У меня плохая память на лица и имена, а одежду я запоминаю сразу и навсегда. Соседа я узнала только потому, что на нем был тот же поношенный серый в темно-синюю полоску костюм гэдээровского производства, в котором я видела этого человека, когда он спускался мимо нашей двери по лестнице или, наоборот, поднимался, понурив голову и пряча взгляд, а может, и не пряча, не могу сказать точно; просто мне казалось, за те годы, что он жил в нашем доме, я ни разу не встретилась с ним взглядом, но это могло быть причудой моего воображения, а не реальной действительностью, которую я не всегда воспринимала такой, какой ее видели остальные.

Он стоял за низким столиком, на котором лежали несколько серебряных ложек, три старых (именно старых, а не старинных) медальона и пара фаянсовых кувшинов, довольно больших и очень красивых.

Кто-то толкнул меня локтем, потому что я загородила узкий проход между рядами, и мне пришлось подойти ближе, чего я, честно говоря, не собиралась делать.

Он поднял на меня взгляд (за столько лет впервые), и я обратила внимание, что лицо у него не такое старое, как мне всегда казалось, а глаза ярко-голубые, чистые и распахнутые, словно книга, которая ждет, чтобы ее прочитали.

— Это вы… — пробормотал он. Наверное, ему не хотелось, чтобы кто-то из знакомых застал его на блошином рынке, где он за облезлым столиком продает ненужную домашнюю утварь.

— Здравствуйте, — сказала я и замолчала, потому что имени соседа, естественно, не помнила и о чем с ним говорить, не представляла. С другой стороны, просто отойти в сторону мне казалось невежливым: мы столько лет встречались на лестнице и, хотя не обменялись даже парой слов, здесь было чужое пространство, в котором мы оба ощутили некую общность, единение, не знаю что… Я была уверена, что и у него возникла такая мысль, именно мысль, а не ощущение, потому что сосед (так мне казалось) был человеком рациональным, больше думающим, нежели чувствующим.

— Вы, — спросил он со стеснением в голосе, — хотите что-то купить? Или… просто так?

— Хочу купить, — сказала я и добавила: — Просто так.

— Ну да, — сказал он и тоже добавил, помолчав: — Если вы мне дадите три минуты, я сверну свое хозяйство, и мы сможем пойти в «Либерти» выпить по чашечке кофе.

Не дождавшись моего решения, он стал быстро собирать и складывать в черный потертый дипломат серебряные ложки, туда же полетели медальоны, и даже кувшины странным образом поместились — крышка закрылась со щелчком.

Кивнув мне, сосед пошел, не оглядываясь, к выходу, я поплелась следом, хотя могла остаться или направиться в противоположную сторону. Он и не заметил бы моего отсутствия, может, до самого «Либерти» — маленького кафе на углу Семеновского проспекта, где действительно можно было выпить чудесного кофе с удивительно вкусными плюшками. Я заходила туда как-то раз с Герой Маклаковым, который вроде в меня влюбился на втором курсе, но после нескольких коротких свиданий исчез без объяснения причины — нечего было объяснять, я сама все прекрасно понимала, не то у меня воспитание, чтобы целоваться в первую же неделю.

Я не считала себя недотрогой, но была ею — что поделаешь, много всяких комплексов вбила в меня мама, пытаясь сделать из дочери существо высокой духовности, рассеянно взирающее на этот безумный, безумный, безумный мир. Но если героев любимого фильма моего детства, американского, между прочим, ждал в финале большой приз, меня в жизни не ждало ничего, кроме разочарований и унылого прозябания в районной библиотеке, где, несмотря на свое высшее филологическое образование, я числилась простым библиотекарем, а место начальницы у нас занимала старая мымра Бадаева, окончившая техникум вскоре после войны… не знаю какой, может, русско-японской.

Он открыл дверь кафе, посторонился, пропуская меня, и я направилась к дальнему столику, откуда можно было видеть улицу сквозь большое окно.

— Вас Юля зовут? — спросил он.

— Юка, — машинально поправила я и сразу добавила: — То есть Юля, а Юка — так меня зовут… некоторые…

— К числу которых я, понятно, не допущен, — улыбнулся он. — А меня зовут Станиславом. Некоторые называют Станиславом Никоновичем. Для иных я Стан — не Слава, терпеть не могу, когда меня называют Славой, я же не капээсэс, чтобы…

Я не собиралась называть его ни Славой, ни Станом и вообще никак. Я собиралась выпить кофе и уйти. Вообще-то я хотела уйти прямо сейчас, но было неудобно: пришла, села и вдруг…

Он заказал по большой чашке «эспрессо» и: «Вы не против, Юля?..» — каждому по фирменной плюшке.

— Знаете, Юля, — он вошел в разговор осторожно, как входят в холодную воду осеннего моря, — вы можете подумать, что я… что эти вещи мне просто не нужны. Действительно, зачем одинокому пожилому мужчине серебряные ложки и сервиз, из которого не пили уже лет сто…

— К вам никто не приходит в гости? — вырвалось у меня. Я часто задаю вопросы, не подумав, правда, почти всегда потом оказывается, что попадаю в точку, но, видимо, не в этот раз.

— Ко мне? — удивился он так, будто я спросила, приходила ли к нему в гости статуя Командора. — Бывшие коллеги, да. Я по специальности физик. Был, если говорить точно. Мы спорим. Есть много такого, что мы не успели обсудить… Впрочем, вам это не интересно.

Он откинулся на спинку стула, чтобы дать возможность официантке переставить с подноса на стол чашки с кофе (какой аромат, даже пить не надо, только сидеть и вдыхать) и тарелочки с плюшками.

— Интересно, — сказала я. — Я встречала вас на лестнице и думала: наверное, ученый.

— Значит, вы меня все-таки узнали, — пробормотал он. — Тогда… — он помолчал, принимая, видимо, какое-то решение, и, чтобы ускорить мыслительный процесс, отпил из чашки и откусил от плюшки; ни то, ни другое не произвело на него впечатления, он просто отпил и просто откусил, думая совершенно о другом, а когда решение было наконец принято, поставил чашку на блюдце, плюшку положил на стол — не на тарелочку, а мимо — и спросил:

— Вы пока не нашли свою вторую половинку?

Я как раз подняла чашку… хорошо, что не успела отпить, иначе наверняка поперхнулась бы. Бережно поставила чашку и столь же осторожно переспросила:

— Не нашла — что?

— Я сам был молодым, — вздохнул он и неожиданно улыбнулся — улыбка его оказалась такой… светлой?.. нет, скорее, робкой?.. нет, это уж совсем не то слово… не знаю, я никогда не видела, чтобы кто-то из знакомых мне мужчин так улыбался. Мне не с кем было сравнить, не с литературными же героями, на самом деле: те улыбались по-всякому, но сейчас был другой случай, и я смутилась еще больше, хотя и постаралась напустить на себя вид равнодушной и все понимающей особы.

— Когда мне было двадцать, — сказал он, сохраняя в углах губ странную улыбку, жизнь которой продолжалась независимо от выражения лица, как у Чеширского кота, — я влюбился в свою однокурсницу и решил, что мы с ней — те самые половинки, которые, соединившись… Вы понимаете, это как резонанс. Каждый сам по себе, и не более того. А вместе — и только они двое, никто иной! — вдруг становятся единой сущностью, способной своим желанием передвигать горы… «Они жили долго и счастливо и умерли в один день». Вот. Так две половинки одного целого существуют в этом мире, а потом вместе уходят.

— Понимаю, — сказала я и добавила, хотя не собиралась говорить на эту тему: — Что-то такое у меня было с Володей, пять лет уже прошло, мы собирались… то есть он хотел… но я вовремя поняла, что нет — он не моя половинка… А свою я потом нашла, но потеряла, то есть отдала, нет, это тоже оказалась не моя, а свою я пока не нашла, вы правы, это трудно, это, наверное, просто невозможно, потому что круг ограничен: ну что, хожу каждый день на работу, читатели со мной дел не имеют, я ведь не на раздаче, а в фонде, и никого, а вечерами тоже… Нет, я не жалуюсь, это глупо, но свою половинку можно найти, если бывать на людях, знакомиться… Вы ученый, вы поймете: это как метод проб и ошибок в науке… Пробуешь, ошибаешься, находишь, если повезет, а если не повезет, чаще всего и не везет. Все равно что миллион в лотерею выиграть, я никогда не выигрывала…

Я все-таки поднесла чашку к губам и сделала большой глоток, просто чтобы заставить себя закрыть наконец рот.

— Вот, — сказал он. — Вы точно заметили — метод проб и ошибок.

Заметила, да. Хотя и не поняла, почему это сравнение пришло мне в голову. Какой из меня физик? Я даже законы Ньютона забыла…

— Жена давно от меня ушла, — сказал он, глядя в чашку. — Сын, менеджер по профессии, он с семьей в Штатах, раз в году звонит, поздравляет с днем рождения, я благодарю… никогда не спрашивает, как я тут… мамино воспитание…

— Это была не ваша половинка, — вставила я.

— Нет, конечно. Мало ли что кажется по молодости… После университета… извините, Юля, что я рассказываю, вы потом поймете, почему это важно… после университета я работал в теоретической лаборатории ФИАНа, занимался квантовыми структурами, а потом ветвлениями. Это область квантовой физики…

— Я в этом ничего не понимаю, — сказала я, пресекая дальнейшие рассуждения на темы физики, уравнений и каких-то там квантовых функций.

— Неважно, Юля, я не собираюсь вас утомлять… Один только вопрос: вы хотите быть счастливой? Хотите найти ее — свою половинку?

— Да, — сказала я, хотя, наверное, правильнее было поблагодарить за кофе (неужели я уже выпила свою чашку? даже не заметила!) и плюшку (которой не попробовала), встать и уйти отсюда подальше, то есть домой, дальше просто некуда, и потом, встречая соседа на лестнице, вжиматься в стену и делать вид, что мы не знакомы.

— Все хотят, — кивнул он, улыбаясь, — но никто понятия не имеет, что это означает на самом деле.

Наверное, он хотел, чтобы я спросила: «Что же это означает на самом деле?» Я отвела взгляд, мне расхотелось разговаривать, потому что это никого не касается! Меня тоже. Если у человека больше нет второй половинки, что он будет делать еще с одной? Я не слушала, о чем он говорил, думала о своем, а он все это время разговаривал, губы его шевелились, он произносил какие-то слова, которые плохо доходили до моего сознания.

— …И все это не так, понимаете, Юля? Мы ищем себя, только себя и никого больше. Мы себя самих хотим собрать из наших же осколков, разбросанных по всем ветвям мироздания. Понимаете? Нет, — огорченно сказал он, — вы меня даже не слушаете. Вспомнили, как нашли свою половинку и потеряли ее? Уверяю вас, ничего вы не потеряли, потому что он… ну не мог он быть вашей половинкой, никак, ни при каких обстоятельствах!

— Откуда вам знать? — возмутилась я, забыв, что не собиралась с ним разговаривать.

— Я и не знаю, — улыбнулся он. — Конкретно о вас, Юля, мне ничего не известно… Но я физик, всю жизнь занимался квантовыми системами. Волновые функции — это абстракция, к реальной жизни никакого отношения не имеющая. На самом-то деле… нет, скажу иначе. Вот вы сейчас выпили чашку кофе, посмотрели на булочку и решили для себя: не буду я ее есть, а то поправлюсь… или еще почему-то… есть не стали, отодвинули даже, чтобы избежать соблазна. То есть приняли решение. А могли решить иначе и съесть булочку — она, кстати, очень вкусная… Так вот, квантовая физика, о которой вы так плохо думаете, утверждает, что в природе всегда выполняются все возможные варианты выбора. Это не предположение, как вам может показаться, это установленный факт, еще Эверетт в пятьдесят седьмом… нет, это сложно, не буду. Вы отодвинули блюдце с булочкой, и в тот же момент мироздание разветвилось, и возникла другая ветвь, где вы, та же самая Юля, сидящая передо мной, решили иначе и съели эту булочку, и разговор наш на той ветви пошел, может быть, немного по-другому. Понимаете?

— Что-то я читала об этом, — неуверенно сказала я. Не для того, чтобы согласиться, а чтобы прервать хотя бы на минуту поток слов, мне совершенно не интересных. Он хотел сказать о моей… или своей… половинке? При чем здесь кванты, ветви мироздания, булочка эта, которую я не собиралась пробовать, ни в этой реальности и ни в какой другой? — Да, читала, кажется, в журнале «Знание — сила». Будто бы вселенных на самом деле миллионы. Но мы никогда не узнаем, что в них происходит, потому что…

Дальше я не помнила. Кажется, в статье говорилось о горизонте событий, заглянуть за который невозможно.

Он кивал в ответ на мои слова, подобно китайскому болванчику, и я замолчала, чтобы остановить эти движения.

— Да, — сказал он, — множество вселенных, о которых мы ничего не знаем. Об этом я и думал все годы. Каждый наш выбор… и не только наш… любой! Электрон выбирает траекторию движения — одну из двух, — и мироздание ветвится. Амеба может разделиться на две, а может на три части — и возникают вселенные, в одной из которых амеба разделилась надвое, а в другой — на три. И опять возникают ветви в мироздании… А человек! Вы представляете, Юля, сколько важных и несущественных решений каждый из нас принимает за свою жизнь! Все эти миллиарды вселенных реально существуют, они здесь, в нас самих, потому что наше сознание выбирает, в каком из миров окажется в следующее мгновение, понимаете?

— Ага, — сказала я, дотронувшись до тарелочки с плюшкой: может, действительно, съесть и оказаться в такой вселенной, где… Где — что? Все давно прошло, и я не хочу, чтобы вернулось. — Если я сама выбираю себе мир, то почему всегда выбираю неправильно? Почему не самый лучший?

— К этому я и подвожу, — сказал он и положил свою ладонь мне на руку. Ладонь была теплая и легкая, я могла скинуть ее, могла сказать ему, что он не должен… Но почему-то я не сумела пошевелить даже пальцем, не захотела; моей руке оказалось уютно в его ладони, будто в пришедшейся впору варежке.

— Это физика, понимаете, Юля? Физика, а не психология, как все думают. Наше сознание выбирает мир. А на что мы всегда ориентированы? На поиск нашей второй половинки! На выбор счастья в жизни.

Вот и выбираем. Когда я предложил гипотезу просвета, было столько споров…

— Гипотезу просвета? — повторила я. Странное сочетание. Как формула тени.

— Ну да, — сказал он. — Пространство световых квантов, так я его назвал. Потому что там нет ничего, кроме фотонов и иных частиц с нулевой массой покоя. Просвет — двумерное пространство, отделяющее каждую ветвь мироздания от соседней. Один выбор от другого. Иначе все вмиг смешалось бы, и выбор оказался бы попросту невозможен. Как смешиваются жидкости, если между ними нет преграды, так и ветви Многомирья врастали бы одна в другую, не будь разделяющего их пространства… Они все — я имею в виду коллег — и сейчас уверены, что ветви Мультиверса существуют в одном гамильтоновом… Ох, простите, я совсем…

Я поднялась, он растерянно замолчал и поднялся тоже; я увидела перед собой его глаза, не растерянные, как ожидала, а совсем наоборот — это был взгляд человека, до такой степени уверенного в своей правоте, что ему было решительно все равно, что о нем думают окружающие, сотрудники, бывшая жена и эта взбалмошная девчонка, не умеющая даже слушать, не говоря уже о том, чтобы понять.

— Извините, Юля, — сказал он, и голос его, неуверенный, ломкий, как сухая солома, так контрастировал со взглядом, что казался принадлежащим другому человеку. — Извините, я… Собственно… Вы хотите быть счастливой, Юля?

Я отрицательно помотала головой и сказала:

— Да.

— Тогда приходите, я вам расскажу еще… о своей работе. Вы знаете, где я живу?

Я уже была у выхода, но обернулась:

— Конечно. Пятый этаж, да?

В интернете можно найти все, даже если не очень точно знаешь, что искать. Работы в фонде было немного, читателей на абонементе еще меньше, и к вечеру, выключив компьютер, я знала, что Станислав Никонович Савранский тридцать семь лет проработал сначала в ФИАНе, а потом в Институте физических проблем, в последние годы занимался новым направлением в физике, эвереттикой, то есть Многомирьем — по-научному, Мультиверсом. Что-то похожее на параллельные вселенные, о которых я читала в фантастике, но не совсем то же самое. Были отличия, о которых, как я теперь поняла, рассказывал сосед: «Вы принимаете решение, Юля, и мир раздваивается».

Два года назад Савранский опубликовал работу, вызвавшую резкую критику коллег. Я нашла две его публикации и восемнадцать отрицательных отзывов, из которых уяснила, что мой сосед пошел против общего мнения, уже установившегося в ученом сообществе. Подумать только, даже в такой новой науке, как эта эвереттика, уже появились свои школы, свои трения, свои классики и подрыватели устоев. Как у нас в библиотеке, которая только из читального зала могла показаться тихой гаванью с милыми женщинами, лоцманами книжных морей.

В прошлом октябре соседу исполнилось шестьдесят, и его в тот же день отправили на пенсию, прекратив на этом и дискуссию, и научное творчество человека, отдавшего физике всю жизнь.

Домой я возвращалась в восьмом часу, в сумке несла новую, еще не занесенную в каталог книгу Йена Пирса — не для себя, для отца: он любит такую литературу. Шла обычной дорогой и думала о соседе, о том, что человек может жизнь положить на никому, в общем, не нужную работу. Многомирье или многомерие — разницу между этими словами я не уловила. Просвет. Двумерное пространство. Счастье. Вторая половинка…

Второй моей половинкой был Витя, я всегда это знала, иногда мне казалось, что первым словом, которое я произнесла в жизни, было «Ви-тя», и, хотя мы только в седьмом классе стали сидеть за одной партой, я видела его рядом с собой постоянно — с того момента, когда впервые вошла в школу и столкнулась в дверях со смуглым мальчишкой, который так размахивал портфелем, что, конечно же, сбил меня с ног. Я была уверена, что Витя — моя вторая половинка, потому что жизнь прекращалась, когда мы не виделись, а после школы мы почти и не встречались. Может, я потому и выбрала филологию, а потом библиотеку, чтобы рядом не было никаких мужчин, никаких парней, никаких соблазнов, хотя на самом деле я всегда хотела именно соблазнов, чтобы их преодолеть и понять, что, кроме Вити, нет на земле никого.

И сейчас нет. И Вити нет тоже — это он мне объяснил популярно, доступно для моих куриных мозгов, он так сказал, и я даже обидеться не смогла, потому что не сразу поняла главное: я ему не нужна. Совсем.

«У тебя кто-то есть?» — спросила я и представляю, каким действительно глупым было в тот момент выражение моего лица.

«Нет, — сказал он с сожалением, — но только я никогда на тебе не женюсь… Никогда. Мне не нравятся такие женщины».

Повернулся и ушел. В ночь. Нет, на самом деле был полдень, разговаривали мы у входа в его подъезд, я выскочила с работы на пару минут, зная, что он в это время приходит домой обедать, солнце ярко светило, но все равно настала ночь, темнота, затмение…

Дома я прошла в свою комнату, встала у окна и смотрела в слепое городское небо, подсвеченное фонарями, как театральный занавес, на котором можно собственной фантазией нарисовать созвездия. Может быть, сосед прав, и моя половина вовсе не Витя, а какая-нибудь звезда в созвездии Ориона? А может, моя половина нечто совсем нематериальное, идея, которую я должна найти в жизни, чтобы стать счастливой?

Стоя у окна, в темноте, обхватив руками плечи и глядя на красноватый от уличных огней фон облачного неба, я поняла, что ничего не хочу, то есть не хочу ничего сейчас, пока… Пока — что? Господи, это же понятно, неужели я должна объяснять самой себе? Пока Витя… пока он… Вот: пока он не будет счастлив, пока он не найдет в жизни своей половинки. Знаю, что это не я, ну и пусть, но он должен найти, должен, должен… И только тогда, зная, что ему хорошо, я смогу… Может, моя половина — комета в небе, теплое (или холодное?) течение в океане, лед на вершине Гималаев. А у Вити это наверняка красивая, добрая, умная, молодая… Я не ревную, я даже не знаю, что это такое. Пусть Витя найдет свою половину, и тогда… Мне станет хорошо? Нет, мне станет совсем плохо, так плохо, что я не смогу больше думать о нем… и подумаю наконец о себе.

Странно, но утром, проснувшись от звонка будильника, я не помнила, когда легла. Я вообще ничего не помнила — стояла у окна, думала «пусть ему будет хорошо», а потом вдруг…

На работу мне нужно было к девяти, родителей не оказалось дома: мама ушла в поликлинику, а отец уехал на завод, что-то они там сегодня сдавали, то ли новую конструкцию, то ли проект.

Я выпила большую чашку кофе, надела синий брючный костюм, подкрасилась в меру и поднялась на пятый этаж, впервые, по-моему, за все годы, что мы жили в этом доме. На площадке стоял покосившийся стул, а к одной из дверей крепилась табличка: «28. С. Н. Савранский».

Он открыл после первого же звонка, будто стоял за дверью. На нем был огромных размеров старый полинявший халат, запахнутый на груди и перевязанный толстой тесьмой. Когда-то халат был, наверное, красивого оранжевого цвета, но давно выгорел и стал похож на подстилку, по которой долго ходили; на груди остался едва различимый след то ли туфли, то ли утюга.

Квартира, конечно, оказалась запущенной. Я прошла за ним в комнату, которая, вероятно, служила гостиной, села на край стула, в точности такого же, какой стоял на лестничной площадке, и сказала, делая вид, что не хочу отнимать ни его, ни своего времени:

— А если, — сказала я, — нужно отыскать половину не мне, а другому человеку?

— Не вам? — переспросил сосед.

Он стоял, прислонившись к старому буфету, который даже на барахолке невозможно было бы продать не столько по причине ветхости, сколько по неоспоримой несовместимости с современной жизнью.

— Я понимаю, Юля, что вы хотите сказать, — сообщил он. — Честно говоря, никогда об этом не думал, это другая задача… То есть, в принципе, та же самая, но иные граничные условия. И коэффициенты в уравнениях просвета…

— Да-да, — сказала я. Меня не интересовали его заумные теории, я спрашивала о своем.

— Юля, — сказал он и повторил: — Юля… Я ведь вам хочу помочь…

— Мне, — сказала я. — Вы поможете мне. Если найдете половинку для человека, которого…

Я не смогла закончить фразу, что-то сдавило мне горло; сосед, к счастью, не обратил на это внимания. Он на меня и не смотрел, думал о чем-то, может, что-то высчитывал в уме.

— Знаете, Юля, — сказал он наконец, — вы задали очень интересную задачу. Когда ищешь для себя, то хотя бы понимаешь, кому твое счастье может нанести вред… находишь свои части в мире, становишься собой, делаешься сильным, но при этом отбираешь что-то у другого. Зная себя, можешь хотя бы оценить…

Я молчала.

— Но вы предлагаете решать за другого человека, — продолжал он. — Вы хотите найти для другого его второе «я», а может, третье и четвертое, я не могу сказать заранее, сколько компонентов бытия должно совместиться, чтобы этот человек стал собой… и кому это может причинить зло…

— Станислав Никонович! — воззвала я. — Не надо мне ничего говорить. Я не хочу об этом знать. Мне все равно. Мне нужно, чтобы он…

— Значит, это мужчина, — кивнул сосед.

— …чтобы он нашел наконец себя и стал счастливым человеком. Если второе его «я» — женщина, значит… ну, я перебьюсь. А если вулкан какой-нибудь…

— Вулкан может проснуться и обрести такую силу!..

— Пусть.

— Да, — сказал сосед, помолчав, — вы решили.

— Вам нужно его имя? — спросила я. — Адрес? Что-то еще?

— Нет, — покачал он головой. — Ничего не нужно.

— Я читала об одном целителе, который лечил по телефону всех, о ком его просили, даже имени не спрашивал. Он оказался…

— Шарлатаном, — кивнул Савранский. — И что? Мне не нужно знать имя… У американского фантаста Шекли есть повесть «Обмен разумов». Там главный герой, не помню кто…

— Флинн, — подсказала я. Шекли мне нравился в восьмом классе, я прочитала все, что могла найти, а потом разлюбила, потом у меня были Воннегут и Булгаков.

— Флинн, да. Он потерял девушку Кэти и попросил знакомого, специалиста по теории поисков, найти возлюбленную. «Хорошо», — сказал тот и пошел. «Куда вы? — удивился Флинн. — Вы ничего не знаете о Кэти, как вы будете искать?» «Скажите, — ответил приятель, — если бы вы знали о своей Кэти все: адрес, телефон, профессию, то могли бы найти ее сами?» «Конечно», — уверенно сказал Флинн. «Ну вот. Я знаю все о теории поисков. Зачем мне нужно знать что-то о Кэти?»

Савранский подошел ближе и посмотрел мне в глаза. Я думала… Я боялась… Нет, это был нормальный взгляд человека, уверенного в своей правоте.

— Я знаю все о Мультиверсе, — сказал он. — О многомерном строении всего сущего. И разделяющее ветви Многомирья пространство открыл я. Больше, чем об этом известно мне, не знает никто.

— Да, конечно, — сказала я и неожиданно оказалась на лестничной площадке перед закрытой дверью квартиры номер 28.

Это все, что я хотела рассказать о моем соседе Станиславе Никоновиче Савранском. Может, он и открыл пространство, где не было ничего, кроме света. Я читала в каком-то журнале, что в самые первые дни жизни Вселенная состояла из одного лишь света, а все остальное возникло потом, когда свет сгустился. Может, просвет между мирами, о котором говорил сосед, это и было на самом деле все, что осталось до наших дней от той, молодой, Вселенной?

Мне-то какая разница? Я ходила на работу, в воскресенье поехала с родителями в гости к дальним родственникам, у которых не была лет пять или больше. Несколько раз проходила по дороге на работу через блошиный рынок, но соседа больше не видела — то ли он продал не нужный ему фаянс, то ли все-таки решил, что неловко с его образованием, статусом… глупости, конечно, при чем здесь образование и статус, если умному и порядочному человеку не хватает пенсии для нормальной жизни?

Умному — да, в этом я не сомневалась. Порядочному? Он обманул меня. Он обещал найти Вите его половину, обещал сделать его счастливым. Конечно, он не мог этого сделать. Он даже не спросил имени. Задурил мне голову Шекли.

Все у Вити оставалось, как раньше. Я знала, у нас было много общих знакомых, и некоторые, как мне казалось, даже догадывались о том, что творилось в моей душе при одном упоминании его имени. Впрочем, время, наверное, действительно лечит. Я почему-то перестала вздрагивать, когда кто-нибудь вспоминал о Вите, а потом… сколько прошло времени? Полгода? Кончилось лето, осень выдалась дождливой, и я ездила на работу на троллейбусе, зимой мы познакомились с Мишей, и еще что-то происходило в моей жизни, что-то медленно менялось, что-то возникало, странное, необъяснимое… Однажды я поймала себя на том, что, вспомнив о Вите, не ощутила ничего, кроме равнодушного сожаления о чем-то далеком и мне не нужном. Потому, что прошло время — или потому, что рядом со мной был Миша?

Он пришел в библиотеку менять книги, а Полина вышла в магазин, и мне пришлось сесть на выдачу. Знаете, как это бывает. Взгляд — и будто между вами натягивается тонкий невидимый провод, ты говоришь себе «да», а что «да»? Что-то такое, что глупо описывать словами. Я не думала о том, что Миша может оказаться той самой моей половиной… Он не был половинкой меня, он просто был мной. Или я была им? Может, и так. Мы стали одним существом, и еще…

Я как-то спросила Мишу, знает ли он физика по фамилии Савранский. Миша не знал, да и откуда? Он работал программистом, рассказывал о компьютерах так необычно и захватывающе, как может говорить только влюбленный.

И еще. Не представляю, как это происходило, но я начала ощущать странные вещи. Может, со мной это было и раньше, а я не обращала внимания? Разве, когда я была маленькой — года в три-четыре, — мне не приходилось летать во сне? Многие летают, я знаю, это естественно в детстве, а потом проходит. Прошло и у меня, а нынешней зимой началось опять.

А еще я была огромным растением, я росла из почвы, подставляя свои ветви голубому солнцу, мои длинные красноватые листья трепетали, вдыхая прохладный по ночам и жаркий в полуденные часы воздух, я любила это солнце, этот воздух, любила себя и ту, кем я была еще; мне было так хорошо, что я не хотела просыпаться, но это был не сон; я прекрасно понимала, хотя и не могла объяснить, и счастье мое было в том, что Миша ощущал то же, что и я, потому что мы были одним целым — и ураганом в американской пустыне Калахари, и огромным деревом Ламмат на далекой планете Кендар, — мы знали, конечно, где эта планета находится, и если бы кому-то пришло в голову дать мне… нам… карту Галактики, мы легко нашли бы светящуюся точечку, одну из множества звезд, ничем друг от друга не отличавшихся для всех людей на земном шаре, а для нас эта звездочка была таким же домом, как Земля: мы там росли, мы там любили…

Я, наверное, совсем не могу рассказать о себе так, чтобы было понятно, да? Мне не нужно, чтобы нам поверили, потому я… мы… Может быть, все-таки вернее говорить о нас с Мишей и обо всем, что еще является мной… нами… правильнее говорить «я», ведь если я — это единое существо, то какая разница, сколько сущностей заключено в нем на самом деле?

Я, мы — неважно. Я, мы поженились, чтобы не создавать лишних сложностей — не для себя, для родственников. Все равно в паспорт не впишешь ни воздушный поток, переместившийся в Колорадо и затихший, спрятавшийся от нависших дождей в пещере, ни дерево на Кендаре.

Я… мы… ах, все равно, пусть будет «мы», так, наверное, понятнее, хотя и совсем не соответствует моей единственной сути… мы сняли двухкомнатную квартиру в квартале от моих родителей (а мои жили во Фрязино, и к ним мы ездили по субботам), но жили ли мы в этой квартире? Или в той пещере в Колорадо? Или под небом голубой звезды Альциор?

Были ли мы счастливы? Мы не задавались этим вопросом, потому что… Да, наверное, это счастье — быть собой. Понимать себя. Найти свои потерянные в мирозданиях половинки. Правда, когда я была одна, то вкладывала в это понятие совсем иной смысл… Но что я понимала, будучи одинокой закомплексованной девушкой… да и я ничего не понимал тоже, честно могу признаться, хотя, в отличие от тебя, не думал, что у меня были какие-то комплексы, и если бы мы не нашли друг друга… себя…

Если бы не Савранский…

Почему мы так долго не вспоминали о нем? Наверное, счастье — это еще и великий эгоизм, когда замыкаешься в себе, осознавая такие свои глубины, о существовании которых и не подозревал.

Но я хорошо помню утро, когда проснулась с ощущением, что должна сделать что-то важное, и я долго лежал, соображая, что же это должно быть, пока ты готовила завтрак; было воскресенье, я чувствовал, конечно, что тайфун в Колорадо опять начал набирать силу, но не это меня беспокоило; слушая шипение закипавшего кофейника, я вдруг вспомнила; и я увидел коричневую дверь, и стоявший рядом старый стул, а потом подумал, что никогда не видел их раньше; но я напомнила, и я вспомнил; как мы могли забыть, нужно сегодня же…

Мы пошли к нему после полудня, потому что хотели собраться с мыслями, придумать единственные слова, которые скажем человеку, сумевшему соединить нас через этот свой просвет. Он, конечно, все упростил, рассказывая ничего не понимавшей в квантовой физике девушке о бесконечно сложной жизни мироздания, но все равно он хорошо придумал — как же еще соединять сути, если не через свет и любовь?

Мы поднялись на пятый этаж, позвонили в знакомую дверь и долго ждали. Савранский не открывал, из квартиры не доносилось ни звука, мы подумали, что колорадским смерчем могли бы подлететь снаружи к окнам и увидеть, ощутить, что там, в комнатах, происходит…

— Юля? — спросила, выглянув из двери соседней квартиры, пожилая женщина, имени которой я не помнила, хотя и встречала ее, конечно, на лестнице, да и дома видела много раз, когда она спускалась за солью, спичками или просто так — поболтать с мамой о погоде и ценах. — Юля? А вы — Миша? Очень приятно. Вам нужен Станислав Никонович? Вы разве не знаете?..

Что она говорила? Упал на улице… в Склиф, а потом перевезли в Первую градскую…

— Он там? — спросили мы. Соседка поджала губы, покачала головой и сказала:

— Умер. Еще… когда? Да, как раз перед первым сентября, я внука в школу собирала, надо было тетради купить. Сын его позвонил… Из Штатов вызвали, он прилетел на пару дней, отца хоронить, и от квартиры ключ забрал…

— Простите, — сказала я, а я добавил: — Мы действительно не знали.

Повернувшись, мы стали спускаться по лестнице. Шли и шли, а лестница не кончалась, она была бесконечной и вела на Кендар, нужно было подумать, и как же хорошо думается, когда стоишь, крепко вцепившись в почву корнями, голубой Альциор припекает крону, и мысли перемещаются сквозь миры — в том пространстве световых квантов, о котором говорил он…

«Вы можете найти половинку не для меня, а для другого человека?»

«Интересная задача, надо подумать…»

Мне тогда было все равно, и я не поняла.

— Юля! Юля, я совсем забыла! Юля, вы уже спустились?

Соседка… как же ее имя… смотрела сверху в лестничный пролет и подавала нам знаки.

— Что? — спросила я.

— Минуту! — крикнул я. — Мы поднимемся.

— Станислав Никонович… он… за неделю, а может, за несколько дней до того… ну, как это с ним случилось… да вы поднимитесь… Может, зайдете на минуту?

Большая комната, куда ввела нас хозяйка, была так заставлена мебелью, что пройти между диваном и огромным шкафом я смог только боком, а я и проходить не стала, остановилась в дверях, глядя на женщину с испугом, которого не могла скрыть.

— Вот, — сказала хозяйка, достав из ящика серванта запечатанный конверт без марки и адреса, с короткой надписью: «Юлии». — Станислав Никонович сказал, чтобы я передала это вам, но только если вы сами появитесь.

— Да, — сказала я, протянув руку.

— Дай мне, — сказал я и забрал конверт у тебя из рук.

Внутри оказался листок белой нелинованной бумаги. Прямым, без наклона, упрямым, четким почерком было написано: «Юля, спасибо Вам. Вы подсказали мне чрезвычайно интересную задачу. Если Вы читаете это письмо, значит, задачу я решил. Ведь Вы счастливы? Нет, не так нужно спрашивать. Вы стали собой, верно? Простите, что не выполнил Вашу просьбу — сейчас Вы наверняка знаете, почему я так поступил».

— Спасибо, — сказала я хозяйке.

И мы ушли. И оказались на улице. Почему-то мне чудилось, что если смотреть в небо — вечернее, с золотистой кромкой низких облаков на западе, — то лучше виден просвет, та, как он говорил, двумерная граница, отделяющая миры друг от друга, но и соединяющая тоже.

У меня была плохая память на лица, а незнакомые имена я запоминала еще хуже. Сейчас это не так, потому что память свою я тренировал с детства, будучи уверенным, что непременно стану программистом, и твои воспоминания были для меня открыты, но черпал я из них мелкими горстями, не зная, как это повлияет на нас… на наше… в общем, на то, что составляло нашу единую душу, как бы ни относиться к этому слишком общему и расплывчатому понятию.

Я встретила его по дороге на работу, на перекрестке, откуда одна улица вела к блошиному рынку, а другая — через сквер с голубями — к библиотеке, в которой мне с некоторых пор стало неуютно, потому что я слышала, даже если не хотела того, женские пересуды по поводу нашей с тобой странной для многих жизни: молодая пара, а ни с кем не общаются, никуда не ходят, какие-то они, эти двое, сами в себя погруженные, оба не от мира сего, ну, Юлька всегда была такой, и мужа себе под стать выбрала, наверняка дома они друг с другом ругаются и швыряются тарелками: если на людях все прекрасно, то в тихом омуте… Чушь все это, конечно, но ощущать краем сознания глупые разговоры мне было неприятно, и тут я тебе ничем не мог помочь, предложил как-то уволиться и поискать другую работу, но я не согласилась — в библиотеке мне, по крайней мере, все было знакомо, а на другом месте…

Он стоял у кромки тротуара и ждал, когда появится зеленый, я подошла и встала рядом, мне не было до него дела, я не смотрела в его сторону и потому вздрогнула, когда он неожиданно обернулся и сказал:

— Простите, пожалуйста, вы — Юлия?

Я не знала этого человека — точно, я мог это подтвердить, в твоей памяти, которой ты просто не умела пользоваться, это лицо отсутствовало, как и имя, которое он назвал:

— Игорь Гольцев. Мы со Станиславом Никоновичем работали вместе лет восемь… почти девять. Его назначили старшим научным, а я только пришел после университета.

Он говорил быстро и много — не был уверен, что я захочу его слушать. Зажегся зеленый, и мы оба поспешили на противоположную сторону, где должны были разойтись: мне в библиотеку прямо через сквер, ему в свой институт — налево.

— Вы разве меня знаете? — спросила я.

— Я давно вас знаю, — Игорь улыбнулся, и мне сразу стало с ним очень легко разговаривать, я не смогу объяснить словами, но мне показалось… — То есть я вас видел. На фотографии. Ваша фотография стояла у Стана на столе. Теперь это мой стол, но я все никак не решусь ее убрать. Мне кажется, что если я уберу вашу фотографию, то Станислав Никонович окончательно уйдет из этого мира, вы понимаете, что я хочу сказать?

— Нет, — покачала я головой, хотя все уже поняла и внутренне сжалась, ожидая его следующих слов.

— Но вы же знали, наверное… Это невозможно было не заметить…

— Чего? — спросила я. Я хотела, чтобы слово было произнесено вслух, и он сказал:

— Ну… Стан любил вас, Юлия. Последние годы. По-моему, он вас просто боготворил.

— Но я… Он мне никогда… Мы были соседями и встречались на лестнице… Я даже в лицо его плохо знала, у меня слабая память на лица и имена…

Наверное, я говорила совсем не то, что нужно; конечно, ты говорила не то, зачем было этому Игорю знать, какой ты оказалась слепой?

— Вот как… — произнес он со странным оттенком в голосе: то ли с сожалением, то ли с обидой.

— Юлия, — сказал он. — Наверное, будет правильно, если я верну вам вашу фотографию. Стан хотел бы этого, я думаю. Послушайте, мы могли бы… Давайте встретимся в четыре…

— В пять, — быстро сказала я. В пять заканчивался мой рабочий день, и я могла бы… Зачем?

— Хорошо, — сразу согласился Игорь. — Неподалеку есть неплохое кафе — «Либерти». Там можно посидеть, выпить кофе, и плюшки там замечательные.

— Знаю, — вырвалось у меня, хотя я совсем не собиралась рассказывать Игорю о том, как мы сидели там с Савранским, и он втолковывал мне азы какой-то теории, которую я все равно не поняла.

— Отлично! — обрадовался Игорь. — Тогда в пять.

Я попросила тебя пойти со мной, но я не согласился, сказал, что буду неподалеку, посижу в сквере или поброжу по рынку, это ведь твой разговор, меня Игорь не знает и, возможно, будет неприятно разочарован. Ни к чему.

В кафе я сразу направилась к дальнему столику, чтобы видеть улицу через большое окно, и села на то место, где сидела… сколько же времени прошло… почти год. Год, как жизнь, которой у меня стало много больше, чем было, а у Савранского не стало вовсе…

Фотографию он достал из модного рюкзака, с такими сейчас многие ходят, очень удобно: и руки свободны, и спину поневоле держишь прямо. Фото оказалось в тонкой деревянной рамке, я взяла карточку в руки и не сдержала удивленного вздоха. Мне было восемнадцать, я недавно поступила в университет, и мы с новыми подружками — человек десять — праздновали начало семестра у меня дома, потому что мама с папой отправились в тот вечер в театр (на «Шопениану» в Большой — выудил я из твоей памяти) и нам не мешали, мы вволю повеселились, и несколько раз Машка, у которой был фотоаппарат, щелкнула нас вместе и по отдельности. Меня тоже, конечно.

Как эта фотография оказалась у Станислава Никоновича?

— Я не знаю, — сказал Игорь. — Но Стан этой фотографией очень дорожил.

— Спасибо, — сказала я и положила рамку на стол изображением вниз. Почему-то мне не хотелось, чтобы я-прежняя вмешивалась своим взглядом в разговор.

Нам подали (та же самая официантка, между прочим, — подсказал я тебе) кофе и плюшки. Возможно, даже на тех же самых тарелочках.

— Юлия, — напряженно сказал Игорь. — Вы действительно не знали, что…

— Нет, — сказала я, — ив мыслях не было. Он был… просто сосед, я и имени его не помнила, пока мы случайно не встретились неподалеку, на блошином рынке.

— С ним отвратительно поступили, — убежденно произнес Игорь. — Да, характер у него был тяжелый, идеи его не всем были понятны, но это не причина, а повод. Его не должны были отправлять на пенсию, он и дня не мог прожить без дискуссий, расчетов, идей, мыслей.

— Знаю, — сказала я, — многие мужчины, оказавшись в такой ситуации, быстро стареют… А у него даже семьи не было. Наверное, поэтому сердце и не выдержало.

— Вы так думаете? — произнес Игорь все с той же странной интонацией.

Он повертел в руках кофейную чашку, но пить не стал, поставил на блюдце и отодвинул в сторону. Я к своей чашке не притронулась. Ну, говори же, думала я, не тяни.

— Ваше второе «я», — сказал Игорь, взглядом изучая узоры на полировке стола, — и ваше третье, и ваше четвертое… Вы с мужем, и еще ветер в американской пустыне, и дерево на планете, у которой нет названия, как и у голубой звезды, вокруг которой…

— Альциор, — сказала я, и Игорь вздрогнул:

— Что?

— Альциор, — повторила я. — Так называется звезда. А планета — Кендар. А меня… ну, то есть, как вы сказали, дерево… зовут Ламмат.

— Ага, — сказал он, — вот значит как. Извините, Юлия… вы действительно ощущаете все это как часть себя?

— Я — это я, вот и все. Вы ощущаете, что эта рука — ваша? И сердце? Вы ощущаете, что сердце — часть, без которой вы… Но я не понимаю, откуда… Это Станислав Никонович вам рассказал о… Мы с ним на эту тему не говорили…

— Знаю, — кивнул Игорь. — Вы не говорили. Видите ли, Стан был замечательным генератором идей, его интуиция была невероятна: он мог о чем-то просто догадаться, а потом расчеты показывали, что он прав. А я математик, Юлия. Стан был моим научным руководителем, он ставил задачи, я их решал.

— Значит, это вы…

— Да, это мои расчеты. Он мне все о вас рассказал. Конечно, не называл имени, но на его столе стояла фотография, и на обороте — ваше имя. Вы посмотрите.

Я посмотрела. Там было написано: «Юлия. 21 сентября 2004 года».

— Почему? — спросила я.

Я не должна была задавать этого вопроса, я сказал тебе — не надо, но ты все равно спросила:

— Почему он решил задачу для меня, а для себя — не стал? Он нашел во Вселенной все мои частички и соединил их, а для себя…

Игорь покачал головой.

— Не во Вселенной, Юлия. В Многомирье. Вы думаете, тайфун в Калахари — он в нашей Америке, той, что за океаном? Нет-нет, это в какой-то другой ветви мироздания. И звезда… как вы ее назвали… Альциор? Нет такой звезды в нашей Вселенной, она тоже в другой ветви, но это не мешает вам быть единым целым. Я бы никогда не смог найти эти решения, если бы не главная идея Стана — о просвете. Он говорил вам? Двумерное пространство, облегающее каждый из миров, как перчатка облегает ладонь. Пространство, соединяющее миры и разъединяющее их. Если бы не просвет, все ветви перепутались бы друг с другом, словно лианы в тропическом лесу. Мы бы жили в мире хаоса, где все наши решения реализовывались бы на наших глазах и взаимодействовали друг с другом. Физически это похоже на кошмар бесконечностей. Вы, наверное, не знаете, но у физиков в конце девятнадцатого века была, как им казалось, нерешаемая проблема — бесконечности в ультрафиолетовой части спектра черного тела. Из-за этого покончил с собой Больцман, не выдержал противоречия. А в середине прошлого века возник другой кошмар — это бесконечности, от которых невозможно было избавиться в квантовой механике. И если бы не идея Стана о просвете, о двумерной оболочке, своеобразной коре, в которую одеты ветви мироздания, то физика Многомирья сейчас…

— Он был гением? — перебила я.

— Наверное.

— Зачем вы мне все это рассказываете? — спросила я, не обращая внимания на твои знаки и на то, что на Альциоре произошла вспышка, опалившая мою крону так, что я ощутила ожог.

— Я только хотел вернуть фотографию, — сказал Игорь, пряча взгляд.

— Нет, — сказала я. — Фотографию вы могли выбросить.

— Стан любил вас, Юлия.

— Да, я это уже поняла. И поняла, что решение задачи… Я ничего не смыслю в этой вашей науке… Он — и вы, потому что без вас он не мог сделать расчет, — нашел в Многомирье мои… части, да? Нашел то, что сделало меня мной. Он хотел, чтобы я была счастлива. Не качайте головой, он хотел этого, я знаю, потому что когда-то тоже больше всего хотела, чтобы был счастлив человек, которого я тогда любила. Я говорила об этом Станиславу Никоновичу, и он мне обещал, а решил на самом деле другую задачу, для меня, и теперь я понимаю почему, но это ведь не все, верно? Есть еще что-то, о чем вы не решаетесь сказать? Есть, я чувствую…

— Да, — кивнул Игорь. — Наверное, лучше, чтобы вы знали.

Он все-таки выпил кофе — залпом, будто опрокинул рюмку водки.

— Видите ли, Юлия, — сказал он, — мы еще очень мало знаем о Многомирье. Что знали физики о Вселенной сто лет назад? Даже галактики еще не были открыты. А Многомирье — это миллиарды вселенных, может, даже бесконечное количество, видите, мы даже этого не знаем. И каждое мгновение рождаются новые ветви, новые миры, мы пытаемся понять связи, придумываем аналогии. Менский представил его в форме кристалла, Савранский говорил о просветах между ветвями, Лебедев — о склейках, когда просвет в каком-то месте истончается, и ветви начинают взаимодействовать. А еще мы знаем теперь, что человек, всякая личность — это не индивидуум, не единица в нашем пространстве-времени, а мультивидуум, то есть существо, живущее во множестве ветвей и представляющее собой… Да что я вам рассказываю, Юлия, уж это вы знаете, чувствуете… благодаря Стану.

Он говорил много, он, по-моему, говорил не по делу, он хотел что-то сказать и тянул время, толкуя о вещах, которые меня совершенно не волновали. Кристаллы, склейки, просветы, мультивидуумы — физика, теория… Зачем мне?

Не торопи его, сказал я; я и не тороплю, подумала я, но когда же он наконец…

— Видите ли, Юлия, — произнес Игорь. — Стан был человеком идей, а расчеты… Впрочем, я уже говорил… В общем, он вас любил. Да, это я говорил тоже. Он хотел, чтобы вы не просто стали собой в Многомирье, но чтобы вам было хорошо в нем жить. А это оказалось невозможно без… Ну, он ведь был связан с вами своим чувством. Вы могли стать собой, только если прервать эту связь, этот причинно-следственный поток…

— Вы хотите сказать, что Стан умер… не от сердца?

Игорь помолчал. Он не смотрел мне в глаза, старательно отводил взгляд, будто считал себя в чем-то передо мной виноватым.

— От сердца, — сказал он наконец. — Стан поставил начальные и граничные условия задачи. И систему уравнений мы собрали вдвоем. Он предполагал всего лишь получить условия разрыва непрерывности — чтобы рассчитать обрыв связи между ним и вами.

— Он хотел убить свою любовь, — жестко сказала я.

— Можно сказать и так.

— Почему он решил за меня? Почему он это с вами обсуждал, а не со мной?

— Ну… Стан был уверен, что…

— Что безразличен мне, да? Но ведь он мог хотя бы намекнуть!

— Он говорил, что женщина прекрасно чувствует, когда ее любят.

— Господи!

— Его система уравнений, — печально сказал Игорь, — была с вашей несовместна, поверьте.

— Как он умер? — спросила я.

— Вы знаете. Сердце. Коронарная недостаточность.

— А точнее? Это можно вызвать искусственно?

— Нет, конечно. Искусственно можно растянуть просвет, это ведь двумерная поверхность, разделяющая ветви — те, в которых счастливы вы, и те, в которых он… Это мы и рассчитали вдвоем.

— Связь между нами прервалась, и он умер, — сказала я. — А я даже ничего не почувствовала.

— Ну… — это его «ну» стало меня раздражать, захотелось схватить Игоря за лацканы пиджака и хорошенько встряхнуть. — Вы не могли почувствовать, Юлия, это была односторонняя связь.

— Неразделенная любовь, — пробормотала я.

— Ну… да. Так, собственно, это и происходит на самом деле.

— Он понимал, что умрет?

Не надо так, сказал я; надо, подумала я, надо, мы должны знать все. Зачем? — подумал я.

— Не знаю, — помолчав, ответил Игорь. — Вот что меня гложет все это время. Я не знаю. Что мы понимаем в физике Мультиверса? В ветвях, склейках, просветах, ветвлениях? Мы пока, как те древние греки, для которых весь мир состоял из четырех стихий, так же все упрощаем. Стан мог не представлять последствий, но мог догадываться, а мог и знать точно, я же говорю — интуитивно он предвидел почти любые мои решения: мог сказать, каким окажется результат расчета, еще до того, как я включал компьютер. Это меня и мучит — знал или нет.

— И решили переложить груз на меня, — сказала я. — На нас.

Он наконец поднял на меня глаза. Взгляд был совершенно больным. Он измучился, не сумев для себя решить, в чем на самом деле виновен.

— Вы подумали, — продолжала я, — что мне… нам… легче будет нести этот груз, потому что я… мы…

— Человек Многомирья, — тихо произнес он, я едва расслышала и наклонилась к нему через стол. — Мультивидуум. А я всего лишь просто человек.

— Но вы — специалист! — воскликнула я. — Вы и для себя можете рассчитать…

— Рассчитать могу, да. Но нужно создать задачу. Вы думаете, расчет — главное? Что я без Стана? Ни-че-го. Ноль.

Я встала. Мой кофе и моя плюшка так и остались нетронутыми.

— Извините, Игорь, — сказала я, и на этот раз я даже не попытался сдержать тебя; я должна была сказать это, и я с тобой согласился. — Извините, но в каком бы мире мы ни жили и кем бы себя ни ощущали… вы в вашем трехмерье, а я, какой себя сейчас знаю… каждый несет ответственность за сделанное им.

— И вам нисколько не…

— Перестаньте!

Я вышла из кафе, чувствуя спиной его взгляд; наверное, мне это только казалось, может, он вообще не смотрел в мою сторону, погруженный в собственные мысли.

Иди ко мне, сказал я, сейчас, сказала я, мне нужно подумать, давай думать вместе, но мы и так вместе, верно, и мысли у нас общие, послушай, ничего уже нельзя изменить, мы никогда не узнаем, принял ли он решение сам или просто не выдержало сердце, разорвалось, когда прервалась связь…

Он хотел, чтобы я была счастлива.

Ты счастлива.

Да?

Тихий ветерок, прятавшийся в пустыне Калахари, набрал силу и обрушился ураганом на маленький городок, в котором было всего двести домов и три тысячи жителей. А дерево Ламмат на планете Кендар под голубыми лучами Альциора опустило ветви к почве и застыло.

Стан… Мне почему-то вспомнился художник, нарисовавший для больной девушки зеленый лист. Чего он хотел для себя? И знал ли, чем рисковал?

Это совсем не похоже, сказал я, не нужно аналогий, не думай об этом.

Нет? □

Рыба была очень храброй. Или просто глупой — тут уж как посмотреть.

Людвиг Планк постучал пальцами по выпуклому стеклу аквариума, тщетно пытаясь привлечь внимание. Рыба игнорировала его с вызывающей наглостью. Вот и сейчас она лишь глянула круглым глазом и с азартом Кусто углубилась в изучение керамических останков игрушечного галеона. Плавнички трепыхались часто, словно крылышки колибри.

Это был пузатый тетрадонт, рыба-шар, похожая на гибрид батисферы и старенького «нюпора»; на боках даже виднелись опознавательные знаки RAF — красные и синие круги. Должно быть, причастность к Королевским военно-воздушным заставляла рыбу держаться столь надменно и смело. Битые полчаса Людвиг старался нагнать на нее страху: раздувал щеки, пучил глаза, кривил рот, прижимаясь носом к холодному стеклу — и все без толку. Конечно, ужимки и гримасы забавляли дочь, но Людвиг хотел, чтобы Даника подивилась, как тетрадонт надуется, точно мыльный пузырь.

Круглый аквариум стоял посреди обеденного стола, в окружении солонок, салфетниц, подставок для яиц и прочих кухонных мелочей. Соседство должно было насторожить рыбу — во всяком случае, Людвиг на это рассчитывал. Он бы почувствовал себя крайне неуютно, если бы какой-то великан поставил рядом перечницу. Однако нервы у тетрадонта были железные. Рыба не вздрогнула, даже когда Даника схватила ложку и громко заколотила по столу.

Дочь стояла на стуле, одной рукой опираясь о спинку, и подпрыгивала. Она уже начала скучать и пыталась развлечь себя, как умела: двенадцать месяцев не тот возраст, когда водная фауна увлекает надолго.

— Да, подвел ты нас, приятель, — вздохнул Людвиг и снова постучал по стеклу, уже не рассчитывая растормошить тетрадонта.

Рыба обошлась ему в четыре сотни. На первый взгляд, сделка казалась удачной, а в итоге выяснилось, что в зоомагазине его облапошили. Подло воспользовались неведением и подсунули бракованный товар.

Даника, похоже, это поняла: рыба с самого начала не вызвала у нее энтузиазма, и дочь оставалась на стуле только из вежливости. Вся в мать — Венди с тем же смирением принимала выходки мужа. Правда, Даника не так часто закатывала глаза.

Субботнее утро заканчивалось, Венди вот-вот должна вернуться из магазина. Стоило об этом подумать, как с улицы донесся автомобильный гудок, а следом — шорох шин по гравию подъездной дорожки. Выглянув в окно, Людвиг увидел красную крышу «орикса». Венди вышла, прихватив бумажный пакет с продуктами, и направилась к дому.

— Вот и мама приехала, — сказал Людвиг, беря дочь на руки.

Они вышли в прихожую, когда открылась дверь. Придерживая ее ногой, Венди проскользнула в дом, улыбнулась.

— Привет, — непослушный локон упал на лоб. Венди строго посмотрела на него. Телекинез не сработал. Она подула, но локон упал снова. Даника засмеялась, неумело захлопав в ладоши. Венди показала ей язык, вызвав новую бурю восторга. Куда уж тетрадонту! Людвиг сам не смог сдержать улыбки.

Прижимая к груди пакет, Венди прошла на кухню. Людвиг с опаской покосился на бледно-зеленые стебли сельдерея и клубящиеся рядом хлопья цветной капусты — набор не предвещал ничего хорошего. К овощам Людвиг относился с предубеждением. Давно установленный факт — пятьдесят процентов людей ненавидят цветную капусту. При подобном раскладе Людвиг не мог взять в толк, зачем вообще потребовалось ее изобретать? Разве что из-за таинственных витаминов и «неоспоримой полезности» в детском возрасте — хотя Даника воротила нос от разваренной до состояния пюре растительной массы. Человечество, впрочем, падко на бессмысленные изобретения.

— Там еще в машине, — сказала Венди, ставя продукты на стол и забирая дочь. — И чем вы тут занимались?

— Рыбу пугали, — ответил Людвиг.

— Успешно? — жена бросила рассеянный взгляд на аквариум.

Людвиг махнул рукой.

— Да ну ее. Какая-то неправильная рыба, бракованная. Надо вернуть ее. Есть ведь закон о замене неисправных товаров…

— А он распространяется на аквариумных рыб? — удивилась Венди.

— На то и закон, — уверенно сказал Людвиг.

Венди с сомнением пожала плечами, но спорить не стала.

Когда Людвиг вернулся с остальными покупками, Венди перекладывала продукты в холодильник. Даника из детского стульчика увлеченно наблюдала за матерью, постигая азы домашнего хозяйства.

— Тебе, кстати, пришла бандероль, — сказала Венди. — Я заскочила на почту за журналами, а она лежит, тебя дожидается. Я забрала, чтобы она не скучала. Посмотри в пакете с апельсинами, а заодно передай их сюда.

— Бандероль? — переспросил Людвиг, подавая жене фрукты.

Он достал пачку глянцевых журналов по цветоводству, благоустройству сада, икебане и акварельной живописи: Венди серьезно подходила к своим увлечениям. Среди прессы Людвиг откопал небольшую коробку.

Посылка была обернута плотной коричневой бумагой, испещренной почтовыми штемпелями и рыжими марками. Людвиг содрал обертку, заранее зная, что под ней скрывается.

Благородный красный цвет вспыхнул ярче огонька рыбы-удильщика. Это был коллекционный вагон игрушечной железной дороги, точная копия того, на котором легендарный цирк Барсума колесил по миру. «Долоко» выпустила тираж в двести штук, из которых полторы сотни даже не поступили в продажу, разошлись среди влиятельных коллекционеров. Писали про одного султана, который заполучил аж четырнадцать вагонов — Людвиг никогда не понимал такой жадности. То, что удалось достать хотя бы один, было несомненной удачей.

Конечно, вагон влетел в порядочную сумму: теперь на год можно забыть об обновлении подвижного состава. Но оно того стоило — вагон был само совершенство. Детализация завораживала: пружины, доски обшивки, стекла и ручки на окнах, даже миниатюрные потеки краски! Поднеся вагон к глазам, Людвиг разглядел крошечные гайки на колесах. Завинчивали их под микроскопом. Про гайки Людвиг прочитал в рекламном проспекте, сам бы он до такого не додумался. На боках вагона пышным желтым шрифтом пылала надпись: «Невероятный цирк Барсума». Все нарисовано вручную — произведение искусства не терпело декалькирования.

— Красивый, — сказала Венди, заглядывая из-за спины.

— В этом вагоне возили настоящую русалку с Фиджи, — согласился Людвиг. — А еще белого слона…

— Альбиноса?

Людвиг усмехнулся.

— Не совсем. Барсум покрасил того, который оказался под рукой.

— Интересный подход к поговоркам, — признала Венди. — А это не пассажирский вагон? Вот окошечки…

— Ну… слону выделили отдельное купе, — сказал Людвиг.

— Надо же, — Венди покачала головой.

Даника, заметив игрушку, вскрикнула, попыталась встать, протягивая руку. К досаде девчушки, страховочные ремни удержали ее на месте. Дочь завертелась в тщетной попытке выбраться из плена.

— Тебе еще рано, — строго сказал Людвиг, пряча вагон за спину.

В глазах дочери мелькнуло недоумение. Людвиг поспешил пояснить:

— Там много мелких деталей…

— Это папина игрушка, — сказала Венди. — Тебе не понравится.

В грозном взгляде Даники явственно читалось: «Позвольте мне самой судить!». Выгнувшись, словно Прометей на скале, дочь протестующее взвизгнула.

— Не похоже, что она тебе поверила, — сказал Людвиг.

— Естественно, — развела руками Венди. — Сама не убедится — не успокоится. Сходи лучше проверь, как он работает. А мы займемся обедом…

Венди была права. Как-то Людвиг прочел в «National Geographic» большую статью о белых носорогах. Животные эти обладали фантастическим упорством и шли к намеченной цели, не считаясь с препятствиями, не важно — лев то, баобаб или незадачливый охотник. А годовалый ребенок даст фору любому носорогу. Даника уверенно подбиралась к границе, за которой начинались крики и слезы. Людвиг попятился к двери.

— Кстати, а что на обед? — спросил Людвиг, вспомнив о цветной капусте. — Если тушеные овощи, то я не голоден. Я перекусил, пока ты ездила…

Венди улыбнулась.

— Рыба под грибным соусом. Иди, я позову.

Булыжники падали и разбивались, ударяясь об отвесные стены, но даже сквозь оглушающий гром Пол услышал вопль боли.

— Проклятье! — вскричал он. — Я же сказал: не смотреть вверх!

Он вжимался в небольшую трещину в расширяющемся гроте. Съежившись, насколько возможно, буквально в паре метров от вертикального спуска в пещеру, он надеялся, что ни один из камней, бухающих в каску, не будет столь массивным, чтобы сломать ему шею.

Он немного повернул голову и осветил лучом своей шахтерской лампы Алекса. В тот же самый момент пучок света Алексова фонаря ударил в глаза самому Полу, и тот невольно зажмурился. Если бы дело происходило при ясном солнце на улице, а вовсе не во мраке пещеры, каждый из них увидел бы свое отражение в глазах друга.

Снова Пол услышал крик страдания, на этот раз жалобный стон, и повернулся на звук: третий «пещерник» — Конрад Фрит — лежал, почти засыпанный камнями, и, казалось, был без сознания. Его каска криво съехала с головы, а лампа не горела.

Камнепад прекратился так же внезапно, как и начался, а вскоре стих и грохот, вызванный обвалом известняка и усиленный резонансом пещеры. Когда слух приспособился к мрачной тишине, Пол смог расслышать только стук стекающих со сталактитов капель.

Через несколько мгновений, когда он почувствовал уверенность, что опасность миновала и ни один камень больше не упадет, Пол вытолкнул себя из узкой трещины в стене пещеры и стал подсчитывать повреждения.

Он обратился к Алексу, будто бы влипшему в стену чуть в стороне:

— Как дела?

Алекс отлепился от стены, потом снова прислонился, съехал по ней и уселся на пол. Его лицо, недавно выражавшее смертельный ужас, теперь было одновременно расслабленным и страдальческим. Он вздрогнул, когда попытался помассировать левую ногу прямо под коленом.

— Боже, — простонал он, — чертовски болит. — Он пробежался по конечности обеими руками. — Но, думаю, перелома нет. — Он пошевелил лопатками, поерзал на месте и выдохнул сквозь сжатые губы: — Если не считать ноги, то, видимо, у меня все о’кей.

Снова Пол услышал дробь камнепада, но в этот раз отдаленную. Он направил лампу в сторону третьего «пещерника» и увидел, что Конрад уже почти вылез из каменного крошева.

— Конрад, — позвал Пол. — Ты в порядке?

— Да… Кажется…

Карабкаясь через осыпающуюся кучу, Пол подобрался к другу и направил свет прямо ему в лицо.

— А лично мне кажется, что нет. У тебя весь лоб в кровище. — И крикнул через плечо: — Алекс, там аптечка в рюкзаке со снаряжением. Если можешь ходить, достань, а?

— Сейчас, секундочку, — отозвался Алекс.

Пол снял с Конрада каску, и луч лазерного диодного фонаря осветил арийские светлые волосы с темно-алым пятном.

— Вот черт! — выдохнул Пол.

— Боже! — воскликнул Алекс, и Пол повернулся на звук.

Алекс дергал лямку рюкзака, скрывающегося в камнях; лямка натянулась, другой ее конец исчезал в огромной куче каменюк.

— Погребен, — подытожил Алекс, — и даже если нам удастся его раскопать, там всё раздолбано!

— Черт возьми! — Пол сдернул перчатки и расстегнул молнию комбинезона. Он с трудом вытащил руки из плотных эластичных рукавов, снял хлопчатобумажную рубашку и передал Конраду. — Вот, прижми к голове.

Дрожа в прохладной сырости подземелья, Пол неуклюже застегнул молнию, надел перчатки и постарался побыстрее согреться. Он восстановил дыхание, забрал у Конрада рубашку и попытался, несмотря на громоздкие толстые перчатки, соорудить из нее что-то наподобие тюрбана. Он привязал ее к голове Конрада рукавами, критически осмотрел результат и кивнул:

— Вот так. Очко в пользу скаутской выучки.

Хотя часть импровизированной повязки покраснела, кровотечение почти остановилось, и Пол позволил себе с облегчением вздохнуть.

— Спасибо… м-м… — замялся Конрад. На миг его лицо исказила болезненная мука. — Спасибо, Пол.

— Что случилось? Тебе больно? — всполошился друг.

— Нет, я не потому. — Конрад отвел глаза в сторону, избегая прямого взгляда. — Я… м-м… просто на минутку забыл, как тебя зовут. — Он покачал головой. — И это меня немного пугает.

— Я бы на твоем месте не волновался по этому поводу. Возможно легкое сотрясение.

— Ну да… Сотрясение… — судя по голосу, Конрад успокоился.

— Надеюсь, у этой пещеры есть другой выход, — небрежно и как бы между прочим сказал подошедший Алекс.

— Нету, — ответил Пол. Его все еще беспокоило состояние Конрада.

— Ты уверен? — это звучало скорее как требование, чем вопрос.

— Я никогда ни в чем не уверен, — заявил Пол. — Я же занимаюсь квантовой теорией…

— Круто, мужик, это нам здорово поможет, — ехидно заметил Алекс. — Спасибо тебе, доктор Гейзенберг.

Пол повернулся вокруг себя, луч света сделал быстрый круг по стенам пещеры. Алекс говорил как обычно легкомысленно, несерьезно, но дрожь в голосе выдавала его.

— Всё ты виноват, — улыбнулся Пол. — Это нам за то, что опытные аспиранты-«пещерники» взяли с собой в поход новичка-студента.

— О нет! — воскликнул Алекс.

— Да ладно, шучу.

— Я не об этом, — Алекс указал в сторону входа: вместо светлого колодца, по которому они спустились в грот, перед ними возвышалась стена блестящих булыжников. — Нам никогда не пробиться сквозь эту кучу.

Пол вернул отвисшую челюсть на место и справился с приступом паники. Глава этой небольшой, но все же экспедиции, лидер маленькой, но группы, он должен излучать спокойствие и уверенность.

— Теоретически такое маловероятно.

— Боже! Они у нас теоретики! — простонал Алекс, качая головой и посылая дергающийся пучок света на стены пещеры.

— Давай выключим лампы, — предложил Пол, — и посмотрим по сторонам. Возможно, где-нибудь и увидим пробивающийся свет.

Пол и Алекс выключили фонари. У Конрада он и так не работал.

— Ни-че-го, — отчитался Алекс.

— Погоди, не включай, — сказал Пол, — пусть зрение адаптируется.

Пол пытался различить оттенки темноты, но тщетно. У него вдруг создалось впечатление, что он ослеп, а в кромешном мраке рядом с ним — никого. Он попытался уловить дыхание друзей, но не слышал ничего, кроме редких шлепков капающей на камень воды.

«Интересно, зачем мне все это?.. — думал Пол. И уже заранее знал ответ. Голова его — спасибо занятиям физикой — была загружена на все сто, но он считал, что столь же мощная встряска требуется и для его тела, этакий всплеск адреналина. — Да разве я когда-нибудь переживал хоть что-то подобное?! Боже, мне чертовски страшно!»

Казалось, прошла целая жизнь, а может, всего несколько секунд.

— Алекс! — позвал он.

— Чего?

— Ладно, включаем лампы. — Пол щелкнул переключателем и почувствовал тепло, даже от холодного бело-голубого свечения лазерных диодов.

Но лампа Алекса оставалась темной.

— Проклятье! Теперь моя лампа сломалась, — возмутился Алекс. Он постучал по прикрученному к каске фонарю, затем отстегнул и снял шлем и несколько раз пощелкал переключателем. По-прежнему нет света. — Сомневаюсь, что наш турклуб когда-нибудь приобретал новое оборудование!..

Пол судорожно вздохнул. У них остался всего один источник света. Пол содрогнулся от мысленного образа тотальной тьмы. Повернувшись, чтобы посмотреть на Алекса, он отметил, что двигает головой медленно, будто удерживает на каске хрупкое сокровище. «Черт побери! Нам что, придется вернуться к карбидным лампам?»

Тем временем Конрад с отсутствующим видом вертел в руках свою каску. Вдруг его фонарь зажегся, и он удивленно воскликнул:

— Надо же!.. «И стал свет».

— Слава богу, — сказал Пол. Он еще раз внимательно изучил «захоронение» рюкзака с оборудованием, остро переживая потерю не только аптечки, но также совершенно необходимых резервных источников света. — Держите лампы включенными. Батарей хватит на неделю, так что если мы не переломаем все выключатели, то хотя бы свет у нас будет. И о питьевой воде можно не беспокоиться, потому что это «живая» пещера.

— Неделя, — выдохнул Алекс. Он нервно терзал переключатель мертвой лампы. — Как ты думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем нас хватятся?

— Не знаю, — ответил Пол. — Когда ты брал ключ от ворот, что сказал владельцу клуба? Сколько мы будем лазать по пещерам?

Алекс перестал теребить выключатель, но ничего не ответил.

— Алекс! — позвал Пол.

— Никого дома не было, и я просто снял ключ с крючка.

— А записку оставил? — Пол говорил спокойно, стараясь, чтобы его голос звучал ровно.

— Когда он вернется домой, увидит, что ключа нет.

— Проклятье! — Конрад сидел, откинувшись к стене пещеры; его каска была надета на колено. Он повернул лампу, и пучок света уперся Алексу в лицо. — Чтоб вы знали, в данный момент парень отдыхает в Новой Зеландии. И… — Луч задрожал, и тень Алекса на противоположной стене грота тоже задергалась.

— Что с тобой? — спросил Пол.

— Я забыл, где находится Новая Зеландия.

Алекс озадаченно взглянул на него и произнес:

— Она возле Австралии… В любом случае кто-нибудь обязательно заметит фургон, не говоря уже о Квантуме.

— Я бы на это не рассчитывал, — сказал Пол. — По этой дороге ездит только владелец клуба, ну и мы, «пещерники». — Пол опустил взгляд на руки и усилием воли унял дрожь.

Конрад закрыл глаза и заговорил:

— Дорога проходит, грубо говоря, с севера на юг. Мы находимся на сорок первом градусе северной широты, а поводок пса позволит ему дотянуться до ручья. — Конрад несколько раз с силой шлепнул по полу, перчатка громко чавкала по мокрому слою грязи. — Значит, в это время года, принимая во внимание длину привязанного к машине поводка и движение солнца, Квантум всегда сможет найти прохладное местечко в тени джипа.

— Боже! — Алекс хлопнул по мокрой каменной стене. — Мы заперты в ловушке, отрезаны от мира, а все, что ты способен рассчитать, это удобно ли твоей собаке!

Конрад открыл глаза и злобно глянул на товарища.

— Это заняло у меня гораздо больше времени, чем должно было. — Он открыл рот, будто хотел что-то добавить, затем закусил губу, немного помолчал и вдруг выдал: — При отсутствии массы пространство не становится плоским, оно становится неопределенным, то есть вероятностным.

— Чего? — удивился Пол.

Алекс сморщил нос.

— Если нет массы, не требуется пространства, — пояснил Конрад.

Пол заметил, что у Конрада начала трястись рука.

— Какого черта ты там рассуждаешь?

— Но это верно, не так ли? — Конрад говорил без своей обычной самоуверенной убежденности.

— Ты в порядке? — забеспокоился Пол.

Конрад надел каску, ойкнул, поморщившись от боли, поправил головной убор, встал и заявил:

— Мне страшно, ребята. Я теряю память. Я почти чувствую, как она исчезает.

Алекс и Пол уставились на него.

— Мне надо постоянно тренировать память. — Конрад прислонился затылком к стене пещеры. — Мне надо постоянно разговаривать, говорить о разных вещах, о всяких физических материях…

— Помимо физики есть масса вещей, о которых мы вполне можем поговорить, — заметил Алекс.

— Я физик, — заявил Конрад. — И больше никто и ничто.

Пол, несмотря на свое состояние, рассмеялся:

— Да пошел ты, Конрад! Тебе не кажется, что ты несколько преувеличиваешь?

— Нет, — Конрад рассеянно посмотрел в черноту пещеры и тихо сказал: — Я из бедной семьи.

Он повернулся и посмотрел прямо на Пола. Выражение его лица не было обычной смесью напускной холодной сдержанности и глубокой сосредоточенности. Пол видел, что лицо Конрада отражало настоящее глубокое страдание. А его глаза, наполненные блестящими в луче слезами, светились, словно маленькие голубые велосипедные рефлекторы.

— Все, что у меня есть, это мои знания и способность хорошо думать. — Конрад провел рукой по щеке, оставляя мазок грязи у носа. — Я не курю, не пью. Я не делаю ничего, что могло бы повредить моему мозгу. И вот теперь это… — Он подошел и сел напротив Алекса и Пола. — Пожалуйста. Я просто не знаю, что еще можно предпринять.

— Ладно, — согласился Пол, — все равно нам только и остается, что сидеть и ждать.

Пол вдруг понял: он не хочет быть старшим в группе, ведь тогда ему не придется скрывать свой страх.

— Мы можем поискать другой выход, — предложил Алекс. — Ведь существует вероятность, что таковой имеется.

— Вполне, — голос Конрада обрел свое обычное спокойствие, выдавали его только глаза.

Конрад всегда отличался цепкой, практически идеальной памятью, и Пол за него очень переживал.

— Конрад, — сказал он с притворным спокойствием, — мы с тобой не раз спускались в эту пещеру. Это простая пещера. Мы никогда не видели даже намека на другой выход.

— Вот видишь! Я все забываю! Я теряю память! — воскликнул Конрад. Его резкий, раздраженный голос многократным эхом прокатился от стены к стене. Он подскочил и ударил по стене кулаком. — Итак, в случае эксперимента с двумя щелевыми каналами, — заговорил он, призывая на выручку все свое самообладание, — даже когда происходит наблюдение за каналом, по которому проходит частица, фактор вмешательства не проявляется, если измерение не сохраняется в памяти.

— Что? — удивился Алекс. — Это неверно. Любое наблюдение за каналом, через который проходит электрон, является вмешательством и разрушает систему.

Пол улыбнулся. Он не знал, насколько полезным или целебным был этот разговор для Конрада, но уж точно отвлек Алекса от сиюминутных проблем.

— Это официальная точка зрения, — пояснил Конрад, — но она неверна. Смотри. Электрон заряжен. Эта частица имеет поле, и когда она проходит по каналу, атомы, составляющие его стенки, ощущают эффект поля. Следовательно, атомы производят наблюдение. Но не «запоминают» его результат. Это вопрос памяти… — голос Конрада дрогнул, — памяти…

— Все правильно, Конрад, — попытался отвлечь мысли друга Пол. — Я не так уж уверен насчет другого выхода.

— Да здравствует принцип неопределенности и все неуверенные люди вместе взятые! — проскандировал Алекс. — Может быть, им повезет увидеть доктора Гейзенберга!

Пол испепелил студента взглядом и повернулся к Конраду, а тот уже удалялся в глубь пещеры своей обычной легкой походкой.

— Конрад, погоди. — Пол быстро поднялся на ноги. Алекс тоже встал.

Конрад остановился и оглянулся. Пол знал, что его друзья очень нуждаются в поддержке, особенно Конрад, и старался хоть чуть-чуть поднять им настроение.

— Итак, ты утверждаешь, что наблюдение разрушает систему только в том случае, если оно зафиксировано и передано остальному миру.

— Истинно так. И этот аргумент верен также в парадоксе кошки Шрёдингера.

— Чепуха, — махнул рукой Алекс, — память не физическое понятие.

Пол подавил острое желание хорошенько пнуть Алекса в голень.

— Ладно, возьмем триггер[1], пусковую схему «туда-сюда», — сказал Конрад. — Представь, что образуется задвижка, когда атомы стенок канала обнаруживают электрон.

— «Туда-сюда» тоже не физическое понятие, — заметил Алекс.

Пол лениво, просто на всякий случай, попытался вспомнить, какую из своих голеней повредил Алекс.

Конрад повернулся и потопал по направлению к ответвляющемуся проходу, смутно видневшемуся в дальней стене. Пол, вопреки ситуации и своему состоянию, не мог не думать о физике. Он последовал за Конрадом. Алекс плелся рядом.

— Все верно, — сказал Конрад, — забудь о триггере. Думай лучше об обращении времени.

Пол остановился.

— Погоди. Ты говоришь, что если обратишь эксперимент назад по стреле времени, при том, что обращение времени имеет смысл, тогда это не будет наблюдением?

— Да, — Конрад двинулся дальше. — Я так думаю. Я думаю, что я так думаю. Если нет направления времени, тогда… — Конрад ускорил шаг.

— Куда ты пошел? — спросил Алекс.

— Искать другой выход.

— Иди сюда, Конрад, давай посидим, — предложил Пол. — Ну, силы побережем, и все такое. Мы вполне можем говорить о физике. — Он шлепнулся на сглаженную вершину известкового образования и обратил внимание, что его друзья вернулись и подошли поближе. Алекс уселся неподалеку, а беспокойный Конрад продолжал бродить по пещере.

— Эй, Конрад, сядь, — сказал Алекс. — Я думал, ты хотел поговорить о физике.

Конрад на миг остановился, начал было задумчиво поворачиваться, затем замер и снова направился к дальней стене пещеры.

— Да, — согласился он, — хотел. Но я забываю основы. Я помню все определения, что о чем говорится, но не помню, почему это именно так.

— Пожалуйста, Конрад, — обратился к нему Алекс, — я бы хотел спросить тебя о кое-каких материях, которые мне ужасно интересны.

Пол снова почувствовал уважение к физику-второкурснику — он и вправду пытался помочь.

— Послушай, — продолжал Алекс. — Когда доходит до дела, я не понимаю даже магнетизма. Как магнитное поле может проходить сквозь вакуум? Ведь тогда он перестает быть вакуумом.

Конрад остановился и посмотрел назад:

— Мир сложнее, чем кажется.

— Вот не надо мне этого! — вспылил Алекс. — Просто красивые слова, означающие «я и сам этого не понимаю».

— Я это понимаю, — вздохнул Конрад. — То есть до последнего времени понимал. — Он отвернулся и пошел дальше.

— Посиди с нами, — настаивал Пол. — Это всё из-за сотрясения…

— Может быть. — Конрад зашагал быстрее. — Но я не хочу, чтобы вы наблюдали, как я превращаюсь в идиота! Я не хочу, чтобы вы видели во мне несостоятельного физика!

Алекс начал подниматься, но Пол махнул ему рукой, призывая оставаться на месте. Они оба смотрели, как Конрад скрылся в темноте, и луч его фонаря метался по стене при каждом шаге.

— Ты не должен был его отпускать, — сказал Алекс, когда отблески фонаря Конрада исчезли.

— Ну и как бы ты остановил его? Он абсолютно не тот человек, которому можно приказывать. — Пол сжал кулак. — А я не собираюсь унижать своего друга.

Алекс вздохнул и взглянул на Пола.

— Я догадался. Но сейчас его процессор функционирует только на накопление информации, и наш физик может заблудиться.

Пол пристально вгляделся в дальнюю стену, слишком далекую, чтобы луч шахтерской лампы мог выхватить ее из темноты.

— Это пещера простая — обычная линейная геометрия.

Он поднял ноги повыше на известняковое отложение, как на скамеечку, согнул колени, вытянулся вперед и обхватил их руками. Пол сконцентрировал взгляд на нервно дрожащем ярком кружочке света на ботинке.

— Но о чем я действительно сейчас беспокоюсь, так это о том, что у нас осталась одна лампа.

— Что делать будем? — спросил Алекс, его голос будто бы отражал паническое дрожание лучика на ботинке Пола.

— Ничего. Тупо сидеть.

— Я не могу, — Алекс повертел головой, высматривая что-то по сторонам, будто действительно мог видеть в темноте. — У меня навязчивое ощущение, что пещера сейчас обрушится и раздавит меня.

Пол выдавил усмешку:

— Клаустрофобия. Это твоя первая пещера. Нормально.

— Ага. Большое спасибо. — Алекс вскочил на ноги и сделал пару шагов вперед, а потом оглянулся: — Я в состоянии справиться с клаустрофобией. — Он снова тяжело опустился на камень. — Но я не могу не думать, что будет, если и твоя лампа погаснет.

— Да уж. — Пол на минутку закрыл глаза. — Меня это тоже беспокоит. — Он медленно поднялся на ноги. — Ладно, нам придется найти Конрада. До этого момента я и не представлял, как скучаю по его во всех смыслах светлой голове.

Алекс приостановился, и Пол возглавил марш в сторону ответвления.

— Кстати, — сказал он, — ты совершенно прав. Тут больше и заняться-то нечем.

Алекс заглянул в трещину и, видимо, пораженный какой-то запоздалой мыслью, отпрянул:

— Этот шкурник[2] тесный… Что если мы застрянем?

— Через пару метров он расширяется, зато потом там лаз, эдакая каменная червоточинка, придется чуток поползать. — Пол боком протиснулся в трещину. — А секрет лаза в том, чтобы держать руки по швам и по дюйму двигаться вперед, переступая и отталкиваясь пальцами ног.

— Не уверен, что мне это понравится, — заметил Алекс, когда полез следом.

— Погоди, вот увидишь, что там, в конце… — Пол поморщился: этого не следовало говорить.

Шкурник кончился почти круглым, но очень маленьким лазом на уровне земли. Пол улегся на грязные камни.

— Итак, что я могу сказать об этой червоточине… — начал он, извиваясь и заползая в отверстие.

— Надеюсь, она не приведет нас в другую вселенную, — пробурчал сзади Алекс. — Знаешь, это еще один кошмар. А если мы застрянем?

— Непохоже… Хотя, если я застряну, ты подползешь ко мне поближе и я смогу оттолкнуться от твоей каски.

— А если застряну я?

— Ты — тоньше — меня, — теперь Пол говорил хрипло и отрывисто, задыхаясь от напряжения. — Ну да — это тебе — не туннель Линкольна[3]. В любом случае — если ты — можешь — дышать — полной грудью — то будь — уверен — ты — не застрял.

Он по дюйму продвигался дальше и дальше, зарываясь носками ботинок в каменное крошево и толкая себя вперед:

— Только — когда коридор — становится — таким узким — что едва дышишь — значит — дело дрянь — и дальше — опасно… Трудно — говорить — в этих дырах… Чувствуешь — что ты тут — один.

— Мне это не нравится, — снова пожаловался Алекс.

— Да ты молодец, — прохрипел Пол, — мы сейчас — в самом узком — месте — а ты — всё болтаешь.

Червоточина кончилась в огромном зале. Пол и Алекс выбрались наружу и поднялись на ноги.

Поворачивая лампу из стороны в сторону и как бы отодвигая тьму, Пол смотрел на необычные полупрозрачные колонны, бледно-зеленые и розоватые: кальцитовые пещерные отложения толщиной около двух метров. Вода сочилась с потолка, искрясь в подвижном ярком луче. Словно огромные ледяные сосульки, свисали со сводов сталактиты, их цвета варьировались от молочно-белого до светло-зеленого и бледно-голубого, с редкими брызгами розовых вкраплений. Влажно блестящие стены, вертикально изрезанные водой, обнажали многочисленные напластования, как бы отслеживая тысячелетнюю историю пещеры.

— Мило, не правда ли? — спросил Пол.

— Ага… — Алекс таращил глаза с глупым видом обалдевшего туриста. Потом он вытер лоб рукой в перчатке, оставив на бровях больше грязи, чем стер. — Но, я думаю, было бы гораздо милее, по крайней мере для меня, если бы исчезло ощущение, что придется глазеть на это всю оставшуюся жизнь.

Пол хихикнул, хотя и несколько напряженно.

— Да черт с ним, Пол, — Алекс стукнул кулаком по стене пещеры. — Ты что, совсем ничего не боишься?

— Я стараюсь не поддаваться страху. К тому же что толку? — Пол испытал минутное удовлетворение. Он смог обмануть Алекса — замаскировал свою панику.

Алекс пожал плечами и покачал головой.

— Я тоже страшно дрейфил, когда залез в пещеру в самый первый раз, — признался Пол. — Я запаниковал и, боюсь, выглядел полным придурком.

— Ну, это совсем не то, чего боюсь я.

— Знаю.

Алекс с отсутствующим видом отломил маленький сталактит и покрутил его в руках.

— Не делай так, — попросил Пол. — Надо сохранить пещеру для следующих посетителей.

Алекс рассмеялся, его голос эхом отразился от стен и сводов огромного зала:

— Ага, для следующих!

— С нами все будет в порядке, — снова попытался успокоить приятеля Пол. — Возможно, нам придется немного тут поболтаться, но все закончится хорошо. — Он указал в дальний конец зала: — Пойдем туда, найдем Конрада.

Две расположенные рядом щели пронизывали дальнюю стену. Пол стоял в паре метров и молча смотрел на них.

— Ты пытаешься угадать, каким путем пошел Конрад? — спросил Алекс.

— Это не важно. — Пол покачал головой. — Оба шкурника ведут в один и тот же зал. Я думал как раз о том, что перемещение Конрада похоже на эксперимент с двумя щелевыми каналами.

Алекс усмехнулся:

— Ага. Если Конрад действительно потерял память, тогда, по его же теории, он мог воспользоваться обоими путями одновременно.

Пол продолжал разглядывать трещины.

— Шучу, — пояснил Алекс. — Пол, пожалуйста, скажи: «Я знаю, что это шутка».

— Да, я знаю, что это шутка. Я не верю, что он пошел обоими путями одновременно. — Пол на секунду замер. — Но…

— Что «но»? — Алекс широко распахнул глаза. — Боже, только не говори мне, что ты тоже теряешь память!

— Я как раз думал… — Пол почесал нос и посмотрел на разломы в каменной стене. — Ведь мы находимся в том же положении, что и кошка Шрёдингера.

Алекс поднял глаза к потолку:

— Точно, ты тоже сходишь с ума.

— Парадокс кошки Шрёдингера в том, что она не жива и не мертва, пока кто-нибудь не откроет крышку ящика, то есть не произведет наблюдение.

— Я думал, там все гораздо серьезнее, — протянул Алекс, — линейные суперпозиции состояний, квантовые события и всякое такое.

— Квантовые события происходят постоянно, — пояснил Пол, — кошку делает особенной то, что она сидит в ящике и отрезана от остального мира.

— Не знаю, зачем я пытаюсь тебя взбодрить, — вздохнул Алекс. — Так ты говоришь, что мы не живы и не мертвы?

— Только умозрительно, — поправил Пол. — В интерпретации квантовой многомерности изолированность означает, что мы не находимся ни в одном из миров.

— Ты хочешь сказать, что мы — кошка?

— Просто подумал. — Пол пожал плечами. — Конрад верит, что только память или наблюдение как действие удерживают систему в одном мире.

— Я знаю, в каком мире живу, — заявил Алекс, — я все помню.

— Это да, — сказал Пол, — но, возможно, Конрад не знает. Возможно, сейчас многочисленные Конрады мечутся среди многочисленных миров. — Пол пнул мелкий камешек, легким ударом освобождая его от сантиметрового слоя грязи. — Но как только наши волновые функции вступают во взаимодействие, мы с большой вероятностью удерживаем нашего Конрада в нашей же Вселенной.

— Ладно-ладно, — сказал Алекс. — Хватит, а то я уже тупить начинаю. Пойдем искать нашего Конрада. — Он подошел клевой трещине и дал дорогу старшему товарищу, ведь только у него была лампа.

Пол торопливо скользнул боком в расщелину:

— А в этом шкурничке попросторней будет.

Алекс последовал за ним, ворча:

— Просторней? Я бы чувствовал себя лучше, если бы мог просто прямо ходить, попеременно переставляя левую и правую ноги… Ай! — вдруг вскрикнул он. — Что-то пролетело возле моей головы!

— Наверное, летучая мышь. — Пол крутанул головой и стукнулся каской о стену. Его лампа погасла. — Черт! — Он несколько раз щелкнул переключателем, но лампа осталась темной. — Черт побери!

— Что случилось? — всполошился Алекс.

— Шарахнул лампой об стену, и она погасла.

— Это я вижу, — голос Алекса сочетал сарказм и нервозность. — Включи же ее!

— Пытаюсь! — Пол дергал рычажок вперед и назад, вверх и вниз.

— Пол!

— Что?

— Я тебя не слышу. И не вижу.

Пол, все еще занятый переключателем, не ответил.

— Это тоже кошмар какой-то, — сказал Алекс.

Пол на ощупь попытался отсоединить лампу.

— Пол! — позвал Алекс с дрожью в голосе. — Ты здесь?

— Конечно. Где мне еще быть?

— Тебе что, ни капельки не страшно?

— Блин! — вспылил Пол. — Ну да! Я не дрожу от страха. — Он отсоединил лампу, но уронил батарею, и даже если бы мог ее увидеть, у него не хватило бы места наклониться и поднять ее. «Черт бы ее побрал!»

— Пол!

— Что?! — Пол обратил свою злость и раздражение с лампы на Алекса. — Пойми, мы не можем всю жизнь играть в Марко Поло[4]!

— А хорошая идея, — обрадовался Алекс. — Ты же не будешь возражать? Мне как-то очень не по себе становится, если я не обнаруживаю твоего присутствия. Давай, если я скажу «Марко», ты ответишь «Поло». И я тебе буду отвечать. Ну пожалуйста, сделай мне приятное, ладно?

Пол в темноте пожал плечами, прошуршав по стенам расщелины:

— Ладно. Поло.

— Спасибо.

— А что, разве ты не слышишь моего дыхания? — удивился Пол.

— Да слышу, и как ты ползешь по камням, тоже слышу, но… это…

— Но — что?

— Но когда что-то большое ползет и дышит… — Алекс натужно хмыкнул, видимо, не находя в этом ничего забавного. — Я же не могу быть точно уверен, что это именно ты.

Пол покачал головой, снова привинчивая теперь уже совершенно бесполезную лампу, и надел каску.

— Что теперь будем делать? — спросил Алекс.

— Пойдем дальше. Нам надо выбраться из этого шкурника и найти Конрада, причем побыстрее. — Он начал протискиваться по разлому. — Если Конрад примется нас искать и пойдет обратно по другому коридору, наше дело действительно дрянь.

Пол, несмотря на весь свой спелеологический опыт, вдруг почувствовал, что стены медленно перемещаются, сдвигаются вокруг него. Он сморщился в темноте; после стольких походов в пещеры только теперь он осознал, как ненавидит резкий и раздражающий запах влажного известняка.

Ударяясь коленками и выворачивая на ходу лодыжки, Пол рванулся вперед.

— Марко!

— Поло, — откликнулся Пол, странно успокоившись при звуке знакомого голоса.

Примерно через минуту энергичного и упорного продвижения в расщелине Пол позвал:

— Алекс, ты здесь?

— Конечно. Где мне еще быть? — студент повторил недавние слова приятеля с изрядной долей сарказма.

— Я только хотел убедиться, что с тобой все в порядке, — пояснил Пол.

— Нет, ты просто слишком гордый, чтобы сказать «Марко».

— Ладно-ладно…

— Пол!

— Что?

— Как ты думаешь, Конрад прав, когда утверждает, что при отсутствии массы пространство становится неопределенным?

— Да, возможно. — «Интересно, это вариант «Марко Поло», или он и вправду так увлекся квантовой физикой».

— Даже если Эйнштейн говорит, что оно становится плоским?

Пол усмехнулся:

— Эйнштейн не верил в квантовую механику.

— А как насчет множественности миров? Такое действительно возможно?

— Теория реально существует. Говорят, что фактически мы постоянно блуждаем между параллельными вселенными, но никто этого не замечает, поскольку все миры чрезвычайно похожи.

— Но Конрад думает, что без памяти, которая удерживает людей, нас может занести в совершенно иную вселенную.

— Спроси об этом Конрада. — Пол рванулся вперед и неожиданно вывалился из трещины. — Осторожно, Алекс, — предупредил он. — Тут шкурник кончается. Я сейчас нахожусь в огромном зале.

— Ага, — откликнулся Алекс, — я понял по звуку.

Пол услышал, как студент выполз из стены, осторожно хрустнули мелкие камешки под его ногой, и резкий стук ботинка споткнувшегося и удержавшегося на ногах человека.

— Ты в порядке?

— Ага. Что теперь?.. О Боже!

— Что случилось?

— Посмотри внимательно туда, в дальний конец, — взволнованно проговорил Алекс. — Боже, я даже не могу точно описать, куда смотреть в этой проклятой черноте!

— Ты о чем? Непохоже, чтобы тут вообще хоть что-нибудь можно было разглядеть.

— Но вон же! — Алекс даже взвизгнул от волнения. — В конце концов, мне так кажется.

Пол быстро оглядел окружающий его непроглядный мрак:

— Вероятно, это просто эффект темноты, когда мозг пытается восполнить недостаток света.

— А, — мрачно откликнулся удрученный студент. Примерно с полминуты оба молчали, но потом Алекс снова предложил: — Пол, все-таки попробуй увидеть. Кажется, оно по-настоящему…

Пол попробовал.

— Ну? — сказал Алекс.

— Возможно, но я уверен, что это ментальный глюк…

В этот момент Пол почувствовал, что по его спине скользит рука, и возмутился:

— Эй, ты чего?!

— Я хочу показать твоей рукой туда, где находится мой глюк, — пояснил Алекс.

Пол позволил направить свою руку и вслед за этим разинул рот. Его рука указывала примерно на 20 градусов вверх и в направлении, где темнота казалась не столь густой.

— Ну? — повторил Алекс.

— Хочется верить… — вздохнул Пол. — Ну давай пойдем посмотрим. Но не слишком надейся. Это может быть свечение самой пещеры. Никогда здесь такого не видел, но я раньше как-то и не оставался в такой кромешной тьме. — Пол поспешил вперед, насколько позволял мрак.

— Марко! — позвал Алекс сзади.

— Поло!.. Ой!

— Что случилось?

— Я впечатался в стену. Господи! Свет настоящий, и он идет из бокового коридора. Может, это Конрад. — Он подождал, пока Алекс врежется в его спину, и позвал: — Конрад! Мы здесь! — а потом сказал Алексу: — Пойдем встретим его. Еще никогда меня так не тянуло к обычному белому свету.

— Конрад! — крикнул Алекс сзади.

Они стали медленно пробираться в сторону манящего света.

— Почему он не отвечает? — спросил Алекс.

— И почему он не движется? — забеспокоился Пол. — Я надеюсь, он не потерял сознание.

И тут они услышали отдаленный зов:

— Пол, Алекс, сюда!

Пол повернул голову градусов на тридцать левее направления движения и чуть ниже. И здесь, слава богу, он увидел другой, мерцающий, свет. Он остановился, и Алекс снова врезался в него.

— Если это Конрад, — сделал вывод Алекс, — тогда вон тот свет идет от другого входа.

Пол крикнул:

— Конрад, мы идем!

— Нет, оставайтесь на месте, — долетел до них командирский голос Конрада, самоуверенный, как обычно. — Я сейчас подойду и отведу вас к выходу.

— Ладно, — крикнул в ответ Пол. Затем очень тихо, почти выдохнул: — Я не могу поверить, что тут и правда есть еще один выход.

Алекс облегченно засмеялся:

— И благодаря этому выходу мы живы!

— А знаешь, — неуверенно произнес Пол, — может, и нет. Возможно, тут есть выход только потому, что мы живы.

— Не понял, о чем ты.

— Да ладно, — махнул рукой Пол, когда Конрад подошел ближе. — Я и сам не понял. Какая-то ерунда о множественности миров.

— Лампа погасла? — спросил подошедший Конрад.

— Ага, — кивнул Алекс. — Дружище, как же мы рады тебя видеть! Именно рады и именно видеть!

Конрад усмехнулся:

— Пойдемте. Давайте поскорее выбираться отсюда. Тебе-то уж точно на первый раз пещерного бытия хватит. — Он повернулся к Полу: — Ко мне вернулась память, думаю, что полностью.

— Великолепно, — обрадовался Пол, дружески хлопнув Конрада по спине. — А то сотрясения бывают очень серьезные…

Пол знал, что его веселость отчасти была наигранной; он, конечно, радовался счастливому избавлению, но не мог отбросить ощущения, что каким-то образом его здравый ум дал маху, твердая память слегка размякла, а крыша чуток съехала.

— Кстати, — он с напускной небрежностью продолжил разговор, — как ты нашел выход?

— Он оказался там же, где всегда. Я несколько удивлен, что ты этого не помнишь. — Конрад повернулся и зашагал по направлению к рассеянному свету вдалеке.

Алекс побежал за ним, предоставив Полу завершать процессию.

И правда, метров через тридцать они повернули в изгибе коридора и увидели лучи полуденного солнца, пробивающиеся сквозь плотную зеленую массу. Длинные ветки густых кустов переплетались с какими-то ползучими растениями и были украшены устрашающего вида шипами.

— Не самый лучший выход, — сказал Конрад, — зато функционирует.

Алекс опустил голову и бросился вперед, пробивая каской, как щитом, спутанную завесу колючей зелени. Шипы впивались в его высокотехнологичный микроволоконный комбинезон, но казалось, он этого даже не замечал.

Пол, воспользовавшись расчищенной Алексом «просекой», быстро шмыгнул следом.

Пока Конрад более осторожно пробирался на волю, Пол попытался определиться на местности. Щурясь от головокружительной яркости выбеленного солнцем неба, он осмотрел территорию; «пещерники» находились не слишком далеко от основного входа. Пол стоял и согревался душой, наслаждался покоем родных пейзажей — зеленые, освещенные солнцем, скалистые холмы нью-йоркских окраин. Он смотрел на машину Конрада, припаркованную чуть в стороне от дороги, и видел даже резиновую крысу — украшение приборной панели. И привязанного за поводок к ручке дверцы Квантума, бельгийскую овчарку. Собака спала, вытянувшись в тени машины.

— Ладно, пошли домой, — сказал Конрад и легко потрусил к внедорожнику.

— Извини, я вел себя там, как дитё малое, — покаялся Алекс, остановившись возле Пола.

— Ничего, — поддержал его Пол. — Многие, первый раз спустившись в пещеру, чувствуют себя очень уязвимыми, беспомощными, как дети. Да и вообще, мы же физики. Нам и положено вести себя по-детски.

Пол, шагом направившийся вслед за Конрадом, останавливался каждый раз, чтобы пришлепнуть комара. После часов, проведенных в пятнадцатиградусной прохладе пещеры, летняя жара подавляла, шерстяной костюм под комбинезоном насквозь пропитался потом.

Пол и Алекс подошли к машине. Квантум, радостно прыгавший вокруг хозяина и облизывавший его грязное лицо, оскалил зубы и зарычал.

— Эй, — Конрад опустился на колени перед собакой, — Квант, малыш. Это же старые друзья, — он посмотрел через плечо. — Не знаете, что в него вселилось? Вероятно, он считает вас виновными в том, что сидел тут на привязи все это время. — Конрад встал. — Или он догадался, что мы везем его к «Квантовому механику».

— К ветеринару, что ли? — спросил Алекс.

— Ребята, может, вы сядете сзади, а Квантум впереди, со мной.

— Да, конечно, — кивнул Пол. Он взглянул на импровизированную повязку на голове Конрада: — Тебе тоже небольшой ремонт не помешал бы…

— Да нет, я в порядке. — Конрад осторожно потрогал раненую голову. — Ну, может, если я гавкну пару раз, то ветеринар и меня осмотрит, как только закончит с Квантом.

Три «пещерника» выбрались из заляпанных грязью комбинезонов, вытерли лица и завернули то немногое имущество, что у них осталось, в шерстяные спортивные костюмы.

— Плохо, что мы потеряли всё наше оборудование, — сказал Конрад.

— Хорошо, что мы не потеряли все наши жизни, — заявил Алекс.

Пока Конрад отвязывал поводок Квантума от ручки задней двери, Пол набирал код на замке машины. Но дверь не открылась.

— Эй, Конрад, ты поменял код?

— Нет. То же число «пи» до пятого знака.

— Я набираю 31415 — и не работает, — сказал Пол.

— Надо 31416. Округленно.

— Но ты всегда отбрасывал остальные цифры.

— Да никогда! — Конрад потянулся и набрал комбинацию. — Видимо, ползание по пещере повлияло на тебя больше, чем ты думаешь.

— Возможно…

Дверь открылась. Конрад плюхнулся на место водителя. Квантум запрыгнул через него и устроился на переднем пассажирском сиденье. Пол и Алекс разместились сзади.

Конрад включил зажигание. Из-за шума мотора трудно было разговаривать. Во время езды Пол глядел в окно и не мог стряхнуть ощущение, что видит знакомые декорации в ином ракурсе.

— Ну, Алекс, — Конрад попытался перекричать шум двигателя. — Как тебе первый поход в подземелье? Узнал что-нибудь новенькое?

Алекс засмеялся:

— Да, кучу физических понятий.

— Типа чего?

— Вот, например, — громко ответил Алекс, — при отсутствии массы пространство становится неопределенным.

— Что? — Конрад взглянул в зеркало заднего вида. — Это чушь! Пространство становится плоским.

Алекс и Пол переглянулись.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Пол у отражения в зеркале.

— Эйнштейн был убежден в этом, а после лекции Феликсхагена на прошлой неделе и я тоже, — Конрад покачал головой. — Знаешь, парень, этот Феликсхаген — настоящий спец. — Он в упор посмотрел на Пола. — Похоже, ты только что включился. Что думаешь по этому поводу?

— Черт побери, ты о чем? — Пол говорил гораздо громче, чем требовалось. — И кто этот чертов Феликсхаген?! — Он диким взглядом смотрел в зеркало. На удивленном лице Конрада было написано явное беспокойство.

— Интересные дела, — сказал Конрад, — кажется, теперь ты утратил память.

Алекс наклонился и прошептал Полу в самое ухо:

— Тут что-то не так. Меня это пугает.

— Да, кажется, меня тоже.

Квантум резко повернул голову назад и грозно зарычал.

— А Квант, — выдохнул Пол, — похоже, не любит кошек.

Советую: если противник зашел вам в спину, а прикрывающий уже выбит из боя, сделайте вид, что спасаетесь бегством, вовсю лепите из радионов задней полусферы. А как только противник пустится вдогонку — примените кувырок-два, вокруг поперечной оси, и когда ваши продольные оси совпадут — швырните в его тупое рыло залп из всего фронтального оружия. Спасти его сможет только ваше ротозейство и неумелость. Если вы неумелый ротозей, то он разделается с вами, как птичка с зернышком — и поделом: чурбакам нечего делать в Вольной охоте. Все. А сейчас, крапчатые попугаи, слушай мою команду: первая группа — взлет!»

Главный розмысл пытливого ведомства Энского княжества любомудрый Серьга Цесарев пребывал в печальной раздумчивости. Опять все шло несподобно — порох из далекого Китая завезли ниже кондиций, жерла разрывало на части сразу после начала полета, отчего пуски в небеса казались шутихами, праздничными забавами, коими жители чайной страны праздники свои отмечают. Шутка ли — два десятка изделий, любовно кованых искуснейшими мастерами ковального дела, собранными по Руси, превратились ныне в жалкие обломки, разбросанные за рекою Омон в степных просторах и предгорных районах холодных краев. Узры, жившие по берегам далекой реки Яик, говорят, об огненных змеях песни сложили, легенды рассказывают. Да что там говорить! Попугали тороватых купцов из персидских земель. Шахиншах две ноты прислал, все возмущался, что едва его личного купца Шендада-оглы вместе с кораблем ко дну не пустили. А не плавай в местах, для опытов отведенных! О нем глашатаи на лошадях второй месяц честных людей оповещают. И не надо оправдываться, что не знаешь великий и могучий русский язык! Не знаешь — научим, не хочешь понимать — заставим. Такова уж полита к великого княжества русского! Разумеется, о змеях огненных шахиншаху сообщать не стали, все списали на баловство атаманское и извечный разбойный речной промысел. Что ему, басурманину, абазу бестолковому, правдивые слова говорить, все едино не поймет, угрозой воспримет.

А что до запусков огненных змеев в степи, то где же их еще запускать? Одно время пробовали близ Энска, испытательное поле так и назвали — Энск-тринадцатый, несчастливое, значит, место. Не правды ради, исключительно чтобы любопытных отвадить. Только место и в самом деле оказалось несчастливое — один из огненных змеев пал наземь не ко времени, да и пожег детище. Это потом уже погорельцы врали: налетел-де огненный змей, пал на город, схватил в когтистые лапы местную княжну — и был таков. Только его под облаками и видали. Конечно, бред это был, полная брехня, не было у огненного змея хватательных приспособлений, да и сам он неодушевленным был, вроде сохи крестьянской. Княжна, скорее всего, бежала с каким-нибудь дружинником или того хлестче — смазливым пастухом. А блуд огненным змеем прикрыли.

Но неудачи неудачами, без них никуда, коли мир познаешь с усердием. Князь же замахивался на небывалое — проклятых асеев иноземных, искусных в ремеслах, обогнать, запустить в небеса наподобие луны шарик металлический, дабы показать, что и русские мастеровиты и вельми искусны в науках. А как их обогнать, коли сам Валька Коричневый в супротивниках ходит? Переметнулся к клятому немцу, за длинной гривной погнался! Взяли его те в крестовый поход, славу боевую обрести, так нет, сбежал, сдался в плен сарацинам и на Гроб Господень наплевал со всей своей окаянной душой. Но басовый ведь, рукокрылый мастер! Натаскался, гадина, в сарацинских землях, христопродавец, он ведь сарацинам боевые ракеты делал, а те их на христианских рыцарей пускали и столько невинного народу погубили.

Одну только балладу послушаешь, печалью сердце изойдется.

Самсон погиб, и граф Грандоний убит, и Ги Сентожского ракета вышибла из седла, и Асторию удача не улыбнулась, и Жерару из Руссильона не повезло… Да что о них, Готфрид Бульонский, Джованни Сыроед, Антоний Салатини, Балдуин Мародер — все они стали калеками, все несли героические отметины, кто на лице, кто на теле. А этот, подлец, вернулся из арабских пустыней, спрятался в немецких землях и имя себе новое взял. Был Валька Коричневый, стал Вернер Браун, только переведи эти слова на нормальный русский язык — сморщишься и сплюнешь с досадою на поганца. Но сказать по совести, лучшего мастера нет на свете, вряд ли кому под силу задуманное князем, разве что за Серьгой Цесаревым Вальке вовек не угнаться.

Но и князюшка нераздумчив. Молод еще, зелен, аки майская трава, вот и замыслы дальние кидает, мир тщится поразить. Такие запуски надо обмыслить, умом попробовать, а потом лишь за дело браться. А ну луна железная хрустальный купол пробьет? Что тогда случится? И звезд на небе не станет, и Солнце по другому пути пойдет, а чем это обстоятельство жителям земным грозит, о том кто-нибудь подумал? Это ведь считать и считать надо, чтобы железная луна на излете у хрустального купола упала, не поцарапала его, не разбила. Тут одной арифметикой не обойтись, тут уж надо за арабскую алжгебру приниматься. А где найти такого умача? Есть, правда, один умный жидовин, вельми искусный в любых вычислениях. Удивляться, конечно, нечему, жиды завсегда в вычислениях толк знали, на разных продажах в первых не зря ходят, авантаж свой никогда не упустят, хотя и пользуют при торговле всего два действия: вычитание у людей и деление меж своими. А этот жидовин, хоть и имечко носит, что не выговоришь и не запомнишь с первого разу, всей, как говорят греки, палитрою пользуется, и более того. Не зря человек астрогнозией занимается! Правда, Серьга его за гелертера почитал, за человека, который обладал обширными книжными познаниями, а в практике беспомощностью отличался.

Размышления мастера непревзойденного прервал немец со смешной фамилией Янгель.

Приблудился он к княжескому дому вместе со странником, что веру в Христа проповедовал, да так и прижился. Толковый оказался мужичина, как всякий немец или любой иной асей. Грамоте разумел, по мере сил и возможностей помогал Серьге Цесареву ладить пороховые движители для огненных змеев. Удачливость его не покидала — два последних огненных змея ушли на запад, дразня и пугая зевак со случайными степными путниками огненными языками. По расчетам, они никак не могли до небесного свода долететь. И то ладно, ни к чему судьбу всего мира испытывать!

— Здоров буди, Серьга! — сказал немец, снимая головной убор и крестясь на красный угол. — Что постным блином выставился? Или думы обуяли?

Цесарев рассказал ему о вчерашней беседе с князем.

— Вон как! — удивился Янгель. — Божий промысел на себя решил взять?

— А ты как думаешь? — спросил розмысл.

— Задача изрядная, — потер бесстыдно выбритый подбородок немец. — Арифметикой здесь не совладать, надо к греческим древним философам обратиться. Аристотеля полистать, Пифагором думы завлечь.

— Хочу, говорит, чтобы плыл в небе шарик, а из него колокольный звон до земли доносился, — пожаловался розмысл.

— Лепота! — сладостно прищурился немец.

— Ты ведь знаешь, мы огненных змеев для иного измышляли, — недовольно и хмуро сказал розмысл. — А тут… колокола в небесах!

Серьга невесело хехекнул.

— А мне нравится, — сказал немец. — Сей мыслью забавно себя озадачить, пифагорейцем всемогущим себя чувствуешь.

— Как прошел запуск последнего огненного змея? — сухо спросил розмысл.

Не нравилось ему благостное спокойствие немца, недомыслием ему казалась чужая несерьезность.

— Сказочно, — доложил немец. — Выглядело так, словно джинн из арабских сказок попытался построить рыцарский замок Зигфрида на земле. Все заволокло пылью, клубы ее вздымались в небеса и грозили застить солнце. И тут блеснуло пламя. Словно нехотя наш огненный змей оторвался от земли, заревел страшно и унесся, все прирастая скоростью, в синеву небесную. Никто даже не успел вознести молитвы, чтобы не покарал змей свободомыслие людское прямо на испытательном поле.

— Янгель, Янгель, — укорил товарища розмысл. — Не пойму я, то ли ты песнь свою пытаешься сложить, то ли сказку рассказываешь. Установили ли место падения змея? Далеко ли пролетел он в сей раз?

— Далеко, — сказал немец деловито. — Так далеко, что конные из виду его потеряли. Но вот что привело меня, Серьга: хозяина постоялого двора, что на Ветровке, знаешь?

— Жарену? Как не знать? Не раз бывал у него, — признался розмысл. — Как говорится, мед-пиво пил, по усам текло, да все в рот попадало.

— Ты его стерегись, — предупредил Янгель. — Доносы сей кабатчик на тебя князю пишет. Сам видел одну поносную грамотку, где он о твоих непотребных словах о княжестве и княжении сообщает! Ой, гляди, заваждают тебя, очернят!

Розмысл недоверчиво хмыкнул.

— То князю Землемилу без нужды, — сказал он. — Князь, свет наш, неграмотный!

— Не веришь, — вздохнул немец. — И зря! Был бы донос, а доброхот, что прочтет князю грамотку, всегда сыщется!

— Приму во внимание, — уже без прежней недоверчивости сказал Серьга. — А насчет луны металлической что скажешь? Из какого материалу робить ее придется?

— Из меди, конечно, — не задумываясь, сказал немец. — Дабы, находясь в небесах, сия луна от обычного ночного светила только размерами отличалась. Только ковать ее тоненько-тоненько придется, лишний вес даже быку помеха.

Ковали и подмастерья мяли медь и железа, жидовин все считал и высчитывал, справляясь, какого размера будет рукотворная луна, сколь мощны будут пороховые заряды и из какой провинции чайной страны будет тот порох доставлен. Выходило, что сила огненного змея будет недостаточной.

— Вот, смотри сам, — горячился жидовин, подсовывая розмыслу атласные китайские бумаги, исписанные цифирями и непонятными значками. — Синьцзяньский порох нужен, он у них ленточный и горит равномернее.

— Да где ж я тебе его возьму? — возражал розмысл. — Караваны из чайной страны раз в год приходят! Да и князь наш каждую копейку бережет, только терем свой за последние два года восьмой раз перестраивает!

— Серьга! Серьга! — предостерегающе сказал, оторвавшись от старинного пергамента, Янгель. Мудр немец был, знал восточные грамоты, даже те, которые справа налево читают, не приведи Господи таким манером писать!

— Да что Серьга? — авдотькой болотной раздраженно кричал розмысл. — Без ножа меня режет! Иудино племя! Христа продали, за святую Русь взялись! И считает, и считает!

— Могу и не считать, — оскорбленно сказал жидовин.

— Нет, взялся, так считай, все считай, до мельчайших подробностей!

Что ты с него возьмешь, с пытливого умом человека!

И неизвестно до чего спор бы этот дошел — возможно, на кулачках бы сошлись, только какой с жидовина боец, вся сила в мозги ушла, но тут в терем пытливого ведомства гость пришел. Вошел, брякнул массивной шипастой палицей об пол, прошелся по терему — дубовые доски под ним прогибались. Сразу видно — бранник, в битвах не раз участвовал. А ежели не участвовал — так всей душой готов был в схватках с неприятелем участие принять.

— Добрынюшка! — обрадовался старому близняку розмысл.

Братьями по кресту они были, а это родство порой посильнее кровного!

По русскому обычаю троекратно и крепко расцеловались.

— Вот, — сказал бранник. — Возвратился в родимые места, так сказать, в пенаты и сразу же — по гостям. Примите ладком, посидим, как говорится, рядком, браги пенной пригубим, медовухой усы да бороду омочим.

Розмысл уже торопливо сбрасывал со стола чертежи. Так у русских заведено: коли друг на порог, то дела — за порог. Янгель, даром что немец, был по-русски понятливым — встал, пошел в угол светлицы, прикатил дубовый бочонок с липовой пробкой. Ай, хороша у князя медовуха!

— Да где ты был, Добрынюшка? — начал расспрос розмысл, едва по чаше прошлись. — Сказывай, друг любезный, где и каким ветром тебя носило?

— В Греции был, — ответствовал бранник. — Учил тамошний люд стрельбе по-македонски, одновременно из двух луков.

— И что там, в Греции? — поинтересовался Серьга.

— В Греции есть все, — сказал Добрыня. — Сам понимаешь, Греция! Но народ там страдает.

— А чего ж он страдает? — удивился розмысл. — Сам говоришь, все у них есть. Тут лыка хорошего на лапти надрать невозможно, все липы попилили. Князь сказал, вязы высаживать будем. А какое у вязов лыко! Видимость одна… Так какого лешего они страдают, Добры-нюшка?

— Они, понимаешь, недавно от тирании к демократии перешли, — объяснил воин. — Как демократию выбрали, так и страдать начали. Некоторые горячие головы уже кричат: долой демократию, вертай тиранию!

— А в чем разница? — спросил розмысл.

— Понимаешь, тиран все решает сам и не таит этого, — объяснил бранник. — А демократ тоже все решает и делает сам, а объясняет, что поступает в соответствии с волей народной.

— Тогда понятно, — кивнул розмысл. — Кому приятно, если тебя порют и говорят, что делают это за ради Бога и по твоему хотению?!

— Лихое дело, — вздохнул Янгель. — Не тот грек пошел! Не тот!

— Нечего было под римлян ложиться, — сказал вдруг жидовин, который участия в пиршестве не принимал, а все сидел и высчитывал, сидел и высчитывал, так высчитывал, что и сомнений не было — все учтет до последнего грамма. Этот бобра не убьет, в расчетах не ошибется! Ин ведь надо же, все молчал, молчал, а тут вдруг — заговорила Валаамова ослица!

Добрыня неодобрительно глянул в его сторону. Ученые занятия он принимал лишь в опытах, а все прикидывания да приглядывания считал делом несерьезным и недостойным настоящего мужчины. Отец его, боярин в пятом поколении, все в посылах был, дела княжьи в чужих землях улаживал, самое дело сыну бы пойти по родительским стопам, но Добрыня по причине рослости своей в бранники пошел. Уступил настояниям своего кумира Ильи да поддался уговорам друга детства Алеши. В точных науках он сызмальства не силен был, так — пальцы на обеих руках посчитать, конечно, смог бы и на торжище бы его вряд ли кто-нибудь сумел объегорить, но чтобы так вот — в грамоты цифирь записывать! Добрыне это казалось сродни волшбе и чародейству.

И не Добрыня он был по записи, отец его в землях аглицких был, в честь какого-то тамошнего изрядного героя назвал сына Доберманом, но виданное ли дело, чтобы русский человек иноземным именем назывался? Вот и переиначили имя сына посыльного на русский манер — Добрыней кликать стали.

Посмотрел Добрыня на жидовина, ожидая продолжения, чтобы в порядке спора скулу человеку можно поправить было, по усысе наглой бритой дать, да не дождался. А дождался он очередной чары, которую и осушил в два молодецких глотка.

— Этот-то чего у вас делает? — спросил он розмысла.

Выслушал рассказ о задумке князя, покрутил стриженой под горшок головой.

— Чудит князь Землемил!

— В летописях имя свое желает оставить, — вздохнул Янгель и потянулся к бочонку.

— Князья чудят, холопы головы ломают, — щуря глаз, отозвался розмысл.

— Серьга! Серьга! — оборвал его немец, голосом коря за неосторожное высказывание.

— Да все свои! — фыркнул розмысл.

— Это точно! — поддержал его Добрыня. — Кто сор из избы выносить начнет, тому я самолично кишки на кол намотаю!

И так грозно поглядел в угол, где занимался вычислениями жидовин, что сразу стало ясно, кому его угрозы предназначаются.

Выпили еще самую малость.

— Слушай, Серьга, — сказал бранник, вытирая короткую бороду. — А ведь если шарик можно с помощью огненного змея в небо пустить, так и человек полететь может!

На него посмотрели с веселым недоумением.

Ишь чего пьяному Добрыне в голову пришло — на огненном змее верхом прокатиться!

— А вы не скальтесь, не скальтесь! — сказал Добрыня, недобро щурясь. — Ты, розмысл, без выкомуров, ясно скажи — возможно это или игривость мозговая?

Серьга Цесарев молчал, перекатывая слова закаленного бойца в своей голове с одной извилины на другую.

— А что ж, — вдруг сказал он. — Если шарик запустить можно, то и человека на огненном змее в небеса можно отправить. Только больно сложностей много, овчинка выделки не стоит.

— Смотри, розмысл, — сказал Добрыня, подставляя просторную свою чашу под пенную струю. — Будешь дружину собирать на огненном змее кататься, о друге Добрынюшке не забудь.

Розмысл окинул его пытливым глазом.

— Да не подойдешь ты для того, — сказал он. — В плечах широк, слишком уж высок и весу в тебе — небось на семь пудов потянешь? Другое дело дружок твой Алешка Попович — и ростом достаточен, и складом изящен, и весом четырех пудов не добирает. Только пустое это занятие, Добрыня! Сам посуди — куда-то бранника сажать надо, потом голову ломать, как ему на землю живым опуститься. К тому же рискованное это дело — порох ненадежный, да и летит змей огненный пока не туда, куда мысль приложишь, а как в той поговорке — туда, не знаю куда.

— Да я не говорю, что сейчас, — сказал бранник, поднимая чашу. — Понимаю, что мысль эта не ко времени нашему.

— И не этому столетию, — добавил из своего угла жидовин. — По всем прикидам получается, что раньше чем в двадцатом веке ничего не получится.

— Ну, это ты загнул! — засмеялся Добрыня.

С тем беседа и угасла. И только живые огоньки в глубине глаз розмысла показывали, что разговор этот сказочный розмыслом не забыт, что сама идея оседлать огненного змея и пронестись на нем от одного края земли до другого так Серьге понравилась, что и беседа с товарищами за дружеским столом его не отвлекает. Бьется, бьется живая мысль в глазах розмысла, если прислушаться, слышно даже, как поскрипывают мозговые извилины в широколобой голове, обкатывая и углубляя идею, и даже временами причмокивают от удовольствия.

Ох, неспокойно жилось на Руси!

Энское княжество занимало обширные земли — от Припятинских болот на западе до реки Омон на востоке, и от Клецких степей на юге до Комариного бора на севере. По подсчетам боярским, жило в княжестве пятьдесят тысяч мужских душ, семьдесят тысяч женских, а младенцев и отроков никто не считал по причине их временной неспособности к податям и оброкам. Вот уже пять лет после смерти прежнего князя кормило власти держал в руках Землемил. Молод был новый князь, да суров и непреклонен в суждениях. Многие его непреклонность на себе испытали. Вот и в этот год лихой князю мнился очередной заговор, и тихушники из Тайного приказа хватали бояр прямо на улице. По ночам двигались по граду Энску повозки с надписью «Харчи», только все знали, что нет там калачей или сычугов, сала домашнего или желтых головок сыра, везут в повозках взятых ночью бояр в Тайный приказ, где катом у князя новгородский выскочка Николка Еж, из бывших новгородских житых людей, разорившихся в голодный год. Для оправдания прозвища своего он даже приказал себе сшить рукавицы из шкурок двух старых ежей. Как кого нового привезут, Николка рукавицы надевает и кидается обнимать-целовать доставленного. Чтоб его бесы на том свете так обнимали! Кто не знает, что это за удовольствие, может в лес сбегать, найти в сонном овражке шумно сопящего ежика и нежность к нему, аки к девице, проявить. Кто же знает, тот даже от бритых по немецкому обычаю ежиков шарахаться станет.

Князь Землемил алаборщины терпеть не мог, ему государственного порядка хотелось и жизни спокойной. А какая тут жизнь, если каждый день в доносах сообщают, что живота тебя, и родню твою, и челядь верную хотят лишить.

Приближался праздник, день княжьего тезоименитства или ангела-охранителя, и хотел князь праздник этот великим событием встретить. Мнились ему небеса в шутихах, парад стрельцов на детинце близ терема узорчатого, гарцевание лихой кавалерии и пуск огненного змея.

— Ан не выйдет ничего? — спрашивал Серьга. — Дело-то новое, нешутейное, неведомое дотоле.

— Только спогань дело, — сжимал кулаки князь Землемил. — Только сбандай его, увидишь, какова моя воля и каков князь во гневе.

Каков князь в гневе, розмысл не единожды видел, до сей поры обходилось, слава Богу, поветрием мимо него княжий гнев проносило.

— Казну тебе открыл, — князь Землемил насупился, смотрел сурово. — Жидовина пригрел, я к тому с великим терпением отнесся. Ты пойми, Серьга, не слава нужна, что слава — все с тобой в землю уйдет, недолго и задержится. Колокола над святой Русью хочу услышать! Колокола!

— Колокола! — с неожиданной решимостью возразил розмысл. — Да как я тебе их запихну в шар?

— Ну, колокольчики! — с нежной улыбкой на молодом курносом лице уступил князь. — Пускай колокольчики будут!

— Да кто их услышит с такой высоты?

Князь поднял палец, мгновения вглядывался в лицо розмысла, потом кивнул.

— Ухом не услышат. В душе станут звучать!

Прошелся по светлице, подошел к столу, взял в руки китайского болванчика из агальмолита, рассеянно щурясь, повертел его в руке.

Розмысл посмотрел в окно терема.

По двору расхаживала красна девица в цветастой азиятке, из-под которой выглядывали сафьяновые красные туфельки, расшитые жемчугами. Девка из простолюдинок была, только сладкая участь ей выпала: князю приглянулась, в челядь дворовую попала, и не простой шматыгой, управительницей или сонницей взяли — пуховые подушки князю на ночь взбивать.

Перевел взгляд на курносое и оттого задиристое лицо князя.

— Не прикажи казнить, — устало сказал розмысл. — Какие ж тут колокола, ежели блуд кругом один и воровство. На днях боярин Глази-щев вместо хорошего леса для устройства строения для пуска огненного змея негодный амбарник пригнал, его только на холодные строения пускать.

Молодое, едва опушенное первым волосом лицо князя Землемила исказилось. Он жадно схватил колокольчик, зазвонил неистово, и на пороге светелки показался Николка Еж в аксамитовой безрукавке и плисовых шароварах, заправленных в сапоги. Уж и глаза у ката были! Таким взглядом железо не возьмешь, а олово плавить запросто можно было. Неистово и жадно глядел кат. Глянул на князя, словно дворовый пес, вопрошающий хозяина: сразу в глотку впиться или команды подождать?

— Боярина Глазищева нынче же в железа взять вместе с челядью и домом его, — приказал князь. — Допытаться со всей строгостью: по чьему наущению нестроевой лес нашему розмыслу поставлен был. Чую я, Николка, без англичан или немцев не обошлось, сам бы не додумался жадничать на таком деле!

Кат молча кивнул и исчез, ровно как не было его.

Голоса не подал. А розмыслу любопытно было услышать ката: баи-ли люди про него, что алалыка Николка, слова правильного сказать не мог, все картавил, ровно ему дверью язык во младенчестве прищемили. И росту он оказался невеликого, а баили — богатырь! Хорош богатырь, до загнетки русской печи не достанет! Правда, выглядел он при мелком росте своем авантажно, зазвонисто.

— Вот так, — сурово сказал князь Землемил. — И по-другому не будет, Серьга!

И понял розмысл, что в случае неудачи все ему припомнят, все речи крамольные, все высказывания неосторожные. Князь руки марать не станет, верного пса своего кликнет.

Поэтому и к себе не поехал.

Сел в повозку и отравился прямо в пытной амбар, где из кованых деталей очередного огненного змея собирали. Картина, которую увидел розмысл, грела душу, и умилительно на душе от нее становилось. Половина змея еще каркасом лишь обозначена была, но нижняя часть уже собиралась на клепках. Грозно выглядел огненный змей, даже еще незаконченный. Трубы уширенные, через которые надлежало вылетать пороховому пламени, мастеровые усердно полировали мелким белым речным песком, а затем затирали до полного блеска кафтанным сукном, а уж до ума доводили тончайшим материалом, что последним караваном по великому шелковому пути доставлен был. И полости для размещения зарядов пузато темнели. А чуть в стороне Янгель пытливым своим умом хотел до истины добраться — жег малыми порциями пороховые пластины, жадно наблюдая за длинными языками желтого пламени, и стояли в амбаре запахи преисподней.

— Сера, — сказал Янгель, неслышимый за грохотом пламени, бьющегося в железный лист, сработанный искусными кузнецами. Лист по центру нагрелся добела, потрескивал из-за неравномерного нагрева.

— Чего? — крикнул розмысл.

— Сера, говорю, — склонился к его уху долговязый немец. — Добавил я малость серы, и гляди-тко, горение сразу стало более равномерным, не рвет!

— Ай, молодца! — сказал розмысл. — Самое что надо!

Лицо немца покраснело от удовольствия и сразу стало видно: усеяно оно красной мелкой аредью, густо усыпавшей щеки и нос Янгеля.

— Что-то ты паршой пошел, — сказал розмысл, когда они отошли в более спокойный угол амбара.

— Раздражение серное, — крикнул Янгель, оглохший за день от шума. — Ничего, чистотелом помоюсь недельку, как рукой снимет.

— Ты порох-то экономь, — сказал розмысл. — За траты лишние у нас по головке не гладят.

Янгель оскалил длинные желтые зубы.

— Победителей не судят! — крикнул он.

— Так то победителей, — вздохнул Серьга. — Не дай Бог в побежденных оказаться.

Гусляр, которого привели с улицы, одет был с вызовом.

Штаны на нем были полосатые, кафтан из атласа травчатого, рубаха алого льна. Правда, все было уже не совсем свежим, дух опрелости исходил от гусляра, но певец бродячий запах этот старался перебить арабской пахучей жидкостью, именуемой духами, что было совсем непонятно — ведь сумасшедших денег они стоили, легче было в купальню сходить к банным рукомойникам опытным. И гусли у вошедшего были особые — коричневого индийского дерева, пряно пахнущего при нагревании, а струны были натянуты серебряные, хоть и потемневшие слегка от времени. Гусляр — человек особенный, из тех, кто не сеет, не жнет, а урожай медными денежками собирает. И поет он обычно песни смутьянские, смеется над властями предержащими да денежными мешками, иной раз и всем остальным от него достается.

— Ты что же это народ смущаешь? — спросил розмысл. — Акудник, кто ж тебя бесовским песням научил?

Гусляр не подумал смущаться.

— Что ж ты, хозяин, на меня накинулся? — сказал он. — Али не знаешь, как гостя привечать надо? Что есть в печи — на стол мечи. Накорми, напои, а потом уж пытай-испытывай!

— Я б тебя испытал, — пробормотал розмысл. — Батогами мочеными! Со сладостию!

Гусляр на улице пел об огненном змее, который людей в окрестностях княжества донимал, девок сладких, сахарных воровал, данью все окрестности обложил, и никто не знал, кому змей служил… В те времена про рэп никто не слышал, даже направления такого музыкального не было, поэтому люд относился к подобным речитативам спокойно, никто в толпе не орал, козу пальцами не изображал, на спину в падучей не бросался, жуком беспомощным на дубовых досках помоста, где гусляры выступали, не крутился. Нормально слушали, с пониманием — человек историю излагает, запомнить надо в мельчайших деталях, чтобы в зимние вечера детям рассказывать.

— Ну, спой, — сказал розмысл. — Расскажи нам новенькое о нашем славном герое!

— Да ладно тебе, — смущенно сказал Добрыня. — Это же, как говорится, предвосхищение.

— Давай, давай, — подбодрил гусляра розмысл. — Предвосхищай. Только не с самого начала, это ж тебя двое суток слушать придется. Давай сразу с того места, как он змея огненного оседлал. Играй, паскуда, пой, пока не удавили!

Певцу самодеятельному все равно перед кем петь, лишь бы слушали. Гусляр снял с головы грешневик, сел на скамью, взялся за гусли, подергал струны, подкрутил колки.

— Значит, одолел супостата? — с ухмылкой спросил розмысл.

— А что делать, аще народ так все воспринимает? — развел широко руки бранник. — И потом я тебе, Серьга, так скажу, лучше в памяти народной богатырем остаться, нежели простым ратником. Согласен, слог у него неизящен, инно запоминается!

— Но ведь не было ничего подобного! — не сдавался розмысл.

Добрыня пожал плечами.

— Это сегодня не было, — раздумчиво сказал он. — А завтра только эта песня и останется. Народ огненных змеев видел? Видел! Должен был с ними кто-то драться, живота своего не щадя? А вот Добрыня и дрался — песню слышали?

— Имя себе создаешь? — догадался розмысл. — В летописи войти желаешь?

— Не самое плохое желание, — сказал Добрыня. — Об Илье и Алешке давно уже песни слагают, а чем Добрыня хуже? Я, между прочим, тридцать лет и три года калик на голбце рядом с печью не дожидался, я сызмальства с воинством, если не рядом, так около. Но ведь нет ни войны какой, ни неприятеля, с коим легко в героях остаться да в летописи войти. Только и делаем, что ходим рядами стройными на площади у княжьего терема. Скучно, Серьга! Веришь, как на усмирение в Клецкие степи ходили, я там даже в ухо никому не успел дать, рыло могучим кулачком поправить. Как пришли, так все сразу и усмирились. А хочется славы бранной! Но мне-то что, я себя змееборцем вывожу, ровно святой Егор. Невинное занятие, вроде лапты! А аще про тебя кто прознает да вздумает песню сложить? Родителем змеенышевым объявят! В колдуны непотребные запишут! Ансыря гречки за твою жизнь после того никто не даст.

— Дальше-то петь? — поинтересовался гусляр, замолчавший предусмотрительно, едва они начали свой разговор. — Там еще под сотню куплетов. У меня способность к сложению былин, как увижу что-то занятное, уста сами начинают изливаться строчками складными. А уж когда человек щедр…

— Хватит, — сказал розмысл. — Это я увериться хотел, услышал на улице, думал померещилось, помстилось, ан нет — сложена такая песня. Садись, — и указал на дальний угол стола, — сейчас тебе вина белого домашнего принесут.

— Горькое оно, — сказал гусляр. — Я бы сладенькой медовухи выпил — она на вкус приятная и в жилах кипит.

— Не гневи ни Бога, ни хозяина, — строго указал розмысл. — Пей, что дают! Сам откуда родом будешь? Каким ветром занесло в наши края?

— Из Закамских земель, — сказал горластый прохвост, с достоинством принимая от прислуги чашу с белым хлебным вином. — Жил не тужил, да вот погнался за длинною гривной. Столицу княжества решил покорить.

Розмысл равнодушно кивнул. Знакомо это ему было — всяк, кто считал себя способностями богатым, рано или поздно отправлялся столичные земли покорять. Ровно медом им там намазано было. Из знакомых розмысла был один изрядный сказитель Иван Рядно, тоже себя равным греческим сочинителям считал, отправился Грецию покорять, с филозофами тамошними и умными людьми в речах решил посостязаться, все считал, что в чужих землях славу не хуже Омеровой обретет. И где он теперь, Иван Рядно? Какому греческому Фидию мраморные глыбы в мастерскую таскает?

— Значит, исстрадался в пути? — спросил розмысл, делая вид, что внимания не обращает на смущение Добрыни.

Тот сидел в китайском походном халате, вытянув ноги в домашних узорчатых бабушах.

— Всяко приходилось, — кратко отозвался гусляр, занятый хлебным вином.

— И балабанить приходилось? — спросил розмысл.

— А чего ж не сбалабанить, аще чужое, как твое лежит? — вопросом на вопрос ответствовал странник.

— Значит, и денежкам чужим глаза протереть сможешь?

— А чего ж не протереть, коли они в твою сторону смотрят, — не смутился гусляр. — Надо же им настоящего хозяина показать.

— Один до Энска добирался? — продолжал неторопливый допрос розмысл.

— Сотоварищи, — сказал гусляр, вытирая рот и бородку ладонью. — От антонова огня в нашем тяжком странствии ближник мой сгорел. Папаша, — вдруг взмолился он, — не томи ты меня расспросами, от твоего изобильного стола глазам больно делается. Дай спокойно барашку внимание уделить да соленых рыжиков отведать.

Склонился над балдашкой с грибами, пальцами самый крепенький вылавливает.

— Сыться, — согласился розмысл.

Повернулся к хмельному Добрыне.

— Думал я над твоими словами, — сказал он. — Возможное это занятие, храбрость к тому нужна отчаянная, да и голову поломать придется, как алембик для человека соорудить, как не дать ему о землю разбиться, когда у дракона разгонные силы кончатся. Но человек нужен особый, крепкий нервами и стойкий душой. Кого предложить можешь?

— Себя! — фыркнул Добрыня.

— Мы уже про то говорили, — качнул головой розмысл. — Статями вышел, тебе на змее уже не летать. А аще с Алешею поговорить? Не возьмется ли он за сей тяжкий и опасный труд?

— Попович, — отрицательно мотнул головою Добрыня. — У него страх перед небом с молоком матери всосан.

— Эй, гусляр, — вдруг спросил розмысл. — Есть в тебе отчаянность и желание что-то доброе сотворить на пользу матушке отчизне? Не все же тебе охальные песенки петь по кабакам, расхожим местам и теремам?

Гусляр приподнял зажаренную баранью ляжку, взмахнул ею укоризненно, торопливо пережевывая откусанное и всем своим видом показывая, что вот-вот будет готов к ответу.

— Оно, конечно, отчизна! — сказал наконец он, глотая полупрожеванный кус и напрягаясь шейными жилами оттого. — Только что она мне доброго сделала, чтобы заради нее расстараться хотелось? Нет, это не по мне. А охальные песни что ж, за охальные песни всегда больше платят.

— Разве не хочется видеть родину свою во славе и силе? — удивился розмысл.

— Сам посуди, — взмахнул бараниной гусляр. — Станет родина богатая да сильная, правители мудрые, воины отважные, купцы тороватые, землепашцы усердные, ремесленники умелые, женщины верные, дети разумные, попы бескорыстные — о чем тогда песни петь? Где острое слово взять, чтобы слушающих до глубин души проняло? А пока… Погляди вокруг — родина нищая да слабая, правители глупые да бездарные, воины трусливые, купцы жадные, землепашцы ленивые, ремесленники безрукие, женщины блудливые, дети… черт их делал этих детей и неизвестно чем… Тема! А мне душевно хорошо, когда я в теме. С диатрибами всегда легче выступать, им народ внимательнее славословий внимает.

— Ты про воинов трусливых… — грозно сказал Добрыня.

— Да я ж не про всех, — поднял примирительно руки гусляр. — Есть и истинные богатыри, один из них даже с нами за одним столом сидит, но в массе-то, в массе! Ты одну лишь Кантемировскую дружину возьми — алчны, глупы, безрассудны!

— Такого орла только в небо пускать, — сказал Добрыня недобро, — всех с высоты обгадит. Да, что и говорить — каждый орел свою цель на земле имеет. Сиди тихо, пока в ухо не блябнул! Нечего мне здесь кадыком трясти да горло распускать!

И по глазам отчаянным и диким видно было, что желает блябнуть, едва даже сдерживается, жаждущий кулак другой рукою удерживает.

И все же открыла, открыла немытёха певучая глаза им на жизнь!

Поэтому, провожая гусляра, розмысл жадить не стал — добро ему серебра и ходовой торговой меди отсыпал. Знать бы, где доведется упасть, соломки бы подстелил!

«Жить стало лучше, жить стало веселей», — сказал князь Землемил.

Может, оно и так, скоморохи с детинцев не уходили, ложкари рассыпчатые мотивы выстукивали, плясуны да плясуньи хороводы водили, крутились с отчаянным визгом и притоптыванием, иной раз из далеких земель кудесники да алыры приезжали, бесконечные ленты из черных шляп вынимали, пламенем плевались, метровые сабли заглатывали с аппетитом невероятным, гусляры то и дело выступали — Князь на зрелища денег не жалел. Успех любому правителю обеспечен, аще дал он подданным своим хлеба и зрелищ. Если же не хватает хлеба — дай водки. Тогда и на зрелища тратиться не придется, пьющий человек представления разные сам создает, и скандалов хватает. Немедленно по Энску-граду расползлись тайные и явные блудилища, где народ предавался порокам. Каждый мог найти занятие по душе. А по городам и весям толкались борцы, черную дань собирая для князя. Известное дело — без денег любое начинание кажется бесплодным.

Князь к празднику готовился по всем направлениям. И бочки выкатывать на площадь его челядь готовилась, и отборные скоморохи ждали своего часа, и гусляры струны настраивали, чтобы в унисон грянуть: «Небо, князя нашего храни…». И готовились чудесные и невероятные шутихи в небе ночном. Для этих целей специально был выписан из далекого города Шанхая толстый и вечно сонный китаец, который и в таком своем состоянии ежедневно привезенные припасы, отмеченные китайскими ванзами, перебирал, прикидывал, что и за чем в небо пускать, чтобы лепота и полное благолепие вышло.

Довелось и розмыслу с этим китайцем поручкаться.

Китаец был смышленым, по-русски неплохо говорил, только постоянно в слова ни к селу, ни к городу мягкие знаки вставлял и обожал уменьшительные суффиксы, отчего всегда казалось, что говорит он не со взрослыми людьми, а с малолетними несмышленышами.

Звали китайца Жо Бень, так что и сомневаться не стоило, как его в народе прозвали. Да и то сказать — в наличии имелось, впечатляло и соответствовало!

— А что, Жо, — ровно бы шутя сказал как-то Серьга. — Если все твои шутихи собрать да одновременно под троном специальным запалить, то и человека в небо поднять можно?

Китаец прищурился, хоть и казалось, что невозможно это для болванчика узкоглазого. Носик у него был маленький, глазок совсем не стало, отчего напоминало лицо китайца желтый блин, испеченный на масленицу.

— Тысячи лет назад, — наставительно сказал китаец, — в эпоху Мин во времена под девизом «Беспокойное сердце нуждается в крыльях» в провинции Хун жил мудрый человек, звали которого Дай Нам Лун. И вот однажды, имя ль тому было виной или другие причины, которых мы по своему невежеству понять не можем, решил он, что Луна не так уж и далеко и надо ему применить свою мудрость и оседлать медный серп, став, таким образом, выше всех иных мудрецов и правителей земных. Изготовил он специальный трон, под которым в специальном порядке были привязаны ракеты для праздничного украшения неба. И в назначенное время, а мудрец на него потратил не один день своих вычислений, сел он на трон и специальным факелом, укрепленным на тонком стержне из нефрита, принялся поджигать ракеты. И действительно, благословили его Небеса, дали ему мощь и невидимые крылья, благодаря которым Дай Нам Лун поднялся в небо и скоро исчез в сверкающей высоте. Завистливые чиновники объявили его мужественный поступок преступлением против управления государством и ждали возвращения мудреца, чтобы совершить над ним несправедливую казнь. Но напрасно они ждали… — китаец устало прикрыл ладонью узкие щелочки черных глаз.

— Так он что, инно с Луны не вернулся? — нетерпеливо прервал молчание розмысл.

— Нет, — сказал китаец. — Он вернулся. Дай Нам Луна нашли в соседней провинции, тело его было страшно разбито, голова имела повреждения темени, и это заставляло предположить, что он долетел до медного серпа, но по неосторожности ударился об него головой, потерял сознание, а с ним и способность к дальнейшим рассудительным действиям. С тех пор никто и никогда не повторял этого безумного поступка, быть может, еще и потому, что чиновники объявили такие полеты преступлением, заслуживающим смерти.

Потом он угощал розмысла рисовым напитком маотай, а розмысл в свою очередь угостил желтолицего китайца хлебным вином, глаза у Жо Беня стали совсем уже узкими, начал он уговаривать нового русского друга даже не пытаться пойти по гибельному пути Дай Нам Луна, а потом они вышли из терема, в котором проживал Жо Бень, смотрели в небеса, усеянные звездами, разглядывали полную смешливую луну, которая, по мнению китайца, была похожа на русскую женщину, в то время как розмысл полагал, что она вылитая китаянка, потом попытались спеть на китайском языке народную песню чайной страны «Алеет восток», но через некоторое время набежали ночные стражники, которым показалось, что у терема грабят и режут кого-то.

Искали татя, а нашли двух буслаев, смешавших хлебное вино с рисовым маотаем, а оттого не вязавших лыка.

Что и говорить, вечер удался. Так, по крайней мере, считали русский розмысл и китайский мудрец.

Между тем огненный змей обретал форму.

Грозно смотрелся огненный змей — шесть раструбов, уже готовых изрыгнуть пламя полированным зерцалом внутренней поверхности, отражали, искажая, лица розмысла и его верного помощника Янгеля. В верхней части змея был устроен алембик, который прикрывал медный шар размером с горшок для хранения зерна, припасенного на зиму. Медные пластины, из которых состоял шар, были так искусно подогнаны друг к другу, что даже самый взыскательный и наблюдательный взгляд не смог бы заметить швов. Внутри находилось хитроумное устройство, состоящее из десятка хрустально и чисто звонящих колокольчиков. По замыслу создателей хитроумная раскручивающаяся пружина должна была заставить колокольчики через некоторые промежутки времени оживать и вызванивать мелодию «Могучею Русью я в небо запущен».

— Лепота! — восторгался Янгель. — Грозен, велик, красив!

— Отстань, бубнилка, — отбивался розмысл. — Дай в тишине посидеть, подумать немного. Представить боязно, что оплошаем.

— Полетит, — кричал Янгель. — Не может не полететь! — и вворачивал в разговор уже полузабытые им самим немецкие ругательства. — Не вздыхай, майн Готт, змей себя проявит в нужный час.

Иногда, как допущенный к государевым тайнам, в амбаре появлялся бранник Добрыня, задумчиво ковырял нос змея, окрашенный кармином, ковырял желтым ногтем краску, и доброе толстогубое лицо его становилось строгим и мечтательным.

— Так, говоришь, пробовали китайцы? Дунь в Лун, говоришь? — спрашивал он, перевирая безбожно имя летавшего в небо мудреца. — Умные люди китайцы, мне нянька ихние сказки рассказывала. Как сейчас помню, у них тоже огнедышащие змеи были, только их в Китае драконами называли. Я еще подумал тогда — откуда?

Жидовин закончил свои вычисления.

— Хрустальный купол не повредим? — озабоченно поинтересовался розмысл.

— Нет там никакого хрустального купола, — неохотно сказал жидовин. — Ты на горизонт смотрел?

— И не раз, — признался розмысл. — Особенно на закате.

— Это без разницы, — поморщился жидовин. — На каком расстоянии от тебя горизонт?

— Верст шесть-семь, — прикинул розмысл.

— Ну, пройдешь ты эти семь верст, — терпеливо продолжал жидовин. — А горизонт на каком от тебя расстоянии?

— На те же семь верст.

— И так всегда, — сказал жидовин. — Сколько бы ты ни шел, горизонт к тебе не приближается. А что из этого следует?

— Изгиб! — догадался Серьга.

— Правильно, — удивился жидовин и особо уважительным глазом глянул на собеседника. — Означает это, что Земля наша круглая, и свод небес тоже круглый, и находится он в двухстах верстах от землицы. А потому и луну нашу рукотворную мы запустим, и будет она крутиться между хрустальным сводом и землей до тех пор, пока сама силу полета не потеряет.

— А что тогда?

— Тогда она просто упадет на землю. Может, пришибет кого-нито при падении. Другого греха не вижу!

— Скажешь тоже, — недоверчиво промолвил розмысл. — Сказал бы, мол, квадратная, я бы поверил. Но круглая!

Он попытался представить круглую Землю и не смог. С детства учили — плоская она, как поднос, лежит на трех китах, а сверху хрустальным куполом накрыта. А киты в Первичном океане плещутся. Хотя, если вдуматься, океан тоже на чем-то плескаться должен.

— Слушай, — попытался он найти трещинку в сказанном жидовином. — А как же люди?

— Какие?

— Те, которые внизу на шаре стоят. Они же падать должны или на головах ходить.

— Глупости, — сказал жидовин и брыли свои недовольно развесил. — В центре Земли есть шар железный, все к себе притягивает, оттого повсюду все нормально ходят, свой постоянный вес имеют.

Умно он говорил! Вот таких в иных землях на кострах и жгут за дерзостные и богопротивные речи! Некоторым для таких безумных речей обязательно надо болотные поганки жрать, чтобы разум помутился и невозможное видел, а жидовину и грибков не требовалось — с рождения безумным, наверное, был.

— Значит, можно пускать медную луну в небеса? — переспросил розмысл.

— Не можно, а нужно, — сказал жидовин. — Наука от сего запуска много новых знаний поимеет.

Кому на Руси жить вольготно и хорошо?

Вот, говорят, скомороху хорошо живется, оттого он пляшет и на дудах дудит день-деньской. Нет, братцы мои, может, скоморох иной раз и пьет мед-пиво да брагу пенную, но живется ему несладко. Потому и пляшет, потому и поет, потому и на дуде день-деньской играет. А не станет он этого делать, кто же из людей скажет, что он скоморох? Кто хоть полугрошик заплатит? Людская память забывчива — сегодня в ладоши хлопают, завтра в упор не видят. Вот и приходится скомороху изгаляться, скандалы разные в обществе закатывать, а все ради одного — надо ему, чтобы помнили. Нет, плохо на белом свете живется скомороху, вся жизнь его на людской ладони, открыта каждому жадному взгляду, покоя ни за какие деньги не купишь.

И князю плохо живется.

Все ему кажется, что извести его хотят или власти лишить. Если суп соленый, то не травленный ли? Если брага горчит, не сок ли цикуты в нее добавлен? Если близкие тебе улыбаются, уж не собрались ли они тебя заколоть в полуденный сон после обильной трапезы? Так и следи, о чем воеводы говорят, уж не мятеж ли сговариваются учинить? Нет, не хорошо живется князю! Ближних своих опасайся, бояр за пищик держи, воевод рыком повелительным по стойке «смирно» ставь, а ночью проснешься, шум голосов услышишь, и потом тебя обольет — что там, не мятеж ли?

И боярам плохо живется. Плохо боярину введенному — сегодня сам судишь, а завтра тебя самого кто-то судить горазд: за мзду, за приговоры неправедные, да просто за то, что князю на глаза при его плохом настроении попался. Плохо боярину путному — сегодня тебя на кормление поставили, с городов да деревенек доходы назначили, а завтра всего нажитого лишат. Как тут в бессоннице иной раз не кряхтеть, пуховую подушку под собой не ломать? Еще хуже боярину ближнему, которого за близость к княжьему телу еще комнатным называют. Тут уж любой косой взгляд, каждое лыко в строку поставят! Редко кто из ближних бояр доживает до седин. Чаще всего его раньше подручные князя за пельки берут да на плаху тянут.

Еще хуже живется воеводам. Обязанностей у них много, но главная задача — охранять государство от врагов внешних и внутренних. А каждый враг, как известно, твоей смерти алчет. И князь косо глядит: комплотиста в тебе подозревает. Да и солдаты, к которым ты с отеческой строгостью относишься, зуботычины ради их собственного блага раздаешь, тоже горазды при случае жизни тебя лишить коварным ударом в спину. Нет, воеводой быть нехорошо, хоть и живешь на всем готовом, и жалованье получаешь, и ходишь в бахтереце из серебряных блях, нашитых на полукафтанье хорошего сукна.

Плохо земледельцу — днями кружишься то в поле, то на скотном дворе, но Господь твоих стараний не замечает — то ящур на скотину нашлет, то градом огурцы с помидорами в огороде выбьет, а коли совсем не в духе — засуху на поле нашлет, безо ржи с пшеницей оставит. А десятину отдай, а налог заплати… Плохо крестьянину.

Еще хуже ремесленнику — ремеслом-то владеешь одним, но никто не знает, будет ли спрос в завтрашнем дне на твою работу. А иной раз куешь мечи, а надобно орало, возьмешься за орала, глядь, надобно уже ковать мечи. Трудна и неблагодарна работа ремесленника.

Получается, нет на свете счастливых людей, кроме детей малых. Смотришь иной раз, как ботвенки или ботвята около дома резвятся, душа радуется за счастье малых сих. Впрочем, и тут не без сомнений — ребенку провиниться, как собаке с цепи сорваться. Только что играл и счастием светился, на миг отвлечешься, а со двора уже крик обиженный — порют детишек за разные и постоянные провинности по семи раз на дню.

Вот и задумаешься, есть ли оно, счастье, вообще или миг этот настолько краток, что ему и порадоваться не успеваешь.

И все-таки в жизни человека случаются подлинно счастливые для него дни.

С утра закружилось базарное веселье, крутились ременные карусели вокруг столба, катая отважных парней и счастливо визжащих девок, которые проносились в высоте, сверкая полосатыми андораками из-под цветастых праздничных юбок. Счастливая детвора бережно облизывала разноцветные сахарные петушки — у кого петушок больше других, у того и родители зажиточнее.

Изрыгали пламя заезжие кудесники, самые отчаянные алыры ходили босыми ногами по саблям, вставленным острым лезвием вверх вместо перекладин лестницы, в шатрах, установленных на детинце, показывали исчезновение девы, закрытой в семь тяжелых кованых сундуков. Состязались голосами да звонкостью гуслей певцы. Веселили людей скоморохи. Бахари, сказки сказывающие, толпы вокруг себя собирали. Ближе к вечеру глашатаи обещали загадочное теневое представление.

Базар бушевал, продавал, торговался, спорил об уступках, и несли горожане домой огромные полосатые арбузы с татарских степей, синие баклажаны, мясистые кровавые помидоры, зеленые огурцы, шматы копченого сала, зазывно пахнущие окорока и горшочки с ярким желтым медом. Бычки морские и яйца продавались на десятки, осетровые яйца — внаклад, пудовые сомы да сазаны, зубастые щуки и серебрянобокие карпы — поштучно, остальное — на вес. В других рядах отпускали атлас и ситчик, лен и рыхлый бархат, настоящее аглицкое сукно, расписные горшки и посуду, вилы и топоры, резные да расписные деревянные ложки из мягкой липы, несгораемые свечи и свечи сгораемые, жидкость для костра и жидкость от тараканов, броню и сбрую, да мало ли что может продаваться на веселой ярмарке!

В другое время и Серьга Цесарев с удовольствием пошлялся бы в рядах, порядился с торговками, попримерял бы обновы. Но сегодня был особенный день. Сегодня был счастливый день розмысла. Потому его и не видели в торговых рядах.

Сорок волов выволокли повозку, на которой покоился огненный змей, из пытного амбара и повлекли его к лесам. Красная головка огненного змея хищно смотрела вперед на лениво идущих волов, которых матерно и нетерпеливо подгоняли возницы.

— Великий день, — сказал Янгель.

Розмысл ничего не ответил немцу. Жгучее нетерпение еще с утра поселилось в его душе, оно требовало действий, но как раз сегодня делать уже ничего не надо было, следовало лишь ждать.

Подошел хмурый жидовин с пачкой желтоватой китайской бумаги в руках. Там его брульоны чернели. Такие вавилоны грамотей наворотил!

— Серьга, — сказал он розмыслу. — Я тут посчитал немного. Пошли плотника с инструментом, пусть поправит верхнюю планку на три сантиметра влево.

— Босый! — кликнул розмысл.

Хороший мастер всегда понятлив.

— Сделаем, — сказал Босый и убежал.

Видно было, как сноровисто он карабкается по лесовинам.

— Этот сделает, — спокойно сказал Янгель. — Верного человека на доделку пустил!

За полдень, в середине дня все приготовления были закончены. Осталась лишь самая опасная и отчаянная работа. Мастеровых отправили прочь, отпустили погонщиков, на малом опытном детинце остались лишь розмысл, Янгель и жидовин.

— Кому честь выйдет? — хрипло и нетерпеливо сказал Янгель. — Или сам запал подпалишь?

— Сам, — не оборачиваясь, кинул розмысл.

— А мы с тобой в ямке посидим, — сказал немцу невозмутимый жидовин. — Там сохраннее будем.

Гудела площадь весельем!

Вот уже и пузатые дубовые бочки покатили на площадь, и мастеров верх у бочки вышибить приглашать на помост стали. И сыскались такие мастера! Есть в народе искусники из тех, кто вечно бас деревянный под струйку водки подставить готов. Подходи народ, черпай серебряным ковшом, черпай деревянной балдашкой, бокалом драгоценным прозрачным, хочешь в ендову или братину наливай, отказу не будет! Князь приказал — вдосыть! Не один бат выпивки подан был к праздничному столу. Некоторые артельно пили — весь бочонок залудили, пускали братину по кругу, закусывали калачами и кулебяками, вялкой мясной, солеными помидорами и огурцами, капустой моченой с брусникой.

И не сразу заметили, что вытянулись от терема крикуны, вскинули длинные трубы, поднесли к губам, и пронзительным криком трубы те возвестили, что слушать надо, важное будет говориться.

— Люди добрые! Ныне невиданное предстоит вам увидеть! В небеса поднимайте взоры!

— Ангелы что ли с неба сойдут? — пьяно захохотал перебравший гуляка.

На него шикнули.

На западе стояла яркая синяя полоса между надвигающимися тучами — анева, обещающая порывистый ветер следующим днем. Но сейчас тихо было, ветерок ветлы вокруг детинца не колыхнет.

— Ныне невиданное увидите! Представлен будет пролет огненного змея, прирученного бранником Добрынею, зрелище невероятное и грандиозное! Кто увидит, никогда того не забудет! — надрывались крикуны. — И, поднявшись в небеса, змей выпустит шар медный сияющий, что полетит над полями, лесами, степями и реками во славу Господню, а устроенные в шаре колокола будут торжественно мелодию исполнять. Слушайте! Слушайте! Князь Землемил повелел: тот, кто мелодию услышит и правильно ее напоет, получит от него в знак заслуг перед отечеством пять гривен серебром, три гривны медной деньгою, корову и телушку, лужок для кормления скота, отрез рыхлого бархата, отрез ситца веселого, отрез атласа алого…

— Точно — ангелы! — засмеялся гуляка.

На него снова шикнули — уже громче и раздраженнее. Перестала звякать посуда о края бочек, затих людской гомон, тишина наступила на площади, только слышно было далекое пение соловья, но и его уже все воспринимали со скрытой ненавистью. Видано ли дело — такие дары!

И взгляды всех устремлялись уже к небесам, шарили жадно по всем сторонам света.

А небо медленно очистилось, высыпали первые звезды, и на востоке полная луна смешливо повисла.

И тут грянуло!

Рванули в небесах разноцветные шутихи, завизжали пронзительно и восторженно девки, зашумела многоголосьем толпа. Ах, как рвались над площадью шутихи! Рассыпались искрами, как раскаленный металл, который усердно кузнец обрабатывать начал, блистали изумрудными и рубиновыми искрами, вспухали белой пивной пеной, расползались желтыми огнями, захватывая небосвод и затемняя светом своим луну. Толпа так восторженно воспринимала каждую шутиху, что китаец в желтом шелковом одеянии, стоявший у княжьего терема со смиренно сложенными ладонями, инно и глазом пошире стал, и улыбка довольная на лице заиграла. Радовался чайнец, что его искусство так принималось людом.

И вновь возобновилось веселье, замелькали лица, рубахи да юбки, сопелкам вторили балалайки, балалайкам кимвалы, кимвалам трубы, а оброненный трубами мотив вновь подхватывали сопелки, которым вторили пастушьи дудки. Гудело веселье, и места в нем не было бубни-лам с отвисшими губами, важдам брехливым, что сеять привыкли раздоры. И вот уже китаец вошел в круг и принялся отплясывать, неловко махая руками и толстыми ногами выделывая неуклюжие коленца, все не так и вроде бы вместе с тем все к месту. Да что я старание тщусь проявить, тут и брахиограф великий не успел бы пером действо описывать!

А в самый разгар веселья вдруг взревели трубы, заставляя всех разом смолкнуть.

Где-то в южной стороне грозно заворчало, загрохотало, красножелтое пламя блеснуло, и в сгущающихся сумраках стало видно, как медленно и неотвратимо поднимается к небесам змей огненный, ревет натужно, покоряя воздушное пространство, страшной темной тенью нависая над землей, и вот уже и не видно его стало, только шесть красных глаз с высоты на землю смотрели, но вот и они слились в единое око, а там и вовсе исчезло все, только длинный белый стежок небеса прорезал.

Толпа взревела ликующе и тревожно, смолкла растерянно, а потом вдруг стало слышно, как кричит все больше и больше людей:

— Доб-ры-ня! Доб-ры-ня!

А в высоте вдруг сверкнуло, и поплыла над землей малая желтая звездочка, которая, если внимательнее приглядеться, и не точкой вовсе была, а как бы запятой или скобочкой, освещенной со стороны уже севшего солнца.

И замолкли все, вслушиваясь.

Многие говорили, что слышат, как плывущая звездочка играет, каждый свой вариант мелодии предлагал, только ближний боярин улыбался в бороду, отрицательно мотал головой, щурился и каждому незадачливому отгадчику говорил:

— Не гадай! Не гадай! Слушай сферы!

А награду получил пастух, прибежавший поутру, чтобы рассказать князю и его челяди о чуде небесном, которое наблюдал он, коней выпасая в ночном.

Плыла по небу звездочка, и дивная музыка слышалась с неба — божественные колокольцы звенели, и если прислушаться, вызванивали они явственно «Могучею Русью я в небо запущен», именно так, и других слов к той мелодии просто не подобрать…

Повезло человеку! Многие досадовали, что под утро не вышли в чистое поле. Известно же, что по утрам все куда лучше слышится — шепот человеческий за сто шагов услыхать можно! Повезло немытёхе! Сколько добра в одни руки досталось, можно и пастушество оставить, в служки, скажем, податься или еще хлестче — команду над дворовыми мужиками в богатом доме получить.

Да и жениться можно — хозяйство сей шаг дозволяет.

Событие — факт исторический, ежели он отражен в летописях.

А если в летописях будет отражено для тебя непотребное? Как с таким обстоятельством смириться? Розмысл с оным оборотом мириться не хотел.

— Значит, Добрыней прирученного? — с издевкой спросил он.

Бранник смущенно улыбнулся.

— Ты не серчай, — сказал он. — Надо ж было как-то народу сообщить? Ну, представь, сказали бы крикуны, что в княжестве нашем руками человеческими огненный змей создан. И что тогда? Соседи бы сразу войной двинулись, быстро бы сообразили, что нельзя нам времени давать. И народ бы не уразумел. Стали бы людишки говорить, так вот куда князь Землемил деньги оброчные тратит? Зачем народ волновать, зачем его будоражить?

— Сам придумал или подсказал кто? — желчно сощурился розмысл. — Не понимал, что тем самым меня доброго имени и памяти людской лишаешь?

Бранник еще пуще побагровел.

— Да что я? — нервно вскричал он. — Добрыню крайним не надо делать, Добрыня к тебе всегда со всей душой. Ближник это князя нашего по кресту, он и предложил, боярин Челомбей!

— Ах, Челомбей! — взъерепенился розмысл и хлопнул ладонью по столу. Только посуда в стороны разлетелась. — Знаешь, где я его видел, ближника княжьего?

— Серьга! Серьга! — встревоженно зашевелился на противоположной стороне стола Янгель.

— Да что Серьга! — грохнул розмысл кулаком по столу. — Как липку обдирают, каты поганые!

— Ты со словами-то поосторожней, — выпрямился бранник.

— Поздно уж осторожничать! — вскричал розмысл. — Сапогов лишили, кафтан с рубашкой с голого тела сняли, теперь к штанам тянетесь? Да вот вам всем, — и показал недвусмысленно, что получит князь со своим ближником, Добрыня, бояре, их родственники до седьмого колена.

— Серьга! — пытался безуспешно урезонить розмысла немец. — И у стен бывают уши!

— Так я их оборву, уши-то со стен! — пригрозил розмысл.

— Нашел врагов, — сказал Добрыня. — А знаешь, что показал боярин Глазищев, взятый по твоему навету? Вот где враг скрывался! Показал он, что по личному указанию аглицкого короля подрядился он вредить земле Русской всяким способом, и за то ему плата была положена в ихних шиллингах.

— Знамо дело, — усмехнулся розмысл. — Сунь тебе в задницу железа раскаленные, ты и не в том сознаешься! Будешь кричать, что персидскому шаху все земли русские запродал. А если мошонку салом раскаленным поливать станут, ты и в сожительстве с бесами признаешься!

— А еще боярин Глазищев показал, что лес тебе негожий специально подсылал, чтобы затянуть строительство. Что там строят, он, конечно, не знал, но вредить считал своим долгом. И сообщил боярин, что вместе с иными ныне взятыми под стражу боярами замышлял он князя с челядью перебить, а самим присоединиться к аглицкому королевству. Такие вот измены наши бояре вынашивали.

— Ты сам-то тому веришь, — вперил тяжелый взгляд в бранника розмысл. — Ты разговор в сторону не уводи!

— Да хватит вам! — теперь уже грохнул кулаком о стол немец. — Не знаю, как у вас на святой Руси, а в наших швабских землях за такие разговоры умные головы от туловища отделяют, чтобы руки да ноги чистому философствованию не мешали. Ты лучше, Добрыня, расскажи нам новости. Сказывают, князь Землемил вчера перед боярами говорил?

Бранник послал немцу благодарственный взгляд.

— И не просто говорил, — сказал он. — Князь предложил новые направления развития княжества. Так, речь шла о создании артельного княжества.

— Это как? — не понял немец.

— Как, как! — буркнул розмысл. — А то непонятно! Батрачить будет все княжество, а пенки собирать бояре!

— Острый язык у тебя, Серьга, — печально сказал немец. — Такой язык не только до Энска доведет, он и узилище в нем с легкостью найдет. Ума в тебе много, целая палата ума, а вот язык невоздержан. Через то неприятности в обязательном порядке примешь однажды.

— Типун тебе на язык, — пожелал розмысл.

Давно подмечено, если у тебя настроение испортилось, медовухи жгучей прими. Душа твоя расслабится и на мир без прежнего раздражения смотреть станет. Друзья так и поступили, а как пришло расслабление в теле и настроении, так и за девками продажными послали — коли дело не сладится, то душа отдохнет под глупые их речи. И надо сказать, немец в женском деле великим знатоком оказался. На что Добрыня мир повидал и всякого насмотрелся, но тут и он лишь дивился, глядя на легкое и непринужденное немецкое обхождение с бабами. А от разных кунштюков немецких только и оставалось, что рот в изумлении открывать — захочешь сделать то же, так повторить не сумеешь!

Взяли его утром близ собственного терема.

Умелые люди — руки за спину и в сыромятный ремень, на голову мешок кожаный, а потом повезли, но куда — только гадать и оставалось. Впрочем, когда тебя хватают на улице и сыромятью вяжут, гадать не приходится — конечно же, в Тайный приказ везут. Только за что? Пока везут, все свои большие и малые грехи вспомнишь, а увидишь глаза ката — сразу во всех грехах и покаешься.

Николка Еж встретил розмысла с приветливым уважением, пугать не стал, даже рукавички свои знаменитые не надел для ласки бессердечной. Выставил сухонькие ладошки, маленький такой сидит, благостный. Рюмку вина выпил, просвирку съел. То же и розмыслу предложил, только тому кусок в горло не лез.

— Я так думаю, — сказал Николка, — что железа раскаленные нам без надобности, сало свиное топить тоже не станем, рассуждениями обойдемся. Так? Люди мы понятливые, чего ж зазря друг друга мучить? Так? Не на виску же тебя тянуть, мучения глупые принимать!

— Ой, полетит твоя голова, — тихо сказал розмысл. — В один прекрасный день скатится она с твоих плеч.

— Все смертны, — сказал, зевая, Еж и торопливо перекрестил рот.

— А ты не пугай, пуганый я. Сколько отмеряно, столько в сладости и поживу. Так?

— А твоя жена с летописцем Никоном путается, — сказал розмысл.

— Это ты себя подбадриваешь, — понял его кат. — Молодец! А что до жены, то мне все это ведомо, конечно. Так ведь не убудет с нее, зато ко мне приставать реже станет. Так?

— Не убудет, — согласился Серьга. — А вот прибавиться может.

— Мне-то что? — снова зевнул Николка, но крестить в этот раз рот не стал. — Бодришь себя? Дух пытаешься укрепить? Значит, страшно тебе. Так? А коли боишься, зачем поносные слова про князя говорил? Зачем его ближников острым язычком костерил? Жил бы себе, так нет — артельное княжество ему не по нраву! Так?

— А ты, значит, в летопись себе дорогу торишь, — сообразил Серьга.

— Что ж, — сказал кат, — каждому хочется, чтобы помнили. Люди смертны, память человеческая вечна. То ведь и льстит. Так? Хочется, чтобы тебя потомки именем помянули.

— В гиштории желаешь след свой оставить. А того не думаешь, что след тот кровавым будет, людей твои злодейства ужасать станут.

— А это без разницы, — сказал Еж, зачиняя перышко гусиное, доставая позеленевшую чернильницу и пробуя перо на китайской бумаге. Все это он делал размеренно, не торопясь, как человек, который к долгому и тяжелому делу готовился. — Пусть ужасаются, главное — чтобы помнили. Сам-то на себя глянь, чай, не миротворец, огненные змеи твои не для забавы, для падения крепостей делались. Так? Я десяток бояр до смерти замучаю, сотню задниц раскаленными железами испорчу, ну, с десятка два языков вырву, — так ведь все равно лишнее болтали? А ежели вглубь смотреть, настоящий кат ты, розмысл. Скольких детишек твои задумки осиротят, сколько самих детишек под развалинами крепостей останутся. Неужто ты думаешь, что тебя будут с любовью вспоминать?

Он еще раз окунул перышко в чернила, любовно оглядел перышко и поднял на розмысла пустые мышиного цвета глаза:

— Девятого дня прошлого месяца говорил ты в кабаке постоялого двора на Ветровке, что князь наш Землемил славный щенок, инно говоря, называл ты нашего князя сукиным сыном?

— Так я к тому, что молод наш князь, — сказал он, — а тут…

— Признаешь, значит? — отстраненно и радостно сказал кат и склонился над листком.

Розмысл молчал. А что говорить, если все известно, даже слушать тебя не хотят.

— За ради тебя старался, — не поднимая головы и тщательно выписывая ижицы, сказал кат. — Даже писца-брахиографа приглашать не стал, хоть и слабо у меня с грамотейкой. Но дело тонкое, деликатное, высоких особ касается… Зачем сюда лишних свидетелей приплетать?

Долго записывал сказанное, потом поднял голову, с любопытством разглядывая розмысла. А и любопытство у него было катовское — так смотрел, словно прикидывал, с чего ему начать: ручку оторвать или ножку в клещи взять.

— А говорил ты, Серьга Цесарев, четырнадцатого дня того ж месяца, что де князья чудят, а холопам головы ломать приходится? — снова тихим голосом спросил он.

— Да я ж к тому… — пустился в объяснения розмысл.

— О том разговор позже будет, — прервал его объяснения кат. — А пятнадцатого числа сего месяца приглашал к себе гусляра Бояна? Слушал втайне песни его поносные? Платил ли ему щедро медью и серебром?

— Песни слушал, — сказал розмысл. — Только поносных песен не было, хорошие песни гусляр в моем тереме пел…

— Значит, понравились тебе песни Бояна? — с радостным шелестом потер сухие ладошки Николка.

Тьфу ты! Что ни скажешь — каждое слово у ката в дело идет. И ровно ничего ты страшного не сказал, а выходит, что оговорил себя с головы до ног.

— А что ты, Серьга Цесарев, говорил об артельном княжестве? — спросил он. — Зачем незрелые умы смущал, говоря-де суть артельного княжества во всеобщей работе на благо боярское?

«Знать бы, кто все докладывал! — душа розмысла заныла в тоске по недостижимому. — Знать бы!»

— Катами князя Землемила и присных его именовал? — вновь поднял усталый глаз мучитель его.

Розмысл кивнул.

— Именовал, — с тяжелым вздохом сказал он.

Николка все записал, посыпал написанное песком, аккуратно стряхнул его на пол, любовно оглядел грамотку.

— Хочется узнать, откуда все в приказе известно? — кивнул Николка, откладывая грамотку в сторону. — Дрянные людишки тебя окружали, розмысл. Сидишь небось и думаешь, что никому веры нету. Так? Страшно, когда вокруг одни половинки человеческие. А я еще в Новгороде это понял. Одного можно за медные деньги купить, другой уже серебра требует, четвертый на злато облизывается. Есть такие, что за бабу смазливую все отдадут, а иным положения хочется или гордыня заедает. А есть такие, что всем завидуют. Эти из интереса стараются — очень им хочется поглядеть, как ненавистные им люди беду примут. К каждому ключик подобрать можно — что к боярину, что к браннику, что к деревенщине стоеросовой. Главное — понять, какой ключик требуется… Так?

— Врешь, — сипло сказал розмысл. — Добрыня не таков. И немец мой на злато и другие прихоти не сменяется!

— Веришь, значит? — непонятно смотрел на него кат, с каким-то нетерпением, словно чем-то поделиться хотел, да все решиться не мог. — Может, и правильно, что веришь. Мог бы я тебя в неведении держать, только после признаний таких тебе из острога не выбраться до конца жизни. Почему ж не поделиться? Может, и ты тогда поймешь, что не только ученые головы зоревые догадки посещают. А, розмысл?

Серьга промолчал, давая кату высказаться. Может, добрее от того станет!

Николка Еж улыбался. Маленький человечек с широкой доброй улыбкой. Глядя на такого, никогда не подумаешь, что он деревянные клинья под ногти бьет, мошонки салом каленым ошпаривает, в уши уксус закапывает.

— Ухо! — крикнул он звонко и пронзительно. Детский голос у ката был, нетвердый такой. — Ухо! Поди ко мне!

Из-за колонны показался карлик. Вот уж имя кому дано не зря: сам махонький, голова большая, а уши и того больше. Урод поклонился кату.

— О чем еще говорили в тереме розмысла в тот самый день? — спросил Николка.

— Бранил розмысл бранника за то, что идею тот себе присвоил. Бранник же ссылался, что все это хитрые задумки боярина Челомбея. Добрыня же рассказал розмыслу, в чем признался боярин Глазищев и в чем его челядь созналась. А розмысл ему сказал, что с каленым железом в заднице можно на себя все, что угодно, наговорить.

— Брысь! — сказал кат, и урод исчез. — Видал? — гордо поворотился Николка к розмыслу. — Моя придумка!

Кому придумки, а кому через них смерть на плахе, кому забава, а кому — острог бессрочный, ноздри рваные, клеймо на весь лоб. Но сейчас розмысл Серьга Цесарев о том не думал, сейчас он просто переживал облегчение, оттого что друзья его каинами да иудами не оказались. Но и то было плохо — как бы и их в приказ не потянули. За речи неблагонадежные!

Только в узилище и можно почувствовать себя свободным на святой Руси.

Верна поговорка — от сумы да от тюрьмы зарекаться незачем, все едино, если судьбой отмеряно, то сегодня из серебряной чашки золотой ложкой хлебаешь, а завтра черствой горбушкой из плошки пустую похлебку черпаешь. Вчера еще на пуховых перинах спал, сегодня гнилой соломке рад. Правда, кат Николка Еж отнесся к розмыслу с уважением — не соломки гнилой, сена душистого несколько охапок в углу кельи бросил. Пахло в келье чабрецом, мятой и клевером, донником и емшаном, будили эти запахи воспоминания детства.

Серьга сел на сухую, шуршащую траву, печально оглядываясь по сторонам. Попал как кур в ощип! И ведь какое дело: никто из розмысла правды клещами не вытаскивал — сам он все рассказал. Правда, не интересовали Николку Ежа объяснения о причинах, послуживших обстоятельством к сим словам. Потому получилось, как обычно на Руси бывает — сам себе яму выкопал, сам себя землей прикопал. Оставалась надежда на снисходительность князя Землемила, но розмысл в нее верил с трудом. Не мог кат сам волю свою проявить, от князя все исходило. Без повеления княжьего кто самоуправствовать станет?

Но почему? Почему?

А потому, трезво сказал голос внутри розмысла, что любому князю мало быть в числе первых. Ему всегда хочется быть единственным. Особо если дело касается покорения небес.

Это наводило на очень печальные мысли. Чтобы отвлечься, розмысл лег на сено, заложил руки за голову и, прикрыв глаза, попытался представить себе, что надо сделать, чтобы на огненном змее полетел человек. Многое надо было придумать: чем дышать летящему браннику (а иного розмысл на змее просто не представлял, мужество должно быть большое для такого путешествия, отвага!), как сделать, чтобы по окончании полета бранник вернулся назад, и не как китайский мудрец с разбитой головой и переломанными членами, где браннику сидеть при полете, и еще множество мелких, но вель-ми важных вопросов надо было решить, чтобы путешествие стало возможным.

Избраннику. Одному из бранников…

Он прикидывал разные возможности и понимал, что полностью уйти от своей тревоги не может. Что его ожидало дальше? Козлиная шкура и единоборство с медведем на потребу князя и присных его? Вечное заключение в остроге? Что ж, это была не худшая судьба — и в неволе люди могут думать.

Загремел засов, дверь отворилась, и в келью заглянул стражник, а потом, отодвинув его в сторону, ввалился толстый китаец.

— Не ждал такой беды для вас, уважаемый Серьга, — сказал Жо Бень. — Вот уж истину глаголят ваши поговорки да пословицы! Что поделать, если в вашей стране наступило время правления под девизом «Своеволие и единовластие»? Говорил я вам, грешно задумываться о покорении Небес. Мстят Небеса своевольному человеку.

— Да не небеса, Жо, — сказал розмысл. — Люди отыгрываются.

— Просил за вас князя, — сообщил китаец. — Даже слушать не захотел. Сказал: того, кто меня поносит, никакие заслуги не спасут. Нет, говорит, не поймешь ты, китаец, нет слаще удовольствия — выпить чару медовухи и раздавить своего врага. Он, говорит, над умом моим посмеялся, мою мысль об артельном княжестве грязными ногами растоптал, а такой авании я простить ему никак не могу.

Посидели, помолчали.

Китаец Жо достал из просторного халата изящный и вместительный серебряный кувшин, протянул розмыслу.

— Отгоним мрачные мысли, — предложил он. — Выпьем по доброму глотку маотая. Сказано мудрецами, доброе вино спасает от печалей.

Выпили по два, однако легче не стало.

— Что я для вас могу сделать? — грустно спросил китаец. — Видит Небо, я сделаю все, что в моих силах. Вы человек умный, вас бы по достоинству оценили в Китае.

— Какой уж тут Китай, — вздохнул розмысл. — Будем дома помирать.

Посидели в печали, незаметно допили маотай.

— Буду за вас бороться, многоуважаемый Серьга, — сказал китаец. — Хоть и нелегко мне преступить через воспитание, ведь нас учили быть покорными Небесам и правителю, которого назначило Небо. Но то, что происходит с вами, я считаю высшей несправедливостью.

Розмысл остался один.

Тоска, печаль тугая жила в его душе.

Что дальше? Больше всего думалось почему-то о девке Дубравке, что служила ему в тереме. Славная была девица — стан тонкий, губы нежные, нрав кроткий, хотя и чугунком с постными щами могла метнуть, коли что не по нраву придется. А каково ей теперь станется?

И ворочался розмысл Серьга Цесарев на неуютной постели своей, мял сухие незабудки, и траву топотун, и подорожник с мятою кошачьей, и лев однозевый, не спалось ему, а когда сон подкрался, то сидел в том сне, позевывая и вздыхая печально, кат Николка Еж, чесал зачиненным перышком за ухом, вопрошая любовно:

— А какие такие шашни у вас, уважаемый, с китайцем приглашенным были? И не продали ли вы ему тайны княжества, не шептались ли с оным китайцем об измене отечеству?

И хотелось кричать, что верный сын Серьга Цесарев родному княжеству, об измене никогда не помышлял, противу князя мыслей не имел, нет, не был, не состоял, и разные строки в грамотках прописанные чисты…

А будил его сонный, недовольный неожиданным пробуждением страж.

— Чего кричишь? — стучал он ключами в дверь кельи. — Чай не на допросе, подноготных не ведаешь, ртом олова жидкого не хватал. Не боярин Глазищев, чтобы совесть ночами болью выходила. Спи спокойно!

Оно бы и спалось, кто бы только сны добрые навевал, Морфею в келье зарешеченной неуютно было, вот он и не прилетал, стражника вместо себя присылал. Ворочался розмысл на жестком лежбище узилища, вставал, ходил по келье беспокойно. Под утро он окончательно проснулся. Посидел немного, вдыхая запах сена, покусал длинную сухую травину, выбранную из кучи, потом встал и подошел к окну с толстыми вертикальными железными стержнями вместо решетки. Может, и в самом деле китаец хотел ему добра, а может, хотел завладеть секретами огненного змея. Хотелось думать о человеке хорошо.

А о будущем не хотелось думать. Не было в том будущем ничего доброго для Серьги Цесарева. Одни неприятности.

В ночном небе сияла полная луна, впрочем, уже начинающая худеть. Вокруг — в бездне небесной — помаргивали редкие звездочки. Одна из них, скорее напоминающая желтую запятую, стремительно двигалась с востока на запад.

Ну, конечно же! Конечно же!

Розмысл напряг слух. Может, ему это только казалось, ведь он не раз слышал мелодию медной луны, а может, и в самом деле она донеслась до земли и коснулась его напряженного чуткого уха, но только он явственно почувствовал, как хрустальные колокольцы отбивают мелодию, которую он узнал бы из тысяч других:

Готовься к худшему, и тогда все хорошее, что придет на деле, будет тебе подарком.

Вот розмысл готовился к плахе и топору, в лучшем случае думал, что в узилище его ввергнут без права грамотку родным написать, а тут — нате вам, князь Землемил собственной личиной влетел в узилище, оттолкнув небрежным ударом в ухо зазевавшегося стражника. Встал на пороге, оказуя себя в силе да красе, оглядел измятое в бессоннице сено укоризненно.

— Что ж ты, друг любезный! — сказал Землемил. — Я его по теремам ищу, с дивным успехом поздравить, к сердцу княжьему прижать, а он… — князь махнул рукой. — Ох, уж этот Николка, все самостоятельности ищет! Не забижал тебя слуга мой верный? А, Серьга?

— Душевно поговорили, — сказал розмысл, тайно снимая с кафтана прилипшие травины и отводя глаза в сторону.

— Небось все выспрашивал, какие поносные слова на меня говорил, какие замыслы тайные вынашивал? — князь заливисто расхохотался. — Ох, уж эти тайных дел мастера! Повезло тебе, Серьга, что мой верный пес разговорами обошелся. Сказал ему, что верный сын ты отечества?

— У него скажешь! — проворчал розмысл, слегка изумленный состоянием, в котором пребывал князь. Взвинченный Землемил был, весь в порывах чувственных. И редкая бородка его этим днем была неухоженной.

— Во всех грехах покаялся? — блеснул белыми зубами князь. — Николка, он такой, кого хочешь разговорить может! Ну, иди, розмысл, дай тебя троекратно поцелую, уму твоему должное воздам!

«А может, китаец ему втолковал?» — мелькнуло в голове розмысла.

Князь Землемил долго мял его сильными жесткими руками, дышал в ухо, делая вид, что лобзает, потом несильно оттолкнул от себя.

— А ты хорош гусь! — насмешливо сказал он. — Я его противу сердца держу, а он, значит, честит меня, выражений не выбирая!

Розмысл потупился. Выходило, что князь знает. Тогда совсем уж непонятным казалось его поведение. Злых слов в отношении себя князь Землемил никогда не спускал. Были такие говоруны из Ольховского скита, так князь их призвал и вопросил прилюдно — на что монахи надеются, речи поганые ведя, правителя своего законного оскорбляя? Монахи же ответствовали, что власти земные меняются, есть лишь один вечный и незыблемый — Господь наш вседержец, Он нам защитою. «Ладно, — сказал Землемил. — У Него, значит, прибежища ищете?» И выставил монахов на бой с медведем некормленым, приказав дать каждому молитвенник и пику. Оно ведь как выходило? Чтобы от медведя отмахаться, надо было обязательно пику двумя руками держать, получалось тогда, что молитвенник надо бросить. Не без умысла такое проделал князь Землемил, хотелось ему видеть — действительно ли монахи на Отца Небесного надеяться станут или же все-таки молитвенники бросят и пиками от зверя спастись попробуют. Не спасло монахов ни слово святое небесное, ни длинная пика земная.

— Котомку свою бери, — сказал князь. — Не место здесь розмыслу величайшему земли Русской!

Бедному собраться — только подпоясаться.

Шел розмысл за князем следом и ловил на себе изумленные взгляды. Было чему удивиться, никто еще своими ногами из владений ката не выходил, чаще выносили постояльцев оными конечностями вперед.

— Уж и стол накрыт, — между тем выговаривал князь Землемил герою нашему, — и бояре честь по чести за столом сидят. Добрыня весь измогутился, все тебя выглядывал, немец Янгель с жидовином себя незваными гостями чувствуют. А где Серьга? Где розмысл? А он с катом душевные беседы ведет, как на духу ему исповедуется. А ведь мог бы и промолчать, никто тебя за язык не тянул!

Вот ведь как оно бывает: с плахи — да за стол пиршественный!

Великодушие князя Землемила умиляло, хотелось броситься в ноги князю, слова благодарности прокричать. И ведь простил, простил слугу своего неразумного, все слова ему глупые простил! Кровь заиграла в жилах розмысла, бурлила в них пенной радостью, требовавшей немедленного выхода. В пляску искрометную хотелось пуститься, коленца разные и фортенбобели ногами выделывать!

А горница княжеская уже встречала их радостными криками, и чаши тянулись вверх, и веселье раздольное русское плескалось за столом, подавали уже кабанов на вертеле, утку, запеченную в зайце, каймак, вареники мясные и с вишнею, соленые огурцы и помидоры, рыжики и опята, белый гриб, жареный в масле и тушеный в сметане, другие лесные дары, севрюжку по-княжески, стерлядку по-купечески, сома по-боярски, медовуху четырех рецептов, белое хлебное вино, настоянное на рябине, настойку из терна, настойку из яблочка наливного, из малины, из лесной ягоды земляники, да мало ли яств на княжьем столе, не опишешь всего, только слюной понапрасну изойдешь.

И гремели балалаечники знакомыми с детства мотивами, изгалялись в искусстве своем непростом ложкари, пускались в непотребный пляс степенные и дородные бояре, коленца выделывая. Гудела горница от воплей молодецких! Тут и розмыслу удержаться невозможно. Что там говорить, кому из лап ката кровавого вырваться удалось, тот громче иных за мучителей своих заздравный кубок поднимает!

— С чего гульбище-то? — весело поинтересовался розмысл, обсасывая зажаренное до хруста утиное крылышко.

— Богатырей в поход отправляем, — ответил ему кто-то из пирующих. — Пора нашим бранникам себя показать в чистом поле и славы боевой снискать! В городовое рушение народ пишется — от малого до старого, никому не хочется в стороне от правого дела остаться.

— Война что ли? — совсем уже весело и бездумно спросил Серьга.

Рядом нежданно-негаданно объявился толстый унылый китаец, который ровно и не рад был освобождению розмысла из неволи лютой. А еще более казалось, что узкоглазый и участи своей не рад. Может, и в мире ничего не было, что могло бы Жо Беня развеселить и порадовать.

— Бродники утром к князю явились, — сказал китаец горестно. — Пришли и для вас, урусов, времена печальные. Сказывают, собираются за Омон-рекою рати несметные. Гоги и магоги на вас пошли. Мунгалами называются. Берендеи уже пали, и смутичи, степняки не отбились, рязанцев пожгли… Нас-то они еще раньше завоевали, и стена великая не помогла. Ох, много горя предвижу я для русичей…

Мир тотчас прояснился.

Вон оно как!

Змеи огненные нужны были князю Землемилу для защиты Энского княжества. Оттого он и великодушие беззаветное явил. Оттого и именовал Серьгу розмыслом величайшим земли Русской! Оно ведь радостно, когда розмысл под рукой, других еще по землям искать, да неизвестно, кого найдешь — умного человека или балаболку обещающего, да не делающего. Коли война, люди знающие край как нужны. И без того кладбищенским грабарям достаточно будет работы.

— Давай, Серьга, хлебнем по русскому обычаю! — возник рядом с розмыслом Добрыня.

— А ты боялся! — сказал розмысл, вытирая бороду после огненной чаши медовухи. — Вот и война подоспела. Будут тебе подвиги! Теперь-то впишешь свое имечко в повести временных лет!

— Хорошо бы не посмертно! — озабоченно сказал Добрыня.

— На то и война, — резонно заметил розмысл. — Ты, я думаю, труса не спразднуешь. Такого только допусти до битвы, геройские подвиги совершит. Совершишь, Добрынюшка?

— Жизнь покажет, — поосторожничал бранник и поднял палец. — Не простые степняки ведь на нас идут, бают — гоги и магоги! Наслышаны мы о сих душегубах!

И все-таки, несмотря на известие, радостно было у Серьги на душе, как только может радостно быть у человека, уже простившегося с жизнью и вдруг обнаружившего, что никто у него эту жизнь отбирать не желает. И, как у каждого спасшегося от бедствий и угроз, в голове розмысла уже шевелились мысли, как крепость оборонить от орд заомонских, как неприятеля с величайшим уроном отбить. Сразу ясным становилось, что большие змеи огненные здесь не годились. Не к тому они были предназначены! А вот ежели уменьшить их размерами, обойтись одной камерой, да положить на механизм с винтом, высоту устанавливающим, да запускать скопом по нескольку «змеят» разом, укусы их вельми болезненными окажутся, что для гогов, что для магогов…

— Ну что? — спросил из унылого угла чудесно трезвый для долгой гулянки жидовин. — Будем землю Русскую спасать?

— А куда мы денемся? — удивился розмысл. — Своя же земля, единственная. Не отдавать же супостатам святую Русь на поживу!

Лошади у мунгалов были мохнатые и маленькие.

Не лошади, горбунки какие-то.

И воевали мунгалы не по-людски. Навалятся скопом, орут свои «кху! кху!», а потом вдруг оборотятся в бегство, ровно силы бранников испугавшись. Только пыль за копытами их мохнатых лошадок летит.

— То нам ведомо, — сказал воевода Илья, который кроме доспехов надел ерихонку, прикрепил к ней бармицу, плетеную из железа, чтобы прикрыть лицо, плечи и грудь. — В засаду заманивают! Они завсегда прежде основных сил свои летучие ертаулы рассылают.

Последняя дружина русских бранников, с трудом отбившись от наседающих со всех сторон гогов да магогов, укрылась в крепости. Многие были ранены, у иных руки на перевязях, другие — с головой израненной — щеголяли белыми повязками, сквозь которые алость проступала. Не для одного русского придется в скором времени на кладбище жальники копать!

— Махонькие они какие-то, — сокрушался воевода Илья, — дабы по такому попасть, надо палицей два дня целиться. И стреляют они не по-нашему, мы тетиву натягиваем, а они лук тянут. Одно слово — нелюди! В Рязани, говорят, все золото с куполов церковных ободрали! Не зря к ним проигравшиеся и пропившиеся байгуши льнут!

С зубчатой крепостной стены казалось, что местность перед городом Энском кишит мелкими деловитыми фигурками. Казалось бы, что можно делать в чистом поле? А мунгалы дела находили! Кто шатер натягивал в отдалении, кто деревья сухие в ближайших рощах вырубал на дрова под пузатый медный котел, который уже катили по зеленой траве несколько вражеских воинов. И варить уже в том казане было — визжали в ужасе поросята, молили блеяньем о пощаде овцы, прощались с жизнью жалобным мычанием телушки. Иные из неприятелей, не найдя дела хозяйственного, скакали на лошадях вдоль стен, кричали обидно, показывали защитникам непристойные знаки и пускали в сторону крепостных стен длинные свистящие стрелы из своих костяных луков.

— Много их тут собралось, — сказал розмысл.

— Боишься, что не совладаем? — спросил немец Янгель.

— Давить этих гогов, не передавить, — вздохнул розмысл. — Не зря к ним варнаки льнут!

Дни перед вторжением не прошли даром — на крепостной стене стояли станки, искусно сделанные, а на станках тех пока еще смирно, с жалами спрятанными, лежали двухметровые «змееныши», в ожидании ратного дела.

— Харчиться собираются, — сказал Янгель. — А что это там?

Чуть в стороне от основной массы чужих воинов несколько десятков оборванных людей под рукою важного мунгала в расшитом халате собирали странные устройства с огромными ложками во главе устройства.

— Обедать они ими собираются, что ли? — недоуменно пробормотал Илья. — Так ведь в рот такая ложка не полезет!

— Сие есть великое китайское изобретение для метания камней на расстоянии, — объяснил китаец Жо Бень, которому в теремах было делать нечего, вот и выбрался он на стены, поглядеть на общих врагов. — В ложку эту кладется камень, который посредством специально устроенной тетивы из бычьих жил метает этот камень на вельми большое расстояние. Предназначено для разрушения стен и поражения врагов на оных!

— Что же вы ворогам такое полезное дело в руки отдали? — сощурился Илья.

— Попробуй не отдать, — вздохнул китаец. — Тут же тебе пятки к затылку завернут, только позвонки хрустнут. А потом шакалам для удовольствия выбросят. Я так скажу, уважаемый Серьга, надо это дело как-то расстроить, если они метательные машины соберут, большой урон русскому воинству тем содеян будет.

— Что же, попробуем, — не без удовольствия, впрочем, сопряженного с тревогою, сказал розмысл и повернулся к жидовину: — Ну, мы готовы к великому делу, Лев Абрамович?

— Расчеты сделаны, — без выражения и с постным лицом сказал жидовин. — Согласно научной пытливости, мы способны накрыть огнем змеев любой участок, как прилегающий к городу, так и удаленный от него.

— Так накроем! — качнул головой розмысл. — Для начала мы с вами вон по тем ложкарям ударим!

— Князь не велел, — напомнил воевода Илья. — Сказал, чтобы нишкнули без него!

— Что князь? — вспылил розмысл. — Не видишь, дело того требует! Или ты желаешь урона воинству нашему? Или тебе бранники не дороги?

Илья махнул рукой и пошел прочь, позвякивая кольчугой: делай, мол, как знаешь, а я лично руки умываю подобно Понтию римскому, который Христа разрешил распять.

Запальщики были обучены, но первые запуски змеев розмысл никому не доверил.

Лично осмотрел смирно лежащих до поры огненных «змеенышей», подождал, пока жидовин примерится и еще раз — уже окончательно — подкрутит винты.

— Готов буде, Лев Абрамович?

Жидовин выпрямился и махнул рукой: в самый раз!

Зашипели запальные шнуры, подбираясь к зарядам. Сразу десять «змеенышей», оставляя за собой дымный след и полыхая пламенем на две сажени, унеслись к мунгальскому лагерю. А заложены в них были заряды пороховые и ендовы черной горючей крови земной, что «нафтой» именуется, заправленные. Ударили разрывы средь врагов, осадивших крепость, полыхнуло яркое пламя. Глаз жидовину не изменил, все «змееныши» ровно в цель угораздили. Полыхали хваленые мунгальские метательные машины, метались гортанно кричащие всадники, вопили оборванные пленные. Воистину жуткими оказались укусы малых огненных змеев!

— В самый раз! — возопил розмысл. — В самый раз угодили. Дай, Лев Абрамович, расцелую твою некрещеную физию!

— Что ж, — сохраняя важный вид, сказал жидовин. — И мы ж таки что-то умеем!

Полководец Субудай сидел в шатре и отмерял на рисованной весьма искусно карте конные переходы. Получалось, что до Киева — матери земли Русской — оставалось совсем немного. А сколько конных переходов прошли от голубого Керулена? Шум да панические крики снаружи отвлекли полководца от важных военных размышлений.

— Что там такое? — спросил Субудай раздраженно.

— Урусы со стен адским пламенем плюются, — доложили ему. — Все метательные машины пожгли, тумену хана Кублая немалый урон причинили. Десяток на месте положили и еще с полсотни обожженных мы сами прикончили, чтобы люди не мучились!

Субудай нахмурился.

Потеря метательных машин была чувствительной. Без них на крепостные стены лезть, только людей класть — там и смола кипящая заготовлена, и нечистоты, и прочие гадости, да и адское пламя смущало. А силы на город брошены не такие большие, на быструю победу рассчитывать не приходилось. Хотели стремительностью город взять, никто же не знал, что у врагов неведомое и страшное оружие имеется.

Сотники и тысячники, собравшиеся у шатра, ждали решения великого полководца.

— Что будем делать? — спросил Субудай наступившую за шелковыми стенами шатра тишину.

— Вырежем урусов всех до единого! — злобно вскричал одинокий голос.

Хан Кублай свое бесчестье переживал.

Послышалось змеиное шипение и ахнуло совсем рядом с шатром.

— Спасайте полководца! — закричали снаружи. — Спасайте Субудая!

— Сам спасусь, — сказал Субудай, откидывая полог дымящегося шатра и выбираясь наружу.

Вокруг горела земля. От крепостных стен летели со свистом и грохотом новые огненные стрелы, оставляя за собой дымные следы.

Неподалеку кто-то вскрикнул предсмертно — коротко и нехорошо.

— Что там еще? — не глядя поинтересовался полководец.

— Хана Кублая безносая настигла, — услужливо сообщил кто-то из блюдолизов.

Осада еще не началась, а уже такие потери…

Конечно, по всем монгольским канонам за убитого хана следовало жестоко отомстить. Но задерживаться у скромного Энска, значило лишиться великой добычи, что ждала воинство в урусских городах. Каждый час промедления обещал будущие разочарования.

Свистящие огненные стрелы в очередной раз обрушились на лагерь. Вновь тревожно загалдели и завыли доблестные воины джихангира.

— Ну их, шайтанов! — сказал полководец Субудай. — Мы пойдем другим путем. Не крепости русские брать пришли, не в баранту сунулись, чтобы скот угнать, — земли разорить и под руку кагана отдать нацелились! Снимаем осаду! На Киев пойдем, багатуры!

Мунгалы уходили.

Вот уже вытянулись передовые отряды, маленькие фигурки на зеленом поле печально зашевелились, закатывая медный котел в арбу, которая своими боками напоминала скелет какого-то древнего чудища. Не получилось у неприятеля постоловаться под стенами Энска. Голодными уходили гоги и магоги от крепостных стен. Над городом и его окрестностями, заслоняя небо и солнышко ясное, стояла хмарь от бестолковых пожарищ.

— Высокоуважаемый Серьга! — китаец уже спешил навстречу розмыслу, вытягивая руки для объятий. — Своими глазами увидел я, что знание может переломить грубую силу! Этот день достоин занесения его в хронологические списки любых династий! Великий Конфуций обрел достойного ученика в холодных урусских землях. И ваши помощники, они тоже достойны упоминания в летописях! Вы — истинный князь науки!

— Занесло китайца, — неодобрительно сказал Янгель. — Как бы эти слова не влетели нашему Землемилу в ухо!

Ухо! Розмысл сразу же вспомнил о нем и огляделся по сторонам.

Ухо торчало из-за котла со смолой, приготовленной для неприятеля и оставшейся без дела.

Взяться за него было истинным наслаждением.

Ухо взвыло.

Маленький уродливый человечек болтался в руке розмысла, вызывая гадливую жалость. Ну, что поделать, коли человек ничего иного не умеет, кроме как доносить и закладывать?

Однако поддаваться жалости не следовало, хотя и не по чину розмыслу было заниматься такими пустяками.

— Илья! — позвал розмысл воеводу. — Разберись с этим дятлом стучащим!

— А я-то думаю, откуда Николка Еж все знает? — воевода бережно принял карлика в могучие руки. — А тут, значит, даже не человек, видимость одна! Я его летать научу! А еще лучше — научу дятла этого личинок из каменных стен добывать!

— Слушай, — сказал розмысл. — Добрыню не видел?

— Ранен Добрынюшка, — продолжая удерживать Ухо в руке, сказал воевода. — Третьего дни увидел он в битве с мунгалами странную лошадь с двумя горбами, кинулся, отбил ее, взялся разглядывать да заспорил с товарищами, кованая она или нет.

— И что же? — с интересом спросил Серьга.

— Кованая оказалась, — признался воевода Илья. — Теперь девки вокруг него хороводятся, говорят, что у нашего Добрыни сотрясение ума. Откуда? Нечему в голове бранника сотрясаться!

Воевода ушел, и Ухо с собой унес.

Видимо, не терпелось ему карлика премудростям птичьим обучить.

Розмысл обнялся с терпеливо ждущим своего часа китайцем.

— Ну, вот твои гоги и магоги, — сказал он. — Слаба у них кишка против ума русского!

— И китайского пороха! — добавил ревниво китаец.

— И немецкого усердия, — кивнул Янгель.

— Ой, не знаю, что бы вы делали с русским умом, китайским порохом и немецким усердием, — сказал жидовин, — если бы не мои познания в алжгебре.

— Ладно, — согласился розмысл. — Все хороши. Нечего делить.

Они стали медленно спускаться с крепостной стены.

В синем небе, с которого постепенно сходила копоть ставшей прошлым битвы, сверкнула маленькая золотая точка. Если приглядеться, она более походила на запятую, несущуюся в высоте. День был слишком ветреным и шумным, чтобы услышать наигрыш небесных колокольцев, но если бы чудо стало возможным, наши герои наверняка бы услышали:

Розмысл проводил точку жадным взглядом. И вдруг всем телом он ощутил, ровно ожог, кто-то недобро смотрел на него со стороны. Со взгляда такого душа розмысла залубенела. Серьга медленно повернулся. От высокого светлого терема на него хмуро и озабоченно смотрел князь Землемил. Рядом в синих штанах, красных сафьяновых сапожках и расшитой безрукавке на голое тело стоял кат Николка Еж, нетерпеливо и горячо нашептывая что-то князю на ухо.

И розмысл Серьга Цесарев вдруг понял, что ничего не завершилось, сказки просто не кончаются пресловутым пиром, с пивом-медом на губах, все только начинается, когда кажется, что беды и горе людское уже позади… □

В конце ноября минувшего года прошла Международная ярмарка интеллектуальной литературы «NonFiction-2006». В рамках этого представительного мероприятия состоялся «круглый стол» с провокационным названием «Является ли фантастика литературой?». В центре дискуссии оказалась полемическая беседа Марии Галиной и Данилы Давыдова, опубликованная в «Если» № 11 за 2006 год, а также мнения писателей в рубрике «Экспертиза темы». За «круглым столом» посидел член Творческого совета журнала Александр Громов, и мы знакомим читателей с его взглядом на проблему.

Одной из самых актуальных в отечественной НФ (особенно советского периода) была тема палеоконтакта — обширная и интереснейшая. О том, как фантасты искали на Земле следы инопланетных визитеров, статья петербургского историка космонавтики и знатока космической НФ.

Еще совсем недавно палеокосмонавтика (палеоконтакт) была одной из магистральных тем фантастики, редкий автор обходил стороной сюжет о посещении Земли пришельцами в глубокой древности. Однако уже в 1980-е эта «благодатная» тема исчезла напрочь, будто ее и не было никогда. Почему так получилось?.. А все-таки прилетали они к нам?

Журнал часто получает предложения стать информационным спонсором различных мероприятий — и обычно отвечает вежливым отказом, так как они не имеют прямого отношения к фантастике. Однако когда подобное предложение пришло от пресс-службы фестиваля детских театров (не тех, профессиональных, в которых играют взрослые, а любительских, где актеры — дети и подростки), нам понравилась сама идея подобного праздника. К тому же стало интересно: а как обстоят дела с литературной сказкой, столь близкой по духу фантастике, в сфере любительского театра? Наш корреспондент посетил большую часть спектаклей фестиваля и спешит поделиться своими впечатлениями.

Фестиваль «Пролог-2006» проходил с 5 по 13 ноября. Это уже третий «Пролог», и в скором будущем он предполагает не только сменить статус российского на международный, но и стать базой проведения всемирного мероприятия такого рода. Основная часть конкурсных спектаклей (а из более полусотни заявок в финал вышли всего 15 театров) шла на площадке Музыкального театра юного актера — уникального детского заведения, существующего уже почти двадцать лет в центре Москвы, в здании, соседствующем со знаменитым Ленкомом.

Надо сказать, что география участников получилась весьма представительная — Москва, Подмосковье, Соликамск, Липецк, Елец, Нижний Новгород, Воронеж… Да и подбор спектаклей удивлял разнообразием: от психоделического танцевального действа под музыку «Пинк Флойд» и французский шансон (спектакль «Голос» коллектива «Эльта» из Ельца) до жесткой реалистической драмы «Над пропастью во ржи» по мотивам повести Сэллинджера (московская студия «И там, и сям») или сатирического бурлеска из жизни тараканов (спектакль «Дихлофосу — нет!», московская студия «Я сам артист»).

Объединяло же столь разные спектакли отношение юных актеров к собственной «работе». Все они, от трехлеток до старшеклассников, исполняли свои роли с такой искренней имперсонаци-ей, что им мог бы позавидовать любой взрослый театр. И еще один повод для зависти профессионалов — атмосфера дружбы, всеобщей доброжелательности. Кто сказал, что театр — это «террариум единомышленников», что на любом театральном фестивале идет сплошная закулисная грызня? Заглянули бы вы в ноябре в МТЮА, посмотрели бы, как рыдает переполненный зал над пронзительной постановкой «Легкое дыхание» по рассказам Бунина (московский «Театр на набережной») или заливисто хохочет над очень смешной компиляцией пушкинских сказок «На золотом крыльце сидели» (студия «Волшебники» из Воронежа). А ведь на сцене — прямые конкуренты! Да и в труппах отношения совсем иные — вот только что блестяще отыгравшему роль царя в вышеупомянутой пушкинской феерии (и впоследствии получившему за эту роль спецприз) мальчишке не достается места в зале (забыли занять!), и он спокойно, без истерик, присущих приме, пристраивается на ступеньках; а вот малыш, только что шаливший в коридоре на горе педагогам, внезапно преображается и становится потрясающим Гадким Утенком, мечтающим о полете (спектакль «Давайте летать», театр-студия «Перемена» из Соликамска); а вот театры слабослышащих (из Нижнего Новгорода) и слабовидящих (из Липецка) выступают на бис под бурные овации…

Не обошлось и без ложки дегтя. Я имею в виду сам принцип подбора материала для спектаклей. В большинстве своем это либо осовремененные адаптации классических литературных сказок (не обязательно даже осовремененные: так студия из подмосковного Юбилейного со значимым названием «Эксперимент» поставила компиляцию из сказок Андерсена «Соловей» в стилистике китайского театра), либо реалистические пьесы собственного сочинения. Создается ощущение, что современный культурный поток, мейнстрим в самом широком понимании этого слова, и детский любительский театр, главная задача которого по словам устроителей — привлекать и воспитывать юного зрителя, находятся в параллельных измерениях. Хорошую пьесу ведь можно создать и на базе компьютерной игрушки, и на нее молодежь младшего и среднего возраста пойдет с гораздо большей охотой, чем, например, на пусть и замечательную переработку пусть и замечательной сказки Яна Эк-хольма («Никто не поверит», студия «Класс-Центр»). Неужели для пронзительного спектакля, посвященного мечте о полете, надо брать за основу историю андерсеновского Гадкого Утенка — которая ведь совсем не о том?

Не удивительно, что в результате победила классика в самом традиционном варианте. В номинации «Лучший спектакль» лауреатом стала костюмированная (хоть и с минимумом декораций) постановка «Сон в летнюю ночь». Никаких модернизаций в духе Кеннета Браны, а «нормальный» спектакль с соблюдением всех театральных традиций. По коварному замыслу ехидного Вильяма нашего Шекспира успех пьесы серьезно зависит не от мастерства исполнителей главных ролей, а от прямого попадания в образ хулигана Пэка, что труппа колледжа музыкально-театрального искусства № 61 очень точно передала.

Но особенно радует, что в стране растет интерес к детскому театру: на закрытие и вручение многочисленных премий фестиваля приехали и артист Леонид Ярмольник, и режиссер Алла Сурикова, и неувядающая актриса Вера Васильева, и выпускник МТЮА певец Николай Басков. Да и властные структуры не остались в стороне. □

Оригинальный юбилей

отметили киевские фантасты Марина и Сергей Дяченко. Супруги подсчитали, что 11 ноября им в сумме исполнилось 100 лет, если сложить годы, месяцы и дни жизни. Знаменательной дате был посвящен торжественный вечер.

КОЛОДАН Дмитрий Геннадьевич

Петербуржец Дмитрий Колодан родился в 1979 году. Высшее образование получил на биологическом факультете РГПУ им. Герцена. В настоящее время работает дизайнером в рекламном издании. Выпустил около 20 книг с описанием компьютерных игр.

Первая публикация в жанре — рассказ «Покупатель камней» («Если», 2005). С тех пор опубликовал ряд рассказов в жанровой периодике и в сборнике «Мифотворцы: Портал в Европу». В 2006 году стал победителем конкурса «Роскон — Грелка». Написанный в соавторстве с Кариной Шаинян рассказ «Затмение» («Если», 2006) вошел в антологию лучших фантастических произведений года.