21. IV.1986. Центральная Сибирь, г. Малкутск. 6:40 местного времени

Бывший следователь Ленинского РОВД капитан милиции Андрей Русинский проснулся резко и глупо, будто выбитый из сновидений пулей в лоб.

Накануне обмывали уход Русинского с работы. Событие приурочили к его дню рождения, должному случиться через четыре дня. В длинной общаговской комнате присутствовали трое соратников Русинского (уже бывших) и друг детства Петро Каляин, работавший в каком-то хитром НИИ. К десяти часам вечера исчезли все кроме Каляина, и Русинский, вынырнув из забытья, рефлекторно обеспокоился их пропажей.

— Да и черт с ними, — сказал Петр. — Пускай пропадают бесследно! Ну какой ты мент? Филолог с диссертацией. Брось, Андрэ. И не пройтись ли нам по этому борделю?

Русинский так устал от спорадических совокуплений с жизнерадостной девушкой Тоней, жившей в конце коридора, что не смог даже подумать о визите на пятый этаж, где свили гнездо торговки с Украины, всегда охочие и подшофе. К тому ж депрессия брала свое, ведь он остался без работы и фактически с волчьим билетом. В общем, решительно ничего не хотелось, и пол-литра водки намертво пригвоздили его к поверхности земли. Он не поднялся бы с облупленного стула даже если бы пред ним возник министр чего-нибудь глобального и вручил орден.

— Штирлица первой степени. С бантом, — пробормотал Русинский себе под нос. Воздев мутный взгляд на Каляина, он спросил для протокола:

— Над чем работаешь?

— Готовлю докторскую, — бодро ответил Петр. Его лицо вспыхнуло лихорадочным огнем, и Русинский кивнул самому себе: вопрос попал в точку. Петр возбужденно затрещал:

— Клянусь, если не утвердят, года через три спихну американцам. Я — латентный миллионер, Эндрю. И предатель нашей советской родины…

Русинский устало отвернулся. Он не любил ни диссидентов, ни ГБ.

Петр нервно захрюкал в рукав ковбойской рубашки, затем оглянулся по сторонам и шепотом продолжил:

— Нам тут заказ подкинули. Товарищи интересуются на предмет светлого завтра. Пахали мы пять лет, как проклятые. И вот ваш покорный слуга, — Каляин хохотнул, — совершил мировое открытие. В общем, так. Есть в головном мозге такой центр, который отвечает за чувство времени. Именно чувство, потому что пространство, время — это только сетка координат, пшик, идея, как коммунизм, а под ними нету ни фига. Этот центр — такой маячок, локатор. Он отвечает за синхронность восприятия. Ты всегда находишься в одной точке пространства в один момент времени. И мозг фильтрует информацию, открывает только эту точку. Дальше — все, доступ закрыт. Ты можешь думки гонять о прошлом, жевать как сгнивший апельсин, можешь мечтать о будущем, но все это — фигня, потому что ты не знаешь будущего. А оно уже существует. История уже развернута от начала до конца, вся, как на параде. Нужно только допуск иметь. Так вот, я нашел этот самый допуск. Он работает! Клянусь тебе! Так вот, берем проводки, ставим куда надо, к черепу, подаем немного тока — и взрыв! Маленький скачок напряжения — и вся система взломана! Сиди, смотри будущее. И я увидел… Андрэ, я увидел…

Петр схватил Русинского за ворот рубашки и выдохнул ему в лицо:

— Я переверну их представление о жизни. Козззлы! Они не знают, что их ждет через три года! Будет такое, Андрэ… Охренеть можно.

Ослабив хватку, он отошел. Лицо его пылало. Закурив дрожащими руками, Петр тихо продолжил:

— Дикий Запад у дверей. Да какой на фиг Запад! Круче! Круче!! Эх, только бы дожить. У нас впереди тако-ое! Десять лет!.. О-lа-lа! Праздник подсознания! Из нашего советского пипла полезет грязь, которую вбили ему в бошку. Разрядка напряженности! В Афгане легче. Да чего в Афгане! Берлин брали с меньшими потерями. Такое дерьмо — не опишешь. Ну, бандитизм — это ты сам понимаешь. Снизу доверху — сплошной рэкет, мафия, но тут, конечно, только сменят вывеску. Или снимут вообще. Меня другое зацепило. Помнишь эти разговоры, как офигительно жить на Западе? Так вот, вижу я Малкутск, и улица Ленина вся уставлена дорогими магазинами. Там итальянское шмотье — пиджак один стоит больше, чем моя машина. Бегут какие-то бессмысленные толпы, те же люди, такие же бессмысленные, как сейчас, потому что ничего в их бошках по большому счету не изменилось, только вместо партии там деньги. И главное — такая тишина вокруг, такое благоговение вокруг этих магазинчиков… И сразу понимаешь, ради чего они бегают с дурными глазами. Теперь о моральном климате… Все живут головой. Дашь на дашь. У жизни сердцем тоже есть определенные издержки, но в этом мире сердце подносит напитки и снимает трусы, чтобы ум его трахнул не выходя из «мерседеса». При слове «деньги» все млеют как больные. Но жить с набитой башкой нельзя, и вечером они бегут в ночные клубы, а там все стильно, с душой, бля, и там они спускают эти бабки, заработанные утром. Приходят умы и спускают. Понял? И так всю дорогу: утром — хапнул, ночью — спустил. Вот такая картинка. И наверно, я глубоко ушел в это все, потому что увидел мир как стеклянную улицу, по которой текут деньги, сперма этого мира. Представление о вещах — зоновское по сути. Меньше наперстка. И за каждой улыбкой — кукиш, дубина, бетонный пол. Вот так вишневый сад окончательно превратился в Диснейленд. Это скоро будет здесь, Андрэ, и не гостем, а хозяином… Ладно, я не моралист. Просто не уверен, что ты примешь эту новую заразу. Не понос, так золотуха. Не коммунария, так денежная куча. В общем, надо позаботиться о себе.

Петр выбросил окурок, плеснул в рюмку водки и залпом выпил.

— Оставайся как знаешь. А меня Тоня пригласила. Пойду, мозги проветрю…

Русинский поднял правую руку, сжал ее в кулак и из последних сил сказал:

— Эрот не фраер. Он все видит.

Затем Петр ушел, а Русинский растянулся на кровати. Умостил ноги на железную спинку и открыл произведение, подло подаренное Каляиным. Тот знал, что Русинский покупает книги самостоятельно и шутки ради выбрал повесть об очередном подвиге партизана. Русинский открыл первую страницу и убедился, что главный герой просыпается с бодуна и что эту книжку он уже где-то видел — в день, когда впервые пришел в РОВД.

Пророчества Каляина показались Русинскому забавными, в стиле Оруэлла, но воспринять их всерьез он не мог. Во-первых, Каляин часто вещал катрены Нострадамуса, придавая лицу предынфарктную значительность. Во-вторых, Русинский быстро и фундаментально опьянел, и потому слова Каляина отнюдь не потрясли его. Ничто не мешало ему уснуть, и он уснул.

И вот наступило утро, бессмысленное и беспощадное. Русинский вскочил в шесть часов под бравурные звуки радио, хотя намеревался выспаться как следует. Теперь, нахохлившись, он сидел на кухне, прихлебывал чай и курил сигарету «Родопы». В эту заревую хмурь его не покидало тревожное предчувствие. Глядя на серые бруски общаг за окном, Русинский чувствовал, что в нем поднимается неудовлетворенность еще не прожитым днем. Его жизнь давно разменялась на такие дни; погода не имела значения. Впереди — еще одни сутки, судя по всему, вполне обыкновенные. Чем не день отпуска? С той лишь разницей, что он находится отнюдь не в Сочи, и других вариантов у него нет.

Слова Каляина всплыли в его похмельно-тихой голове. Русинский хотел было отмахнуться от них, но не смог. Он закрыл глаза. Пророчества Петра уже захватили его, сцепляли факты, посылали запросы в архив личного опыта, и вот в пространстве ума возникла некая точка, вокруг которой началось вращение. Русинский закачался. Вдруг что-то толкнуло его вперед, как будто стул под ним подломился, и он внезапно понял, что Каляин прав.

Заметим, что работа в милиции не оставила иллюзий в нашем герое, а память о вчерашней пьянке и предшествовавших ей событиях ступила в его ум железной пятой, и в это пасмурное утро его вера в коллективный разум подломилась будто тонкий лед — резко и почти неуловимо. Глядя в окно, Русинский размышлял с пронзительной ясностью, так, что слова уже почти ничего не выражали, ибо все главное таилось в глубине: «Да, все складывается… Одно к одному… Сначала Египет, потом Вавилон, Карфаген, Рим, Орда, Россия, Рейх… Скверна имперская… Беспокойство, жестокость… гордыня… Все рухнуло. Рухнет и страна советов, рухнут и Штаты… Что толку?.. Что я делаю здесь?… Дурики снова бегут с кусочками дерьма в зубах, и продолжают строить этот муравейник. Никто не может их остановить. Бессмысленно… Е мое, как все бессмысленно…»

Тоска поплыла мутной волной. Собравшись с силами, Русинский выпрямил спину, смял пальцами фильтр и щелчком отправил его в форточку.

— Все, подъем! — сказал он громко и отчетливо. — Вперед! На помывку.

Эта идея взбодрила его. По давней договоренности он посещал вторую бывшую жену, учительницу по имени Роксолана, женщину образованную, чувствительную и с хорошей фигурой. Они расстались друзьями — наверное потому, что сейчас, как прежде, обладали схожими интересами, или по той причине, что Русинский оставил ей свою квартиру со всем барахлом. Так или иначе, Русинскому стало проще. Нарисовалась полезная и вполне осуществимая цель, и кто знает, не добьется ли он большего?

8:30 м.в.

Речной пляж все еще был схвачен лапами снега, но снег проваливался в пустоту, становился ненадежным. Апрельский ветер врывался в окно и надувал золотистые шторы. В воздухе пахло весной. Русинский лежал на диване и смотрел телевизор. Только что он вышел из ванной и еще благоухал болгарским шампунем «Рила». Его экс хлопотала на кухне.

Кряжистый и сдержанный в красках, хоть и не всегда правдивый, «Рубин» все еще работал; звук, однако, был похищен неполадками. Шесть лет назад, сразу после свадьбы, они взяли его в прокат, потому что так было спокойнее — одно из первых поколений цветных телевиженов ломалось безбожно, зато чинили его с редкой для СССР пунктуальностью. На беременном экране показывали нового генсека, чьи очки в тонкой металлической оправе настораживали.

Несмотря на отдаленное тревожное предчувствие, Русинскому было легко. И еще легче от мысли, что он ничем не обязан рыжей бестии с гордой шеей и умным взглядом, готовившей ему, изрядно прогревшемуся, ужин.

— Лана, я закурю? — крикнул он в сторону кухни.

— Да ладно, — послышался ответ. — Приходишь раз в пятилетку…

— Ты еще не бросила? — спросил Русинский потише, вытаскивая пачку сигарет их кармана джинсов и прикидывая в уме, не испортит ли аромат родопский настроение его экс.

— Бросаю, — печально ответила экс. — Думала бросить вместе с тобой. Ну, в смысле… Там на тумбочке за вазой лежит пара штук Мальборо. Оно кишиневское, но все лучше твоей болгарщины. Одну возьми.

Русинский не терпел упрашиваний, потому ловко дотянулся до тумбочки, взял сигарету и щелкнул зажигалкой. Этот лайтер — настоящую Zippo — он купил за 20 настоящих долларов у Толика Бея, официанта из гостиницы «Интурист». Не исключено, что Толик скоммуниздил зажигалку у кого-нибудь из посетителей, но Русинский на стал разводить его по ментовским понятиям и купил честно, как лох. Он любил качественные мелочи.

— Ты в курсе, что наступил год тигра? — донесся певучий голос Ланы. — По идее, это твой год. Тебе же тридцать шесть исполнится, да? Что-то важное для тебя наступит.

— На-stupid. Обязательно на-stupid, — согласился Русинский, вспоминая, с каким заговорщицким видом Лана покупала в поездах черно-белые фотоснимки гороскопов, как прятала от него рукодельные листы с зодиакальными значками. Ее самые глубокие интересы всегда отдавали астралом. Лана не была прирожденной блудницей, чем резко отличалась от всех женщин Русинского и чем напоминала его первую жену. В душе тоскуя по первому браку, рожденному и скончавшемуся по одной причине — простоте душевной, — Русинский сразу «выделил ее из толпы», как говорят женщины и старые поэты. Их первое свидание произошло в переполненном автобусе. Она даже не пыталась ему понравиться, и когда пробовала кокетничать, то получалось пошловато и смешно, хоть она и была умна, как настоящая еврейка, и неплохо сложена; ее ужимки были продиктованы природой, но устарели как минимум лет на сто. Довольно скоро он почувствовал, что перед ним — воплощение статуи на Мамаевом кургане, мать-героиня с мечом в руке, осиянная газом, что бьет из-под наполненной костями отцов земли. Эта ассоциация в первое время забавляла его, как забавляла, когда не злила, советская отчизна, но как-то ночью, взглянув на прекрасное тело ее, Русинский вдруг осознал, что вся его дальнейшая жизнь будет жертвой семейного идеала, который он так глубоко и скрытно ненавидел. По природе своей Русинский был воин; десять раз на дню он думал о смерти и цели, ради которой примет смерть, и в этом нехитром наборе список детских имен занимал самое последнее место. Прощальный разговор он провел хирургически резко, хотя в душе переживал не меньше Ланы. Молчаливо утешая ее, он думал, что пройдет лишь месяц, и она забудет его, а через полгода станет счастлива с другим, но расчет оказался неверным, хоть и лестным для него; после развода Лана ударилась в науку и, чего Русинский совершенно не хотел понимать — в мистику, пачками приобретая неправильные с точки зрения идеологии снимки и брошюры. Вероятно, — подумал он с печалью, — развод усугубил в ней страсть к иррациональному.

История этого брака терялась корнями в детстве Русинского, в том времени, когда он был весьма впечатлителен. Пройдя через русскую классику, советское кино и базары дворовых бакланов, к семнадцати годам он в глубине души был уверен, что все женщины отдаются с отвращением, амурные дела неотделимы от убийства и тюрьмы, а роды обязательно кончаются смертью несчастной. Затем, в студенческом отряде на картошке, Русинский открыл для себя, что некоторые девушки обожают секс. Он был настолько потрясен, что в том же году вступил в законный брак. Такое сокровище — рассудил Русинский — не должно сбежать, и он доверил его сохранность государству; штампик в паспорте напоминал ему заветный код в камере хранения, записанный для верности на манжетах. Время шло, и открытия сыпались одно за другим. Студенческая жизнь подтвердила самые смелые его подозрения. Он постиг, что девушки отнюдь не против, если не относиться к ним по-скотски и не играть роль пахана, и этот праздник жизни ограничен только проколами в контрацепции и навязчивыми идеями девушек о любви до гроба. На третьем случай Русинский расстался со своей первой девушкой и пустился в свободный полет. Через семь лет он познакомился с Роксоланой.

Ничего подобного он еще не испытывал. Звериное желание уюта и семьи обуяло Русинского. Он больше ни о чем не хотел слышать. Без Роксоланы все теряло смысл, тот самый смысл, о котором он не подозревал еще за час до их знакомства.

Гордая красота Роксоланы цвела нежной, полной изящества жизнью, блеском глаз и улыбки проливаясь в этот мир, замордованный собственными снами. Вместе с тем в Роксолане было что-то несгибаемое, тревожа Русинского. В первый же день он почуял ее иррациональную волю к власти, сила которой, разлитая в слабости, превосходила мрамор его принципов. Русинский строил этот храм убеждений с настырностью обреченного. Он никому не признавался, даже себе, насколько неуверенно он чувствует себя по жизни. Он ясно ощущал, что нет никакой опоры — все распадается в руках. Любое достижение друзей и особенно врагов он воспринимал как вызов, и если бы в его безумной юности кто-либо совершил прыжок без парашюта, он бы забрался еще выше и сиганул с гирей в зубах.

Безумие немного поутихло к тридцати годам. Он выдохся, устал. Не спас даже брак с обожаемой женщиной. Семья была важным обстоятельством, но Русинский не хотел зависеть от обстоятельств. Думая о жизни, он всегда приходил к одной истине: к тому, что он умрет. По десять раз на дню он думал о смерти, и каждый раз открывал ее по-новому. Но ради чего жить? — думал Русинский. Ради семьи? Детей? Участия в демографическом процессе? А что дальше? В семье не было ничего окончательного. Случайности вертели миром по своему усмотрению, делая бессмысленной каждую попытку закрепиться. Не то чтобы Русинский хотел умереть; просто он избегал бездарно прожитой жизни.

Между тем бездарность каждого прожитого дня открывалась все больше. С возрастом напрашивались выводы, от которых он упорно отмахивался: что вести себя нужно тише, спокойней, осмысленней, что у него нет ни единой причины для гордости перед небом, и что он невправе обвинять других, тем паче отправлять их в тюрьму. Русинский бесился. Он не мог смириться с собственными открытиями. Источником этого наваждения, как он назвал проблески разума, он назначил Роксолану, и обращаясь к ней ласково — Лана — он чувствовал себя укротителем, входящим в клетку с тигрицей после разбора с цирковым начальством и встречающим покорность, впрочем необязательную и готовую в любой миг взорваться роковым броском. Между тем все в жизни шло наперекос, и Русинский не придумал ничего лучшего как подать на развод. Лана встретила это решение холодно, без злости, просьб и комментариев, и Русинский всерьез опасался сойти с ума.

Чем слабее узы брака, тем крепче узы любви. Освободившись от паспортной привязанности, Русинский ощутил себя не цирковым укротителем, а вольным охотником, или скорее Маугли, суворовцем джунглей. Обязаловка, ревность разжали свои клешни. Придуманные страсти улетучились, и теперь, лежа на диване, он пытался понять, за каким чертом нужно было ввязываться во все эти долги перед обществом.

Плавно вращалась пластинка. Джо Дассен пел о тишине осени, и на миг представив далекий, недоступный Париж, утопавший в цветах бабьего лета, Русинский подумал: а не вернуться ли обратно к Лане? Ведь примет, непременно… Кому нужна их бесполезная, мучительная свобода? У нее, конечно, есть любовники, но счастливой она не стала, и ему так надоели грязные постельные интрижки, над которыми витал дым одиночества.

— Не ерничай, Русинский! — Лана появилась из кухни и взглянула на него с упреком или даже скорее с нажимом. Ее грудь покачнулись под халатом. — Время наступает интересное. Что-то должно произойти. Что-то большое и поперек горла. Может, война с Америкой, а? Ты свою «Спидолу» еще не загнал?

— Боже упаси. Это единственная матценность, которой я располагаю. Хоть эта ценность, скорее, духовная. Впрочем, «Голос Америки» ничего такого не передавал. Если наши ублюдки шарахнут по ублюдкам из Вашингтона, я сразу сообщу тебе.

Лана вздохнула и закрыла дверцу холодильника. Ее обтянутый халатом упругий живот заставил Русинского подумать о том, сколько времени он может провести сегодня в этой квартире.

Тем времен Лана поставила на журнальный столик тарелку с нарезанной копченой колбасой, две бутылки «Жигулевского» и откупорила банку с огурцами (крышка приятно чмокнула, разжав свою пластмассовую челюсть). По вскрытию этих стратегических запасов Русинский понял, что его встречают.

— Лана, ну зачем такие навороты? Не спорю, так эстетичнее, но можно было не беспокоиться. Просто отрезать кусок.

— Во-первых, так экономнее. Во-вторых, разве так не вкуснее?

— Я воспринимаю вещи целиком, а не по кусочкам.

— Поэтому ты и не любишь романы.

— Да. Я не читаю романы, потому что люблю колбасу, а нее вкус. Извини, я не экономен. Хорошо, что мы разбежались, да?

— Не заводись. Какого рожна ты пошел в ментовку? Писал бы книги. Тебя же брали в Союз.

— Одним Солженицыным меньше. Ничего, страна не заплачет. Ты, кстати, в курсе, что древние авторы ничего не сочиняли? Они назывались так: одни — вьяса, что значит компилятор, другие — липика, что значит летописец. При чем последние были синонимом кармы, а Вьяса — общий псевдоним авторов Махабхараты. Все они принадлежали к высшей касте и работали со священными текстами. А что теперь? Две кучки: одна в Союзе, другая — вне Союза. Те и другие строчат исключительно политику. Сочиняют. Мне такие книги даром не нужны.

— Брэк, — с улыбкой наклонилась к Русинскому Лана. — Я тут недавно прочитала, что у древних славян был такой миф — про чудовище, которое питалось разумом человека. Оно жило на крайнем севере и приходило каждые 120 лет, и этот год попадает на нынешний. Вот это я и чувствую сейчас. Приближение. И бабы на работе тоже…

— Нектар и амброзия, — кивнул Русинский. — Тварь хорошо кушает. Но по-моему это греческий миф, а не славянский. Слушай Берка. Он тебе расскажет, что Атлантида — мать городов русских.

И на излете этой фразы Русинский вспорхнул с дивана, зашел к Лане сзади и приподнял руками ее грудь.

— Ланочка… Как же я по тебе соскучился, страшно сказать…

Она изогнула гибкую спину и прижалась к Русинскому.

9:59 м.в.

— Андрей! Тебя к телефону.

Русинский с неохотой раскрыл веки. Приподнявшись на локте, Лана смотрела на него не без сострадания.

Кряхтя, Русинский потянулся за трубкой. Этот голос он узнал сразу. Жена Каляина, Вероника, говорила с легкой скользящей интонацией, от которой у Русинского всегда просыпалась предэрекционная уверенность в себе.

— Андрей, прости, если потревожила, но я позвонила к тебе в общежитие, там сказали, что ты ушел, вот я и подумала, что ты у Ланы.

— Ничего, ничего… Что-то случилось?

— Петя пропал. Ушел к тебе, и вот — нету! Ночевать не вернулся, и утром его не было, я звонила в институт, там тоже не появлялся, ты ничего не знаешь?

Русинский не любил экспромты. Этот вид творчества никогда ему не давался. Вообще, люди, заставлявшие его соображать слишком быстро, вызывали в Русинском сильную неприязнь. В этот миг он напрягся всем телом и загодя почуял, что его отмазка пролетит мимо цели, но произнес самым приятным голосом, на который был способен:

— А-а, вот в чем беда-то. Да ты не волнуйся. Петро остался у меня. Понимаешь, немножко выпили… А утром он к какому-то профессору поехал. Для консультации. Какая-то машина времени, я не очень понял…

Голос Вероники и даже ее взволнованное сопение провалились в тишину. Она переваривала две противоречивые вещи: проект вычисления временного алгоритма, о котором Петр неоднократно ей рассказывал, и новость о профессоре, к которому Петр отправился впервые за все пятнадцать лет их совместной жизни, забыв предупредить ее по телефону.

— А ты не помнишь фамилию профессора? — с надеждой спросила она.

— Что-то букву вэ, — напряженно соврал Русинский.

— Волынин, да? — обрадовалась Вероника. — Ну да, я знаю. Это в НИИ биологии, да? Ах, извини, ты, конечно, не знаешь Волынина… Ну ладно, передавай привет Лане, пока.

Русинский блеснул чистейшим, быстрым и округлым «au revoir» — в университете его всегда хвалили за произношение — и положил трубку. Утренняя тревожность проснулась в нем опять и угловато повернулась в глубине грудины, с какой-то особенной подлостью задев сердце и ту незаживающую рану на месте ребра, что отдано навеки, но вместо шоколадки и значка «Почетный донор» оставило лишь сладкую тревогу и захватывающую неуверенность.

Русинский засобирался.

— Ты куда? — поинтересовалась Лана, с кошачьей грацией протягивая руку к столику, где лежали ее очки.

Русинский натянул джинсы, присел у кровати и поцеловал Лану в продолговатый коричневый сосок.

— Май нэйм ис Бонд. Джеймс Бонд. И вся моя жизнь — противоречии между любовью и долгом.

— Не стебайся, Русинский…

— Петро загулял. Пойду оттаскивать от тела.

Он знал, что Лана не скажет лишнего даже своей лучшей подруге.

10:10 м.в.

Пожалуй, для апреля погода была чересчур теплой. Русинский не мог привыкнуть к неправильным изгибам климата. В глубине души он считал, что резкие скачки температур ведут к несчастью.

Настроение стало препоганое. Автобус пятидесятого маршрута симметрично опоздал на пятьдесят минут. Из кабины водителя похрипывал старый одесский блатняк. Невесть откуда возникла контролерша и Русинскому пришлось вспоминать об увольнении из органов, когда он вынимал из кармана удостоверение. Кроме прочего, зверски хотелось есть.

До общежития он дошел быстрым нервным шагом, но все равно вымок и вывалял обувь в грязи. Обычно путь от остановки он совершал дворами, падая как сбитый Карлсон. На сей раз все утопало в лужах, раскисла глинистая грязь, и Русинский побежал окружным путем, однако быстро понял, что маневр совершен зря. Дороги скрылись на дне озер, полных ледяного крошева.

Русинский открыл незапертую дверь своей комнаты и убедился, что она пуста. Затем отпер замок в расположенную справа секцию и постучался к Тоне. Никто не ответил. Русинский толкнул дверь — она оказалась открытой.

В комнате было темно. Петр сидел на полу. Его сорочка, купленная пару дней назад, встала на спине коробом и напоминала крыло майского жука, неопрятно выглянувшее из-под черного панциря. Раскачиваясь из стороны, Петр хихикал и смотрел прямо перед собой, при чем его взгляд был не то чтобы веселым или бессмысленным, но скорее слегка озабоченным, как у чиновника горкома, застигнутого с секретаршей. Когда Петр взглянул на Русинского — взгляд был совершенно стерильный, бессмысленный и где-то даже одухотворенный — он почувствовал, что у него подкашиваются ноги.

— Петро, очнись.

Русинский понял, что сказал он самому себе. Каляин не подавал признаков умственной деятельности.

Русинский медленно поднял взгляд. В дальнем конце вытянутой как носок подростка комнаты, на стуле у зашторенного окна, сидел зловещего вида гопник в Тониной норковой шапке, черной рубашке из поддельного шелка и в грязно-коричневых широких штанах. Его длинную кадыкастую шею украшало красное золото цепи. Пальцы были унизаны перстнями с толстыми барельефами в виде черепов и каких-то других цацек, выполненных по моде древнеримских плантаторов.

Секунду или две они молча смотрели друг на друга. Гопник кадыкастый не выдержал, сморщился как от изжоги и, вскинув пальцы, словно ракеты к бою, смачно сплюнул Русинскому прямо под ноги.

— Че, лошарик позорный, зверюга ментовская, зыришь на меня? — с надрывным шипением вопросил он и сморщил гусиную кожу в глумливой ухмылке. — Корешок твой, да? Самое место под нарами Петюне твоему, по-ал? Пе-тю-ю-юня!

Он вытянул губы в трубочку и разразился булькающим смехом.

— Тварь… — прошептал Русинский и двинулся к гопнику. Тот вскочил со стула, и не приходя в сознание Русинский нанес ему прицельный удар правой в подбородок. Гопник сковырнулся на кровать, грохнулся лбом о стену и клюнул носом в пол. Шапка отлетела в сторону.

Гопник вскочил на ноги, смазал с лица ухмылку и голосом Тони заголосил:

— Ой ты поглядь-ко, поглядь, каков ухарь-то бравый!

И бросился на Русинского. Он отбил его руку, но гость зашел сбоку и Русинский почувствовал, что слева его полоснул нож. Быстро обернувшись, Русинский вновь выстрелил кулак под нижнюю челюсть гостя. Этот удар — надо заметить, достаточно мощный, учитывая пудовую тяжесть руки и отточенную резкость — никогда не давал осечек, спасая его в ситуациях, когда он не был готов драться. Сбитый с ног, гопник снова оторвался от пола и рухнул в дальнем конце комнаты. Нож выпал из его руки и грохнул о половицы.

Русинский взялся за ребро: сочилась кровь. Он поглядел на гостя. Тот явно потерял боеспособность, но не думал сдаваться. Выплюнув из разбитого рта красное месиво, гопник привстал на четвереньки и впился в Русинского пустыми белесыми глазами. Русинский явно ощутил, что его мозг начинает мертветь, с каждой секундой деревенея, теряя энергию, становясь тяжелым, каменным, чугунным. Мысли путались, все перемешалось в хаосе догадок, фраз, воспоминаний, голосов начальников, друзей, жен, любовниц и каких-то билетерш в кинотеатре «Стерео»; возникло непонятное эхо, глаза ничего не видели — только туман, заволокший пространство. Русинский стоял как вкопанный, где-то в дальних уголках сознания удивляясь тому, что совершенно не чувствует беспокойства. Его мозг стремительно слабел, и казалось, что все его нематериальное содержимое быстро убегает прочь, как будто в ванной выдернули пробку, и попутно, вытекая, распускает клубок извилин, и только что-то неподвластное этому потоку не давало Русинскому упасть и сохранять контроль над происходящим.

— Ах какие мы прижимистые, — прошипел гопник и обессиленно завалился на бок.

Прошло несколько минут. Способность мыслить постепенно возвращалась к Русинскому, но поначалу ум его был чист и наивен, как в юности. Ему казалось, что лицо непрошеного гостя свела судорога зевоты или сильного переживания, течение которого он прервал своим неуместным вмешательством, но этот миг невинности иссяк, когда лицо гопника выступило из тени. Русинского наполнял тихий уверенный ужас, как однажды в пионерлагере перед прыжком в воду с ветки старого дуба, когда он понял, что отступить нельзя и надо прыгать вниз. Щеки гостя, его глаза, зубы и даже волосы съежились, и теперь похабно расползались по передней части черепа, превращаясь в ненавистное, мрачное, нечеловеческое рыло. Русинский поднял с пола нож и полоснул зверя по горлу.

11:25 м.в.

Гость был трупом. Чтобы убедиться в этом, Русинскому хватило только одного прикосновения к его цыплячьей шее. Все случилось быстро и не очень красиво. Подумав о том, что надо бы вернуться к себе и обдумать произошедшее, он пошатнулся от дикой, не знакомой еще усталости. В голове было пусто и тяжело. Русинский подошел к кровати и лег, свернувшись как младенец в утробе.

Он уснул с необычной для себя быстротой, однако сон его был сбивчив. Захлебываясь, цепенея от ужаса и ледяной воды, он размашисто плыл через реку, по течению которой густо и как-то целеустремленно тянулись трупы старух, зеленевших под серым тряпьем и тусклым небом. Заполонив всю реку, они были совершенно одинаковы, не оставив потомству ни воспоминаний, ни биографии, и даже если у них было потомство и у потомства имелись воспоминания, то никакого смысла в этом не было. Русинский взмахивал руками автоматически, не чувствуя ни плечей, ни ладоней. Иногда он изловчался и, погрузив голову в зловонную воду, отталкивал макушкой рыхлый труп, попавшийся навстречу мимоходом; тушка неохотно поворачивалась на бок и плыла дальше. Порою пальцы его задевали склизкую кожу, и он вздрагивал, невольно обращая внимание на воздетые к небу заостренные, но отчего-то такие красивые носы утопленниц. Позже, когда промокшая его душа стала вежливо, но неотступно тянуть его на дно, в холодеющем пространстве мозга мелькнула догадка, почему старухи запрудили реку так компактно: в руке у каждой была авоська, набитая новогодними апельсинами. Именно новогодними; почему так, Русинский не хотел знать, и лишь выворачивая глаз по-лошадиному и фыркая для храбрости или чтобы не думать о лишнем, он тупо наблюдал на желтых кожистых шарах ромбики с надписью Maroc. «Апфель Сина, Апфель Сина, яблоко китайское, Лунная гора», твердил он про себя абракадабру, и когда ум его утратил власть над внутренним своим пространством и заставил окунуться в холод — видимо, уже навсегда, — Русинский содрогнулся всем телом и сел на кровать.

Он просыпался еще пять или шесть раз и не то чтобы не верил своим глазам, но просто сознавал, что тело на полу и мгла за окном, и он сам — лишь части сна, понять который было невозможно и, в сущности, не нужно. Все бывшее помимо сна превратилось в поток, и поток менялся; такова была его природа. Проснувшись в первый раз, он увидел на полу не сморщенного урода, а белокурую женщину с бледным блудливым лицом — мертвую, в чем не было сомнений, и это была Тоня, но уродливая лужа на полу осталась прежней; во второй раз он краем глаза нашел старуху с завитыми рыжими волосами, крашенными, должно быть, слишком неумело, чтобы усомниться в реальности старухи; третье больное пробуждение заставило его увидеть мужика лет пятидесяти в коричневом костюме и синей джинсовой рубашке; в четвертый раз он определил ребенка в белой футболке с надписью «Modern Talking». На его шее собралось жирное кровавое пятно в форме буквы Т.

22. IV.1986 года. 5:25 м.в.

Русинский просыпался мучительно и долго. Тошнота подкатывала к горлу и отступала, отчего казалось, что он взлетает на волнах в душной каюте. Лежа с открытыми глазами, он пытался вспомнить, что же такое страшное случилось с ним вчера. Ничего не вспомнив, он поднялся и, сшибая плечами мелкие предметы, на заплетающихся ногах отправился в ванную.

Над рукомойником он вспомнил все. Бросив кран открытым, он вбежал в Тонину комнату. Петр сидел на полу не шелохнувшись и все так же смотрел перед собой. Мертвое тело исчезло. Кровь впиталась в бордовый коврик — по крайней мере, он не нашел ни малейшего признака крови.

На лице Петра за ночь успела отрасти щетина. Русинский потрепал его по макушке, присел на кровать и закурил, но сигарета пропускала слишком много воздуха сквозь рваный обод перед фильтром. Русинский сидел на месте, с отделившейся от фильтра сигаретой. По щекотанию возле губ он понял, что плачет.

— Семен, извини. Это Русинский. Можно к тебе?

— С Тонькой поцапался?

— Вроде того. Поговорить надо.

Семен захрипел, откашлялся. Видимо, смотрел на часы.

— Приходь…

Русинский положил трубку телефона. Из каптерки в дальнем углу холла донесся скрип кровати.

— Иванна Сергеевна, дело есть, — крикнул Русинский.

Кровать породила надрывную какофонию скрипа. Раздались вздохи невыспавшейся шестидесятилетней женщины. Иванна Сергеевна вывалилась из своего убежища, поправляя на голове сбившийся платок из цветастой линялой шали.

— Чего тебе?

— Там человеку плохо, — сказал Русинский. — Я скорую вызвал, так вы покажите им, куда идти.

— К тебе, что ли?

— К Антонине. В триста первую. Спасибо.

И энергично сбежав по лестнице общаговского холла, Русинский оборвал дальнейшие вопросы.

На улице было холодно, но не так погано, как казалось из окна. Семен, товарищ Русинского по РОВД, жил в сотне метров от общаги в панельной пятиэтажке, известной своей щелью, что пронзила стену дома год назад (было землетрясение, шесть баллов) и с тех пор оставалась нетронутой словно памятник стихии. В теплом подъезде висел запах тушеной капусты. От резкой смены температур Русинский вздрогнул.

Семен курил, сморщившись как спекшийся помидор. На кухонном столе вразброс лежали кассеты с Высоцким, но из магнитофона доносился «Modern Talking». По всей видимости, запись была сделана с телевизора.

Электрическая плита разогревала воду в трескучем, каэспэшного вида чайнике. Русинский вздохнул и примостился за стол, от которого пахло несвежей тряпкой даже в шесть часов утра. Семен косился на чайник взглядом невыносимо уставшего, но сохранившего бдительность человека.

— Извини, что вот так, — сказал Русинский. — Ни свет ни заря.

— Да ничего, старик. Моя к своим уехала. Бессонница у меня, один хрен. — Семен почесал себе грудь, захватывая толстыми пальцами майку. — К тому ж я в отпуске нонче. Отдыхаю…

— А чего так жестоко? В апреле?

— Да наш майор взбесился после твоего ухода. Орет, мол, десять висяков на отделе, раньше такого не было, ляля-тополя. Хорошо, что вообще отпустили. Блинаускас, вон, получил такие висяки… Звездаускас его отпуску. Не-а, не уйдет…

Обычно сморщенное лицо Семена сморщилось по-особому, из чего ясно было видно, что Блинаускас обязательно сгорит, но не на Рижском взморье, а на работе.

— Не знаю, как тебе сказать. — сомневаясь в выборе слов, но не в целесообразности разговора, начал Русинский. Семен резко повернулся к плите своим грузным корпусом и, сняв чайник, поставил его в дальнюю часть стола. Русинский закашлялся. С ним так всегда бывало, когда не стоило начинать разговор — собеседника отвлекало нечто, будто некие силы удерживали Русинского от вредного поступка. Однако в этот момент кровь хлынула ему голову; Русинский понял, что не сможет остановиться.

— Семен, тут непонятки происходят какие-то. Мистика.

Семен кивнул и снова сморщился по-особому, дополнительно, как бы говоря, что вообще-то по мистике он не мастак, но мало ли чего случается.

— Люди теряют разум, — сдержанно продолжал Русинский. — Нет, я не образно говорю. Все вполне конкретно… Помнишь этих… даунов? Которых зимой нашли? Ну, которые на улицах валялись, и ни слова не могли связать? А ведь они когда-то приличные люди были. Один — доктор наук. Только вдруг стали как овощи. Не думаю, что это белая горячка. Что-то другое.

— Хрен его знает, — вновь почесал грудь Семен. — Вон, сколько случаев: был с вечера нормальный, а днем старушку зарубил.

— Нет, я не о том. Тут что-то не так. Ты помнишь Петьку?

— А, этот твой одноклассник? На дне рожденья?

Семен замер.

— Такая же фигня. Как только ты ушел.

Почувствовав внимание, хоть и тяжелое, с трудом пробивающееся сквозь многослойную усталость и безразличие, но все же явное, Русинский ощутил натиск вдохновения и с маху передал события последних часов.

Озадаченный, Семен встал и разлил чай по стаканам. Он заваривал по-монгольски, в чайнике, кипятил несколько минут и использовал самый паршивый прессованный чай, какой только знал Русинский; напиток всегда получался зверским, звериным, после которого Русинского всегда тянуло на подвиги, чего не скажешь о водке, навевавшей на него дремоту. Семен шумно прихлебнул. Отдельная чайная морщина, словно мотострелковая рота, пересекла карту его лица.

— Я что-то слышал о похожих случаях, — сказал он. — Через Кировский проходило… Два мужика — один какой-то инженер, другой — из горкома, идеолог, мля. Обоих нашли на улице. Сидят как филины, только угукают и перед собой глядят. Ну, тыр-пыр, обследовали, потом — в дурку. На Николаевском тракте, бывший императорский централ. Мне Тырик рассказывал, из Кировского. Спецы приехали из института мозговой коры, секретные какие-то, и все бумаги забрали.

Русинский задумался.

— Черт. В отделе я, конечно, ничего не узнаю, — сказал он. — А где он, этот институт?

— Конечная остановка десятого. У тебя корочка осталась?

— Мозговая — вроде да.

— Ну значит и другая тоже. Пока они там просекут, что ты уволен…

— Давай вместе, а?

— Старик, это все интересно, — после долгой сморщенной паузы произнес Семен, разминая в пальцах сигарету «Рейс». — Есть в этом что-то эдакое. Да… Но пойми, братишка: у меня свои планы. В одно сельцо надо съездить. На родину. Хреново мне, старик… Что само по себе и не ново… Сны какие-то гребанутые… Болото, озеро, бабы в тине… Давай, вернусь через десять дней — и вперед. А?

Русинский почувствовал тонкую жалобную вибрацию, исходящую от Семена. В сравнении с его титаническим торсом она показалась чудовищной, нереальной, и немного посомневавшись, нужно ли озадачивать его своими мыслями, Русинский спросил о самом сокровенном.

— Семен… А тебе никогда не казалось, что это все — ну, весь этот мир — он как бы снится?

Семен уставился взглядом в столешницу.

— Кажется. Да… Только это самое главное. Сон. Потому что кроме него ни хрена нету.

Русинский молча потушил окурок в пепельнице, хлопнул Семена по плечу и ушел.

22. IV.1986 года. 9:05 м.в.

Троллейбус десятого маршрута, громыхая рогами, подкатил к толпе ожидающих и нехотя раскрыл двери. Всю дорогу до Академгородка Русинский смотрел в окно, пропуская мимо внимания вязкий черно-серый поток пейзажа. В голове царила тишина. Через двадцать минут созерцания наш герой вышел на остановке «НИИ 75» и направился вверх по отлогому холму, на вершине коего стояло мрачное здание из гранита. Сверкавшая на солнце табличка извещала:

Ниже располагалось изображение всевидящего ока, венчавшего перевернутую пирамиду. В ее нижнем крае был отчеканен знак — перекрестие копья и пропеллера, вместе образующих крест.

Задумчиво наморщив лоб, Русинский толкнул тяжелые створки двери.

Ступени спускались вниз, туда, где холл кругообразно расширялся. В центре круга пылал синеватый газовый костер, шумно вырываясь из центра медной пентаграммы. Один из ее лучей клином врезался под ноги входящему. За звездой располагался телефон, возле которого стоял испугавшийся при виде Русинского гражданин, и чуть далее — дежурный в штатском.

— Доброе утро. Я по делу, — коротко сказал Русинский.

Дежурный (его черный галстук на белой рубашке скреплял зажим с изображением копья и пропеллера) угрожающе ознакомился с удостоверением Русинского, ухмыльнулся во все свое недоброе лицо, затем набрал номер внутреннего телефона и произнес пару слов.

— Вас ждут в кабинете номер девять, — отчеканил дежурный. Русинский вздрогнул. Кто может его ждать? Приготовленная фраза о цели визита застряла в горле. Тем не менее, наученный опытом не задавать лишних вопросов, он молча кивнул и проследовал.

Люминесцентные лампы потрескивали тихо и зловеще. Русинский шел в мертвом свете по коридору, выложенному дубом и плитами из мрамора. Он хотел оглядеться по сторонам, но что-то удерживало его. Шею словно залило свинцом, но краем глаза он все же заметил, что плиты испещрены фамилиями, и ему показалось, что в разделе на букву Р он увидел свою.

Путь оказался долгим. В мыслях о природе ухмылки дежурного — то ли он его раскусил, то ли ведомство института традиционно скептически относится к МВД — Русинский наткнулся на портрет мужика с кустистыми бровями и с орденом Красной Звезды на форменном пиджаке. Край портрета перечеркивала черная лента. Подпись внизу гласила:

Русинский вдруг понял, что дежурный его раскусил.

Но отступать было поздно. Его покрывшаяся капельками пота рука помимо воли открыла дверь с табличкой «IX UBERDIVISION».

Комната оказалась неожиданно просторной и со всех сторон была обшита кожей, украшенной татуировками на тему партии и правительства. Двое мужчин в черных костюмах и черных же галстуках, наклонившись, стояли перед массивным столом. Мужчина постарше, с пышной седой шевелюрой и гордым ассирийским носом, аккуратно разглаживал пальцем порох, насыпанный в пепельницу.

— Разрешите, Вещислав Карлович?.. — произнес Русинский.

— Я помню, помню, — завороженно глядя в пепельницу сказал директор института, оккультное имя которого — Агап Гинунг Седьмой — Русинский недавно слышал в очень приватной беседе. — Располагайтесь. Сейчас порох будем поджигать.

Русинский осторожно проник в комнату. Каждая минута пребывания в институте напрягала его все неуклонней. Он не мог понять: кто позвонил в институт? Семен? неужели Семен? Нет, вряд ли…

Сера вспыхнула. Взвились искры, теряясь в столбе дыма. Гинунг Седьмой вдумчиво всосал воздух и хлопнул в ладоши.

— Вот это да! Вот это жизнь! — крикнул он, выпрямился и впился в Русинского счастливым яростным взглядом.

Воздух пропитался резкой вонью. Директор удовлетворенно плюхнулся в кресло и жестом пригласил Русинского присесть на диван.

— Итак, по сути проблемы, — сказал он. — Как вы, наверное, знаете, мы занимаемся не только и не столько мозгом, сколько глазом. Вы в курсе, что у человеческого зародыша глаза растут из мозга? И что у человека когда-то был третий глаз, так называемый Дангма? Это по-тибетски. Дангма располагалась в затылочной части. Ее рудимент — шишковидная железа. Посредством этого глаза обеспечивалось сферическое зрение и общались с энергиями космоса, что давно доказано нашим ведомством на секретном Красноярском симпозиуме. Два лицевых глаза были слаборазвиты, и сейчас они работают за счет Дангмы. Обязательно напишите в своей газете, что мы работаем над созданием гармонического советского человека, у которого и лицевые глаза, и Дангма будут одинаково хорошо предвидеть светлое коммунистическое завтра и неплохо различать нюансы политики на нынешнем этапе. С остальным вас ознакомит мой заместитель по политической части. Пожалуйста, Агродор Моисеевич.

С этими словами директор встал, накинул пиджак и вразвалку вышел за дверь.

— На обед поехал, — меланхолически заметил Агродор Моисеевич, наблюдая в окно, как начальник садится в черную «Волгу». — Значит, сегодня уже не будет.

Он с удовольствием сел в кресло начальника, вытянул ноги и хрустнул костяшками пальцев.

— Да вы не дергайтесь так, Андрей. Я знаю, что вы не из газеты. А насчет шефа — не обращайте внимания. Издержки работы на острых углах современности. Погас человек. Нету в нем больше той искры, которая… — Агродор смял лицо болезненной гримасой, подбирая слово, но не подобрал, и продолжил: — Однако старик не теряет надежду. Раз в неделю сдает кровь на анализ. Ждет появления серы. До воцарения Брежнева его кровь самовозгоралась. Вы слышали, как однажды он чуть не сгорел, когда порезался во время бритья?.. Да-а. Вот это люди были!

Русинского впечатлили эти подробности, но он решил не тянуть и спросил в лоб:

— Вы что-нибудь слышали о прецедентах, когда уничтожался разум человека? Его как будто вытягивают. Как мозг из кости.

Агродор застыл. В его взгляде мелькнул холодок. Зрачки затянулись льдом, и он навел их на Русинского, как два черных зияющих дула.

— Андрей Иванович, — тяжело проговорил Агродор. — Вы еврей?

— Вроде нет, — сказал Русинский. — А что?

— А то, что без Каббалы тут не разберешься. Только еврей может твердо понять Каббалу. Вот так мы остаемся безоружны. Нет у нас проводника.

Смягчившись, расслабившись, Агродор откинулся на спинку стула.

— Ну что же, — сказал он. — Допустим, мы располагаем некоторыми данными, но… поймите меня правильно: необходима подготовка. Сначала нужно взять в руки эту книгу…

Он вынул из ящика стола и развернул тяжелый фолиант в пурпурной матерчатой обложке. Титульный лист украшало изображение, выполненное шариковой ручкой: человек в черной каске, в черной кожаной униформе, повторявшей форму подразделений СС, подняв суровый подбородок летел с выброшенной вперед правой рукой. Левая, словно продолжая линию, была отставлена за спину, где бешено вращались винты, напоминавшие вертолетные, но поменьше. Название гласило:

Имя автора — Мария Блади — показалось Русинскому знакомым, но заняло его внимание лишь на секунду.

— Эту книгу мы изъяли в одной малкутской газете, — продолжил Агродор. — Понимаете, сговор выпускающего редактора и верстальщиков… Газету пришлось закрыть, потому что книга секретная. Кто-то украл у нас идею. Но, конечно, мы все вернули с ног на голову.

— Но позвольте, — заметил Русинский. — Ведь это же Карлсон.

Мозговик скользнул по лицу улыбкой.

— Я знал, что вы зададите этот вопрос. Потому начну по порядку…

Он сжал скулы.

— Вот вы говорите — Карлсон, детский персонаж. Но дело ведь не в том, что создано. Дело в том, что за этим следует. Дело в идеальном. Каким должен быть человек? Тем более — советский? Поглядите на человека на обложке. Каким он, по-вашему, должен быть, если учесть, что все в этом мире растет?

Русинский попытался представить идеального Карлсона. Картина получилась примерно такой же, что и на титульном листе книги.

— Я вижу, вы со мной согласны, — произнес зам. — Потому вы легко поймете, что Карлсон — это образ сверхчеловека. Образ, в полноте своей намеренно скрытый писательницей. Каждый человек, причастный к оккультной тайне, дает обет молчания. Итог его — искажения истины, которые мы бросаем в умы профанов. Зачем? Чтобы не случилось искажений более опасных. Почему? Вот лишь несколько объяснений.

Начнем с так называемого Карлсона, который живет на крыше. Эту книгу написала нордическая писательница Астрид Линдгрен, это известно. Но мало кто знает, что Астрид — под именем Мария Блади, или Mariah Bloody, — эти слова Агродор начертал рукой в воздухе, — она была мистом, посвященной в мистерии Карлоса. Чтобы донести его культ до людей, она изложила историю о нем в простом и доступном виде, в форме сказки. Так же поступили офиты, которые создали историю о Христе, изложив ее в форме сборника экзистенциальных анекдотов, ныне известном как Евангелие. Офиты — древнейшая секта — боролись с засилием иудаизма. Их Книга стала ударом по этой религии. Первые христианские священники были офитами. Но не в этом дело. Давайте проанализируем так называемую сказку о Карлсоне.

Во-первых — что такое его пресловутые винты за спиной? Известно, что у человека между лопатками есть мощнейший энергетический центр — Вриль. В оккультной сказке Астрид Линдгрен он исполнен в форме винтов, в духе нашей техногенной цивилизации. Вриль позволяет летать. Это одна из его мистических функций — возносить человека в тонкие миры. Пропеллер — образ Духа. Потому мы называем себя пропеллитами.

Во-вторых, Карлсон живет на крыше. Что такое крыша мира? Это, во-первых, Север — прародина нынешнего человека, Хомо Саспенса, Человека, Ожидающего Мессию. Во-вторых, это высшие космические сферы, управляющие Вселенной, Землей и человеком. Карлос — их аватар, или воплощение. Точно также Иисус был аватаром Бога. Само имя — Карлсон — означает буквально «Сын Карлоса». То есть — сын или воплощение Бога. Вообще, у Карлоса много аватаров. Самый известный — Карлос Кастанеда. Его фамилия эзотерически расшифровывается так: Каста Недо. Недо — значит не вполне Бог, но уже не человек. Кроме него, известны Карл Великий — создатель империи, а также великий террорист Карлос Шакал, а в ипостаси культурной — Карел Готт. Но здесь фамилия выбрана слишком в лоб: Gott по-немецки — Бог. Надо быть скромнее, тем более с таким досье…

В-третьих, Карлос в сказке общается с ребенком. Ребенок — образ человечества. Так же Иисус, и Будда, и Кришна общались с людьми, рассказывая им сказки, иначе никто бы их не понял. Сказка — это форма. Все они были аватарами друг друг друга. Все они были гораздо старше людей. Эти несчастные по сей день копошатся в своем дерьме и пытаются понять — а о чем же, собственно, им говорили Учителя?

Вообще, Суперкарлос — это для профанов. Карлос существовал всегда. Супером он является с точки зрения современного состояния человечества. Он — над ними. Он выше их. Слово «король» происходит от Карлоса, ибо он — повелитель человеческих дум и стремлений. И одновременно — воплощение духовного поиска. Надеюсь, вы понимаете, о чем я.

И пружинисто вскочив на крышку стола, он присел на корточки и спросил:

— Вы посвященный?

— В каком-то смысле.

— Благодарю. Это ответ посвященного. Знаете, что бы я вам посоветовал? Обратитесь в Николаевский централ. Там работает выдающийся специалист в интересующей вас области.

Зам вытянул шею, закрыл глаза и еле слышно сказал:

— Мы встретимся позже. Auf Wiedersehen, Kamerad.

13:45 м.в.

Водитель рыжего «Москвича» был нервен и словоохотлив, что выдавало в нем профессионального шоферюгу. Русинский остановил машину на улице Береговой, впадавшей в широкий и древний тракт. Его путь лежал к Николаевскому централу — бывшей царской тюрьме, где в настоящее время располаглось нечто вроде хосписа. Как правило, душевнобольные уже никогда не возвращались.

Одесную жарило солнце, ошуйную гнила колоссальная свалка, устроенная меж старых небрезгливых сосен. Думать не хотелось, да и не о чем было думать. Слишком мало данных. Собственно, ситуация была обычная для Русинского: он не доверял обильной информации, которые сбивала с верного пути, воровала время и мешала развернуться интуиции, никогда не подводившей его. За пять лет работы в Ленинском РОВД он не провалил ни одного дела, но действовал по наитию, шел по следу, оставленному в воздухе, и только завершив следствие, подбивал данные постфактум. Именно за этот способ работы его и не любило начальство. Начальству нравились высокие показатели, но гораздо больше ему нравился контроль, ибо власть — это и есть контроль, а Русинский в этом смысле был ненадежен, к тому же — честный мент, уходящая натура, пятое колесо в телеге, и последнее следствие, якобы проваленное им — с грохотом, с треском, потому что вскрыли дачу двоюродной сестры председателя горкома, а он, зарвавшийся следак, вроде бы арестовал невиновных — слишком явно разило подставой и вообще не лезло ни в какие ворота. Его обвинили во всем, что только может свалиться на голову следователя, и уже подав рапорт на увольнение, Русинский все проверил еще раз: да, он взял именно тех, виновных, но спорить не стал. Интуиция, пометавшись под железной крышкой обид, все же сумела вырваться на волю и дала совет: молчи, Русинский. Собери шмотки и топай на свободу, а свой логический анализ оставь на потом.

Безумно хотелось пива, но по-спартански сурово он отвлекся от воображения, полного запотевших бутылок.

— Однако, приехали, — весело бросил шофер. — Вот он, твой централ. Располагайся.

Русинский увидел примерно то, что и ожидал увидеть. Обшарпанная серая громада вздымалась среди густого сосняка, шумевшего под ветром. Маленькая дверь в передней части здания была открыта. Русинский вошел и оказался в мрачном сыром помещении, где все напоминало о внушительной толщине стен, сжимающих пространство в узкую и обидную для души жилую площадь.

Пройдя по коридору, он толкнул рукой первую попавшуюся дверь. В камере, очевидно расчитанной на шесть человек, стояли семь двухъярусных кроватей. Камера была пуста, и на шконках сидели только двое: мужик с испитым лицом и остекленевшими глазами цвета чифиря, и девушка лет восемнадцати; ее щеки были измазаны чем-то подозрительным.

Заметив Русинского, девушка протянула к нему руки и захлопала гнилозубым ртом:

— Я хочу выйти замуж и иметь четырех бэбиков. Ты во сне обещал. Ты будешь работать, только не в праздники. Еще ты будешь мыть полы, посуду, купать меня в заботах и роскоши, а я буду рожать тебе бэбиков. Хорошо же, ага?

Нахохленный мужик внезапно ожил, напрягся и просипел:

— А если ты, баклан позорный, хоть волос с ее головы, то тебе понял.

И рубанул стремительной, с плеча, диагональной распальцовкой.

Тройная смысловая синкопа показалась Русинскому интересной, но сзади послышался шорох, и он обернулся. В дверях, точно под триумфальной аркой, стоял невысокий хитрый мужичок в белом халате. Холеная рыжая бородка торчала вызывающе, очки сверкали, руки были сложены в карманах халата, отчего казалось, что он, как беременная баба, сложил их на животе.

— Вы из милиции! — воскликнул он почему-то радостно. — Ведь это вы звонили?

Русинский кивнул, хотя никому не звонил. Не вынимая рук из карманов, доктор бочком переместился к Русинскому и, с большой любовью глядя на пациентов, каждого потрепал по вихрастой маковке.

— Я — главврач, — стыдливо признался он. — Позвольте представиться: Сатурнов Гикат Миртрудамаевич. Предвидя ваши вопросы, охотно отвечу. Я появился на свет по семейной традиции — первого мая; эзотерически мое имя означает Гитлер Капут. Имя моего родителя означает Мир-Труд-Май, но если мы углубимся в прагерманский, и добавим к известному корню «miehrtrut» типичное для атлантов окончание «maya», то получим другое, истинное значение: «ось мира сего». Как видите, патриотизм я впитал с генами отца.

Сказав это, Гикат жестом пригласил Русинского проследовать за ним.

Они вышли в длинный обшарпанный коридор. Гикат продолжал говорить на ходу, то и дело оглядываясь на своего попутчика и театрально разводя руками.

— Наш род теряется корнями в священниках Этрурии, жрецах Сатурна — бога времени, если вам известно. Впрочем, герб нашей фамилии высечен на Центральной плите Атлантиды, точнее, острова Даитья, в чем вы можете убедиться, посетив секретную лабораторию номер шесть бис при КГБ. Там хранятся слепки. Насчет вас мне вчера звонили. Проходите, — на грани истеричного душевного порыва воскликнул он, раскрыв дверь кабинета. — Знаете ли, нечасто в моем ведомстве появляются люди из непроявленного мира.

Русинский приземлился в кожаное кресло. Доктор возлег на кушетку и глубокомысленно уставился в потолок.

— Что я могу вам сказать, Андрей?.. Давайте начнем издалека. В романном ключе. Видите ли, я разработал собственный метод. Он очень прост. Его суть, его цимус заключен в системе классификации пациентов. Я разделил этих несчастных на пять основных категорий. К пятой принадлежим мы с вами. А также те, на туманной земле, откуда вы сюда прибыли. Они пока находятся на сохранении. К четвертой, несомненно, относятся эти двое, которых вы имели случай лицезреть. Там есть еще несколько диссидентов — вы ведь понимаете, свои спецзаказы есть и у меня тоже. Они сейчас на нашем кладбище, предают земле одного из своих. Слышите, стихи читают?.. А, это текст «Марсельезы»? Нет. Это гимн СССР. Ну да ладно. Что касается третьей категории, то там собраны презабавные типы. Расстройства на сексуальной почве. О, доктор Фрейд был бы счастлив — хотя всех моих бедолаг он разместил бы в третьей категории, конечно… То, что вы ищете, находится во второй категории. Полная невменяемость, но тело, что симптоматично, визуально наблюдается. Бесповоротная идентификация с тенью. Причем со своей собственной. Таким образом, каждая категория находится в соответствующей палате. А первая палата… В ней вы никого не увидите.

— Вы держите ее для более тяжких случаев?

— Нет. На самом деле, она переполнена. Просто они невидимы. Но они есть.

Русинский понимающе кивнул и произнес:

— Это разумно. Однако мне хотелось бы взглянуть на вторую категорию.

— При все нашем уважении, — всплеснул руками доктор и взвился с кушетки. — Пойдемте. Они как раз в саду. Общаются с народом. Это еще одна моя разработка: инсталляция в социум. Понимаете, я поставил там несколько социально-пиктурологических стендов, мне их в соседней воинской части подарили. Я лечил там одного полковника. Типичный марсов комплекс: жена совокупляется с кем попало, что, несомненно, являет комплекс Венеры, а полковник решил устроить Великую Троянскую войну и совершил бросок на соседнюю дивизию. Но ничего. Я его вылечил. Заказал ему орден в форме яблока раздора, облачился в тогу и венец и преподнес награду. Спасибо, выручили санитары: они в театре на полставки работают.

Сад представлял собой скопление полузаброшенных кривых деревцев — по всей видимости, когда-то слив и вишен. Над голыми ветками Солнце жарило как печь, о которой забыла хозяйка. Глумливо надрывались воробьи. После пятиминутного обозрения граждан второй категории Русинский впал в состояние, близкое к трансу. Возле выбеленных ветром и дождями стендов с одинаковыми во всех отношениях солдатами, постигающими доктрину строевого шага, он насчитал двадцать одну тень во плоти. Они сидели собравшись в круг, а в центре круга стоял магнитофон, из которого доносился ровный женский голос, читавший одну из двенадцати лекций о психоанализе.

— Это мой главный метод, — шепнул Гикат. — Я делаю из этих несчастных великих знатоков. В четные дни, с шести утра до двенадцати ночи, мои подопечные получают самую разную информацию — из каждой сферы интеллекта, а в нечетные дни я разделяю их на три команды и мы начинаем диспут. Победитель получает шоколадную сову.

— Напрасно вы думаете, что здесь собрались убогие люди, — вновь зашептал Гикат. — Я просто подобрал этих несчастных, очистил их голову от обыденного, жизненного мышления, от разных там желаний спасать мир, и наполнил их бытие духовным богатством. Любой из моих подопечных даст фору профессору Сорбонны. Да чего там профессору! Вы наблюдаете уникальный банк данных, находящийся в непрестанной работе. Вот, например, Антон Павлович, режиссер местного драмтеатра. Видите — вон тот, с ушами?

— Признаться, я не поверил своим глазам, — сказал Русинский. — Так значит, вот он где. А писали, у него что-то с сердцем, лечится в Москве.

— Ну, тут тоже в каком-то смысле столица, но с сердцем у него полный порядок. Уверяю вас. Или вот Роман Егорович. Гроссмейстер, мастер спорта… Я ходил на его игры еще студентом. И что? В буддисты подался, начал деньги раздавать. Ну не смешно ли? Все они здесь. В моей тихой гавани.

— Vela negata pelago meo,[1] — машинально проговорил Русинский и закурил сигарету. — Как вы думаете, что конкретно с ними случилось? Почему они попали к вам?

Доктор вздернул плечи. Лицо его стало будто у куклы с изуверской гримасой, шуткой пьяного дизайнера — Русинский видел такую в квартире Петра и уже не смог забыть.

— Сложно сказать… — задумчиво уставился в землю доктор. — Хотя, наверное, все просто. Вы ведь понимаете: говоря строго, нормальных людей не существует в природе. У природы — одни образцы, у духовной жизни — другие. А что важнее? Конечно, духовная жизнь. Гармония нам ни к чему. Мы должны пробиваться вперед, несмотря ни на что! Мы ведь не трусливые собаки. Мы — люди, а остальные — так, обслуга. Вообще, есть только те, кто находится на сохранении, и те, кто увлекся в какую-либо сторону. Это знание и есть самое главное в психиатрии. Не молиться на нормальность, которая совершенно оккультна, а просто хорошо различать все эти сдвиги, которые суть бытие. Степени, причины, оттенки… Ну, вы знаете. Я начал романный цикл об этих людях. Столько материала!..

Русинский потушил сигарету и, пожав Гикату руку, направился во внешний мир.

Проселочная дорога, вливавшаяся в Озерный тракт, была пуста. Лишь протопав пешком около километра до поворота на трассу, Русинский услышал звук приближающейся машины. Не задумываясь, он вскинул руку. Черная «Волга» мягко притормозила рядом с ним.

За рулем сидела блондинка вызывающих пропорций. На заднем сидении раскинулся небритый жлоб, посмотревший на Русинского с доброжелательностью китайца, в дом которого зашла толстая собака.

— В Малкутск? — спросила дама, в волнующем наклоне свесив грудь.

— Туда.

Дама улыбнулась и распахнула дверцу.

…Машина неслась на приличной скорости, не меньше сотни. Ровная дореволюционная дорога плавно извивалась, пряча в тайге свои изгибы. Русинский молчал. После увиденного в больнице он размышлял о весьма разнообразных, часто противоречивых вещах. Закрыв глаза, он вдруг увидел себя стоящим перед венецианским зеркалом. Стекло отражало букли его парика, кружева манжет и малиновый сюртук, туго застегнутый на груди. Сзади, из анфилады роскошных комнат, вышла женщина поразительной, но несколько хищной красоты, в высоком парике, пышном как взбитые сливки. Она остановилась за спиной Русинского, обвила его шею руками — и вдруг стиснула его голову с чудовищной силой.

Русинский захрипел и дернулся вперед. Схватившие голову руки последовали за ним. Жлоб навалился на спинку водительского кресла, по-звериному извернулся и тяжело дышал, но отпускать шею попутчика явно не думал. В мозгу Русинского пролетело все его детство и картинки из журнала «Мурзилка». Летящая навстречу дорога исчезла, он уперся лбом в пластмассовый выступ, бардачок распахнулся, оттуда вывалился пистолет и ударил его по ноге. Напрягши все мускулы, Русинский с боевым криком рванулся влево. Женщина завизжала и крутанула руль. Раздался удар и скрежет железа. Русинский опрокинулся в небытие.

23. IV.1986. 0:05 м.в.

Адская боль буравила грудь. Стиснув зубы, Русинский сгруппировал мышцы, чтобы повернуть голову и посмотреть вокруг. Задача оказалась почти невыполнимой, но и того, что промелькнуло в поле зрения, было вполне достаточно.

Вокруг царили тьма и тишина. Натужно шумели сосны. Почти омертвевший, но все же не утративший способность соображать мозг подавал однообразную команду: вперед, на свободу. Застонав, Русинский приподнялся на локте. Голова женщины — очевидно, мертвой — скатилась с его плеча и со стуком ударилась о резиновый коврик. Ей пришлось хуже всех. Машина врезалась в кедр левым краем. Автоматически Русинский прикинул, что если бы женщина осталась в живых, вытаскивать ее из-под железа пришлось бы целый день.

Выбравшись в открытую дверь, он сделал глубокий вдох, нашарил в кармане сигарету и не вставая с земли закурил. Начало тошнить. Отбросив курево, он схватился за крыло машины и сделал рывок. В тот же миг перед глазами вспыхнуло, мгновенно погасло, и наступила ночь.

Легкий прилив свежести — словно он выдохнул через макушку — вернул Русинскому сознание. Поднявшись, он увидел свое тело сверху и не удивился. Вокруг по-прежнему шумели кедры, ветер бросал снежную крупу на разбитый автомобиль с двумя трупами внутри и одним снаружи. Русинский почувствовал, что неизвестное и мощное притяжение влечет его за собой, и сопротивляться было бесполезно. Все случилось в один миг, и вот он уже летел в центре завихряющегося пространства, свернувшегося словно труба.

Полет захватывал, как любовь, но внезапно пространство распахнулось в серость и туман. Прямо перед Русинским горели тусклые костры; возле них сидело великое множество народу в коротких фуфайках.

Очевидно, сидели они уже давно. Некоторые фуфайки сгнили; из бледной эфемерной кожи выступала блатная эзотерика. Все это почему-то напомнило Русинскому батальон советской армии на стрельбище, только батальон был явно штрафной, даже если учесть специфику Красной армии. Кто-то, обняв автомат Калашникова, жадно смотрел на лестницу, словно мечтал о воле. Кто-то напевал лагерный песняк и поигрывал ножом-бабочкой. Вдали поблескивала колючая проволока, полукругом огибая собравшихся и теряясь вдали. В центре образованного проволокой круга поднималась огненная лестница, теряясь за облаками. По ней то и дело взлетали почти неразличимые существа, или скорее даже солнечные зайчики, но во всяком случае не то, что принято называть существами. Они не обращали внимание на сидящих и явно пренебрегали оружием.

Вдруг слева раздался отчаянный рев:

— Я круче всех молюсь, лохи позорные!

— Ах ты сука, — деловито пробормотали где-то рядом, и трое телогреечников сорвались с места. Пространство заполнило месиво криков и мата. Русинский заключил, что подобные эксцессы здесь не редкость, потому что несколько фигур остались сидеть, лишь покосившись на драку. Спину каждого из них украшала надпись, сделанная половой краской, и если верить обозначениям, Русинский оказался в пестрой компании: шлимазел, сектант, еретик, масон, выкрест, иуда и наймит мирового сионизма. Последняя надпись была выполнена вдоль спины: наверное, не хватило места.

Впрочем, обозреть всю картину Русинский не успел. Вдруг ему стало ясно, что сейчас начнутся проблемы. Рефлекс швырнул его наземь, и уже падая он увидел огромную толпу, с улюлюканьем и фальцетными проклятиями бегущую навстречу. Русинский сжался в комок. Орущая масса задела его самым краем, но от бешеного топота пробежавших по нему ног как-то нехорошо сделалось на сердце. Когда он приподнялся, выплевывая песок, рев бегущих достиг высшего предела. Две толпы сшиблись, смешались, и тут Русинский понял, что медлить нельзя.

Он рывком вскочил на ноги. Быстрыми перекатами пересек поле и фигуры, дубасившие, резавшие, стрелявшие с детской увлеченностью. Русинский очень пожалел, что с собой не было пистолета, и уже взойдя на лестницу он поймал себя на судорожных сжатиях пальцев у левой подмышки. Вскоре шум остался далеко внизу.

Во все стороны расширялось изумрудно-золотистое поле. Не было видно ни земли, ни неба. В глаза струился нестерпимый свет. Повсюду был центр; поле нигде не кончалось. Не было горизонта, чтобы очертить его границы. Солнце словно растворилось в лучах, но то, что он видел, было Солнцем. Морская свежесть захватила Русинского. По-прежнему щурясь на свет, он отклонил ладонь от глаз и обнаружил, что блеск не тревожит, а напротив, приводит его чувства в порядок.

Из воздуха неспешно выступила человеческая фигура. Перед Русинским возник сияющий ангел в золотисто-изумрудном, под цвет небес, камуфляже. Мощный корпус его препоясала портупея. На левом боку сверкал меч, на правом поблескивала походная офицерская планшетка. Рядом появились двое безмолвных в том же убранстве, но исходивший от них свет был менее глубоким, режущим, острым. Голова ангела была лишена растительности; сопровождающих украшали хипповский хаер и дремучие волховские бороды. Каждый держал в руке по золотому трезубцу. Смотреть на оружие можно было только в солнцезащитных очках: вполне определенно слепило глаза.

Русинскому отчаянно захотелось курить. Ангел запустил руку в карман и вынул длинную сигару.

— Держи. Это ритуальный табак ацтеков. Не «Беломор», конечно, но тоже ничего.

— Реальный, — заметил Русинский, обоняя запах табака.

Сигара зажглась от прикосновения ангелова пальца. Раздался пряный будоражащий аромат. После второй затяжки Русинский обратил внимание, что его прозрачная рука приобрела омерзительный коричневый оттенок, а свет в его сознании придавило мрачноватое беспокойство и сладковатое отвращение. Русинский понял, как счастлив он был пару затяжек назад.

— Ну и как тебе твоя реальность? — спросил ангел.

— Говно, — кашлянув признался Русинский.

Выбрасывать сигару не хотелось, да это и могло показаться невежливо, потому Русинский решил просто держать ее в руке и не затягиваться. Настроение у него было приподнятое. Немного расслабившись, он спросил:

— А кто это у вас под лестницей сидит? Охрана?

Ангел изогнул бровь.

— От кого нас охранять?

— А, ясно. Типа зоны?

Ангел вопросительно посмотрел на Русинского, потом что-то вспомнил и будто извиняясь произнес:

— Ах да, особенности менталитета… Нет, никто их там не держит. Они сами протянули проволоку, сторожевые посты водрузили… Дембельский аккорд, говорят. М-да. Удивительные люди.

Появился большой стол, устланный картами, и две длинные скамейки. Ангел пригласил Русинского присесть, и тот с облегчением приземлился на прочную дубовую доску.

— Ну, рассказывай, — отвлеченно сказал ангел.

— А что рассказывать? — Русинский едва удержался от желания сплюнуть. — Хреново все. Гады бесчинствуют, но рай неизбежен. Кстати: если научных материалистов пускают в рай, то где же ад?

— А ты откуда пришел? — спросил ангел. — Невелика разница. Там — война, а это, сам понимаешь, позорное занятие. Но есть и священная война. Война с Иллюзией. Ты сейчас призван лишь для собеседования.

— Значит, я вернусь?

— Если ты видишь меня — значит, вернешься.

— А если б я видел Абсолют?

— Скоро насмотришься. И даже больше. А вот увидеть его нельзя. Я не смогу обрисовать тебе это даже на боевой карте Господа, потому что нет никакой карты, да и Господа… В смысле, нет того, что понимают под этим словом. Ты узнаешь Его только по Абсолютной Любви. Когда станешь пустым. Этого не передать словами.

— И кто же Его почувствует, если я стану пустым?

— Вот то и почувствует.

У Русинского что-то вспыхнуло в груди и отрикошетило в самый центр лба, и широкий, необъятный поток нектара полился в сердце. Он встал, потрясенный ощущением бескрайней свободы, но ощущение длилось только миг, как будто он подсмотрел за ним в дверную щель. Ангел махнул рукой:

— Да ты присядь, присядь. Еще набегаешься. Короче… Меня зовут Михаил. Я тут архангелом работаю. Командую вот этими легионами, — он широко повел рукой вокруг, где сиял солнечный свет. Русинский почувствовал, что воздух полон поющих голосов.

Задумчиво коснувшись подбородком груди, он продолжил:

— Начну с того, что я не сталкер. Я всего лишь воин, как ты, как тысячи других. Так получилось, что мне поклонялись воители всех времен и народов. Мы занимали второе место в иерархии людей. Выше только жрецы — высшие, тихие, покоренные истиной. Но истинных жрецов осталось очень мало. Гармония нарушилась. Всем полюбили треск и блеск, а истина… она так нежна… безмолвна… Насилие ведет совсем в другую сторону. А то, что ты делаешь сейчас — это твоей недосмотренный кошмар. Ты проснешься, если захочешь. А мы поможем. Когда горит дом, в котором все уснули, пьяные, нелишне пнуть их посильнее; но и кошмар может быть настолько острым, что ты разбудишь себя сам. Ты понимаешь меня?

Переборов в себе боязнь показаться глупым и неблагодарным, Русинский ответил:

— Не все.

— Естественно, — сказал ангел. — Сейчас ты думаешь: да на фига мне все это знать, сон это, кома, вот сейчас вернусь, выпью грамм двести и залезу на бабу. Дом 25, квартира 74, спальный гарнитур «Прощание славянки», и будет мне крутая реальность. Так? И вроде бы все компенсируется. А потом — что?

— Реальность — это то, что можно ощутить, — нерешительно возразил Русинский. — Вот стол. Я могу его потрогать. Правда, я сейчас не уверен, что это я все ощущаю.

— Твое тело, которое ты привык ощущать, находится очень далеко отсюда, и сейчас над ним висит капельница. А то, что ты щупаешь своими пальцами — из того же материала, что и сны. Сейчас ты — голое эго и немного ментальности. Находка для психиатров. Поверь, стоит мне сделать неосторожный выдох — и все твое офигительное «я», с которым ты так носишься, развалится как старый тапок.

Русинский вспомнил, что из одежды на нем только строгие семейные трусы и старые тапки с торчащими пальцами.

Русинский нахмурился.

— Не понял. Если нет никакого меня, то кому воевать за правое дело?

— Тут видишь в чем стратегия, — продолжил Михаил. — Если есть правое, то есть и неправое, и наоборот. Но суть в том, что это одно и то же. Из головы. Нет ни того, ни другого, и перестань думать об этом.

— Постойте, — запротестовал Русинский. — Вот я разговаривал с одним. Он у нас на полставки работает. Этот, как его… Информатор. Но человек он набожный. И говорит, что он от веры не отходит, потому что служит светлому началу, сдавая органам все дьявольское. Не знаю, может, он прав, ведь если не будет одного, то где возьмется другое? Уберем милицию — что останется? Урки. А они свое государство устроят, будь здоров.

— И все начнется снова, — согласился Михаил. — Одни урки станут правильными, другие — нет. Причем никаких расхождений по понятиям может не случиться. Просто жадность. Власть. И все опять по кругу. В семнадцатом — что было? Все это в голове, а больше нигде этого нету. Затянись покрепче, если не понял.

Русинского передернуло.

— Может быть, я повторяюсь, — продолжал ангел, — но дело не столько в войне, сколько в ее иллюзорном, условном наличии. То есть мы один хрен победим, но необстреляные души в раю быть не могут. Викинги это понимали. Правда, выразили эту мысль несколько по-солдатски… Война закаляет. Война — это осознанность. Если, конечно, ты не подросток, которого забрили и отправили в Афган, и он находится будто во сне. И не как мент, которого бросили в горячую точку, а он думает только о пенсии и жене да детях. Нет, воевать должны воины. Свободные люди. Вообще, война — естественное состояние этого иллюзорного мира, но не в смысле тупого убийства. Нет, настоящая война всегда освободительная. Когда ты рубишь не других людей, а свои привязанности. Короче. Ты должен понять одну вещь: необходимость этой войны и ее относительность. Это — одно.

Русинский был честным и упертым человеком. Он молча посмотрел на свои наливающиеся телесным цветом руки, на миг подумав, что кончики пальцев или вся эфирная кожа сейчас покроется кровью по локти, но кровь не появлялась, и Русинский скучно произнес:

— Извините. Я понимаю: несчастный мент-расстрига вдруг попал к такому генералу, как вы, и присутствует на личной, так сказать, задушевной беседе. Но, я не вижу смысла в войне, финал которой предрешен. Победный финал, я имею в виду. Я выхожу из этой игры. Но клянусь, больше всего на свете я хочу это понять.

— У тебя был проблеск, — заметил ангел. — Ты поймешь. Не трогай ум — и все станет на свои места. А пока — держи. Это твое.

С этими словами он вынул из ножен и протянул Русинскому свой меч. Русинский крепко сжал рукоятку. Горячая волна прошла по его жилам.

Затем Михаил подхватил планшетку, извлек один лист и убедившись в чем-то, произнес:

— А теперь погляди вот сюда.

23. IV.1986. 2:30 м.в.

В ординаторской Второй городской поликлиники Малкутска находились пять живых существ: реаниматолог Танатов; санитары Коля и Фома — юноши со значительными признаками вырождения на лице — и медсестра Людочка, девушка со всеми достоинствами. Людочка сидела на коленях у доктора. Танатов с нежностью поглаживал бок черной костистой кошки, примостившейся на коленях у Людочки. Кошка спала. Господа играли в покер. Людочка не играла, но принимала самое живое участие в перипетиях картежной войны.

Из магнитофона «Весна», шипя и булькая, раздавался уркаганский матерок, положенный на струны. Доктор проигрывал, уже достигнув той черты, за которой исчезает последний шанс подняться в Асгард карточных героев. Однако доктор был бодр, чем тайно озадачивал санитаров.

— Однако вы проигрываете, сударь, — сочувственно вздохнула Леночка.

— Зато ему в любви везет, — пробурчал Фома.

Доктор спокойно заметил:

— Я не играю в карты. Я играю в жизнь.

Чувствуя сомнение в играющих, он пояснил:

— Мы все играем в жизнь. Это все — символы. Каббала, одним словом.

Доктор положил свои карты на стол рубашками наружу и достал шесть карт из колоды отбоя и сказал:

— О’кей. Объясняю… Это — черви. Так? — он показал карту присутствующим. — А это — пики. Что в них общего? Форма?

Колян хмыкнул:

— Это только у ментов форма одинаковая.

— Не гони, — с удовольствием, явно обрадованный возможностью блеснуть знанием дела, возразил Фома. — Погоны-то разные!

— На зоне тоже форма есть, — сказал Колян.

— У кое-кого даже ментовская, — уточнил Фома.

— За ментов ответишь, — прошипел Колян и взялся за сверкнувший в его пальцах ланцет.

— Господа, я все понимаю, — счел нужным вмешаться доктор. — Вы тут просто и благородно помогаете страждущим, а заодно косите от нескольких статей, так что напряжение чувств имеете большое. Но давайте пока оставим ченч между зоновской и армейской пластами культуры.

— Тем более, что разницы никакой, — примирительно, но в то же время торжествующе резюмировал Фома.

— Э-э, ну ты лох, в натуре, — ухмыльнулся Колян. — Ну да, с одной стороны, там хавка одинаковая, и все эти ларьки, и дубаки в погонах, и стукачи, и неволя, и если ты не местный, выебут, но никто же в крытке не заставляет тебя кроссы нарезать в противогазе и со всем этим говном, типа рюкзаков? И срок для всех одинаковый. Ну ладно, на флоте три, и если попал на кичу, то еще накинут, а для рэксов[2] — срок до пенсии, но это же детали.

— Дебилы! — крикнула Леночка. — Он вам говорит, что форма есть у всех — у ментов, рэксов, у шахтеров даже, я слышала, но эта форма — общая для всех только по названию. Ну, цвет там другой, пуговицы…

Доктор соскользнул рукой с кошачьего бока и нежно провел под Леночкиной грудью. Затем, когда тишина восстановилась, он продолжил:

— Все, о чем мы можем рассуждать, касается только формы вещей и явлений. По-своему вы правы, но суть пока не в этом. Дойдем и до цвета. Сейчас давайте посмотрим на туз пик. А propos, обратите внимание: и черви, и пики нарисованы в форме наконечника для копья. То есть — в форме треугольника. Стало быть, они имеют простое числовое значение — тройку, и сколько их, символов, на карте, в данный момент неважно. Теперь: что такое цифра три? Это — троица. Самое высокое в мироздании: Отец, Мать и Сын. От них исходит все. Теперь возьмем бубнастые…

Доктор развернул и всем показал бубновый туз.

— Буби — это что? Это — шаманский бубен. Ромб. А ромб — это четырехугольник. Значит, числовое значение — четыре. Если четыре, то значит, квадрат. А что такое квадрат? Самая устойчивая геометрическая фигура. А что такое правила геометрии, как говаривал старик Пифагор? Это законы, которые не отменить даже богам. Четыре стороны света, четыре стены, четыре магнитных центра. Это наш космос, в котором мы все бытуем. Его создала тройка. Но как? А очень просто. Прибавьте одну сторону к треугольнику — и получится ромб. Но это — с одной стороны. Со стороны Каббалы все иначе. Тройка над четверкой — это крыша над домом. Крыша, понятно?

— Правительство, — догадалась Лена.

— Мафия, — уточнил Колян.

— Далее, — сказал доктор. — Три плюс четыре равно семь. Это символ совершенства. Но — не человеческого совершенства, прошу отметить особо. Человека еще как бы нет. И где же он? Под кроватью папы Римского? А вот он! — воскликнул врач и безошибочно вынул из колоды туз червей. — Три плюс четыре плюс три равно десять. Десятка — это и есть мир с богоизбранным человеком, который испытывает на себе весь этот бардак. Ясно?

Колян замотал головой. Фома закурил.

— Поясняю еще раз, — сказал доктор. — Этот треугольник падает вниз. Проходит через квадрат как нож через масло, или отражается в нем, как в воде. Возникает нижний треугольник — тень высшего, но для нас он — высший, потому что мы видим его, а высший — не видим. Верхний выходит из Абсолюта как луч прожектора, его основание — бубен. А нижняя сторона бубна становится основанием для нижнего треугольника. Это — сошествие в материальный мир. Это и есть все мы, господа. Хомо саспенс и все твари, и все камни и растения, со всеми микроорганизмами и уголовным кодексом. Цвет высшего треугольника — черный, потому что это свет, которого мы не видим, а цвет этого треугольника — красный, цвет огня. Потому этот знак — черви, червонный, и потому мы под УК живем как черви, братаны. Но черви кушают плоть, эти маленькие змеи мудрости. И копят золото. А поклоняются Луне, которая — противница Солнца, которое и есть воплощение УК. Я знаю, почему в тюрьмах никого не выпускают на улицу. Это умные люди придумали. Они понимают, что этому человеку Солнца уже не надо, оно уже настигло его, обожгло. И потому пусть его хранит Луна. Это гуманно, я считаю. А золото обожествили — как напоминание об УК и как приманку.

— Сейчас золото законно не сделаешь, — задумчиво пошевелил ушами Фома.

— А верхний тогда какой? — спросил Колян.

— Верхний — пики, — расслабленно ответил доктор. — Я уже говорил. Они — черные.

— Хрень какая-то, — засомневался Фома. — Черных надо мочить. Вон их сколько на рынке. И в Афгане их мочат.

— Да че хрень-то, — презрительно сплюнул Колян. — Для космоса черный цвет — самое то. Вот ты идешь, допустим, ночью по улице. Фонари поразбивали, звезд нет, полный абзац. Тут впереди — непонятки. Ты идешь и стукаешься лбом. А это, оказывается, стоб фонарный. Типа свет, который мы не видим.

— Нет, господа, — запротестовал доктор. — Не в этом дело. Бог — не фраер, и дело тут вот в чем. Если ты знаешь, что впереди — столб, и не настолько набухался, чтобы забыть об этом, то ты обойдешь его и продолжишь свою дорогу. А если нет, тогда получишь в тыкву, но будешь знать. Вот в чем вся суть. Неясные воспоминания о столбе называются интуицией.

— Значит, если я не хочу в тюрьму, потому что чую, что ни фига хорошего из этого не выйдет, значит, я уже сидел в тюрьме? — спросил Фома.

— Это значит, что в прошлой жизни ты уже там был, — ответил доктор. — И значит, имеешь право на адвоката. Только для начала докажи атеистам в прокуратуре. А это дохлый номер, если золота нет.

— Вы говорите — освобождение, — возник Колян. — Но вот Серега Прухин из первого подъезда, ну, сосед мой. Сначала в армию сходил, а потом сел. Или вот мы: честно отслужили свое в дизеле[3]. А если война, то всех загребут, кто уже служил, и кто сидел — тоже. Так что ни фига это все не значит.

— Это и называется реинкарнацией, — пожал плечами доктор. — Одно по одному. Но по-другому, и в этом ее огромный смысл, который вам не понять. В это можно только верить, и Бог поможет.

Несколько минут они провели в молчании. Когда Колян уже прочистил горло, чтобы предложить выпить и возобновить игру, Фома вдруг вышел из ступора и спросил:

— А крести? Крести — что?

Доктор вздохнул.

— Это без толку рассказывать. Слишком много разного. Жизни не хватит, чтоб рассказать. Все, что мы видим — это перекресток миров. Не Земля, а проходной двор. Однако что-то вы загрустили, орлы небесные. Скоро домой. Сходил бы ты, Колюня, глянул, как там этот мужичок-лесовичок. Проверь заодно, я там спирт оставлял на столике. Аполлонов хотел его сегодня стырить.

Коля поднялся и прошествовал в палату интенсивной терапии.

— Как он уже достал, этот Аполлонов, — грудным голосом произнесла Лена. — Скоро шоколадки будет таскать у меня из сумочки. Прикинь, вчера сидим с девчонками, пьем чай, тут появляется этот козел и говорит: типа, девочки, золотинку оставьте? Алколоид хренов…

— Лена, — с мягкой укоризной заметил доктор. — Вадим Андреич — твой старший товарищ, председатель парткома трудового коллектива нашего лечебного учреждения. Да и какой же он алкоголик? Скорее, клептоман. Солнышко любит… Как ты можешь отзываться о нем дурно?

— А что, минет ему делать? — выкрикнула Лена и обиделась.

Фома сплюнул на пол, а доктор с восторгом облобызал руку прекрасной дамы и заметил:

— Право же, Леночка. Вы бесподобны.

— Все о’кей, герр целитель. Спирт на месте, — умиротворенно потряс бутылочкой вернувшийся Колян. — А мужичка-то мы, кажись, потеряли.

Доктор разлил по стаканам. Спирт был желтоватый, потому что накануне в нем отмачивали бинты.

— Значит, еще одну партеечку — и спасать будем. Расталкивать ангелов, — заметил доктор.

— Рай не пройдет, — согласился Фома.

— Откуда ты знаешь, что именно рай? — Лена серьезно взглянула на Фому. — Может, ему в аду пердеть до второго пришествия?

— Ах, дети мои, — пожурил присутствующих доктор, поднимая глаза на Леночку. — Ведь это так просто. Из этой страны путь один — в сады Эдемские, каким бы ублюдком вонючим ни был отбывающий, ибо сколь тяжко в мучении, столь же легко в раю. Там он отлежится, покуражится, и снова — на службу. Но дело в том, что время не ждет. Или ты считаешь, милая, что мы — благотворительная организация? Пускай вернутся все, кого надо вернуть. Пускай живут как можно дольше, суки. Хотя неудачники в квадрате — это слишком круто даже для эс эс эс эр. Так что упустить его мы просто не имеем права. Есть такая работа — родину защищать. Родную нашу Землю. У нас — граница. Пост, прошу заметить, важный для всего нашего государства в целом. И если мы упустим нарушителя, Родина нам не простит.

— Аполлонов — враг народа. Уже троих пропустил, нелегалом, — проговорил Колян и цыкнул, резко всосав струю воздуха в угол рта.

— Это его жена — враг народа, — встрял Фома. — Третьего пропустила сюда. Это, конечно, правильно — нефиг в нирване отсиживаться, пора и Родине послужить, но кем он их воспитает? Космонавтами безродными. Вредитель, еб его мать… А все потому, что эти, на таможне в роддомах, пропускают слишком много нелегалов в нашу великую и необъятную. И еще: почему страна не выдает презервативы интеллигентам? У них от этой нехватки все заебы случаются. Кто сбивает с толку народ и правительство?

— Нет, друг мой, — возразил раздумчиво доктор. — На посту в родильных частях находятся очень умные, хоть и не очень сострадательные люди. Все акушерки, как известно, являются сержантами и прапорщиками КГБ. А согласно служебной инструкции, правило у нас какое? Не знаете, товарищи… А надо бы знать. Правило весьма простое: всех впускать, никого не выпускать, ибо среда формирует сознание. Так что родчасти — это посты номер один. Ну, а мы, следовательно, существуем для страховки. Вторая линия обороны. Наше дело — бдить. Никто не должен уйти ни раньше, ни позже пенсионного возраста. Отдай все — и совесть знай. Мы будем ждать их обратно, вэлкам хоум, ибо земля круглая, а рай — всего лишь санаторий. Но помните, что у страны нет денег на отдыхающих. Вот ты, Фома. Зачем ты замочил того духа, из-за которого тебя на дизель кинули?

— Ну… Потому что Колян начал.

— А вы, Николя?

— А потому что пидаря они все. Чмошники, — резонировал Коля. — Нету жизни нормальному пацану. Вон типа главврач: при пиджаке, падла, кожаном ходит, кроссовочки носит «Рибок», таких баб емет, что… — он отвел взгляд от медсестры, задумчиво взглянувшей в стену. — А кто он, если присмотреться? Да ваще все пидаря кругом. И в этой больничке тоже. Я их, сука, рентгеном вижу. Если бы не ты, Танатыч, и советы уважаемых людей, хер бы я сюда пошел работать.

Танатов воздел указательный палец.

— Ибо сказано в одной книге: тунеядство, а паче изнасилование несовершеннолетнего, да еще по второму сроку, караются лишением свободы на… И скоки там, Фома?

Фома нервно отвернулся.

— Вот я и говорю, — продолжил доктор. — Нету жизни нормальному человеку. А все почему? А потому что есть такие махновцы, которые пытаются сбежать. И переложить на нас грязную работу, а еще норовят под статью подвести. Вот почему я тут сижу, а не в ресторане? Потому что доктор Пышкин копыта отбросил, и никто его не удержал. А если бы тот дух не помер, стал бы ты на дизеле париться? Хорошо еще, не перевелись хорошие люди среди офицеров. Нич-чего не выпускают из избы! А то впаяли бы вам, братья-соколы, по самое не могу. Да… Нет правды на Земле.

Доктор налил еще. Все выпили.

— Ну что же. Ставки сделаны, — заключил Танатов. — Сколь там лесовичку?

— Тридцать шесть, — вспомнила Лена.

— О’кей, товарищи. Эйджик самый трудовой. Он кто, мент? — закуривая поинтересовался доктор.

— Судя по корочкам, — сказал Фома.

— Да какой на хер мент, — хмыкнул Колян. — Я позвонил в управу, там кричат, типа не было у нас такого никогда.

Доктор оживился.

— Ой-ей-ей! Подделка документов! Да еще ментовских! Ха-аррошая статья! Фома, ты пробей по своим каналам — может, он блатной? Хотя какое там… Где суровые встревоженные лица мужчин в солидных костюмах? Где слезы в персидских глазах безутешных подруг? Где деньги, я спрашиваю вас? Их нет, господа! Ибо перед нами — типичный совок, который по безбашенности своей попал на судебную систему. Ну что же. Нонича он наш. В хозяйстве пригодится.

23. IV.1986. 5:01 м.в.

Белый бумажный лист потребительского формата медленно темнел, обретая объем, и вот он стал экраном, походя на тот, что Русинский видел в малкутском кинотеатре «Стерео». Однако то, во что он всматривался сейчас, отличалось неизмеримо большей насыщенностью, дышало, жило, и словно происходило в двух шагах от смотрящего. Сопровождавший картинку текст звучал в голове Русинского естественным образом, как знание и мысль. Он видел Семена: сначала с высоты птичьего полета, затем снижаясь все ближе и ближе к нему, и вот он был рядом, и знал о нем все.

— Семен родился в Малкутске четвертого июля сорок третьего года, — нежно сообщила Русинскому его собственная мысль, весьма чувствительно резонируя от сердца. — Отца своего он не помнил: тот погиб на фронте, когда Семену исполнилось три года. Его воспитывала мать. Летом пятьдесят пятого ее не стало. Семену тогда еще не исполнилось двенадцать лет. Он остался на попечении бабушки и деда.

Они жили в деревне Восьмитовка, недалеко от Малкутска. Каждое лето Семен проводил на берегу Озера. Позже он часто вспоминал эти места, где проводил все свои школьные каникулы. Он никогда не смог бы объяснить, почему его так тянет в этим чащобы, почему в городе он чувствует себя скованно. Бывало, и довольно часто, что в пятницу после занятий он уезжал к деду. Здесь, среди хвойной тишины и первозданности, он чувствовал себя легко и счастливо.

После гибели матери он стал брать с собой в эти вылазки свою школьную подругу Ольгу. Они знали друг друга давно, поскольку выросли в одном дворе и учились в одном классе. Он защищал эту нескладную девчонку от соседских пацанов, и все в один голос звали их женихом и невестой. Детская привязанность часто перерастает в первую любовь, и пожалуй, соседи были правы. Когда им исполнилось 14, Семен и Ольга уже не сомневались, что их будущее связано неразрывно. В 15 лет они стали любовниками. Это произошло в июле, после заката, спрятавшего их от людских глаз, на берегу залива, в неподвижных водах которого, казалось, плещутся русалки.

Год пролетел незаметно. Они продолжали встречаться украдкой. После выпускного бала они убежали от всех и упросили попутного водителя подбросить их в Листвянку. Там они встретили рассвет. Сзади их окружали горы, впереди плескался могучий и древний Байкал.

— Я скоро уеду в Москву. Буду поступать, — сказал Семен.

— Семка, я еду с тобой, — проговорила Ольга, заглядывая в его глаза. — Я же не смогу здесь остаться, без тебя. Как ты не поймешь этого, дурачок?..

Семен поежился от прохлады.

— Ты знаешь: я никуда не исчезну. Мы будем вместе.

— Обещаешь?

— Клянусь.

Вскоре Семен уехал. Его планы осуществились: он поступил с первого захода. Когда он вернулся домой после экзаменов, Ольга ходила с высоко поднятой головой. Она была горда и счастлива. Иногда в ней вспыхивала тревога, но Семен еще ни разу не дал ей повода усомниться в правоте его обещаний.

Как прежде, каникулы он проводил вместе с Ольгой. Все реже они навещали Озеро, все короче становилось время, которое Семен отдавал Ольге. Он рвался обратно в Москву. Ольга не знала, что там у него появилась девушка.

В Москве он он полюбил другую — землячку, из Малкутска. Друзья «подкалывали» Семена — дескать, стоило ехать в столицу, чтобы втюхаться в иркутянку. Эта любовь была зрелой и не столь романтичной. Родители девушки очень мало походили на тех простых работяг, что дали жизнь и Ольге, и Семену. После третьего курса они поженились.

Семен ехал домой с тяжелым сердцем. Он должен был признаться в произошедшем, и хоть он чувствовал свою правоту, его сердце разрывалось при мысли об Ольге. Она ждала его и он точно знал, что она верна ему как прежде.

Разговор был неизбежен. Но Семен едва успел сказать пару слов, запинаясь, как Ольга повернулась к нему и положила ладонь на его губы.

— Не надо… — сказала она. — Молчи, не говори…

Семен надолго запомнил ее взгляд — ее умоляющий, полный боли и света взгляд, способный свести с ума чувствительного человека. Но вспышка сострадания в его душе потонула в радости. С тяжелой обязанностью покончено. Впереди целая жизнь.

Семен со своей молодой женой уехал в Малкутск, как только закончил учебу. На этом переезде настояли родители супруги. Его ждала престижная и денежная работа в организации, возглавляемой его тестем. О нищей юности и детстве можно было забыть. Дед написал письмо лишь дважды. В первом он сообщал, что Ольга болеет. Во втором — что она утонула, когда пришла к нему в лесничество. Вроде бы была какая-то пьяная компания, не рассчитали с водкой — и вот итог.

Семен почувствовал, что дед что-то скрывает или пытается его успокоить, но, помянув Ольгу, успокоился. Он ничем не мог ей помочь. Отпуск летом решил провести у родных. Жену оставил в Малкутске и отправился к деду и бабушке, чтобы навестить их, уже очень больных пожилых людей, заодно порыбачить и подышать воздухом детства. В родном дворе его встретили радостно, но в лицах и обращении ощущалась какая-то сдержанность. Недолго пожив в доме родителей, он уехал за город.

В тот день рыбалка обещала быть превосходной. Он вышел на берег Озера еще перед рассветом. Присев на корточки, он закурил и вспомнил ночь, проведенную когда-то давно, когда он был еще почти ребенком. Не отрываясь, Семен смотрел в темное зеркало воды, покрытое водными растениями, название которых он забыл. На душе его было тревожно. Память, потеряв мелкие детали, вернула ему чувство бесконечного доверия и жизни, чувство, утраченное им навсегда. Когда на воде возникло робкое, почти незаметное движение, Семен не обеспокоился. Но движение продолжалось.

Медленно, почти незаметно на водной глади что-то происходило. Вдруг Семена сковал непонятный, животный ужас. Он не смог пошевелиться. Вода стала будто масло и начала приподниматься.

Она поднималась, и не было в этом ничего случайного. Он заметил, как вода приобретает форму человеческой головы, шеи, плеч, груди… Рука отбросила болотную зелень с лица. Невдалеке, в метрах шести, перед ним стояла обнаженная девушка. Он узнал ее.

Дрожь прошибла его тело. Не успев даже вскрикнуть, Семен попятился. Ударился спиной о ствол дерева и услышал:

— Не уходи…

Семен вскочил на ноги и бросился бежать. Небо, земля, он сам — все исчезло. Девушка догнала его, впилась ладонями в его виски. Семен вскрикнул и упал на дороге.

Огненно-белая вспышка озарила лес. Семен колотился будто в лихорадке, в наркотической ломке, в агонии, как загнанная лошадь. Его щеки сочились кровью из десятков порезов. Свернувшись калачиком, он почувствовал, как с тяжелым колокольным звоном стонет его сердце, и для него все вокруг изменилось, поблекло, и перестало быть.

Нежный голос, сообщавший эту историю, замолк на оборванной ноте. Дальнейшее происходило в полной тишине.

Освещение на берегу принялось медленно и верно сгущаться, пока не превратилось в полумрак. Вместо ровной и зловещей панорамы возникла, переливаясь, с каждой минутой набиравшая плотность масса, в которой скрывался слабый вечерний свет, не оставляя после себя ничего, кроме редких сполохов, переливавшихся словно под влиянием прилива. Русалка вышла из воды. Тина, озерная растительность, вода потекли по ее плечам и бедрам. Русалка опустилась на колени и склонила голову. Из ее макушки выбился луч света и ударил в глубокое мерцающее полотно. Ее тело пробила дрожь, будто от невыносимого наслаждения; руки сжались, выдавив наружу костяшки пальцев. Когда порции света прошли в массу и скрылись в ней, точно в бездне, полотно свернулось в одну точку, а точка оказалась тающей пылинкой, и скрывшись в плоти воздуха, она оставила меланхолический водный пейзаж с пушистою веткой сосны на переднем плане.

Русинский ворвался в мир с боевым матом. Едва санитары вкатили его тело в морг, он распахнул глаза и огласил комнату криком. Взвился ветер, бешено хлестнул в потолок. С треском вылетели двери, в тот же миг каталку вынесло в коридор, швырнуло в стену и вскинуло на дыбы. Каталка упала обратно и плавно вернулась в морг. Русинский оказался в вертикальном положении и коснулся ногами земли. Ощутив невероятный прилив сил, он отряхнулся и пошел вперед мимо упавших ничком, как при команде «вспышка», санитаров.

Больница ожила. Повсюду раздавался визг и грохот. Женщина в белом халате на голое тело, увидев восставшего мертвеца, ойкнула и сползла на линолеум. Сознание Русинского было упоительно ясным, но голоса казались ему увязшими в воздухе, словно распадаясь на слоги. Прилив энергии направил его прямо к двери ординаторской. Он потянул ручку на себя, и в коридор брызнули обломки стула, которым подперли дверь с обратной стороны. Легко отодвинув железный шкаф, Русинский подошел к доктору с черной злобной кошкой на плечах и сказал:

— Пожалуйста, верните мне одежду.

Просьба была выполнена мгновенно. Он оделся не спеша, зачем-то проверил карманы и, вежливо поблагодарив доктора, направился к выходу.

23. IV.1986. 6:00 м.в.

Пар валил изо рта, но Русинский не чувствовал холода. Он пересек пустынный бульвар и спустился к реке. Поскользнувшись на пустой бутылке, он вдруг почувствовал, что силы его покидают.

Медленно и неуклонно все вокруг становилось привычным, серым и чуждым. Он тяжело присел на скамейку и поглядел в небо. «Куда идти? И зачем? — думал Русинский. — ЧП в морге… Скоро узнают про гибель Семена… Невменяемый Петр в комнате Тони… И где она сама? Вряд ли бывшее начальство упустит этот подарок судьбы.»

Русинский представил себя дающим показания и усмехнулся. Дурка — это потом, а сначала долгие ночные бдения в сизо КГБ. Еще никогда Русинский не видел себя на месте подозреваемого. Сколько их прошло через его кабинет? Но то было обычное ворье, обычные кухонные боксеры, шпана, и все было ясно… Но кто может знать, что именно скрывалось за их поступками?

Ситуация показалась ему шизофренической, идиотской, ни с чем не совместимой, и главная проблема заключалась в том, что он не сможет внятно объяснить ее другим людям, по крайней мере тем людям, которые потребуют объяснений. Друзья, конечно, отвернутся, и хорошо если просто сохранят нейтралитет. У него нет денег и связей, чтобы нанять хорошего адвоката, да и чем поможет адвокат, если его подзащитный — бывший мент, не оправдавший высокого звания и тому подобного, к тому же лепечущий что-то об архангелах. «Да у тебя проблемы, парень», пробормотал Русинский.

Промозглый весенний холод скользнул по позвоночнику. Русинского начала колотить дрожь. Чтобы отвлечься, он решил считать до миллиона. Эту правило он отработал до автоматизма, как привычку курить. Средство давно не спасало и приносило один вред, отупляя до полной невменяемости, но ничего лучшего он не придумал.

Едва досчитав и до семнадцати, Русинский замер. Рядом раздался шорох. В снег ударила тугая короткая струя. Русинский автоматически дернулся на звук, но через мгновение чертыхнулся и отвел глаза в сторону. «Пес», подумал Русинский. «Нервы», подумала черная овчарка, отряхнула заднюю лапу и отошла от помеченной березы. Пса держал за поводок мужик в плаще военного покроя — такие носили фронтовики и прапорщики в отставке. Черная, клином, борода делала его похожим на Ивана Грозного.

— Хороший денек для Армагеддона, — бросил мужик, не обращая внимания на Русинского.

Русинский сжал кулаки и выразительно посмотрел на приблудного. Однако тот не ушел и внимательно созерцая пейзаж, добавил:

— Вам привет от Михаила Кришновича.

Когда смысл фразы дошел до Русинского, мужик сидел уже рядом и, прищурившись, смотрел куда-то поверх речных волн, тяжелых и опухших после зимней спячки.

— Что вас интересует? — спросил Русинский.

— Михаил Кришнович просил объяснить вам суть задания. Генерал извинялся, что не смог рассказать всего сам — срок вашей командировки был ограничен. Извините за всю эту конспирацию — как-никак, мы находимся в тылу врага. Если вы не против, давайте переместимся на явочную квартиру. Тут недалеко.

В сером доме, на третьем этаже в комнатах, уставленных книгами, вазами, голографическими иконками Шивы и других арийских божеств, Русинский сбросил холодные скользкие ботинки и, пройдя в зал, приземлился в кресло. Мужик ушел на кухню; вскоре запахло свежесваренным кофе. Он вернулся с подносом, на котором стояли две маленькие благоухающие чашечки и бутылка азербайджанского коньяка.

— Тело есть тело, — развел руками связной. — Пока необходима машина, ей нужен бензин. Вам высокооктановый?

— Спасибо. Можно солярку.

Связной задумался на секунду, оставил чашки на журнальном столике и принес фарфоровую миску со шницелем, глубоко законспирированным под жареной картошкой.

Пока Русинский раскапывал заговор кулинаров, связной попивал кофе и задумчиво листал большую, в четверть листа, книгу с пожелтевшими и почему-то остро пахнущими приправой страницами. Наконец, отставив пустую миску, Русинский пригубил крепкого черного варева, на треть состоявшего из коньяка, и почувствовав головокружение отставил кружку.

— Вот, кстати, известный вам случай, — сказал мужик и развернул книгу так, чтобы Русинский смог рассмотреть картинку. Это была репродукция офорта Гойи, известная всем более-менее образованным советским людям.

— «Сон разума»?.. — узнал Русинский.

— Он самый. Трофейная книжка. Французские товарищи прислали, из тамошнего «Сопротивления». Мы вместе воевали когда-то, а потом в Индии учились. Теперь вот, сижу здесь, принимаю шифровки.

Связной закрыл альбом и неспешно погладил свою бороду.

— Меня зовут Маг. Просто Маг. Все имена, сами понимаете, ничего не значат, а так получается короче. Я состою в подпольной — или подлунной, как угодно — организации «Ковпаки универсума». Партизаним понемногу. Вы готовы меня выслушать?

Русинский кивнул с готовностью, обратно пропорциональной желанию воспринимать всех магов всех универсумов.

— Когда-то мы были знакомы, но сейчас вы не сможете припомнить это время. Такое бывает. Вы слишком долго находились в этом концлагере, — Маг кивнул за окно. — Тридцать шесть лет — солидный срок, и он не способствует, конечно, духовному здоровью. Между тем диспозиция сил нисколько не изменилась.

Надеюсь, вы сами знаете, что господин Ковпак — лишь производная коллективного ментального процесса; проще говоря, он придуман, как и все остальное. Мы взяли это обозначение только заботясь о некой конспирации.

Обстановка на фронтах выглядит следующим образом. Твари — будем их называть привычным термином — весьма заметно расширили сферу своего влияния. Напомню их основные признаки. Тварь — астральное существо низшего порядка, ведущее паразитарный образ жизни. Оно питается мыслительной энергией. Блокируется мозг человека, изымается его личный опыт — а изымается он легко, поскольку в нем нет самостоятельной ценности — и Тварь овладевает новым эго со всеми, простите, потрохами. В этот миг человек погибает. Его высшие планы покидают тело, как обычно после физической смерти, и переходят в другие тела. Собственно, это и есть феномен одержимости бесами. Тварь — это что-то вроде раковой опухоли, информационная матрица, эго-ментальный сорняк на чистом поле Сознания, частью которого являемся все мы. Низшие уровни — это все что есть у Тварей: физический уровень, астральный, чувственный, но особенно ментальный. По сути, Тварь — абсолютный прагматик, несмотря на свою приверженность к славе, почету и ореолу борца. Поглощая личность, для маскировки они оставляют фронтальные кластеры с памятью объекта. Родители, жена, дети, знакомые… Они бессильны только перед настоящими Просветленными, но их единицы.

Прогресс коснулся и Тварей. В отличие от прежних времен, когда они жили исключительно охотой, сейчас наши подопечные занимаются земледелием, так сказать. Они создают некие вопросы и вовлекают человечество в их решение, которое требует оттока мыслительной энергии из высших уровней человеческого существа. Все что связано с деньгами, накоплением и приобретением товаров, давно захвачено Тварями, исключая разве что книги. Изобретение кино и телевидения предоставило им огромные возможности, и, будучи существами практического склада, Твари не преминули воспользоваться ситуацией. На сегодняшний день под их контролем находятся девяносто девять процентов мирового телевещания и киноиндустрии, а скоро они поглотят и оставшийся процент. Но это лишь несколько областей, подконтрольных нашим маленьким друзьям. О других я расскажу в следующий раз.

Размножаются Твари посредством деления. Правда, для успешного размножения им необходимо очень много энергии, потому они выбирают особые человеческие объекты, жирные с точки зрения ментальности. Точное количество Тварей неизвестно. Знаю только, что их не меньше десяти тысяч. Тогда как нас только три тысячи, и это самая оптимистическая точка зрения.

— Почему бы просто не убить Тварь? — спросил Русинский. — Отстреливать их по одному…

— Убивать их, скажем, из пистолета Макарова бессмысленно. Они тут же оставят прежнее тело и перейдут в новое. Убить их можно только на астральном уровне, и это сложно, к тому же временно. Есть способ попроще: сжечь. Простой, обычный огонь не эффективен. Зато есть особый газ — астрон. О нем уже сорок лет ничего не слышно. Говорят, его изобрели химики Третьего Рейха, но однажды к ним нагрянула команда СС и группа ученых была расстреляна. Позже астрон попал в руки войск НКВД. Якобы его увезли в секретную лабораторию, а потом всех причастных к процессу испытания поставили к стенке. Астрон уничтожает Тварей быстро и без особых проблем, только есть одна трудность: нужно собрать Тварей в замкнутом помещении, и только потом поджигать газ. Нам пока не удавались операции подобного рода.

Главная проблема заключается в том, что механическая прополка Вселенского Сознания малоэффективна. Уничтожив один экземпляр, мы не уменьшим популяцию во всех ее возможностях, не удалим корень. Живое существо должно изгнать из себя Тварь сознательно. Это трудная победа, однако она создает невосполнимую брешь в цепочке Тварей. Часто изгнание сопровождается физической смертью существа, но польза для всего мироздания в миллионы раз перекрывает этот недостаток. Те, кто находится в процессе очищения, являются волинами, кто очистился и выжил — те становятся сталкерами. Есть еще персоны, которые отказались от борьбы за освобождение всего человечества, и если даже они достигли освобождения самостоятельно, я не смогу уважать их. Вопросы?..

Русинский задумался.

— Как распознать человека, зараженного Тварью?

— Очень просто. Главный признак — черно-белое мышление. «Или с нами, или против нас», что-то в этом роде. Зацикленность на идее добра и зла. Потом — непомерный эгоизм, в том числе l’esprit de corps, коллективный, групповой эгоизм, когда интересы одной группы — народа, государства, семьи и так далее — ставятся выше других. Другие признаки — отчаянная жажда власти, почестей и славы. Физиологических особенностей — вроде шестерок на коже и так далее — у Тварей нет.

— Если не секрет, кто из наиболее известных?..

— Один лежит в Мавзолее, другой там был. Да их вообще много среди политиков. Кстати: с кончиной последнего связана одна прелюбопытная история…

— Я слышал, Сталина отравили, — сказал Русинский.

Маг кивнул.

— Да. Ему в «Кинзмараули» добавили кал Берии.

Маг откинулся и расхохотался по-детски, взахлеб. Русинский хмыкнул. Успокоившись, Маг продолжил.

— Оставим. Это не вопросы. Дело в том, что в сообществе Тварей, весьма древнем и многочисленном, есть только две особи хомо сапиенс. Те, кого можно назвать людьми. Твари — совершенно иной вид существования материи; они не живут в одном человеческом теле больше тридцати лет. Инфицированный Тварью организм разлагается. Что не работает, то отмирает, как, например, неподвижность атрофирует мышцы. Тело — проводник всех космических сил и принципов. Когда человек лишается высших уровней, и остается только психоментальный, на котором и паразитируют Твари, организм распадается, и возраст зараженного не имеет значения. Я слышал, с одним австрийским психологом это случилось в двадцать пять лет. Короче говоря, собственно людей среди Тварей лишь двое: тот, кто известен под именем Сен-Жермен, и его ученик, в прошлом алхимик Никола Фламель. Происхождение Сен-Жермена покрыто туманом; знаем только, что его главное поприще — идеология.

Планета поделена Тварями на две сферы влияния: Восточный и Западный секторы. Сен-Жермен руководил Восточным, самым трудным для Тварей участком. Он включает в себя Австралию, Океанию и весь восток Евразии, вплоть до Урала. Твари не особенно продвинулись на этом участке, а в Золотой пояс Евразии — от Восточной Сибири до Тайваня — они пробились только в последние сорок лет. Их сдерживал буддизм, но после культурной революции в Китае и всем известных событий в России путь для них немного расчистился.

Более успешен Западный сектор, которым руководит Фламель. Его штаб-квартира находится в Берне. Как я уже говорил, Фламель — ученик Сен-Жермена. Он сумел раскрыть один старый секрет: формулу так называемого философского камня, или точнее — искусственного золота. Секрет считался утерянным; его унесли с собой маги Баальбека, казненные властями Рима, после того как учение Христа немного извратили и сделали имперской идеологией. Итак, Фламель раскрыл этот секрет. Наделав себе золота, он изрядно разбогател, и теперь нуждался в долголетии. Его опыты в этой области не увенчались успехом, и вот однажды в Индии, в городе Бенарес, куда он приехал в поисках формулы, Фламеля посетил Сен-Жермен. Тот был гуманитарием. Химия наводила на него тоску, зато Сен-Жермен прекрасно знал, как добиться нетленности тела. Между ними состоялся разговор. В итоге Фламель получил долголетие на многие века, а Сен-Жермен — верного соратника, который до сих пор играет финансами этого мира.

Теперь давайте вернемся в Россию. Москва, Кремль, 1950 год. Тварь, занявшая тело боевика Иосифа Джугашивили и назвавшая себя Сталиным, сообщила в центр, что срок биологической работы завершается; тело погибает. Твари без труда могли найти замену, однако их интерес к империи Советов заметно поубавился. Они уже готовили почву для смены режима, потому что впереди — начало третьего тысячелетия, чрезвычайно опасного для Тварей как популяции. Почему, я объясню позже. Сен-Жермен занялся поиском преемника, но тут ему в голову пришла мысль: как сделать Тварь неуловимой для великих учителей будущего, сталкеров, которые вычисляют Тварей моментально? Полагаю, Сен-Жермен заботился прежде о себе, ведь на нем тоже стигматы; и вот он предложил эксперимент. Все просто: Сен-Жермен умирает и проходит весь путь воплощения в теле, как этой происходит у людей. Таким образом, он становится вполне человеком, затем попадает снова в руки своих соратников, и обновившись, снова вступает в борьбу. Твари не были допущены к его опытам: ребенок, родившийся природным образом, но с Тварью как содержанием, был бы неполноценным. Сен-Жермен задумал создать расу, оберегающую Тварей.

Насколько я могу судить, его эксперимент удался. Но окончательные результаты нам еще не известны; Сен-Жермен еще не выходил на связь со своими бывшими коллегами. С их точки зрения, Сен-Жермен — что-то вроде Маугли, причем Маугли сам решил родиться в джунглях.

— А вам никогда не приходило в голову, что Сен-Жермен всего лишь устал? И решил выйти из игры?

— Я не мечтатель. Я — кабинетный червь, если угодно. Возможно все, но, насколько я знаю Тварей… Нет. Я полностью исключаю элемент сентиментальности. Впрочем, это долгий разговор. Поймете сами, когда перестанете держать в голове ответы на вопросы. Нельзя налить воды в чашку, если она полна до краев.

Русинского охватил приступ дискутирования.

— Но если в чашке не вода, а вот этот кофе? Я выпью одну чашку и налью другую. Что изменится?

— Вот именно, — невозмутимо ответил Маг. — Ничего не изменится.

— А если мне захочется кофе с молоком, я просто отопью и добавлю сколько нужно, — не без нажима продолжал Русинский.

— Большинство людей так и делает, — мягко согласился Маг. Русинский почувствовал себя уязвленным и вновь пошел в атаку.

— И с чего вы взяли, что личный опыт не имеет большой ценности? Когда, например, отец учит сына, как выжить в этом мире, чтобы тебя не сожрали…

— Вы много слушали своего отца?

Русинский прикусил язык.

— Зря говорят, что на личном опыте учатся только дураки, — примирительно заметил Маг. — Пока сам не испытаешь, ничего не поймешь. И это признак сильной, ищущей личности. Ведь парадокс заключается в том, что пока не станешь личностью, не будешь в состоянии отречься от нее. А к отречению от придуманного эго ведут все дороги, и весь кошмар бытия человека стоит на том, что люди запутались в самооправданиях. Будто их обвиняют в том, что они больны. Вы полагаете, святые, архаты, бодхисаттвы — они такие светлые, потому что у них есть что-то особенное? Вроде спецпайка? Все как раз наоборот. У них нет того, что есть у всех.

А если говорить о неком опыте, то он, несомненно, существует — на иллюзорном плане. Что еще можно копить в этом мире, кроме иллюзий? В нем больше ничего нет. Вот, например, опыт прошлых воплощений. Это оболочка вечной матрицы, единородной с Абсолютом, матрицы, которую принято называть душой. Оболочка содержит информацию. Отпечаток. Ваши самые сильные впечатления, желания, обиды. Вы цепляетесь за объекты вашего сознания, чего-то страстно желаете, или боитесь, и вот результат: отпечаток. Помимо того, что от этих зацепок вы страдаете всю жизнь, хотя могли бы жить свободно и счастливо, и как правило именно это вас убивает, оболочка переносит эти проблемы в другое тело. Вы снова взрослеете, начинаете изживать проблемы из прошлого, но по ходу пьесы вы порождаете новые образы, новые отпечатки, и создается замкнутый круг. Таким образом, нужно устранить оболочку матрицы. Именно этом препятствуют Твари в силу своей паразитической природы.

Поверьте, пройдет немного времени, и вы вспомните все. А пока вы направляетесь в качестве поддержки к нашему старому проверенному ветерану. В одиночестве вы можете только погибнуть со славой, и то если повезет. Мой совет — не обсуждайте это направление.

Сказав это, Маг открыл фолиант, взял маленький квадрат бумаги, лежавший между его страницами, и чиркнул что-то своей роскошной перьевой ручкой.

— Это пароль. Слова покажутся вам идиотскими, но Дед их любит.

— И кто этот Дед? — поинтересовался Русинский.

— Ему семьдесят. Но, сами понимаете, это не возраст для Посвященного. Фронтовик, служил в разведроте. Отмечен в конфликте пятьдесят третьего года… Хотя вряд ли вы знаете. Зовут его Брам Халдейфец; Брам — это древнее имя, индийское по происхождению, но Деду почему-то не нравится. В общем, я все сказал.

23. IV.1986. 22:05 м.в.

Гвардейское предместье покоилось во влажной холодной тьме, будто затонувшая подлодка.

Русинский осторожно пробирался вдоль единственной улицы, лишь по собачьему лаю догадываясь, что где-то рядом есть жизнь. Час назад, оставив попутный трактор с рыцарем полей, Русинский понял, что жилище Деда ему придется искать интуитивно или наощупь — в общем, положась на судьбу. Время для экспериментов с Фортуной было самое неудачное: холод пронизывал до костей, а дом словно под землю провалился.

Русинский и раньше испытывал большие сомнения в том, что для успешного расследования ему нужен пенсионер со странностями, и в этот одинокий час он рыскал вдоль глухих заборов держась только на топливе злости. Дом номер двадцать один, сороковой от точки пересечения центрального бездорожья с местным — эти координаты заставили его ходить от одной развалюхи к другой, многократно пересекая улицу, но не встретил ни одного обозначения. Он насчитал уже как минимум три сороковых дома, и все они оказались руинами, населенными ветром. Все же события последних шестидесяти часов настраивали на серьезный лад, а других зацепок не было, и Русинский твердо намерился идти до последнего предела — не до конца улицы, которую он прочесал уже трижды, но до последней капли терпения. Улица выливалась в Дважды Краснознаменное Ордена Кутузова кладбище. Там протяжно выли псы и кто-то орал песни о родине. В черном холоде поблескивали островки пористого снега.

Русинский обнаружил, что вновь его вынесло на окраину. Сжав кулаки, он решил пройти по улице еще раз и, дождавшись рассвета в одной из пустующих изб, продолжить поиски утром.

Пройдя сотню метров, он остановился как вкопанный. Он мог поклясться, что этого дома здесь не было еще несколько минут назад. И тем не менее, крепкий дом с резным узором на ставнях (ему почудились замысловатые комбинации со звездой Давида), с большой белой цифрой 21 и горящим в окнах светом, немного выступавший в прямую как могила улицу, возвышался перед ним.

Справа от массивных ворот обнаружилась дверь. Русинский постучал в нее кулаком. Где-то взвилась, затявкала шавка, разом поддержанная другими. Во дворе по-прежнему царила тишина. Ни звука. Русинский отошел на полшага и всадил ногу в дверь. Шавки замерли — и взорвались испуганным лаем, руководимые уже не чувством долга, а вполне личным мотивом, поскольку цепь мешала им убежать.

Вдруг Русинский заметил крохотную кнопку звонка и, мысленно измываясь над самим собой, придавил ее пальцем.

Через мгновение дверь открылась. Возникло грубое и волевое, словно из камня вырубленное лицо, оживленное горящими выпуклыми глазами. На минуту лицо впилось взглядом в Русинского, пристрастно изучая его и словно к чему-то принюхиваясь.

Русинский сдержанно произнес:

— Вам привет от Неисчислимого.

— Ты знаком с Богом? — хрипло спросило лицо.

— Я знаком с математикой.

— Проходи. Эйн-Соф Ковалевский, твою мать…

Громыхнул замок, и Русинский проник во двор.

Обстановка в избе была казарменная: стол, тумбочка, две табуретки, с истеричной аккуратностью заправленная кровать и древний, но весьма породистый шкаф. В единственной комнате дома распространялся запах импортного табака, перебиваемый амбре явно самогонного происхождения. Примостившись на широком разлапистом табурете, через полчаса Русинский окончательно убедился, что Дед не обращает на него никакого внимания. Дед сидел за столом и ловко прошивал подошву офицерского сапога. Экипировка его вполне гармонировала с домашним антуражем: линялая афганка, штаны с генеральским лампасом и синие военные носки.

Кашлянув, Русинский поднялся, вынул из карманов пальто предусмотрительно купленную водку в количестве двух поллитровок, и без лишнего пафоса выставил на стол. Дед не отвлекся, и лишь когда Русинский вновь оседлал свой табурет, Дед прохрипел:

— Слоняра[4]. Еще один. Как вы достали…

— Наконец Дед окончил работу, натянул сапоги, притопнул ногами и с достоинством и даже некоторой брезгливостью присел за водконоситель. Бутылку он откупорил зубами, затем сгреб из шкафа и выставил пару граненых стаканов. Первую стопку они выпили молча. Ни один не коснулся квашенной капусты, горою возвышавшейся между ними. Так же точно прошла и вторая. Лишь после третьей Дед зачерпнул щепоть и благостно отправил в кратер своего рта. Русинский воздержался.

Алкоголь немного расслабил Русинского. В окружающих предметах он увидел печать торопливости, словно при переезде с места на место. На тумбочке, среди вороха непонятных анкет и пятирублевок, лежал загранпаспорт. «А дедушка намылился в Израиль», — подумал Русинский. Намылился ли он на самом деле, его не волновало, потому что нужно было начинать разговор, а если Дед продолжит кочевряжиться, то можно послать его с чистым сердцем, а там, глядишь, появится какая-нибудь зацепка. Эта мысль не содержала веского основания, но Русинский почувствовал себя лучше и задумчиво изрек:

— Понимаю Моисея. Этот Исход… Великая идея. Она вселяет надежду. Брошу все к черту и махну в Штаты. Отдыхать от родины.

— И как долго? — поинтересовался Дед.

— Что долго?

— Отдыхать будешь как долго?

— До смерти.

— Отдыхай в таком случае здесь. Смерти нет.

Русинский заерзал.

— Я тоже что-то слышал об этом. Но в данном случае я о другом. Они, на Западе, думают только о себе, а мы вечно спасаем все человечество, но это всегда кончается одним и тем же: водкой и тюрьмой. Я, конечно, тоже не ангел, но мне этого не надо. Не хочу пропадать.

Дед нахмурился, вынул из нагрудного кармана пачку английского табака и, сворачивая сигарету, сказал:

— Я часто вспоминаю о Борисе. Он мой брат был. Разбился в автокатастрофе. Автобус. Я так думаю: у этого автобуса был свой маршрут, а значит, и свое назначение. Выходит, он, автобус, должен был разбиться именно в тот день и час, и по своим причинам. Но это что значит? Главное — то, что назначение Бориса и назначение автобуса совпали. Возможно, у них изначально была одна приписка, а автобус — это носитель назначения Бориса, и все это из одного разряда. Я понятно говорю тебе? Мы неслучайно родились там, где родились, и такими, какими родились. Я в следующей жизни могу быть чистопородным немцем, или зулусом, и что тогда?.. Надо принять это все, но не быть рабами. Служить — не значит быть рабом. Это и есть настоящая жизнь: быть здесь — и быть повсюду и нигде, одновременно.

— Это трудно понять, — констатировал Русинский.

— Это вообще невозможно понять. Но это ничего не значит, то, что этого не понять. Все мои родственники, они хотят уехать. Дуроломы. Никуда не надо бежать. Куда бежать? Везде они найдут только самих себя. Уходить надо в себя настоящего, другого пути нет. Раз уж целиться, так в Солнце.

— Интересная мысль, — согласился Русинский.

— Еще не то услышишь, — пообещал Дед. — Я тебе про Бориса не все рассказал. В семидесятые это было: захотел он уехать в Америку. Хочу свободы, говорит, а совков презираю. Типа, не могу тут жить. Ну что. Закрутилась карусель. ОВИР, КГБ, партийные товарищи, жена не выдержала, ушла и дочку забрала, ее отец инфаркт получил, какие-то проблемы еще, но, в общем, уехал. А через десять лет письмо передал, из Тель-Авива. Пишет: ненавижу америкосов, у них там коммунизм. Сытый, с голыми сиськами, а в остальном то же самое, только хуже, потому что в Малкутске я могу с людьми поговорить, а в Йорке этом новом не могу. Тупые все и фальшивые, дурики вокруг, негры оборзели, а Израиль — вообще дыра, и сраться с арабами я не хочу. Ну, чем это кончилось, ты уже себе слышал.

— Это в высшей степени поучительно, — со всей возможной вежливостью заметил Русинский. — Но при чем тут я?

— А ты чем лучше? На хрен мне твой Израиль. Блин, приходил тут один. В прошлый четверг. Тоже великий воин. Сидел вот тут, про теологию рассказывал. Моисей, Америка, Россия. А нынче — все! Твари из него всю дурь вынули, а ничего не осталось. Потом разрезали его труп на части и отправили по почте: в синагогу, церковь и мечеть. Я бы еще индусам отправил, а то он какие-то ксерокопии цитировал. Веды-кеды, боголичность.

— Вы атеист? — холодно спросил Русинский.

— Ты пойми, юноша бледный, — сказал Дед. — Главное — чтобы твоя воля и воля Бога совпадали. А для этого не надо амбиций. Cвоеволия не надо, понял? Вот ты собрался Тварь победить. А у Твари нет к тебе ничего личного. Она и помогает, и мешает. Это зеркало. Ее нельзя подкупить или надавить на жалость, а проклинать нету смысла, вред один. С кем воевать? Просто выкинь ее из головы.

— Я не понимаю вас.

— Поэтому я здесь, а ты — передо мной. Иди, ищи свою Тварь. Гвура безбинная.

Дед сплюнул.

— Понятно, — сказал Русинский. — Не скрою: очень хочется набить вам морду. Но за что я вас, евреев, не люблю, за то и уважаю. К тому ж вы старый человек. Ветеран. Однако тут неувязочка есть одна. Ладно, допустим, я облажаюсь. Не убью Тварь. Но неужели вы надеетесь догнить в этой дыре, если Тварь овладеет миром?

Не сказав ни слова, Дед докурил сигарету и поднялся из-за стола. Препоясался ремнем, подцепил к нему солдатскую флягу и молча вышел за дверь. Из гаража выкатил старый ИЖ с коляской и не без труда завел двигатель. Заперев ворота, пасмурно взглянул на Русинского, который с интересом наблюдал за эволюциями Деда. Издеваясь над собой и над своей непутевой жизнью, Русинский забрался в коляску и старательно сложил в нее два метра своего роста.

24. IV.1986 г. 17:06 м.в.

Продолговатое жестяное крыло отбрасывало тень на стену. Похоже, это был край карниза. Внизу, на проржавевшем изогнутом выступе, висела продолговатая капля, подрагивая под легким ветерком. В небе скапливались первые вечерние сгустки, но Солнце еще не покинуло горизонт. На нижнем крае капли появилось небольшое утолщение, наливаясь уходящим солнечным светом все больше и больше. Казалось, что нижний край водяной границы скрипит, прогибаясь под тяжестью земного притяжения, уже не выдерживая натиск, — и вдруг от сияющего массива отпал шар и, вытянувшись в полете, расплющился о подоконник. Горизонт начал удаляться, исчез совсем.

Русинский осознал, что лежит на спине. Лицо было мокрым. Русинский попытался поднять руку, и движение удалось ему со второй попытки. В голове надрывались колокола. Мысль о том, что нужно встать, показалась дурацкой шуткой, но мозг, превратившийся в мерзлую глыбу, постепенно возращался к жизни, и Русинский, сцепив зубы, приподнялся на локте.

Дед стоял посреди комнаты. Сунув руки в карманы бушлата, он рассматривал картину на стене — «Черный квадрат». Труп Мага лежал на полу, завернутый в простыни.

— Да, умели рисовать, — с легким сожалением заметил Дед. — Но я вот чего думаю. Существовало же время, когда не было ни Рафаэлей, ни даже Малевичей этих. Вот тогда и было настоящее искусство… А теперь — так. Воспоминания в дурдоме… Эпоха Ремиссанса. Чего, одыбал?

Русинский ничего не разобрал в рассуждениях Деда, да и нечем было рассуждать. Мозг целиком поглотился обработкой информации о боли в голове, повторяя нестерпимые накаты как заезженная пластинка. «Ушел в себя», — вскользь пошутилось Русинскому.

— Лучше так: директор магазина смотрит на разбитую витрину, — произнес Дед. — Сальвадор Дали точно вцепился бы в эту тему. Да, круто тебя звездануло. Но харэ валяться. Надо Митю хоронить.

Невероятным усилием воли Русинский заставил себя оторвать лопатки от мягкого ложа. Дед схватил его за шиворот и рывком усадил на диван.

— Кофе будешь?

Русинский отрицательно мотнул головой и тут же раскаялся в этом действии: боль ударила как нож.

— Посиди минут пять. Пройдет, — заверил его Дед и ушел из гостиной.

Похоже, Дед знал о чем говорил. Очень скоро Русинский вздохнул с облегчением. Состояние как прежде было поганое, но боль отступила.

Тем часом Дед шуровал посудой на кухне. Хлопнула крышка жестяной банки, захрустела кофемолка, звякнуло чем-то металлическим. Чиркнула спичка. Сознание Русинского поглотил запах кофе. Сначала запах возник как отдаленная неясная идея, затем как четкая мысль, разрастаясь все больше, заполняя сознание, и взорвался жаждой, когда в воздухе поплыло обоняемое подтверждение мысли. Дед появился с двумя чашками и протянул Русинскому одну. Единым махом Русинский выпил все. Обжигающая горечь приятно разошлась по телу. Дед внимательно посмотрел на него и сказал:

— Я мыть не стал — сразу понял, это твоя. Митя никогда не допивал.

Русинского качнуло. Он вскочил и ринулся в ванную. Когда он вернулся, бледный и хмурый, Дед закивал понимающе:

— Я так и подумал. Митина чашка. Ну извини, я только две нашел.

Как ни странно, после этих слов Русинский ощутил себя гораздо лучше. Раскурив сигарету, он задумался о своем нынешнем положении. Все было двойственно. С одной стороны, хотелось верить Деду, и седьмое чувство говорило, что верить можно. С другой стороны, Русинский был не настолько легкомыслен, чтобы после десяти лет работы в милиции доверять кому попало. Да и вообще привычка верить людям давно растворилась в море серной кислоты, которую Русинский считал неоценимым жизненным опытом. В общем, все говорило о том, что он по уши в болоте. Как его занесло в эту историю? Что будет дальше? Но сильнее прочего в голове пульсировали только два вопроса: кто такой Дед? Твари не задели его, и на лестницу он не побежал. Вопросы казались нестерпимыми, неотложными, но, сдерживая себя, Русинский спросил:

— Как они его убрали?

— Интересуешься? Элементарно… Их было двое… Судя по всему, сильные особи… Кто-то третий прикрывал — создавал нейтральный фон… Позвонили в дверь, Митя открыл… Они сразу вцепились в него, оба… Это мигом происходит, не успеешь и чихнуть… Но, видимо, Митя еще мог сопротивляться — вон, перевернуто все — и тогда они убили его. Работали как обычно: два удара, один в темя, другой в живот, есть такая точка, хара называется… Вынули все… Кишки-то ладно, а вот мозг… Теперь ты, Русинский, в их базе данных, — подытожил Дед. — Понимаешь, Митя не был воин, — свернув самокрутку, продолжил он. — Через него шла информация от Учителей, сталкеров.

— И кто теперь вместо него? — спросил Русинский.

— Найдут…

— А ты хочешь сталкером быть? — с отсутствующим видом спросил Русинский.

— Я воин, — отрезал Дед. — Не молодой уже, конечно, но голыми руками меня не возьмешь. Эх, опоздал я. Чуяло сердце: что-то не так, сразу почуяло, как только ты нарисовался.

Дед сплюнул табак на пол.

— Слышь, Русинский. А может, они вели тебя?

— Я никого не видел.

— Да ты находился в таком состоянии, что мать родную не узнал бы.

Русинский сжал зубы.

— Ладно, не напрягайся, — буркнул Дед. — Я в курсе. Три раза беседовал с архистратигом.

— Дед, что происходит?

— Да ничего особенного. Война. С одной стороны — хомо сапиенс, с другой — Твари. Они питаются энергией. Жрут ее напрямую. Как пиявки. Или суккубы, инкубы. Призраки. Люди сначала родят проблему, а потом от нее страдают. Вот и родили. На свою голову… Твари — это паразитарная популяция, как Митя говорил.

— Люди тоже не без этого.

— Все не без этого. Но когда берешь, отдавать надо. Твари не отдают. Хотя, конечно, есть такие махновцы, среди человеков, которые тоже…

— Тогда зачем эта война? Ради чего воюем?

Дед откашлялся.

— Понятно, — сказал он. — Михаил до тебя не достучался. Ну ладно, попробуем еще раз…

Дед сосредоточенно умолк, закрыл глаза и заговорил очень плавно. Русинский узнал голос Мага.

— Твари не враги и не друзья. Когда-то люди находились на той же ступени эволюции, что и Твари, и когда-то они займут наше место. Но проблема заключается в том, что среди Тварей образовалась особая популяция, которая считает себя выше всех и сама порождает проблемы. Но эта трудность возникла не без участия людей.

— Вкратце эта история выглядит так, — говорил далее Дед. — Раньше Твари не выделяли себя из общей гармонии мира, при всех ее временных перекосах, болезнях роста.

Много тысяч лет назад Твари, энергетические вампиры, пили энергию из половой сферы человека, из его первой чакры, расположенной ниже пупка, в основании позвоночника. Это нижний центр человеческого существа. В тот период все главные помыслы человека, основной приток его сил приходился на первую чакру. Таково было мышление людей; они только что осознали секс и решили, что это самое главное. Наибольшим авторитетом пользовался тот человек, который имел наибольшее количество партнеров и потомства. Древние люди — огромного роста и героического сложения — возводили храмы в форме половых органов, они разделили весь мир на мужское и женское начала, и в конце концов дошли до гомосексуализма и скотоложества. От последнего возникли так называемые «снежные люди» и другие человекообразные существа, ошибочно называемые предками человека. Фаллический, сексуальный культ встречается и сейчас, как атавизм, вроде хвоста. То был подростковый период развития человека, и Твари были причастны его уровня, хотя, конечно, они гораздо ниже в развитии.

Но все в этом мире работает как часы. Настало пора взрослеть, и цветущие архипелаги, на которых обитали древние расы, ушли на дно океанов. После наступило похолодание. Многие погибли, а тем, кто уцелел, пришлось бороться за свое физическое выживание, за жизнь своего рода, народа, сообщества. Так постепенно мы подошли к периоду, известному современной науке. Центр энергии постепенно поднимался все выше и выше. Соответственно менялись и Твари. Среди людей всегда были гении, те, кто был старше основной человеческой массы. Одни учили окончательной свободе и счастью, законам любви и освобождению, как многочисленные святые, учителя, риши, будды; другие — злые гении — были на порядок ниже предыдущих, и даже не на порядок, а несопоставимо ниже, потому что они не смогли освободиться от привязанности к самим себе, к своей личности. Они застряли в развитии как в сломанном лифте, но, разумеется, они заперли себя сами. Частичное просветление опасно; самолюбивость этих людей, их злость были воистину запредельны, их интеллект был изощренным. Они открыли ту эпоху эгоизма, в которую мы живем сейчас. Вслед за ними потянулось большинство.

Человечество растет не только в количестве, и злых гениев стало очень много. Тварей, что паразитируют на них, тоже прибыло. Вместе с энергией они пьют мысли своих доноров, и потому кажутся умными; в сущности это пиявки, некая разновидность космических элементалов, и потому они берут самое худшее.

Три тысячи лет назад Твари, так сказать, высшего порядка отъединились от остальных, подавили их, и начали активное вторжение в мир людей. Они вмешались так незаметно и решительно, что на сегодняшний день управляют политикой, финансами, даже культурой всех крупнейших и наиболее развитых стран, хотя их понимание не может подняться выше идеологии и коммерции. В центре идеологии — мысль о так называемом «Я», которое неспособно прожить без другой иллюзии — мысли, что все делится на белое и черное. Из этой мысли вытекают все остальные, создают замкнутый круг, полный страдания, и ментальный поток поступает к Тварям бесперебойно.

— И что же делать? — иронично спросил Русинский. — Снова думать яйцами? Или перебить всех Тварей и стать яйцеголовыми?

— Ты ничего не понял, — сказал Дед своим обычным хрипловатым голосом.

Это превращение внезапно разозлило Русинского, как будто Дед сошел с трибуны кремлевского съезда, вернулся в родной колхоз и вместо того, чтобы нажраться как все нормальные советские люди, продолжал докладывать. Наверное, советская власть все же задело Русинского своим ведьмовским помелом.

— Я вот чего не понял, — процедил Русинский. — Если Твари цепляют людей, то почему они тебя не цепляют?

— Так нечего цеплять.

Русинский больше не мог терпеть гладиаторский бой сомнений.

— Все это очень интересно, и может, ты и вправду избранный… Только почему я тебе не верю?

Дед улыбнулся в моржовые ницшеанские усы.

— И правильно делаешь. Вот Митя, например. Хороший человек был, ученый, но слишком верил во всякую фигню. У меня всегда было чувство, что он чего-то не понимает. Когда он говорил о Тварях, то прямо зеленел. И когда о людях, которые не въехали пока… А чего он понимал под матрицей? Ты понял?

— Я думал, ты объяснишь.

Дед раздраженно махнул рукой.

— И эта конспирация…

— А ты?

— Что я? Ты должен сам найти. Чего выставляться? Это что тебе, игра «Зарница»? Пионэры, блин? А Митя? От кого он шифровался? Неужто думал, что Твари не знают его адрес? Да они в курсе, когда он в первый раз в пеленки насикал. Кино насмотрелся, что ли?

— Тогда почему его убили?

— Подставился потому что! Не ждал. А может, они хотели вас двоих замочить, ты-то щегол еще, да вот опоздали. Нет, не думаю, что Митя получил какую-то особую шифровку. Хотя стоп.

Дед замер на месте и пробежал взглядом по квартире, как будто видел ее в первый раз.

— Ай-яй-яй… — прошептал Дед, подойдя к шкафу с книгами. Из ровного ряда выглядывал «Малый атлас СССР». Закладка из куска черной бумаги отметила страницу с картой Киевской области. Сделанная карандашом надпись гласила: «Река Полынь. Май».

— Ну и что это значит? — пробормотал Дед. — Ты понял?

— Понял, — процедил сквозь зубы Русинский. — Ну ты и говно, старый.

Дед врезал коротким хуком слева. Русинский судорожно хлебнул воздух и согнулся пополам.

— Был бы ты чужой, проигнорировал, — с легкой укоризной проговорил Дед и поставил книгу на место.

Русинский присел на диван и, пытаясь совладать с дыханием, через силу проговорил:

— Спасибо. Грохнуть бы тебя, падлу…

— Ночь на дворе, — тихо сказал Дед. — Митя ждет.

Пункт о доверии Русинский оставил на потом. Стараясь ни о чем не думать, он помог Деду завернуть покойника в ковер. Молча они вынесли сверток вниз, сложили в коляску, и тяжелый как судьба ИЖ, пробравшись на окольную дорогу, понес их из города прочь.

Дед заглушил мотор неподалеку от берега реки. Там, на небольшом полуострове, справа и слева поросшем соснами, горел костер. Из тени деревьев проступали силуэты автомобилей. Возле костра собрались несколько десятков человек в штатском и в желтых, синих, белых, черных и шафрановых рясах. Среди них Русинский рассмотрел несколько женщин. Пестрота одежд собравшихся была съедена темным, почти беззвездным небом. К тому же они так естественно вписывались в ландшафт, что Русинский заметил их только подумав, что здесь должны быть люди.

От реки поднимался холод. В глубине ночи поблескивали далекие огоньки города, словно сгорел дом и рассыпались головешки. Вокруг простиралось безучастное, ни в ком не нуждающееся пространство; что-то неясное поднялось с самого дна души, и потерявшись в этом холоде, Русинский подумал: «Не дай Бог оказаться тут одному. Когда некуда идти и никто не ждет. Если бы не город, я бы даже не заметил этого… Но разве кто-то ждал меня все эти годы? Кто? Лана? Работа? О нет… Или все-таки да?» Русинский сжался от чувства враждебности, но тут же поймал себя на догадке, что враждебность исходит не от этой спокойной роскоши вокруг, а из него, из того, что он хотел сделать, переставить по своим представлениям, обкромсать, победить, поставить на колени, от его мыслей и привычек и невидимых цепей, тянущихся к городу точно линия электропередачи.

Между тем люди направились им навстречу. Пестрая толпа уже приветствовала Деда, затем со сдержанным интересом поздоровалась с Русинским. Дед отошел в сторонку с высоким мужиком в черной рясе без креста. Его гладко выбритая голова поблескивала в лунном свете.

Тело Мага развернули, уложили на землю. У самого берега, прихваченная баграми, упертая в сваи старого мостка, стояла льдина. Без лишней суеты на нее постелили ковер, положили связки сухого хвороста и густые сосновые ветви. Сверху бережно возложили тело Мага.

Высокий в черной рясе — к нему обращались по имени Магистр — прочитал молитву на певучем языке, древность которого не вызвала сомнений у Русинского. Он идентифицировал язык как странную смесь древнеславянского, санскрита и другой архаики. Скорее всего, заключил Русинский, это не смесь, а источник тех языков, в которых нынче сведущи лишь камни пирамид да круги Аркаима.

Пока Русинский предавался аналитическим мечтаниям, Магистр снял с пояса флягу, сходную с той, что была у Деда, плеснул из нее на хворост и поднес крестообразную лучину. Костер вспыхнул, затрещал, зашумел. Баграми льдину вывели за сваи. Мощный поток подхватил ее и неспешно направил вниз по течению.

— Помянем, — сказал Магистр. Фляга пошла по кругу. Неразбавленный спирт обжег горло Русинского, и речной холод показался нереальным.

Затем все отошли в глубину берега, к костру. Русинский остался у воды. Рядом задумчиво курил Дед. Они смотрели, как в черноте ночной реки удаляется багряно-золотая свеча, озаряя лед сполохами искр, словно россыпью зеркальных осколков.

— Послушай, Дед, — тихо сказал Русинский. — Теперь вы будете вычислять, где снова родится Митя, в каком году, в каком теле? Как маленького Будду?

— Какой смысл? — не оборачивая лица ответил Дед. — Он не вернется… Каждый растает, как этот лед. Один океан на всех, и вчерашнему дождю не повториться. Так было всегда. Кто мы? Только дыхание… А все остальное — пыль, заряженная электричеством пыль. Вдохни этот воздух: он чистый, свежий… А только вернешься в мир людей, как начинаются грязные зеркала, грязные потолки, грязные книги, и нечем дышать, хотя все только и делают, что борются за кислород. Глупые люди…

— А мы? За что мы боремся?

— Не спрашивай… Ответ у тебя.

Русинский забеспокоился.

— Интересно, как я узнаю ответ, если не буду спрашивать?

— Тогда не отвечай вопросом на вопрос, не придумывай ответов. Все — вот оно, все уже есть.

Русинский задумался, тайно завидуя Деду и злясь на собственную злость, скользко метнувшуюся в сердце. Дед видит ответы в небе, он читает знаки в воздухе, а он не может проломиться сквозь воздух, как будто он дышит арктическим льдом.

— Не могу, — сказал Русинский. — Я ничего не вижу.

— Да неужели? — усмехнулся Дед.

— Ну, я вижу то, что и другие видят.

— И что это?

Русинский поглядел вокруг, пожал плечами.

— Луна… Весна… Все спят кругом…

— Потрясающе, — хмыкнул Дед. — Ты в Китае не был? А то, знаешь, был у них один поэт… Нет, не как китайский летчик, у них полным-полно поэтов, больше чем у нас, но ты сейчас его слова повторил.

— Я никого не повторял, — бросил Русинский.

— Да, да… — на выдохе прошептал Дед. — «Неподвижный туман. Луна. Весна. Сон» — стихотворение японского поэта Микаи Киорая.

— Я одного понять не могу, — снова возник Русинский, боясь показаться навязчивым и прекрасно понимая, что он слишком навязчив. — Зачем все это? Вот мы бегаем за Тварями, которые зло, и значит, мы добро? Кто мы?

— Не знаю, — бросил Дед. — Ни то, ни другое, ни третье. Потому что нет ни света, ни тьмы, серости даже нет. Все только мысли, а что такое мысль?.. Мы — все это. Выбрось «я» из головы.

Сзади послышался голос: кто-то звал их к костру. Не сказав больше ни слова, они втоптали окурки в серое крошево и направились в центр поляны.

Магистр вышел немного вперед.

— Братья и сестры! — негромко и твердо произнес он. — Собрались мы сегодня по такому случаю, что не хотел говорить сначала о делах. Но обстановка очень серьезная, так что простите, если что не так…

На завтрашнюю ночь Твари наметили удар по Моронскому дацану. Они верят в астрологию и считают, что завтра у них удачный день. Сами знаете, у них в Мороне стратегический интерес. Это крупнейший дацан в нашем регионе, опорная точка на всем пространстве Центральной Сибири, не говоря же о вкладе дацана в дело спасения живых существ. Там очень сильные ребята. Но сейчас их мало. Если Морон будет взят, в нашей линии возникнет огромная брешь. Впервые за семьдесят лет Твари готовы перейти Урал и ударить в самый центр Золотого круга Евразии, в сердце нашей обороны. Потому собраны лучшие силы с обеих сторон.

Нам противостоит отборная Серебряная дивизия. Руководит операцией лично барон де Фронтер, наместник Европы и проконсул Северной Америки. Вы помните события прошлых лет; это серьезный противник. С нашей стороны будут все: ребята из Питера, Суздаля, Твери, Новосибирска, Екатеринбурга, Абакана, Иркутска, Красноярска, Омска, Томска, гвардейские эскадроны из Читы, Улан-Удэ и Внутренней Монголии.

Раздался одобрительный гул. Магистр выдержал паузу и продолжил.

— Нас мало — всего тысяча. Мы оставили тех, кто несет караульную службу, и кто еще не принял Великую Присягу. Впереди — цвет вражеской армии. Силы неравные. Многие не вернутся из этого боя. Но отступать некуда. Мы — последняя на западе линия обороны, за нами — Гималаи, а тамошние отряды несут колоссальные потери, сдерживая натиск из-за океана. Необходимо во что бы то ни стало разгромить врага. Не остановить — именно разгромить. И помните, что месть врага не заставит себя ждать.

Когда тишина стала пронзительной, Магистр продолжил.

— Даже при поддержке монастыря Санпо мы сильно рискуем. Конечно, я говорю лишь об успехе операции. Поэтому необходимо обезглавить группировку противника. По нашим данным, Фронтер со свитой и преторианской сотней вернулся в Малкутск, чего не было уже тридцать лет. Разумеется, это большая честь для нашего города, и значит, мы должны блокировать его выступление.

Единственное место, где мы сможем разбить гвардейцев барона — это остров Алмазный, где нас поддержат дружественные силы. Для этого нужно отклонить маршрут его движения на восток, когда он пойдет на соединение с дивизией. Я разделил операцию на два этапа. На первом несколько человек отвлекут барона внезапным нападением, отводя его сотню в сторону Алмазного. Там будет находиться наша засада, и там мы будем решать задачу второго этапа. Отвлекать большими силами нельзя: нас в Малкутском отряде всего тридцать шесть человек. Брам, Андрей. Я надеюсь на вас.

«Верная смерть», — машинально подумал Русинский, уже давно почуяв приближение каких-то особых неприятностей, но взглянув на Магистра и постепенно начиная сознавать ситуацию, он ощутил только неловкость, как будто попался на мелкой краже.

Магистр произнес без нажима:

— Ребята, никто не заставляет вас, и никто не осудит.

Дед молчал и смотрел на реку. Русинскому до щекотки в горле захотелось курить, но вдруг он передумал.

— С другой стороны, терять нечего, — сказал он и закашлялся. Дед поглядел на него и, повернувшись к Магистру, кивнул.

Обратный путь Русинский не запомнил. Все что позже всплыло в его памяти — дубовый стол, Дедова самогонка и ослепительное солнце, бившее прицельно в левый глаз.

Дед разбудил его в десять часов вечера. Русинский заставил себя подняться со шкуры на полу. Остервенело сунул голову в бочку с водой, с трудом проглотил завтрак, и Дедов железный конь понес их за город. Проехав больше часа по хвойной темноте, Дед заглушил мотор и сказал: «Дальше своим ходом».

Лес кончился. Черная степь развернулась во все стороны. Небо уходило резко ввысь.

Несколько всадников, укутанных в черные плащи, с сияющей медью копий, вырвались на каурых своих жеребцах слева по горизонту и, покрутившись на месте, повернули на Запад. Немного позже с той же стороны потянулась цепочка тяжелых повозок в сопровождении других всадников. Деревянные колеса вдавливались в мерзлую почву. Молодые волхвы несли шесты с конскими черепами на верхушках. На копьях воинов ветер рвал красные бунчуки. В окружении трех юношей, опираясь на длинный посох, шел крепкий старик с длинной черной бородой и спускавшимися до плеч волосами, открытыми из-под откинутого на спину капюшона. Позади мычали коровы, плелись козы и бараны. Мотались гривы коней. Из повозок доносился детский плач; женщина пела убаюкивающую песню на языке, что показался Русинскому неизвестном, но чем внимательнее он вслушивался в слова, вольные и плавные, как ветер, как пологие сопки вокруг, тем сильнее становилось предчувствие, что он сейчас поймет, и тем дальше отодвигалось понимание.

Странная цепочка прошла по краю горизонта и растворилась в пространстве. Когда исчез последний звук, Русинского сотряс приступ нервного кашля.

— Отмотало на семь тысяч лет назад, — констатировал Дед. — Такое бывает, особенно в апреле.

— Кто это?..

— Может, и мы с тобой.

— И куда идем?

— На Урал… или в Иран. В Грецию, Норвегию, на Днепр, Дон, в Италию… Откуда я знаю? Здесь проходила Коровья Дорога. Память о ней осталась только в мифах. Эсхила наказали за то, что он выдал ее в «Прометее» своем. Так что сильно не трепись, масса везде одинаковая, русская, еврейская, американская… Какая угодно. Не надо, граф. Поднимут на смех.

Русинский поленился спросить, с чего вдруг Дед решил назвать его графом, и приписал это слово необъяснимым идиомам его сознания. Они вошли в железные ворота, проникнув внутрь своеобразного городка, образованного рядом бытовок. Дед уверенно направился в один из вагончиков. Вскоре он появился, держа в руке связку больших амбарных ключей.

Впереди похабно распласталось кладбище разбитой техники. Десятки машин, проржавленных под ветром и дождем, напоминали металлические кости цивилизации — то, что останется после нас, подумал впавший в элегическое оцепенение Русинский.

По извилистой тропе, с обеих сторон окаймленной глубокими колеями от колес грузовиков, они приближались к скотомогильнику. Местность была открытой, голой. Справа начинался спуск — там был овраг; его обратная сторона поросла деревьями. Слева поднимались сопки. Четырехугольный квадрат скотомогильника напоминал бастион. Сходство усиливал ров, проходящий по периметру бетонного забора.

Перед могильником располагался двор. Повсюду сквозило заброшенностью. Слева от входа находилась полуразваленная сторожка. Стену изукрасили аккуратные надписи: кто-то кому-то признавался в любви. Не хватало кукушки, отсчитывающей годы.

— Пошли отсюда, — сказал Дед. — В засаде подождем. Там выпьешь вот это.

И подал свою флягу. Русинский осторожно снял крышку. Пахнуло травным запахом, словно он вышел из прокуренной комнаты в цветущее летнее поле.

— Это что? — спросил он, когда они поднялись на холм метрах в тридцати от скотомогильника и остановились в березовой рощице на склоне.

— Это Дхаммавахана, — ответил Дед, устраиваясь поудобнее за стволами деревьев. — Специальное средство, типа мантры. Не наркотик, но и не напиток «Буратино», так что не особо увлекайся. Чтобы Твари не засекли, надо выйти на относительно высокий уровень. Эта штука махом вознесет тебя в Нэфеш, Манас, духовный разум. Но когда пойдешь в глубину, не обольщайся. Для настоящего освобождения нужно работать самому, без этих костылей, и следовать гораздо дальше, насквозь, навылет. В общем, считай, что это экскурсия.

— Так ведь я был уже.

— Ты был в раю, хоть и не мог прочувствовать это. Михаил к тебе снизошел. А там, куда ты поднимешься, нет никаких Михаилов. Там есть все, одно… Да и не подъем это, потому что нету ни верха, ни дна. Харэ, потом осознаешь. Не мастак я пиздеть.

Выпив, они какое-то время сидели молча. Дед с кряхтением прилег на бок, посмотрел на свои лобастые часы и сказал:

— Рано. Если есть вопросы, задавай.

Русинский решил использовать возможность, но первый вопрос вспоминал с напряжением.

— Слышь, Дед, — сказал он, раскурив сигарету. — Ты, вообще, религиозный человек? Я слышал, все старые евреи жутко набожные.

— Я — нет, — ответил Дед.

— Ну а в Бога ты веришь?

— А ты веришь в этот воздух?

— А чего в него верить?

— Вот бросишь курить — и вопросов не будет.

Русинский поглядел на сигарету, немного посомневался и потушил ее о землю.

— Я немного не о том. Бог — это что вообще?

Дед свернул сигарету и спрятал в карман кисет.

— Понимаешь, в чем дело, — сказал он. — Когда-то люди ясно чуяли, что они не сами по себе. Ну как небо в Израиле… или в горах. А потом они придумали слово «Бог» и все как-то опустилось. Равнина, потом ущелье…

Понимаешь, идея — это такая вещь, которая отделяет тебя от единства. Ты как бы уже не то, что видишь. Есть ты, и есть то, что ты видишь, как бы. Полная шиза. Ну а дальше — больше: мол, я такой великий, что все должно падать передо мной на карачки. Затем люди подумали: а на кой хрен мы будем чистыми? Давайте трахаться, жрать, хапать, а Бога отложим в сторону, а когда надо будет, придем в специально отведенное место и помолим его о прощении. А Он простит, Он — Абсолютная Любовь…

И появился этот самый кошмар, вся эта хуилософия, в котором люди теперь обитают. Навоняли, а дверь открывать не хотят, и борются за то, кто больше всех навоняет. Потом коммунисты решили, что Бога вообще не надо: если все станут сознательны, то лишнего никто себе не позволит. А не хотят люди взрослеть. Их пока под жопу не пнешь, с места не сдвинутся, даже если дом горит. Есть и такие, которые мечутся туда-сюда, а дверь из туалета не находят. Таким мы помогаем. Да ладно… Я сам такой был. И ты вот мечешься.

— Ну да, мечусь, — сказал Русинский. — Ты же нормально объяснять не можешь. И меня еще одно интересует. Вот мы служим добру. Богу, стало быть. А Твари кому? Сатане?

— Когда ты там просыпался, на диванчике… Ты что видел во сне? Капли, наверное?

— Ну ты гэбэшник…

— Я лил на тебя воду из чайника. И вот лежал ты, и сочинял всю эту байду про капли, и думал, что это круто аж деваться некуда. Что смысл в этом какой-то есть. А все потому, что ты просыпаться не хотел. Так бы и сгнил там, если б я тебя в ребро не звезданул. Вот в тот момент я и был Сатаной.

— В других обстоятельствах я бы грохнул тебя.

— В душе ты человек религиозный, — согласился Дед. — Ну и что получается? Что Бог — это во сне, а Дьявол будит?

— Ну ты и дурак, Русинский. Ты во сне что видел? Бога или твои мыслизмы?

— Ну, мысли, наверное.

— Наверное! Мысли — это то, что заставляет тебя спать. Это и есть сон. И это Дьявол, это — твое особое я, которым ты отгородился от Бога. Даже когда ты начинаешь думать о Боге, мол какой я охренительный теософ, какой я святой, то ты просто размазываешь мысли по небесам, и получается дерьмо, а не освобождение. Теология, психология, философия… Психушка. Тоталитарность. Фрейда мало на них. Великий был человек… Так обосрать все эти цацки…

— Значит, Сатана — это что-то вроде будильника? — не унимался Русинский.

— Ты еще скажи — что-то вроде ментовской дубины. Хотя в каком-то смысле… Знаешь, парадокс заключается в том, что все случайно в этом мире, и нет ничего случайного. Когда поймешь это, тогда будешь вопросы задавать. А понять просто. Объедини то и другое. Стань сознательным. Упади в это небо. Это и значит — проснуться.

С некоторым удивлением Русинский заметил, что его ноги медленно поднимаются, тело как бы раздваивается, — тело, к которому он так привык за свои тридцать шесть лет, оставалось лежать на земле, и словно посторонний наблюдал тень, более прозрачную, сиявшую как лунный свет. Он понимал, что в любой момент может вернуться в одно из своих тел, и в тот же миг тонкая эманация исчезнет, снова спрятавшись внутри кожи, костей и мышц.

Русинский заметил, что давно лежит на спине строго параллельно земле, только на высоте около пятидесяти сантиметров над заснеженной почвой. Он парил в воздухе.

Это вовсе не напоминало клоунское парение космонавтов в консерве корабля. Пространство вокруг было ясным и свободным — родной средой обитания. Они перебросились парой фраз, но, скорее всего, звука в привычном понимании не было: мысли направлялись напрямую от одного сознания к другому.

Затем Русинский почувствовал, что темнота вокруг него расступается, но не так, как происходит, когда глаза привыкают к темноте. На самом деле темноты не было. Пространство заполняли странные движущиеся объекты. Одни были похожи на мыльные пузыри, только длинные и вытянутые; колыхаясь в воздухе, они проплывали в разных направлениях, и все сияли изнутри. Неясные тени, едва различимый шепот стоял вокруг. Но процесс распада продолжился, странным образом собираясь в одно, и вот уже не было ничего, кроме ослепительного экстатического сияния, бесконечно мудрого, спокойного, глубокого, в чем растворялся даже свет…

Дед внимательно следил за его душой, становящейся прозрачной. Русинский видел бесконечную перспективу. Он осознавал, что гораздо большей частью принадлежит этой тени, отбрасываемой невидимым солнцем, которое — он точно знал — светит где-то рядом, несмотря на темное время суток.

Потом его сознание вспыхнуло как отблеск ослепительных лучей и открыло, что все — обман, мистификация, как и он сам, и все его тела, сколько бы их ни было, и все окружающее, и все чем можно его воспринять — настоящее было рядом, здесь, в нем. Вдруг раздался голос Деда. Голос доносился не справа, не слева, не с других сторон, а прямо в cознании. Скорее то был даже не голос, а почти неуловимая вибрация, повлекшая Русинского в обратный путь.

Сгущаясь в мысль, Русинский блаженно подумал о расстоянии и границах, которые ничего теперь не значили, вместе с той сворой, что создала их, и властвует над ними.

— Внимание, — произнес Дед. — Гости.

Из-за края холма, скрывшего отдаленную сторожку могильника, потянулась колонна легковых машин с автобусом «Икарус» посередине. Машины — их было около пятнадцати — окружили могильник по периметру. Захлопали дверцы. На свежий воздух вышли респектабельно одетые фигуры и направились к площадке у стальных люков могил.

В темноте трудно было разобрать лица, но всеми заправлял невысокого роста человек в кожаном пальто. Среди собравшихся царило праздничное возбуждение, как будто на первомайской демонстрации. Предводитель что-то произнес о холодном времени года, угрожающем физическим телам, и Твари — а это несомненно были они — вернулись по машинам и заперли двери. Через несколько минут над крышами авто начали неспешно подниматься призрачные силуэты. Сначала макушка головы, затем лицо, шея, плечи, и вот уже вся фигура зависала в воздухе и, сделав легкое усилие, перемещалась в ровный квадрат могильника.

Пятьдесят бледных фигур, всплывших над «Икарусом» почти одновременно, напоминали грибы-поганки, вылезшие из земли по приказу Бабы Яги, алчущей новой дозы. Пока происходили эти эволюции, вождь в кожаном плаще колдовал у люков могильника. Он произносил долгие тянущиеся в воздухе заклинания, состоявшие главным образом из гласных.

— Это сензар, — раздался голос Деда. — Древний священный язык. Его раньше все маги на планете знали.

Из люков потянулся свет, бледный и серый. Хлынувшие из могил струи излились на землю, собираясь в подобие тумана, сгущаясь в шарообразный ком. Вдруг из туманного шара вышело одно существо, за ним — другое, третье, четвертое…

Русинский насчитал чуть больше сотни существ; то были кони всех мастей и пород. Они вышли из загона, собрались в поле и мирно стояли, прядая ушами и мотая гривами.

Увидев поджарого буланого жеребца, колдун гортанно крикнул и выпрыгнул из физического тела, будто сбросил пальто. В тот же миг он оказался на коне, который гарцевал под ним, чутко внимая каждому движению воли хозяина. В его левой руке — судя по уверенной изящной посадке, он был опытным кавалеристом — зажегся луч серебряного света и, уплотнившись, превратился в меч. То же происходило и с другими Тварями.

Набор оружия был самый разный: витиеватые топорики на длинных ручках, копья, пики, мечи, луки, дубины, кистени, сабли, шашки, мечи, цепи, трезубцы, диски с отверстиями для захвата. Все сверкало лунным светом. Тени сосредоточились в колонну и устремились прямо и покато вверх.

— Скорее! — прохрипел Дед. — Уйдут, козлищи.

Тени отодвинулись вдаль.

Дед и Русинский побежали к табуну. Дед схватил за гривы двух коней и приказал Русинскому взять еще одного. Животные повиновались. Когда они стали в ряд, Дед произнес: «Дхаммавахана!»

В тот же миг Русинский обнаружил, что стоит на высокой колеснице. Прямо и по бокам выступали прочные золотистые борта. Пара двухметровых колес, подбитых медными шинами, поблескивала прямыми лучами спиц. На осях торчали длинные серпы. Пол, сплетенный из кожаных ремней, пружинил под ногами. Черные кони, запряженные веером, нетерпеливо фыркали. В руке Русинского было короткое копье, на поясе — меч.

Дед стоял слева, сжимая вожжи. За одно плечо он перекинул боевой персидский лук в чехле, за другое — колчан со стрелами. Дед уверенно потянул поводья на себя. Колесница тронулась, покатилась по воздуху и начала разбег.

Они взлетали вверх по спирали, очерчивая сияющие круги. Скорость нарастала с каждой минутой. Пружина разбега развивалась, набирала мощь, и вот, установив курс, Дед оглушительно свистнул, кони взвились и вокруг замелькали звезды.

Русинский впился руками в край борта. Где-то под копытами коней проплывал ночной Малкутск. Мигали трассеры микрорайонов; прямые улицы переливались синими, красными, желтыми огоньками. Они были на высоте около десяти тысяч метров и набрали ее так быстро, что захватывало дух лишь стоило об этом подумать. Страха не было — только чувство полета, непередаваемое, мощное, быстрее ветра (внезапно он оценил это сравнение, давно казавшееся ему избитым).

Они сделали круг над городом и устремились к северо-востоку. Черный клин Тварей перечеркнул небо. Клин то выравнивался, то рассыпался в черный шлейф, виляя змеиным хвостом.

Дед плавно завел колесницу вправо и повел на вражескую колонну. В ушах засвистел ветер. Колесницу накренило, но они врезались в самый центр клина.

Впереди вздрогнуло, закричало; вражеская сотня развернулась и, секунду постояв на переминающихся ногах, начала поворачиваться к колеснице.

Атака захватила Русинского. Он пылал, как будто подожженный лучом зари, все было ясно и открыто, все вело к славе, и в этот миг Русинский понял, что его сила — это его мысль, и власть ее безгранична, отраженная согласием небес, и что орда перед ним — лишь тьма и зло, и жадность, и налившись бешеной силой, он содрогнул пространство древним кличем:

— Уррра!!!

Они врезались в центр колонны. Прошили ее насквозь, вернулись к исходной точке и вновь повторили маневр.

Круги превращались в спираль; с каждым разом исходная точка отодвигалась все дальше, отводя Тварей от намеченного маршрута. Летели встречные тени, и Русинский был копьем, а копье — Богом.

Послушные кони рвались вперед. Расчерчивая небо широкими кругами, колесница очищала небо, распыляя все вокруг, и кони вздымались на дыбы, снова бросаясь в пекло.

В последний миг, выхватив меч с победным криком, Русинский увидел несшегося на него всадника и перекошенное ненавистью лицо, рыжую гриву на шлеме и сведенный судорогой рот, и со свистящим ударом чудовищной палицы Русинский рухнул куда-то бесконечно в глубину, в пустоту и безмолвие.

25. IV.1986. 19:20 м.в.

— Вставайте, граф. Вас ждут великие тела.

Русинский с трудом разлепил веки. Свет люминесцентных ламп разливался в пространстве, границы которого он еще не мог определить.

Приподнявшись на локте, Русинский попытался встать. Тошнота откинула его обратно на спину, но справа и слева возникли двое похожих на статуи атлетов и, схватив его под мышки, вскинули в вертикальное положение. Русинский несколько раз глотнул воздух и откашлялся так, что казалось, вылетят мозги. Тошнота понемногу отступила.

Он находился в большом бетонном гараже, где в ряд выстроились трофейный «Виллис», белая «Победа», красный «Мерседес» и четыре «ГАЗ-24» того траурно-черного цвета, что всегда оставлял в его сердце неизъяснимо тоскливую ненависть к властям, когда членовозы областного значения проносились по улицам Малкутска.

Пошатываясь, пытаясь унять дрожь во всем теле, Русинский исподлобья уставился на расплывчатую фигуру, стоявшую напротив. Когда мельтешение и молочные сгустки сошли с его глаз, он увидел, что перед ним — Гикат Миртрудамаевич, улыбающийся с веселой насмешливостью.

— Признаться, не был уверен, что вы очнетесь, — произнес он. — Мои орлы переборщили. Да и я попал вам, сударь, прямо в лоб. Но черт побери! Крепка мистическая кость!

И он жизнерадостно, с чувством хлопнул себя по коленке. Затем энергично повернулся, что-то приказал рыжим атлетам и скрылся в проеме стены.

…Путь по коридору, обитому дубовыми панелями, занял около пяти минут. Русинского провели в неярко освещенную залу без окон. В углах висели канделябры с зажженными свечами. Пахло оплавленным воском, корицей и табаком.

Комнату наполняли какие-то люди; опустившись в жесткое кресло с широкой прямой спинкой, Русинский присмотрелся к окружающим. Вскоре его глаза привыкли к полумраку. Странная статуя в центре комнаты, бассейн в углу, гербы королевских фамилий, развешанные по стенам будто охотничьи трофеи, черепа на книжных полках у фолиантов, вероятно, написанных обладателями этих черепов — Русинским исподволь овладевало чувство, что эту картину он уже видел. Все смешалось в его голове. Привычные связи мыслей распадались, бродили точно дрожжи, вновь соединяясь в непривычных и настораживающих сочетаниях. Русинский впился руками в подлокотники кресла. Он не мог понять, что же происходит, но решил не торопиться до первой возможности сделать вывод.

В комнате находились шесть живых существ. На привольном резном диване сидел Агродор Моисеевич. В глубоком белом кресле — не столь высоком, как у Русинского, зато гораздо более комфортном (такие он видел на картине «Ходоки у Ленина») вальяжно курила дама редкой, но определенно порочной красоты. Ее голову на сильной упрямой шее венчала корона, сплетенная из зеленоватых волос с золотым отливом; в прическе поблескивали изумруды. Галантно склонившись над ней, стоял длинный худой мужчина с эспаньолкой; в нем Русинский узнал врача из ординаторской. Время от времени тот с шаловливой улыбкой что-то шептал даме, и она бархатно смеялась, обнажая жемчуг зубов и, отставив длинный мундштук с дымящей сигаретой, бросала заинтересованные взгляды на Русинского. Лицо дамы не показалось ему незнакомым, и чувство узнавания окрепло, когда он вспомнил о нелепой гибели Семена. Болотная тина на озерном берегу не портила специфическую красоту дамы, да и белоснежный парик, пышный как взбитые сливки, тоже когда-то был ей к лицу, но тонкие жестокие губы и лихорадочный блеск глаз перечеркивали эту роскошь.

Между креслом и диваном расхаживал, заложив руки за спину, целитель из психушки. Только сейчас Русинский заметил его невысокий рост — не больше метра шестидесяти. У глыбы секретера сидел на корточках высохший мужичок с серым морщинистым лицом. В нем было что-то обезьянье — точнее, нечто от мумии обезьяны. Оживляло его лишь то, что время от времени он презрительно цыкал, сверкая платиной зубов. Этого типа он, несомненно, видел в комнате Тони. «Значит, жив», — подумал Русинский без всякого движения чувств.

По другую сторону секретера стояла пышнотелая женщина с короткой стрижкой и мужиковатым лицом. Она походила на партизанку из самой глубины леса, попавшую в плен, с той разницей, что ее тело от шеи до пят было покрыто не грязью и тряпками, а пурпурным балахоном с круглым вырезом на животе; шею отягощала массивная золотая цепь. Глаза и волосы были бесцветны. Независимо от направления взгляда, глаза смотрели с отвращением.

И, наконец, в дальнем углу комнаты, возле небольшого бассейна с мерцающими на поверхности воды фонариками, скрестив руки на высокой груди, склонив красивую голову, стояла та, кого он знал под именем Лана.

…Как бывало с ним в тяжелых ситуациях, решение которых откладывалось по независящим от него причинам, Русинский не чувствовал ни страха, ни подавленности — только любопытство. Оглядев комнату еще раз, он заметил, что она отделана с большой, даже чрезмерной роскошью. Стены и потолки покрывали золотые узоры, но канделябры, ручки, портсигары и трутницы на столах были серебряные, из чего Русинский вывел, что господа ценят скорей серебро, чем золото, и, стало быть, поклоняются скорей Луне, чем Солнцу. Это могло означать многие и совершенно противоречивые вещи — цивилизация слишком далеко зашла в вольных трактовках древнего символизма, но вдруг вспомнилось, что колдуны древнего материка, ныне сохранившегося только в легендах, считали Солнце женским и второстепенным светилом, отдавая молитвы Луне. Его догадку подкрепила статуя в центре комнаты: мужик исполинских пропорций держал в руках точную копию Луны, представлявшую собой многократно увеличенную в размерах головку пениса. Все было из серебра.

— Вы увлекаетесь эротической карикатурой? — спросил он у Гиката.

Доктор остановился и всплеснул руками — впрочем, уже без той заполошности, что отличала его в стенах подшефного дурдома.

— А вот и наш великий копейщик! Сударь, я чертовски рад вашему пробуждению. Знаете ли, это непросто — вернуть копейке рыночную ценность.

Дама в кресле рассыпала хрипловатый, но не лишенный приятности смех. Передав мундштук своему спутнику, она перекинула ногу на ногу и внимательно воззрилась на гостя. Шелк ее черных чулок лоснился как намасленный.

«Если я в дурдоме, то тут можно жить. Но только если я в дурдоме», — подумал Русинский, отгоняя от себя тяжелые предчувствия.

— Признаться, мне здесь интересно. Только к чему это все? — сказал Русинский и обвел рукой комнату. — Переизбыток мебели. Не могу разобраться.

— Мы поможем, — вкрадчиво ответствовал Гикат. — Видите ли, ваш друг Пьер был абсолютно прав. Очень скоро наша милая советская отчизна — под руководством партийных кадров, разумеется — покончит с иллюзией равенства и разделится на бедных и богатых. Развод, так сказать, будет оформлен официально. Вам, смею спросить, что больше нравится? Какая категория граждан? Если можно, отвечайте со всей допустимой серьезностью.

— Если серьезно, то бедные взывают к жалости, а богатые безжалостны. А я не жалую ни тех, ни других.

— Я так и думал. А посему позвольте еще одно пророчество: вряд ли, сударь, в новой социальной парадигме вам угрожает успех, ведь после грандиозной перестрелки здесь останутся только рабы, господа и философы. И если первые две категории слеплены из одного вещества, то третьи всегда где-то сбоку… Мусор. Воистину мусор! Я решительно против философистов. Их проповеди заразительны, но все они асоциальны, даже когда они продажны, даже когда возносят фимиам публичным ценностям. Устои общества — позвольте напомнить — покоятся на том основании, что одни покупают других, и так снизу доверху, и по наследству. Это величайшая идея; она объединяет всех неповторимых индивидов, объединяет реально, и без нее несть мира сего! Идея рая на Земле; вот что я имею в виду. Вероятно, вы не отрицаете действенность денег, ибо на деньги можно купить будущее, а бывает, что и минувшее; но в идею вы точно не верите. Вы хуже люмпенов, — он улыбнулся учтиво. — Вы продаетесь ровно настолько, сколько требует ваша материально-психическая оболочка. И социальная, в том числе. Скорлупа. Между тем общество нуждается в полной — вы слышите? — в полной самоотдаче; оно страдает от избытка нейтральности. Однако, — он сделал паузу, — я не думаю, что в глубине души вы относите себя к этим несчастным. Нет, вы не настолько глупы. В самом деле: ну стоит ли отказаться от мира, пробить оболочку, и оказаться в унылой пустоте? Что она? Всего лишь поле грез, чистое поле, где никто не мешает мечтать. Это удел слабых, сломленных, и вы понимаете это, господин Русинский. Во имя грядущего, ради спасения мира сего мы призываем под свои знамена все лучшее, сильное; мы отделяем зерна от плевел, мы формируем высшую касту нового мира. Нами досконально изучено ваше досье. Вас не умели оценить, ибо некому было ценить вас, но я могу воскликнуть лишь одно: браво! Браво!! А теперь позвольте перейти к официальной части нашей беседы. Я уполномочен сделать небольшое деловое предложение. Речь идет о работе в нашей организации. О работе, причастность к которой означает высокое положение в обществе и весьма обеспеченное бытие.

Быть глупым иногда волнующе-приятно. Пьяная задышливая волна («Да, да, все так и есть, не оценили, а я такой, такой!..») прошла по позвоночнику Русинского, обожгла, хлынула в мозг, но внезапно исчезла, на миг оставив его в тоске и замешательстве. Он попытался вернуть эту приятную волну, вспомнить ее и вновь очутиться в сладком огне, но что-то заставило его расслабить руки, словно уронив авоську с новогодними апельсинами.

Замешательство вернулось, и внезапно Русинскому показалось, что его облизали с головы до ног, облили соусом, посыпали специями и положили рядом с кипящим котлом, вокруг которого расселись голодные каннибалы. Закружилась голова, желудок свела тошнотворная легкость. Звуки, цвета, лица людей, свечи и кресла, — все слилось в один ослепительный круг, завертелось и сорвавшись с невидимой оси рухнуло в прошлое, и он увидел себя. Он сидел здесь, в этом самом кресле, впившись пальцами в дубовые подлокотники, но это было в другое время и он был другим, совершенно другим, но все же он был тем самым человеком, и что-то объединяло их, что-то огромное, тонкое и необъяснимое.

Настал тот самый миг, когда открывается память о прошлой жизни, в которой мы забыли что-то главное, словно поезд ушел, и унес то, ради чего затевалась поездка. Мы стоим на перроне ошеломленные, без денег, документов и цели, и других вещей, которые, как думается нам, имели смысл и значение. Все что нам остается — продолжать дорогу, придумав некий маршрут и надобность, или идти в привокзальный мир, и строить хижину, и вживаться в привычки таких же потерянных. Впрочем это не самое трудное; бывает так, что каким-то непостижимым образом мы возвращаемся в почти забытое купе и начинаем вспоминать что было; мы находим исходную точку, карту пути, или заметку в блокноте, или ту важную мысль, которая сопровождала наш последний вздох, и может быть, самое сложное в этом мгновении встречи — смириться, открыться, не сжимаясь в удивлении и страхе.

Русинский открывал купе воспоминаний, шатаясь в полной темноте, словно в ту пьяную ночь, когда он покинул поезд. Он сдерживал себя, опасливо замирал на месте, но как только он решился повернуть ключ, что-то толкнуло его и швырнуло вперед, и то, что он увидел, заставило его вздрогнуть.

Ударило холодом. Стало тоскливо, невыносимо. Русинский окаменел. Да, он знал этих людей, и знал их слишком хорошо. Настолько, что любые средства годились, чтобы избавиться от них. А беспощадная разбуженная память раскрывала свои двери и вела туда, где все бесновалось темным огнем, и отступать было некуда, и некогда было жалеть себя.

…Из небольшого бассейна в углу раздался сочный всплеск. Привлеченный звуком, Русинский вынырнул из кошмара памяти и почувствовал себя еще хуже. На глубокий ковер вышла пантера, с наслаждением отряхнулась и, проследовав в центр комнаты, задумчиво и преданно поглядела Русинскому в глаза.

— Роксоланочка, милая… — проворковала женщина в кресле и потянулась вперед, чтобы погрузить пальцы в шерсть пантеры.

— Интересное имя, — заметил Русинский. — Где-то я уже слышал.

— Мы научили кошку плавать, — удовлетворенно констатировал Фронтер. — Вода — естественная стихия, эти организмы на семьдесят процентов состоят из нее. Вы, кстати, никогда не думали об этимологии слова «замочить»? Или, к примеру, веревка. Учитывая метафизические склонности вашего ума, полагаю, что для вас этот способ тоже приемлем. Ведь что такое петля? Это круг и крест. Вам никогда не приходило в голову, что петлю — египетский крест, ключ от небес, ныне, как ни странно, обозначающий женское начало и пространство — цари держали его в левой руке? Рекомендую задуматься. Ибо, несмотря на то что вздернуться — это гораздо богаче в метафизическом смысле, нежели танцевать на кресте, в случае отказа вам остается одно: молить своих ментовских богов, как всякому, qui sibi collo suspendia praebet.[5] Искренне полагаюсь на ваше благоразумие. Ибо непосредственность, с которой вы…

Дама в кресле топнула каблучком.

— Довольно! — воскликнула она требовательно. — Карты на сукно. Граф уже давно среди нас.

Русинский расхохотался.

— Брависсимо, барон! Вы превзошли самого себя. Даже в Лионской ложе вы не рекли вдохновеннее. Такая, знаете ли, дубина интеллектуального гнева.

— Какая пошлость, — заметил Гикат, вытирая краешком белоснежного платка подбородок. — Дубина. Нет бы сказать: «магнум». Или, милости ради, «пээм». Ведь вы неплохо обучились, я прав? Но это пустое. Послушайте, граф. Мы не для того собрались сегодня, и не для того отпустили вас тридцать семь лет назад в это… гм… внутриутробное плавание — в новое воплощение, точнее сказать, как вы того желали, — чтобы выслушивать сейчас вот эти контраверсы. Я, знаете ли, довольно прочно занял ваше место и никто не даст мне солгать, что ваши обязанности я выполнял не хуже вас, а то и лучше. Совесть надо иметь. Так вы пришли в себя, мой Сен-Жермен? Или вам память отшибло? Нет, определенно вы кретин, извините за искренность. То вы польститесь на животность бытия людского, и вас уже перестает устраивать ваша жизнь, то заставляете меня разыгрывать перед вами выступление в палате лордов, и все только затем, чтобы спросить: вы по-прежнему с нами или против? Кстати, этот дом — ваш.

Взгляды присутствующих сошлись на Русинском (будем называть нашего героя так, ибо все привыкли к этому его имени гораздо лучше, нежели к прошлому, когда его звали граф де Сен-Жермен, не считая множества псевдонимов, которые он принимал сообразно политической ситуации и выполняемых им задач).

Русинский улыбался. Он позволил себе расслабиться, хотя еще не понял, как выбраться из этой передряги. Барон хлопнул в ладоши.

— Ну что же, вся братия в сборе. Начните ритуал, мой граф!

Русинский обвел взглядом собравшихся. Разумеется, ни один из них не изменился, как за полный впечатлений и переживаний день не меняются домашние стулья; изменения претерпел он сам, изменения, что начались еще пятьдесят лет назад после одного особенно тяжелого расстрела, которым он руководил, и сейчас каждый выступал из полумрака в своем прискорбном и навязчивом постоянстве. — Аббат Луи Констан, он же Элифас Леви. Покажись! — внятно произнес Русинский. Врач-реаниматолог встрепенулся, подошел и поцеловал фалангу указательного пальца на правой руке Русинского, где находился мистический перстень Соломона, невидимый для посторонних глаз.

— Жак де Молэ, командор мальтийский. Покажись!

Тот, с кем он беседовал под именем Агродора Моисеевича, повторил движения епископа.

— Ольга, княгиня Киевская. Покажись!

Дама в ажурных чулках поднялась со своего глубокого кресла и, насытив воображение Русинского долгим влажным взглядом, повторила приветственный ритуал.

— Иоанна, Папесса Римская. Покажись!

Дородная женщина в пурпурном балахоне повторила все необходимые действия, сохраняя презрительное выражение глаз.

— Иоанн по кличке Богослов, король каторжников. Покажись!

Синекожий потушил в ладони сигарету без фильтра, с неохотой поднялся на ноги и танцующей походочкой приблизился к Русинскому. Глумливо сымитировав обряд, он потрогал зад аббата и цыкнул в сторону пантеры. Животное испуганно прижалось к полу. Аббат вцепился руками в горло Иоанна, но одернул пальцы под взглядом председательствующего.

— Ревекка де Лион. Покажись.

Лана оторвалась от стены, прислонившись к которой стояла все это время, подошла, стала на колено и поцеловала руку. В ее глазах Русинский заметил перемену: тоска исчезла, полностью уступив место покорности.

— Превосходно, дамы и господа! — всплеснув руками, произнес Фронтер. — Мы все убедились, что наш милый граф опять в своей тарелке. Итак, сударь: вы обещали помогать нам, едва организация ощутит в вас потребность. Этот миг настал. Наша акция по запасению ментальной энергии почти завершена; время идти в наступление. Организация взыскует вас.

— Я попросил бы избегать советских арготизмов.

— Как пожелаете, — бросил барон де ла Фронтер, ибо так его звали вплоть до Октябрьской революции, после которой он в очередной раз сменил физическую оболочку, без особого труда завладев личностью какого-то большевика.

Следует пояснить, что это неприметное имя — Фронтер — было одним из череды его имен, как впрочем у всех собравшихся в этой зале. В разные века этих людей именовали по-разному, и проделанная ими работа наполнила психушки постояльцами, а учебники истории — персонажами. Барону нравилось имя Фронтер, и оно стало его домашним обозначением. Революция была привычным делом для Фронтера. Модным в те поры маузерам и наганам он предпочитал холодное оружие. Командуя корпусами и дивизиями, Фронтер использовал любой удобный случай и собственноручно вырезал всех, кто попадался под руку: белых офицеров, махновцев, казаков, проштрафившихся красных бойцов, детей и женщин. В конце двадцатых годов Фронтер понял, что лучшее место для него — НКВД, где он успешно сеял междуусобицу и взаимные подозрения, собирая урожай собственноручно. Развитие советской истории не интересовало Фронтера; лишь Вторая мировая внесла некоторое разнообразие. Барон не жалел людей, телами которых пользовался, и за четыре года войны всласть успел повоевать в обоих враждующих станах. Бывший учитель маршала Жукова, между делом передавший ему доктрину равнодушия к чужим жизням, Фронтер готовился к гораздо более значимым событиям, пребывая на посту главврача больницы — должности, конечно, самой неприметной за всю его карьеру. Фронтер любил повторять, что всадник важнее лошади, но все жн он тяготился своим нынешним положением. Во снах он видел себя впереди эскадронов, летящих как железная саранча. Правда, в его жизни был период (тянувшийся чуть более 16 веков), когда Фронтер согласился с теплым неброским уделом подвального душегуба, служа советником то у Нерона, то у Игнатия Лойолы, создавшего святую инквизицию не без его подсказки. Этим охлаждением энтузиазма Фронтер был обязан одному инциденту в Галлии, где он вырезал касту магов-друидов, и, получив от души сделанное проклятие, заболел эпилепсией и пережил предательство учеников. Но характер не спрячешь. Теперь он рвался в бой с тем же пылом, с каким водил в походы войска фараонов и совершал людские жертвоприношения в Мексике.

Слушая его речь, Русинский вдруг подумал, что он сам был для барона чем-то вроде боевого слона. В его отсутствие Фронтер остался единственным вожаком всей шайки, и, несомненно, это положение пришлось ему по вкусу. Фронтер явно не расчитывал на действительное возращение графа к роли председателя — ему всего лишь нужно было знать, где находится манускрипт Каббалы, подаренный графу одним константинопольским раввином. Там содержался верный, не считая десятков подделок, логарифмический ключ к использованию канала ментальной энергии. То была высшая оккультная математика; в основе шифра лежала точная дата, когда необходимо применить заклятия и прочие средства. Искусственно вычислить дату было невозможно, и Русинский убедился в этом. Раввин выпил яду, чтоб не умереть чудовищной смертью после раскрытого антиимператорского заговора (в который его вовлек Русинский), и умирая на его руках, раввин объяснял, что если совершить все действия, описанные в книге, если привести их в движение в расчитанное время, то сила заклинаний умножится в сотни тысяч раз и станет необратимой, тотальной, и результат лишит человечество короткого — всего в тысячу лет — Золотого Всплеска, намеченного на третье тысячелетие христианской эры. В тот период, отмеченный единством всех религий (что произойдет без всякой Каббалы, пояснил раввин), миллионы душ смогут перейти на высочайшие ступени, и покинуть эту кровавую сферу, которую зовут Землей. Раввин назвал ее словом Мalkhuth. «Не знаю, какой негодяй, какое поношение человечеству создало эту формулу, — шептал умирающий раввин, цепляясь когтистыми пальцами за плащ Русинского, — но кто-то создал эту проблему, и теперь мы должны охранять мир от нее».

Рукопись находится в доме. Русинский очень пожалел, что не уничтожил этот свиток в день, когда решил стать одним из смертных. Но было поздно жалеть. Он вполне осознавал, что в силах этой шайки вытащить любую информацию из его памяти — уже не словесными методами и даже не прибегая к грубому насилию, а лишь применив одну из гипнотических методик; против нее пасовала даже та линия обороны, которую Русинский укрепил за тысячи своих лет. Сейчас он с бешеным усилием воли пытался решить идиотский по сути вопрос: как заставить их поверить, что он в самом деле ничего не помнит, или колеблется с выдачей документа, или необратимо отупел за последние годы. Он решил тянуть время.

— Что же, как вам будет угодно, — продолжил Фронтер. — Назовемся иначе. Не организация, а le сircle des poetes disparus[6]. Такой вариант вас устроит?

— В конце концов, у нас тут не лингвистический диспут, — согласился Русинский.

— Так вы признаете?.. — поинтересовался Фронтер. — Я бы рад, барон. Но времена меняются. Прошло так много лет.

— Ничего не меняется с людьми вроде вас. И вроде нас, конечно, — бросил Фронтер. Соединив кончики пальцев, он принялся расхаживать по комнате как школьный учитель перед классом. — Позвольте сообщить, что ваши комментарии к полному Кодексу Назареев мы уже нашли. А ту фальшивку, которую вы всучили господам Розенроту и Булгакову, пусть изучают книголюбы. Но в остальном: вы правы, милый граф.

Барон прикрыл глаза и вскинул голову.

— О годы, годы! — продекламировал он хрипловатым романтическим фальцетом.

Если говорить проще, то вселенной правят числа. Числа на небе суть отражение знаков монетных, и отметин бытия смертного, но кто кем правит, и кого, неясно. Ведь эти цифры зашифрованы… Граф, а вы случайно не знаете шифр?

— Русинский молчал. Его воспитали в уважении к поэзии.

Польщенный, граф улыбнулся и продолжил:

Оборвав начатое было слово, Фронтер подошел к Ревекке, снял невидимую пылинку с ее бархатного, налитого как антоновское яблоко плеча и, шаловливо извернув голову, посмотрел на Русинского.

— А что думает по этому поводу графиня?.. — тихо спросил Русинский. Ревекка презрительно отвернула лицо.

— Всего лишь дочь раввина, граф, — поправил его Фронтер.

— Я прожил с ней двенадцать лет, — парировал Русинский. — За такой срок любая женщина вправе получить вознаграждение.

Барон махнул рукой. В комнате повисла тишина. Свечи разом издали сухой треск и выпустили волнистые полосы дыма.

Русинский ощутил, что чувства становятся сильнее его, и глядя на Ревекку, он чувствовал себя обязанным признаться, выдать шифр, да и не все ли равно, что будет дальше, если тебя предает человек, которого ты любил, если все оказалось нагло состряпанным фарсом. Но он молчал.

— Откровенно говоря, мой Сен-Жермен, я ни секунды вам не доверял, — заметно раздражаясь продолжил барон. — Даже в самые лучшие годы. Даже в Лионской ложе, если на то пошло. Ведь вы не существо нашей расы. Отказались покинуть человеческую природу… Ваши странности превосходят мое понимание. И если бы не наши общие интересы, и не влияние мадам Ребекки — ах, простите, мадемуазель — то не видать бы вам сего вояжа в человеки, словно райских яблочек. Ну, не затягивайте пьесу. Книга где?

— А зачем она вам? — сказал Русинский. — Что толку? Барон, я говорю вполне серьезно. Вы не самостоятельны. Вы всего лишь марионетки с мозгами.

— Да бросьте, граф. Лучше быть марионеткой с мозгами, нежели марионеткой без мозгов. Никто не самостоятелен.

— Напрасно вы так агрессивны, сударь, — встрял де Молэ. — Даже самый умный человек, даже все умные люди планеты, если б они вдруг объединились одной идеей, не станут воплощением ума. Мы все — части часть, как сказал небезызвестный вам пиит. К черту эвфемизмы! да, граф: мы — высшая раса. Высшее средоточие всех возможностей и помыслов людских, и в конце концов, мы — авторы этого мира. Ну или соавторы, по крайности. Что существенно кроме нас? Что существенно кроме власти ума, света, отделяющего мир от вечной тьмы? Ничто! Решительно ничто! Остается лишь позорный сон. Вы понимаете?

— Еще бы граф не понимал, — заметил Фронтер. — Он тридцать шесть лет провел в лагере социализма, при этом ничего не помня о своей роли в его сотворении.

Подумайте, мой друг, — весьма проникновенно заговорил Фронтер, — я взываю не столько к вашей logique, замусоренной этим вашим воплощением, но к тому, что тянется сквозь века. Наверное, можно впасть в безумие — и так обрести смешное счастье, ваше хваленое равенство во веки веков. Можно пройти по жизни как бодхисаттва, наблюдая смерть вещей шаг за шагом, и окунувшись в унылую пустоту. Но как-то раз — дело было при Людовике Красивом на пасхальной мессе — я окинул взором стоявших вокруг женщин, таких прекрасных, вызывающе прекрасных в нежности и похоти своей, я посмотрел на благородных кавалеров, равно готовых пролить слезу альковной и небесной благодати, и ни в одном человеке, сударь, я не заметил желания открыться в духовную первооснову, и бросить все, что есть земная жизнь, такая лживая, но отнюдь не ложная; я подумал, Иисус Назарей не вынес взятой на себя тяжести, ведь жизнь — страстная жизнь, пусть даже осиянная светом истины — суть неизбывное бремя, и отказавшись от коррекций Сатаны, он выбрал только миг, иначе — сдался; но если мы забудем о покаянии и капитуляции, если врежемся в судьбу мира и будем последовательны, тогда все, абсолютно все будет работать на нас. Вы вспоминаете, граф?

— Вы всегда были скорее поэтом, нежели философом. И скорее идиотом, нежели поэтом. Да, я произнес когда-то эти слова, но речь была о другом.

— Ну что же… Я польщен даже таким ответом. О, граф, я помню каждое ваше пророчество. Кем, если не вами, открыто, что поведением человека управляет лишь один мотив: идея хорошего и плохого, добра и зла. Но не будем углубляться в эти убийственные абстракции. Смею сказать, что в ваше отсутствие мы не сидели сложа руки. И теперь мы довели до совершенства самый надежный механизм контроля над человеческой популяцией, тот самый психический посредник, о будущем которого мы столь горячо спорили с господином Марксом.

В соответствии с нашей корпоративной политикой, не должно остаться ни единой вещи, которую нельзя купить или продать. Именно деньги, граф, движение денег, превращение денег в кровь этого мира, возвышает их от обыкновенного посредника, измышленного людьми, до властелина над ними. Никто не остается в стороне. Ваша программа насчет загрязнения воздуха успешно работает. Близок час, когда исчезнет последняя возможность бесплатного дыхания. Уже сейчас мы успешно продаем энтузиастам отличный кислород. О, цены весьма умеренные. А главное, граф — это перспективы стимуляции и контроля ментального процесса. Хочешь быть первым? Будь умнее всех! Знай больше всех! Многие знания — многие деньги! И если прежде развитой интеллект был достоянием кучки избранных, то теперь мы создаем такую информационную среду, такие психические стимулы, что каждый, каждый будет рваться в Ломоносовы! По крайности в Рокфеллеры. Но, конечно, не дальше. Полагаю, одного Гаутамы Будды вполне достаточно. Память об этом бунтовщике должна быть навеки стерта из человеческого сознания, и наши переговоры с торговцами верой весьма обнадеживают. Разумные люди. Они уже согласны с нашим условием, и реставрация политического влияния им обеспечена. Нет, вы только подумайте: добро и зло — одно и то же! Бог и Дьявол — одно и то же! Надо же додуматься до такого! Больной, психически больной человек! От этого маразма кружится голова.

Фронтер прошелся по комнате и хрустнул суставами пальцев. Затем уставил на Русинского твердый ненавидящий взгляд и произнес:

— Rien va plus![8] У вас ровно три часа, чтобы собраться с мыслями. Затем мы приступим ко второй части нашего, простите, марлезонского балета.

Барон щелкнул пальцами. Двое амбалов отперли дверь снаружи, выпустили всех присутствующих и заперли вновь. Русинский остался один. Подняв лицо к потолку, он зажмурился и завыл.

Прошел час, пока Русинский смог подавить лихорадочную дрожь.

Откинувшись на диване, он вспоминал деталь за деталью. Затем встал, подошел к западной стене, нащупал серебряный герб Меровингов — один из десятка, покрывавших стены комнаты — нажал на него большим пальцем и даже не поверил, услышав заметное шипение. Это шипение издавал газ, включившийся в незаметных трубах в потолке. Газ был немецкой диковиной, действие которой они с Фронтером испытали в лагерях. Идея поставить баллон с астроном пришла ему в голову 40 лет назад, когда строился особняк — на всякий случай, ибо люди, посещавшие его, весьма редко были дружелюбны.

Бросив быстрый взгляд на свечи, Русинский подскочил к дальнему краю северной стены, бухнулся в бассейн и, захватив воздуху, нырнул.

Нашарить нужную плиту оказалось непростой задачей. Он нырял уже в пятый раз, но ни одна не поддавалась, и когда уже зашумело в голове и он приготовился к смерти от угарного газа, вторая с правого края плита нехотя подалась нажатию ладони и отъехала в сторону.

Вода хлынула не так оглушительно, как он ожидал, но его сердце сжалось. Не дожидаясь, пока вытечет все, Русинский прыгнул в проем. Пролетев два метра, он упал в воду — она доходила по пояс и все прибывала, хлеща как в пробоину.

Мощная струя отшвырнула его на спину, удар пришелся на позвоночник. Сердце бешено колотилось.

Захлебываясь от потока воды, он крутанул рукой вентиль. Плита наверху медленно повернулась по горизонтали. Вода перестала.

Впереди тянулся коридор высотой в полтора метра, прорытый под дном бассейна или, точнее, бассейн был поставлен крышей над ним.

Русинский согнулся и быстро, как мог, побежал вперед и вверх, куда вел лаз.

Путь занял несколько минут. Русинский пнул ногой гипсовую фальшивую кладку. В ноздри ударила хвойная свежесть. Ломая гипс, он выбрался из северной стены дома, упиравшейся в кедровник. Остановился, чтобы отдышаться.

Вдруг его обожгла мысль: что если газ не сработает? Но бояться было поздно. Газ уже струится по трубам, по стенам, по венам, поглощает кислород в наглухо закрытом доме, ведь его бывшие коллеги боялись холода и наверняка окна заклеены насмерть. Вот Ольга откладывает в сторону журнал, вынимает сигарету из портсигара, длинный мундштук… Де Молэ достает серебряную трутницу, одно легкое движение…

Особняк приподнялся и разошелся по швам изнутри, как будто в нем выросла огромная астра и разметала все вокруг. В грудь ударили горячая волна и грохот, и следом хлынула чернота.

25. IV.1986. 22:00 м.в.

Как заметил поэт, звук запаздывает за светом, но Русинский сначала различил звук, а не свет. Так мог шуметь только двигатель вертолета.

Затем он различил перед собой стекло, за которым в сплошной мгле тянулась линия горизонта. Повернув голову, рядом он увидел серую громаду, спокойно и сосредоточенно державшую штурвал в огромных руках.

Русинский попробовал оглянуться, но боль пронзила его шею.

— Ну что ж ты, герой! — заорал Дед, перекрывая грохот. — Всю программу «Время» проспал!

— Что, меня показывали? — выкрикнул Русинский, надрывая пересохшее горло и какой-то злой нерв в районе диафрагмы.

— Да нет! Сорок пять минут про то, как проходят эти пятью девять. Глубокая передача. Чистая Каббала!

Слово «Каббала» разозлило Русинского. Но пошевелиться было трудно, и он решил вести беседу более конструктивно.

— Откуда дровишки?

Дед не оглянулся, только растянул свою физиономию в ухмылке и хлопнул ласково ладонью о штурвал.

— Некоторые вещи должны быть, — крикнул он. — А что нельзя купить, то можно приобрести. Понял?

— Я одного не понял. Ты откуда взялся?

— Тебя выцепили внизу, в роще. Проследили, куда ты вернулся, подогнали машину, и пока ты пузыри пускал, увезли. Но сначала, когда ты вылетел из колесницы, ты в глубину пошел, на высшие уровни, и они тебя потеряли. Я успел вернуться раньше. Так что спасибо!

У Русинского снова заныли виски.

— А Твари? — спросил он.

— Раздолбали Тварей! — крикнул Дед. — Как только мы повернули местных, на них налетели наши ребята. В капусту порубали! Штук десять уцелело, но семерых уже нету. И остальных — почти всех! Ребята из Улан-Удэ гнались за ними аж до океана! Жаль, самые крутые Твари в бой не идут. Но ни фига-а… Еще доберемся. По крайней мере, дацан мы защитили. Будущее есть.

…Приземлились на опушке далеко за городом, возле блатного дачного поселка. Скорее всего, эти тонущие в темном далеке дома принадлежали горкомовской элите — не такие помпезные, как у обкомовцев, но добротнее алаяповатых бунгало завмагов. Русинский выпрыгнул в ночь и вдохнул свежий ночной воздух, в котором буйствовал запах весны. Размяв затекшие ноги, он направился в сторону леса, где стояла белая «Волга».

Дед тяжело выбрался из машины, сделал несколько шагов, опустился на землю и лег ничком.

Русинский бросил взгляд через плечо. Дед лежал, не подавая признаков жизни. Только сейчас Русинский заметил, что левое плечо и рука Деда залиты кровью. Он опустился на колено и перевернул Деда на спину. Тот открыл глаза.

— Бинт в правом кармане, спирт во фляге, — просипел он. — Не хотели отдавать, суки… Почему все офицеры — хохлы? Деньги подавай…

Русинский быстро нашел бинт, разодрал рукав афганки, промыл рану спиртом и перевязал плечо. Пуля прошила мышцу навылет и не задела кость, но Дед потерял много крови.

«Как же мы не грохнулись?» — не без любопытства подумал Русинский, когда поил Деда из маленькой плоской емкости с напитком.

— В больницу надо, — сказал он. — В советскую больницу — с огнестрельным?.. Нет, я по вашим кумам не соскучился.

Отказавшись от помощи, с замысловатым матерком Дед поднялся на ноги. Русинский успел поддержать его, иначе бы Дед рухнул, но тот оттолкнул его руку и, пошатываясь и вздыхая, упрямо направился к машине.

Усевшись за руль, Дед откинулся на спину и закрыл глаза.

— Чья машина? — полюбопытствовал Русинский.

— А, — Дед шевельнул больной рукой и поморщился. — Найдут где бросили. А не найдут, так меньше по гостиницам сношаться будут. Комсомольцы… Беспокойные сердца…

Немного покопавшись в карманах, Дед вынул пачку табака и принялся сворачивать сигарету.

— Ну и что теперь делать? — спросил Русинский. — План есть? Какая диспозиция?

— Сам решай. Ты положительный герой, не я.

Русинский усмехнулся.

— Я просто хочу быть свободным.

— Тогда тебе туда, — сказал Дед и равнодушно кивнул прямо перед собой, где в густой кедровый лес уходила узкая, едва различимая тропа. — Там твоя Тварь. А я там уже был.

Русинский задумался на минуту, затем, преодолевая сухость в горле, сказал:

— Моисей… Тебе не жаль свою дочь?

Дед замер. Его взгляд, казалось, обернулся внутрь его существа. После долгой паузы он ответил:

— Ревекка не принадлежала мне. Знаешь, дети редко продолжают дело отцов. У них — собственная судьба… Это другие люди. Она была просто в плену. И не могла вырваться… Не знаю… Ты спас ее. Да, ты ей помог. Но это не важно. Все приходит и уходит. Это даже не ветер — просто ничто… Но то, чему мы служим, имеет смысл — пока мы служим. И ты, и я, мы все можем уйти Домой прямо сегодня. Но кто тогда будет утирать сопли этим несчастным?

— По-моему, они вовсе не желают, чтобы им утирали сопли. Болезнь — их нормальное состояние. Они гордятся болезнью. И стараются заляпать других.

— Может быть, поэтому?.. — кротко спросил Дед.

Русинский вздрогнул. Черт побери, подумал он. В другой ситуации этот разговор мог показаться просто шизофреническим. Или в лучшем случае фальшивым, бутафорским, цирковым.

— Они должны прийти в себя, — снова заговорил Дед. — Если ты не поможешь, то кто еще?

— Но чтобы другие пришли в себя, чтобы голова не кружилась, надо остановить карусель. Или ее остановят?

Дед ничего не ответил. Русинский чувствовал свою правоту, но так, что лучше бы он ее не чувствовал.

Его не покидало ощущение, что он стоит в двух шагах от какой-то истины, у ширмы, за которой скрывается нечто мешающее ему быть свободным, а не рабом, самой живой и, пожалуй, единственной мыслью которого всегда была мысль о побеге; впрочем, он с отвращением подумал о тех рабах, что смирились со всеми маразмами, тайно и явно управляющими их поведением, рабах, что со временем повысились до проповедников рабства и палачей для неугодных.

— Дед, подскажи мне… В чем я не прав?

— Да просто в том, что ты стремишься стать правее всех, — со спокойной раздумчивостью заметил Дед. — Не надо разочаровываться в людях. У нас всех — общее начало, мы одно. Чего ты ждешь от них — здесь и сейчас? Их пугает смерть, они хотят быть уважаемы, а в конфликтах между добром и злом выбирают деньги. Ничего не жди от них, ни добра, ни зла. Не лезь к ним в душу. Ты к ним привязан. Они тебя задевают. Они в твоем сердце, а твое сердце полно страстей. Оно должно быть пустым и светлым… Чтобы принять все как есть. Раствориться… Исчезнуть. Вся проблема заключается в том, что Твари придуманы человеком.

Русинский вздрогнул. Эта простая мысль уже два дня стучалась в его сердце, но он не впускал ее, упрямо твердя себе, что все гораздо сложнее, и решение зависит от кого угодно, но только не от него, и значит, эта мысль ошиблась номером, ей нужно выше, туда, все решения привычно утопают в шуме и дрязгах; но ответ был очевиден и настолько прост, что Русинский растерялся, будто стоял у открытого люка самолета, разрезающего воздух на большой высоте, и нужно сделать шаг вперед, и не то чтобы очень страшно (уверял он себя), и не то чтобы он не уверен, что парашют исправен, а просто он не знает, есть ли у него какой-то парашют. «Первый пошел… Второй пошел… Парашюты не забываем», — прошептал себе Русинский.

— Ладно, — отрезал Дед, запуская двигатель. — Тебе прямо, мне направо. Ты еще здесь?

Чувствуя легкий звон в голове от событий последних дней, и в особенности от этого разговора, Русинский смотрел, как машина делает разворот и выправив движение на дорогу, исчезает в последнем, отступающем в лес тумане.

Из хвойной полутьмы выступила чугунная ограда. Высокие, проржавленные, но крепкие ворота были заперты наглухо. За ними виднелась каменная усадьба — дом с потекшими стенами, наводя на мысль о расстреле хозяина в 1917-м. В усадьбу за оградой вела маленькая калитка.

Толкнув узорчатый металл, Русинский вошел внутрь. Прямо вела дорожка, вымощенная морской галькой. Оглянувшись по сторонам, Русинский направился к зияющему впереди меж двух дорических колонн проему, дверь которого была, по всей видимости, сорвана в том далеком и вечно повторяющемся году. Голое пространство перед домом cкрашивали несколько богов на вросших в землю постаментах. Дом окружала терраса с колоннами. Русинскому слышалась музыка — вальс, и в цветущем июльском саду кружились танцующие пары, и вокруг царило такое сочное ожидание чего-то неизъяснимо прекрасного, что хотелось плакать. Он разжал руки; видение исчезло.

К черноте двери вели ступени. В доме царил мрак. Коридор с низко нависающим потолком увлекал вперед и постепенно сужался. Согнувшись, Русинский прошел несколько метров, свернул, прошел прямо, опять свернул, сделал еще несколько поворотов и понял, что заблудился. Самым надежным решением было проделать обратный путь. Он так и поступил, но в итоге оказался у стены с нарисованной во всю ширину картиной, неразличимой во тьме. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, он вновь направился вперед, и вновь было хитросплетение коридоров, повороты с ровными углами стен — и больше ничего, кроме неясных картин, углов и петляния.

Через час Русинский понял, что выбился из сил. Запаниковав, он пытался пробить стену ударом ноги, но ничего не вышло — стена была тонкой, словно бумажной, но крепости необычайной и пропитанной чем-то вязким и пахучим.

Русинский опустился на корточки. Вынул из кармана сигарету, зажигалку, высек огонь и долго смотрел на свой потертый заслуженный лайтер. Кремень еще не вытерся, бензина хватало. В дрожащем круге света прояснился рисунок на стене. Все было выполнено в предельно реалистичной манере: он, Русинский, собственной персоной, произносил тост на двенадцатилетии своего сына.

Сняв с ремня фляжку со спиртом, он отвинтил крышку и сделал глоток. В нос ударил ядреный запах, и вдруг рискованная мысль вспыхнула в мозгу. Русинский хлебнул еще, затем вынес руку с воспламененной зажигалкой прямо напротив лица и с шумом выпустил спирт на волю. Горизонтальный столб огня ударил в стену. Помещение вспыхнуло как лужа бензина. Пламя рванулось по стенам, заполнило воздух.

Заслонившись полой плаща, Русинский вскочил на ноги и уже решил прорываться через красный раскаленный лес, но огонь стих также быстро, как взвился. В едком дыму он увидел, что все без исключения стены исчезли, рассыпались пеплом, открыв пустую площадку. Ее размер казался непомерно большим для такого скромного со стороны фасада дома.

Дымное удушье понемногу отступило. В ноздри поплыл запах крови или морской воды. Русинский обнаружил себя в центре зала. Перед ним стоял крепкий стул с резной спинкой. За ним расстилалась гладь бассейна. Водоем занимал примерно половину площади. Слева и справа и в дальнем конце его ограничивали бетонные стены. Стену напротив украшало изображение петли; конец свободной линии перечеркивала другая, образуя крест. На тихой зеленоватой глади замерли обрывки газет, старый ботинок, размокшие окурки, распотрошенные книги — что-то про масонов, или, может быть, УК, подумал Русинский — и среди прочей дряни на глади бассейна распластался парадный мундир с капитанскими погонами.

Рядом с этой настойкой из мусора Русинский почувствовал себя очень чистым, свободным изначально, и заметив на краю бассейна бутылку из-под «Монастырской избы», он без злости пнул ее в воду. «Если кто-то в чем и виноват, то только ты сам, — думал он, сунув руки в карманы. — Но кто ты сам? Неужели вот это? Вонючая лужа, в которой плавает всякая грязь?..» Тема показалась плодотворной, и он вовлек себя в задумчивость.

Тем временем на дне бассейна возникло мерное зеленоватое мерцание; оно постепенно усиливалось, становясь похожим на подсвеченный снизу гейзер, или как если бы какой-то сумасшедший халиф кипятил в нем изумруды.

— Что за черт, — растерянно обронил Русинский.

Словно откликнувшись, вода забурлила с удвоенной силой. Сила кипения росла, распуская во все стороны играющий, точно шелк на солнце, свет. Все играло, струилось. В промельках змеящихся разноцветных линий он разглядел Лану, обитый серебром каземат, летящий в небе эскадрон, два десятка человек на берегу реки и толпу на скотомогильнике, и многомудрого Мага, и сурового Деда, и сгорбленного Петра, и спящий лес под винтами грохочущего вертолета. И все это продолжается веками, подумал Русинский, все по одному, и сколько раз нужно родиться, чтобы изжить это все, чтобы не липло больше, не цепляло, и разве можно исчерпать эту грязную воду, выпить ее до дна, и какой смысл чего-то ждать, и делить ее на части, и стегать ее кнутом, стрелять в нее и пытаться сжечь до основания?

Картина перед ним смешалась в однородную массу. Она дышала, наливаясь венозной тяжестью, и когда серые лучи заполнили весь зал, и не осталось ничего, кроме серости, вода отделилась от своего квадратного ложа и начала постепенный подъем, вставая от дальнего края стеной, надвигаясь на Русинского, который мог бы упасть, если б не укрепившее его силы ощущение чего-то очень загадочного и простого, чувство, к разгадке которого он шел по жизни с первых дней. Он совершенно не опасался, что стена воды рухнет на него.

Блистающий квадрат, живой, дышащий, остановился, едва достиг угла в девяносто градусов. Его кипение стало бешеным, свет кружился в пространстве как юла, которую забыли остановить, а сама она не может, и вот она свилась в объемную спираль и начала сгущаться, плотнея; свет ушел в глубину, выпустив наружу ровный желтовато-белый оттенок, и в этот миг вертящаяся масса приняла человеческую форму. У возникшей фигуры был рост Русинского. Мелькавшие в ней краски словно разлились по формам и принялись переваривать черный цвет его плаща, серый цвет его свитера и синий — джинсов, затем полностью проявились в чертах его лица и напоследок сверкнули золотом его браслета.

Отшатнувшись, Русинский впился пальцами в спинку стула. Фигура в точности повторила его движение: с ней рядом тоже возник стул, но что-то внутри нее продолжалось вращаться, сгущаясь все более и более, и вот Русинский увидел напротив самого себя. Теряясь в догадках, он закурил и отметил синхронность их движений. Затем поставил стул на самый край бассейна и неспешно приземлился.

Они смотрели друг на друга и о чем-то размышляли — об одном, одинаково тяжелом и бессмысленном. Русинский похлопал себя по бокам. Фигура напротив отразила движение. Нет, это он. Это не его тень. Или он — тень этой фигуры? Кто сидит рядом, груженный его самообманом?

Все существо Русинского кричало об одном: вытолкни соперника, рассей чертовщину, ведь ты один, ты не свихнулся.

Словно по команде, оба начали едва слышное бормотание. Сверля друг друга глазами, они повторяли одно и то же. Их голоса стали набирать напор, сорвались в фальцетную высоту, и уже звучало только повторенное десятки, сотни раз: «Я! Я!! Я!!!»

Они кричали все с большим нажимом, значением и яростью захвата, и вскоре звук человеческой речи обратился в рык, оглушительный звериный рык. Они вскочили на ноги и бросились друг на друга, но в последний перед столкновением момент остановились.

Сознание Русинского прошила ослепительная, раскаленная игла. Он вдруг почувствовал, что летит куда-то в пропасть, в бездонное небо, и ничто его не держит, и нет никакой опоры, и распустив пальцы, сжатые в кулак, он внезапно ощутил себя уверенно и спокойно, и на выдохе прошептал: «Ну и где же все это?..»

Дом исчез, как будто его и не было. Да и был ли какой-то дом? Свежесть веяла в тихом пространстве. Дыхание струилось легко, глубоко и свободно.

Русинский поглядел вокруг; сощурившись от солнечных лучей, поднял глаза в небо. Он стоял на песке у самой кромки озера. На берегу шумели сосны. Доносились крики перелетных птиц.