих пор способна передвигаться, хотя никак не смогу перенести вес на лодыжку. Однако я едва могу поднять голову так, чтобы не превратиться в мишень для стрелков, так что остается лишь затаиться и ждать.
Я начинаю слышать голоса. Торопливые крики. Мне требуется около минуты, чтобы узнать в них своих друзей. Моих людей. Я слышу, как Грант выкрикивает приказы остальным. Он всегда берет на себя руководство в кризисных ситуациях. Затем я слышу, как Джексон кричит о том, чтобы прикрыть ее, вытащить ее, и каким-то образом я понимаю, что он говорит про Гейл.
Может, она не мертва. Может, она сумела вернуться к остальным.
Надеюсь, что так. Конечно, остальные тоже могут не выбраться, но с ними у Гейл хотя бы будет шанс.
Хотя бы она не в ловушке, травмированная и одинокая, как я.
Затем раздается еще один голос. Такой знакомый. Хрипло кричащий. Так громко, что он эхом отражается от отвесных скал.
— Где, бл*дь, Рэйчел? Где Рэйчел?
— Она бежала сразу за мной, — это Гейл. Живая, но говорящая слабым голосом.
— Мы вытащим ее сразу же, как только сможем, — снова Грант, всегда пытающийся надзирать за операцией. — Питер, сдвинься влево вон туда. Кэл, подожди! Кэл, нет! Ты не можешь просто…
Я вижу все происходящее как тусклый, расплывающийся фильм, и я знаю, что именно сейчас происходит. Вопреки здравому смыслу, стратегии и безопасности Кэл идет за мной.
Его убьют. Ужасающий, но неизбежный исход. Я пытаюсь приподняться в тщетной попытке остановить его, но тут пуля свистит прямо над моей головой.
Так что я снова распластываюсь и повторяю отчаянные мысленные молитвы, обращаясь к любому, кто может услышать.
Стрельба возле меня снова возобновляется. Это из-за Кэла. Я точно знаю. Затем он внезапно оказывается почти на мне, ныряя в укрытие за те же камни, которые я использую для защиты. Он, наверное, даже не знает, что я здесь. Он просто пытается укрыться, как это сделала я.
— О бл*дь! — он здесь. Каким-то образом он здесь. Большой, тяжело дышащий и спешащий. — Бл*дь, малышка. Я тебе навредил? Ты пострадала? — он старается держаться пониже, но в то же время ощупывает меня везде, явно ища травмы.
— Я в порядке. Только лодыжку подвернула. Очень сильно.
Он издает беспомощный гортанный звук, затем стискивает меня в свирепом объятии, пока мы оба до сих пор растянулись за камнями.
Я обнимаю его несколько секунд, но мое облегчение из-за его присутствия длится недолго.
— Ты чем думал, черт возьми? Пришел за мной сюда. Тебя могли убить! — я отстраняюсь достаточно, чтобы видеть его лицо, и замечаю кровь на его левой щеке. Издав сдавленный звук, я ощупываю его волосы и нахожу источник кровотечения. Пуля, должно быть, задела его вскользь. — Ох, бл*дь, Кэл! Тебе чуть башку не снесли! Чем ты вообще думал?
Его ладони обхватывают мое лицо. Вовсе не нежно.
— Я уже говорил тебе раньше. Если тебя ранят, то лишь потому, что со мной уже разделались. Если ты умрешь, я уже мертв. Это никогда не изменится.
Я на мгновение расклеиваюсь, и он снова крепче стискивает меня в объятиях. Мы вместе лежим за камнями, и вокруг столько стрельбы. Крики. Я понятия не имею, что вообще происходит.
Только то, что Кэл здесь. Здесь, со мной.
— Нам надо выбираться отсюда, малышка, — говорит Кэл через пару минут. — Будь они умными, они бы удерживали высокие позиции, но похоже, они двигаются в эту сторону. Мы будем легкими мишенями. Нам лучше бежать.
— Я не могу бежать. Прости. Моя лодыжка слишком повреждена. Но ты иди. Может, выберешься. Я могу попробовать хотя бы прикрыть тебя, — я начинаю опять приподниматься в сидячее положение, но Кэл меня останавливает.
— Ни за что. Бл*дь, да я скорее лягу и помру, чем оставлю тебя здесь одну. Я понесу тебя.
— Нет! Ты не сможешь…
Я не заканчиваю свое мучительное возражение, потому что Кэл уже действует. Встает на колени. Затем на ноги. Наклоняется, чтобы взять меня на руки.
Затем он делает это. Он реально делает это. Он выбегает под пули без оружия и защиты. Он несет меня обратно к остальным.
Стрелки определенно изменили положение. Иначе у нас не было бы ни единого шанса. Должно быть, они теперь сосредоточились на караване. Но как только мы минуем поворот, и остальные оказываются в поле зрения, мы тоже становимся мишенью.
Кэл бежит со всех ног. Движется со мной в бешеном темпе. Наверное, это единственная причина, почему его еще не подстрелили вместе со мной.
Я действительно вижу один из пикапов перед нами. Кэл пытается укрыться за ним. Он почти добегает. Мы так близко.
Затем мир мгновенно переворачивается вверх тормашками. И я падаю. Падаю. Я вижу, как земля приближается будто в замедленной съемке.
Затем я вижу, как я врезаюсь в нее.
Последнее, что я осознаю — это то, что даже сейчас тело Кэла приземляется на меня сверху.
Даже в падении он старается защитить меня.
***
После этого пустота. Сколько она длится, понятия не имею. Я ничего не осознаю, пока не начинаю видеть странную черноту. С огоньками, пляшущими на темном фоне.
Я какое-то время наблюдаю за огоньками. Они завораживают. Но в итоге уходят даже они. Потом остается лишь умиротворенная темнота, и я также осознаю нечто еще. Такое приятное. И странно знакомое.
Мне требуется долгое время, чтобы опознать, что я чувствую. Это мягкое, нежное и медленно. Как ладонь, гладящая мою голову, мои волосы. Мне это так нравится.
Потом появляется что-то еще. Запах. Теплый, землистый и такой знакомый. Он всюду вокруг меня. Сливается с лаской. Я люблю это. Нуждаюсь в этом.
Это ощущается как нечто мое.
Какое-то время я отдыхаю в этом.
Затем раздается голос. Низкое, ворчливое бормотание.
— Рэйчел, малышка. Вернись ко мне. Пора тебе вернуться ко мне. Ты нужна мне, малышка. Открой глаза.
Он такой мягкий. Но в то же время невероятно расстроенный. Эмоции делают его низкий голос таким сиплым. Я не могу вынести, когда он так несчастен.
Так что я пытаюсь. Я наконец-то осознаю, что у меня есть веки, и работаю над тем, чтобы разлепить их.
Это тяжело. Они не хотят подчиняться. Я должна их контролировать, но не контролирую.
— Ты приходишь в себя, малышка? — голос теперь звучит иначе. — Ты справишься. Продолжай пытаться. Вернись ко мне.
Конечно, я делаю, как он говорит. Похоже, он нуждается во мне. Так что я снова борюсь со своими веками. Они все равно не хотят работать, и это страшно.
— Кэл!
— Я тут, малышка. Я рядом. Ты можешь это сделать. Открой глаза и посмотри на меня.
На сей раз мне это удается. Свет, с которым я сталкиваюсь, ослепляющий и режущий. Я скулю и моргаю несколько раз. Затем умудряюсь посмотреть прищуренными глазами и увидеть лицо Кэла, смотрящего на меня.
— Привет.
Он издает краткий, сдавленный звук.
— Привет, малышка.
Я шевелю своим телом, потому что теперь осознаю больше. Например, тот факт, что все части моего тела болят.
— Что происходит? Я в порядке?
— Ты ударилась головой о камень, когда мы упали. Тебе потребовалось много времени, чтобы очнуться, — его голос звучит кротко, но я узнаю боль в его глазах. Он боялся за меня.
— О. Думаю, я в порядке. Все как бы расплывается, и у меня болит голова.
Он наклонился ближе ко мне и напряженно всматривается в мои глаза.
Это нервирует. Я снова моргаю и спрашиваю:
— Ты собираешься меня поцеловать?
Он фыркает с сухим весельем.
— Не сейчас. Просто проверяю твои глаза. Практически уверен, что у тебя сотрясение.
— О. Надеюсь, не слишком сильное. Но моя лодыжка адски болит. И почему такое чувство, что весь мир трясется? Мы попали в землетрясение?
— Мы до сих пор едем, — Кэл почти улыбается, поглаживая мою щеку кончиками пальцев.
Я внезапно осознаю, что моя голова лежит на его коленях. Мы на заднем сиденье автомобиля. Должно быть, это джип, один из тех крупных внедорожников, потому что у пикапов нет такого заднего сиденья.
— О. Где мы?
— До города остался примерно час.
Я ахаю, вспомнив, что случилось перед тем, как я потеряла сознание. Я пытаюсь сесть, но Кэл мне не дает, и это хорошо, потому что мир вокруг начинает кружиться.
— Что там случилось? Как мы вообще выжили?
— Благодаря удаче. Или Богу. Или еще чему. У нападавших кончилось терпение, и они двинулись на нас. Как только они оставили свои защищенные позиции, мы начали подстреливать их по очереди. Но все равно. Нам крупно повезло. Мы не должны были отделаться так легко. Даже не потеряли машины, только один из мотоциклов.
— Ты в порядке? Пострадал? — меня накрывает воспоминания того, как он споткнулся. Летел к земле. Уронил меня вместе с ним. — Я думала, тебя подстрелили!
— Нет. Но было близко. Я пытался нырнуть за грузовик, но не совсем получилось. Так ты ударилась головой, — его губы кривятся.
— Вот даже не начинай винить себя за это, — все до сих пор как в тумане, но это я точно знаю. — Ты спас мне жизнь. Без тебя я бы погибла. Ты знаешь это не хуже меня.
Он смотрит на меня, и я клянусь, что его глаза отражают его сердце.
— Ты не должен был приходить за мной. Это было глупо.
Его глаза прищуриваются.
— Нет, бл*дь, должен был. Я сделал ровно то, что и должен был сделать. Забота о тебе всегда была моим приоритетом. Моя жизнь идет на втором месте, и то с большим отрывом.
Я давлюсь эмоциями и тяну руку к его спутанной бороде.
— Тебе надо ее подстричь. Ты совсем зарос.
Он улыбается мне. Все еще накрывает мою щеку ладонью.
Я резко втягиваю вдох, вспомнив, что мы не одни в мире.
— Что насчет всех остальных? Гейл ранили. Она в порядке? Кто-то еще пострадал?
— Гейл в порядке. Рана в плече, но жить будет. Оливию подстрелили.
— О нет!
— Она тоже в порядке. Ничего серьезного.
— У Гранта истерика?
— По сути, да. Я проследил, чтобы он был в другом автомобиле. Есть еще несколько мелких травм, но мы потеряли Питера.
Мое сердце уходит в пятки от таких новостей. Я не так уж хорошо знала Питера. Он пришел в Новую Гавань уже после того, как я присоединилась к Марии. Но он мне нравился, и он был одним из нас.
Он не должен был умирать вот так.
— Проклятье. Кем вообще были нападавшие? Я их даже мельком не увидела.
Кэл слегка пожимает плечом.
— Даже не знаю. Не похожи на банду или Волчью Стаю. Просто обычные люди. Понятия не имею, кем они были. Не знаю, то ли местные, которые использовали это место как регулярную западню, то ли они знали о нашей поездке и поджидали нас. Их было около десяти человек. Мужчины, женщины, пара подростков. Если бы они оставались на позиции, то перестреляли бы нас всех.
— Может, они просто отчаялись. И толком не знали, что делают.
— Может быть, — он снова гладит меня по волосам. Так нежно. И это ощущается лучше всего на свете.
— От этого все почти становится хуже.
— Знаю, малышка. Знаю.
Я закрываю глаза, поскольку веки внезапно становятся слишком тяжелыми.
— Ничего, если я еще немного отдохну?
— Конечно. Я буду время от времени будить тебя, чтобы убедиться, что ты в порядке, но ты можешь отдыхать, сколько захочешь.
Я вздыхаю и пытаюсь расслабиться. Но начинаю беспокоиться и снова кошусь на Кэла.
— Отдыхай, малышка. Я буду рядом. Я никуда не уйду.
***
После этого остается в основном приятная бессознательность и смутные отголоски того, как Кэл будил меня и разговаривал со мной. Затем много активности, которая ощущается трясущей, мешающей и раздражающей и награждает меня раскалывающей головной болью.
Затем еще больше блаженной черноты.
Когда я в следующий раз полностью прихожу в сознание, мир перестал трястись. Мне более комфортно. Тепло. Я под одеялом. Не на коленях Кэла и не в его объятиях.
Я ахаю и резко поднимаю голову.
— Кэл!
— Я тут, — голос раздается прямо возле меня, а не выше, как раньше. Он говорит слегка невнятно, будто сонно. — Я рядом, малышка.
Я расслабляюсь и на сей раз более легко открываю глаза. Здесь есть немного света, но он не слепит как раньше.
— Что… происходит?
— Мы добрались до города. Это комната в чьем-то доме.
Я осматриваюсь по сторонам, и мое зрение впервые по-настоящему проясняется. Эта простая, лишенная декора комната, но тут есть односпальная кровать, чистое постельное белье и стул, на котором должен сидеть Кэл.
Он на нем толком не сидит. Он едва примостился на краю и наклоняется на кровать.
— Ты спал? — я хмурюсь, пытаясь понять, почему он в таком положении.
— Нет, конечно. Просто отдыхал. День был долгим.
Я хихикаю. Толком не знаю, почему.
— Думаю, я чувствую себя получше. Голова до сих пор раскалывается, а лодыжка болит так, будто хочет меня убить, но все уже не ощущается таким расплывчатым.
— Хорошо, — он протягивает руку и гладит меня по щеке, как делал это ранее. — Ты напугала меня до усрачки.
Не спрашивайте меня, почему, но я опять хихикаю.
Он тоже улыбается. Склоняется в мою сторону. На мгновение я готова поклясться, что он меня поцелует.
Но он резко выпрямляется и отшатывается, нормально сев на стуле.
— Так мы реально справились? — я осматриваюсь по сторонам, чувствуя себя дезориентированной, потому что не знаю комнату и дом, в котором она находится. — Выбрались все, кроме Питера?
— Да. Гейл и Оливия хорошо себя чувствуют, а теперь, похоже, и ты тоже.
— Да. Думаю, я в порядке, — я выдыхаю и тру лицо. — Все это ощущается каким-то кошмаром.
— Неудивительно. Для меня все тоже ощущается так. Я то и дело чувствовал, что ты ускользаешь. Прямо из моих пальцев. Больше никогда не хочу такого испытывать.
Я прерывисто выдыхаю, тронутая, сбитая с толку и внезапно испуганная. Последние несколько часов как будто вернули нас с Кэлом к прошлым отношениям, но это не так.
Мы уже не такие.
Я понятия не имею, каковы теперь наши отношения.
— Все хорошо, — говорит Кэл. Мягко и хрипло. — Я ничего не ожидаю.
— Что?
— Я знаю, что между нами не все хорошо. Мы не… мы больше не вместе. И я знаю, что один кризис это не исправит.
— Да, — мое прежнее облечение будто тяжелеет, подавляется оседающим бременем, когда меня настигает реальность нашей с Кэлом ситуации.
— Но я хочу сказать одно, если ты мне позволишь.
Я моргаю. Киваю. Понятия не имею, чего ожидать.
Кэл прочищает горло и на мгновение опускает глаза, затем снова смотрит на меня.
— Я очень сожалею, мал… Рэйчел. Не уверен, хочешь ли ты, чтобы я называл тебя малышкой, и я пойму, если так. Я очень сожалею обо всем. О том, что не поверил тебе. Не поверил, когда ты говорила мне раз за разом, что любишь меня. Не принял, что вселенная дает мне подарок, которого я никогда не заслуживал. Прости, что я тебя оставил. Бросил. Разбил твое милое сердечко. Прости за все. Я очень сожалею, Рэйчел. И даже если ты больше не захочешь меня знать, я посвящу остаток своей жизни попыткам загладить то, что я сделал с тобой.
Когда он заканчивает, я почти задыхаюсь от эмоций. Все мое тело трясется от них.
— Я так застрял в чувстве вины (по многим причинам), что не мог принять все, что ты мне давала. Этот дар. Это… это благословение. Я просто не мог… не мог это впустить, — он слегка откашливается, возможно, прикрывая свои эмоции, и отводит взгляд.
— Спасибо, — выдавливаю я сквозь сдавленное горло. — Спасибо, что сказал это. Что… что заставило тебя передумать?
— Даже не знаю, — он тянется и берет мою руку, покоящуюся поверх одеяла. — Думаю, это просто медленно приходило ко мне. В последние месяцы. Разлука с тобой, такая сильная тоска по тебе заставили меня увидеть все более ясно. И наконец я остался с этим ужасным, болезненным осознанием. Что у меня в руках было все, что я только мог желать… и я просто выбросил это.
— Я тоже так думаю. То, что мы имели, было очень особенным, а твой поступок был неправильным. Причинение мне такой боли не могло быть правильным.
— Я знаю, что это было неправильно. Я
— Но я думаю… — эта часть такая сложная, что я не уверена, сумею ли это сказать. Возможно, я бы никогда не призналась в этом, если бы искреннее признание Кэла не вызвало такой натиск эмоций.
— Думаешь что, малышка? — он сжимает мою ладонь. До сих пор держит ее.
— Думаю, во многом это пошло мне на пользу, — я отвожу взгляд, потому что это почему-то постыдно. Позорнее тех моментов, когда я умоляла его о сексе. — Разлука с тобой. Не то, как ты ушел, но побыть одной пошло мне на пользу. Я… я теперь другая. Более… более самостоятельная личность. И я надеюсь, что в конечном счете я бы и без твоего ухода пришла к этому, но… я просто не знаю, — я делаю несколько прерывистых вдохов и осмеливаюсь встретиться с ним взглядом. — Не знаю, есть ли в этом смысл.
— Есть. Я это тоже вижу. И именно это наконец-то… наконец-то добило меня. Потому что теперь ты такая сильная, независимая, уверенная в себе и самодостаточная. Но все равно такая же щедрая, милая и мягкосердечная. Ты совмещаешь в себе все. Никто в мире не может говорить, что ты не самостоятельная личность, которая не может принимать свои решения. Но ты не нашла себе другого мужчину. Мужчину получше. Ты до сих пор… — он почти задыхается в конце этого предложения.
Так что я договариваю за него.
— Я до сих пор люблю тебя.
Он кивает, и его черты на мгновение искажаются, будто он пытается контролировать чувства, которые попросту слишком сильны.
— Я правда люблю тебя, Кэл. Насколько я могу сказать, я всегда буду тебя любить. Но это не означает, что это просто. Это не означает, что мы можем вернуться к тому, как все было раньше. Я просто не знаю…
— Я это понимаю, малышка. Я знаю, что мы не можем вернуться в прошлое. И знания, что ты меня любишь, для меня достаточно. Я все равно продолжу пытаться быть мужчиной, которого ты всегда видела во мне. Ты не обязана прощать меня за то, что я сделал. И если когда мы вернемся, ты захочешь, чтобы я уехал и больше никогда не показывался, я так и сделаю. Если ты хочешь, чтобы я остался и был в твоей жизни, но больше никогда тебя не трахал, то я и так могу сделать. Я сделаю все, что тебе от меня нужно. Скажи только слово.
Мне требуется минутка, чтобы взять себя в руки достаточно и ответить словами. Все мое тело трясется от беззвучных рыданий.
— Я не хочу ни того, ни другого, Кэл. И я думаю, что могу тебя простить. Может, уже простила. Но не знаю…
— Что?
— Смогу ли доверять, что ты больше не причинишь мне боли, — возможно, это самое сложное, в чем я когда-либо признавалась и произносила вслух.
Кэл до сих пор держит меня за руку. Он не отстранился, как делал это раньше. Он с минуту сидит молча, дышит прерывисто. Этот разговор явно влияет на него не меньше, чем на меня.
Затем он говорит тем мягким, будничным тоном, которым раньше постоянно говорил.
— Я думал об этом. И у меня есть идея, если ты хочешь ее услышать.
— Хочу. Что за идея?
— Может, мы могли бы… как бы начать с начала.
— Что?
— Начать с начала. Вернуться к истокам.
Я хмурюсь.
— Но сначала ты мне казался гадким и страшным. Нам реально надо возвращаться к этому?
Он усмехается. Он повернул мою руку в своих и гладит мою ладонь.
— Не к нашему началу. Скорее, к началу отношений в принципе. Мы можем не спешить. Проводить больше времени вместе. Ничего обязующего. Как будто мы только начинаем встречаться. Никакого давления, ожиданий или еще чего. Просто посмотрим, что получится.
Я почти задерживаю дыхание, слушая его.
— Ты… ты правда хочешь это сделать?
— Конечно. Именно этого я хочу. Ты можешь не спешить и разобраться, чего хочешь. А я могу обращаться с тобой особенно, как ты всегда заслуживала, но не имела возможности это получить, — он снова отводит взгляд, будто смущается. — Дай мне возможность как бы…
— Как бы что?
— Ухаживать за тобой, — он бросает на меня быстрый сухой взгляд.
У меня вырывается беспомощное хихиканье.
— Ухаживать за мной?
— Конечно. Почему нет? — он пару раз откашливается, но его глаза искренни и нежны, пока он снова удерживает мой взгляд. — Это и есть моя идея. Что думаешь? Стоит нам вернуться к началу и попробовать не спешить? Посмотреть, что случится? Хочешь, чтобы я за тобой ухаживал?
Я наполовину смеюсь, наполовину рыдаю и тянусь к нему обеими руками. Он подвигается на край кровати и обнимает меня. Позволяет мне трястись и льнуть к нему, пока мне не удается ответить.
— Да, хочу. Я хочу, чтобы ты за мной ухаживал.
Глава 14
Через несколько дней мы возвращаемся на ферму Новая Гавань, а через две недели мы с Кэлом идем на первое свидание.
Так мы решили это назвать. Другого слова для этого нет.
За несколько дней до этого он ловит меня после завтрака и спрашивает, свободна ли я вечером пятницы. Удивившись и странно смутившись, я говорю, что у меня нет никаких планов. Он спрашивает, может ли он сводить меня на свидание, и я говорю да. Он тепло и мягко улыбается.
Остаток недели я вся трепещу. Не тошнотворно и неспокойно, как у меня обычно проявляется тревога. А просто трепещу. Частично обрадованная, частично нервничающая, частично тронутая.
Я понятия не имею, каковы его планы на свидание, но похоже, он относится к этому серьезно, так что я одалживаю у одной из девушек сарафан. Он старый и немного выцветший, но все равно имеет приятный приглушенно-розовый цвет, простой верх, широкие лямки и длинную струящуюся юбку. Я мою волосы после обеда, чтобы они хорошо выглядели и были чистыми, и оставляю их распущенными, не заплетая. Я надеваю подвеску, которую Кэл подарил мне в прошлом году на день рождения — я сохранила ее, но не носила с тех пор, как он от меня ушел. После Падения я не наряжалась и едва узнаю себя, взглянув в зеркало.
Я выгляжу симпатично. Женственно. Как могла бы выглядеть любая молодая женщина в старом мире, когда наряжалась для человека, который ей нравится.
Все во мне трепещет еще сильнее, пока я тереблю волосы и лямки платья. Наконец, Фэйт заглядывает в комнату и говорит, что Кэл ждет на крыльце.
Так что я стараюсь унять трепет и иду на встречу с ним как нормальный взрослый человек.
Он стоит на нижних ступенях крыльца. Должно быть, он постирал свои джинсы, потому что они не покрыты грязью, как обычно, и я никогда не видела рубашку, которая сейчас на нем. Она не новая, но, должно быть, новая для него. Рубашка на пуговицах, в голубую клеточку, и он не заправил ее в джинсы. Он явно позаботился о внешнем виде. Даже его волосы и борода выглядят чистыми.
Несколько людей отдыхает на крыльце после ужина, и такое чувство, будто они тайком улыбаются, наблюдая, как я спускаюсь по ступеням к Кэлу. Я до сих пор прихрамываю на больную лодыжку, но мне уже гораздо лучше.
— Привет, — я снова чувствую себя абсурдно смущенной.
— Привет. Ты выглядишь очень красиво.
— Спасибо, — я не знаю, что еще сказать, и я бы предпочла обойтись без зрителей, так что спрашиваю: — Мы поедем на машине или пойдем пешком?
— Нам надо поехать на машине, но тут недалеко.
— Хорошо.
Жители Новой Гавани никогда не используют транспортные средства для личного развлечения, потому что бензин настолько ценен, но Кэл всегда сам ищет топливо для своего грузовика и поэтому может делать с ним все, что пожелает.
Мы пересекаем двор, проходим мимо хозяйственных построек, и я расслабляюсь, когда мы уже не в центре внимания любопытных наблюдателей.
— Ты все еще согласна на это? — спрашивает он, когда мы подходим к его грузовику, припаркованному на краю подъездной дорожки.
— Да. Все хорошо. Это ощущается как будто… новым. Но я согласна.
— Хорошо, — он улыбается, открывая передо мной пассажирскую дверцу.
— Ты реально выкладываешься на полную, да? — мое поддразнивание слетает с языка прежде, чем я вижу, что лежит на сиденье. Букет красивых желтых полевых цветов (в этом году впервые после Падения все так обильно цветет) и корзинка с изумительной клубникой. Я издаю писк.
Он усмехается.
— Я определенно не собираюсь халтурить. Я получил второй шанс с тобой и я собираюсь выложиться на максимум. Не то чтобы это означает давление на тебя. Но можешь готовиться. Я вложу в это все, что у меня есть. Чтобы вернуть тебя.
Ну и засудите меня. Я слегка таю.
Он везет меня в соседний город, находящийся примерно в двадцати минутах езды. Как и любой другой город, выживавший так долго, он укреплен и охраняется, но они уже пару лет знают меня и Кэла, так что впускают с дружелюбным приветствием.
Похоже, что за стенами происходит вечеринка.
— Они начали играть музыку по выходным, — объясняет Кл. — Видимо, у них достаточно музыкантов, сохранивших свои инструменты, так что они собираются и играют. Люди танцуют, проводят время вместе, развлекаются. Они много обсуждали и решили стараться больше наслаждаться жизнью, и это один из способов. Подумал, тебе может это понравиться.
Я прикрываю рот ладошкой, когда Кэл паркуется и подходит, чтобы помочь мне выйти. Звуки веселья напоминают эхо прошлого, когда мир был прежним, и когда для людей было нормально собраться… просто чтобы повеселиться.
Прошло так много времени с тех пор, как жизнь была такой.
Я ослепительно улыбаюсь, пока мы с Кэлом идем к городской площади. Там группа играет кантри-музыку — старые песни, которые я до сих пор помню. Два гитариста, барабанщик и скрипач. Многие люди танцуют, остальные сидят, разговаривают и смеются.
Это один из лучших вечеров на моей памяти. Мы подходим поздороваться со знакомыми людьми. Все рады видеть нас и еще сильнее радуются, понимая, что мы вместе. Мы какое-то время болтаем. Кэл приносит мне еду. Вкусная жареная свинина на шампуре и жареная картошка. Когда мы поели, он танцует со мной.
Я толком не умею танцевать. Я никогда не училась этому, да и возможности не было. Но Кэл, похоже, знает основы и показывает мне достаточно, чтобы мы двигались по танцполу без запинок.
Я это обожаю. Очень сильно. Несмотря на ноющую лодыжку, которая часто требует отдыха. Мне нравится находиться в объятиях Кэла. Нравится теплая улыбка в его глазах. Знакомые мелодии музыки. То, как мое тело хочет двигаться в ритме. Двигаться с ним. Через какое-то время я так ошеломлена, что начинаю хихикать и не могу остановиться.
Через несколько часов я все еще слишком много хихикаю, когда музыканты собирают инструменты, и пора уходить.
Уже стемнело, но Кэл не кажется слишком обеспокоенным, так что и я не волнуюсь. Мы близко к Новой Гавани, и эти окрестности безопасны, так что существует лишь очень малый шанс, что мы наткнемся на проблемы.
Я до сих пор не прекратила хихикать, когда мы добираемся до фермы, и Кэл паркует грузовик.
— Где ты достал клубнику? — спрашиваю я. Я еще не готова завершить вечер, так что беру большую ягоду и кусаю.
Сладость резко взрывается на языке. Я стону от удовольствия.
— Значит, вкусно? — спрашивает он.
— Угу. Лучшее, что я ела в жизни, — я еще раз кусаю, и сок течет по подбородку. — Где ты их достал?
— Там-сям.
Я щурюсь, но недовольный взгляд наверняка смягчается клубничным соком на моих губах.
Он мягко смеется.
— Дикерсоны выращивают ягоды. Помнишь их?
— Да. Конечно, — это большая семья с маленькой фермой примерно на середине пути между этим местом и нашей старой хижине. — Просто изумительно. Наверное, все начинает расти как раньше.
— Да. Похоже на то.
Я доедаю ягодку, затем выбираю еще одну и протягиваю ему.
— Это для тебя, — укоризненно говорит он.
— Что ж, если это мои ягоды, то мне дозволяется делать с ними что угодно, а я хочу разделить их с тобой, — я машу клубничкой перед его лицом. — Так что прекрати быть упрямым засранцем и ешь.
К моей радости он уступает без дальнейших споров. Он берет ягодку, съедает половину одним укусом, жует и мычит о том, как вкусно.
Мы вместе съедаем примерно половину клубники, и я опять беспомощно хихикаю. Я доедаю последнюю ягодку, которую планирую съесть, и говорю себе, что пора взять себя в руки, быть адекватным человеком, но тут замечаю определенное выражение в глазах Кэла.
Оно теплое и мягкое (он весь вечер был таким со мной), но это еще не все. Его взгляд голодным. Собственнический. Горячий. Томящийся.
Я сглатываю и смотрю на него, мои губы до сих пор влажные от клубники и слегка приоткрытые.
— Малышка, — бормочет он, поднимая руку, чтобы провести костяшками пальцев по моей щеке, а потом легонько скользнуть большим пальцем по линии моих губ. — Я буду действовать так медленно, как ты захочешь. Обещаю. Но если ты продолжишь так на меня смотреть, я буду испытывать очень сильное искушение поцеловать тебя.
— Правда? — шепчу я, подаваясь ему навстречу.
Он тоже сдвигается, встречая меня посередине и прижимаясь губами к моим губам. Он нежно скользит по ним, затем обхватывает губами мою верхнюю губу, приятно тянет ее и снова прижимается крепче.
Удовольствие и восторг пульсируют по всему моему телу. Я слышу, как хихикаю ему в губы.
Он трясется от расслабленного веселья и отстраняется. Он больше не пытается меня целовать. Он не спрашивает, хочу ли я большего. Должно быть, он понимает, что простой поцелуй идеально подходит для сегодняшнего вечера.
— Я не смеялась над тобой, — быстро говорю я, хотя он ни капельки не кажется обеспокоенным.
— Я знаю. Ты хорошо проводила время. Этого я и хочу для тебя, так что я счастлив видеть тебя такой.
Я краснею, но не знаю, почему. Я бросаю на него быстрый взгляд.
— Я хочу, чтобы ты тоже хорошо проводил время.
— Малышка, ты шутишь? Это, возможно, лучший вечер во всей моей жизни.
***
Мы ходим на одно большое свидание в неделю, поскольку это все, что допускает наше рабочее расписание, но на неделе мы видимся все чаще и чаще. Мы вместе завтракаем. Или прогуливаемся после ужина. У меня до сих пор место в одной из общих спален, а он спит в одном из старых амбаров, но мы много видимся днем, и с каждым разом становится чуточку легче. Естественнее.
Я все еще имею дело с сомнениями и колебаниями, которые закрадываются вопреки моим лучшим усилиям. Я до сих пор остро ощущаю, как чувствовала себя в то утро, когда проснулась, а Кэла не оказалось рядом.
Но теперь он другой. Не совсем. Он всегда будет самим собой. Но то затяжное чувство вины и внутренние противоречия больше не движут им. Я чувствую разницу. Не только в нем, но и в том, как я чувствую себя с ним.
Мне не нужно следить за словами или сомневаться в каждом действии, чтобы не отпугнуть его, как раньше.
Через три недели после нашего первого свидания Кэл вечером пятницы везет меня на пикник. Должно быть, он подготовился и нашел идеальное место, потому что он привозит меня в уединенную тенистую рощу, окруженную полевыми цветами и дающую вид на весело журчащий ручей.
Все идеально и становится еще лучше, когда Кэл расстилает одеяло и показывает, что у него в корзине.
Он откуда-то достал бутылку вина. Сладкое и фруктовое Москато, и это идеально, поскольку я так и не научилась ценить более сухие вина.
Мы пьем вино, едим сэндвичи с ветчиной и помидорами и морковные палочки. В роще прохладно, я чувствую себя расслабленной, пока мы лакомимся и болтаем.
Кэл прислоняется к дереву. Когда мы закончили с едой, он тянет ко мне руку в безмолвном зовущем жесте, и я инстинктивно подвигаюсь к нему. Он обвивает меня рукой, и я прижимаюсь к его боку.
Это ощущается так безопасно. Тепло. Как дома. Именно там, где я должна быть.
У меня еще остался глоточек вина, и я потягиваю его, поскольку слишком жалко тратить его впустую.
Мы говорили о легких, повседневных вещах. Что случилось за неделю. Планы Фэйт и Джексона по расширению Новой Гавани. Сойдутся ли Мак и Анна. Но теперь мы погружаемся в густое ленивое молчание.
Я допиваю вино, ставлю бокал и тянусь к левой руке Кэла. Не знаю, почему. Просто хочется поиграть с ней. Я потираю ладонь. Массирую каждый палец. Говорю ему, что пора подстричь ногти.
Растираю запястье, затем предплечье.
— Когда твои чувства ко мне начали меняться? — внезапно спрашиваю я. Вопрос, который возникал у меня уже давно.
Кэл немного колеблется.
— Ты имеешь в виду…?
— Да. Именно это я и имею в виду. Когда ты начал воспринимать меня не как девушку Дерека, а как твою… твою партнершу? — это лучшее слово, которое я могу подобрать для описания того, кем мы были друг другу раньше.
— Толком не знаю. Я не пытаюсь что-то от тебя скрыть. Все происходило так медленно и постепенно, что я не могу определить момент. Когда Дерек был жив, он был для меня самым важным на свете. Так что я практически не думал о тебе. Не то чтобы ты была пустым местом. Я видел, какая ты храбрая, сильная и умная. Но тогда мое сердце было едва открыто, и в нем не было место ни для кого, кроме Дерека. Затем, когда он умер, минимум год я всего лишь медленно узнавал тебя и начинал питать симпатию. Ты то и дело производила на меня впечатление. Ты делала мою жизнь лучше. Ты как будто… смягчила все для меня, — он сухо усмехается, будто посмеивается над самим собой. — Никто и никогда прежде не делал этого для меня.
Я почти не дышу, пока слушаю.
— Но тогда я тебя не привлекала?
— Нет, нет, нет, — он резко качает головой. — Ну то есть, я время от времени подмечал, какая ты красивая. Или мельком видел твое тело и чувствовал… что-то. Но я всегда сразу же отталкивал это, так что меня это не особо беспокоило. Так продолжалось два года, а потом эти мысли стали постоянными. И они становились сильнее. И я не мог их оттолкнуть. Бл*дь, я чувствовал себя таким гадким типом, возбуждаясь от твоей близости. Поэтому я продолжал отталкивать тебя.
— Я знаю, — я до сих пор легонько массирую его руку и запястье. — Теперь я знаю.
— Затем моя чертова спина покрылась болячками, и ты прикасалась ко мне, нанося лосьон, и дальше все уже было кончено.
Я мягко смеюсь, тронутая и заинтригованная этими откровениями.
— Примерно в то же время все начало меняться и для меня. Может, ты это улавливал. Поэтому не мог больше подавлять эти чувства.
— Может быть. Я знаю лишь то, что это поедало меня изнутри. Хотеть тебя так сильно, но верить, что я не могу тебя получить.
На несколько минут мы погружаемся в задумчивое молчание, и я сосредотачиваюсь на его ладони и руке, пока мои ладони движутся по ним. Его загорелую кожу пересекают шрамы, как всегда резко выделяющиеся. По какой-то причине они беспокоят меня. Я хочу их разгладить. Стереть их вместе с болью, которая их сопровождала.
— Что случилось, Кэл? — я провожу кончиками пальцев по одному из самых заметных шрамов. Он поймет, о чем я говорю, и как сменилась тема.
Но я не знаю, ответит ли он мне. Раньше я постоянно спрашивала, и он отказывался говорить.
Он притихает на долгое время. Так долго, что я испытываю мрачное смирение.
Но ничего страшного. Это не тест. Между нами все развивается хорошо, и этот момент не обязан все портить.
Наконец, он издает гортанный звук и как-то неспокойно разминает спину.
— Парни и я заскочили в бар, где в задней комнате проводили азартные игры. Ты знаешь, каких парней я имею в виду.
— Да, — конечно, я их знаю. Стая засранцев, с которыми он раньше якшался. Некоторые из них несколько лет назад вторглись в наш дом и на какое-то время разнесли всю мою жизнь.
— В баре всегда было много налички, и они держали ее в сейфе в заднем помещении. Так вот, мы об этом знали и решили, что можем их ограбить. Ты же знаешь, что я делал такие вещи, верно?
— Знаю.
— Так вот, мы были кучкой идиотов. Напились, и я понятия не имею, как мы собирались проникнуть в сейф. Мы пытались надавить на владельца, чтобы тот открыл его для нас, но он отказался.
— Ты причинил ему боль? — я все еще массирую его руку, тру пальцами натянутую кожу, крепкие мышцы, жесткие волоски и уродливые белые шрамы.
— Да. Я его бил. Тогда я причинял боль многим людям, — его голос звучит слегка хрипло, как это всегда бывает, когда он испытывает настоящие чувства, но он не колеблется, рассказывая мне. Он не утаивает себя, как делал это когда-то.
— Ты убивал кого-то?
— Пару раз был близок к этому. Но нет. Этого я никогда не делал.
Я выдыхаю с облегчением — облегчением скорее за него, чем за себя. Я не хотела, чтобы ему приходилось жить с этим.
— Но я навредил множеству людей. Необязательно убивать их, чтобы причинить боль.
— Знаю, — я переплетаю наши пальцы и сжимаю его ладонь. — Так что стало с сейфом?
— Ситуация вышла из-под контроля. Парни разозлились и начали громить вещи просто так. И один из парней начал набрасываться на владельца. Говорил, что в итоге он сдастся и скажет нам. Все было плохо. Он собирался убить этого мужчину. И… я не знаю. Я не думал, что тогда у меня была совесть, но что-то меня зацепило. Это… — он качает головой и прерывисто вздыхает. — Я до сих пор помню глаза того мужчины. Не знаю, почему. Но я до сих пор вижу их. Постоянно. Как будто в том, как он смотрел на меня, я видел, насколько я поганый и сколько грехов я совершил. Такое чувство, будто я превратился в моего отца. Избиваю беспомощных людей по причине того, что я сам несчастен.
— Что ты сделал? — шепчу я. То, чем он делится со мной, ощущается важным. Тяжелым. Серьезным. И я хочу именно так отнестись к этому.
— Я пытался остановить своего приятеля. Того, что собирался его убить. Он рассердился, конечно же, так что между нами завязалась потасовка, и он в итоге толкнул меня на стеклянную витрину, где владелец держал коллекционные бейсбольные мячи.
— О нет.
— Моя рука пробила витрину, и стекло исполосовало ее.
— Кэл.
— Все не так плохо, как звучит. Я заслуживал гораздо худшего.
— Это могло убить тебя, если бы осколок рассек артерию или типа того.
— Да. У меня довольно сильно шла кровь, но к тому времени уже приехали копы. Должно быть, кто-то вызвал их. А парни, которые якобы были моими приятелями, все скрылись. Сбежали и бросили меня.
— О нет. И так ты оказался в тюрьме?
— Да. Мне дали восемь лет, но выпустили через пять. Затем я вернулся домой. Тогда моя мама еще была жива, и мне некуда было идти. А вскоре после этого мама Дерека наконец-то рассказала мне о нем, — он вздыхает и опускает голову, потираясь щекой о мои волосы. — Я уже хотел исправиться. Просто по какой-то причине не мог забыть ту ночь. Затем, узнав о Дереке, я как будто обрел почву под ногами. Когда моя мама умерла и оставила мне немного денег, я сумел купить тот домик на горе. Я все равно был одиночкой. Никогда не был хорошим мужчиной. Но я старался быть лучше. Выполнял кое-какую работу со строительной командой, а позднее получил работу в автомастерской. Я не был счастлив, но хотя бы я находился поближе к Дереку, и в итоге его мама позволила мне изредка видеться с ним.
— Мне хотелось бы, чтобы ты был счастливее.
— Не думаю, что я когда-то был по-настоящему счастлив. Пока не появилась ты.
Я издаю легкий жалобный звук и подношу его руку к своим губам. Мягко целую в ладонь, ибо это единственное, как я могу сейчас выразить свои чувства.
Он не убирает свою ладонь сразу же, как сделал это, когда я впервые поцеловала его ладонь давным-давно. Я осмеливаюсь поднять взгляд к его лицу и ошеломлена неприкрытой нежностью его выражения.
Наверное, он еще никогда не был таким уязвимым со мной, но он не пытается отстраниться.
Мы на какое-то время погружаемся в молчание, затем пытаемся развеять атмосферу разговором о других вещах. Солнце все ниже опускается по небу, заливая оранжевым светом луга и воду в ручье. Нам нужно будет уйти до того, как стемнеет. Одно дело — проехать небольшое расстояние на машине, но сегодня мы пришли сюда пешком. Мы определенно не пойдем три с лишним километра в темноте.
Но у нас до сих пор есть время. Я еще не готова уходить.
Все еще переполненная глубокими эмоциями и привязанностью, я слегка поворачиваюсь под рукой Кэла, которой он по-прежнему обнимает меня, и вытягиваюсь, чтобы легонько поцеловать его в губы. Волоски его бороды щекочут мою кожу, но мне всегда нравилось, как это ощущается.
— За что это? — спрашивает он.
— Спасибо. Что рассказал мне. Я знаю, это было нелегко.
— Я давно должен был рассказать тебе. Неправильно скрывать, как это делал я. Думаю, от этого все… раздулось больше, чем есть на самом деле.
— Может быть. Но я все равно знаю, что тебе непросто было это отпустить, так что спасибо, что сделал это.
— Я бы сделал для тебя и не такое, малышка, — в его глазах проступает то горячее выражение, которое всегда меня заводит.
Я не могу придумать ни единой причины не делать этого, так что приподнимаюсь и снова целую его. На сей раз он целует меня в ответ.
Его ладонь скользит вверх, обхватывает мой затылок и удерживает меня на месте, пока он углубляет поцелуй. Вскоре его язык пускается в дело, и это ощущается так приятно, что я издаю бесстыжие, голодные звуки ему в рот.
Ему это тоже очень нравится. Его тело сделалось распаленно-горячим, он тяжело дышит через нос. Медленно наваливается на меня, побуждая лечь спиной на одеяло, а сам оказывается сверху.
Мне всегда нравилось чувствовать на себе его вес. Он целует меня, пока я не начинаю пульсировать везде и обвиваю ногой его бедро.
Он тверд под брюками. Я чувствую бугор его члена, прижимающийся ко мне. Я потираюсь о него.
Он охает и разрывает поцелуй, приподнимая свой торс достаточно, чтобы взглянуть на меня. Он такой же раскрасневшийся, какой я чувствую себя.
— Нам лучше остановиться, малышка. Я слишком увлекся.
— О, — я издаю легкий жалобный звук, пока моя киска пульсирует от томительной нужды.
Вопреки его очевидному напряжению, Кэл спешно всматривается в мое лицо.
— Если только ты не готова к большему.
Я ерзаю бедрами. Я честно умираю без него. Но когда я позволяю разуму представить, как наши тела обнажаются и двигаются вместе, во мне вспыхивает страх, готовый ошеломить меня.
Я даже не знаю, откуда он берется, но он бросает тень на все остальное.
— Неа, — Кэл со стоном поднимается с меня. — Этого мы пока делать не будем.
— Я не говорила…
— Я вижу это по твоему лицу, малышка. И ни за что, бл*дь, я не буду трахать тебя, пока ты не уверена.
— Прости. Я правда хочу. Ну то есть, мое тело сейчас очень мной недовольно, — я тоже сажусь. Тру лицо, стараюсь пригладить волосы. — Но может, нам стоит еще немножко подождать.
— Так и сделаем. У нас полно времени.
— Но теперь у тебя стояк, и с ним ничего нельзя поделать.
Он усмехается, совсем немного запыхавшись.
— Дай мне минутку. Со временем пройдет. Ничего страшного. В конце концов, у меня за плечами годы стояков на тебя.
***
Всю следующую неделю ко мне то и дело возвращается мысль о нашей хижине на горе. Не знаю, почему, но я не могу от нее отделаться. Поскольку пятница — это мой выходной от работы на ферме, я после завтрака уезжаю на моем мотоцикле. На мотоцикле Кэла. На нашем мотоцикле. Или чей он там. Я уезжаю и направляюсь к горе.
Я не бывала дома с тех пор, как он меня бросил.
Приближаясь, я сбрасываю скорость. Воздух, деревья и земляная дорога пахнут точно так же. Ощущаются точно так же. Дерево с раздвоившимся стволом до сих пор стоит, как и заброшенный фургон на обочине земляной дороги. Когда я добираюсь до гравийной подъездной дорожки и останавливаюсь перед хижиной, она выглядит меньше, чем в моих воспоминаниях.
Но в остальном все то же самое.
Очевидно, что тут много месяцев никто не жил, но состояние не такое плохое, как я ожидала. Двор ухоженный. Одно окно, видимо, треснуло, но оно аккуратно заколочено досками.
Кэл, видимо, время от времени приезжал сюда на протяжении последних месяцев и поддерживал это место.
Я чувствую эмоциональную тяжесть, когда спешиваюсь и иду ко входной двери. Она заперта, но у меня всегда был ключ, так что я ее отпираю.
Запах внутри ударяет меня как волной вместе с сопутствующими воспоминаниями. Как я первый раз вошла в эту дверь, испытывая страх, тошноту и недоверие. Как Кэл привел меня обратно, когда я сбежала после смерти Дерека. Так много умиротворенных и компанейских дней работы и жизни с Кэлом, пока все не начало меняться.
Нанесение лосьона на его спину. Как он грел меня своим телом, когда я чуть не замерзла. Как он прикоснулся ко мне в первый раз. Как в первый раз поцеловал. Как мы в первый раз по-настоящему занялись сексом.
Это слишком маленькая хижина, чтобы здесь хранилось так много воспоминаний. Я чуть не плачу, когда прохожу внутрь.
Тут пыльно. Паутина по углам. Но в остальном мебель точно в таком же состоянии, как мы ее оставили. Две кровати. Старое кресло. Маленький стол с двумя стульями. Кухонный уголок, используемый в основном для хранения. Дровяная печь в центре комнаты.
Это место так долго было домом.
Для меня это до сих пор дом. Мой первый инстинкт — схватить метлу и начать убираться, но я этого не делаю. Я выхожу наружу и проверяю пустой курятник. Все наши куры до сих пор в Новой Гавани, где провели уже несколько месяцев. Затем я осматриваю хозяйственные пристройки. Тут до сих пор несколько потрепанных автомобилей и полные резервуары бензина. Я замечаю, что Кэл определенно регулярно возвращался, поскольку некоторое из нашего хранимого имущества исчезло.
В итоге я добираюсь до ровного места с задней стороны участка, где Кэл вырыл могилу для Дерека.
На ней лежит аккуратно связанный пучок полевых цветов. Они лишь слегка завяли. Должно быть, Кэл был тут на этой неделе и оставил эти цветы.
Затем я плачу, вспоминая Дерека. Его добрые карие глаза и милую улыбку. Жизнь, которую у него отняли.
Какое-то время спустя я возвращаюсь в хижину и снова начинаю плакать, стоя на пороге и так ясно видя жизнь, которую вели мы с Кэлом. Жизнь, которую я любила. И которая так изломалась.
Я сглатываю слезы, ощущая позади себя присутствие. Может, я реально чувствую его запах, доносящийся ветерком с расстояния. Знакомый, безошибочно узнаваемый запах.
Рывком развернувшись, я обвожу взглядом двор, пока мои глаза не останавливаются на одинокой фигуре у начала подъездной дорожки.
Кэл.
Я шмыгаю носом и тру глаза.
— Я могу держаться в стороне, — говорит он совершенно серьезным голосом. — Увидел, что ты ушла одна, и хотел убедиться, что ты в безопасности. Но я могу оставить тебя одну, если хочешь.
— Нет, все в порядке.
Он медленно идет ко мне. Когда он оказывается достаточно близко, я вижу, что его взгляд торопливо изучает мое лицо. Ищет… что-то.
— Ты в порядке? — спрашивает он очень мягко.
— Думаю, да. Я даже не знаю, почему я так расклеилась. Просто я не была тут с тех пор, как…
— Да. Я часто приезжаю. Это место наполнено призраками, и некоторые из них очень ранят.
— Верно, — я снова слегка всхлипываю и изо всех сил стараюсь стереть слезы тыльными сторонами ладоней.
— Чего ты от меня хочешь, малышка? Я не могу выносить твои слезы. Я хочу… обнять тебя, сделать так, чтобы тебе стало лучше, но это я нас сломал. Я это знаю. Так что, возможно, ты этого не хочешь. Хочешь, чтобы я ушел?
— Нет, — я давлюсь новыми слезами. Я как будто не могу перестать плакать. — Пожалуйста, не уходи.
Затем я подчиняюсь всем своим инстинктам и прислоняюсь к его груди. Рыдаю в его рубашку. Он крепко обнимает меня, именно так, как мне нужно. Он держит меня, бормочет, что он рядом, любит меня, больше никогда не оставит, и наконец, я выплакиваю все.
Тогда я отстраняюсь из его объятий, и осознание укрепляется во мне.
Я верю ему.
Я
Он любит меня, и он меня больше никогда не оставит.
Ничто в этом мире не убедит меня в обратном.
Мое лицо расплывается в весьма мокрой улыбке.
Он склоняет голову набок, его глаза смотрят до сих пор тревожно и так невероятно нежно.
— Что тут происходит, малышка?
— С чем?
— С тобой. Что-то, о чем мне нужно знать? — он кажется почти настороженным. Может, чувствующим легкую надежду.
— Я так не думаю. Пока что нет. Я еще разбираюсь, — я тянусь и обнимаю его. — Но я рада, что ты здесь.
***
На самом деле, я не знаю, почему я не разражаюсь тирадой от своего ослепляющего осознания. Может, это пока что слишком велико, чтобы об этом говорить. Вместо этого я предлагаю сделать уборку в доме, поскольку мне неприятно видеть хижину такой запущенной, и Кэлу, похоже, нравится эта идея.
Так что мы вытираем пыль, подметаем полы, трем и полируем все, пока жилье не начинает выглядеть так, как должно. И я хорошо провожу время, наводя порядок. Затем, когда мы оба потные и разгоряченные, я предлагаю пойти к водопаду и помыться.
На это Кэл тоже с готовностью соглашается.
Так что мы идем к водопаду, течение которого как никогда полное, и я как всегда моюсь первой. Кэл поворачивается ко мне спиной, давая мне уединение.
Мне хочется сказать ему, что он не обязан отворачиваться. Он может наблюдать за мной, если хочет. Я этого хочу. Но по какой-то причине я чрезвычайно смущена ситуацией и переменой моих чувств, так что я не нахожу в себе храбрости предложить это.
Я пользуюсь мылом и шампунем, которые мы принесли с собой, брею подмышки впервые за многие месяцы. В голове проносится мысль побрить еще и ноги, но я не особо на ней задерживаюсь.
Мои ноги не были бритыми все то время, что я знаю Кэла. Он просто не переживает по этому поводу, и похоже, это не стоит того, чтобы тратить время и лезвие бритвы на такую бесполезную задачу.
Я заплетаю волосы и надеваю большую мужскую футболку, которую прихватила из шкафа в хижине — она слегка пахнет плесенью, но все равно чистая — и говорю Кэлу, что я закончила.
Повернувшись, он голодным взглядом окидывает меня с головы до пят, но ничего не говорит и не делает первый шаг.
А я бы не возражала, если бы сделал.
— Могу я подстричь твои волосы и бороду? — спрашиваю я, показывая ножницы, которые взяла с собой.
— Конечно, можешь. Давненько нуждался в этом.
— Ты мог бы и сам немного подрезать, знаешь.
Он хрюкает.
— Это было бы неприятное зрелище.
Я хихикаю от этой мысли и начинаю стягивать его футболку через голову. Мы вместе снимаем ее, и я стараюсь не слишком отвлекаться на его обнаженный торс.
Сильные плечи. Прямая спина. Волосы на груди. Плоский живот. Очерченные мышцы, сухожилия и вены на руках. Шрамы.
Я хочу это все. Всего его. Примитивно. До глубины моего нутра.
Вместо того чтобы поддаваться порыву, я занимаюсь подравниванием его волос, затем сдвигаюсь вперед, чтобы заняться бородой. Я постоянно чувствую на себе его взгляд, пока стригу и приглаживаю.
Мне нравится, как он наблюдает за мной. Взгляд такой глубокий, теплый, собственнический и… искренний.
— Ладно, — говорю я, пригладив его бороду обеими руками. — Думаю, так хорошо.
— Да?
— Да, — я опускаю глаза.
Он тянется к одной из моих длинных толстых кос и проводит рукой вверх и вниз по ней.
— Спасибо, малышка.
— Тебе не нужно благодарить меня за это. Мне нравится это делать.
— Правда?
— Мне всегда нравилось… заботиться о тебе, — я хочу сейчас увидеть его лицо, но не могу поднять взгляд. Я жалею, что мои волосы не распущены, и нет возможности спрятаться за ними.
— До тебя обо мне никто никогда не заботился, не считая моей мамы.
— Знаю. Мне хотелось бы, чтобы это было не так.
Он нежно кладет ладонь на мой подбородок и приподнимает мое лицо, чтобы лучше видеть меня.
— Такое чувство, будто тебе надо что-то сказать, малышка. Что бы там ни было, я хочу это услышать.
Я прочищаю горло. Пытаюсь сказать ему, что чувствую.
Ничего не выходит.
— Ладно, — он слегка отстраняет меня, чтобы иметь возможность встать. — Когда ты будешь готова. У нас полно времени.
Это дарит мне облегчение, позволяя расслабиться. Я поворачиваюсь спиной к водопаду, пока он раздевается и встает под струи воды. Я слышу, как он двигается. Плещется. Трет свое тело.
И я очень хочу посмотреть.
Но это было бы неприлично. Я не могу пялиться на него во время приватного занятия. Даже если я ему явно нравлюсь, я все равно не могу подглядывать за ним голым, пока он не даст мне разрешение.
Это будет неправильно.
Но я сейчас очень хочу увидеть его тело.
— Что-то не так, Рэйчел?
— Что? — я так удивлена, что мой ответ звучит слегка визгливо.
— Похоже, что-то не так.
— Почему ты так решил?
— Твоя спина выглядит как-то встревоженно.
Мои щеки краснеют. Сердцебиение учащается.
— Не можешь же ты по моей спине сказать, как я себя чувствую.
— Еще как могу, — похоже, он отошел от водопада. Ближе ко мне. — Я могу прочесть твои чувства по малейшим деталям, как и ты делаешь это со мной. Так что скажи мне, что не так, малышка. Ты начинаешь беспокоить меня.
Легкий надрыв в его голосе заставляет меня признаться.
— Не из-за чего беспокоиться. Просто… просто я хочу посмотреть на тебя.
Черт. Это звучит абсолютно нелепо. Разве можно сделать эту ситуацию еще более неловкой?
— Бл*дь, тогда просто развернись, малышка, — звучит это так, будто он улыбается.
Так и есть. Я вижу улыбку на его лице, когда поворачиваюсь в его сторону. Затем мой взгляд неудержимо скользит по остальному его влажному и обнаженному телу. По мыльной пене на животе. По длинным ногам. По крепким бедрам. По частично эрегированному члену.
Последний объект определенно завладевает моим вниманием на минуту. И похоже, он твердеет на моих глазах.
Кэл все еще украдкой улыбается, вставая обратно под водопад и заканчивая намыливаться.
— Тебе не стоит быть таким самодовольным, — говорю я ему. — Ты тоже хотел посмотреть на меня, так?
— О да, черт возьми.
— Может, тебе все равно удастся, — я тянусь к низу своей футболки, приготовившись ее снять. Затем застываю на месте, заметив, как изменилось его лицо. — Ты не хочешь?
— Черт, ты же знаешь, что хочу. Ты можешь когда угодно смотреть на меня голого, но если ты тоже будешь голая, то мне очень сложно будет сдерживаться. Я хочу дать тебе столько времени, сколько тебе нужно, но я также не хочу… мучить себя.
Теперь я понимаю его колебания. Я понимаю все. И меня омывает радость и восторг, когда я делаю шаг к каскадам воды.
— Я тоже не хочу тебя мучить, Кэл.
— Ну… хорошо, — он непонимающе хмурится, глядя на меня.
Я снова начинаю стягивать футболку через голову.
— Малышка?
— Я готова, Кэл, — я скидываю футболку и бросаю ее на землю.
Его глаза голодно бродят вверх и вниз по моему обнаженному телу, после чего возвращаются к моему лицу.
— Малышка?
Я делаю пару шагов к нему.
— Я готова. И я не хочу больше ждать.
Он издает надломленный стон и бросается ко мне, схватив и притянув к своему мокрому телу, а затем крепко и глубоко целует. Мы наполовину стоим под струями воды, и это страннейшее, прекраснейшее ощущение. Быть голым на открытом воздухе. Теплая вода падает на нас сверху. И большое, твердое, нетерпеливое тело Кэла движется рядом с моим, а его язык с голодом врывается в мой рот.
Мы долго целуемся, пока он не устает наклоняться ко мне. Я намного ниже его ростом. Он подхватывает меня и поднимает, чтобы я могла обвить ногами его талию.
Он все еще целует меня, выходя из-под водопада и ступая очень аккуратно, чтобы не поскользнуться на склизких камнях. Затем выпрямляет шею и осматривается по сторонам, хмурясь при виде нашего окружения.
— Дерьмо. И как нам это сделать?
У меня вырывается смешок, пока я цепляюсь за него руками и ногами.
— Я серьезно. Я тут весь распалился, а у нас из вариантов твердые камни и утоптанная земля.
Я тоже распалилась. В этом нет сомнений. Так что я размышляю над вопросом, пока не придумываю ответ.
— Мы могли бы расстелить полотенца на земле.
— Хорошая идея, — он позволяет мне опуститься на ноги, и мы быстро расстилаем два больших полотенца на самом мягком участке земли с небольшими клочками травы. Я собираюсь встать коленями на одно из полотенец, но тут он подхватывает меня на руки.
— Ты что делаешь? — спрашиваю я, хихикая. Мне нравится, каково это — быть у него на руках. Всегда нравилось.
— Я начал так хорошо. Нет смысла позволять техническим моментам сбивать настрой, — он наклоняется, бережно укладывая меня на полотенце и затем устраиваясь сверху.
Я все еще посмеиваюсь, пока он целует меня, и его тело дрожит от теплого веселья и чего-то еще.
Чего-то, что, как я подозреваю, является глубинным предвкушением.
Он целует меня, пока все перед глазами не начинает расплываться, и я ерзаю под ним. Затем он сдвигается по моему телу ниже. Уделяет много внимания моим грудям, затем потирается мокрой бородой о мой живот. Я уже выгибаюсь, беспомощно хныкаю и ахаю еще до того, как он разводит мои ноги и утыкается в мою киску.
— Кэл! — я хватаюсь за его голову, за волосы. Впиваюсь пальцами в скальп.
Он приподнимает голову, глядя мне в лицо.
— Тебе нравится, малышка?
Я издаю абсурдный невнятный звук и пытаюсь потереться пахом об его лицо.
— Похоже, что нравится, — он улыбается и целует внутреннюю сторону моего бедра. — Я мечтал сделать это для тебя. Мечтал о том, как ты сейчас пахнешь. Как теряешь контроль и умоляешь. Как зелень твоих глаз темнеет, когда тебе очень хочется этого. Я так долго мечтал об этом.
Я издаю беспомощный всхлип от этих слов и снова стону, когда он дразнит мой клитор языком.
— Ты готова кончить для меня, малышка?
— Да, пожалуйста! Пожалуйста! Я ждала… так долго, — я ерзаю, тяну его за волосы, подавляю желание оседлать его лицо.
Он одобрительно мычит, продолжая дразнить и лизать. Затем я разлетаюсь на куски, когда он сильно сосет мой клитор. Я едва отошла от пика, как он вводит два пальца в мою киску и сгибает их, прикасаясь к точке G.
Я содрогаюсь на его пальцах, давясь криками удовольствия, когда второй оргазм по пятам следует за первым.
Он продолжает поглаживать меня, поднимает голову, чтобы лучше видеть меня. Он бормочет о том, как сильно я кончаю, какая хорошая, как он любит видеть меня такой.
Когда интенсивность наконец-то спадает, мое тело приятно смягчается. Я поворачиваю голову на полотенце и улыбаюсь от чистого удовлетворения.
— Похоже, тебе это было нужно, — он все еще не убирает из меня пальцы, но меняет позу, чтобы наклониться и поцеловать меня в губы. — Ты выглядишь очень счастливой.
— Я счастлива. Спасибо тебе за это.
— Пока что не благодари, — он несколько раз коротко целует меня в губы, затем по линии челюсти. Затем опускается по шее, пока не добирается до груди.
Он берет мой правый сосок в рот и сосет, пока я не выгибаю спину, громко вскрикивая.
— Вот так, малышка, — бормочет он, не отрываясь от моей кожи. — Ты уже снова готова, да? Тебе еще не хватило.
Я скулю какой-то ответ и беспокойно мотаю головой из стороны в сторону. Его рука теперь движется между моих ног, быстро и жестко трахая меня пальцами.
Он сосет мою грудь и трахает меня пальцами, отчего я кончаю еще два раза, причем во второй почти с криком, потому что удовольствие такое интенсивное.
Когда он наконец-то убирает руку между моих ног, я вся обмякшая и задыхающаяся. Он гладит мое разгоряченное влажное лицо и улыбается.
— Вот это моя девочка. Ты так хорошо справилась.
— Да ты и сам неплох, — мой голос звучит иронично, но это просто привычка. На деле я люблю то, как он говорит со мной в постели. Это заставляет меня чувствовать себя защищенной и одновременно сексуальной.
Он усмехается и устраивается на полотенце рядом со мной, притягивая меня на себя. Но не для поцелуя. Просто чтобы обнимать меня, пока я не приду в себя.
Мы лежим несколько минут, пока из моего сознания не уходит эта горячая дымка. Затем моя рука начинает бродить по его телу. Гладить грудь, живот, и ниже, пока я не обхватываю пальцами его толстый член.
Он был тверд с самого начала.
— Вот так, — он шипит сквозь стиснутые зубы. Его тело напряжено как сжатый кулак. — Умирал от желания почувствовать, как ты так прикасаешься ко мне. Не думал, что мне еще раз доведется ощутить тебя вот так.
— Ну, довелось. Я тоже хотела к тебе прикоснуться.
Потому что я полна эмоциями до краев, а он явно изнывает от нужды, я целую его в губы. Затем в плечо. Затем в грудь. Затем в живот.
Его пресс сокращается, мышцы бедер напрягаются, когда мой рот наконец-то скользит по его члену.
Я держу его ствол вертикально, чтобы иметь возможность лизнуть по всей длине. Затем опускаю губы и крепко сосу.
Он стонет так долго, протяжно и беспомощно. Его шея выгибается, и он закрывает глаза.
— Бл*дь, малышка!
Я продолжаю сосать и сжимать, испытывая восторг от его отзывчивости.
— Бл*дь. О бл*дь, — он тянется вниз и хватает меня за обе косы. — Ох, бл*дь, этот горячий ротик меня погубит.
Я издаю удовлетворенный звук, не выпуская его члена и пытаясь взять его немного глубже.
Он издает резкий громкий звук и свободной рукой стискивает полотенце.
Я снова удваиваю усилия, но тут он меня останавливает.
— Малышка, не бери меня полностью. Не так. Пока что нет.
Безо всяких колебаний я выпускаю его изо рта и выпрямляюсь.
— Чего ты хочешь, Кэл?
— Я хочу трахнуть тебя. Пожалуйста, можно мне трахнуть тебя?
Я снова охвачена неожиданными эмоциями, пока киваю при виде его раскрасневшегося лица.
— Я тоже этого хочу.
Он притягивает меня для поцелуя. Затем помогает мне оседлать его бедра и устраивает меня над собой. Он придерживает свой член, пока я опускаюсь на него и обхватываю своей киской.
Он большой. Толстый. Знакомый. Я ахаю и запрокидываю голову от тугого проникновения.
— Нормально? — спрашивает он, запыхавшись.
— Да. Да, хорошо, — я сдвигаюсь на нем, чувствуя, как он меня растягивает.
Он делает несколько прерывистых вдохов, затем берет себя в руки. Поднимает ладони, чтобы обхватить мое лицо.
— Тебе сейчас хорошо?
— Да. Очень хорошо.
— Ничто и никогда не ощущалось лучше этого. Быть в тебе вот так. Ничто за всю мою жизнь.
— Я тоже… — я хнычу, когда он двигает бедрами. — Я тоже это чувствую.
— Да?
— Да, — поскольку он не может лежать неподвижно, я начинаю двигаться на нем в медленном, размеренном ритме. — Ты всегда ощущался для меня как дом.
Он издает сдавленный звук. Резко отворачивает голову. Ему требуется минута, чтобы ответить.
— Ты тоже для меня дом, малышка. Всегда так было.
— Знаю.
Я правда знаю. И не думаю, что когда-нибудь в этом усомнюсь. Эта уверенность переполняет меня, заставляет скакать на нем жестче, быстрее. Вскоре я нетерпеливо подпрыгиваю на нем, и он сжимает мою задницу, чтобы держать меня достаточно близко и не дать его члену выскользнуть.
Он снова открыл глаза. Они такие горячие и примитивные, пока он смотрит, как подпрыгивают мои груди, как раскачиваются мои косы и напрягается лицо, пока я бесстыже охаю в ритме своих движений, и эти звуки кажутся почти детскими.
— Бл*дь, малышка. Посмотри на себя. Бери все, что хочешь. Бери все. Это все твое. Весь я — той.
Я рыдаю от удовольствия — и от его слов, и от нарастающих ощущений. Мое тело содрогается в крепком оргазме, и он не прекращается, потому что Кэл начинает потирать мой клитор.
Когда я наконец-то пережила свою разрядку, по моему лицу катятся слезы. Я запыхавшаяся, насытившаяся и ошеломленная ощущениями, но все еще не закончилось. Пока Кэл еще не кончил.
Так что я снова начинаю целенаправленно скакать на нем, сжимая киской его член.
— Бл*дь! — его ноздри раздуваются, и он жестко вскидывает бедра навстречу мне, охая, пыхтя и все еще держась за мою задницу. — Бл*дь, малышка. Я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю, Кэл. Так что кончи. Кончи для меня. Я хочу, чтобы ты отпустил себя.
Он издает сдавленный звук, сбиваясь с ритма. Он так энергично движется подо мной, что мне приходится держаться за его плечи.
— Я люблю тебя, Кэл! Отпусти себя..
На сей раз ему это удается. Он издает громкий рев. Его тело дергается и трясется, пока волна чистого удовольствия затапливает его лицо и глаза. Даже после он продолжает подергиваться, будто ощущения до сих пор слишком сильные.
Затем он с хриплым стоном притягивает меня в объятия. Трется о меня лицом.
— Я люблю тебя, — говорю я ему уже тихо. — И я больше не боюсь.
Он резко втягивает вдох и приподнимает мою голову, чтобы видеть мое лицо.
— Я серьезно. Я не боюсь. Я знаю, что ты больше никогда меня не оставишь. И я хочу быть с тобой по-настоящему. Быть с тобой навсегда. Для меня никогда не будет другого.
Он даже не может говорить, но я чувствую то, что чувствует он. Он дарит мне неуклюжий поцелуй и стискивает почти до синяков.
Проходит долгое время, прежде чем его тело смягчается, и ему удается пробормотать:
— Я не думал, что вновь получу тебя. В любом виде. И определенно не так. Только не после того, как я так сильно сломал нас.
— Я тоже не думала, но я вижу, что мы оба прошли долгий путь, — мое тело усталое, расслабленное, насытившееся в такой манере, которой оно не испытывало уже так давно. Как будто оно наконец-то получило необходимое. Я прижимаюсь к Кэлу. — Я могу быть цельной без тебя. Я это узнала, и мне надо было это знать. Но я все равно думаю… я всегда буду думать… что с тобой я чуточку целее.
***
Месяц спустя я стою в общей комнате в Новой Гавани и собираю свои немногочисленные вещи.
— Я продолжаю твердить себе, что это хорошо, — говорит Фэйт. Она сидит на краю матраса, якобы придя «помочь» собрать мне вещи, но главным образом просто составить мне компанию.
Как и Анна, которая сейчас взяла перерыв от команды Марии и последние пару недель оставалась в Новой Гавани.
— Это хорошо, — с улыбкой говорит Анна, передавая мне хорошенькое красное пальто, которое Кэл подарил мне на позапрошлое Рождество.
Оно не влезет в мою сумку, так что я кладу пальто поверх нее.
— Я знаю, что это хорошо, — Фэйт качает головой. — Хотя я правда не знаю, как я дошла до того, что говорю подобное про твой отъезд и проживание с Кэлом.
Я смеюсь, краснея от удовольствия, когда слышу, как она так небрежно говорит о причине, по которой я собираю вещи.
Мы с Кэлом переезжаем обратно в нашу хижину. Пора. Я не просто готова. Я полна предвкушения.
— Я знаю, что ты очень злилась на него. Я тоже. Но он сильно изменился. И я тоже. И я правда думаю, что сейчас это правильный шаг для нас, — я не привыкла так откровенничать с кем-то, кроме Кэла, но Фэйт — одна из моих лучших подруг, и я хочу, чтобы она поняла.
— Это правильный шаг. Я тоже это вижу. И хочешь верь, хочешь нет, но думаю, я действительно простила его. Я видела, какой он в последние два месяца. Он определенно изменился, и не только потому, что он так счастлив. Он просто… лучше.
Я киваю, желая ответить, но мне сложно придумать, что тут сказать.
К моему облегчению, Анна переводит тему.
— Итак, у вас есть планы присоединиться к «младенческой лихорадке», которая у нас тут разразилась в последнее время?
Едва ли это можно назвать «младенческой лихорадкой». Но Кейт и Мигель полтора месяца назад родили здорового мальчика, и еще две пары в Новой Гавани ожидают пополнения.
Грант и Оливия тоже ждут ребенка, но это пока что не известно широкой публике.
— Этого нет в наших ближайших планах, однако мы примем все, что подкинет нам судьба, — говорю я ей с притворно суровым взглядом. — Я знаю, это звучит странно, раз мы съезжаемся, но для нас это не ново. Это наш дом, и мы просто переезжаем обратно. А в остальном мы по-прежнему не спешим и не создаем давления.
— Ой, я тебя умоляю, — говорит Фэйт. — Мужчина влюблен абсолютно по уши. Ты же не думаешь, что он «не спешит»?
— Я имею в виду не наши чувства, — я ощущаю, что опять краснею. — А наши планы. Мы вернемся к тому же, что делали раньше. Будем выполнять работу для людей, которые в этом нуждаются, а в остальном жить своей жизнью на горе. Но мы будем часто видеться с вами. Мы определенно не станем чужими.
— Даже не вздумайте, — Анна, похоже, радуется за меня. Видеть это очень трогательно.
— Мы не хотим снова быть изолированными. Ни один из нас этого не хочет. Так что мы определенно будем много приезжать.
Больше нечего говорить, и все мои вещи упакованы. Так что я обнимаю Фэйт и Анну, и они обе провожают меня до крыльца.
Кэл подогнал грузовик. Мой мотоцикл и кур он уже погрузил в кузов, и он подходит к ступеням, чтобы забрать у меня мои вещи.
Мы прощаемся, и меня охватывают неожиданные эмоции, пока он направляет машину по знакомой дороге к воротам. Там Джексон, и он выкрикивает дружелюбное приветствие, пока мы машем и проезжаем мимо.
Кэл ведет машину, пока ферма не скрывается из виду, затем сворачивает на обочину и паркует грузовик.
— Ты все еще хочешь сделать это, малышка?
— Да! Хочу. Обещаю. У меня ни капельки сомнений. Просто… не знаю… наверное, я буду по всем скучать.
Он тянется и обхватывает руками мое лицо.
— Мы будем ездить повидаться с ними, когда захотим. Мы больше не будем одни. Не в этот раз. Я тоже этого не хочу.
— Знаю.
— И если мы решим, что нам не нравится (или кому-то одному из нас не понравится), то мы можем вернуться в любой момент. Я поговорил с Джексоном. Он сказал, что нам рады в любой момент.
— Знаю. Фэйт сказала то же самое.
Кэл всматривается в мое лицо.
— Значит, можно ехать домой?
— Да. Хорошо. Именно этого я и хочу.
Он наклоняется полностью и мягко целует меня.
— Ладно, малышка. Тогда поехали домой.
Эпилог
Я опускаю руку, чтобы положить ладонь на крышу кабины пикапа и держаться, пока мы прыгаем по кочкам. Мак едет не очень быстро, но дороги с годами становятся все хуже. На этой столько выбоин, что Мак в итоге съезжает с асфальта и едет по сорнякам и траве рядом, поскольку так получается комфортнее.
Мы теперь вернулись в свой регион Кентукки, но с утра находимся в дороге, возвращаемся после сопровождения переезжавшей группы. За всю дорогу мы не видели других машин, не считая группы на старых велосипедах. Иногда встречаются пешие путники, но в остальном дороги теперь почти пустуют.
Доступное топливо почти закончилось. У нас до сих пор есть резервы в Новой Гавани и в бункерном сообществе. Но большинство городов и поселений уже не имеет топлива для транспорта.
Еще через год, наверное, его не останется и у нас.
И это не конец света, поскольку многие старые дороги практически непригодны для передвижения.
Я оборачиваюсь через плечо на Кэла, который едет со мной в кузове пикапа. Мы перестали использовать мотоцикл для охраны периметра при путешествии, поскольку не хотим тратить лишний бензин.
Когда наш бензин закончится, нам с Кэлом, возможно, придется переехать с горы, но это решение мы примем позднее.
Может, нам повезет, и где-нибудь отыщется хороший запас.
— Давай, садись, — говорит Кэл, явно заметив, как нетвердо я держусь на ногах, хотя он даже не повернул головы. — Тут все хорошо.
Я подчиняюсь, потому что я устала от тряски. Эти три дня были долгими, и я вымоталась. Я рада очутиться дома.
Кэл по-прежнему стоит, широко расставив ноги для лучшего равновесия. Его глаза постоянно сканируют окрестности и ищут угрозы.
Мы не встречались с враждебными личностями в этом регионе с тех пор, как разделались с теми Волчьими Стаями, которые больше года назад взяли бункер в осаду. Пусть вероятность всегда существует, и глупо слишком ослаблять бдительность, мы здесь по сути в безопасности. Но поиск угроз — это вторая натура для Кэла. Он наверняка никогда не перестанет.
Я весьма сентиментально улыбаюсь, наблюдая за ним. Почти наступила зима, воздух холодный, но у него все равно мокрое пятно от пота на спине, пропитавшего рубашку. Его джинсы пора отправить на покой. Со своего места я вижу две разные дырки, а пояс настолько поношенный и растянутый, что джинсы едва держатся на бедрах. Пора подровнять его волосы и бороду. В каштановых прядях появилось еще больше заметной седины, чем в прошлом году, но это не делает его солидным, как бывает с некоторыми мужчинами.
Это заставляет его выглядеть еще грубее и брутальнее.
— Ты там отвлекаешься, малышка?
Я давлюсь удивленным смешком.
— Нет, конечно.
— Такое чувство, будто на меня пялятся.
— С чего бы мне на тебя пялиться?
Он бросает на меня теплый красноречивый взгляд.
— Вот не надо самодовольства. Ты не настолько горяч.
Издав хрюкающий смешок, он снова сканирует наш периметр, а я заставляю себя быть лапочкой и развернуться, чтобы тоже быть настороже.
В оставшиеся пятнадцать минут все хорошо, а потом мы добираемся до бункера.
За последний год они проделали поразительный объем работы. Теперь они воздвигли стену, за которой находится деревня из домов и общественных зданий, окружающая вход в подземный бункер. У них также имеется расширяющаяся ферма. Они еще не скоро будут такими продуктивными, как Новая Гавань, но они добиваются прогресса.
Нас пропускают через ворота, и Мак едет прямиком в старый гараж бункера. Автомобилям не разрешено ездить по узким улочкам деревни, так что он может поехать только туда.
Он с улыбкой выходит из машины, а Кэл помогает мне выбраться из кузова пикапа.
— Вы на какое-то время останетесь здесь?
Иногда мы так делаем. Это ощущается как поездка в отпуск, потому что у них есть горячий душ, кинотеатр и бассейн в бункера. Какое-то время они думали, что придется закрыть бассейн, раз у них закончились химикаты для очистки воды, но потом Мак и Грант нашли большой их запас в заброшенном отеле, и теперь бассейном до сих пор пользуются.
Но Кэлу не терпелось вернуться домой, так что мы направимся туда сразу же, как только поздороваемся с ребятами и дойдем до своего грузовика.
— Не в этот раз, — говорю я. — Мы готовы вернуться.
— Что ж, спасибо, что съездили со мной, — Мак хлопает Кэла по плечу и дарит мне крепкое медвежье объятие. — Знаете, о чем я подумал? Что нам очень нужно найти?
— И что же? — я думала, что мы живем весьма неплохо. Мы организовали процветающие сообщества, и нам удается заботиться друг о друге. Так что мне любопытно, о чем он думает.
— Коровы. Ни одной не видел со второго года после Падения. Но должны же они где-то остаться.
— Вау, — я прислоняюсь к Кэлу, поскольку он подошел и обнял меня рукой. — Да. Было бы здорово. Молоко. Сыр. Масло.
— Стейк, — сухо добавляет Кэл.
— Вот именно. Надо поработать над этим. Я все хотел съездить к центру страны. Посмотреть, что там. Посмотреть, насколько они развились. Может, у них есть коровы, на которых мы могли бы обменяться, — Мак делает паузу. — Если соберусь, вы поедете со мной?
Я оглядываюсь на Кэла и читаю ответ в его глазах.
— Конечно. Мы с радостью. Ты планируешь большую группу?
— Нее. Маленьким группам проще не привлекать к себе внимания. Мы не знаем, с чем столкнемся в том направлении, так что не нужно выглядеть угрожающе. Но я хочу поехать с ребятами, которые знают, что делают, так что вы двое были бы моим первым выбором. Анна сказала, что если я поеду, то она хочет присоединиться, так что, наверное, нас будет только четверо.
— Звучит здорово. Рассчитывай на нас, когда надумаешь, — я улыбаюсь и тут слышу дружелюбный голос с другой стороны гаража.
— Привет! Вы вернулись! Я не хотела, чтобы вы уехали без этого! — это Оливия. Высокая, светловолосая, ошеломительно красивая и заметно беременная. Она несет корзину чего-то, похожего на дыни.
Ее нагоняет хмурый голубоглазый Грант.
— Зачем, черт возьми, ты пытаешься таскать такие тяжелые штуки? — ворчит он, забирая у нее корзину и удерживая ее вместе с пакетом, который несет он сам.
Она смеется и корчит гримасу, поглаживая свой округлый живот.
— Будь по его, так он не дал бы мне носить ничего тяжелее подушки. В любом случае, в этом году гидропонный сад внизу дал очень хороший урожай, так что я подумала, что вы не откажетесь.
Я восторженно обнимаю себя при виде корзины с небольшими арбузами и дынями, а также пакета свежих томатов.
— Выглядит изумительно! Спасибо!
Кэл забирает продукты у Гранта. Мы болтаем еще несколько минут, затем идем к своем пикапу.
Через полтора часа мы сворачиваем на нашу гравийную дорожку у дома.
Дома.
— Ты в порядке? — спрашиваю я, поворачиваясь к Кэлу. Всю дорогу обратно он был нетипично тихим, но это особенно заметно сейчас, когда мы только вдвоем. Он никогда не был разговорчив с другими людьми, но со мной он обычно не такой тихий.
Доехав до хижины, он паркует грузовик. С улыбкой поворачивается ко мне.
— Все хорошо.
Я ему верю. Его глаза мягкие, нежные, открытые.
— Просто ты тихий.
— Да. Есть кое-что на уме.
— Например?
Он выбирается из грузовика и берет продукты из кузова, пока я достаю нашу дорожную сумку.
— Например, что, Кэл? — спрашиваю я, хмурясь и шагая за ним в дом.
Он кладет дыни и помидоры на кухонный стол и поворачивается ко мне. Делает странный прерывистый вдох.
— Кэл, ты меня пугаешь, — мое сердцебиение учащается. Я подхожу и хватаю его за рубашку в тщетной попытке привлечь его поближе. Он всегда был слишком крупным, и его не сдвинуть. — Что происходит?
— Ничего плохого, — он сует руку в карман джинсов. — Просто у меня для тебя кое-что есть.
— Правда? — моя краткая вспышка тревоги уже унялась, и я чувствую уже другое волнение. Нежное предвкушение. Он всегда находит мне маленькие подарочки, и я обожаю все до единого. — Это поэтому вы с Маком вчера исчезли на пару часов?
— Ага, — он раскрывает ладонь. Показывая золотое кольцо с бриллиантом солитером квадратной огранки.
Я громко ахаю, поднося ладонь ко рту.
Он прочищает горло.
— Хочешь?
Я взрываюсь сдавленным хихиканьем.
— Это да? — он окидывает меня быстрым теплым взглядом.
— Да! — я хватаю кольцо и пытаюсь надеть, но он забирает его у меня и надевает на мой палец. Оно подходит.
Затем я бросаюсь в его объятия. Он обнимает меня в ответ, подхватывая и пару раз кружа над полом.
Мы прошли такой долгий путь с той ночи, когда он спустился с горы, чтобы спасти меня и Дерека в мире, который превратился в одни лишь тлеющие угольки.
Теперь мир же нечто большее, и мы проделали весь путь до дома.