Давайте знакомиться — меня зовут Арсений. Мне уже восемь лет. Я — самый опытный и уважаемый кот во всей округе. Меня обожают все кошки в нашем районе и многие, живущие в соседнем; со мной считаются все знакомые коты и даже некоторые собаки. А откормленных на сухих кормах рыжих братьев Пушка и Тимку, каждый из которых значительно крупнее и тяжелее меня, я постоянно заставляю нервничать даже на их территории. Вот, к примеру, сегодня…

Сегодня я проснулся с первыми лучами солнца и поспешил напомнить любимой хозяйке о своём существовании и о том, что неплохо было бы положить мне в миску кое-чего из холодильника. Хозяйка долго не просыпалась, и мне пришлось нетерпеливо царапнуть её руку, которая свисала с кровати, и лишь тогда она лениво раскрыла один глаз и сонным голосом промяукала на своем, на человечьем:

— Сенька, брысь! Сегодня же выходной.

А по выходным она любит долго поваляться в постели, невзирая на мой разыгравшийся утренний аппетит. Могла бы покормить меня, любимого, а потом спать хоть до обеда.

— Да вставай же! — поторопил я хозяйку, но она пригрозила выставить меня за дверь.

Варварство! Неслыханная жестокость! Я не сумел даже обидеться на свою ленивую хозяйку, только прилёг с ней рядом, чуть потеснил на подушке и уснул. А мог бы уйти, оставить её одну, молодую и неопытную, на произвол судьбы. Проснулся от того же «Брысь!», когда хозяйка самым бесцеремонным образом сбросила меня с постели. Проснулась, наконец! Я указал ей, где на кухне расположен холодильник и получил порцию разогретого вчерашнего молока в свою чисто вымытую миску.

А на улице весна наступила! Когда хозяйка раздвинула портьеры, в комнату ворвался поток слепящего весеннего солнца, и трели ещё не пойманных мною птиц вдохновляли на подвиги во имя большой и светлой кошачьей любви. Усидеть дома я не мог! Попросил хозяйку выпустить меня наружу, но за дверью творилось такое… Бр! Везде была вода! Она сверкающими лужицами покрывала дворовые дорожки, беспрерывно капала с крыш, тяжёлыми каплями собиралась на тонких вишнёвых веточках и заборе, где я любил проводить время, наблюдая за уличной жизнью. Мокрой от вездесущей весенней влаги была даже лохматая шерсть Джека, безобидного пса-переростка, который постоянно меня обнюхивал так, будто мы с ним не знакомы.

Нет, я не был настроен гулять по колено в воде, почти успокоился, вернулся к миске. Но весна звала, манила своими звуками и едва уловимыми свежими запахами, которые наполнили весь дом, едва только хозяйка приоткрыла дверь. Я вспомнил о том, что в доме имеется ещё один вход. Может, там сухо? Хозяйка, недовольно ворча, нашла ключ от двери, которая вела в гараж, с грохотом открыла ворота. А за ними — все та же капель. С разочарованием я побрел на кухню, прыгнул на подоконник и устроился поуютней под аппетитно пахнущим свежей зеленью раскидистым растением, с которого хозяйка запрещает обгрызать листья. В окно я видел чумазого мокрого Джека, который уже успел вываляться в грязи, и двор, где под зовущим на подвиги весенним солнцем разлилось водное мракобесие. Где, за какой дверью или окном сейчас сухо? От досады я запел грустную песню о неразделенной кошачьей любви. Но хозяйка, обычно милая во всех отношениях особа, сегодня была не в духе, и я вмиг очутился на улице. Зря хозяйка не покупает себе валерьянку! С таким характером запросто можно старой девой остаться! Я как мужчина говорю.

Осторожно переступая и беспрерывно струшивая капли с насквозь промокших лап, я добрался до соседнего крыльца, где можно посидеть на сухих деревянных ступенях, вылизать свою шкурку и понаблюдать за ожившим вдруг после унылой зимы миром. Я напевал от удовольствия музыкальный шедевр собственного сочинения о кошачьей тоске. Краем глаза заметил, как испуганной молнией мелькнула в кустах у забора чья-то рыжая шерсть. Природа звала на подвиги! Бросок — и я мощным ударом лапы загнал рыжего, безобразно лохматого увальня Тимку в щель под кирпичами. Этот жалкий трус прошипел какую-то мерзость из своего укрытия, и тот час получил лапой по носу.

И в этот момент я почувствовал, как чьи-то острые когти впились мне в ухо. Удар лапой, и противник — а это оказался Пушок, Тимкин братец — с воинственным криком отскочил. Я бросился за ним. Пушок был крупным матёрым котом, немного упитанным, но не таким увальнем, как Тимка, а потому противником оказался серьёзным. Четверть часа беспощадного боя, ещё три укуса в ухо и два — за лапу, клоки выдранной шерсти, несколько капель крови из прокушенных конечностей, и Пушок ретировался. Я выгнал его с братцем за забор. Забыв о мокрых лапах, до самого вечера я охранял отвоёванную территорию. Напрасно Пушок с Тимкой взывали меня к милосердию и справедливости, просили пустить их во двор, который они считали своим. Я оставался непоколебим. Только вечером, промёрзнув до косточек, я вернулся к себе. Секретный пароль, повторенный троекратно — и хозяйка открыла мне дверь.

Да, день выдался нелёгким. Я устал. Посплю немного, потом скажу хозяйке, чего хочу на ужин из холодильника. С достоинством я выслушал восхищенные возгласы хозяйки по поводу моего подранного уха и грязных лап, потом направился в постель, на мягкую подушку в белоснежной свежей наволочке. Но похоже, у хозяйки сегодня выдался плохой день, и она решила на мне отыграться — я был выловлен и, несмотря на моё яростное сопротивление, под краном мне вымыли лапы и смазали ухо отвратительной вонючей субстанцией зелёного цвета. От досады я едва не цапнул хозяйку за руку, но вовремя опомнился и великодушно простил её, слабую женщину. Потрусил нервно задней лапой и спрятался в шкаф, где хранится выглаженное постельное бельё. Тут не так мягко, как в постели, зато никто не беспокоит.

Вдоволь выспавшись, я отправился на поиски хозяйки: где ты, родная, меня кормить пора. На кухне её нет, перед телевизором — тоже. Я взобрался на диван и увидел его, чужого кота, который непонятно откуда забрёл на мою территорию. В ярости я подпрыгнул и выгнул спину. Чужак сделал то же самое. Это был некрупный, в меру упитанный полосатый кот с подранным и выкрашенным зелёнкой ухом. Хулиган и задира — я не сомневался. Столь наглой и злобной морды, как у того чужака, видеть мне не доводилось. Чужак отказывался вступать со мной в переговоры, становился в боевую стойку, злобно скалился и замахивался лапой. Получи, самозванец! — я с воинственным криком бросился на противника. Он метнулся мне навстречу. Но что это? Я ударился о холодную гладкую поверхность и сполз по стенке вниз. Ещё бросок, удар, ещё…

На шум подоспела хозяйка и не позволила мне растерзать противника на мелкие блохатые клочки. Она смеялась, будто с ума сошла, и всё совала меня носом в то место, где на руках у такой же хозяйки сидел чужой кот: «Сенька, смотри, это же зеркало!». Я понюхал холодную поверхность, похожую на стекло, потрогал лапой — в самом деле, зеркало. Узнал себя, подумал о том, какой же я симпатичный кот, полосатый, сложен, как Аполлон, чуток располневший от хорошего питания, и морда у меня мужественная. Кошки таких любят. Даже вздохнул спокойней, оттого, что знал теперь: хозяйка моя не тискает тайком чужих котов. Я лизнул свою преданную хозяйку в ухо и запел от удовольствия.

Я долго ухаживал за Лизкой — пушистой белой кошечкой с обворожительными пятнами серого цвета на спинке и мордочке. Наконец, мне удалось заманить киску к себе в гости. Мы сидели вдвоем на заборе, в кустах цветущей сирени, вдыхали утреннюю майскую прохладу. Я пел серенады для любимой, шелестом крыльев мне аккомпанировали майские жуки, подпевал легкий ветерок, гуляющий в цветущих ветвях. Лизка тихо мурлыкала, зажмурив глаза от удовольствия. Каждым волоском своей шерстки, каждым усиком на своей полосатой мордашке я чувствовал: сегодня она будет моей! Об этом мне кричали сходящие с ума от надвигающегося лета птицы, которых тут развелось — ловить — не переловить… Я, не прекращая своей песни, осторожно приблизился к киске, поцеловал ее в розовый носик… И тут же был окачен холодной водой.

— Сенька! Зараза! — ругалась моя хозяйка, стоя с ведром в руках. — Что ты разорался в четыре утра?!

Вид у нее был злой и заспанный. Весна ее не волновала, никто за ней не ухаживал, не распевал по утрам любовных песен. Мне даже стало жаль ее.  Но у нее есть я. Вот, закончу  с Лизкой,  и вернусь…

Я нашел свою  кошечку — она под забором жеманно вылизывала шерстку, куда попало немного воды.  Мурлыча слова о любви, я тихонько подошел к Лизке, но эта фурия, зашипев, стукнула лапой мне по морде, и, нервно дергая пушистым хвостом, умчалась к себе. Подожди, любимая! Вспомни, как твоя хозяйка гонялась за мной, когда мы нашли у нее на столе кусок мяса.  Подумаешь! Красавица выискалась! Не очень-то и хотелось…  Я стал перебирать в памяти своих знакомых кошечек: Машка с соседней улице сейчас в декрете, у Бафи  — маленькие котята.  Неделю назад  заходил к ней в гости — меня сразу же окружили ползающие и постоянно орущие меховые комочки.  Бафи почему-то считает, что они похожи на меня. Что за глупости? Я убежал, пока эта свора котят не решила, что я их папа.  И тут перед глазами всплыло несчастное лицо моей  одинокой хозяйки. Кошки подождут!

Дверь в дом была не заперта, прикрыта только легкой занавеской, потому я сам пробрался в комнату к хозяйке, присел рядом с ней на подушку, обнюхал ее лицо, прикрыл глаза и запел о том, как она мне дорога, а также о том кусочке курицы, которым я поужинал вчера вечером. Вкусно, но мало.

Реакция последовала незамедлительно.

— Сенька, брысь! Пять утра! Да что с тобой сегодня? Тут нет кошек. Иди на улицу! — и я тотчас был выставлен за дверь.

Я с жалостью посмотрел на свою хозяйку. Какая она у меня красивая: большая, стройная, с длинной лохматой шерстью на голове.  И глупая! Я ведь для нее пою!

 Хозяйка заперла дверь на ключ, а я лег вздремнуть в тени ландышей, которые вчера распустили белые бутончики. Шелест листвы и свежий ветерок убаюкали меня, навевая сны о красивых кошках и вкусных кусочках в миске.  Поспать не удалось.

— Шшш!.. Где Лизка? Я чую, она тут была…

Я, не успев дожевать во сне сочный кусочек говядины в сметане, с ужасом подскочил на лапы. Этот голос я узнаю даже во сне! Передо мной стоял Тайсон — громадный черный котяра из соседнего района. Утреннее солнце играло завораживающими оттенками на его лоснящейся  черной шерсти, отчего только рельефней выделялись его мощные мускулы, дико блестели зеленые глаза и такой же зеленый противоблошиный ошейник на его крепкой шее.  Я всегда поражался, как можно быть таким громадным перекачанным уродом. Помогите! Я бросился ко  псу Джеку,  который  дремал в выкопанной за ночь под виноградом яме.

— Помоги! Я ведь не чужой тебе!

Но этот лохматый балбес лениво потянулся, зевнул, струсил с себя землю.

 - Как вы мне с утра надоели! — только и буркнул он и ушел в будку, оставив снаружи только пышный, недавно вылизанный хвост.

Тайсон одним грациозным прыжком подмял меня. Я в ужасе перевернулся на спину и жалобно запищал, ожидая удара.

— Странный ты какой-то.  Бешенством не болеешь? Я тебя нормальным кошачьим языком спрашиваю: где Лизка, эта глупая кокетка?

Я осторожно открыл один глаз и увидел перед собой хищный оскал Тайсона. Почему он меня не ударил? Я на его месте  разорвал бы соперника на тысячу лохматых клочков. Какой-то шорох в кустах отвлек чужака.  Тайсон молниеносно развернулся в сторону кустов, напрягся каждый мускул на его дьявольски грациозном теле. Я тотчас бросился к дому, запрыгнул на окно и затарабанил лапами в стекло. Хозяйка, родная моя, помоги!

Тайсон возвратился и стал ходить взад-вперед, уверенно размахивая хвостом и пожирая меня взглядом победителя. Я кричал, как никогда в жизни. Наконец, вышла хозяйка.

— Сенька, убирайся со своими кошками! Кастрирую негодника! — вид у нее был такой злобный, что Тайсон восхищенно мяукнул и поспешил скрыться. Я со всех ног бросился в дом и спрятался под диван. Вечером надо будет погонять этих рыжих увальней Пушка и Тимку — показать, кто тут главный.

Но вечер был испорчен. Пришел он — не в меру крупный, совершенно лысый даже на голове, и какой-то медленно соображающий — новый хозяйкин ухажер. Мне он сразу не понравился. Я обнюхал его туфли, которые он оставил в коридоре, потом — носки, потом — бутерброд, который хозяйка принесла ему к чаю.

— Наташа, — испуганно завопил этот переросток, — смотри, что твой кот вытворяет.

— Минуточку, — отозвалась хозяйка.

Переросток крепко держал бутерброд, не собираясь делиться по-братски, и косился испуганно на меня. Подумаешь, мне не до церемоний! Прямо из его рук я вытащил кусочек сыра, потом — откусил колбаски и, напоследок, слизал все масло. Хлеб оставил ему. Теперь по-братски! Когда явилась хозяйка — вся красивая, пушистая, но мерзко пахнущая своими духами, я спрыгнул с колен Лысого и потерся ей о ноги. Смотри, переросток, — она моя!

— Знаешь, что он вытворял? — у Лысого тряслась губа, когда он указывал на меня.

Вечером он привез домой мою хозяйку, на своей большой машине. Хозяйка остановилась на улице поболтать с соседками, и я, ожидающий ее три часа после кино (дома его надо смотреть, а не с лысыми всякими разъезжать!), устроился у ее ног. Женские разговоры обычно наводят на меня скуку, но в этот раз я встрепенулся, заслышав, как  Лизкина хозяйка торопливо и с жалостью произнесла:

— Помните, у Нины, что через дорогу, был кот — большой такой, черный, красивый? В зеленом ошейнике ходил. Он к моей кошке постоянно бегал.

— Да, да, — подтвердили женщины.

— Его какие-то нелюди прямо на том ошейнике на заборе повесили. Нина только вечером заметила — он уже мертвый был.

Я более ничего не понял из их разговора. Какая-то обида на весь мир навалилась на меня, и тоска, от которой хотелось выть, как пес. Ничего не замечая вокруг, я завалился под деревом и думал… о смерти, о любви, о смысле жизни, о том, почему Тайсон меня тогда не ударил, а ведь мог бы… Ты был удивительным котом, Тайсон!

Хозяйка звала меня кушать, но мне было не до еды. Тогда она сама меня нашла, занесла домой и положила к себе на колени. Впервые в жизни, очутившись в ее руках, я не замурлыкал от удовольствия. Хозяйка сняла с меня мой невзрачный ошейник, а потом предательски воспользовавшись моей тоской, помазала меня мерзко пахнущими противоблошиными каплями.

Я лежал, растянувшись в тени куста помидора и отгонял хвостом приставучих мух. Солнце стояло в зените. От жары потрескалась земля и скукожились листья на всем, что Лысый, муж хозяйкин, вчера не успел полить из шланга. Я потрогал лапкой лунку, которая не высохла за ночь — не зря мы с хозяйкой Лысого держим. Зимой с витаминами будем. Приятно пах куст валерианы с соседнего огорода, но лень было даже встать и подойти поближе, понюхать, подкопать под корень, надкусить чуток. Потом, когда жара спадет, попробую корешка.

Издалека донесся голос хозяйки. Она кушать звала. Не хочется ничего, только лежать вот так, слушать ветер в деревьях, птичий звон, музыку из гаража, где Лысый со своей машиной все лето возится. К тяжелому року я привык, даже не подскакиваю, как при звуках пылесоса. Пожалуй, съел бы я мороженого, сливочного, из морозилки.

Лапы с мягкими подушечками, но довольно острыми коготками саданули мне по морде.

— Да ну тебя, Мурка, — отмахнулся я хвостом. — Дай отдохнуть старику.

Мурку Лысый притащил в подарок хозяйке к восьмому марта. Маленькая, но уже все кушала, в лоток ходить научена и даже мышей ловить умеет. Ладно, пусть живет у нас, только не шалит. И мне не так одиноко, и хозяйке спокойней по ночам. Я ведь за мышкою не угонюсь, не тот, что в молодости стал.

Мурка легла рядом, растянулась, потягиваясь и трогая лапой травинку. Красавицей станет к зиме, когда подрастет. Полосатая, с рыжинкой, зеленые глазищи на полморды, шерстка мягкая, густая, на хвостике чуть длиннее, а в лапоухих ушках кисточки торчат.

— Иди, там кушать дают, — муркнула звонко. — Витаминки пахучие.

И подскочила молнией на дерево, повисла на одних когтях, острой мордочкой к ветке, где воробей неосторожный сел.

Шум борьбы, громкое предсмертное чириканье, и Мурка, довольно урча, прыгнула на землю с добычей в зубах.

— Будешь? — она готова поделиться даже комком теплых перьев с грамочкою мяса.

— Да ну тебя. Расшумелась! — Я тяжело поднялся.

Левая передняя лапа застряла в ошейнике, и вытащить ее не получалась. Так и попрыгал, на трех. В конце грядки присел отдохнуть и оглянулся. Мурка резвилась с дохлым воробьем, толкала его лапой, подбрасывала, трепала тонкими клыками, заточенными, как иголки. Я даже гордость за нее почувствовал — моя воспитанница!

Прошел мимо кустов смородины с редкими листьями, мимо вонючего укропа, иссохшего до бледных палок с шелестящими корзинками, мимо темного беззубого зева собачьей конуры. Джек прошлою зимою сдох, в самую метель с морозами. Лысый тогда вырубал для него лопатой яму в конце огорода, под грушей. Я последний раз понюхал лапу Джека, лохматую, закоченевшую, и будто звоночек раздался оттуда, сверху: скоро и твой черед, Арсений. Я чувствую, что мне чуток всего осталось, вот только Мурку себе на смену подготовлю.

Хозяйка помогла мне вынуть лапу из ошейника. На кухне пахло свежим хлебом и компотом, а в моей миске сметанка была налита. Рядом кошачьи витамины на блюдечке лежали. Меня хозяйка в последнее время лекарствами разными пичкает, чтоб кости не болели и шерсть не облазила. Но даже дорогие таблетки уже не помогают. Я капельку сметаны съел, сколько смог, а после завалился спать под скамейкой, на прохладном полу.