Перевод этой книги подготовлен сообществом "Книжный импорт".
Каждые несколько дней в нём выходят любительские переводы новых зарубежных книг в жанре non-fiction, которые скорее всего никогда не будут официально изданы в России.
Все переводы распространяются бесплатно и в ознакомительных целях среди подписчиков сообщества.
Подпишитесь на нас в Telegram: https://t.me/importknig
Джек Хёрст «Натан Бедфорд Форрест. Биография»
Оглавление
Пролог
Через десять лет после Гражданской войны Юг перевернул ее итоги. Представители губернатора Огайо и бывшего генерала Союза Резерфорда Б. Хейса сдались бывшим конфедератам, ставшим сенаторами и конгрессменами Соединенных Штатов, и эмиссары Хейса согласились вернуть Югу полное домашнее правление, которое армии Конфедерации потеряли в ходе восстания, подавленного в 1865 году. Взамен южане обеспечили тот перевес, который позволил победить демократу Сэмюэлю Дж. Тилдену и избрать Хейса президентом. Отступив от своих консервативно-демократических принципов, они засвидетельствовали сомнительные бюллетени республиканцев в Луизиане и Южной Каролине и отдали эти штаты Хейсу, тем самым решив тупиковую гонку с помощью одного голоса выборщиков и предотвратив угрозу возобновления официальных военных действий. Став девятнадцатым главой исполнительной власти страны, Хейс вывел из Луизианы, Южной Каролины и Флориды последние оккупационные войска Реконструкции. Конфедеративный Юг остался фактически свободным, чтобы вновь поработить ту треть своего народа, которую Авраам Линкольн объявил эмансипированной в 1863 году.
Двенадцатилетняя борьба после капитуляции Роберта Э. Ли в Аппоматтоксе, штат Вирджиния, была в некотором смысле столь же уродливой, как и четыре года войны: партизанское дело, в котором группы непримиримых повстанцев совершали ночные нападения в призрачных саванах, символизирующих мертвых конфедератов. Однако их методы были отнюдь не призрачными. Избивая, бичуя и убивая, они отгоняли от избирательных урн чернокожих и белых, стремившихся - одни искренне, другие иначе - продвинуть хрупкую концепцию расового равенства. До капитуляции Хейса эти ночные всадники уже захватили большую часть старой Конфедерации по частям. Политическая власть в Вирджинии и Теннесси была возвращена в 1869 году, Северная Каролина и Алабама - в следующем, Джорджия - в следующем, Техас - в 1873, Арканзас - в 1874, а Миссисипи - в 1875. Сделка Хейса, как ее стали называть на сайте , вернула три последних отделившихся штата - Флориду, Луизиану и Южную Каролину - под контроль неоконфедератов, который продлится еще почти столетие.
Пока бывшие конфедераты примазывались к Хейсу в Вашингтоне, в Мемфисе, штат Теннесси, умирал недолгий, но ключевой лидер их подпольной войны за восстановление Ребелдома. Обнищавший, постаревший раньше времени, с его великолепной фигурой, уменьшившейся до исхудалой оболочки весом едва ли в сто фунтов, пятидесятипятилетний Натан Бедфорд Форрест - самый сильный и, возможно, самый яркий символ в военном пантеоне Конфедерации - наконец-то принял христианскую веру женщин своей семьи и начал каяться. Один из генералов Конфедерации, видевший его на закате его сил, обнаружил, что некогда демонический воин обладает "мягкостью выражения, голосом и манерами женщины".1
"Я уже не тот человек, которого вы... знали", - сказал он бывшему военному помощнику, который не видел его много лет.2
Вряд ли. Человек, которого знал бывший подчиненный, был знаменитым "Волшебником седла" Юга - эпической фигурой, которая, пройдя путь от лишений в бревенчатой хижине до богатства в качестве работорговца в эпоху Антибеллума, стала единственным солдатом Юга и Севера, который поступил на военную службу рядовым и дослужился до звания генерал-лейтенанта. Он также был бесстрашным бойцом, убившим тридцать солдат Союза врукопашную, из-под него застрелили двадцать девять лошадей, и его так боялись даже самые воинственные противники, что один из них, сам Уильям Т. Шерман, назвал его "дьяволом", которого следует "выследить и убить, если это будет стоить 10 000 жизней и разорит [национальную] казну". Ли, Шерман и другие лидеры обеих сторон в итоге назвали его самым выдающимся солдатом, которого создала война.3
Будучи кавалеристом, Форрест был мало склонен к безрассудству, свойственному конным солдатам его эпохи. Он часто экономил силы, используя их в качестве молниеносной пехоты, лошади которой использовались для достижения критических точек, где можно было сойти на землю и сражаться за укрытием. Однако независимо от того, был ли он конным или пешим, его цель всегда была наступательной: найти наиболее выгодные позиции, с которых можно атаковать - снова и снова, часто с нескольких направлений сразу. Когда враг обращался в бегство, он иногда преследовал его несколько дней, не прекращая атаки. Как и люди Стоунволла Джексона, только более лично, солдаты Форреста боялись его больше, чем врага, и не без оснований. Нападая на них или стреляя в них своими руками, когда они пытались бежать от сражений, он заставлял их бежать в противоположном направлении. Его любимой военной тактикой было нападение, которому настолько доверял, что применял его даже к нападающему противнику, а не просто ожидал нападения.
Символизируя его отношение к жизни, зарядка также обычно была лучшим средством достижения одной из его главных военных целей. Эта цель и его послевоенное описание стали одной из самых известных в истории формул успешного ведения войны. По его словам, его целью было добраться до критической позиции "первым с наибольшим количеством людей". Однако это было лишь предисловием к его общей цели. Если Шерман дал знаменитое определение войне как "аду", то Форрест дал более конкретное определение, доведя организованный бой до его ужасной сути. "Война, - говорил он, - означает борьбу, а борьба означает убийство".4
Альберт Т. Гудлоу, встретившись с Форрестом после войны на борту парохода, спросил, как ему удавалось выигрывать почти все сражения, несмотря на то, что его почти всегда сильно превосходили в численности. Ответ был как у человека, который не только сражался, но и думал. Он сказал, что большинство мужчин смотрят на поле боя "с ужасом и оцепенением", и поэтому он старался сделать его первое появление "настолько шокирующим для врага, насколько... возможно", бросая "все свои силы против них в самой свирепой и воинственной манере, какая только возможна". Таким образом, он ошеломлял и деморализовывал... в самом начале" и, "с неослабевающей яростью", продолжал деморализацию "постоянным повторением ударов... убивая, захватывая и гоня их без особого труда".5
Форрест был невысокого мнения о догмах Вест-Пойнта, в частности о том, что треть или около того сил командира должна находиться в резерве. В битве при Сэнд-Маунтин он даже отправил вперед ту четверть своего войска, которая обычно держала лошадей остальных, приказав привязать животных к кустам. "Если нас выпороли, - лаконично объяснил он скептически настроенному подчиненному, - лошади нам не понадобятся".6
Его неизменная ярость сочеталась с хитрым единомыслием. Его решения под огнем, как правило, были быстрыми и блестящими, словно он предвидел любое развитие боя. Подчиненные приписывали это очевидное предвидение мозговым приступам "планирования", во время которых он сидел неподвижно, прижав подбородок к груди, или методично вышагивал на улице. Его сосредоточенность была настолько высокой, что во время одной из таких прогулок на свежем воздухе, после того как его неоднократно прерывал кто-то, пытаясь завязать разговор, он одним ударом кулака лишал мужчину сознания и продолжал кружить, перешагивая через распростертую фигуру каждый раз, когда его маршрут приводил его обратно на это место. При этом он ничего не говорил.7
Его хитрость выходила далеко за рамки простой механики боя. Например, он был одним из самых трудолюбивых собирателей и хранителей всех военных ресурсов Гражданской войны, от винтовок до свиней. Он также обладал гением нагнетания страха перед собой среди своих врагов. Из своих лагерей он рассылал тщательно проинструктированных "бродяг", чтобы те распространяли завышенные сведения о численности его войск. Иногда он даже устраивал тщательно продуманные представления такой силы в интересах пленных, а затем позволял им бежать и распространять свои собственные, более правдоподобные преувеличения.
Он сражался, чтобы победить, не уклоняясь ни от чего, чего, казалось, требовала перспектива победы. Несколько раз он требовал капитуляции, предупреждая противников, что если капитуляция не будет быстрой, он отдаст все их подразделения "на меч". Менее конкретная угроза уничтожения - "Я не могу отвечать за судьбу вашего командования" - предшествовала тому, что считается главным недостатком в его военном послужном списке. С него так и не сняли вину за резню в Форт-Пиллоу, зверство 1864 года, точные детали которого остаются туманными, но в котором многие чернокожие солдаты Союза и меньшее число белых были убиты при попытке сдаться в плен. Резня в Форт-Пиллоу примечательна не только своим уродством, но и тем, что ее можно рассматривать как прелюдию к другим ужасам. Через два года после Аппоматтокса Форрест перевоплотился в великого волшебника Ку-клукс-клана. Став первым национальным лидером Клана, он стал ангелом-мстителем "Потерянного дела", превратив разрозненное сборище мальчишеских тайных общественных клубов в реакционный инструмент террора, которого боятся до сих пор.8
Что за человек все это сделал? По общему мнению, два разных: мягкотелый джентльмен с подчеркнутым спокойствием и властный задира с убийственной яростью. Когда его одолевала ярость, что всегда случалось перед лицом вызова, его обычно тихий голос повышался до пронзительного рева, а лицо и глаза наливались кровью. В такие моменты он, кажется, был способен практически на все.
Выросший в местности и в эпоху, когда закон был роскошью, Форрест привык сам обеспечивать его соблюдение. Во время драки с несколькими мужчинами, в которой погиб его престарелый дядя, он в одиночку, с пистолетом и ножом, противостоял нападавшим и победил. После войны он ворвался в хижину, где чернокожий мужчина угрожал избить свою часто избиваемую жену; когда Форрест вмешался безоружным, а мужчина бросился на него с ножом, он схватил топор самого хулигана и убил его одним ударом рукоятки.
Во время войны он получил четыре серьезных ранения, в том числе одно, нанесенное подчиненным Конфедерации, которого он убил собственными руками в отместку. Презрев формальную военную подготовку, он не терпел вмешательства со стороны более образованных офицеров. В конце 1862 года в форте Донелсон он отказался сдаться под натиском триумвирата генералов Конфедерации и вместо этого возглавил побег 3500 кавалеристов форта. Под Шилохом он проигнорировал приказ охранять тихий ручей и бросился в гущу сражения. Год спустя он в гневе покинул армию генерала Бракстона Брэгга, заявив Брэггу в лицо, что если их пути пересекутся снова, то "это будет ценой вашей жизни". Его тщеславие и нетерпение к неудачам, а также очевидная ревность и глупость его начальников привели к тому, что он растратил необыкновенный человеческий инструмент, который мог бы изменить ход войны на решающем западном фронте.9
Почти гигантский по меркам своего времени, он был ростом в шесть футов и полтора дюйма и весил 180 фунтов, а в спорах с сослуживцами всегда угрожал физической расправой, по крайней мере, неявно. О его склонности к личным столкновениям и о том, что он иногда почти безжалостно контролировал их, свидетельствует история, которую генерал Конфедерации Эрл Ван Дорн однажды рассказал своему подчиненному. Ван Дорн обвинил Форреста в том, что тот побудил одного из штабных офицеров написать газетную статью, в которой Форресту приписывались похвалы за сражения, которые по праву причитались Ван Дорну. После этого он предложил Форресту "уладить наши разногласия" прямым, незаконным способом, к которому прибегали многие джентльмены на вспыльчивом Юге. После этого Ван Дорн "подошел к месту, где у стены висел мой меч, выхватил его и повернулся к нему лицом", заставив Форреста подняться, сделать полшага вперед и выхватить свой меч. Затем, по словам Ван Дорна, "по его лицу словно прошла какая-то волна", и он "медленно вернул меч в ножны" и сказал, что, хотя Ван Дорн знал, что он его "не боится", "я не буду с вами драться", потому что "двум офицерам нашего ранга не подобает подавать такой пример войскам". Пристыженный, Ван Дорн согласился и извинился, вспоминая впоследствии, что "мы расстались, чтобы быть немного лучшими друзьями.... Каким бы еще он ни был, этот человек точно не трус".10
Этот инцидент указывает на несколько сложных граней личности Форреста. Почти безрассудно он взял на себя роль джентльмена. Его гражданская одежда характеризовалась поклонниками как граничащая с франтовством, а к своему доброму имени он относился даже более серьезно, чем это было принято на драчливой, изрезанной щепками границе, на которой он вырос до зрелого возраста. Воспринимал ли он свою репутацию настолько серьезно, чтобы побуждать военных подчиненных писать о нем журналистские статьи, сейчас трудно установить, но в число его помощников по военным делам в разное время входили по меньшей мере три известных газетчика.11
Фраза Ван Дорна "каким бы еще он ни был" предполагает, что на этот счет были вопросы, и они были. Даже на Юге, где использовался рабский труд, работорговец не был человеком, на которого стоит равняться, особенно в высших кругах общества . То, что Форресту удалось преодолеть стигматизацию этого бизнеса, вероятно, объясняется не только превосходным характером, как утверждали его поклонники, но и тем, что он жил на границе, где классовые различия обычно размывались. Кроме того, он заработал достаточно денег, чтобы купить себе уважение, которое в противном случае могло бы и не быть оказано. Несомненно, он пользовался необычным для работорговца уважением. За несколько лет до того, как он надел форму, в которой обрел славу, он был избран на ответственные местные политические должности и завел ценные дружеские отношения с представителями властной элиты тогдашнего Юго-Запада. Богатство и влияние, которых он добился, продавая рабов, фактически подняли его на тот уровень, где способности и бесстрашие могли обеспечить ему непревзойденное военное продвижение.
Рассказ Ван Дорна также демонстрирует, как офицеры его времени переписывали реальность на высокопарный язык, который они считали достойным того, чтобы оставить его потомкам. Форрест редко говорил тщательно выверенными фразами и положениями, о которых рассказывает Ван Дорн. О его обычном стиле общения можно судить по тем немногим сохранившимся рукописным письмам. Единственная элегантность в них - это старательное притворство. Например, он отвечал бывшему соратнику Минору Мериуэзеру, с которым у него произошла размолвка, что "все разногласия между нами благополучно улажены, и я заверяю вас, что я не испытываю к вам никаких недобрых чувств. Я... никогда не относился недоброжелательно к подопечным вашего "я", только когда чувствовал, что вы используете свое влияние против моих интересов".12
Более характерным для его манеры, пожалуй, был его ответ в военное время на третью просьбу солдата об отпуске: "Я же говорил тебе: "Крути, черт возьми, знай". Под словом "twist" он подразумевал "twicet", что на южном языке низшего класса означает "дважды". Под "ноу" он подразумевал "нет".13
Его разговорную бестактность, пожалуй, лучше всего иллюстрирует газетный отчет о короткой речи, которую он произнес в конце войны перед армией генерала Джона Б. Худа, прибыв из западного Теннесси, чтобы возглавить передовые колонны Худа из северной Алабамы в последней отчаянной попытке захватить Нэшвилл. Газета Montgomery Daily Mail сообщила, что, отметив, что он прибыл туда, "чтобы сочленить вас... чтобы показать вам путь в Теннесси", он добавил домашнее, но гордое резюме своих подвигов, в котором похвастался, что "на улицах Мемфиса... женщины выбегают в ночных одеждах, чтобы увидеть нас, и они сделают это снова в Нэшвилле".14
В некоторых отношениях он напоминал своих соотечественников - вспыльчивого жителя Теннесси Эндрю Джексона, чье президентство пришлось на годы его детства, и Эндрю Джонсона, подписавшего его помилование после окончания Второй мировой войны. Они тоже были людьми с непостоянным почерком, безграничной храбростью и горячей кровью. Джексон, особенно Джексон, обладал схожим талантом быстро принимать сложные решения и готовностью - почти жаждой - участвовать в насилии, которое в его время часто выдавалось за закон. Как и оба этих президента, Форрест не считался друзьями и соседями каким-то архиврагом. Скорее, большинство из них считали его наоборот.
Получив в общей сложности всего шесть месяцев образования, Форрест продемонстрировал умение четко строить предложения и инстинктивно разбираться в математике. Баланс между его пороками и добродетелями, как тогда считалось, сильно склонялся в сторону последних. Единственными личными качествами, которых он, похоже, стыдился, были пристрастие к азартным играм на крупные суммы и сильная склонность к нецензурной, хотя и не вульгарной, лексике. Он не пил и не употреблял табак, уважительно относился к женщинам и священнослужителям и был в восторге от детей. Он также любил лошадей и скачки и обладал острым чувством юмора. На одном из ужинов во время войны, отвечая светской даме, которая поинтересовалась, почему его волосы поседели, а борода осталась темной, он ответил, что, возможно, это потому, что он склонен больше работать мозгами, чем челюстями.15
Несмотря на его лидерство в Форт-Пиллоу и Клане, Форрест не был садистом и расовым фанатиком, хотя экстравагантные заявления некоторых его апологетов неубедительны. Например, много говорится о его нежелании разделять семьи рабов и о его привычке обеспечивать только что купленных рабов новой одеждой и гигиеническим уходом; но такие действия можно объяснить как деловыми соображениями, так и гуманитарной заботой, поскольку рабы, с которыми обращались по-доброму, были менее склонны к побегу. Апологеты также отмечают, что он предложил освободить сорок пять своих рабов, если они будут служить в его войсках в качестве упряжки, и рабы согласились. Предложение Форреста могло быть не более чем проницательным военным предложением, на которое рабы согласились из страха. Однако есть доказательства того, что он сдержал свое обещание и освободил их до конца войны.16
Писатели, присутствовавшие на его смерти и похоронах, отмечали, что среди тысяч скорбящих, которые смотрели на его труп и шли за ним до кладбища, было много чернокожих. Один из них предположил, что были и те, кто боялся его - белые и черные, предположительно. Некоторые черты, внушавшие страх, также стали причиной его повсеместного почитания. Слово "отчаянный", часто употреблявшееся в наше время для описания его мужества, также характеризовало не только его темперамент, но и времена. Оно, безусловно, характеризует те времена, когда он принял руководство Кланом.17
Последний значительный командир Конфедерации, сложивший оружие в 1865 году, он распустил свои войска с одним из самых красноречивых и примирительных прощальных посланий, произнесенных повстанческим генералом. Вместо того чтобы бежать из страны, как это сделали многие его сверстники, он вернулся домой, в мир, открывшийся с наступлением нового времени. Потеряв все свое былое богатство, он посвятил большую часть оставшейся жизни попыткам его вернуть - и на какое-то время восстановить статус-кво в антебеллумском стиле. Достигнув последнего, он потерпел неудачу в первом. После хлопководства он последовательно занялся страхованием, а затем железнодорожным бизнесом. Каждое из этих направлений его поочередно разоряло.
Он не последовал примеру других генералов Конфедерации и не нанялся командовать реакционными мексиканскими войсками императора Максимилиана, но он хотя бы на мгновение задумался о том, чтобы самому завоевать Мексику. Он говорил друзьям, что сможет сделать это за шесть месяцев с 30 000 человек и 20 000 винтовок, а после этого конфискует шахты и церковное имущество, поставит себя правителем и откроет страну для 200 000 южан, которые, как он ожидал, придут туда. Мексиканская мечта, однако, так и осталась мечтой. Вместо того чтобы завоевать Мексику, он остался в Мемфисе и некоторое время участвовал в заговоре с целью повторного завоевания Юга. Фурии, которых он помог освободить, в конце концов разгромили Лояльную лигу, Бюро фридменов, Лигу союза, ополчение различных штатов и другие группы, выступавшие за гражданское развитие южных чернокожих и белых, не принадлежащих к Конфедерации.
Однако Натан Бедфорд Форрест не нуждается в апологетах. Реальность, а не апология, напоминает, что его время было таким же необычным, как и его жизнь. Он не вводил рабство; родившись в стране, где оно уже более двух столетий было неотъемлемой частью статус-кво, он просто стремился - в соответствии с нормальной человеческой реакцией - не дать своему миру распасться вокруг него. Насилие, которое он применял для этого, казалось почти таким же нормальным для своего места и времени, каким оно кажется варварским сегодня. Рожденный и воспитанный на кровавой границе, он стал еще более кровожадным в боях с Грантами и Шерманами, солдатами нового образца, вернувшимися к тотальной войне древнего образца, чтобы победить.
Он мог бы с большой долей правды утверждать, что большинство тех, кто признавался, что возмущен бесчеловечностью рабства, завидовали экономическим преимуществам, которые оно давало рабовладельцам, в той же мере, в какой они были обеспокоены бедственным положением рабов. После Аппоматтокса большинство сторонников помощи вольноотпущенникам, как оказалось, выступали за нее в основном в качестве наказания для бывшего хозяина. Северяне были заинтересованы в предоставлении земель южных рабовладельцев их бывшим рабам, но они совсем не были заинтересованы в предоставлении вольноотпущенникам северных земель и защите их безопасности и гражданских прав путем доставки значительного их числа на север; более того, в то время немногие северные штаты позволяли чернокожим гораздо больше, чем почти полное крепостное право, которое послевоенные южные законодательные органы установили вскоре после капитуляции. Страхи Форреста и его соотечественников-южан, долгое время расового Армагеддона, были не менее реальны, потому что Армагеддон так и не наступил; восстание Ната Тернера в Виргинии в 1831 году и кровавое восстание рабов на Гаити в 1832 году наполнили угрозу реальностью.
Форреста не следует осуждать слишком быстро, слишком рефлексивно или слишком самодовольно. Как и Эндрю Джексон, он был вынужден в силу своего времени делать трудный выбор, и по сегодняшним меркам некоторые из них стали одними из худших в истории. Джексона, возможно, величайшего американца своей эпохи, можно было бы вспоминать в том же свете, что и Форреста, если бы больше жертв его преследований - американских индейцев - выжили, чтобы упрекнуть его потомков. Злодеяния, совершенные великими людьми, как правило, столь же масштабны, как и сами люди, а у Форреста они были просто титаническими. Но даже их он совершал с несгибаемым, безжалостным мужеством, а когда его бешеная жизнь позволяла ему поразмыслить, прежде чем действовать, он обычно поступал нравственно, по крайней мере, так, как он это понимал. Хотя история до сих пор не воздала ему должного, он не только приказал распустить Ку-клукс-клан, но и неоднократно дезавуировал его расовую ненависть, протестовал и осуждал расовую дискриминацию, а в последние два года своей жизни публично призывал к социальному и политическому прогрессу для чернокожих.
По меркам своего времени и места Натан Бедфорд Форрест был великим человеком, а для современной эпохи он является примером еще более великим. Его история не только повествует о непримиримой борьбе умного человека действия с самыми разными трудностями. Она прослеживает удивительный философский путь выдающегося американца.
Часть
I
.
FRONTIERSMAN
1
САГА НАЧИНАЕТСЯ с небылиц, анекдотов, которые рассказываются и пересказываются до тех пор, пока многие из них не приобретают черты мифа. Южане считаются лучшими рассказчиками Америки, и они превосходят даже самих себя, почитая своих героев. И все же сущность Натана Бедфорда Форреста поднимается из боготворимой прессой легенды о нем, как Ланселот из глубинки: человек с волосяными курками - типично теннессийский, джексонианский, пограничный американец.
Ни одно из этих преданий не является более драматичным или пророческим, чем история о свирепом всаднике, который однажды поздним летним днем 1845 года пришел на помощь двум потерявшимся женщинам и их чернокожему водителю у брода через ручей недалеко от Эрнандо, штат Миссисипи. Водитель с трудом освобождал их повозку из грязевой ямы, а двое молодых людей, знакомых с женщинами, имели несчастье тоже оказаться рядом. Они сели на лошадей у ручья, оставив раба в одиночку пытаться освободить колеса автомобиля; по преданию, это была суббота, так что, возможно, они хотели не испачкать свой воскресный наряд. Третий всадник, когда он прибыл, не проявил такой суетливости.
Он остановился на берегу ручья, привязал лошадь к забору и вплавь добрался до кареты. Спросив разрешения у женщин, он перенес их по одной на сушу, снова вошел в воду, уперся плечом в колесо кареты и помог водителю освободить облегченное транспортное средство. Затем, прежде чем вернуть женщин на свои места, он обернулся к двум зрителям и обрушил на них упрек в бесполезности, пригрозив физической расправой, если они немедленно не уйдут. Они ушли.
Ими оказались вдова Элизабет Монтгомери и ее восемнадцатилетняя дочь Мэри Энн, совсем недавно поселившиеся в Хорн-Лейк, штат Миссисипи. Хорн-Лейк был благополучной общиной, в которой часто проводили время преуспевающие люди из близлежащего Мемфиса, и, возможно, женщины были немного раздосадованы тем, что незнакомец так высокомерно отнесся к их двум юным подругам. Тем не менее мать и дочь поблагодарили его за помощь и уже собирались уезжать, когда он представился. Это был Бедфорд Форрест, двадцатичетырехлетний торговец, офис которого располагался на площади в городе ДеСото, где находился их общий округ. В соответствии с назойливой прямотой, которая, похоже, была свойственна его натуре, он попросил разрешения зайти к ним домой. Учитывая услугу, которую он только что оказал, отказать было бы невежливо, но они не отказали.1
Вряд ли утонченная Мэри Энн Монтгомери - она училась в женской академии в Нэшвилле - могла не заметить поразительного впечатления от молодого всадника. Хотя она никогда не видела его раньше, она почти наверняка слышала не только о нем, но и о его распространяющейся репутации непостоянного человека. Возможно, она даже читала об этом в газете, выходящей в районе Мемфиса 21 марта. В заметке на видном месте тогдашняя газета "Американ Игл" сообщала, что в Эрнандо произошла "самая кровавая драка" "между несколькими мужчинами примерно восемь или десять дней назад". В туманном сообщении говорилось, что "Ти Джей Мэтлок, эсквайр, и его брат и надсмотрщик с одной стороны... затеяли спор с другим человеком", когда "молодой мистер Форрест высказал несколько замечаний; через некоторое время после этого они с Мэтлоками встретились,... разразились бурными речами" и "один из Мэтлоков... поднял палку, чтобы ударить Форреста, который немедленно достал револьверный пистолет и привел его в действие как можно быстрее, прострелив обоих Мэтлоков; младшего Т. Дж, через плечо и верхнюю часть груди, а другого - через руку, которую с тех пор ампутировали; мистер Т. Дж. Мэтлок лежит в сомнительном состоянии; молодой мистер Форрест также получил легкое пистолетное ранение в руку". Далее "Орел" оплакивал "смерть старого мистера Форреста, отца другого, который во время драки стоял в нескольких ярдах от нее и не вмешивался; говорят, что он был намеренно застрелен надсмотрщиком мистера Мэтлока без малейшей провокации; по другим данным, пистолет не был направлен на него; надсмотрщик находится в тюрьме. Мистер Форрест был самым достойным и уважаемым гражданином".2
Точность рассказа "Орла" в лучшем случае приблизительна. Убитый в тот день "старый мистер Форрест" на самом деле был дядей и деловым партнером младшего Форреста, а не его отцом. Более поздние и более признанные версии также утверждают, что точной датой было 10 марта, что братьев Мэтлоков было трое, а также надсмотрщик, и что "другим человеком", с которым спорили Мэтлоки, был дядя, Джонатан Форрест, который был убит выстрелом, предназначенным для племянника. В этих более поздних рассказах также говорится, что драка началась, когда один из Мэтлоков поднял не палку, а пистолет, что молодой Форрест вступился за своего престарелого родственника и что, когда в его пистолете было всего два шарика, один из прохожих бросил в него нож после того, как он разрядил пистолет.3
Молодой торговец оказался человеком, который не теряет времени даром. Через несколько дней после встречи у брода у ручья он навестил Монтгомери в Хорн-Лейк, снова ведя себя так же властно, как и у брода. На крыльце дома Монтгомери он обнаружил еще двух предполагаемых посетителей: ту самую пару молодых людей, которые в тот день сели на лошадей у ручья. Угрожая физической расправой, он снова приказал им уйти, не обращая внимания на то, что один из них учится на священника. Они снова ушли, а его пригласили в дом, где он сделал Мэри Энн предложение. Она заколебалась - в конце концов, это был всего лишь второй раз в ее жизни, когда она разговаривала с ним, - и он продолжил излагать свои доводы. По его словам, если она примет какого-нибудь такого ухажера, как те двое, которых он дважды прогонял из ее дома, то часто будет оказываться такой же беспомощной, как в тот день у ручья; в то время как он и бизнес, которым он управлял, могли бы содержать ее безбедно и надежно. Он твердо решил жениться на ней, добавил он, и в свой следующий визит принесет разрешение на брак. В третий раз она приняла его предложение, и в конце сентября газета "Эрнандо" сообщила, что "в четверг вечером, 25-го числа, преподобный С. М. Коуэн женил мистера Н. Б. Форреста на мисс Мэри Энн Монтгомери". Вышеупомянутый, - добавлялось в сообщении, - был доставлен в сопровождении хорошего сладкого пирога и бутылки лучшего вина".4
Вихревое ухаживание вписывается в модель поведения жениха в сложных ситуациях, но недавно стало известно возможное объяснение его властного поведения в тот день, когда он впервые встретился с Монтгомери. В середине 1845 года в Эрнандо было три муниципальных чиновника, в том числе городской констебль Н. Б. Форрест, на должность которого он, вполне возможно, был избран из-за своего выступления в поединке с Мэтлоком. Он также был избран коронером округа. Возможно, "спасая" женщин Монтгомери и отстраняя их праздных друзей, он чувствовал, что выполняет свою гражданскую роль полицейского.5
Несмотря на то, что он был известным в обществе человеком, найти священника для его свадьбы оказалось непростой задачей. Хотя нет никаких доказательств того, что женщины Монтгомери слышали о нем до встречи с ним, преподобный Сэмюэл Монтгомери Коуэн - дядя и опекун будущей невесты - по всей видимости, слышал. По словам одноклассницы Мэри Энн, которая в то время гостила у Монтгомери, преподобный Коуэн сначала отказался, когда Форрест попросил руки его племянницы: "Почему, Бедфорд, я не могу согласиться, - ответил он. "Вы ругаетесь и играете в азартные игры, а Мэри Энн - христианская девушка".
Ответ настойчивого жениха был не только умным, но и богословски неопровержимым. "Я знаю это, - сказал он, - и именно поэтому я хочу ее".6
2
Он тоже нуждался в ней. Монтгомери были из тех людей, которых амбициозному молодому торговцу рекомендуется выращивать.
В их родословную входил генерал Ричард Монтгомери, погибший во время нападения Бенедикта Арнольда на Квебек в 1775 году (и, как теперь известно, состоявший в дальнем родстве с героем Теннесси и Техаса Сэмом Хьюстоном), они прибыли из Пенсильвании через Виргинию и поселились в восточной части Теннесси вскоре после революции. Элизабет Монтгомери и ее муж, ветеран войны 1812 года Уильям Х. Монтгомери, были двоюродными братьями, родившимися в округе Блаунт, штат Теннесси; к моменту его смерти в 1829 году в возрасте тридцати семи лет они владели 350 акрами земли близ города Коуэн в округе Франклин. Овдовев в двадцать семь лет, миссис Монтгомери осталась с четырьмя маленькими детьми (Мэри Энн, второй, только исполнилось три года), поэтому ее брат, преподобный Коуэн, вероятно, стал их опекуном в то время. Тринадцать лет спустя, в 1842 году, миссис Монтгомери с детьми переехала к нему, когда он принял пасторство в Хорн-Лейк.1
К тому времени он стал видным пресвитерианским священником, и они с сестрой оказались среди рабовладельческого класса региона. Свидетельством их статуса является не только извозчик миссис Монтгомери у брода, но и запись в суде округа ДеСото о том, что в 1845 году преподобный Коуэн получил разрешение продать "некую негритянскую девочку по имени Маргарет в возрасте около двенадцати лет, а также негритянского мальчика по имени Том в возрасте около пятнадцати лет... тому, кто предложит наибольшую цену за наличные у дверей здания суда в Эрнандо", чтобы удовлетворить долг, который ему задолжал другой житель округа. В документе упоминаются еще два Коуэна - младший брат священника Джон и его шурин Альфред, а другие записи свидетельствуют о том, что к тому времени в округе ДеСото находилось еще несколько Монтгомери и Коуэнов, в основном из округов Блаунт и Франклин штата Теннесси, которые покупали землю, закладывали имущество, выплачивали ипотечные кредиты и давали в долг небольшие суммы денег. Такие связи могли пригодиться молодому бизнесмену.2
Молодой Форрест управлял конюшней и фермерским хозяйством, где продавалось все - от кормов и семян до оборудования для их производства, а на стороне торговал лошадьми, мулами и другим скотом. Самым ценным видом скота в то время были рабы, и даже на таком раннем этапе своей карьеры Форрест начал ассоциироваться с ними. О его раннем бизнесе и его характере можно узнать из книги актов графства . В день убийства Джонатана Форреста, за полгода до того, как его племянник женился на Мэри Энн Монтгомери, покойный старший партнер заложил следующее имущество: "одного негра по имени Боб в возрасте около сорока лет, одного негра по имени Билл в возрасте около тридцати лет, одну негритянку по имени Элиза в возрасте около двадцати пяти лет, одну негритянку по имени Энн в возрасте около шестнадцати лет, одну негритянку по имени Феби в возрасте около девяти лет, все рабы пожизненно; также весь мой скот, лошади и овцы, состоящий из пяти голов лошадей, двадцати голов скота и пятнадцати голов овец; также одна повозка и одно ярмо волов и семьдесят пять бочек кукурузы....".3
Наследники английских, шотландских и ирландских йоменов, Форресты занимались в основном торговлей скотом, лошадьми и мулами. В менее выдающейся манере, чем Монтгомери, они прозябали на продвигающейся границе около века, но их положение не всегда было таким скромным. Шадрак Форрест, первый из семьи, ставший известным истории, жил в западной Вирджинии, а около 1730 года переехал оттуда на территорию, которая позже стала округом Оранж, Северная Каролина. Перепись населения Северной Каролины 1790 года показала, что Шадрак Форрест владел рабом и 787 акрами земли - владение, превышающее три четверти всех остальных, указанных в переписи. В 1806 году Шадрак был еще жив и достаточно здоров, чтобы вместе с семьей своего второго сына, Натана, переехать в округ Самнер, штат Теннесси, в тридцати милях к северо-востоку от Нэшвилла. Нет никаких сведений о том, что они приобрели недвижимость в Самнере, но четыре года спустя Натан Форрест купил 150 акров на ручье Кейни-Спринг в округе Бедфорд, в пятидесяти милях к юго-востоку от Нэшвилла, за 150 долларов. В следующем году Шадрак Форрест купил 471 акр вдоль того же ручья, причем акт подписали Шадрак и Натан.4
13 июля 1821 года в примитивной бревенчатой хижине в этом районе жена старшего сына Натана родила близнецов: Натана Бедфорда, названного, очевидно, в честь деда и графства, в котором он родился, и Фанни. О том, как относились к Форрестам их соседи, рассказывает один из местных жителей, который долгое время спустя вспоминал, что у деда Натана Форреста "была небольшая ферма и питомник фруктовых деревьев" и он родил пять мальчиков и трех девочек. "Уильям, старший сын..., был кузнецом по профессии. Остальные сыновья Натана Форреста в основном занимались торговлей живым скотом; кроме одного, который был портным". Воспоминатель добавил, что Форресты "все были энергичными, высокодуховными, прямолинейными людьми. Я никогда не слышал, чтобы кто-то из них распутничал или был связан с чем-то неблаговидным".5
В поисках выхода из все более глубокого безденежья и безвестности Форресты прожили здесь четверть века. Они пустили тонкие корни неподалеку от нынешнего городка Чапел-Хилл, части округа Бедфорд, которая позже была отделена, чтобы помочь сформировать новый округ Маршалл. Здесь самый знаменитый член семьи начал строить свою легенду в юношеском масштабе. В первую очередь он отличился тем, что остался в живых, что само по себе не было большим подвигом в то время: двое из восьми его братьев и все три сестры рано умерли от брюшного тифа. Однако его жизнь не была спокойной. Женщина, жившая неподалеку во время его детства, вспоминала, что, играя или получая порку от матери, он мог кричать громче, чем любой другой ребенок в округе.6
До нас дошло множество мальчишеских подвигов, отличающихся своей бесстрашностью. Во время сбора ежевики юный Натан Бедфорд в одиночку убил палкой большую гремучую змею, так и не сумев позвать на помощь никого из своих товарищей. Он дюжину раз нырял в ручей за оброненным карманным ножом своего товарища по играм и не останавливался, пока не достал его. Однажды, катаясь на лошадях к воде, он бросился на несовершенном жеребенке в преследующую его стаю злобных собак, и только удивленно смотрел, как собаки бежали в страхе перед этим объектом, брошенным в их среду; позже он говорил, что это научило его смело нападать, даже не обладая достаточной силой. Однажды на пороге подросткового возраста в лавке своего дяди-портного он набросился с ножницами на толпу праздношатающихся взрослых выпивох, подстегиваемый их насмешками над его отказом присоединиться к веселью. Поговаривали, что если бы его не схватили и не удержали дядя и еще несколько человек, он мог бы ранить кого-нибудь из выпивох; но пока его удерживали, они убежали.7
Он только вошел в подростковый возраст, когда его семья уехала из Теннесси в северную часть Миссисипи. Согласно биографии 1868 года, на которую он дал свое благословение, финансы Уильяма Форреста "пришли в упадок", но обстоятельства этого упадка неясны. Возможно, его здоровье уже подводило; с другой стороны, его финансовая хватка с самого начала, похоже, никогда не была отмечена. Хижина, в которой родился его старший сын, была домом семьи его жены, и, согласно записям округа Бедфорд, он вообще не владел землей до 1826 года, через шесть лет после женитьбы. Первая земля, которую он приобрел, - пятьдесят акров на Спринг-Крик - была "продана" ему Натаном Форрестом за $1. В 1830 году Уильям купил еще 181 акр на Кейни-Спринг-Крик за $588, а остальные пятьдесят акров продал за $400. Однако всего три года спустя семья была вынуждена переехать в дикие земли северо-западной части округа Типпа - ныне часть округа Бентон, штат Миссисипи, - где нет никаких сведений о том, что они вообще приобрели недвижимость. Скорее, Уильям Форрест арендовал ферму на холме рядом с землей, принадлежавшей родственникам его жены , Бексам. Имена нескольких Беков, которые также переехали туда из округа Бедфорд, штат Теннесси, примерно в то же время, можно найти в записях округов Типпах и Бентон.8
В 1837 году, когда его старшему сыну не исполнилось и шестнадцати, Уильям Форрест умер по неизвестным причинам, оставив малолетних сыновей и беременную вдову. Формальное руководство семьей перешло к Мариам Бек Форрест, сероглазой женщине ростом около пяти футов десяти, весом 180 фунтов, настолько религиозной, что она соблюдала субботу, готовя воскресные обеды в субботу, и все еще порола по крайней мере одного из своих сыновей стрелами персикового дерева, когда ему было восемнадцать лет.9
Шотландско-ирландского происхождения, Бэки эмигрировали из Южной Каролины в округ Бедфорд за несколько лет до Форрестов. Они владели там значительной землей, и если Мариам Бек - достойный пример, то они были энергичны, выносливы и плодовиты. Мариам не только родила Уильяму Форресту одиннадцать детей, но и родила второму мужу еще четверых.10
Похоже, она одержала верх над своим окружением благодаря непримиримому отказу. Вскоре после смерти Уильяма Форреста она и ее незамужняя сестра Фанни, которая в то время жила с Форрестами (и, вероятно, была тезкой близнеца ее старшего сына), проехали десять миль по дикой местности Миссисипи, чтобы позвать ближайшего соседа, который в благодарность подарил им корзину цыплят - приз на дикой границе. Ближе к сумеркам на обратном пути, в миле от дома, сестры обнаружили, что их преследует пантера. Сестра умоляла миссис Форрест бросить корзину с цыплятами, которую пантера, очевидно, учуяла, но та отказалась. Когда их лошадям пришлось притормозить, чтобы пересечь ручей с высокими берегами в нескольких шагах от дома, пантера напала. Лошадь миссис Форрест, истекающая кровью после нападения большой кошки, взвилась на дыбы и сбросила своего обидчика в ручей, после чего погибла, а пантера убежала, когда остальные члены семьи Форрест прибежали со своими собаками. На шее и плечах миссис Форрест была разорвана одежда, но она удержала цыплят.
За этим инцидентом сразу же последовал еще один подвиг ее старшего сына. Как только раны Мариам Форрест были перевязаны, он взял кремневый мушкет и несколько гончих, чтобы отомстить. Около полуночи в глухом лесу собаки натравили пантеру, и юноша ждал внизу в темноте, пока рассвет не принесет достаточно света для выстрела. К девяти утра он вернулся домой, неся скальп и уши животного. Легенда гласит, что он сказал матриарху: "Мама, я убью этого зверя, если он останется на земле". На самом деле его слова, вероятно, не были такими уж красивыми, но их дух был таким, каким он оставался всю свою жизнь: ни одно четвероногое или иное существо не могло безнаказанно причинить вред ему или ему.11
Его юность прошла в тяжелые времена, которые легко способствовали подобным настроениям. Со временем он вспоминал, что большинство вечеров в этот период он проводил у костра, изготавливая одежду для своих младших братьев - гамаши из бакенбардов, шапки из шкуры енота или обувь. Чтобы к рассвету быть в поле, семья завтракала при свечах, и лишь немногие дни старшего сына - не более трех месяцев в Миссисипи и Теннесси - проходили в школе; выжить было приоритетнее, чем получить образование. Да и вообще, похоже, он не слишком интересовался формальным образованием. Один из его учителей позже описал его как "атлета", который предпочитал заниматься борьбой, а не учебой. Однако больше всего юному Форресту нравились занятия, в которые он вкладывал те немногие свободные минуты, что у него были, - это животные, которые издавна ценились скупыми, торговыми людьми Форреста: лошади и собаки. Поскольку охота была для него не только развлечением, но и необходимостью, единственным настоящим отдыхом, по-видимому, были "случайные скачки".12
Он и его младшие братья продолжили начатые отцом работы по расчистке и обработке земли. Выращивая кукурузу, пшеницу, овес и хлопок, они постепенно обзавелись крупным рогатым скотом, лошадьми и мулами. К 1840 году, через три года после смерти отца, Форрест, как говорят, так управлял небольшой фермой, что семья жила в относительном достатке, хотя нет никаких указаний на то, что земля когда-либо становилась их собственностью.13
Испытания мужчины этой семьи продолжались. Окрестности, недавно избавившиеся от прежнего индейского населения, начали заполняться, и вскоре у Форрестов появился сосед гораздо ближе, чем за десять миль. Когда бык соседнего фермера начал сносить заборы и поедать урожай на земле, принадлежащей Форрестам, его хозяину сообщили, что в следующий раз животное будет застрелено, на что сосед ответил, что любой, кто застрелит быка, будет застрелен сам. Вскоре животное снова нарушило границу, и старший сын Форреста застрелил его. Когда сосед появился с ружьем и начал перелезать через забор между двумя фермами, его встретил выстрел, который продырявил его одежду. Упав с забора, он поднялся и убежал, и с тех пор его добрососедские отношения улучшились.14
К февралю 1841 года младшие братья Форрест - Джон, Уильям, Аарон, Джесси и Джеффри - уже достаточно выросли, чтобы старший из них, которому уже исполнился двадцать один год, мог рискнуть получить свой первый военный опыт. Он записался в отряд, сформированный в Миссисипи для помощи зарождающемуся правительству своего будущего родственника Сэма Хьюстона в Техасе. Республика Одинокой Звезды столкнулась с угрозой вторжения Мексики, чьи земли она присвоила. в Холли-Спрингс, штат Миссисипи, эти угрозы считались настолько серьезными, что капитан Уоллес Уилсон собрал роту добровольцев. Отряд Уилсона оказался своим злейшим врагом. Дойдя до Нового Орлеана, оно было вынуждено расформироваться, поскольку из-за нерационального использования средств не смогло заказать пароход на оставшуюся часть пути до Техаса. Большинство начинающих солдат вернулись домой, но молодой Форрест и еще несколько человек упорно шли к зарождающемуся городу Хьюстону, но оказалось, что Техас не нуждается в их услугах: Мексиканская война начнется только через пять лет. Оставшись без денег, разочарованный молодой житель Миссисипи нашел работу по расщеплению рельсов для забора по ставке пятьдесят центов за сотню, чтобы приобрести средства на дорогу домой.15
Он вернулся в северную часть Миссисипи через четыре с половиной месяца после отъезда с техасской лихорадкой, которая на несколько недель уложила его в постель. Выздоровев, но все еще будучи слишком слабым для работы на ферме, он начал официально заниматься тем, что так любили Форресты: торговлей скотом и лошадьми. Первое предприятие было связано с дядей, но вскоре, вероятно, после восстановления здоровья, он вернулся к тяжелой работе на ферме.16
Однажды вскоре после этого его мать, вызванная одним из младших сыновей, обнаружила Форреста, ругающего и хлещущего кнутом упряжку волов, увязших в быстро бурлящем ручье. Понимая, что кнут и проклятия приводят животных в замешательство, она велела ему взять себя в руки и дать волам успокоиться. Времени не было, ответил Форрест, передавая ей кнут. Затем он спрыгнул с телеги и, схватив шест, попытался освободить заднее колесо, неистово колотя по нему, пока его мать орудовала кнутом. Когда вода стала опасно высокой, а повозка все еще оставалась на дне, он отбросил шест, пробрался к передней части повозки и откусил дюйм плоти от уха одного из волов. Взвыв от боли, животное дернуло телегу вперед, и автомобиль и команда были освобождены прежде, чем их затопило наводнение.17
Усадьба находилась в комфортных условиях, и Форрест стал все активнее торговать скотом. Осенью 1842 года он навсегда покинул дом, вероятно, по нескольким причинам. Его мать вскоре снова вышла замуж, став женой Джозефа Лакстона и тем самым освободив своего старшего сына от обязанности главы семьи. В то же время Форрест достиг совершеннолетия, когда другие члены семьи снова уехали на запад, собравшись в округе ДеСото. Его собственный отъезд был обеспечен проницательностью его спекуляций со скотом; они были настолько успешными, что его дядя Джонатан предложил ему младшее партнерство в его торговом бизнесе в Эрнандо, торговле скотом и конюшнях.18
Племянник стал отличным дополнением к предприятию. Он не только умел считать доллары, но и с таким усердием зарабатывал их, что сторонился и табака, и спиртного. Говорят, что его презрение к алкоголю сформировалось еще во время работы на ферме. Заметив, что крепкий напиток заставляет одних людей плакать, а других - злиться, он решил выяснить свою реакцию на него в лесу, где, если бы он был злобным, он мог бы повредить только стволы деревьев. Позднее он говорил, что не помнит, к чему это привело, но вернулся из леса с таким сильным жаром, что впал в молитву, пообещав Всевышнему, что если он выживет, то никогда больше не будет употреблять алкоголь.19
Необходимость в ясном уме была почти вечной в его жизни и торговле в глуши, не говоря уже о более городских условиях. Нападение на его дядю Джонатана было не единственным примером того, с какой молниеносной быстротой опасность может возникнуть на улицах и дорогах расширяющегося фронтира. Через несколько месяцев после драки на площади Эрнандо столкнулся с другим нападавшим на месте другого убийства. Возможно, исполняя обязанности городского констебля, он ехал из Эрнандо в Холли-Спрингс вместе с адвокатом Джеймсом К. Морсом, когда Морса подкараулил, застрелил и убил плантатор по имени Дайсон. В итоге Форрест дал показания в суде против Дайсона, но его поступок на месте, несомненно, вызвал оживленную общественную дискуссию в регионе. Когда Дайсон повернул свою двустволку в сторону констебля, тот посмотрел в ствол пистолета, уже взведенного и взведенного. Человек, стоявший за ним, спокойно сообщил убийце, что ему лучше стрелять метко, что "теперь это игра, в которую могут играть двое".
Дайсон опустил оружие. Позже он объяснил, что второй ствол был заряжен только картечью, и он посчитал этот заряд недостаточным для расправы с Форрестом.20
3
Новобрачные ФОРРЕСТЫ поселились в доме Эрнандо, который нельзя назвать величественным, но он был вполне обычным для юго-западного фронтира Америки. Расположенный недалеко от центра города, он объединял два бревенчатых сруба, построенных рядом друг с другом, а затем обшитых досками, чтобы получился единый дом с двумя дымоходами. Низкое крыльцо, выходящее на соседнюю улицу, затеняло четыре окна. Дверь вела в центральный холл между двумя фундаментами, а над ним располагался полуэтажный чердак. Это был не особняк, но и не простая усадьба. В Эрнандо того времени это был средний класс.1
Форрест купил его через две с половиной недели после того, как был убит его дядя. До этого он снимал комнату в городе, возможно, вместе с дядей. Однако после того, как он стал единоличным владельцем бизнеса, 28 марта 1845 года он заплатил 300 долларов за лот 231 в Эрнандо. Это приобретение не обязательно отражало внезапный приход к богатству, поскольку смерть дяди, вероятно, обременяла молодого торговца большими долгами. В закладной, которую Джонатан Форрест подал в день своей смерти, указаны не только размеры его имущества, но и список его обязательств и упоминания о том, каким образом некоторые из них были понесены.2
Джонатан Форрест, очевидно, не владел землей - только пятью рабами, пятью лошадьми, двадцатью головами крупного рогатого скота, пятнадцатью овцами, двумя волами, одной повозкой и семьюдесятью пятью бочками кукурузы, указанными в договоре об ипотеке. Он был должен первопроходцу Эрнандо Эдварду Орну (который подарил жителям района сорок акров земли для строительства города) и Бенджамину Сондерсу 2 224,15 долларов "по решению, вынесенному окружным судом округа Десото в пользу указанных Сондерса и Орна против меня 28 сентября 1844 года, с процентами на эту сумму с того времени". Еще 258,08 долларов плюс проценты он задолжал другой фирме из двух партнеров, по-видимому, под названием "Биггс и Риер", "по решению, вынесенному ими против меня в окружном суде указанного округа Дезото" 28 сентября того же 1844 года.
Он также был "должен кредиторам и наследникам Джеймса В. Путмана в сумме восемнадцать сотен долларов или около того за ту сумму денег, которая была собрана мной как управляющим товарами и вещами, правами и кредитами Джеймса В. Путмана, принадлежащими к имуществу Джеймса В. Путмана, и использована мной и применена для моих частных и индивидуальных деловых операций....". Он также задолжал наследству Путмана еще 600 долларов, которые, по всей видимости, одолжил ему сам Путман. Он признал, что должен Чарльзу Фостеру 300 долларов плюс проценты за сумму, которую он, очевидно, собрал у другого человека на имя Фостера "где-то в 1842 году и использовал в своих личных целях и интересах". Он даже не смог вернуть одному из своих родственников, Джозефу Форресту, два отдельных долга по 150 долларов, возникших в марте и декабре 1843 года. В заключении документа говорится, что поскольку он "задолжал также другим лицам на сумму, большую, чем, как я полагаю, я смогу выплатить, и желая обеспечить выплату долгов моим вышеупомянутым кредиторам", налоговый инспектор округа ДеСото Сэмюэл Т. Кобб был уполномочен продать его имущество с частной или публичной продажи, если долги не будут выплачены до 26 декабря 1846 года.3
Связано ли насилие, освободившее Джонатана Форреста от дальнейшей борьбы с этими обязательствами, с его не слишком щепетильными финансовыми делами , сейчас установить невозможно. Кажется странным совпадением, что дядя был убит в тот день, когда был подан этот скромный документ. Первая биография племянника, заверенная им лично, хотя и кажется нарочито скупой, не дает никаких указаний на то, что ипотечный документ и насилие на публичной площади имели какое-то отношение друг к другу. В ней говорится лишь о том, что "не вдаваясь в подробности происхождения ссоры, достаточно упомянуть, что Джонатан Форрест... был "залогом" по закладной некоего Мартина Джеймса... как опекуна некоторых детей-сирот, в результате чего возникло недопонимание и ожесточенный спор". Вероятность того, что "дети-сироты" были "наследниками Путмана", упомянутыми в закладной, представляется значительной.4
Также кажется очевидным, что бизнес Джонатана Форреста не был призовым, когда после его внезапной смерти единоличное владение перешло к его племяннику. Этим, а также генами Бэка, можно отчасти объяснить ту энергию, с которой племянник начал открывать новые предприятия. Другим стимулом могло послужить увеличение семейных обязательств. В 1846 году Мэри Энн Форрест родила сына Уильяма Монтгомери Форреста, а в 1847-м - дочь Фрэнсис А., еще одну "Фанни". К 1848 году его старший младший брат, Джон, вернулся со службы в Мексиканской войне полупарализованным калекой, с простреленной нижней частью позвоночника, и Форрест, так долго возглавлявший семью, возможно, чувствовал себя обязанным помогать его содержать. В переписи 1850 года Форресты значатся как семья из четырех человек с тремя дополнениями: миссис Энн "Коуэн", тридцати пяти лет, несомненно, родственница Мэри Энн; Джозеф Ф. Форрест, двадцати пяти лет; и Дж. Паттон Андерсон, двадцати восьми лет. Двое последних, вероятно, были пансионерами, а молодой Форрест, несомненно, двоюродным братом; его профессия указана как "клерк суда", а Андерсон, который впоследствии станет генералом Конфедерации, был адвокатом. Глава семьи, "Бедфорд Форрест", владел недвижимостью стоимостью 1000 долларов, но его "профессия, род занятий или ремесло" были указаны как "нет".5
В дополнение к своему торговому и ливерному бизнесу, а также спекуляциям скотом и рабами, Форрест открыл линию железной дороги, соединяющую Эрнандо с Мемфисом, расположенным в двадцати милях к северо-западу; затем он открыл кирпичный завод. Амбициозное предприятие последнего привело его в конце 1840-х годов к тяжелым финансовым затруднениям. Согласно характерно расплывчатой авторизованной версии истории, Форрест стал подрядчиком по строительству "большой академии" в Эрнандо и понес "серьезные убытки из-за злоупотребления доверием агента, уполномоченного взять для него деньги в банке в Мемфисе".66
Единственное упоминание о катастрофе при заключении контракта - воспоминания , сделанные в 1879 году давним жителем Эрнандо Генри Йейтсом, - частично подтверждает эту историю. Йейтс вспоминал, что проект стал причиной вспыхнувшего насилия между Форрестом и прадедом Йейтса, сравнительно богатым плантатором из района Эрнандо по имени Джон Робертсон. Форрест, по словам Йейтса, был "всего лишь каменщиком" и "работорговцем", который также "владел конюшней" и "даже не мог написать свое имя". Робертсон же, напротив, "входил в попечительский совет мужской академии", здание которой построил Форрест. Когда Форрест посетил собрание попечителей, потребовал заплатить ему и "оскорбил моего прадеда", Робертсону "это не понравилось, и... он вызвал его на дуэль на улице.... Доктор Докери [олдермен Эрнандо] и еще один человек составили письмо, указав время и все остальное, и когда они принесли его Форресту на подпись, он согласился". Однако когда настал назначенный час, Робертсон "пристегнул пистолеты к бедрам, а Форрест уже убежал в Мемфис. Он был трусом, но история запомнила его как бойца".7
Гордость Йейтса мужественностью своего предка простительна, но его утверждение, что Форрест физически боялся своего прадеда, просто смехотворно. Если Форрест "сбежал" в Мемфис, чтобы избежать дуэли, то не из-за страха за собственную жизнь; он слишком много раз рисковал ею раньше и будет рисковать снова, перед лицом больших шансов, чтобы такой мотив можно было даже рассматривать. На самом деле это соответствует закономерности, которая постоянно повторялась на протяжении всей его жизни: его гнев был быстрым и стремительным, но, когда он успевал остыть, он, как правило, выбирал более благоразумный путь. Несомненно, он уже подумывал о том, чтобы перебраться из сравнительного захолустья Эрнандо во все более оживленную торговую столицу Мемфис, и наверняка понимал, что из всех его разнообразных предприятий наилучшие финансовые перспективы сулит именно работорговля. Йейтс вспоминает, что отец его прадеда, генерал Джулиус Сизар Николс Робертсон, был одним из крупнейших рабовладельцев округа ДеСото; на самом деле генерал Робертсон держал на своей плантации столько рабов, что ее называли "городом рабов". Молодой торговец, желающий расширить бизнес по продаже рабов, вряд ли захотел бы разгневать местную аристократию, убив такого влиятельного ее члена, как сын генерала.8
Скромный бизнес Форреста по продаже рабов и другие начинания, такие как строительство академии, несомненно, позволяли ему время от времени попадать в компанию таких людей, как Робертсоны, но, вероятно, на натянутой основе, особенно в раннем возрасте. Недостаток образования и лоска он, похоже, болезненно ощущал на протяжении всех своих лет и по понятным причинам опасался и не доверял свидетельствам грамотности и утонченности; "Я никогда не вижу пера, но думаю, что это змея", - скажет он позже. В культурной компании ему было комфортнее всего находиться на свежем воздухе, где разговор, как правило, был более разговорным и касался областей его наибольших знаний: лошадей, домашнего скота, рабов, собак и оружия. Вернув контроль над своим нравом, такой человек, возможно, не знал, как избежать катастрофической дуэли, кроме как уехать из города по делам.9
Какой бы правдивой ни была история Йейтса и объяснение поведения Форреста в ней, Форреста вряд ли можно обвинить в желании поскорее получить оплату за строительство такого большого здания, как академия, особенно после того, как недобросовестный агент задолжал ему в банке в Мемфисе. Возможно, именно этот кризис, а также высокомерное отношение высших слоев общества к нему и его финансовым затруднениям, заставили его отказаться от более респектабельных, но менее прибыльных занятий и полностью бросить свой жребий на работорговлю.
То, чем занимался Форрест до сих пор - продавал рабов и одновременно торговал другими сельскохозяйственными товарами, - было тогда не только обычным, но и естественным делом. Чтобы продавать другие сельскохозяйственные товары, торговец должен был познакомиться со многими фермерами и плантаторами, которым также требовалось купить или продать рабов, и он уже был занят в таких сельских торговых поездках, которые требовала работорговля. Однако торговля рабами на постоянной основе была сопряжена с определенным клеймом. Выкорчевывать свою человеческую собственность из дома и отдавать ее на волю прихотей потенциальных покупателей считалось настолько неприятным занятием, что для богатых людей продажа рабов вообще была признаком финансовых проблем. Аристократия, считавшая себя гуманной, рассматривала работорговлю как способ, с помощью которого грубые претенденты могли получить если не полное признание, то хотя бы вхождение в класс плантаторов, торгуя страданиями. Утонченная Мэри Энн Форрест, возможно, и не одобряла идею торговли рабами, но ее муж был не из тех, кто придирается к внешнему виду. Ему нужен был способ быстрого процветания, а в то время и в том месте, вероятно, не было более прибыльной сферы деятельности, чем работорговля.10
Чернокожее человечество становилось самым ценным товаром сельскохозяйственного Юга. В Миссисипи ограничения на ввоз рабов через границу штата профессиональными торговцами (нервно принятые после восстания Ната Тернера в 1831 году) были отменены в 1846 году, и "банда" негров, необходимая для управления плантацией, вскоре стала стоить больше, чем не только сама плантация, но и весь остальной скот, продукты и принадлежности вместе взятые. Маршрут торговли был таков, что человеческий "товар" естественным образом перемещался из более обжитых восточных районов Юга в приграничные дикие земли Миссисипи, Луизианы, Арканзаса и Техаса, что привело к "печально известным" высоким ценам на рабов на рынках Луизианы и Мемфиса.11
Поэтому вполне объяснимо, что в начале 1852 года, после трех- или четырехлетнего периода, который, возможно, потребовался для восстановления после бедствия, постигшего академию, математически подкованный молодой торговец перевез свою семью на двадцать миль на северо-запад. Он поселил их в бумтауне, который в то время был на пути к тому, чтобы стать столицей внутренней работорговли на Юго-Западе.12
Часть
II
. ТОРГОВЕЦ РАБАМИ
4
Первое коммерческое упоминание о Форресте в записях о сделках с недвижимостью в Мемфисе - как о партнере работорговца С. С. Джонса из Эрнандо. Перед переездом в Теннесси, а возможно, и в процессе подготовки к нему, Форрест, по-видимому, значительно расширил сферу своей работорговли, поэтому в последние годы своей жизни он, вероятно, часто бывал за пределами Эрнандо; на самом деле одной из причин его переезда могло быть желание воспользоваться более широкими возможностями транспорта и связи, которые предлагал Мемфис. Известно, что весной 1852 года - года и сезона, когда он переехал, - Форрест добрался до южного Техаса.1
Свидетельством техасской поездки является инцидент на пароходе, направлявшемся в Галвестон из Хьюстона, - первый этап путешествия обратно в Мемфис. Слишком частое в то время явление - лоцман парохода вступил в гонку с другим судном, когда изможденный путешествием Форрест пытался уснуть на борту. Разбуженный зарождающейся перестрелкой между играющими в карты азартными игроками и опасаясь, что его случайно застрелят на койке, он поднялся и, как говорится в рассказе, "несколькими императивными словами, решительными манерами и властной волей подавил беспорядки на грани общей драки". Затем он вышел на палубу подышать воздухом и обнаружил, что трубы парохода перегрелись от сурового ритма гонки. Высказав свой протест капитану, который был пьян и настолько увлечен соревнованием, что поклялся выиграть его или "взорвать старую трубу со всеми душами на борту к чертовой матери", Форрест, как ни странно, удалился в самый задний отсек судна, чтобы переждать неизбежное: громкий взрыв котла, который вскоре последовал. Сообщается, что в результате крушения погибло около шестидесяти человек, но благодаря спасательным работам другого судна почти столько же удалось спасти. Форрест, несмотря на "сильный ушиб плеча" и потерю всего своего багажа, помог перенести выживших на другое судно, а затем пытался "облегчить страдания раненых" на оставшемся пути до Галвестона.2
Он отправился в Техас, как уклончиво объясняется в отчете, чтобы "уладить некоторые деловые вопросы" - вероятно, доставить несколько рабов техасскому плантатору, поскольку другие его занятия вряд ли требовали поездок на такие расстояния. Обычно купленные или проданные рабы отправлялись торговцами или владельцами по суше, и главным центром этих путешествий на западе страны был Мемфис. Это был крупный пункт сбора хлопка-сырца, направлявшегося в порты и на мануфактуры Северо-Востока, и рабов, отправлявшихся на юго-запад, чтобы пополнить неустанно расширяющиеся плантации.3
По сравнению с Эрнандо, Мемфис был колоссом муниципалитета. На следующий год после переезда Форрестов в Мемфисе было 19 бакалейных магазинов; четыре магазина шляп, шапок и сапог; 37 магазинов сухих товаров; 15 торговцев одеждой; четыре аукционных и комиссионных торговца; два книжных магазина, один магазин музыкальных инструментов, два дантиста, пять торговых портных, три мельничных заведения, три шорных мастерских, 17 литейных мастерских, водопроводчиков и т. д.; одна мукомольная мельница, пять хозяйственных магазинов, восемь аптек, два агента по недвижимости, девять гостиниц... три фабрики, два дагерротиписта, три типографии, шесть художников, 10 мебельных магазинов... три банка, 40 юридических фирм, 32 врача, три конюшни, три ювелира, Мемфисский медицинский колледж с восемью профессорами и четыре газеты". Однако зарождающийся мегаполис не был красивым. Путешествовавший на пароходе из Сент-Луиса в Новый Орлеан путешественник эпохи антисемитизма вспоминал о нем как об "унылом, грязном, меланхоличном городе", хотя и "богатом на тюки хлопка".4
Мемфис, расположенный на отвесных скалах в пятидесяти футах над гребнем главной реки Америки, был основан тридцатью тремя годами ранее четырьмя известными земельными спекулянтами. Этот квартет, в который входил Эндрю Джексон, несомненно, видел огромную будущую ценность этого места, которое еще в 1736 году стало местом расположения форта и торгового поста, основанного французским исследователем Ла Саллем. Это было лучшее место для большого города между устьем реки Огайо и Натчезом, штат Миссисипи; ни одно другое место по обе стороны реки Миссисипи не было достаточно высоким, сухим, обширным и ровным для размещения полноценного города.5
Город был заложен в 1820 году и зарегистрирован в 1826 году. К 1830 году хлопок стал доминирующей культурой на западе Теннесси, севере Миссисипи и востоке Арканзаса, и его выращивание достигло огромного размаха. Тысяча тюков, поступивших на рынок Мемфиса в 1830 году, увеличилась в пятьдесят раз к 1836 году и еще в три раза к 1850 году. Белое население города в 1850 году составляло 6 335 человек (вместе с 2 500 чернокожими) и удвоилось к 1854 году, пополнившись не только коренными белыми и их рабами, но и большим количеством ирландских и немецких иммигрантов; к концу 1850-х годов переписчики насчитали 22 623 мемфисца. Когда Форресты переехали туда, город был связан пароходными линиями не только с Новым Орлеаном, до которого нужно было ехать две недели, но и с Цинциннати и Луисвиллем на севере. Телеграфная связь с Нэшвиллом была завершена в конце 1840-х годов, примерно в то же время, когда нью-йоркские новостные депеши стали доступны для внутренних районов страны через Цинциннати; это позволило иностранным экономическим отчетам достигать жизненно заинтересованных мемфисских торговцев хлопком примерно за три недели.6
Мемфис был городом, в котором сильные преобладали и процветали, а слабые страдали и умирали. Он был кишит игроками в карты и кости, которых стало так много в начале 1840-х и в 1850-х годах, что самосудные толпы линчевателей формировались, чтобы гнать их вверх или вниз по реке. В отличие от них, другие типы азартных игроков стали опорой нового сообщества, поскольку люди, готовые терпеть неудобства и риски, могли заработать более солидные состояния. К неудобствам относились удушающая летняя жара и улицы, задыхающиеся от пыли или наполненные бездонной грязью. Риск заключался в том, что можно было умереть от свирепствовавших в этих местах лихорадок. В 1851 году только от холеры погибло 93 человека, а желтая лихорадка, которая позже будет бушевать еще сильнее, заметно активизировалась с 1852 года.7
Форрест, скорее всего, покидал свой новый город примерно так же часто, как и находился в нем. Его бизнес требовал прочесывать сельскую местность нескольких штатов в поисках рабов, которых можно было бы купить по дешевке и привезти в Мемфис, чтобы выгодно продать. На этом этапе своей карьеры работорговца он, должно быть, занимался продажей рабов для плантаторов или более преуспевающих работорговцев за обычную комиссию в два с половиной процента. В этих поездках он, несомненно, перевозил свой человеческий товар так же, как и большинство других представителей его профессии: верхом на лошади, ведя их за собой в колонне по двое. Один современный южанин не слишком хвалил среднего торговца такого рода, сатирически изображая его как "грубого, невоспитанного человека, провинциала в речи и манерах, с косым взглядом, носом, затянутым виски, холодными жесткими глазами, грязным табачным ртом и потрепанным платьем", человека, который регулярно разлучает членов семьи всех возрастов и отношений и часто торгует "порочными" рабами, "проданными за преступления или проступки, или больными, проданными из-за их никчемности как имущества"." Он одевал этих неугодных "в хорошую одежду, заставлял их расчесывать свои кудрявые головы, чтобы придать им подобие опрятности, натирал их лица маслом, чтобы придать им гладкий здоровый цвет, время от времени давал им драм, чтобы сделать их бодрыми, и учил каждого той роли, которую он или она должны играть.... В каждой важной деревне он останавливается на день или два, каждый день выстраивая свою "банду" в линию на самой оживленной улице".8
У Форреста были свои сходства и различия с этим стереотипом, но сам бизнес с его долгим бездельем вдали от дома, вероятно, усиливал и без того заметную тягу к азартным играм у энергичного человека, который не употреблял ни виски, ни табака, чтобы скоротать время. Как и у большинства путешествующих бизнесменов, его жизнь включала в себя множество ожиданий и, как следствие, скуку. Действуя в небольших масштабах и имея ограниченные средства, большинство работорговцев "посещали распродажи имений и казни и искали частных владельцев, желающих избавиться от раба или двух" в таких районах экспорта рабов, как Кентукки и восточные, верхние штаты Юга; затем они скрепляли свои покупки и везли их на юг и на запад, в более процветающие районы выращивания хлопка и сахара. Форрест, который вскоре вступил в последовательные партнерские отношения с другими мемфисскими торговцами, возможно, забрал многих своих рабов обратно в дорогой Мемфис и позволил покупателям прийти к нему.9
Самое раннее упоминание о новом торговце, уроженце Эрнандо, в имущественных документах округа Шелби - это запись о сделке, совершенной 27 ноября 1852 года. Аккуратным женским почерком клерк написал первую из многих подобных записей, которые будут приписаны новому торговцу в течение следующих девяти лет:
Получено от Финетти Боуэна семьсот семьдесят пять долларов за негра по имени Джерри в возрасте около тридцати пяти лет, который, как мы гарантируем, здоров телом и разумом и является рабом на всю жизнь, и титул у него хороший, и он свободен от всяких злоупотреблений. Форрест и Джонс10
5
Мы заплатим самую высокую цену наличными за всех хороших негров. Мы приглашаем всех, у кого есть негры на продажу, зайти к нам в наш магазин напротив старой лавки Хилла на Адамс-стрит. Осенью у нас будет много виргинских негров на продажу. Негры покупаются и продаются на комиссионных. ХИЛЛ И ФОРРЕСТ.
ПОСЛЕДСТВИЯ, которые, судя по всему, останутся на всю жизнь, Форрест не переставал менять профессиональных партнеров. Фирма "Форрест и Джонс" распалась едва ли через год, и он на короткое время стал младшим партнером хорошо зарекомендовавшего себя мемфисского работорговца Берда Хилла. Хотя мемфисская легенда гласит, что от Форреста никогда не убегал ни один раб, новое партнерство дало объявление в местной газете Eagle & Enquirer от 27 июля 1853 года о возвращении беглеца по имени Нат Мейсон.1
Первая покупка Форреста как индивидуального работорговца, о которой сохранились записи, и, по-видимому, единственная подобная сделка, которую он совершил с фирмой, в которой он был директором, была связана с новой фирмой Hill & Forrest примерно в это время. Он купил у нее "негритянку по имени Катарина семнадцати лет и ее ребенка по имени Томас четырех месяцев, за которых мы ручаемся, что они здоровы телом и разумом и являются рабами на всю жизнь, а право собственности полностью гарантировано". Цель этой, казалось бы, особой покупки сейчас установить невозможно. Возможно, женщина была куплена в качестве экономки или просто в качестве инвестиции, поскольку стоимость рабов, особенно молодых, рожающих женщин, быстро росла. Есть также вероятность, что эта Катарина была или стала чем-то большим. Годы спустя, после того как имя ее хозяина стало непопулярным в прессе северян, сенсационная депеша New York Tribune, датированная Ноксвиллом, штат Теннесси, утверждала, что рабыня по имени Катарина (именно так оно и пишется) была его любовницей и родила ему двоих детей. Пристрастная инвектива этой короткой статьи могла бы сделать ее неприемлемой, если бы в ней не было интригующе подчеркнуто имя "Катарина" (в то время как имя Мэри Энн не упоминается) и не приводилось несколько других фамилий Форрестов и их деловая активность, точность которых можно проверить. Однако документ Регистра округа Шелби, похоже, является единственным сохранившимся свидетельством того, что Катарина из газетного отчета могла существовать.2
Менее чем через три месяца после покупки семнадцатилетней рабыни и ее младенца Форрест начал приобретать недвижимость в Мемфисе. 1 февраля 1854 года "Натан Б. Форрест из округа Шелби" купил у другого жителя округа, Джона А. Аллена, участок в центре города площадью 63 фута 9 дюймов, расположенный вдоль коммерческой Адамс-стрит между Второй и Третьей улицами. Цена составила 4500 долларов - 1000 долларов задатка и два векселя по 1750 долларов, один из которых должен был быть погашен 1 февраля 1855 года, а другой - через двенадцать месяцев. Вскоре после того, как эта сделка была занесена в книгу документов графства, в другой записи было отмечено, что новый владелец участка на Адамс-стрит также приобрел "негра по имени Джон в возрасте 22 лет", который был гарантирован как "здоровый телом и духом и раб на всю жизнь, и титул полностью гарантирован".3
На участке на Адамс-стрит, расположенном рядом с заведением, ранее известным как "Таверна Мэннинга" и "Юнион Инн", находился "кирпичный дом", в котором жила не только семья Форрестов, но и, вероятно, Джон, Катарина и Томас, по крайней мере до тех пор, пока последних троих не удалось продать; участок был первой частью того, что вскоре стало большим комплексом Форрестов с жилыми помещениями и местами для торговли рабами. О внешнем виде и атмосфере этого комплекса вспоминал в 1923 году Горацио Дж. Иден, уроженец Мемфиса, арканзасский парикмахер, который в 1850-х годах - будучи ребенком "четырех или пяти лет" - был продан вместе с матерью в заведение Форреста. Его "двор представлял собой нечто вроде квадратного острога из высоких досок с двухкомнатными негритянскими домами вокруг, скажем, с трех сторон, и высоким дощатым забором, слишком высоким, чтобы его можно было перелезть с другой стороны или сторон". Рабы "содержались в этих комнатах, но когда проводился аукцион или приходили покупатели, нас выводили и по двое шествовали по круговой кирпичной дорожке в центре острога. Покупатели стояли рядом и осматривали нас, когда мы проходили мимо, останавливали нас и осматривали[:] [наши зубы и конечности, а доктор обычно [осматривал], если были больные негры". По словам Идена, позже его мать объяснила ему, что покупатели всегда осматривали их, "чтобы увидеть, нет ли на нашем теле шрамов от кнута, так как это указывает на злобный нрав или, как они говорили, "плохой негр". "4
Легенда Южного Кавказа гласит, что владелец этих помещений был очень добр к своему человеческому поголовью. Писатель Лафкадио Хирн, посетивший Мемфис во время похорон Форреста в 1877 году, сообщил, что тот, по его словам, был "добр к своим неграм; что он никогда не разлучал членов семьи и что он всегда говорил своим рабам выходить в город и самим выбирать себе хозяев". По словам Хирна, ни один раб не воспользовался этой свободой, чтобы сбежать, потому что "Форрест учил их, что в их интересах не злоупотреблять этой привилегией; и, поскольку он также учил их сильно его бояться, я могу поверить в эту историю". В городе были люди, которым он ни за что не продал бы раба, потому что у них была репутация жестоких хозяев".5
Полковник Джордж В. Адаир, работорговец из Атланты, а позже газетный директор, "тесно связанный с Форрестом в этот период его карьеры", был процитирован в особенно хвалебных выражениях, утверждая, что Форрест "был завален заявлениями от многих представителей этого класса, которые умоляли его приобрести их". Далее Адаир рассказывал, что, "когда ему покупали раба, он первым делом передавал его своему камердинеру-негру Джерри с указаниями тщательно вымыть его и одеть в чистую одежду с головы до ног", чтобы раб "гордился тем, что принадлежит ему". По словам Адаира, Форрест "всегда был очень осторожен, когда покупал женатого раба, и прилагал все усилия, чтобы заполучить мужа или жену, в зависимости от обстоятельств, и соединить их, а в обращении с детьми он не допускал разделения семьи".6
Сообщается, что он был "добр" к своим рабам, но при этом "учил их сильно бояться его". Можно ли быть одним и при этом делать другое? Возможно, да, потому что немного страха могло завести далеко. В подстрекательской, но в некотором роде точной заметке New York Tribune от 1600 1864 года говорится, что его невольничий двор был "совершенным ужасом для всех негров вдали и вблизи" и что его метод наказания "несговорчивого" раба заключался в том, что четверо других держали жертву "вытянутой в воздухе", пока Форрест и его брат-калека Джон, которого в заметке описывали как "тюремщика и клерка" заведения, стояли "по одному с каждой стороны" и "кромсали" жертву булатами "пока кровь не стекала на землю"." Далее в статье утверждалось, что женщин-рабынь "раздевали догола" и били "тяжелым кожаным шнурком, смоченным в ведре с соленой водой", а одного мужчину-раба до смерти забили "следственной цепью, сложили вдвое" и тайно закопали.7
Можно было бы ожидать, что рассказ об этих порках ужаснет читателей-северян 1864 года не меньше, чем сегодняшних, но порка не была редкостью на Юге эпохи антисемитизма. Интервью с освобожденными рабами содержат бесчисленные описания, похожие на те, что приведены в статье Tribune, отличаясь лишь незначительными деталями. Сэлли Кардер, которая жила в рабстве в западном Теннесси и была опрошена в возрасте восьмидесяти трех лет в Бурвине, штат Оклахома, вспоминала, что перед моей дверью "стоял белый столб с веревками, чтобы привязывать рабов для порки дем". По ее словам, для порки хозяева или надсмотрщики обычно использовали "обычный ремень, еще один с дырками и тот, который они называли "кошка с девятью хвостами" - это несколько ремней, сплетенных [т. е. плетеных], а концы неплетеные". Рабов били "широким ремнем с дырками, и от дырок появлялись мозоли. Затем они брали кошку с девятью хвостами и лопали волдыри, а потом натирали язвы скипидаром и красным перцем".8
Имея дело с большим и постоянно меняющимся количеством рабов на временной основе, насколько это позволяла его торговая деятельность, Форрест - и его брат Джон, который был вовлечен в мемфисский бизнес к 1857 году, если не раньше, - должны были поддерживать строгую дисциплину, и порка была самым распространенным наказанием для достижения этой цели. Возможно, в долгосрочной перспективе было более "добрым" и "гуманным" время от времени приводить в ужас нарушителей правил, чтобы большинство стремилось соблюдать все правила, и порка становилась редким явлением. Какими бы ужасными ни были порки, они, по-видимому, рассматривались и черными, и белыми как менее важные, чем разлучение семей.9
Как "близкий" компаньон, полковник Адэр должен был знать то, чего, вероятно, не знали Лафкадио Хирн и большинство других людей, незнакомых с языком и обычаями работорговли: чтобы быть успешным, работорговец должен быть известен как гуманный, по крайней мере в тех районах, где он покупал рабов. Мало кто из известных плантаторов стал бы продавать рабов торговцу с иной репутацией - либо из-за собственной щепетильности, либо из-за чувствительности к мнению своих коллег. Продажи как таковой следовало избегать по возможности. Лишь немногие люди с хорошим положением и не торговцы признавались, что продавали рабов, разве что "поневоле"; практически никто не признавался, что разделял семьи".10
Однако многие, а возможно, и большинство, действительно разделяли семьи: так им было выгоднее. Некоторые даже делали это открыто. "Кажется почти невероятным, чтобы кто-то афишировал готовность разлучить мужа с женой, а мать - с маленькими детьми, однако иногда это делалось. Не угодив покупателю, невозможно было получить самую высокую цену". Даже расположение рабов в променадах на торговом дворе - часто в линиях "по полу и в порядке убывания роста" - похоже, было сделано "для удобства покупателей и для устранения семейных связей". Таким образом, покупатель мог чувствовать себя менее стесненным в приобретении целой семьи и менее виноватым в том, что не сделал этого.11
То, как, по словам Адаира, Форрест обращался с новоприобретенными рабами, не было чем-то необычным. По крайней мере, попытки сделать человеческий товар как можно более привлекательным были обычным делом среди торговцев, некоторые из которых шли на многое. В том же году, когда Форресты переехали в Мемфис, адвокат, которому клиент-плантатор поручил продать раба, написал, что он "прибегнул к услугам брокера, чьим бизнесом являются подобные вещи. Ему зачесали волосы, вымыли лицо и закупили одежду, чтобы его одеть. Несколько дней тренировок значительно улучшили его внешний вид и манеру поведения, и продажа состоялась". Один бывший раб позже вспоминал, как ему пришлось помогать не слишком щепетильному торговцу из Сент-Луиса готовить партию негров для рынка Нового Орлеана, и ему "приказали сбрить старикам усы и выщипать седые волосы, где их было не слишком много, на этот случай у нас был препарат для замазывания, и с помощью кисточки мы замазывали их".... Этих рабов также учили, сколько им лет... и после процедуры чернения они выглядели на десять или пятнадцать лет моложе".12
О том, что двор Форреста не был раем, свидетельствуют воспоминания Идена о дне, когда он и другие чернокожие прогуливались в поисках покупателей. Один из рабов нарушил строй и "опрокинул стоявший рядом горшок и разбил его. Стражник - не знаю, был ли это генерал Форрест или нет, но я хорошо это помню - поднял другой горшок и разбил его о голову негра. Я помню, как старая негритянка мыла ему голову в насосе". С другой стороны, рассказ Идена указывает не только на то, что Форрест был более внимателен к матерям с маленькими детьми, чем многие другие работорговцы, но и, возможно, на то, что он, как рассказывали Хирну, был разборчив в выборе хозяев, которым он продавал. Иден вспоминал, что его мать рассказывала ему, что "они всегда пытались держать нас вместе и продать вместе; что один человек хотел купить ее, а другой - меня, но хозяин держал нас вместе, и в конце концов нас продали мистеру Идену из Падуки, штат Кайрон. Он был хорошим человеком и относился к нам по-доброму".13
Однако не похоже, что в заведении Форреста всегда были столь же гуманны и внимательны к рабским семьям, как предполагал Адэр. Годы спустя бывший раб Луис Хьюз написал, что мать его жены и ее семеро детей были проданы на невольничьем дворе Форреста, и "никто из этой семьи не был продан одному и тому же человеку, кроме моей жены и одной [из ее] сестер". Однако нет полной уверенности в том, что фирма Форреста сама участвовала в этих сделках; Хьюз утверждает, что его теща и семеро детей были привезены в Мемфис из Кентукки двумя другими торговцами неграми, так что эти рабы могли быть просто размещены в помещениях Форреста, которые были открыты для такого использования за определенную плату.14
Ни в одном южном штате, кроме Луизианы, практически не было законов, запрещающих разделение семей рабов. Луизиана запрещала продавать матерей-рабынь детям младше десяти лет, а также ввозить в свои пределы детей-рабов младше десяти лет без матерей, если матери были живы. Из Мемфиса Форресту нужно было беспокоиться о законах Луизианы только при продаже там (что он, несомненно, делал много раз), но если, как показывают мемуары Идена и книги записей актов округа Шелби за 1854 год, он пытался следовать идее луизианского закона в большинстве своих операций в Теннесси, он делал это не только из соображений гуманности, но и из ума. Счастливый раб с большей вероятностью будет хорошо работать и с меньшей вероятностью сбежит; мать-рабыня, проданная вдали от своих маленьких детей, с другой стороны, скорее всего, будет расстроена и беспокойна, а дети, как и любые другие существа, слишком рано оторванные от своих матерей, могли получить травму, которая могла повлиять на их рост, темперамент и, следовательно, будущую рентабельность.15
Человек, который всегда ценил лошадей и прекрасно заботился о них, Форрест, вероятно, поступал так же и со своими рабами, если это не мешало ему получать прибыль, и не без оснований. Воспитанный в условиях лишений, он рано научился максимально использовать ресурсы и ненавидеть расточительство. Обращаться с рабом плохо, делая его или ее неспособным выполнять желаемую роль с оптимальной эффективностью, было глупо. Должно быть, он приобрел множество рабов так, как другие проницательные торговцы с незапамятных времен приобретали скот: покупали их у небогатых хозяев в плохом состоянии, хорошо кормили и продавали более богатым хозяевам в состоянии не только лучшем, но и более выгодном.
В числе продаж, зафиксированных им в Мемфисе в 1854 году, есть один ребенок младше десяти лет, проданный независимо от родителей; они также свидетельствуют о создании еще одного партнерства. В ноябре новая фирма Н. Б. Форрест и Джосайя Мейплз продала Лавинии и Лемюэлю Смиту за 600 долларов "следующую рабыню, а именно: Пейдж, девочка в возрасте около девяти лет, здоровая телом и умом, чтобы иметь и держать эту рабыню для упомянутого Лемла. Смиту, его душеприказчикам и т.д. навсегда....".16
Однако 1854 год не был годом сплошных благословений. По крайней мере, в семье произошла одна неприятность. 26 июня, согласно записи в книге регистрации смертей округа, шестилетняя Фанни Форрест умерла от "дизентерии". В газете Memphis Daily Appeal от 4 июля следующего года ее смерть была названа одной из семнадцати смертей в Мемфисе за неделю, закончившуюся 1 июля. Причиной ее смерти была названа "болезнь[,] флюс".
Ее отец, которого отличала любовь к детям, не мог найти утешения в замечаниях У. Дж. Така, секретаря городского совета по здравоохранению, приложенных к списку умерших: "У нас здесь нет эпидемии, наш город необычайно здоров для сезона года....".17
6
В их негритянской лавке постоянно находится лучший ассортимент негритянских рабочих, прислуги и механиков, который только можно найти в городе. Они ежедневно получают из Вирджинии, Кентукки и Миссури свежие партии молодых негров. Негры продаются на комиссионных, и за хорошее поголовье всегда платится самая высокая рыночная цена. Их тюрьма способна вместить три сотни человек, а по комфорту, опрятности и безопасности она лучше всех в Союзе. Лица, желающие приобрести товар, приглашаются осмотреть их запасы, прежде чем покупать в других местах. В настоящее время у них под рукой пятьдесят молодых негров, среди которых есть полевые рабочие, механики, домашние и телесные слуги и т. д.
Бизнес в Мемфисе, очевидно, быстро расцвел, поскольку вся страница 251 городского справочника Мемфиса 1855 года использована для этого объявления о партнерстве Форреста с Джосайей Мейплзом. В том же справочнике указано, что Форрест начал привлекать к работе своих братьев и что комплекс на Адамс-стрит был разделен на офис по торговле рабами и семейную резиденцию. В издании перечислены два Форреста: младший брат владельца Аарон - "А.Х., клерк, 87 Адамс", который проживал в доме 85 Адамс, и "Н.Б., работорговец, 87 Адамс", проживавший в доме 85 Адамс.1
О прибыльности торговли в ту эпоху, когда цены на рабов на растущем Юго-Западе быстро росли, свидетельствует доход от двухнедельного вложения "Форрест и Мейплз" в трех рабов - "Эллик в возрасте 30 лет, Рита в возрасте 40 лет + ее ребенок Эллик 6 лет", - купленных у мисс С. И. Стейли 16 октября 1854 года за 1450 долларов. 2 ноября фирма продала то же самое трио - на этот раз в записях Регистра округа Шелби оно значится как "Эллик в возрасте 33 лет, Риттер в возрасте 38 лет, Эллик-младший 5 лет" - Сэму Тейту за 1600 долларов. Такая прибыль (более 10 процентов за семнадцать дней) была обычным делом, что стало возможным благодаря экономической ситуации того времени и места. Масштабная сельскохозяйственная деятельность в недавно заселенных Миссисипи, Луизиане, Арканзасе и Техасе была настолько бешеной, что рабочая сила для ее обеспечения была в дефиците. Дефицит был настолько явным, что южане вели серьезную и постоянную агитацию за возобновление торговли африканскими рабами, которая была закрыта федеральным законом в 1808 году. Владение неграми становилось все более выгодным, и большинство южан, которые могли себе это позволить, покупали их как можно больше.2
Содержание рабов обходилось недорого: по "либеральным оценкам", расходы на содержание одного раба в течение года "не превышали 30 долларов" - отчасти, возможно, потому, что медицинским уходом за ними настолько пренебрегали, что его стоимость обычно составляла менее доллара в год на раба. А к 6-8 годам их можно было "легко продать или сдать в наем", и доход от этого был не хуже, а то и лучше, чем от продажи. Уже в 1832 году один известный рабовладелец отмечал, что "процент на деньги составляет от 4 до 6 процентов. Наем рабов-мужчин составляет около 15 процентов от их стоимости; за десять лет или меньше вы вернете свою основную сумму с процентами". В 1850-х годах цена найма "обычно колебалась от 10 до 20 процентов от рыночной стоимости раба, в среднем, по-видимому, от 12 до 15 процентов....". Цены на наем, естественно, были самыми высокими в Миссисипи, Луизиане и Техасе. Семья президента Джеймса К. Полка отправила из Теннесси в Миссисипи кузнеца, которому было более шестидесяти лет, для найма за 487 долларов в год.3
"Хлопок и негры - это постоянная тема для разговоров всех классов", - говорил о Юго-Западе миссисипский Джозеф Холт Инграхам еще в 1830-х годах. Из двух частей этой "темы" меньшее значение имел хлопок. Замечание одного наблюдателя о Мэриленде и Вирджинии относилось к большей части Юга: "Рабы редко выращивались... ради урожая, но урожай часто возделывался ради выращивания рабов". Здоровый чернокожий ребенок, едва достигший младенческого возраста, стоил двух или более рабочих лошадей, в то время как лучший полевой рабочий с Юго-Запада мог продаваться за десять или пятнадцать лошадей или за десятки голов крупного рогатого скота, овец и свиней.4
Поэтому неудивительно, что южные рабовладельцы уделяли пристальное внимание "разведению" рабов. Лишь небольшое меньшинство из них, по-видимому, занималось этим систематически, но практически все они поощряли своих рабов производить на свет как можно больше детей. Одна хозяйка плантации жаловалась, что рабынь подталкивали к "безрассудному размножению" предложениями "меньше работать и больше есть". Она добавила, что в "большинстве" случаев результатом "становится простое животноводство, которое всячески поощряется, поскольку оно увеличивает живой запас хозяина и стоимость его имущества".5
Многие владельцы предлагали своим рабыням нечто большее, чем просто дополнительное питание и лучшие условия труда. Помимо хижины и садового участка, рабовладелец Джеймс Х. Хаммонд из Южной Каролины давал дополнительное вознаграждение в размере пяти долларов за первые "браки" среди своих рабов. За каждого ребенка, уход за которым был удовлетворительным и который достиг тринадцатимесячного возраста в добром здравии, он также дарил матери муслиновую или бязевую рубашку. Некоторые хозяева обещали рабыням свободу после рождения определенного количества детей. В результате появлялись поразительные сообщения о плодовитости и, как следствие, прибыли. Другой житель Южной Каролины, Эдмунд Руффин, подсчитал, что "банда" рабов обычно умножает свое число на четыре за тридцать или сорок лет. В судебных отчетах были зафиксированы такие случаи, как Нэнси, родившая семнадцать детей, Ханна, родившая четырнадцать или пятнадцать, и еще одна безымянная рабыня, родившая тринадцать. Один врач эпохи антебеллума вспоминал об одной чернокожей паре, которая за сорок лет принесла ему доход в размере 25 000 долларов. Другой вспоминал: "Как только у мужчины появлялись деньги, он покупал девушку, и через много лет у нее была семья, которая стоила 10 000 долларов".6
Для хозяина, который мог жить за счет труда своих рабов, богатство было неизбежно. В 1840 году десять молодых рабов, половина из которых были девочками, стоили менее 5 000 долларов, но если через пятнадцать лет их число утроится, что вполне возможно, стоимость их самих и их детей составит около 20 000 долларов - не считая стоимости их труда и урожая, который они выращивали. Сообщается, что в Алабаме, Миссисипи и Луизиане можно было получить гораздо больший доход, "если уделять самое пристальное внимание воспитанию рабов, выращиванию урожая и покупке новых негров для создания новых плантаций на дешевой и плодородной целинной земле; это было возможно, но редко, только потому, что предприимчивость и бережливость были редкостью". Форрест был искусен в цифрах, если не сказать предприимчив и бережлив. В течение двадцати лет он наблюдал за развитием рабовладельческой экономики, все глубже погружаясь в нее, и соединил глубокое понимание ее финансовых возможностей с желанием и энергией извлечь из нее максимальную прибыль. Где-то в начале 1850-х годов, если не раньше, он, похоже, решил попытаться извлечь выгоду из всех способов получения прибыли от рабовладения.7
В процессе работы он заводил знакомства с самыми известными мемфисцами. Сэм Тейт, которому он продал рабов в конце 1854 года, несомненно, был адвокатом, занимавшим пост президента Мемфисской и Чарльстонской железной дороги. А. Райт, которому он продал четырех рабов примерно в то же время, что и Тейту, очевидно, был Арчибальдом Райтом, известным юристом и в конечном итоге судьей Верховного суда штата Теннесси. Р. Б. Хоули, покупатель 1855 года, был бакалейщиком и комиссионером, а Минор Меривезер - главным инженером железной дороги Мемфиса и Теннесси.
Проникновение Форреста во властные круги города не обошлось без обратного. В 1855 году банкир и общественный деятель Айзек Б. Киртланд, которому 14 декабря 1854 года "Форрест и Мейплз" продали четырнадцатилетнего раба по имени Дик, подал иск в канцелярский суд, обвинив партнерство в нарушении обещания и потребовав возмещения ущерба в размере 2000 долларов. Он утверждал, что "Форрест и Мейплз" гарантировали, что "указанный раб будет здоровым, разумным и пожизненным рабом", но вместо этого "указанный раб по имени Дик... на момент продажи не был здоровым и разумным, а был нездоровым и не представлял никакой пользы или ценности для указанного истца, и... указанный истец был вынужден нести расходы" по уходу и содержанию "указанного раба Дика и тратить деньги на наем врачей и лекарства". Киртланд добавил, что подал иск после того, как компания Forrest & Maples отказалась вернуть 975 долларов, которые он заплатил за Дика, "хотя часто просил об этом". Вердикт по этому делу неизвестен. Единственная пометка на сохранившейся копии иска указывает на то, что ответчики утверждали, что не несут ответственности.8
Возможно, этот судебный процесс охладил пыл Форреста к партнерству. В день последней продажи, зарегистрированной в регистрационной палате, два младших брата Форреста, Уильям и Аарон, продали восемнадцатилетнего раба по имени Боб за 1050 долларов некой Мэри К. Темпл. Эта сделка позволяет предположить, что старший брат Форреста уже занимался каким-то бизнесом вне партнерства с Мейплзом. В течение следующих двух лет он, очевидно, работал как глава собственного бизнеса, деля прибыль ни с кем из партнеров и одновременно приобретая сельскохозяйственные угодья, которые сделали бы его сделки с рабами еще более прибыльными.9
За 9 175 долларов наличными он приобрел 797,5 акров на Биг-Крик в пригороде округа Шелби в начале 1856 года. В тот же день за 15 325 долларов он купил у того же человека, Джона Харрисона, "следующих рабов, а именно: Роджер 58 лет, Джон 31 года, Сэнди 30 лет, Эдвин 26 лет, Роджер-младший 24 лет, Кафф 22 лет, Джордж 18 лет, Сайрус 18 лет, Джеймс 16 лет, Билли 16 лет, Генри 11 лет, Джо 11 лет, Сьюзен 50 лет, Ханна 27 лет, Уинни 54 лет, Мири 20 лет, Синтия 3 лет и Фанни 15 лет". Из записей, поданных в Регистр графства, трудно определить общую цену или первоначальный взнос за землю и рабов, но более поздний документ указывает, что в рамках этих двух сделок Форрест обязался выплатить векселя на общую сумму 18 371,35 долларов плюс проценты. Приобретенная таким образом земля, возможно, была разумным дополнением к бизнесу в Мемфисе; работая в тандеме, она и работорговля в центре города могли бы максимизировать прибыль друг друга.10
В этом он, по-видимому, следовал примерам образцов для подражания на рынке Нового Орлеана, который был не только более крупной версией мемфисской работорговли, но и схож с ней по своему жаркому и не всегда здоровому климату: "Большинство новоорлеанских торговцев верили в быстрые продажи, большие прибыли и оставляли риски другим; и негры, не проданные к концу весны, обычно продавались по сниженным ценам, чтобы избежать опасности тесного заключения и болезней во время угнетающей жары новоорлеанского лета".
Одна известная новоорлеанская работорговая фирма "извлекала выгоду из совершенно иной практики; они основали ферму в здоровом и доступном районе примерно в 80 милях к северу от Нового Орлеана, где рабы, не проданные к июню, могли дешево и выгодно содержаться и обучаться, пока не проходили акклиматизацию". На этой сельской ферме можно было заботиться о "маленьких детях, "племенных женщинах" и больных всех видов (также) до тех пор, пока они не станут наиболее пригодными для продажи", что давало владельцу фермы возможность в любое время выставлять негров на продажу. Он также мог "вновь открыть свой двор в октябре с поставкой 100 [рабов], которые были трудоспособны, полностью акклиматизированы и очень ценны". Аналогично, другой новоорлеанский торговец держал "ферму или большой невольничий двор в сосновом лесу, ближе и доступнее". Такие операции, несомненно, изучал Форрест, который должен был много раз посещать Новый Орлеан во время своих работорговых поездок. Должно быть, его очень заинтересовала эта система, при которой рабы, не продающиеся быстро, могли быть использованы на плантации для получения другой, сельскохозяйственной прибыли в ожидании продажи и поддержания своего здоровья, а возможно, и его восстановления, путем выполнения сельскохозяйственных работ.11
10 ноября 1856 года он совершил еще одну, совсем другую покупку земли. За 2000 долларов аванса и 1000 долларов векселей, подлежащих оплате 1 января 1857 года и 1 января 1858 года, он купил у богатого врача Элберта А. Уайта участок, выходящий пятьюдесятью футами на Линден-стрит на углу с Сент-Патрик. Эта покупка, по-видимому, была небольшой спекуляцией недвижимостью, которой он, очевидно, занимался в качестве подработки. Участок, видимо, находился в районе города, где проживал низший класс, поскольку менее чем через два года совет олдерменов рассмотрел постановление, в котором неуказанный участок на том же перекрестке был назван "неприятным" и предписывалось городскому маршалу "устранить его".12
В 1857 году он часто продавал рабов на четырехзначные суммы: 1400 долларов за женщину и двух маленьких детей, 1200 долларов за тридцатилетнего мужчину, 1300 долларов за женщину-служанку, 1250 долларов за шестнадцатилетнего мальчика, 1000 долларов за двадцатиоднолетнего мужчину и 3575 долларов за двух родителей и трех их маленьких дочерей. Через пять лет после переезда в метрополию из маленького Эрнандо он бросил вызов крупнейшим городским работорговцам. Еще через двенадцать месяцев бурная цепь событий приведет к тому, что он займет лидирующее положение.13
7
Очередное убийство. Вчера Джеймс Макмиллан был тяжело ранен ИСААКОМ БОЛТОНОМ на складе рабов компании "Болтон и Ко" выстрелами из пистолета. Болтон выстрелил в Макмиллана четыре раза, ранив его дважды. Макмиллан не использовал никакого оружия. Макмиллан был ранен в левое бедро, шарик прошел в пах. Второе ранение было получено в мясистую часть бедра. MCMILLAN лежит в опасном состоянии. Болтон сдался офицеру и предстал перед судом, который привел его в чувство. Ричардс, который обязал его явиться на следующий срок в Уголовный суд с конфискацией 12 000 долларов. Он дал требуемый залог и был освобожден.... Сложность возникла в связи с продажей свободного негра, которого, как утверждает Болтон, Микмиллан продал ему в рабство. Негр получил свободу в судебном порядке, и Болтон был обязан вернуть деньги за покупку. MCMILLAN утверждает, что при покупке негра он действовал как агент BOLTON.
P.S. - После написания этой статьи мы узнали, что Макмиллан умер от последствий ранения.1
Торговец рабами из Кентукки Джеймс Макмиллан умер в доме Форреста. Макмиллан иногда покупал для Форреста рабов на комиссионной основе в Кентукки, а в этот раз, в сопровождении партнера по фамилии Хилл, приехал в Мемфис с несколькими рабами, которых он поместил на хранение в тюрьму для рабов Форреста. В местных газетах тюрьма Форреста рекламировалась как "одно из самых полных и комфортабельных заведений такого рода в южной стране". В то время на процветающем рынке Мемфиса бизнес Форреста превосходил только бизнес компании Bolton, Dickins & Co., которая имела филиалы в Новом Орлеане, Виксбурге, Мобиле и Лексингтоне, штат Кентукки.2
Инцидент со свободным негром, несомненно, нанес ущерб фирме Болтона и стоил старшему партнеру Айзеку Болтону большого доверия. Разгневанный Болтон пригласил Макмиллана на свой невольничий двор под ложным предлогом, что хочет купить "модного" домашнего мальчика для своей жены, и когда Макмиллан, не сомневаясь в своих подозрениях, спросил Форреста, что ему делать, Форрест посоветовал ему отвезти вероятного раба в офис Болтона. Когда Макмиллан прибыл туда вскоре после 9 утра, Болтон начал ругаться и сказал ему, чтобы он вернул цену за свободного негра или был убит. Согласно показаниям на последовавшем суде, Болтон достал пистолет и сделал три выстрела в своего безоружного гостя, тяжело ранив его, а затем отказал ему в воде и других утешениях, пока тот лежал на полу и страдал. В конце концов жертву отвезли к Форресту, где он умер около пяти часов вечера.3
Это виртуальное убийство вызвало отвращение общественности к фирме Болтона, объемы торговли которой быстро отставали от объемов торговли Форреста, а вскоре и вовсе сошли на нет. Айзек Болтон сначала вышел под залог, затем вернулся в Мемфис, был обвинен и заключен в тюрьму в настолько напряженной атмосфере, что было принято решение о смене места рассмотрения дела. После того как защита наняла семь адвокатов, дело продвигалось к суду очень медленно. Пока Форрест ждал показаний для обвинения, Мемфис потрясло еще одно убийство. Бизнесмен по имени Эверсон был убит на улице Джоном Эйблом при обстоятельствах, которые привели "огромную толпу" в тюрьму. Там пятьдесят человек были назначены охранять Эйбла от побега, пока остальные собирали гневное собрание общественности.4
Эйбл, слывший "отъявленным игроком", утверждал, что был пьян, когда достал пистолет и выстрелил в Эверсона перед отелем "Уоршем Хаус" за то, что тот "оскорбил мою мать" в конце разговора, который, очевидно, начался из-за денег, которые Эйбл был должен Эверсону. Сотни мемфийцев, уже взволнованных "бесчинствами" других азартных игроков и недавним убийством Макмиллана, потребовали повешения. На публичном собрании, призванном выяснить обстоятельства и успокоить толпу, были единогласно приняты резолюции: о назначении комитета из трех человек, который уведомит другого азартного игрока и убийцу, Джо Эйбла - отца Джона Эйбла - "покинуть округ Шелби до 12 часов завтрашнего дня и никогда не возвращаться"; приказ всем азартным игрокам покинуть Мемфис в течение десяти дней и разрешение на их изгнание силой, если это необходимо; и предписание закрыть все "игорные дома" в городе. Газета Daily Appeal назвала Бедфорда Форреста членом комитета из трех человек.5
Учитывая игровые наклонности самого Форреста, интересно предположить, почему именно он был одним из тех, кого выбрали для встречи с Джо Эйблом. Никаких намеков на это в доступных записях не осталось, но его участие в деле Эйбла отнюдь не закончилось его работой в комитете по выезду из города. Следующий день, 25 июня, был сравнительно спокойным - это был день муниципальных выборов, на которых мемфийцы выбирали нового мэра и олдерменов. Однако как только избирательные участки закрылись, Эйбл снова оказался на переднем плане общественного сознания. 26 июня было проведено массовое собрание, чтобы назвать комитет бдительности и успокоить толпу, пока не будет созван суд. Видный гражданин, полковник Джон Л. Саффаранс, был назначен председателем, а "в качестве заместителей председателя были выбраны господа Ф. Титюс, Д.Б. Тюрнер, Н.Б. ФОРРЕСТ и У.Э. МИЛТОН".6
Назначение Форреста на пост вице-президента столь же загадочно, как и его назначение в комитет двумя днями ранее, но на этот раз есть хотя бы намек на то, как это могло произойти. Его авторизованные биографы, которые, очевидно, преувеличивали его значительную роль в этом инциденте, правдоподобно рассказывают, что почти сразу после совершения убийства Форрест, чей рабский двор находился в том же районе, был среди тех, кого слух о преступлении привлек к дому Уоршама. Увидев, что толпа собирается линчевать Эйбла, продолжают биографы, Форрест "посоветовался с мэром и другими видными гражданами". Мэром, недавно избранным, был Р. Д. Бауг, впоследствии политический союзник Форреста и, возможно, уже его личный знакомый. Бабушка Форреста по отцовской линии, жена первого Натана Форреста, была Нэнси Бау, а Р. Д. Бау фигурирует в переписях 1840 года в округе Маршалл, штат Миссисипи, с которым Форрест был близко знаком с подросткового возраста до начала тридцатилетнего. Даже если они с Бау не были двоюродными братьями, что сейчас кажется невозможным, они, вероятно, познакомились за несколько лет до романа Эйбла. В атмосфере самосуда новоиспеченный мэр, несомненно, обратился бы за надежной помощью, особенно к такому бесстрашному человеку, как бывший констебль Эрнандо.7
На массовом собрании 26 июня были названы должностные лица, было отклонено предложение об удвоении городской полиции и принята резолюция о назначении по одному человеку от каждого из шести городских округов в качестве комитета бдительности. Однако затем "гражданин Арканзаса, не проживающий в Мемфисе", взял слово и заявил, что "если сто человек последуют за ним, то ABLE будет повешен через десять минут". Арканзасец тут же удалился, за ним шумно последовала большая часть толпы. Толпа нагрянула в тюрьму, выломала двери, вытащила Эйбла "в ночной одежде и босиком" и потащила его за два квартала на военно-морскую верфь Мемфиса, чтобы осуществить повешение. Однако на военно-морской верфи толпа столкнулась с женой, матерью и сестрой своей жертвы. Веревка обвила шею Эйбла, "когда его мать бросилась к нему и стала молить о жизни своего сына, и ей это удалось". Заключенного вернули в тюрьму, но вечером толпа снова попыталась схватить его, и ее удалось отговорить только благодаря "нескольким речам", одну из которых, вполне возможно, произнес Форрест, хотя ни в одном из сохранившихся газетных отчетов не названы все ораторы, которые пресекли третью попытку линчевания.8
Что бы еще он ни сделал в инциденте с Эйблом (и нет никаких сохранившихся свидетельств того, что он в одиночку спас Эйбла, как позже утверждали его авторитетные биографы), Форрест, несомненно, достаточно прославился, чтобы жители Мемфиса начали видеть в нем нечто большее, чем просто работорговца. Вероятно, он укрепил свой растущий общественный авторитет на суде над Болтоном, который состоялся в соседнем Ковингтоне, штат Теннесси, в апреле 1858 года. Даже если судить по несовершенным газетным репортажам того времени, его показания были характерно резкими, краткими, нецензурными и без страха перед могущественным деловым конкурентом, которого его свидетельство помогло обречь на гибель.
Он показал, что находился на углу перед банком Плантера, примерно в полумиле от рабского двора Болтона, когда услышал о том, что застрелили Макмиллана, "среднего роста, хрупкого, крепкого мужчину". Форрест немедленно отправился к Болтону, но к тому времени Макмиллана уже увезли. Макмиллан находился в Мемфисе "шесть или семь дней", приехав с партнером Хиллом и "восемью или десятью неграми" из Мейсвилла, штат Кентукки, где он жил. Макмиллан "вел для меня дела", добавил Форрест, и был гостем в доме Форреста "в общей сложности месяц" за все эти годы; они познакомились в Лексингтоне, штат Кентукки, в январе 1853 года, и Форрест "путешествовал с ним по Кентукки" и "никогда не видел его с оружием". Он также не нашел при нем "никакого оружия", когда "я помогал раздеть его" после выстрела, и тогда Макмиллан заметил, что "он знал, что должен умереть". Около двух часов дня, примерно через четыре часа после того, как его привезли в дом Форреста, Макмиллан послал за ним и "откровенно спросил меня о его состоянии. Я сказал, что он умрет, он ответил, что знает это". Он "хотел, чтобы я договорился с его женой о денег". В это время, по словам Форреста, Макмиллан "несколько раз" рассказывал историю о том, что с ним произошло.
Он заявил, что пошел к Болтону в март, чтобы продать ему мальчика-негра мистера Риджуэя, когда Болтон выстрелил и убил его. Когда он вошел в дом, то застал там Болтона и Патрика Даффи [работника Болтона]. Последний попросил его сесть и спросил, тот ли это мальчик. Он ответил утвердительно. Тогда Болтон сказал, что он негодяй и продал ему свободного негра. Он потребовал, чтобы тот заплатил стоимость негра. Он сказал: плати, проклятый негодяй, или я убью тебя. Он (Макмиллан) сказал, что пойдет к Форресту, увидит его партнера, Хилла, и попытается все уладить, но у него нет денег и не на что выписать чек. Даффи встал и пошел в комнату в задней части дома. Когда он выходил, Болтон достал пистолет и выстрелил три раза, в результате чего он (Макмиллан) был ранен. Даффи вернулся, а Болтон достал нож-бабочку, бросил его на пол рядом с собой и сказал Даффи: "Вот нож этого чертова сына; я должен был выстрелить в него, иначе он убил бы меня".
Форрест свидетельствовал, что перед тем, как Болтон выстрелил, Макмиллан сказал ему, что Вашингтон Болтон - партнер компании "Болтон, Дикинс и Ко", который управлял бизнесом фирмы в Лексингтоне, - "знал все о свободном негре", подневольном слуге, чей неистекший срок Болтон из Кентукки приобрел через Макмиллана. Форрест добавил, что когда Даффи встал, чтобы пройти в заднюю комнату заведения Болтона, он сделал это по указанию Болтона, и что Болтон хотел, чтобы он взял с собой Макмиллана, но Макмиллан не пошел. Макмиллан сказал Форресту, что у него "не было с собой никакого оружия, кроме четырехлезвийного [карманного] ножа". После стрельбы, когда Болтон и его сотрудники отказали Макмиллану в воде или подушке, Макмиллан сказал Форресту: "Он сказал Болтону: "Вы меня убили". Болтон ответил: "Ты, г...н, б...дь! Тебя надо было убить еще двадцать лет назад".9
Невероятно, но присяжные в Ковингтоне оправдали Болтона, но при возмутительных обстоятельствах, которые могли только усилить общественное восхищение Форрестом. Появились доказательства того, что покупатель компании "Болтон, Дикинс и Ко" заплатил нескольким свидетелям из Кентукки, чтобы они дали показания против личности Макмиллана. В газетах появились обвинения в подкупе присяжных, а смета расходов на защиту достигла "почти 300 000 долларов".10
Деловые связи Форреста с человеком, который вместе с другими продал бы в рабство подневольного слугу (если Макмиллан действительно намеревался сделать именно это), не лучшим образом отражаются на нем, и есть еще одно свидетельство того, что он мог быть не совсем чужим в подобных сделках. Луис Хьюз, мать жены которого и семеро детей, по его сведениям, были проданы на невольничьем дворе Форреста в Мемфисе, утверждал, что мать и дети имели право "быть свободными по старому закону Пенсильвании". Хьюз писал, что два брата его тещи, подпадавшие под действие того же закона, получили свободу благодаря адвокатам-аболиционистам, но как только это произошло, владелец матери и ее детей отдал их в руки работорговцев в Лексингтоне для продажи "вниз по реке" в "преднамеренной попытке удержать их от прав". Они стали частью группы рабов, которых торговцы по имени Вудс и Коллинз отвезли в Мемфис, где по прибытии их поместили во двор Форреста и продали. Старшая дочь, добавляет Хьюз, была продана "семь раз за один день", потому что "купившие ее стороны, обнаружив, что она не является рабыней по закону и что они не могут получить письменной гарантии, что она таковой является, избавились от нее как можно скорее". Здесь следует добавить, что весь рассказ Хьюза о том, как его жена познакомилась с двором Форреста, предполагает, по крайней мере, возможность того, что Матильда Хьюз и ее семья были лишь помещены в тюрьму для рабов Форреста, а не проданы фирмой Форреста. Если Вудс и Коллинз просто арендовали место на территории занятого Форрестом предприятия и сами занимались продажей, то нет причин, по которым Форрест должен был быть хорошо осведомлен об этих обстоятельствах.11
Какими бы сомнительными ни были его дела, его решительное поведение на стороне закона и порядка как в деле Эйбла, так и в возмущении Болтона заслуживало восхищения и, должно быть, казалось особенно таковым в Мемфисе той эпохи. В свете этого последовавшие за этим события не так уж удивительны, даже если речь идет о работорговце. 22 июня 1858 года в колонке "Местные дела" газеты Appeal появилось сообщение о том, что "избиратели Третьего округа проведут собрание сегодня вечером, в восемь часов, на дворе Форреста, на Адамс-стрит, с целью выдвижения кандидатов в олдермены". Пять дней спустя газета Appeal напечатала результаты голосования в Третьем округе на выборах в олдермены: "Коулман - 158, Кортрехт - 168, Форест - 196, Брукс - 47".12
8
ФОРРЕСТ вошел в состав городского совета в непростое для муниципалитета время. Мемфис влез в долги, пытаясь обеспечить проезжие улицы, полицейскую защиту и общественное спокойствие для населения, которое росло по мере развития и процветания сельского хозяйства в районе. В 1858 году городские выборы увеличили число олдерменских округов с шести до восьми и впервые избрали шестнадцать олдерменов вместо двенадцати. Однако через несколько дней после избрания шестнадцати новых олдерменов городской реестр подсчитал, что доходы муниципалитета за год не дотянут до расходов на 29 396 долларов.1
Форрест баллотировался в Совет старейшин не из-за зарплаты, которую там платили, - ее не было. Простое посещение заседаний - не говоря уже о подготовке к ним, индивидуальной и в составе комитетов, - отнимало много времени и было скучным, если верить газетным отчетам о них. Помимо регулярных заседаний, которые, судя по всему, проходили раз в две недели и часто длились по нескольку часов, часто проводились дополнительные сессии из-за переполненности делами. В отличие от многих долговязых коллег, Форрест был тем же самым оратором, который давал показания на суде над Болтоном: решительным, лаконичным, практичным и явно не вызывающим удивления у торговцев, адвокатов и других отцов города, с которыми он работал. С другой стороны, они, по-видимому, рано поняли, что он - человек, обладающий определенными навыками и проницательностью, которых не хватало остальным. Почти сразу же, несомненно, потому, что в течение последних пяти лет он управлял одной из самых успешных рабовладельческих тюрем в регионе, его назначили в орган, контролирующий дела "Здания суда и тюрьмы", а также в четыре других постоянных комитета: Финансового, Бдительности, Благоустройства и Рынков.2
Приступая к своим обязанностям, Форрест демонстрировал поведение человека, незнакомого с парламентской процедурой и серой формальностью собраний, в которых она применяется. Можно себе представить, как хихикали в главном деловом районе города - Фронт-роу - над абзацем в газете Appeal от 21 июля, посвященным дебатам в совете по поводу того, как лучше всего контролировать растущую популяцию бродячих собак в муниципалитете. Отметив, что другие олдермены рекомендовали использовать для решения проблемы всевозможные средства - от яда до дробовика, газета Appeal сообщила: "Олдермен Форрест предположил, что в городе есть мексиканец, который за десять центов заманивает собак в лассо". Смеяться или нет, но человек, знавший о существовании такого мексиканца, явно знал Мемфис и простых людей, благодаря которым он существует, и большинство его рекомендаций не вызывали смеха, хотя иногда и были юмористическими. На том же заседании совет попросили заплатить за бочонок "лучшего виски Дина", который использовал городской инженер. Другой олдермен объяснил, что виски потребовался "по чрезвычайному случаю - для починки уличной железной дороги". Олдермен Форрест сказал, что спиртное понадобилось в феврале прошлого года, когда пришлось перевозить большое количество хлопка силами множества ирландцев". Счет было решено оплатить.3
Замечания Форреста были точны, иногда язвительны и политически смелы. Например, он бросил вызов строгим законам о субботней синеве, предложив разрешить конюшням вести дела по воскресеньям. На том же собрании он предложил построить новый мост и добавил, что тот, который использовался в то время, "рухнет через три недели". По словам современного историка из Мемфиса, дорогие и неудачные проекты по укладке гравия на улицах города вызывают подозрение, что чиновники периода 1858-60 гг. были "в союзе с местными подрядчиками гравия", и Форрест, похоже, был одним из первых противников. В июне 1859 года, когда истекал срок его первого членства в совете, он обрушился на тюрьму, назвав ее "состояние настолько отвратительным, что заключенных нельзя держать там больше ни одной ночи".44
Одним из наиболее важных ранних дел, в которых он принимал участие, был комитет по расследованию того, как сотрудники тюрьмы освободили вора по имени Дэвид Адамс. В результате инцидента, типичного, в разных смыслах, для комитетов совета и Форреста, комитет из пяти человек опубликовал отчет большинства, отчет меньшинства и отчет олдермена Форреста. В последнем Форрест выступил в защиту администрации, заявив, что, по его мнению, освобождение Адамса произошло по "недосмотру" и что "порицания или выговора" - а не отстранения от работы или увольнения трех полицейских, рекомендованных как большинством, так и меньшинством, - будет достаточно. Когда трехкратный олдермен Томас Дж. Финни обвинил весь совет в "трусливом" отказе выполнить свой долг в деле Адамса, он быстро обнаружил, что использовал слово, которое благоразумные люди не употребляют по отношению к любой группе, включающей Форреста. Огонь в глазах последнего тлеет на протяжении всего безвкусного отчета "Призыва": "Олдермен Форрест сказал, что не думает, что олдермен Финни имел в виду его, когда нападал на него, поскольку он [Финни] знал, что он боевой человек".5
После этого председатель повел дело Форреста несколько иначе. Во время бурного обсуждения вопроса о том, должна ли собственность "благотворительных обществ", таких как масоны и Олд Феллоуз, не облагаться налогом наряду с церковью, "несколько членов сделали замечания со своих мест и вступили в разговор; за это председатель оштрафовал олдермена Робинсона, олдермена Кортрехта и олдермена Форреста на 5 долларов каждого. После объяснений штраф олдермену Форресту был отменен". Форрест, член "Олд Феллоуз" с 1847 года, действительно был оштрафован на пять долларов за разговоры во время этого собрания, но это произошло позже. Форрест, очевидно, получил штраф за разговоры с мэром Бо и Кортрехтом, которые также были оштрафованы на пять долларов каждый; к тому времени председатель даже наложил пятидолларовый штраф на себя.6
Интрига с Финни была не единственным случаем проявления гнева Форреста. В начале августа, будучи членом Комитета по рынкам, он начал работать над предложением о строительстве в городе нового Торгового дома. Дело затянулось до второй половины марта, и после того как, наконец, был внесен первый взнос за рекомендованную им недвижимость, протест одной известной вдовы против размещения рынка рядом с ее домом заставил совет внезапно изменить свою позицию и распорядиться о поиске нового места. Форрест пригрозил выйти из состава комитета, если изменения будут внесены (ему "надоела эта тема", - цитирует его The Appeal), но совет продолжал упорствовать. Он заявил, что "удивлен тем, как совет уклоняется от решения этого вопроса", но голосование было проведено, и было выбрано другое место. Он немедленно вышел из состава Комитета по рыночному дому и заявил, что "никогда больше, по его мнению, не будет работать в специальном комитете". Характерно, что впоследствии он остыл и через два месяца согласился на назначение в органы, изучающие вопросы мощения улиц и продажи железной дороге Мемфиса и Чарльстона полосы земли, находящейся в государственной собственности.7
В первоначальном предложении Форреста "Маркет Хаус" содержится намек на то, что он установил тесные отношения с железной дорогой "Мемфис и Чарльстон", одной из самых влиятельных в регионе. Четырьмя годами ранее он, очевидно, продал несколько рабов президенту железной дороги Сэму Тейту, и вскоре после вступления в государственную должность, если не раньше, сблизился с Тейтом. Его первоначальный неудачный план строительства Market House предполагал возведение здания рядом с депо Memphis & Charleston, что пошло бы на пользу железной дороге, которая в то время еще прокладывала рельсы. По мере того как длилось его пребывание на посту олдермена, Форрест все чаще брал на себя роль представителя компании Memphis & Charleston, принеся совету несколько сообщений от Тейта. В октябре он проголосовал против продажи акций компании "Мемфис и Чарльстон" на сумму 500 000 долларов в убыток; продажа должна была состояться Тейту и нескольким другим известным гражданам, и предложение было вызвано тем, что город задолжал 42 000 долларов по выплате процентов по облигациям. Однако решение было принято 8 голосами против 6, и в апреле следующего года Форрест сам купил у города облигации на сумму 50 000 долларов. Позже он говорил, что продал их в течение года с большой прибылью - 10 000 долларов или больше.8
Конечно, были и обыденные мероприятия по прокладке улиц, строительству фонарных столбов, прокладке газовых магистралей и тому подобному, которыми обязательно занимается любой олдермен, и в некоторых из них действия Форреста были неявным образом корыстными. Например, в начале своего первого срока он предложил, чтобы любой аукционист, продающий рабов вместе с другими товарами, был обязан "получить лицензию торговца неграми за 300 долларов". Шесть недель спустя Кортрехт предложил предложение Форреста в виде ордонанса, и Форрест выступил в его поддержку, заявив, "что знает несколько компаний, которые предлагают приехать сюда и основать регулярные аукционные дома для негров, если их бизнес будет защищен таким образом, как это предлагается в ордонансе".9
Его призвание вновь всплыло при обсуждении вопроса о необходимости достойного кладбища для нищих. В газете Appeal сообщалось, что "олдермен Форрест сказал, что необходимо оборудовать поле для гончара; в последнее время он потерял несколько негров, и ему пришлось заплатить от 25 до 75 долларов, чтобы похоронить их". Бесчувственность этого замечания, единственного подобного, которое встречается в отчетах Appeal о его пребывании в должности олдермена, возможно, объясняется гневом. Это произошло на том же заседании и через несколько минут после его бурной отставки из Рыночного комитета.10
В конце первого срока Форреста уличный комиссар представил отчет о суммах, потраченных на ремонтные работы его офисом, и Третий приход оказался единственным, в котором не было проведено никаких работ. Отражает ли это статус новичков Форреста и Кортрехта в качестве олдерменов, или просто в тот период напряженного финансового положения в Третьем округе не было таких работ, которые были бы крайне необходимы, неизвестно, но это не должно восприниматься как свидетельство того, что он и Кортрехт не выполняли работу, для которой их избрали. К числу более важных дел Форреста относится то, что в конце своего первого срока он предложил резолюцию (от имени мэра Бауга) о создании первой в городе платной пожарной команды. В конце июня 1858 года он и Кортрехт были повторно выдвинуты на свои посты, а 1 июля газета Appeal сообщила, что они были переизбраны, набрав больше голосов, чем годом ранее: Форрест - 201, Кортрехт - 188. Их ближайший соперник получил 101 голос.11
Новый совет избрал Кортрехта своим президентом, а Форреста назначил главой финансового комитета. Однако не успел он многого добиться на этом посту, как неожиданно подал в отставку, сославшись на то, что собирается переехать из округа. За день или два до его отставки в газете Appeal появилось следующее объявление его бывшего партнера, Берда Хилла:
ХИЛЛ, ВЭР И КРИСП
- НОВАЯ ФИРМА.
ГРАНДИОЗНАЯ И полная договоренность: купив у мистера Бедфорда Форреста его новую великолепную резиденцию и пристроенное к ней удобное и хорошо обустроенное здание негритянского магазина, я также привлек в качестве партнеров мистеров Уэйра и Криспа, и в этом деле мы льстим себе, что сможем доставить общее удовольствие всем, кто окажет нам свое покровительство. Мы также будем принимать на борт и продавать на комиссионных любых негров, переданных на наше попечение.
ХИЛЛ, ВАРЕ И ХРИСП.
Адамс-стрит.12
К тому времени Форрест уже полтора года занимался сложной серией операций с недвижимостью, приобретая все новые и новые первоклассные сельскохозяйственные и жилые участки не только в Мемфисе, но и в Миссисипи, а на короткое время и в Арканзасе. 28 января 1858 года он заплатил 1600 долларов за еще 100 акров рядом с 797,5, купленными двумя годами ранее в пригороде округа Шелби. Затем, менее чем через две недели, он продал за 12 075 долларов 805 акров земли в этом районе будущему мэру Мемфиса Джону В. Лефтвичу. Через неделю после избрания на свой первый срок в городском совете он заплатил 3 125 долларов за участок площадью 3,08 акра на Pigeon Roost Road, а 16 августа расширил свой комплекс на Адамс-стрит, приобретя еще восемьдесят пять футов фасада между Второй и Третьей улицами за 10 000 долларов; часть последней суммы должна была быть выплачена с помощью определенных векселей, подлежащих оплате в 1858 и 1859 годах. Самая крупная покупка состоялась 16 октября 1858 года, когда он приобрел 1900 акров хлопковой земли в округе Коахома, штат Миссисипи, у Х. К. Чемберса за 47 500 долларов. Через две недели после этого он заплатил Джеймсу К. Таппану около 47 000 долларов за еще 1 346 акров в округе Филлипс, штат Арканзас, - примерно на том же берегу реки Миссисипи, что и участок в округе Коахома. Возможно, сделка с Таппаном включала в себя обмен недвижимостью, поскольку в начале 1859 года он передал Таппану 3,08 акра на Pigeon Roost Road вместе с 20 акрами, которые он недавно купил в 2,5 милях к северу от Мемфиса; оба участка вместе были оценены в договоре в 12 000 долларов, что на 4875 долларов больше, чем он заплатил за них несколькими месяцами ранее. 7 июля 1859 года, за две недели до ухода с поста олдермена и в тот же день, когда он продал свой рабский двор Берду Хиллу за 32 000 долларов, он купил у Хилла за 13 000 долларов участок на углу Второй и Адамс.13
Таковы факты, но цели Форреста в то время неясны; возможно, они были таковыми даже для него самого. Через пять недель после отставки он вернулся в городской совет, приветствуемый своими коллегами. Возможно, он планировал переехать на отдаленную плантацию в округе Коахома, где его апартаменты были явно менее величественными, чем "великолепная резиденция", упомянутая в рекламе Hill, Ware & Chrisp, и Мэри Энн воспротивилась. Какими бы ни были его намерения, они оказались недолговечными: он переехал только вниз по улице, из дома на Адамс-стрит, 85, в дом на южной стороне Адамса между Третьей и Четвертой.14
Вопрос о том, где он приобрел средства для совершения этой серии сделок с недвижимостью, не столь проблематичен. В 1858 году его рабовладельческий бизнес расширился до оживленного миссисипского офиса в Виксбурге, который, по-видимому, возглавлял его младший брат Аарон; его название было A. H. Forrest & Co. В течение восемнадцати или более месяцев эта фирма - часто прибегая к помощи других братьев Форрест - импортировала крупные "банды" рабов, значительное число из которых прибыло из Миссури и, очевидно, было куплено там Уильямом Х. (Биллом) Форрестом, который действовал в Сент-Луисе. Старшего из братьев, жившего в Мемфисе, иногда привлекали для засвидетельствования некоторых документов, подтверждающих, что среди рабов, ввозимых в Миссисипи, нет нарушителей закона. Другие младшие братья, такие как Джесси и Джеффри Форрест, похоже, тоже участвовали в этих миссисипских операциях, либо продавая рабов самостоятельно, либо выступая в качестве агентов продавцов в Мемфисе. В период с 1858 по начало 1860 года более сорока сделок Форреста были зарегистрированы в архиве канцелярского секретаря округа Уоррен в Виксбурге, и старший брат был указан в нескольких из них, как правило, в качестве свидетеля при выдаче свидетельств, выписанных в Мемфисе уполномоченным, назначенным губернатором Миссисипи. Уже в августе 1860 года виксбургская фирма давала объявление о срочной потребности в "150 молодых неграх для рынка Миссисипи и Луизианы....".15
К концу 1850-х годов чистый годовой доход основного Форреста только от торговли рабами, не считая урожайности его хлопковых плантаций, составлял, по минимальным оценкам, от 50 000 до 96 000 долларов, "баснословный доход" для того времени. Если учесть, что в конце 1850-х годов продажа рабов, по самым скромным подсчетам, превышала 1000 в год, то даже цифра в 96 000 долларов, вероятно, является заниженной, поскольку "20-процентная прибыль только от 600 по 800 долларов за штуку составила бы чистую прибыль в 96 000 долларов". Продажи Форреста, зафиксированные в Мемфисе в 1859 году, в среднем составляли не 800 долларов, а более 1100 долларов за штуку, и его объявления появлялись в газетах от восточного побережья Юга до его юго-западных границ.16
Он отозвал свою отставку и был восстановлен на своем месте в совете олдерменов Мемфиса 8 сентября 1859 года, как раз вовремя, чтобы принять участие в оживленных дебатах на референдуме, чтобы решить, следует ли предоставить железной дороге Мемфиса и Чарльстона полосу отвода через город к реке. Он проголосовал с небольшим большинством голосов за принятие референдума, а затем отверг попытку его отменить. Две недели спустя он выступил против меры, предлагавшей ограничить вознаграждение полицейских пятью долларами и запретить им выезжать за черту города в погоне за беглыми рабами. Один из олдерменов пожаловался, что "некоторые из наших полицейских тратят все свое время, пренебрегая другими обязанностями, на поиски беглых негров". Форрест, который, несомненно, платил полицейским за такие услуги, по сообщению газеты Appeal, надеялся, "что постановление не будет принято, утверждая, что оно неконституционно". Он сказал, что такие привилегии, которые полицейские получали за арест рабов, были необходимы для их поддержки".17
Через несколько дней после этого заседания совета он был вовлечен в неудачную незаконную дуэль, проведенную через реку в Арканзасе, чтобы скрыться от властей. Речь шла о двух кандидатах на выборах в Миссисипи, состоявшихся несколькими днями позже, и Форрест выступал в качестве секунданта Джона М. Докери против Феликса Лабаува, видного политика и издателя газет из Эрнандо. Бой был прерван, когда Форрест, не присутствовавший при объявлении вызова и основных правил, заметил на месте дуэли, что винтовка Лабаува короче и, следовательно, смертоноснее, чем было оговорено. Он предложил дать Лабауву и его секунданту, С. С. Миннису, время на поиск подходящего оружия, но дело распалось на фоне взаимных обвинений в "отступлении".18
Через месяц после этого газета "Appeal" напечатала впечатляющие свидетельства того, как далеко возвысился работорговец в обществе и спортивных кругах принятого им города:
Полугодовое собрание Мемфисского жокей-клуба, состоявшееся вчера вечером в доме Уоршама, было созвано для избрания должностных лиц и принятия правил для предстоящих скачек. Генерал Томас Х. Брэдли был избран президентом путем аккламации на следующий год, а господа Дж. Дж. Уоршем, Дж. Нокс Уокер, Н. Б. Форрест, Дж. М. Роджерс и Джеймс Госли были избраны вице-президентами.....19
9
Падение здания на Адамс-стрит. Новое кирпичное здание на Адамс-стрит, между Второй и Третьей улицами, занимаемое господами Форрест, Джонс и Ко под магазин для негров, обрушилось вчера около семи часов вечера. В здании в это время находилось несколько рабов, не менее шести из которых были погребены под развалинами. Большая группа горожан сразу же приступила к усердным поискам останков погибших и умерших и через некоторое время обнаружила безжизненные тела Джеффа и Фрэнка, которые были внезапно убиты катастрофой. Из-под развалин были извлечены еще четверо негров, более или менее раненых, один или двое из которых, как опасаются, умрут от полученных ран. Ни один из убитых рабов не принадлежал владельцам. Джефф был собственностью мистера Брауна, а Фрэнк принадлежал мистеру Торнтону. Ущерб от несчастного случая составляет около 5 500 долларов, включая гибель рабов и разрушение здания.1
Это сооружение, обрушение которого произошло в "ужасный" день в начале января 1860 года, когда дождь лил "весь день и ночь", должно быть, представляло собой расширение помещений, отражающее постоянный рост бизнеса примерно до этого времени. Зимой 1859-60 гг. в газете "Курьер" из Чарльстона (Южная Каролина), а также в "Мемфисской лавине" и других газетах Юга Форрест объявил, что занимается "покупкой и продажей негров, как на комиссионных, так и на частных началах" в новых помещениях с "мистером С. Джонсом из ДеСото, Миссисипи, и моим братом Умом Х. Форрестом из Мемфиса.... Наши здания расположены на Адамс-стрит, 89, в соседнем доме к востоку от моего старого дома; они просторны, сочетают в себе удобство, комфорт и безопасность, превосходят все заведения подобного рода в штате и равны всем, которые я когда-либо осматривал". В объявлении добавлялось, что компания "размещает и продает на комиссионных началах, а также постоянно держит под рукой хороший ассортимент негров из Вирджинии, Джорджии и Каролины. ТРЕБУЕТСЯ 500 НЕГРОВ. Я заплачу больше, чем любой другой человек, за негров № 1, подходящих для рынка Нового Орлеана....".2
Работа Форреста в Совете старейшин продолжилась, и, судя по всему, с большим успехом, чем в первый срок. Третий округ поднялся с последнего места на третье в восьмерке по получению муниципальных расходов на улицы, получив 117,62 доллара из городских денег. Однако местный политический климат, похоже, менялся, и жители Мемфиса все больше беспокоились о состоянии городских финансов. Форрест был одним из двух олдерменов, переизбранных в конце июня 1860 года, и отчеты о заседаниях в этот период отражают растущую напряженность.3
10 июля, едва начав свой третий срок, председатель Финансового комитета стал раздражаться, проталкивая несколько муниципальных мер. Одна из них предусматривала наем "первоклассного инженера" для контроля за работами по мощению улиц, выполняемыми владельцами недвижимости. Олдермен первого срока Дж. Б. Робинсон осудил эту меру как "великолепную нелепость... которая будет стоить городу 25 000 долларов в год". В отчете Appeal говорится, что Форрест горячо ответил: "Олдермен Форрест сказал, что предыдущий оратор был самым напуганным человеком, которого он когда-либо видел, а его преувеличения удвоили расходы, о которых говорилось".4
Сама газета Appeal все больше критиковала методы работы городской администрации с деньгами. В пространной передовице от 3 августа было рекомендовано назначить специальный комитет совета, членом которого был олдермен Робинсон, чтобы выяснить состояние городских финансов. По мере того как любопытство совета росло, один из его членов внес на рассмотрение постановление о найме городского контролера для наведения порядка. Другой предложил меру, возможно, имеющую обратную силу: резолюцию о назначении комитета "для расследования, совместно с городским прокурором, продажи акций города в железной дороге Мемфис и Чарльстон" в 1858 году и выяснения, "была ли она законной и действительной".5
Единственным членом совета 1858-59 годов, все еще состоявшим в совете олдерменов, а также единственным членом этого совета, купившим часть облигаций, о которых идет речь, был Форрест, и он, естественно, стал центральной фигурой в обсуждении. The Appeal сообщила: "Олдер Форрест объяснил, что он... взял 50 000 долларов из акций, купленных у города. Он держал их двенадцать или восемнадцать месяцев, а затем продал, заработав на сделке 10 000 долларов". Он сказал, что считает продажу облигаций "правильной, хотя в то время он был против этого; лучше было оставить все как есть". Когда стало очевидно, что некоторые члены совета не собираются этого делать, "олд Форрест посоветовал нанять хорошего адвоката и выделить пять или десять тысяч долларов на оплату его услуг, так как оспаривание продажи обойдется дорого".
Олдермен по фамилии Хьюз "считал, что продажа была незаконной; этот вопрос должен быть решен; об этом много говорили на улицах". Форрест согласился с олдерменом Мартином, что совет, принявший решение о продаже, не рассматривал вопрос о ее законности, но добавил, что в то время "девять десятых горожан" высказались за нее; "более двадцати бизнесменов пришли к нему и пожелали, чтобы он поддержал продажу". Отвечая на вопрос, олландец Форрест заявил, что акции, о которых идет речь, приносили шестьдесят процентов с тех пор, как город расстался с ними, но до этого времени не выплачивали никаких денежных дивидендов".6
Через три дня после этой беседы он подал второе заявление об отставке с поста олдермена. Согласно "Апелляции", он объяснил, что "ситуация настолько запущена - столько разногласий и разборок... что он не видит возможности избежать протеста [т. е. оспаривания продажи облигаций], и все это, по его мнению, из-за действий членов совета". Поэтому, сказал он, он уйдет. "Несколько олдерменов "призвали мистера Форреста не делать этого", но он проигнорировал их, заявив, что "столкнулся с такими трудностями в сборе денег для города" из-за "поздних процедур, что должен уйти". У него две плантации, которые он должен обслуживать, и он не может выделить время, необходимое для участия в совете". Олдермен Робинсон, первый член совета, которого месяцем ранее он назвал "самым страшным человеком, которого он когда-либо видел", предложил принять его отставку.7
Однако действительно ли Форрест хотел этого? Его стаж - он был одним из трех трехсрочников в совете - и то, как эта отставка последовала через год после другой, в которой он был триумфально восстановлен на прежней должности, наводят на мысль, что вторая отставка могла быть импульсивной и самонадеянной уловкой, чтобы остановить дебаты по продаже железнодорожных облигаций. Ему, очевидно, нечего было терять в ходе продолжающегося расследования; в конце концов, он боролся за продажу, когда она была осуществлена, и не было никаких опубликованных обвинений в неправомерных действиях с его стороны. Поэтому его мотив, побудивший совет отказаться от попытки отменить продажу, был, по-видимому, вполне гражданским - противостоять процессу, который, вероятно, будет стоить истощенной городской казне еще больше денег. Однако фактическая отставка, возможно, была шагом дальше, чем он намеревался сделать, или так намекает фраза в отчете Appeal о заседании совета, состоявшемся две недели спустя. Нужно было провести голосование, чтобы занять освободившееся кресло, и после того, как олдермен Робинсон назвал четырех возможных преемников, "мэр сказал, что, по его мнению, мистер Форрест согласится вновь войти в состав совета, если будет переизбран". В ходе двух последующих голосований в совете Форрест получил всего два голоса из двадцати двух поданных. Две недели спустя, после того как был назван преемник, он, похоже, защитился от возможного очернения своей чести общепринятым публичным способом, опубликовав "карточку", которая уже не сохранилась, но упоминается в ответе олдермена Джона Мартина, одного из тех, кто искал в совете виновных в споре об облигациях; Мартин ответил, что не собирался возлагать вину на кого-либо.8
Карьера Форреста на государственной службе закончилась, но его интерес к политике не угас. За пять дней до его отставки горячо сецессионистская газета "Мемфисская лавина" назвала его первым из пятнадцати человек, назначенных Демократической ассоциацией округа Шелби "для организации большого массового собрания" 14 августа. Главным оратором был сецессионист Уильям Л. Янси из Алабамы, сторонник возобновления африканской работорговли, а Форрест и остальные четырнадцать организаторов, очевидно, хорошо справились со своей работой. Газета "Лавина" сообщила, что Янси выступал в течение четырех часов перед толпой, численность которой оценивалась в 10 000 человек, что стало "самым большим собранием, которое когда-либо собиралось в Мемфисе".9
Участие Форреста в подготовке речи Янси не обязательно свидетельствует о том, что он был сторонником крайних сепаратистских взглядов (что он неоднократно будет отрицать много лет спустя); возможно, это отражает не более чем его положение влиятельного местного демократа. Йенси был важной национальной фигурой, особенно тем летом, и поэтому , чьи взгляды были информативны для любой аудитории, интересующейся быстро усугубляющимися межнациональными противоречиями в Америке. Весной Янси вывел сорок девять делегатов с Юга с национального съезда демократов в Чарльстоне и выступил за восстание южан против северного большинства, отказавшегося поддержать рабство в партийной платформе. Шесть недель спустя, после того как в мае Авраам Линкольн был выдвинут республиканским съездом в Чикаго, демократы попытались созвать второе национальное собрание в Балтиморе; на этот раз 110 южан вышли и провели свой собственный съезд южных демократов. Они выдвинули кандидатуру ушедшего в отставку вице-президента Джона К. Брекинриджа из Кентукки, в то время как демократы Севера выбрали Стивена А. Дугласа из Иллинойса, а носители прежних виговских настроений, большинство из верхнего Юга, сформировали партию Конституционного союза, выступающую против сецессии, назвав своим знаменосцем Джона Белла из Теннесси.
О взглядах Форреста на четырех кандидатов нельзя сказать с уверенностью. Его авторизованная биография описывает его как "всегда сильного ... демократа по правам штатов", который, тем не менее, "глубоко привязался ... к Союзу". Как и у большинства видных южан того времени, у него, несомненно, были друзья, которые толкали его в разные стороны. Одним из них должен был быть Мэтью К. Галлауэй, редактор газеты Memphis Avalanche, чье издание яростно поддерживало Брекинриджа и отделение, а на близость с Форрестом намекает тот факт, что последний использовал четыре банкноты Галлауэя в качестве первого взноса за часть земли в Миссисипи, которую он купил у Х. К. Чемберса. Будучи членом центрального комитета Демократического штата, Галлауэй, несомненно, был знаком с людьми, отвечавшими за митинг 1860 года, на котором выступал Уильям Л. Янси, - если, конечно, он уже не сотрудничал с Форрестом, поскольку тот занимал видное место в совете олдерменов. С другой стороны, бывший наставник и вероятный родственник Форреста, мэр Мемфиса Р. Д. Бау, был очень активным вице-президентом местной Партии конституционного союза, а дальний родственник Мэри Энн Форрест, Сэм Хьюстон, публично поддерживал билет Белла в Техасе.10
Не имея больше обязанностей олдермена и двух плантаций, Форрест внезапно лишился многих из своих прежних причин оставаться в Мемфисе. Возможно, обрушение здания в январе заставило его начать думать о новых профессиях, которые с течением года казались все более привлекательными; а может быть, это просто решило его выбрать направление, которое он неудачно выбрал, когда в первый раз уходил из совета в 1859 году. Возможно, Мэри Энн убедила его заняться более джентльменским делом, или его деловая хватка разглядела во все более воинственных заголовках мемфисских газет надвигающуюся гибель бизнеса по продаже человечества. Какова бы ни была причина, его бизнес по продаже рабов начал сворачиваться. За год до этого он, очевидно, прекратил продавать рабов покупателям из Мемфиса, возможно, ограничившись более выгодным направлением - поставками на рынок Нового Орлеана, о котором говорилось в рекламе "Форрест, Джонс и Ко". Последняя продажа рабов, зафиксированная в регистрационной палате округа Шелби, датируется началом 1859 года. Продажи компании его младшего брата Аарона в Виксбурге, очевидно, прекратились в 1860 году.11
Похоже, Форрест проводил гораздо больше времени в сравнительно диких местах округа Коахома. Переписчик, опросивший его 5 июня 1860 года, указал его род занятий как "плантатора", владеющего недвижимостью в Мемфисе на сумму 171 000 долларов и еще 90 000 долларов в "личном имуществе". К октябрю того же года он владел по меньшей мере 3345 акрами земли в Миссисипи, обменяв недавно приобретенную плантацию в округе Филлипс (Арканзас) площадью 1346 акров, оцененную в 33 000 долларов, на еще 1445 акров в округе Коахома, оцененных в 100 000 долларов. За эту покупку он заплатил 10 000 долларов наличными, 17 000 долларов за участок и партию векселей, подлежащих оплате в течение следующих трех лет.12
Остается только удивляться, почему человек, зарабатывающий столько, сколько, судя по всему, зарабатывал Форрест, должен был так напрягаться, чтобы купить такую собственность. Приобретая арканзасскую землю (вместе с двадцатью восемью рабами) 1 ноября 1858 года по цене около 47 000 долларов, он был таким же образом заложен, заплатив только 7 000 долларов наличными, к которым прилагались "определенная собственность в городе Мемфис" стоимостью 20 000 долларов и векселя на 6 430, 6 796 и 7 156 долларов, подлежащие оплате каждое 1 ноября в течение следующих трех лет. Если он зарабатывал на торговле рабами столько, сколько было подсчитано, то, должно быть, тратил много и на другие вещи. Сообщается, что он оплачивал обучение в колледже своего младшего брата, и, если судить по его предыдущему поведению, он, вероятно, содержал членов своей собственной семьи и семьи своей жены. Возможно, он также играл в азартные игры. Спортивные члены Мемфисского жокей-клуба наверняка были крупными игроками. После войны, находясь в сравнительно бедных условиях, он, по некоторым данным, случайно играл в карты, делая многотысячные ставки.13
Миссисипская плантация Форрестов, вероятно, не произвела бы впечатления на его коллег по Жокей-клубу. Несколько лет спустя сосед описал ее как "шестикомнатное жилище, не очень красивое, но хорошо построенное и удобное", расположенное "в роще великолепных дубов и выходящее на общественную дорогу.... [За ней] находились помещения для рабов, состоящие из двух рядов хижин, стоящих друг напротив друга и образующих что-то вроде аллеи. Рядом с ними находилось несколько больших цистерн". В списке рабов, приложенном к переписи 1860 года, указано, что у Форреста было тридцать шесть рабов, живших в двенадцати домах.14
Плантация в Коахоме, судя по всему, была очень прибыльной, хотя и не настолько, как работорговля; после войны Форрест утверждал, что в 1861 году собрал там более 1000 тюков хлопка - по более поздней оценке, на сумму 30 000 долларов. Темпы развития округа Коахома были медленнее, чем в Мемфисе, и он искал способы компенсировать это. В начале 1861 года местные власти предъявили ему обвинение, которое звучит пустяком, но все же имеет большое значение. Оно заключалось в том, что он "играл в карты и делал ставки на определенную игру".15
10
...ОСТАВЬТЕ ЮГ В ОДИНОЧЕСТВЕ - ВОССТАНОВИТЕ ДРУЖЕСТВЕННУЮ ДУШУ, ПОДАРИВШУЮ ЕМУ [Союзу] РОЖДЕНИЕ, И ИЗМЕНИТЕ СЕРДЦА СЕВЕРНЫХ ЛЮДЕЙ.... Сделайте это, и у старого доброго Союза Вашингтона и Джефферсона появится хоть какой-то шанс.... Увы, задача более сложная, чем осмеливается взять на себя эта пестрая толпа компромиссщиков! Что, кроме самого всемогущества, может воссоединить разрозненные осколки разбитой золотой чаши братской любви? Кто сможет вдохнуть в мертвое тело распавшегося Союза дыхание жизни, которое вытоптали из него предатели аболиции? Слишком поздно....1
В САМОМ ДЕЛЕ. В тот день в январе 1861 года, когда эта статья появилась в "Лавине", законодательные органы пяти штатов - Южной Каролины, Флориды, Алабамы, Джорджии и родной для Форреста Миссисипи - уже проголосовали за выход из Союза. Через пять дней после публикации в "Лавине" законодатели Луизианы сделали то же самое, а через неделю за ними последовали законодатели Техаса. 9 февраля 1861 года делегаты съезда в Монтгомери, штат Алабама, закончили разработку конституции нового государства, окрестив его Конфедеративными Штатами Америки. Они также назовут имена временных президента и вице-президента: бывшего сенатора США Джефферсона Дэвиса из Миссисипи и бывшего конгрессмена США Александра Стивенса из Джорджии.
Таким образом, Союз, который трещал по швам из-за проблемы рабства со времен президентства Эндрю Джексона, окончательно распался, расколовшись на части из-за напряженности, которая усилилась в Канзасе в середине 1850-х годов, взорвалась на востоке после мятежного рейда Джона Брауна в Харперс-Ферри, штат Вирджиния, и достигла кульминации - благодаря расколу между северным и южным крылом Демократической партии - в результате избрания Авраама Линкольна на пост президента разделившихся Штатов. Лавина" рассматривала инаугурацию Линкольна как окончательное осквернение конституции, "темный день в истории... Республики". В течение следующих нескольких часов невежда-аболиционист" из "диких земель Иллинойса... займет кресло, освященное Вашингтоном и освященное Джефферсоном. Сердце патриота кровоточит и болит....".2
Вероятно, эти слова были написаны Форрестом в интимной обстановке Мэтью Галлауэем, одним из двух владельцев "Лавины". Называя себя "неверным, радикальным, ультрадемократом", Гэллауэй был одновременно и борцом за права кавказских южан, и талантливым журналистом, который умел устраивать прозаические поединки в пользу своей газеты с более умеренно демократическим изданием Appeal. Газета Appeal обвиняла Гэллауэя в фанатизме, нечестности, незрелости, политическом предательстве и неуважении к своим коллегам по журналистскому и политическому цеху. Гэллауэй, чья газета в начале не имела политических сторонников в умеренном Мемфисе, была с энтузиазмом принята в более воинственном северном Миссисипи, ответил, что Appeal представляет "омелу демократов - нарост, который стал грибком для этой партии".3
Сейчас Форрест находился в самом разгаре затянувшегося процесса выплаты долга за свое хлопковое королевство в Миссисипи, и предпочел бы, чтобы для этого наступил период продолжительного мира в стране. Векселя на его собственность в Миссисипи, подлежащие оплате до начала 1863 года, включали векселя на сумму 12 400 долларов, подлежащие оплате 28 января 1862 года, и 12 471,85 долларов, подлежащие оплате 28 февраля 1863 года. Если у Форреста были деньги, чтобы погасить эти векселя, возможно, он приберегал их на случай предстоящих неопределенных месяцев. Миссисипи отделилась, но граждане Теннесси - центра его интересов - подавляющим большинством голосов на референдуме, проведенном в тот самый день, когда Дэвис и Стивенс были избраны временными лидерами Конфедерации, высказались против созыва сецессионного конвента. В выпуске "Лавины" от 4 марта были опубликованы не только приведенные выше отвратительные комментарии по поводу инаугурации Линкольна, но и статьи о почтовых тарифах в Конфедеративных Штатах Америки и "уверенные" ожидания из Литл-Рока, что съезд штата Арканзас примет постановление об отделении.4
Это было запутанное время. 28 апреля, примерно через три недели после того, как южные войска под командованием генерала П. Г. Т. Борегара захватили форт Самтер в Южной Каролине, газета Avalanche сообщила, что, несмотря на то, что Теннесси не отделился, генерал Гидеон Дж. Пиллоу, уроженец Теннесси, герой Мексиканской войны скромных размеров, "сейчас находится среди нас", и на него "возложена важная обязанность обеспечить военную оборону Теннесси. Вчера мы беседовали с генералом Пиллоу, и он заверил нас, что не покинет этот штат, пока все не будет приведено в безопасное и обороноспособное положение....". Непосредственно под отчетом Пиллоу под заголовком "КОРН! ПРЕДЛОЖЕНИЯ!", появилась статья о сельском хозяйстве: "Мы снова хотели бы убедить жителей Юга в необходимости выращивать большие урожаи. Война может затянуться надолго, и мы должны быть готовы к худшему".5
Через четыре дня после выхода этого номера "Лавины" Форрест купил ферму площадью сорок два акра в семи милях к северу от Мемфиса и поселил на ней свою мать и отчима, Джеймса Х. Лакстона. 24 июня он передал Лакстонам право собственности за пять долларов. К тому времени были пройдены еще два критических водораздела - национальный и индивидуальный. 8 июня жители Теннесси провели очередной референдум по вопросу отделения и, в ответ на призыв Линкольна направить войска для подавления восстания в Южной Каролине шестью неделями ранее, проголосовали два к одному за резолюцию законодательного собрания штата о выходе из состава Союза. 14 июня Форрест вместе со своим младшим братом Джеффри и пятнадцатилетним сыном Уильямом "отправился в Мемфис с намерением присоединиться к силам Конфедерации, которые в то время занимались укреплением позиции Рэндольф, штат Теннесси" недалеко от Мемфиса. И снова он, что характерно, действовал по наитию. Достигнув Мемфиса, "следуя сильной склонности своей натуры к кавалерии, он сразу же присоединился... к "Теннессийским конным стрелкам", роте, которую он нашел сформированной... под командованием доктора Джосайи С. Уайта, и менее чем через неделю после этого он вошел в состав гарнизона в Рэндолфе, куда была направлена его рота".6
Натан Бедфорд Форрест, его брат и сын записались в армию в одном и том же звании - рядового.7
Часть III
.
СОЛДАТ
11
ФОРРЕСТ недолго оставался рядовым. О его службе в этом звании сохранилось лишь одно свидетельство очевидца. Рядовой Джон Милтон Хаббард, школьный учитель из Западного Теннесси, который записался добровольцем в амбициозную группу будущих кавалеристов, называвших себя "Мстителями Хардемана", прибыл с ними из Боливара, штат Теннесси, и разбил лагерь неподалеку от Рэндольфа в кишащем осами месте, которое быстро окрестили "Лагерь желторотиков" (Camp Yellowjacket). Неподалеку, как вспоминал позже Хаббард, были размещены две кавалерийские роты из Мемфиса. Однажды, писал он, он ехал неподалеку от места дислокации этих рот, когда "встретил солдата, мчавшегося на великолепном черном коне по проселочной дороге, словно для того, чтобы потренироваться и получить удовольствие от того, что сидишь на таком прекрасном животном. При ближайшем рассмотрении я увидел, что это Бедфорд Форрест, такой же рядовой, как и я, которого я знал десять лет назад в Миссисипи".1
Как именно Форрест получил звание рядового и подполковника, история умалчивает. По одной из версий, делегация видных мемфийцев отправилась в Нэшвилл "через несколько дней после" его призыва на встречу с губернатором Ишамом Г. Харрисом и командующим департаментом генералом Леонидасом. Полк и убедил их предоставить Форресту более значительную роль, после чего его комиссовали около 10 июля. Документально подтверждено, что Харрис, "хорошо зная Форреста и высоко ценя его", отправил телеграмму с приказом Форресту встретиться с ним в Мемфисе, где тот был уволен в запас в качестве рядового и получил поручение набрать батальон конных егерей. Есть свидетельства того, что комиссия и приказ о наборе конного батальона были получены отдельно в ходе публичного, стороннего лоббирования интересов Форреста; очевидно, видные друзья сначала добились для него комиссии, а затем стали требовать подходящего для него командования.
23 июля, почти через две недели после того, как его авторизованные биографы датировали его повышение до подполковника, В газете "Лавина" Мэтью Галлауэя (который , помимо того, что был старшим владельцем газеты, являлся почтмейстером Мемфиса и членом исполнительного комитета Демократической партии штата) была напечатана статья под заголовком "ВОЕННАЯ НЕОБХОДИМОСТЬ", в которой предлагалось в дополнение к нескольким полкам кавалерии, уже находившимся на службе Конфедерации в западном Теннесси, "создать полк рейнджеров", которые "могли бы совершать вылазки в лагерь или страну противника... впереди регулярной армии и нести смерть и разрушения со всех сторон"." В статье добавлялось, что жители Западного Теннесси и Северного Миссисипи могли бы составить такую силу, "которая стала бы ужасом для врагов Юга" под руководством "лидера с известным мастерством и храбростью, и такой мог бы привести их в самые челюсти смерти". Затем дело дошло до сути. Это предложение, продолжал он, было сделано из-за "многочисленных обращений к нам людей, желающих служить в таких войсках", которые "выразили желание, чтобы во главе их стоял наш соотечественник полковник Н. Б. Форрест". Те, кто знает полковника Форреста, кто знаком с его безрассудной храбростью, подкрепленной здравым и логическим смыслом, - словом, те, кто знает этого человека, не удивятся желанию столь многих быть под его руководством". Далее писатель добавил, что такой полк под командованием Форреста, несомненно, будет принят на службу Джефферсоном Дэвисом. "Мы надеемся, что он [Форрест] возьмется за это при любых обстоятельствах".2
Эта статья - о том, что, как только Форрест поступил на службу, некоторые новобранцы в Рэндольфе выразили предпочтение командовать им, а не своими начальниками, и что другие потенциальные добровольцы ожидали его повышения в звании - была как нельзя кстати, чтобы произвести впечатление на губернатора Харриса; в том же номере "Лавины" говорилось, что губернатор "прибыл в город вчера и остановился со своей семьей". Харрису, который в тот момент усиленно боролся за переизбрание, возможно, не потребовалось больших усилий, чтобы вытащить Форреста из рядов. Поскольку северная граница Теннесси в то время практически не защищалась, ему нужно было иметь войска и людей, которые могли бы их возглавить, и любой разумный план побудить влиятельных людей собрать дополнительные отряды, вероятно, приветствовался. Он также "знал" Форреста, о чем свидетельствуют его собственные слова - если не как бывший покровитель рабовладельческого двора Форреста, то уж точно как общий гость на некоторых из тех же самых демократических мероприятий Мемфиса, которые Форрест посещал в качестве олдермена. Как и Форрест, Харрис несколько лет вел свой бизнес - юридическую практику - в Мемфисе, и вполне возможно, что они с Форрестом были более давними знакомыми. Будучи на три года старше Форреста, губернатор не только родился в том же округе, что и Мэри Энн Форрест, но и в подростковом возрасте провел два года в качестве младшего партнера в торговом бизнесе в Рипли, штат Миссисипи, где находился округ Типпах.3
Как бы ни были близки их личные отношения, "Лавина" вскоре смогла заявить, что оказала успешное давление на общественность. Два дня спустя в разделе "Местные дела" газета объявила, что "рада узнать, что губернатор Харрис поручил нашему согражданину, полковнику Н.Б. Форресту, сформировать батальон конных рейнджеров. Лучшего человека для такой задачи нельзя было и выбрать. Отличаясь известной храбростью и несгибаемым упорством, он - человек времени". Полковник Форрест с усердием принялся за формирование своего отряда. Через день газета "Лавина" напечатала его рекламное объявление:
ШАНС ДЛЯ ДЕЙСТВУЮЩИХ КОННЫХ РЕЙНДЖЕРОВ
Получив от губернатора Харриса разрешение сформировать батальон конных егерей для участия в войне, я хочу зачислить в него пятьсот трудоспособных мужчин, конных и оснащенных таким оружием, которое они смогут раздобыть (предпочтительнее ружья и пистолеты), подходящим для службы. Тем, кто не сможет полностью экипировать себя, оружие будет предоставлено государством.... Желающих записаться на службу прошу явиться в дом Гайосо.... Н. Б. Форрест4
Через неделю после получения приказа он отправился в Кентукки, чтобы купить оружие и другое снаряжение для нового подразделения северян и набрать для него людей. Он полагал, что в этом официально нейтральном, но южном штате ему будет легче найти рекрутов, чем в Теннесси, где после захвата 6 апреля конфедератами форта Самтер в Южной Каролине и победы конфедератов при Булл-Ран в Вирджинии за три дня до получения приказа самые энергичные добровольцы уже бросились под знамена. Поэтому он покинул родной штат, чтобы прочесать такие города Кентукки, как Париж, Лексингтон, Маунт-Стерлинг и Франкфорт, но нашел "сравнительно немного" их жителей, "готовых взяться за оружие в тот момент". Отправившись в Луисвилл, он сначала тайно купил на свои деньги около 500 пистолетов Кольта, 100 седел и аналогичное кавалерийское снаряжение, а затем поспешил на запад, за двадцать пять миль до Бранденбурга, чтобы принять в свой полк "Рейнджеров Буна", отряд из девяноста человек. Приказав разделить большую часть этой роты на отряды от двух до шести человек, он отправил их на юг разными и малопроходимыми путями до Нолина, железнодорожной станции в центральной части Кентукки, где планировал их встретить. Затем он вернулся в Луисвилл, где, прикрывшись льняными пыльниками, вместе с двумя кентуккийцами тайно пронес 500 пистолетов в конюшню, где были собраны седла и прочее снаряжение. Оттуда пистолеты, замаскированные под мешки с картофелем, были доставлены в товарной повозке на ферму сторонника Юга, а конское снаряжение - на танюарный двор в качестве кожи. Затем несколько рейнджеров Буна погрузили товар на повозки и направили их на юг, в Нолин. Сам Форрест, за которым с подозрением наблюдали чиновники Союза, проехал некоторое расстояние в противоположном направлении от повозок, после чего объехал их и догнал после наступления ночи.5
Через два дня на станции Нолин он получил сообщение, что в пятнадцати милях к югу в Манфордвилле его ожидают две роты "внутренней гвардии" Союза. Расположившись у путей железной дороги Луисвилл и Нэшвилл, которая проходила через Манфордвил, Форрест собрал под флагом Конфедерации на виду у поезда, идущего на юг, не только рейнджеров Буна, но и значительную часть друзей, родителей и других родственников, которые сопровождали новых солдат в течение нескольких дней. Затем, зная, что молва о его кажущейся силе будет идти впереди него, он без происшествий продолжил движение на юг через линию Теннесси. Эта первая из многих военных хитростей Форреста имела много общего с последующими. Прежде всего, его прецедент нельзя было найти ни в одном учебнике. Он также умело использовал сторонних свидетелей, пассажиров поезда, чтобы дать объективную оценку его сил; он умело исказил эту оценку, заставив его силы казаться больше, чем они были; и все это произошло в сотне или около того миль за границами новой Конфедерации.6
Человек, способный придумать такие необученные уловки, возможно, с самого начала надеялся немного отдалиться от аристократической, хорошо образованной военной иерархии Конфедерации, которой подобные уловки никогда бы не пришли в голову. Первый намек на это содержится в статье в "Лавине", призывающей создать силы для нанесения удара по врагу "впереди регулярной армии", но на этот вывод сильнее наводит объявление, которое он поместил в "Appeal and Avalanche" 29 августа, вскоре после того, как он и его кентуккийская рота вернулись в Мемфис:
ДЛЯ АКТИВНОЙ СЛУЖБЫ!
Необходимо еще несколько рот, чтобы доукомплектовать конный полк, который сейчас формируется здесь для действительной службы. Также есть место для еще нескольких новобранцев в роте независимых рейнджеров, которые не будут прикреплены ни к какому полку, кроме как по желанию членов. Кандидаты на вступление в рейнджеры должны предоставить свое оружие и лошадей. Желающим поступить на службу в кавалерию предоставляется отличная возможность. Итак, свободные люди! Встаньте на защиту своих свобод, своих домов и своих очагов!
N. Б. Форрест7
Вернувшись из Кентукки, Форрест обнаружил, что ряды его будущего полка уже поредели. Чарльз Мэй, владелец конюшни в Мемфисе и бывший шериф Северного Миссисипи, набрал еще одну роту из девяноста человек, которую назвал "Рейнджеры Форреста". Рейнджеры Форреста и Буна расположились лагерем на ярмарочной площади, и вскоре к ним присоединились аналогичные подразделения из Техаса, северной и южной Алабамы и Кентукки. Алабамские роты присоединились к группе Форреста, потому что командир одной из них был впечатлен способностью Форреста преодолевать военную волокиту. Капитан этой роты, методистский священник, ставший солдатом, по имени Дэвид К. Келли, вспоминал много лет спустя, что, отправив свою независимую роту в Мемфис для экипировки, он столкнулся в борьбе за снабжение с рядом других, похожих кавалерийских подразделений. Опасаясь переподчинить свой отряд вышестоящему командиру, пока он не нашел достойного, он вскоре столкнулся с перспективой. Позже он писал, что, пытаясь "провести свои заявки через различные департаменты, я обнаружил, что настойчивая бдительность позволяет мне добиваться желаемого раньше любого офицера, с которым мне приходилось спорить, за исключением случаев, когда я сталкивался с заявками Н.Б. Форреста". При содействии трех других алабамских подразделений Келли был избран майором, вторым командиром Форреста, в батальон численностью 650 человек, состоящий из восьми кавалерийских рот - четырех из Алабамы, двух из Кентукки, одной из Техаса и одной из Мемфиса. Половина этих солдат была вооружена двуствольными ружьями, которые они привезли из дома.8
К концу октября Форрест получил первый походный приказ - отправиться к деревенскому редуту, который спешно возводили в нескольких милях к югу от границы с Кентукки. Его друг Сэм Тейт из компании Memphis & Charleston Railroad упомянул об этом задании в письме, которое он написал 4 ноября генералу Альберту Сидни Джонстону, новому командующему Конфедерации на западном театре военных действий. К информации об оружии и других припасах, которые он мог бы собрать или изготовить для Джонстона, железнодорожный начальник добавил следующий прозорливый постскриптум:
"Полк кавалерии полковника Форреста - прекрасные бойцы, какие только выходили на поле боя, - отправился в форт Донелсон. Дайте Форресту шанс, и он отличится".9
12
Хопкинсвилл [Кентукки], 14 ноября 1861 года
W. У. МАККАЛЛ, помощник генерального адъютанта:
По приказу генерала Полка я действовал со своей командой из восьми рот у фортов Генри и Донелсон. Находя страну непригодной для кавалерии и имея скудные средства к существованию, я перевел часть своей команды в Кантон (штат Кентукки), к северу от реки Камберленд, оставив две роты в Дувре (штат Теннесси). Я бесполезен к югу от Камберленда; я хочу, чтобы моя команда была объединена, и могу принести большую пользу вместе с генералом Тилгманом. Прикажете ли вы это сделать?
N. Б. ФОРРЕСТ,
командующий Теннессийской кавалерией.1
Первая военная депеша Форреста, дошедшая до нас из истории, звучит характерно независимо, решительно, скупо, без обиняков и необычайно грамотно. Возможно, этот документ был написан майором Келли, поскольку известно, что именно Келли написал пространный и впечатляющий отчет генералу Джонстону, продиктованный Форрестом менее чем два месяца спустя. Келли вспоминал после войны, что, хотя Форрест "сам был неспособен к работе пером, он ясно и точно представлял себе, что хочет написать, и мало кто был более требователен, требуя точного изложения представленных идей".2
Вскоре объем его переписки с начальством увеличился. Хотя первые действия его подразделения не имели большого стратегического значения, они показали, каким солдатом он может стать. Сначала он выдвинулся в Кентукки, где более трети его батальона были посланы генералом Тилгманом на перехват союзных войск, пытавшихся захватить большую партию свиней Конфедерации; сам он тем временем повел основную часть своих солдат в Принстон, штат Кентукки, где они задержали транспортный пароход Союза и захватили на нем сахар, кофе, одеяла и другие припасы. Затем, проехав тридцать две мили за восемь часов ночью, он вернулся в Кантон, штат Кентукки, чтобы помешать союзному канонерскому судну "Конестога" забрать хранившееся там имущество Конфедерации. Безуспешно пытаясь выманить экипаж "Конестоги" на берег, снайперы Форреста в итоге выиграли поединок с более тяжелыми орудиями судна; по крайней мере, Форрест не потерял ни одного человека, и после нескольких часов выстрелов в его иллюминаторы "Конестога" закрыла их и ушла.3
Командование потеряло своего первого человека в начале декабря, во время рекогносцировки, которую Форрест попросил разрешения провести в плохую декабрьскую погоду; он и 450 человек прошли весь путь до реки Огайо, несмотря на то, что многие из его новобранцев заболели корью. То, как была понесена первая потеря, и реакция Форреста на нее, можно рассматривать как прогноз не только того, какая война будет вестись на Западе, но и той очаровательной жизни, которую он будет вести в ней, и того, на что он будет готов пойти без колебаний. В отличие от восточного театра, который до 1864 года характеризовался рыцарскими претензиями, война на Западе с самого начала была подлой смертельной дуэлью, которая в верхнем Южном регионе усугублялась частым разделением братьев, родственников и соседей.
Подъезжая к городку Марион на западе Кентукки, Форрест узнал, что один из сторонников Конфедерации был арестован по наущению соседа-юниониста. Форрест решил ответить захватом последнего, но когда он с небольшим отрядом подошел к дому этого человека, полковой хирург, одетый в форму, более пышную, чем у его командира, был застрелен из дома. Человек, которого они искали, вероятно, приняв хорошо одетого хирурга за командира отряда, скрылся с заднего двора. Не имея возможности задержать нападавшего, Форрест, похоже, ничего не предпринимал, пока один из его отрядов не столкнулся с десятью юнионистскими служителями-баптистами, возвращавшимися с собрания церковной ассоциации в Иллинойсе. Форрест взял восьмерых из них в заложники, а двух других отправил обратно через реку Огайо, приказав им добиться освобождения нескольких сочувствующих Конфедерации кентуккийцев, недавно похищенных иллинойскими юнионистами. Он предупредил тех двоих, которых отпустил, что если они не вернутся с похищенными кентуккийцами через двадцать четыре часа, то он "повесит всех остальных [священнослужителей] на одном столбе". Угроза, как сообщается, достигла своей цели, после чего он отпустил остальных священнослужителей.4
Интересно, что об инциденте со священниками ничего не говорится в его отчете за этот период, а солдат-священник Келли, который много рассказывал о Форресте после войны, похоже, никогда не упоминал о нем; эта тактика была настолько нестандартной, что Форрест и его штаб, возможно, сочли, что о ней лучше не рассказывать в штабе. Кроме того, это не соответствовало его обычному отношению к духовенству. За исключением случаев, когда он прогнал студента-служителя от Мэри Энн Монтгомери в 1845 году, и этого инцидента во время войны шестнадцать лет спустя, его обычное отношение к людям Бога, как сообщается, было заметно уважительным, несмотря на его непринятие веры.
Его подразделение провело Рождество в Хопкинсвилле в таких условиях, которые он всегда предоставлял своим бойцам: самые лучшие из имеющихся. В данном случае это были "хорошие палатки с полом", в одной из которых он поселился вместе с Мэри Энн и их сыном, рядовым Вилли. Он обращался со своими солдатами практично и обычно гуманно, как давно обращался со скотом и рабами: как с личным имуществом, имеющим большую ценность, которое никогда не должно пропадать зря. Как солдат, он по возможности берег своих людей и их энергию, чтобы у них оставался максимум сил для сражения, где он требовал от них всего, что у них есть. "Стреляйте в каждого, кто не хочет сражаться", - регулярно приказывал он подчиненным. Позднее Келли писал об этом периоде, что люди Форреста быстро поняли, что его "единая воля, невосприимчивая к аргументам, призывам или угрозам... должна была всегда быть руководящим импульсом в их движениях". Все, что требовалось для удовлетворения их нужд и обеспечения комфорта, он делал быстро, за исключением изменения своих планов, под которые все должно было подстраиваться".5
Свое первое военное сражение он провел через три дня после Рождества. Во время очередной рекогносцировки, в которой к 260 его солдатам присоединились еще сорок человек из Расселвилля, штат Кентукки, под командованием подполковника Дж. У. Старнса, он обнаружил врага возле небольшого городка Рамси; по слухам, ранее тем утром там находились 500 солдат Союза. Эта новость вызвала "ликующие и вызывающие крики" в рядах конфедератов - отчасти, несомненно, благодаря тому, что "женщины из домов [в Рамси] махали нам вперед". В одном из самых романтичных заявлений, которые когда-либо писали для него его военные секретари, в официальном отчете было сказано, что его колонну встретила "красивая молодая" всадница "улыбающаяся, с распущенными локонами, развевающимися на ветру... как раз перед тем, как наш передовой отряд столкнулся с тылом федералов". Вид ее, по его словам, "вселил нерв в мою руку и зажег рыцарское благородство в моем сердце".
Наступление конфедератов заметило тыловое охранение Союза в миле к югу от деревни Сакраменто, и союзные войска на мгновение остановились, пока сам Форрест не выстрелил в них из винтовки; затем они бросились бежать, чтобы присоединиться к своему главному отряду. Позднее было официально объявлено, что их число составляет 168 человек, и они двинулись к вершине холма и выстроились в боевую линию. Форрест продолжал наступать, и федералы "начали стрелять с того момента, как мы оказались в 200 ярдах от них. Когда мы отошли на 120 ярдов, я приказал своим людям открыть огонь". Обнаружив, "что моих людей недостаточно, чтобы преследовать их с успехом", он заметил, что "они проявляют признаки боя", и "приказал отступить". Это заставило федералов, "полагая, что мы отступаем", "двинуться к нам" в "весьма оживленном" виде. Они прошли более 100 ярдов и, казалось, "готовились к атаке, когда остатки моих людей подошли, я снял несколько человек с карабинами Шарпа и винтовками Мейнарда, чтобы действовать как снайперы; приказал майору Келлу и полковнику Старнсу двигаться во фланг справа и слева, а отрядам из рот под моей командой, все еще конным, было приказано атаковать центр противника".
Конфедераты "с криком бросились в атаку", и хотя подлесок вдоль дороги "препятствовал фланговым атакам" под командованием Келли и Старнса, "противник, сломленный атакой и заметив движение на своих флангах, впал в полное замешательство и, несмотря на усилия нескольких офицеров, начал беспорядочное бегство на полной скорости, к которому вскоре присоединились и офицеры". В отчете Союза об этих действиях говорится, что примерно в этот момент "какой-то неизвестный ублюдок крикнул "Отступаем к Сакраменто!". Большая часть людей бежала... не останавливаясь в Сакраменто". Как Форресту, похоже, не пришло в голову просто броситься на врага, не применив в критический момент одновременные фланговые атаки, так же, похоже, ему не пришло в голову не броситься на врага, как только противник начал ломаться. Позже он сообщил, что "тесно прижимался к их тылам... пока мы не достигли деревни Сакраменто, когда лучшие конные люди моих рот подошли, и началась беспорядочная сабельная резня их тылов, которая продолжалась почти на полной скорости на протяжении двух миль за деревней, оставляя их истекающих кровью и раненых разбросанными по всему пути".6
В расхождении, характерном для отчетов Конфедерации и Союза об одних и тех же сражениях, Форрест заявил, что его собственные потери составили двое убитых, включая капитана К. Э. Мериветера, и трое "легко" раненых. Потери противника он оценил в 100 человек, из которых "около 65" были убиты или смертельно ранены. Союз, напротив, указал восемь убитых и "возможно, 13" пленных, не упомянув о раненых, а конфедераты заявили, что потеряли по меньшей мере одного офицера и четырех человек убитыми. В отчете Форреста также упоминалось, что во время погони за Сакраменто два офицера Союза "были пробиты сабельными ударами, а [федеральный] капитан Дэвис сброшен с лошади и сдался мне в плен, вывихнув плечо при падении". Кто именно ударил саблей этих двух офицеров, в рапорте не уточняется, но, судя по более поздним рассказам, это был Форрест. Впоследствии Келли писал, что, проехав через капитана федералов по имени Бэкон и выведя из строя Дэвиса "сильным ударом по рукояти меча", Форрест возобновил преследование остальных федералов так безрассудно, что столкнулся с лошадьми двух павших федералов, а сам "упал головой вперед примерно в двадцати футах перед кучей лошадей". Хотя в его официальном отчете о сражении не было и намека на эти подвиги, в отчете, поданном десять дней спустя бригадным генералом Чарльзом Кларком генералу Джонстону, они были. Кларк назвал отчет Форреста "скромным пересказом одного из самых блестящих и успешных кавалерийских сражений, свидетелем которых была нынешняя война" и сказал, что ему стало известно "из частных и неофициальных источников", что данные Форреста о потерях союзников "не преувеличены". Он добавил, что "мастерство, храбрость и энергия" Форреста "заслуживают наивысшей похвалы", а "офицеры и люди" сообщили, что "на протяжении всего боя он отличался самой смелой отвагой; всегда был впереди своего командования. Однажды он вступил в рукопашную схватку с четырьмя противниками, троих из которых он убил, а четвертого взял в плен".7
Его начальство было не единственным, кто заметил, что в тот день этот не получивший признания и образования новый полковник кавалерии из Мемфиса отнесся к бою так, как большинство мужчин относятся к разговорам о нем. Келли в записях, написанных вскоре после Сакраменто, вспоминал, что в этом бою я "впервые увидел полковника в лицо врагу, и, когда он подъехал ко мне в гуще событий, я с трудом поверил, что это тот самый человек, которого я знал несколько месяцев". Лицо Форреста, по словам Келли, было настолько "раскрасневшимся", что "поразительно напоминало раскрашенного индейского воина, а глаза, обычно мягкие по выражению, пылали напряженным взглядом пантеры, бросившейся на добычу". В сущности, он так же мало походил на Форреста из нашей столовой, как декабрьская буря на июньскую тишину".8
После Сакраменто боевой дух его людей возрос, но некоторые из них беспокоились об этой "пантере" и о том, куда она может их завести; Келли был одним из тех, кто беспокоился. После войны он вспоминал, что в своих первых сражениях Форрест "настолько пренебрегал обычными правилами тактики, настолько безрассудно относился к личной опасности, что я был уверен, что его карьера будет короткой". Келли рассуждал, что "умелый противник... полностью разнесет" команду Форреста "на куски". Его страсть была настолько яростной, что он был почти одинаково опасен как для друга, так и для врага, и, как казалось некоторым из нас, он был слишком дико возбудим, чтобы быть способным к разумному командованию".9
Однако "страсть" Форреста к войне произвела впечатление на начальство. После еще нескольких не слишком успешных рекогносцировок, в период, когда ослабевала хватка Конфедерации на юге Кентукки, ему поручили командование всей кавалерией, прикрывавшей отступление из Хопкинсвилла в сторону Нэшвилла. Затем он получил приказ отвести своих солдат в форт Донелсон на реке Камберленд, к югу от границы с Теннесси. Там, под командованием генерала Пиллоу ( ), собиралось около 15 000 конфедератов, чтобы отбиться от федералов, чьи канонерские лодки уже взяли Форт Генри на реке Теннесси в десяти милях к западу. Форрест получил в командование всю кавалерию в пределах линии Конфедерации, которая образовывала трехмильную дугу от форта на севере до города Дувр на юге.
Получив приказ разведать дорогу к Форт-Генри, чтобы выяснить, насколько быстро продвигаются федералы, он преследовал отряд союзной кавалерии, почти вернувшийся на свои позиции. На следующий день, неся вахту на той же дороге, он вступил в тяжелую пятичасовую перестрелку с наступающей пехотой Союза, после чего получил приказ вернуться в окопы Конфедерации. 13 февраля войска Союза под командованием пока еще не прославленного бригадного генерала У. С. Гранта атаковали укрепления Конфедерации артиллерией с запада и несколькими канонерскими лодками с реки на востоке, а также ружейным огнем.
Сам Форрест застрелил федерального снайпера на дереве из винтовки Мейнарда, которую он поспешно позаимствовал у солдата. Тем временем необычайно приятная зима в Теннесси неожиданно испортилась: дождь перешел в сильный снегопад, а температура упала до десятков градусов. 14 февраля мы снова отправились на разведку, на этот раз по заснеженным дорогам и среди деревьев, покрытых льдом. Главным событием дня стала потрясающая канонада союзных канонерских лодок. Форрест никогда не видел ничего подобного борьбе между канонерскими лодками и единственным тяжелым орудием Донелсона. Найдя точку, с которой и катера, и батарея Конфедерации были на виду, он наблюдал за почти непрерывными взрывами союзных снарядов внутри и вокруг стен Донелсона, откровенно опасаясь их последствий. Позднее Келли вспоминал, как в самый разгар обстрела Форрест подъехал к нему верхом и, повернувшись к нему, закричал: "Парсон! Ради Бога, молитесь. Ничто, кроме Всемогущего Бога, не спасет этот форт!"10
Артиллеристы Конфедерации, хотя и подвергались серьезной опасности, сумели покалечить и отогнать канонерские лодки, и проблемой Донелсона оказались не столь страшные военные корабли, а его собственные командиры. Их было слишком много. Бригадный генерал Бушрод Джонсон был назначен командиром 7 февраля, 9-го его сменил бригадный генерал Пиллоу, 12-го - бригадный генерал Саймон Бакнер во время короткого отсутствия Пиллоу, а 13-го - бригадный генерал Джон Б. Флойд. Все четверо по-прежнему находились там вместе, и двое из них - Бакнер и Пиллоу - питали взаимную неприязнь еще со времен Мексиканской войны.
На совещании 13 февраля большинство главных офицеров форта, включая Форреста, решили, что постоянные подкрепления увеличили силы Гранта по меньшей мере вдвое, и что лучшим вариантом будет вырваться и продвинуться на семьдесят миль на юго-восток к Нэшвиллу, , где генерал Альберт Сидни Джонстон намеревался сосредоточить людей и припасы Конфедерации для подготовки к дальнейшему отступлению. С Флойдом под общим командованием, Пиллоу слева и Бакнером справа было решено нанести удар слева от конфедератов под Довером и попытаться открыть дорогу на Нэшвилл, вдоль которой крепилась правая сторона Союза. Кавалерия должна была возглавить попытку прорыва, который начался 14-го числа. Форрест ненадолго покинул укрепрайон вместе с пехотой Пиллоу перед канонадой, но Пиллоу отменил эту попытку в начале дня, заявив, что уже слишком поздно. На другом совете, состоявшемся вечером того же дня, был принят тот же курс на следующее утро.
На следующий день измученные солдаты Конфедерации, которые три дня практически не спали, одержали ошеломительную, но неполную победу. Пиллоу атаковал слева "серым утром", при этом войска Форреста шли впереди и защищали его левый фланг. После двухчасового боя, окрасившего снег кровью, федералы начали отступать "через заросли... настолько густые, что я едва мог протиснуться сквозь них на своих лошадях", - докладывал Форрест несколько дней спустя. Союзные войска ненадолго переформировались на открытом болотистом поле, и кавалерия Форреста не позволила им обойти наступающую пехоту Конфедерации с фланга. Очевидно, поняв, что конфедераты "отрежут их", федералы снова начали отступать, причем "поспешно", и были отброшены "почти на милю". Здесь, утверждал Форрест после войны, их отступление можно было бы превратить в разгром. Пиллоу отошел вправо, чтобы посоветоваться с Бакнером, Бушрод Джонсон был старшим командиром на этом участке поля, и Форрест позже сказал, что Джонсон, получивший образование в Вест-Пойнте, отказал ему в разрешении атаковать дезорганизованных федералов.11
Затем Форрест двинулся вправо, к сердцу битвы. Увидев федеральную батарею из шести орудий, "которая сдерживала несколько наших полков в течение нескольких часов, убивая и уничтожая большое количество наших людей", он атаковал ее и захватил, "убив большую часть людей и лошадей". Затем он ударил во фланг наступающим федералам, которые "наконец-то сдались, и наша пехота и кавалерия одновременно набросились на них, устроив большую резню". Он продвинулся "еще дальше вправо" и "обнаружил полк нашей пехоты в замешательстве, которое я облегчил, атаковав врага на их фронте.... Генерал Пиллоу, подойдя, приказал мне атаковать врага в овраге". Последующий натиск "полностью разгромил врага, оставив около 200 убитых..., совершив то, что не смогли сделать три разных полка". Видя, что батарея противника справа от нас вот-вот повернет на нас, я приказал атаковать эту батарею, с которой мы выбили противника, захватив два орудия".
Затем он приказал перебросить вперед разведчиков, которые доложили, что по дороге из Форта Генри движутся федеральные войска. Если бы командиры конфедератов проявили решительность, подкрепление Союза опоздало бы. Однако Пиллоу заявил, что времени недостаточно, снова сославшись на нехватку дневного света, и приказал победителям вернуться в свои пределы в 14:30. Форрест сообщил в своем первоначальном отчете, что его собственные войска и пехота "без потерь оттеснили противника с левого края наших окопов к центру, открыв три разные дороги, по которым мы могли бы отступить, если бы генералы, как было сочтено лучшим на совете накануне вечером, приказали отступить армии".12
Во время зарядки батареи в овраге был убит капитан Мэй из рейнджеров Форреста, младший брат Форреста, Джеффри, мучительно упал с лошади под огнем, а его собственная лошадь, получившая семь ран, умерла от потери крови. Форрест быстро сел на другую лошадь и проскакал еще несколько минут вправо, проводя разведку, пока артиллерийский снаряд не пробил тело второй лошади прямо за седельным одеялом. Форрест побежал обратно к своим людям и добрался до них в тот момент, когда Пиллоу уже начал призывать конфедератов вернуться в свои ряды. К концу дня, через полчаса, на его шинели было пятнадцать следов от пуль.13
Остаток дня Форрест и его люди были заняты тем, что привозили из Пиллоу раненых конфедератов и подбирали захваченное федеральное оружие, одеяла, ранцы и прочее. После наступления темноты, вернувшись в расположение войск, он приказал своим солдатам поспать, сколько получится. Он и сам последовал этому приказу, но около полуночи его разбудили для очередного военного совета. В гостинице "Довер" на берегу ледяной, залитой дождем Камберленд он был потрясен, увидев Флойда, Пиллоу и Бакнера, обсуждавших вопрос о капитуляции. Пиллоу сказал ему, что федералы вновь занимают территорию, которую конфедераты отбили у них днем, и Форрест, который до темноты находился на этой территории, наблюдая за сбором раненых и захваченного имущества, "сказал ему, что я в это не верю". Пиллоу сказал, что об этом сообщили разведчики, и приказал Форресту отправить двух своих солдат, чтобы проверить состояние юго-восточной речной дороги, по которой они вышли в бой тем утром. Эти разведчики вскоре доложили, что "по результатам их осмотра и информации, полученной от горожанина, живущего на речной дороге, вода была примерно до седельных сгонов, а грязь - глубиной в пол-ноги в том месте, где она была переполнена. Ширина дна составляла около четверти мили, а ширина воды - около 100 ярдов".14
Они также заявили, что "вернулись, не увидев никого из врагов, только костры, которые я считал старыми лагерными кострами и так сказал генералам ; ветер, будучи очень сильным, раздул их в пламя..... Враг не мог восстановить свою прежнюю позицию, не пройдя значительное расстояние и не разбив лагерь на мертвых и умирающих, поскольку на этом участке поля была большая резня....". Однако к тому времени, как вернулись разведчики Форреста, три генерала, опасаясь постоянных подкреплений, которые, по сообщениям, вливались в лагерь федералов, были настроены на капитуляцию. Днем людей Бакнера перебросили с позиций справа, чтобы они были готовы защищать путь отхода, который люди Пиллоу с боем открыли слева, а в конце дня Бакнер увидел, как его истощенную правую часть атакуют значительно превосходящие силы Союза, которые захватили небольшую часть его траншей; по его расчетам, на следующее утро он не сможет удерживать позицию более получаса. Он добавил, что три четверти защитников Донелсона будут потеряны при любой попытке вырваться сейчас, и что приказывать им это делать было бы бессовестно. Когда Форрест в конце концов получил возможность высказать свое мнение, он был категорически не согласен; предложив прикрыть отход Бакнера своими кавалеристами, он заявил, что пришел в Донелсон не для того, чтобы сдаваться. Тогда Пиллоу "сказал, что я могу прорубить себе дорогу, если захочу, и он и генерал Флойд согласились выйти со мной".15
Он решил выйти по затопленной дороге, но Флойд, Пиллоу и Бакнер решили, что только кавалерия может безопасно использовать этот маршрут; как отмечалось в более позднем отчете Форреста, "многие люди были уже обморожены, и, по мнению генералов, пехота не смогла бы пройти через воду и выжить". Выражая мнение, диаметрально противоположное мнению Бакнера, он сказал генералам, что если его команда последует за ним, то он прорубит себе путь, даже если это "спасет только одного человека".16
К этому времени произошло одно из самых странных разбирательств в американской военной летописи. Флойд, который несколькими месяцами ранее был военным министром США при президенте Джеймсе Бьюкенене, не сдавался Союзу, который с тех пор предъявлял ему обвинения в злоупотреблении служебным положением и обвинял в намеренной отправке военного имущества на юг для захвата сепаратистами. Пиллоу, резко пообещав при вступлении в Донелсон, что не сдастся, также отказался это сделать. Поэтому Флойд уступил командование фортом Пиллоу, который сразу же передал его Бакнеру, а тот, в свою очередь, одолжив за много лет до этого деньги генералу Гранту, согласился на капитуляцию после того, как Флойд и Пиллоу успеют скрыться. К тому времени, когда люди Форреста были готовы к отступлению, Пиллоу уже уехал со своим начальником штаба на старой лодке, а Флойд собирался бежать с четырьмя пятыми своей бригады на захваченном пароходе.
Через несколько дней Форрест сообщил, что он "двинулся по дороге, по которой мы вышли утром накануне. Примерно в миле от реки он пересек глубокую лощину, глубиной с седло, и вышел на дорогу", ведущую к Нэшвиллу.
Я приказал майору Келлу и адъютанту Шуйлеру оставаться на том месте, где мы вступили на эту дорогу с одной ротой, где кавалерия противника могла бы атаковать, если бы попыталась преследовать нас. Они оставались до рассвета.... Более двух часов прошло в пути. По нам не было сделано ни одного выстрела. Ни одного врага не было ни видно, ни слышно.... Я уверен, что две трети нашей армии могли бы уйти без потерь, и что, если бы мы продолжили бой на следующий день, мы одержали бы славную победу.... Наши войска были в прекрасном настроении, считая, что мы их победили.....17
13
ФОРРЕСТ бежал из форта Донельсон, имея в своем распоряжении около 500 человек из своего подразделения, а также "роту артиллерийских лошадей... и несколько человек из разных полков". За вычетом более 300 человек, убитых, раненых или взятых в плен в ходе боев предыдущих дней, а также одного кавалерийского подразделения, которое не смогло сопровождать его из Донелсона, он "совершил медленный марш с моими измученными лошадьми в Нашвилл....".1
По дороге он не выдержал истерического пораженчества, которое внезапно охватило широкие просторы, покидаемые конфедератами. В деревне Шарлотта на следующее утро после прорыва Донелсона он пригрозил сенатору штата немедленным наказанием за распространение "ложных сведений" о том, что федералы овладели Нэшвиллом и выпустили 10 000 кавалеристов, чтобы отрезать и захватить отступающих конфедератов. Сам он вряд ли мог знать, что история сенатора была ложной, но он немного успокоил местных жителей, задержавшись на несколько часов в Шарлотте, чтобы подковать своих лошадей. К югу от деревни во второй половине дня он приказал своим солдатам разрядить и перезарядить пистолеты и ружья, чтобы подготовить их к тому, что предложит Нэшвилл, и тем самым вверг в панику другой полк конфедератской кавалерии, находившийся впереди них. Этот полк, узнав не только о капитуляции Донелсона, но и о рассказе сенатора штата, бежал галопом, бросая по дороге посуду, еду, палатки и багаж, а в конце концов и разбитые от спешки повозки. Войска Форреста, которым пришлось оставить часть своего снаряжения при Донелсоне, забрали столько, сколько смогли унести.2
В ту ночь, 17 февраля, они остановились в восемнадцати милях от Нэшвилла в доме преуспевающего сторонника Конфедерации. Этот друг обеспечил людей и лошадей и накрыл роскошный ужин для офицеров подразделения, но командир не был настроен на длительные возлияния. Обнаружив, что некоторые из его подчиненных готовятся занять предложенные гражданским лицом кровати, он приказал им вернуться к своим людям, и все спали под открытым небом на февральском холоде с оседланными лошадьми и оружием под рукой.3
На следующий день рано утром они снова были в пути: разведчики установили, что Нэшвилл все еще находится в руках конфедератов. Они поскакали туда, и Форрест сначала доложил генералу Джонстону, который как раз отбыл в Мерфрисборо, расположенный дальше к югу. Затем он доложил тому, к кому его направил Джонстон: своему недавнему командиру в форте Донельсон Джону Флойду. Джонстон поручил Флойду вывезти из Нэшвилла "запасы провизии и все остальное общественное имущество, которое он сможет", а Флойд, похоже, был настолько же хорош в защите имущества, насколько и в командовании осажденным фортом. Вначале он приказал Форресту патрулировать и охранять внутренние окрестности Нэшвилла. Этот приказ, очевидно, мало впечатлил Форреста; он выполнил его только через день, сославшись на усталость своих людей, а сам сосредоточился на том, чтобы обуть остальных лошадей. Явившись 20 февраля со своими патрульными отрядами, он застал Флойда снова спешащим покинуть пост, на этот раз уходящим в Мерфрисборо; находясь на грани отстранения за поведение при Донелсоне, Флойд приказал Форресту оставаться в Нэшвилле до следующего полудня, а затем следовать за остальными конфедератами в Мерфрисборо.4
Намереваясь как можно полнее экипировать своих людей из нэшвиллских лавок, а затем погрузить оставшиеся припасы для вывоза, Форрест, видимо, решил, что ему следовало быстрее отреагировать на приказ Флойда патрулировать город. Все магазины, кроме одного, больше не контролировались соответствующими офицерами и были брошены на произвол судьбы толпой гражданских лиц. Когда мародеры проигнорировали его предупреждения, ему "пришлось... напасть на толпу, прежде чем я смог разогнать ее, чтобы подогнать повозки к дверям отделов, чтобы загрузить магазины для транспортировки". Заряд был сделан с саблями, которые отбросили мародеров от складов и позволили запереть двери. Однако почти сразу после того, как он ушел по своим делам, воры ворвались снова, а когда он вернулся, к нему подбежал "крепкий ирландец", схватил его за воротник и закричал, что он и гражданские имеют такое же право на запасы, как и полковник или кто-либо еще. В ответ Форрест ударил мужчину по голове своим пистолетом и снова выгнал его и остальных со склада, на этот раз выставив перед ним охрану. Когда он снова уехал по другим делам, а толпа попыталась одолеть охранников, он нашел новаторское решение, возможно, подсказанное его знакомством с коммунальным оборудованием; он направил на мародеров брандспойт с ледяной водой, и те наконец отступили.5
Вместо того чтобы отправиться в Мерфрисборо, как распорядился Флойд, Форрест остался в Нэшвилле, собирая и отправляя ценное снаряжение. Позже он сообщил, что собрал "около 700 больших ящиков с одеждой... 700 или 800 вагонов с мясом..." и "30 нечетных вагонов с боеприпасами". Большая часть этих грузов была отправлена по железной дороге", и их было бы еще больше, если бы "высокая вода не разрушила мосты, чтобы остановить перевозки по железной дороге Нэшвилла и Чаттануги". Мэр Нэшвилла, желая сдать город без повреждений генералу Союза Дону Карлосу Бьюэллу, в конце концов попросил Форреста покинуть его город. Только забрав последний груз боеприпасов и отправив на юг колонну повозок с другими припасами, полковник покинул столицу Теннесси во второй половине дня 23 февраля.6
Прибыв вечером того же дня в Мерфрисборо, Джонстон немедленно приказал Форресту отступить на юг, в Хантсвилл (Алабама), чтобы отдохнуть и пополнить свои истощенные силы. Достигнув Хантсвилла 25 февраля, он предоставил своим войскам двухнедельный отпуск. Все вернулись из отпуска 10 марта, многие в сопровождении новобранцев; среди последних была рота, собранная младшим братом Форреста Джесси, который стал ее капитаном. В Бернсвилле, штат Миссисипи, куда им было приказано явиться к генералу Джону К. Брекинриджу, их встретила еще одна новая рота, собранная в сельской местности на юго-западе Теннесси бывшим лейтенантом Форреста, К. Х. Шуйлером, капитаном этого подразделения. Дополнительные роты превратили батальон в полноценный полк, командир которого теперь был избран полным полковником.7
Форрест получил приказ отправиться в Миссисипи в рамках сосредоточения всех имеющихся войск Конфедерации вокруг Коринфа, важного железнодорожного узла. Расположенный чуть западнее самого южного поворота реки Теннесси, главной артерии, по которой войска и катера Союза устремлялись на глубокий Юг, Коринф был выбран Джонстоном в качестве плацдарма, с которого можно было попытаться отбросить две федеральные армии, неспешно продвигавшиеся на юг под командованием Гранта, который двигался более или менее южным курсом от фортов Генри и Донельсон, и Бьюэлла, продвигавшегося на юго-запад от Нэшвилла. В конце марта, основываясь на донесениях разведчиков Форреста, которые показали, что Бьюэлл направляется на соединение с Грантом, Джонстон, который ждал еще 15 000 человек из Транс-Миссисипи, решил атаковать Гранта с 40 000, которые у него уже были, а не позволить 40 000 Гранта усилиться 30 000 Бьюэлла.8
Атака Джонстона, предпринятая чуть севернее границы штата Теннесси возле бревенчатого дома под названием Shiloh Church, стала неожиданностью. Привыкшие к южанам, которые неуклонно отступали в течение двух месяцев, федералы беззаботно разбили лагерь между двумя ручьями, Совой и Ликом, спиной к Питтсбургскому причалу на реке Теннесси. После дождливого марша и кошмарных задержек штурм Конфедерации начался на рассвете 6 апреля, на двадцать четыре часа позже запланированного. Войска Форреста были размещены у Лик-Крик на крайнем правом фланге Конфедерации, защищаясь от возможной атаки союзных войск с другой высадки, расположенной к юго-востоку, под названием Гамбург. Рано утром Джонстон отправил в тот же район Первую пехотную Теннесси полковника Джорджа Мейни, передав Мейни командование войсками Форреста и еще одним полком пехоты Теннесси под командованием полковника Д. Х. Каммингса. Мейни получил от Джонстона инструкции "наблюдать и противостоять любой демонстрации противника против крайнего правого фланга или тыла армии со стороны Гамбурга". Приказы Джонстона, официально сообщал Мейни три недели спустя, "оставляли мне свободу, в случае если я буду совершенно уверен, что в моем направлении нет неприятеля, ... вступить в главное сражение; и около 11 часов утра.., когда в результате тщательных наблюдений мне не удалось узнать о присутствии какого-либо неприятеля в направлении Гамбурга или в его окрестностях, а сражение продолжалось, я оставил полковников Форреста и Каммингса выполнять их инструкции, существовавшие до моего присутствия у них, и, переправившись через ручей с пятью ротами моего полка, направил их марш к сражению, которое тогда казалось на расстоянии около 4 или 5 миль". Он прошел всего около мили, когда курьер от Форреста сообщил, что "нет уверенности, что часть врага находится в направлении Гамбурга". Мейни ненадолго остановился, а затем узнал, что генерал Борегар, второй командующий Джонстона, приказал "все войска... доставить к месту действия, и что полковники Форрест и Каммингс находятся поблизости, направляясь вперед. Тогда я со своими пятью ротами двинулся прямо к месту сражения".9
Форрест серьезно относился к приказу прикрыть любую угрозу со стороны Гамбурга, но после того, как Мэйни ушел под грохот орудий, у него начался зуд. Он перевел свои войска на северо-западную сторону Лика и отправил запрос на приказ о продвижении вперед. Судя по всему, он не получал их еще какое-то время, если вообще получал. Гилберт В. Рамбо, бывший хозяин гостиницы в Мемфисе, ставший офицером-комиссаром в кавалерии Форреста, позже вспоминал, что его командир "только что вернулся со своих аванпостов", вероятно, сделав последнюю проверку гамбургской дороги. Теперь "он поскакал к фронту своего полка, выстроив его в боевую линию, и обратился к нему с такими или похожими словами: "Парни, слышите ли вы грохот мушкетов и грохот артиллерии?". Раздается крик: "Да, да". Знаете ли вы, что это значит? Это значит, что наши друзья и братья сотнями падают от рук врага, а мы здесь охраняем этот чертов ручей. Мы поступили на службу не для такой работы, и репутация этого полка не оправдывает нашего командира, оставляющего нас здесь, в то время как мы нужны в другом месте. Давайте пойдем и поможем им. Что скажете? Раздался крик: "Да, да", и с этим ответом он галопом двинул свою команду в бой".10
По всей видимости, он направился к ближайшему участку линии Конфедерации, где шли самые ожесточенные бои, - к участку поля, который впоследствии стал известен как "Гнездо шершня". Там он зашел в тыл сильно окровавленным войскам Конфедерации под командованием генерал-майора Б. Ф. Читхэма, которые только что атаковали и были жестоко отбиты. Артиллеристы Союза заметили прибывших конфедератов и открыли по ним огонь, а Форрест поскакал к Читхэму. Он сказал, что для того, чтобы укрыться от пушек, ему нужно двинуть своих людей либо вперед, либо назад, и предложил провести совместную атаку. Читэм, прекрасно зная о силе позиции федералов, отказался - возможно, с сомнением, а возможно, посчитав новоявленного Форреста самонадеянным.
"Я не могу отдать вам приказ, и если вы предъявите обвинение, то это будет сделано по вашему собственному приказу", - сказал Читэм.
"Тогда это сделаю я", - ответил Форрест. "Я буду действовать по собственному приказу".11
Наступление Форреста не достигло цели, увязнув в мягкой почве на расстоянии сорока ярдов, но люди Читэма последовали за ним, и позиция Союза была взята, причем отряд Форреста обошел болото и обрушился на федеральную пехоту и артиллерию, когда те начали разбегаться и разбегаться. Интересно, что Читэм совсем не упоминает Форреста в своем официальном отчете о сражении. Не упоминает его и Мэйни, который, судя по всему, находился в том же районе боевых действий. Шилох, сражавшийся на разбросанных полях и садах в густых лесах, был не тем сражением, в котором кавалерия могла быть использована очень эффективно; скорее, это был водоворот мелких боев, и вполне возможно, что никто из тех, кто составлял отчет, не видел многого из того, что делали люди Форреста в тот день. Рамбаут предполагает, что Читэм "завладел... орудиями", которые захватили люди Форреста, "не зная, какой урон мы нанесли врагу и какое замешательство вызвали в его рядах".12
После короткого отдыха, во время которого ему было приказано "замаскировать батарею в нашем тылу и переместить ее вверх", Форрест получил приказ привести свою кавалерию на помощь справа. Там, в яростных боях, федеральная дивизия под командованием бригадного генерала Бенджамина М. Прентисса спасла армию Гранта, окопавшись на затопленной дороге в центре "Гнезда шершня" и сдерживая конфедератов в течение шести часов. Люди Форреста, очевидно, находившиеся в передовых частях южан, которые наконец-то оказались между Прентиссом и резервами Союза, участвовали в захвате генерала Союза и около 2200 его людей. К тому времени было уже 5 часов вечера, но люди Форреста продолжали сражаться, следуя к высшей точке сражения Конфедерации: склону холма, с которого открывается вид на Питтсбургскую высадку, где генералы Союза сосредоточили более пятидесяти орудий, пытаясь остановить южный джаггернаут.
Там войска Форреста вместе с бригадой миссисипской пехоты под командованием бригадного генерала Джеймса Р. Чалмерса не смогли продвинуться дальше, хотя оба подразделения пытались несогласованно и безуспешно продвигаться к этому последнему холму с наступлением рассвета. Форрест передал генерал-майору Леонидасу Полку, от которого он получил последние приказы, что согласованный штурм может выбить защитников орудий и сбросить их в реку; вскоре, однако, батареи и канонерские лодки Союза открыли огонь по наступающим подкреплениям Конфедерации, и Полк приказал людям Форреста укрыться под сравнительным прикрытием лесистого оврага у реки к югу от Питтсбургского причала. Они оставались там под обстрелом канонерских лодок до наступления темноты, после чего им было приказано отступить и разбить лагерь на ночь.13
Однако Форрест, похоже, не собирался прекращать сражение. На мгновение его отвлекло известие о том, что его пятнадцатилетний единственный сын пропал без вести, и он начал бесплодные поиски его на поле боя (Вилли и двое его товарищей такого же возраста в конце концов оказались в стаде пятнадцати федеральных пленных), но позже той же ночью он приказал нескольким своим людям надеть захваченные шинели союзников и поехать вверх по берегу реки Теннесси. Подъехав к Питтсбургскому причалу, они увидели, что люди Бьюэлла прибывают непрерывным потоком и переправляются на пароходе через реку к месту сражения. Получив эту информацию, Форрест начал поиски командующего армией, что было нелегкой задачей посреди ночи. Во-первых, план сражения, который Джонстон доверил Борегару, предусматривал распределение двух корпусов Конфедерации по трехмильному фронту один за другим, так что их правый, центральный и левый компоненты вскоре оказались разделенными и, таким образом, практически неуправляемыми после нескольких часов тяжелого боя. Кроме того, Форрест, возможно, уже не знал, кто является командующим армией. В моральных целях генералы Конфедерации держали в секрете тот факт, что командование полностью перешло к Борегару; Джонстон был убит в середине дня, истекая кровью от ранения в ногу.
Первым начальником, которого смог найти Форрест, был Чалмерс, образованный адвокат из Северного Миссисипи, к палатке которого Форрест подошел, требуя встречи с ее обитателем. О положении Форреста в то время говорит тот факт, что его полуночный визит остался незафиксированным в официальном отчете Чалмерса, но адвокат вспоминал о нем после войны. Он не пригласил гостя в свою палатку, а вышел "в темноту", чтобы спросить, чего тот хочет.
"Я хочу знать, не подскажете ли вы, где я могу найти командующего армией", - сказал Форрест.
Чалмерс ответил, что не знает, и спросил, какие новости есть у Форреста, "если они вообще есть".
"Я был далеко внизу, на берегу реки, близко к врагу", - вспомнил он ответ Форреста. "Я видел огни на пароходах и отчетливо слышал приказы, отдаваемые при высадке войск. Они получают подкрепления тысячами, и если эта армия не двинется и не атакует их между [сегодняшним]... и дневным светом, и до прибытия других подкреплений, то завтра до десяти часов она будет избита до полусмерти".14
Воспоминания Чалмерса, записанные много позже, не вполне отражали реальные события. Форрест не видел и не слышал войска Союза лично; по крайней мере, он не говорил об этом своим авторизованным биографам, поскольку, по их словам, экспедицию разведчиков возглавлял лейтенант Шеридан. Чалмерс также утверждает, что Форрест "нашел главнокомандующего, рассказал ему о том, что видел и слышал, и неграмотному полковнику было велено вернуться в свой полк". Форрест действительно получил приказ вернуться в свой полк, но не от Борегара. Он смог найти только Джона К. Брекинриджа и Уильяма Дж. Харди, командиров корпусов, и Харди сказал ему, чтобы он отнес свою информацию Борегару. Не найдя Борегара в "лесу и темноте", он вернулся к своим людям и отправил еще одну разведгруппу. В 2 часа ночи она вернулась с новостями о том, что прибытие свежих федеральных войск продолжается. Форрест снова отправился к Харди, который велел ему "вернуться в свой полк, держать бдительную, сильную линию пикетов и сообщать обо всех враждебных движениях" - и, как и Чалмерс, не счел ночные визиты Форреста достойными официального упоминания.15
Учитывая реакцию Чалмерса и Харди, Борегар и его штаб, возможно, не поверили бы "неграмотному" Форресту, если бы он нашел штаб. Действительно, захваченный генерал Союза Прентисс сообщил им именно то, что хотел Форрест, - что Бьюэлл переправляется через Теннесси, чтобы подкрепить Гранта, - но они не обратили на это никакого внимания. Они получили телеграмму от полковника Конфедерации в Северной Алабаме, в которой говорилось, что Бьюэлл изменил линию своего марша и движется в этом направлении.
За то, что их командиры отказались воспринимать Форреста и Прентисса более серьезно, конфедераты жестоко поплатились на следующий день. Свежие федеральные войска Бьюэлла атаковали на рассвете и погнали измотанных и превзойденных южан назад по завоеванной накануне территории. Вначале захватив "около 50" федеральных пикетов, обманутых синими шинелями его людей, утром Форрест медленно отступил перед пехотой Харди, который приказал ему отступить за ним. После этого он занимался тем, что расстреливал и перенаправлял отставших солдат, пока около 11 часов утра Брекинридж не приказал ему прикрыть правый фланг. Там он помог отразить три попытки союзников прорвать линию Конфедерации, а затем получил приказ Борегара перейти в центр, где он разобрал свой полк и помог отразить последнюю атаку союзников. К середине дня конфедераты начали организованно отступать к Коринфу, корпус Брекинриджа и кавалерия Форреста прикрывали тыл. Федералы в тот день не преследовали их, и вечером Форрест отвел несколько отрядов солдат к Лик-Крик, чтобы убедиться, что преследования оттуда не последует.
Утром 8 апреля генерал армии Союза Уильям Т. Шерман пустился в запоздалое преследование. Примерно в четырех милях от места сражения по дороге в Коринф, сразу за 200-ярдовым участком леса, вырубленного в ходе гражданской лесозаготовки, Шерман увидел "обширный" лагерь конфедератов, в котором были видны кавалеристы. Вечером он написал Гранту, что наступал на этот лагерь, когда, несмотря на то, что "местность была прекрасно приспособлена для обороны пехоты от кавалерии, она была топкая и покрыта поваленным лесом", конфедератская кавалерия "смело пошла в атаку, прорвав линию скирмишеров", а пехотный полк за скирмишерами "без причины бросил свои мушкеты и бежал". Иллинойское кавалерийское подразделение, находившееся позади бегущей пехоты, также "начало разряжать свои карабины и впало в беспорядок", и Шерману пришлось послать "приказ в тыл" следующей бригаде "выстроиться в боевую линию".16
Все это замешательство было вызвано внезапным нападением разношерстного отряда из 350 конфедератов. В их число входили Форрест и около 150 его собственных людей, а также около 200 человек из независимых команд миссисипцев, кентуккийцев и техасских рейнджеров. О том, что их атака была жестокой, красноречиво свидетельствует Шерман, а из нескольких противоречивых отчетов конфедератов о ней вырисовывается один из самых ярких примеров мастерства Форреста в рукопашном бою . О его участии в битве при Шилохе не сообщалось, но в его авторизованной биографии говорится, что он возглавлял атаку на Шермана и, охваченный рвением, настолько превзошел остальных нападавших, что оказался в окружении войск Союза. Когда он повернулся, чтобы выстрелить из одного из своих пистолетов, его ранило винтовочным шаром в левый бок чуть выше тазобедренной кости, и он застрял в левой части спины около позвоночника. "Его правая нога, онемевшая от удара, ... осталась бесполезно болтаться в стремя". Федеральные солдаты кричали: "Убейте его! Пристрелите его! Убейте его! Сбить его с лошади!" - но он сумел повернуться, расчистить себе путь пистолетом и галопом ускакать от опасности, не попав под град пуль, выпущенных ему в спину. В 1902 году биограф из Мемфиса, утверждавший, что ему помогал сын Форреста, добавил информацию о том, что, получив пулю и обратившись в бегство, полковник "потянулся вниз, подхватил довольно маленького федерального солдата, развернул его и прижал к седлу как щит, пока не оказался вне опасности, а затем с радостью бросил своего пленника, который, несомненно, спас ему жизнь".17
То, что человек с настолько серьезным ранением позвоночника, что у него онемела правая нога, смог оторвать человека - пусть и "довольно маленького" - от земли и посадить на спину лошади, даже под воздействием адреналина боя, - чудо, но это единственное правдоподобное объяснение того, как человек ростом почти в два метра смог выехать из полка вражеских солдат и быть сраженным всего одной пулей. Возможно также, что его рана была скорее потенциально опасной, чем сразу тяжелой. В единственной официальной записи Конфедерации, рапорте майора техасских рейнджеров, говорится: "Полковник Форрест, как я узнал, был легко ранен". Поскольку Форрест, как сообщается, немедленно покинул поле боя и направился в ближайший госпиталь, техасец мог не знать степень его ранения и предположить, что оно незначительное, если Форрест смог добраться до госпиталя своими силами. Учитывая, что задачей майора было докладывать о действиях своего подразделения, можно предположить, что он не сообщил о таком постороннем подвиге, как побег Форреста в одиночку от окруженного полка Союза.18
По словам его биографов, полевые хирурги не смогли найти застрявшую пулю и посоветовали ему отправиться в тыл, что он и сделал. Затем Брекинридж приказал ему отправиться в Коринф, куда он добирался в основном верхом, что оказалось менее болезненно, чем ехать в тряской повозке. Его лошадь, также раненная в бою, умерла через несколько часов после того, как его доставили в Коринф, и на следующий день он отправился в Мемфис в шестидесятидневный отпуск. Восстановив силы всего на три недели, он с болью вернулся в свой полк из-за сообщений о проблемах с комиссариатом. В следующем месяце, во время "разведки федеральных линий" вокруг Коринфа, прыжок лошади через бревно причинил ему такую боль, что полковой хирург - первый кузен Мэри Энн Форрест Дж. Б. Коуэн - удалил пулю без анестезии, и он снова отлучился от командования еще на две недели.19
Захват "поваленных брёвен" остановил все преследования конфедератов со стороны Союза и прибавил Форресту авторитета. Он также показал, что, в отличие от большинства других южных кавалеристов, он был в первую очередь солдатом, а во вторую - кавалеристом. В отличие от партизана Конфедерации Джона Ханта Моргана, который не только присутствовал при Шилохе, но даже участвовал в арьергардном ударе по Шерману, Форрест не был партизаном, по крайней мере, во время боя. Во время самого сражения Морган внес свой вклад лишь в одну атаку; все остальное время он и его люди благополучно отсиживались в тылу. Биограф Моргана Джеймс А. Рамадж приводит решение Форреста атаковать по собственному приказу в первый день и продолжать атаковать везде, где это возможно, в качестве раннего доказательства того, что Форрест, в отличие от Моргана, был гораздо большим, чем лихой партизан. Форрест, - пишет Рэмэйдж, - мог проводить партизанские рейды в тылу врага и с большим успехом преследовать его. Но когда завязывался бой, он никогда не довольствовался тем, что удерживал свои позиции, и не мог бежать, чтобы не получить порку.... Склонность Форреста к упорному сражению была не в партизанской традиции".20
Шилох стал подходящим полем для его упорства. Отдыхая от боли в спине в Мемфисе несколько дней спустя, он мог размышлять о том, что пережил величайшую битву в американской истории до этого времени. Она принесла больше американских потерь - 13 047 убитых, раненых и пленных федералов и 10 694 убитых, раненых и пропавших без вести конфедератов, чем Революция, Война 1812 года и Мексиканская война вместе взятые.
14
ТРЕБУЕТСЯ 200 НОВОБРАНЦЕВ!
Я получу 200 трудоспособных мужчин, если они явятся в мой штаб к первому июня с хорошей лошадью и оружием. Я не желаю брать в армию никого, кроме тех, кто хочет принять активное участие. Моя штаб-квартира в настоящее время находится в Коринфе, штат Мисс. Пойдемте, парни, если хотите повеселиться и убить несколько янки.
N. Б. Форрест
Полковник, командующий
полком Форреста1
По сравнению с тоном его ранних объявлений о наборе в армию, в этом заметно изменение, опубликованное в период, когда он находился дома, восстанавливаясь после ранения в позвоночник. Оно отказывается от высокопарной формальности, присущей его более ранним работам, которые, вероятно, были написаны друзьями-журналистами, такими как Мэтью Галлауэй. Вместо этого в нем больше используется несерьезный жаргон, более характерный для самого рекламодателя. Последнее предложение, если бы оно было написано большинством рекрутеров в первые дни войны, могло бы быть воспринято как грубая наивность в отношении ужасов войны; но оно было написано человеком, которого сбросили с лошади после личного убийства и пленения федеральных офицеров в Сакраменто, который выехал из боя у форта Донельсон с пятнадцатью пулевыми отметинами на шинели и пережил без паралича выстрел в позвоночник при Шайлохе. Короче говоря, рекламодатель был человеком, который уже лично видел больше военных сражений, чем большинство солдат. Он был либо человеком, который хотел обмануть своих потенциальных рекрутов и заставить их думать, что "убить нескольких янки" будет "очень весело", либо человеком, который действительно считал, что это так.
Заметный отход от чопорной военной манеры мог также свидетельствовать об изменении, а возможно, и об углублении его собственных взглядов. В гражданской жизни он никогда не считался с чужим авторитетом, но в армии, возможно, решил, что для этого нет причин; несомненно, на примере Флойда, Пиллоу и Бакнера при Донелсоне, а также Читэма, Чалмерса, Харди и Брекинриджа при Шайлохе он начал понимать, что, хотя и не так хорошо обучен, он, по крайней мере, так же умен, находчив и нацелен на победу, как любой начальник, с которым он до сих пор сталкивался. Такие размышления могли лишь сделать его более нетерпимым ко многим, казалось бы, мелочным правилам войны и воинов, неписаным законам кавалерийской галантности, которые, казалось, не учитывали потрясающей императивности победы. Для него все и всегда зависело от конечного триумфа, а не от джентльменской игры, которой так многие добивались. Как и все пограничные бои, в которых он участвовал, этот не был игрой. Это была борьба за выживание - на этот раз не только индивидуальное, но и коллективное и общенациональное. После Шилоха он, похоже, начал вести войну почти так же, как жил всю оставшуюся жизнь: не только сосредоточенно, но и уверенно, следуя собственным советам и правилам. О том, что он явно упивался работой, можно судить по его личному ответу, полученному через несколько недель после ранения в Шилохе, на письмо знакомого из Мемфиса с просьбой оплатить его ежегодные взносы в Независимый орден одичалых феллоу. Попросив назвать точную сумму долга, он написал следующее:
...вчера у меня была небольшая стычка с врагами, я сумел зайти им в тыл и пробраться к их окопам... и сжег часть их лагеря.... они не искали меня, я застал их врасплох, они бегут, как солнца бичи.... эта армия сейчас перед нашими окопами, я ожидаю скорого и большого фита.... не могли бы вы подойти и взять руку, этот фит будет передан вашим детям....2
Борегар, командир, которого он так старался найти в ту решающую ночь под Шилохом, быстро стал поклонником этого "неграмотного полковника", который разведал берега реки Теннесси и был таким бойцом, что хотел, чтобы армия возобновила атаку в темноте. Несколько недель спустя, выполняя просьбу влиятельного кавалерийского офицера, действовавшего под Чаттанугой, луизиец уговорил неохотно соглашавшегося Форреста перевести его в юго-восточный Теннесси, подальше от собранных им войск. Цель заключалась в том, чтобы объединить разрозненные кавалерийские части в силу, способную помочь отбиться от федералов под командованием Бьюэлла, которые медленно продвигались через северную Алабаму к жизненно важному железнодорожному узлу Чаттануга. В авторизованной биографии Борегара говорится, что Форрест "сначала колебался, скромно заявляя о своей неспособности взять на себя такую ответственность; но в конце концов уступил, когда его снова попросили... и после получения обещания, что его старый полк будет отправлен к нему, как только его смогут выделить из армии Миссисипи".3
Несомненно, на него также оказало влияние обещание повышения; в военное министерство была направлена просьба сделать его старшим кавалерийским офицером в Чаттанугском отделе. С бригадным генеральским званием в ближайшем будущем он отправился из Миссисипи в Чаттанугу 11 июня с эскортом из двух десятков офицеров и солдат своего старого полка. Он прибыл в Чаттанугу через неделю и получил под командование кавалерийскую бригаду, состоящую из Восьмого техасского и некоторых подразделений Джорджии и Кентукки, которые, несомненно, мало слышали о нем и, очевидно, не были впечатлены его невоенной репутацией. Один из его авторизованных биографов, бывший начальник штаба Борегара Томас Джордан, вспоминал, что во время своей первой операции оттуда он беседовал с "офицером в чине, который покинул Чаттанугу как раз в тот момент, когда Форрест уходил", и сказал, что запланированная Форрестом экспедиция была "опрометчивой, неосмотрительной и, скорее всего, приведет к катастрофе".4
Задуманная им экспедиция была действительно смелой, особенно для командования, с которым он не был знаком. Получив приказ попытаться сорвать продвижение Бьюэлла к Чаттануге, он решил вернуться в Мерфрисбор - всего лишь юго-восточнее Нэшвилла, более чем в ста милях от Чаттануги и далеко в тылу Бьюэлла - и сразиться с силами Союза, близкими по численности к его собственным. Вероятно, он обдумывал эту операцию в течение нескольких недель. Известно, что в конце июня он общался с Джоном Хантом Морганом по поводу их общего желания, чтобы военное министерство Конфедерации обменяло кентуккийских кавалеристов Форреста на некоторых других кавалеристов из Теннесси. Мурфрисборо был очень важен для Моргана, который в то время ухаживал за своей будущей женой, дочерью бывшего конгрессмена США. Менее чем через неделю после того, как 4 июля Морган отправился в свой первый рейд в родной штат, он перерезал телеграфные провода возле кентуккийского городка Хорс Кейв, взял себе имя и отправил, якобы от маршала США в Нэшвилле, фальшивое и бесцеремонное послание федеральному маршалу в Луисвилле. В нем якобы сообщалось, что Форрест с бригадой "атаковал Мерфрисборо, разбив наши войска, и теперь движется на Нэшвилл". Сообщается, что Морган находится между Скотсвиллом (штат Кентукки) и Галлатином (штат Теннесси) и, как предполагается, будет действовать совместно с Форрестом. Сообщите об этом командующему генералу".5
Интересно, как Форрест, если бы он знал, мог бы отнестись к отправке этой телеграммы, которая ставила под угрозу его предстоящую операцию в интересах Моргана. В день отправки телеграммы Форрест находился в одном дне пути из Чаттануги, направляясь в Мерфрисборо, и планировал сделать именно то, о чем сообщалось в послании Моргана. Позднее в официальном отчете Форреста будет сказано, что он покинул Чаттанугу 9 июля с техасскими рейнджерами и Второй кавалерией Джорджии и совершил "форсированный марш протяженностью почти 50 миль, достигнув Альтамонта (штат Теннесси) в ночь на 10-е число". В Альтамонте они отдохнули одну ночь, а затем двинулись к Макминвиллу, "где в ночь на 11-е число ко мне присоединились часть Первой кавалерии Джорджии, две роты батальона полковника Спиллера [Теннесси]... и две роты кентуккийцев", доведя общую численность до 1400 человек. Он сообщил, что "и лошади, и люди были сильно измотаны долгим путешествием", но "после того, как я покормил и освежил лошадей в течение одного дня, и ко мне присоединились несколько добровольцев, я отправился 12-го в час дня в Мерфрисборо", более чем на 50 миль дальше. С этого места "не было никаких остановок, кроме короткого времени, чтобы накормить людей и лошадей".6
Остановку для кормления он сделал уже после наступления темноты в Вудбери, где жительницы города были очень рады его видеть. Они сообщили, что накануне вечером большинство мужчин города были внезапно арестованы федералами и увезены в Мерфрисборо по обвинению в содействии Конфедерации. Форрест сообщил им, что они могут ожидать возвращения своих мужчин конце следующего дня, и женщины с благодарностью снабдили его солдат едой и фуражом. Здесь, вероятно, он произнес короткую речь, сообщив войскам, что на рассвете наступит его день рождения, и он хочет отметить его победой в Мерфрисборо.7
Марш на последние восемнадцать миль был возобновлен в час ночи. Достигнув окраины Мерфрисборо в 4:30 утра, авангард без единого выстрела захватил все пятнадцать федеральных пикетов. Разведчики Форреста к этому времени выяснили, что им предстоит столкнуться с девятым Мичиганским и третьим Миннесотским пехотными полками и частью седьмой Пенсильванской кавалерии, а также артиллерийской батареей, и когда рота техасских рейнджеров приблизилась к пикетам, они выдали себя за часть седьмой Пенсильванской, прибывшей для соединения с остальными частями. Получив разрешение на проход, они быстро окружили пикетчиков и взяли их в плен с пистолетами наизготовку.8
Форрест был проинформирован о наличии двух лагерей: "один в Мерфрисборо, состоящий из одного пехотного полка и кавалерии, другой [пехотный полк] с артиллерией примерно в миле от него, а также небольшие силы с офицерами в здании суда и частных домах вокруг общественной площади. Я решил немедленно атаковать лагерь в городе и здания, а лагерь с артиллерией сдерживать до тех пор, пока первый не будет взят штурмом и сдан". Он приказал полковнику Уортону и техасским рейнджерам штурмовать лагерь в центре города, и Уортон "двинулся вперед в галантном стиле", несмотря на то что, поскольку часть его рейнджеров была отведена для штурма отдельных зданий, у него было всего две роты. Тем не менее, он и эти "перемахнули через палаточные канаты прямо в лагерь".9
День только начинался, когда они натолкнулись на просыпающийся отряд из примерно восьмидесяти человек Седьмого Пенсильванского, расположившийся на ночлег в поле у дороги Мерфрисборо - Вудбери. Они захватили большинство из них там, а остальных преследовали до близлежащего лагеря девятой мичиганской пехоты. "Противник, конный, численностью около 1200 человек, с ужасающими криками бросился на нас с трех сторон, вооруженный двуствольными ружьями и револьверами Кольта", - позже сообщал подполковник Девятого Мичиганского полка Джон Г. Паркхерст. Его подразделение, которым командовал полковник У. У. Даффилд, было сокращено до пяти рот за неделю до этого, когда четыре роты были отведены и отправлены в Туллахому, а еще одна расположилась на лужайке у здания суда. Даффилд был ранен во время первого натиска конфедератов, его ранили в пах и левое бедро, но он оставался со своей ротой до тех пор, пока она не отразила атаку. Затем, "потеряв сознание от боли и потери крови", он был унесен с поля боя. Его люди, теперь уже под командованием Паркхерста, в конце концов, атаковали конфедератов, вытеснив их из лагеря и за его пределы, где мичиганские войска нашли и улучшили "довольно грозную позицию" за "забором из кедровых столбов".10
Тем временем другие части атакующих уже давно пронеслись мимо них к публичной площади, где находились и здание суда, и тюрьма. Несколько заключенных в ней должны были быть повешены в то утро. Один из них, баптистский священник из пяти миль к северу от Мерфрисборо, спустя много лет вспоминал, что недалеко от его дома был убит федеральный солдат, а его самого и четырех соседей, сочувствовавших сецессии, арестовали по приказу нового военного губернатора Теннесси Эндрю Джонсона; в отместку за убийство солдата, вспоминал священник, их приговорили к смерти. Еще одним из тех, кто должен был быть казнен в то утро, был капитан конфедератов Уильям Ричардсон, который был ранен и взят в плен при Шайлохе, а затем досрочно освобожден федералами в Индиане. Он пытался добраться из Нэшвилла на юг с проводником, который, когда их обоих схватили возле Мерфрисборо, оказался шпионом Конфедерации с инкриминирующими бумагами. Позже Ричардсон вспоминал, что они со шпионом Джеймсом Полом в конце концов уснули в камере накануне своей предполагаемой гибели, когда его разбудил Пол "около рассвета". [Пол... схватил меня за руку и стал трясти, говоря: "Слушай, слушай!". Я приподнялся, услышав странный шум, похожий на рев приближающейся бури". Они вскочили на ящик, "чтобы посмотреть... на улицу через маленькую решетку нашего тюремного окна. Рев становился все громче, приближался, и через несколько секунд мы были уверены, что различим топот лошадиных ног на твердой дороге". Затем "в утреннем воздухе до наших ушей с сердечным приветствием донесся... крик повстанцев.... Почти прежде чем мы успели заговорить, передовой отряд заряжающих появился в поле зрения и промчался мимо нас по улице, некоторые остановились перед тюрьмой".11
Завязался бой, и Ричардсон вспоминал, что когда федеральная рота, охранявшая тюремный двор, увидела, что ее окружают, несколько ее солдат выстрелили в заключенных, а затем убежали; заключенным пришлось нырнуть в передний альков блока, чтобы спастись. Тогда последний федеральный охранник поджег спичкой пачку бумаг и засунул ее под неплотно пригнанные доски в полу переднего зала. К тому времени, когда войска Конфедерации добрались до все еще запертой двери, пламя было уже сильным, и только с помощью "тяжелого железного прута", приложенного солдатами к нижнему углу тяжелой тюремной двери, заключенные были спасены: их вытащили под дверь, когда они лежали плашмя на полу. Затем, пишет Ричардсон, Форрест сам "подбежал и спросил у офицера, спас ли он заключенных. Тот ответил, что они в безопасности, но добавил, что тюрьму подожгли, чтобы сжечь их, а охрана укрылась в здании суда. Форрест сказал: "Неважно, мы их достанем". "Ричардсон добавил, что "никогда не забудет внешний вид генерала Форреста в тот раз; его глаза пылали, словно в огне, лицо было сильно раскрасневшимся, и он казался в состоянии сильного волнения".12
Пожар в тюрьме был не единственным. Даффилд и другие федеральные офицеры позже сообщили, что рота мичиганской пехоты держалась на верхнем этаже здания суда, пока "противник не завладел нижним этажом здания и не развел огонь, явно намереваясь выжечь их". В отчете самого Форреста говорится, что после "двух-трех часов упорной борьбы здание суда было обстреляно", после чего оно "сдалось полковнику Моррисону" и Второй Джорджии. Частные дома были захвачены, а бригадный генерал Томас Криттенден и его штаб взяты в плен. Часть Второй Джорджии взяла штурмом тюрьму, "освободив многих заключенных, осужденных за политические преступления; она также взяла телеграфный офис, захватив оператора".13
Все это произошло примерно к 8 часам утра. Настроение Форреста, несомненно, не улучшилось после известия о том, что заключенных в тюрьме чуть не сожгли заживо (у мичиганских солдат в здании суда, в конце концов, была альтернатива - сдаться в плен), и он с мрачным рвением принялся за выполнение остальной части своей задачи. В рапорте Союза, поданном шесть дней спустя, говорилось, что три различных федеральных войска были размещены "на расстоянии, превышающем расстояние поддержки в случае внезапной чрезвычайной ситуации" из-за "зависти офицеров", а также "плохого пикетирования, недостатка умения, бдительности и личной храбрости офицеров"; Форрест решил воспользоваться этими недостатками. Пока техасские рейнджеры удерживали небольшой мичиганский отряд Паркхерста, он отправился вместе с Первой Джорджией и своими отрядами из Теннесси и Кентукки в атаку на миннесотцев, опасаясь, что с их позиций, расположенных так далеко от города, они могут сбежать. Когда его войска впервые обнаружили их, они прошли около полумили в сторону звуков боя в Мерфрисборо и заняли оборонительную позицию в поле. Они и конфедераты вели перестрелку с самого рассвета. Форрест взял командование на себя и "ворвался в тыл врага и сжег его лагеря и склады, деморализовав их силы и ослабив их позиции.... После того как здание суда и частные постройки были сданы, а бой продолжался пять или шесть часов, я подготовил все свои силы для штурма обоих лагерей и призвал их к сдаче".14
По словам его авторитетных биографов, Форрест действительно изменил свои планы, когда миннесотцы уперлись в холм, штурм которого был бы дорогостоящим. Вместо этого он оставил сильные силы на их фронте и поспешил вернуться через город, чтобы разделаться с девятым мичиганским отрядом Паркхерста, в то время как некоторые из его офицеров, опасаясь прибытия федеральных подкреплений из Нэшвилла, "настоятельно советовали полковнику Форресту удовлетвориться достигнутым и покинуть поле боя без дальнейших и, как они были уверены, бесплодных, но дорогостоящих усилий по захвату федеральной позиции". Игнорируя этот совет, он разобрал одно из своих подразделений и направил его вперед против фронта Мичиганского полка, затем разобрал другое и расположил его для атаки на правый фланг федералов, пока подчиненный писал сообщение, которое должно было быть доставлено в Паркхерст.15
Раненный в голень, Паркхерст позже сообщил, что неоднократно посылал курьеров к командиру Миннесотского полка полковнику Х. К. Лестеру с просьбой о подкреплении, но ответа так и не получил. В рапорте Паркхерста говорится, что его войска "удерживали позицию, несмотря на частые атаки и отчаянные попытки противника уничтожить нас, до 11:30 часов, когда нам был послан флаг перемирия с требованием сдаться, подлинной копией которого является следующее...":
Мурфрисборо, 13 июля 1862 года,
Я вынужден потребовать безоговорочной сдачи ваших войск в качестве военнопленных, иначе все будут преданы мечу. Вы знаете, что у меня под командованием находится огромная сила, и это требование выдвинуто, чтобы предотвратить пролитие крови.
Я, полковник, с большим уважением, ваш покорный слуга,
N. Б. ФОРРЕСТ,
бригадный генерал кавалерии, армия США.16
Паркхерст отправил записку Форреста Даффилду, но Даффилд вернул ее "с сообщением, что он должен оставить этот вопрос на мое усмотрение". Тем временем Паркхерст "убедился, что генерал Форрест сосредоточил все свои силы, за исключением одного эскадрона... в непосредственной близости от моего лагеря, зажав нас со всех сторон, и... готовится напасть на нас со всем своим командованием... очевидно, намереваясь с помощью этой подавляющей силы привести в исполнение угрозу, содержащуюся в его требовании о капитуляции".17
В полдень Паркхерст, сражавшийся почти восемь часов и имевший всего 134 человека, сдался, и Форрест немедленно вернулся к западу от города, чтобы разобраться с Третьей Миннесотой. Отправив Лестеру по сути тот же ультиматум "сдайся или умри", который он предъявил Паркхерсту, он согласился на просьбу Лестера прийти в город под флагом перемирия и посоветоваться с Даффилдом, который к этому времени был пленником Конфедерации. Бригадный генерал Криттенден позже сообщил, что во время этой поездки Лестер "увидел врага, который не осмелился подойти на расстояние выстрела из своей артиллерии, и был настолько впечатлен увиденным, что вернулся, решив сдаться". Лестер наблюдал "показную... демонстрацию... [нескольких команд Форреста] вдоль пути, по которому полковник Лестер шел и возвращался после беседы с Даффилдом, чтобы создать видимость большей численности, чем было на самом деле". Это сработало. Лестер сдался, и не только он, но и федеральная комиссия по расследованию, которой было поручено выяснить причину фиаско в Мерфрисборо, позже официально оценила силы Форреста в 2600 человек, что почти вдвое превышало их реальную численность.18
Форрест предварительно оценил свои потери в сражении в "около 25 убитых и от 40 до 60 раненых", что, очевидно, было меньше, чем оказалось в итоге; более поздний отчет так и не был составлен. Согласно федеральным отчетам, на момент капитуляции потери Союза составили около 20 человек убитыми и 170 ранеными и пропавшими без вести. Форрест отправил начальству в Чаттанугу сообщение о том, что он не только взял в плен 1200 человек, но и "сжег магазины на 200 000 долларов; захватил достаточное количество магазинов вместе со сгоревшими на сумму 500 000 долларов, а также бригаду из 60 повозок, 300 мулов, 150 или 200 лошадей и полевую батарею из четырех орудий; разрушил железную дорогу и депо в Мерфрисборо. Пришлось отступить к МакМиннвиллу из-за большого количества пленных, которых нужно было охранять".19
Несколько пленных федералов помогли довезти до Макминнвилла обоз с захваченными припасами и артиллерийскими орудиями в обмен на обещание Форреста досрочно освободить всех, кроме офицеров; получив двухдневный паек, они отправились на север к дому и родственникам, получив досрочное освобождение от дальнейшей службы на некоторое время. Офицеров сначала доставили из Макминнвилла в Ноксвилл под небольшой охраной. Паркхерст сообщил, что во время марша из Макминнвилла в Ноксвилл "мне было приказано разойтись и сдать свою лошадь, которую генерал Форрест тут же присвоил". Форрест не упоминал о подобном инциденте. Интересно, что в его отчете и даже в описании битвы его биографами не упоминается характер ультиматумов о капитуляции, которые он предъявил Паркхерсту и Лестеру. В его отчете также не упоминается еще одна его личная боевая жертва. Это якобы был "негр из лагеря", который произвел в него четыре выстрела, включая один, который "перерезал его шляпную ленту", когда он возглавлял наступление на лагерь в тылу Третьей Миннесоты. "Когда негр собирался выстрелить в пятый раз, Форрест убил его из пистолета с расстояния в тридцать шагов".20
Во время или после боя он мог убить не одного чернокожего. Позже генерал Союза во всеуслышание обвинит его в том, что он "намеренно" достал свой пистолет в Мерфрисборо и смертельно ранил в голову пленного свободного мулата, который объявил себя слугой федерального офицера. Кроме того, один из кавалеристов Конфедерации впоследствии утверждал, что помнит, как во время боя, когда он принес Форресту аналогичный захват [прекрасного большого негра Бакса, одетого в федеральную форму], Форрест "обругал меня" за то, что я не убил негра, но в итоге приказал отнести человеческий приз офицеру, отвечавшему за пленных. А один гражданский дневник вскоре после битвы написал, что рабы избегали контактов с федералами, поскольку "слышали", что Форрест повесил негров, захваченных с оружием в Мерфрисборо и близлежащем Галлатине. В то время правительство Линкольна официально не выдавало чернокожим оружие, но некоторые из освобожденных рабов, желая раз и навсегда избавиться от своих цепей, могли добровольно пойти на неофициальную службу в Союз.21
По всей видимости, был еще один важный инцидент, о котором он не сообщил. Капитан Ричардсон, бывший заключенный тюрьмы в Мерфрисборо, вспоминал позже, что "после того, как бой прекратился и федеральных заключенных собрали вместе, генерал Форрест подошел ко мне и сказал: "Мне сказали, что эти люди бесчеловечно обращались с вами в тюрьме. Укажите мне на них". "
Я сказал ему, что хочу обратить его внимание только на одного человека, и это тот, кто поджег тюрьму, чтобы сжечь нас. Форрест попросил меня пройти с ним вдоль строя и указать на этого человека. Я так и сделал. Через несколько часов, когда называли список рядовых солдат, прозвучало имя этого человека, но никто не ответил; Форрест сказал: "Проходите, все в порядке".22
15
В конце 1862 года к войскам Форреста присоединился молодой артиллерийский начальник, назначенный туда Брэкстоном Брэггом, новым командующим западным департаментом. Прибытие этого невыразительного лейтенанта - маленького и скромного Джона В. Мортона-младшего, девятнадцатилетнего сына изысканного нэшвиллского врача, - вызвало едкий отпор Форреста. "У меня прекрасная батарея... под командованием капитана Фримена, - грубо ответил он на представление Мортона, - и я не намерен вмешиваться в дела Брэгга". Мортон, резко отстраненный от должности, покинул собеседование подавленным; он с отличием служил в форте Донелсон, был там сдан в плен, а после того, как его обменяли на , стал выкручиваться, чтобы его назначили к этому кавалерийскому командиру, который отказался участвовать в капитуляции Донелсона. После того как Мортон в растерянности ушел, Форрест повернулся к адъютанту и начал ругаться. "Я хотел бы знать, какого черта Брэгг прислал сюда этого высоколобого мальчишку, чтобы тот командовал моей артиллерией", - сказал он. "Я этого не потерплю. Капитан Фримен не должен вмешиваться".1
Он был настолько возмущен, что 3 декабря 1862 года направил своему начальнику, бригадному генералу Джозефу Уилеру, письмо, в котором заявил, что "не возражает против приема лейтенанта Мортона в мою команду, если он согласится перейти под командование капитана Фримена; но я не желаю менять капитана Фримена (который заслужил репутацию в Шилохе и перед Нэшвиллом, и оказался галантным и эффективным офицером) на любого другого офицера"; вместо этого, утверждал он, он скорее "вернет батарею". Он также выразил надежду, что приказ о назначении Мортона "был отдан без вашего ведома и согласия, и что вы не допустите никаких изменений, а позволите моему командованию продолжать работу в прежнем составе. Вам хорошо известно, какие неприятности и недовольство вызывают подобные изменения, и я надеюсь, что они не будут произведены....".2
Победа в Мерфрисборо не только вызвала шок у федеральных командиров на Юге и за его пределами, но и, похоже, подтвердила пригодность Форреста не только к ведению, но и к планированию сражений. Его начальство поддержало это предположение, утвердив его в звании бригадного генерала всего через восемь дней после рейда. Взятие гарнизона Мерфрисборо практически остановило продвижение Бьюэлла к Чаттануге, часть войск которого была отозвана в район Нэшвилла, а часть откомандирована для охраны наиболее уязвимых точек вдоль железнодорожных линий снабжения. Эта внезапная перемена в отношении Союза очень помогла Брэггу. Сменив Борегара вскоре после того, как Форрест был отправлен на восток из Тупело, этот суровый дисциплинированный человек понял, что Чаттануга - это дверь в восточную половину Юга, и что Бьюэлл стучится в нее. Без помех со стороны федеральных властей он быстро перебросил туда большую часть своей армии из Тупело по железной дороге и, чтобы вернуть территории Конфедерации, потерянные после падения Донельсона, начал планировать амбициозное наступление на север, которому не в последнюю очередь способствовали бы действия Форреста.
В течение двух месяцев после того, как Мурфрисборо сделал его имя демоническим в сознании федералов, Форрест укреплял эту репутацию, играя в небольшие, но кровавые прятки с командирами войск Союза в центральной и восточной частях Теннесси. 18 июля он привел 700 солдат в центр Нэшвилла, захватил пикеты и сжег железнодорожные мосты. Две недели спустя он нанес удар по Манчестеру, убив трех федералов, захватив пятнадцать и наведя страх на железную дорогу, ведущую к Чаттануге; затем он исчез из виду. Генерал-майор Союза Уильям Нельсон жаловался, и в этом было больше правды, чем он мог предположить, что преследовать Форреста и активного Моргана с пехотой жарким теннессийским летом "безнадежно", тем более что они были "верхом на скакунах". В начале августа четыре федеральных отряда общей численностью в несколько тысяч человек безуспешно пытались загнать Форреста в угол, так как он то и дело появлялся в таких городах восточной части центральной Теннесси, как Спарта, Макминнвилл, Смитвилл, Вудбери и Мерфрисборо. Тем временем, ошибочно полагая, что обнаружил начало отступления федералов из Нэшвилла, он призвал Брэгга атаковать там. Вскоре он получил от Брэгга первую порицающую записку. Полагая, что он не способен действовать перед лицом крупных федеральных сил в этом районе, Брэгг 22 августа приказал ему "вернуться и действовать в соответствии с полученными ранее инструкциями". А именно: двигаться на юго-восток в долину Секватчи, где, по словам Брэгга, "по имеющимся данным, наступает противник". Форрест выполнил приказ, ускользнув от трех сходящихся колонн союзников у Альтамонта, но к 3 сентября Брэгг двинулся в сторону Кентукки в связи с наступлением в Мэриленд армии Роберта Э. Ли из Северной Вирджинии.3
Форрест присоединился к Брэггу, получив приказ действовать на крайнем левом фланге на территории, с которой ему только что было приказано уйти. Получив задание преследовать федералов Бьюэлла, пока Брэгг проскальзывает мимо них на север, Форрест двинулся из Спарты на запад к Ливану, а затем на юг к Мерфрисборо. Затем он сам двинулся на север, досаждая войскам Союза у Тайри-Спрингс, штат Теннесси, и Франклина, штат Кентукки, в то время как Бьюэлл начал пытаться настигнуть Брэгга. 14 сентября Брэгг поставил Форреста во главе всей кавалерии, поддерживающей Леонидаса Полка, который командовал правым крылом армии. В этом качестве Форрест помог окружить гарнизон Союза численностью 4 000 человек, который сдался в Мунфордвилле 17 сентября.
После этого дела у Форреста, а также у Брэгга в Кентукки пошли наперекосяк. Полк приказал Форресту как можно быстрее вернуть свои войска в Манфордвил из Элизабеттауна, поскольку Брэгг ожидал там нападения федералов. На следующий день Полк уведомил Форреста о том, что его собственные войска выдвигаются к Бардстауну, и приказал ему не только "тщательно" защищать фланги Полка, но и "разрушить железнодорожное сообщение между Элизабеттауном и Луисвиллем". Форрест опротестовал приказ нанести удар по железной дороге, сообщив Полку, что "я не могу выполнить ваш приказ из-за состояния моих лошадей", и добавив, что сам он "инвалид", все его свободные люди заняты на пикетах, ему "угрожает враг" и, в отсутствие большинства его войск, которым было приказано вернуться в Мунфордвиль, он ограничится попыткой "защитить обоз". Полк 24 сентября приказал ему снова выступить вперед, и Форрест ворчал, что у него "нет полной роты в команде, поскольку он выделил несколько охранников и пикетов, но я пришлю из разных рот достаточное количество, чтобы доложить, как вы приказали".4
На следующий день, во второй раз за три месяца, ему приказали сдать войска, которые он присмотрел. На этот раз Брэгг приказал ему передать своих людей Уилеру, двадцатишестилетнему (и прошедшему обучение в Вест-Пойнте) новому командиру кавалерии левого крыла. Форресту было поручено вернуться в центральный Теннесси, чтобы набрать рекрутов - два кавалерийских полка и четыре пехотных - и затем "действовать против врага везде, где только можно, но особенно в Нэшвилле, Кларксвилле и т. д., отрезая его от снабжения, захватывая поезда и преследуя его всеми возможными способами". Эти приказы могли быть частично обусловлены временной нетрудоспособностью Форреста - вывихнутым правым плечом и "сильными" ушибами, полученными от ослабленной лошади, которая упала и перевернулась на него. Возможно, они также отражали беспокойство Брэгга по поводу его собственной передовой позиции. Брэгг надеялся, что генералы Стерлинг Прайс и Эрл Ван Дорн, оставшиеся в Миссисипи с отдельными командованиями, когда Брэгг переехал в Чаттанугу, "очистят наш тыл и откроют для него базу". "В противном случае мы можем оказаться в серьезном затруднении", - написал он в Ричмонд в тот же день, когда отдал приказ Форресту. В депеше из Ричмонда Брэгг также жаловался на то, что мало кентуккийцев пришло пополнить его поредевшие ряды. Вскоре он был настолько озабочен своими тылами или чем-то еще, что, сославшись на отсутствие средств к существованию в районе Манфордвилла (тем летом в центральном Кентукки была засуха), отошел в сторону Бардстауна и позволил Бьюэллу обойти его, чтобы добраться до Луисвилла под защитой и с подкреплениями. Таким образом, Брэгг упустил свой шанс на великую победу Конфедерации в Кентукки и вместо этого довольствовался дорогостоящей ничьей 8 октября при Перривилле, где он потерял 3 400 человек убитыми, ранеными и пропавшими без вести из 15 000 участвовавших в сражении конфедератов. Брэгг отступил из Кентукки после Перривилля - через несколько дней после того, как Ван Дорн и Прайс были отбиты при Коринфе, штат Миссисипи, и через пару недель после того, как Ли, шатаясь, вернулся в Виргинию после столь же нерешительной бойни при Антиетаме.5
Проехав 165 миль за пять дней от Бардстауна, Форрест и его небольшой эскорт вернулись в Мерфрисборо в центральной части Теннесси. В ЛаВергне они обнаружили 1700 необученных и плохо оснащенных ополченцев Теннесси и 1000 кавалеристов, все недавно набранные, в то время как в Мерфрисборо находились регулярный пехотный полк, Тридцать второй Алабамский, и батарея из двух шестифунтовых и двух двенадцатифунтовых орудий под командованием капитана С. Л. Фримена ( ). Вскоре после того, как Форрест приказал Тридцать второму Алабамскому подкрепить войска в ЛаВергне, этот полк и остальные были атакованы и вытеснены с поля боя федералами из Нэшвилла 7 октября. Прибыв всего за несколько дней до этого, Форрест стал постоянно просить своего начальника, генерал-майора Сэмюэля Джонса в Ноксвилле, о дополнительных войсках. Джонс, очевидно, отправил все войска и оружие, которые смог найти, а их было немного. Судя по депешам Джонса, новый бригадный генерал очень нервничал в Мерфрисборо, постоянно ожидая нападения федералов и - особенно после штурма ЛаВергна - угрожая отступить, если не будет подкрепления. Джонс дал ему временное разрешение "отступать до Туллахомы (штат Теннесси) и дальше, если потребуется", но добавил: "Если силы противника столь малы, как представляется, кавалерия должна быть в состоянии так преследовать врага, чтобы предотвратить его продвижение к Мерфрисборо".6
Когда в конце октября Брэгг отступил из Кентукки, Форрест снова был освобожден, на этот раз от недолговечного командования пехотой и кавалерией в центральной части Теннесси, и назначен командиром кавалерии, сотрудничающей с Брекинриджем. Когда он покидал Кентукки, ему разрешили оставить четыре алабамские роты, которые записались в его первый полк в 1861 году, и к ним добавились Четвертая Теннессийская под командованием полковника Джеймса В. Старнса, который участвовал с ним в битве при Сакраменто; Восьмая Дибрелла полковника Джорджа Дж. Дибрелла; Восьмой Теннесси, в котором служил младший брат Форреста, Джеффри, майор (а также лейтенанты Джесси и Уильям З. Бек, которые, вероятно, были двоюродными братьями); Девятый Теннесси полковника Дж. Б. Биффла и еще около тринадцати рот. В общей сложности они насчитывали около 3500 человек, плохо вооруженных и плохо снабженных, и, поскольку Форрест, явно изменив свою недавнюю позицию, снова призывал к атаке на Нэшвилл, Брекинридж отправил их в обширную демонстрацию против Нэшвилла, поддержанную пехотой, в начале ноября. Когда Брэгг вернулся в центральную часть Теннесси со штаб-квартирой в Туллахоме, Форресту было приказано явиться к молодому генералу Уилеру. Уилер получил в командование всю кавалерию Брэгга: три "регулярные" бригады плюс бригады Форреста и Моргана, которых Брэгг считал лишь иррегулярами.7
Тон первых депеш Форреста Уилеру намекает на то, что он не был рад тому, что попал в его подчинение. По сути, он говорит так, будто командиром является он, а не Уилер:
Мурфрисборо, 15 ноября 1862 года ...
ГЕНЕРАЛ:
Прикажите следующим ротам явиться к полковнику Кэрроллу, генеральному инспектору , в Спенсерс-Спрингс, в 3 милях к западу от МерфрисбороCOPY01 Я бы предложил вам направить свою бригаду к Стюартс-Крик.....
Туллахома, 20 ноября 1862 года
Генерал Уилер:
Вы можете выделить мою бригаду? Если да, прикажите им выступить в Мерфрисборо с батареей и всем транспортом в воскресенье. Ответьте...8
Вскоре после отступления Брэгга из Кентукки прибыл лейтенант Мортон, которого Форрест грубо отстранил от себя. На следующий день Форрест немного сбавил обороты. Он сказал, что разрешит Мортону присоединиться к его командованию, хотя и не в качестве начальника артиллерии, в расчете на то, что вскоре будут захвачены несколько артиллерийских орудий, из которых он и его отряд артиллеристов смогут стрелять, но он сделает это только в том случае, если Уилер отдаст соответствующий приказ. Чтобы получить приказ, которого требовал Форрест, Мортон проскакал от Колумбии, штат Теннесси, где Форрест стоял лагерем, пятьдесят две мили до ЛаВергна, где находился Уилер. Затем он сразу же вернулся в Колумбию, проделав весь путь за двадцать три часа без смены лошадей. Возможно, Форрест был невольно впечатлен, но позволил "мальчишке с обрюзгшим лицом" и его отряду сопровождать первую экспедицию своих новых солдат.9
10 декабря Форрест получил от Брэгга приказ начать поход в Западный Теннесси. Это было важное задание, призванное ослабить давление федеральных войск на силы Конфедерации в Миссисипи, и Форрест попросил Брэгга о "лучшем снабжении". Несмотря на то, что Брэгг сам сообщил об их избытке, он отклонил просьбу и приказал Форресту двигаться; очевидно, он не хотел снаряжать отряды, которые считал лишь партизанскими. Форрест был вынужден отправиться из Колумбии в Западный Теннесси без капсюлей к ружьям и пистолетам, которые несли около 2 000 его солдат. Не имея даже палаток для укрытия, он и его люди переправились через широкую и ледяную реку Теннесси у Клифтона 13-15 декабря под проливным дождем на яликах и "большой деревянной лодке-плоскодонке". На противоположном берегу их встретил неизвестный "гражданин", который по предыдущему приказу Форреста каким-то образом раздобыл далеко за линией фронта 50 000 стреляющих капсюлей для ружей и пистолетов. Теперь, более подготовленные к работе, отряды подошли к городу Лексингтон и, встретив 18 декабря федеральные пикеты, атаковали и разгромили артиллерийское подразделение и около 1000 федеральных кавалеристов и пехотинцев; в процессе они также захватили полковника Р. Г. Ингерсолла из Одиннадцатой Иллинойской кавалерии, около 150 других американских солдат и две пушки, которые впоследствии были назначены Мортону. Атака была предпринята в привычной для Форреста манере сокращения потерь: после демонстрации центра на фланги противника были направлены сильные силы. Позже Ингерсолл сообщил, что конфедераты "наступали со всех сторон". Он также сообщил начальству, что 2000 солдат Форреста "по меньшей мере 5 000 человек".10
Переоценка Ингерсоллом сил Форреста была неслучайной. Форрест переправил через Теннесси литавры, которые постоянно били, чтобы создать впечатление присутствия большого количества пехоты. Ночью разжигалось и поддерживалось гораздо больше костров, чем требовалось его войскам, а некоторые из его кавалерии были разобраны и выставлены перед пленными как пехота. Такие меры - наряду с частым разделением сил Форреста в присутствии противника, что создавало впечатление, что у него гораздо больше людей, чем было на самом деле, - не только вселяли страх в умы его преследователей, но и способствовали преувеличенной осторожности, что давало больше времени на то, чтобы обойти их.
Из Лексингтона он быстро двинулся на запад к Джексону, где расставил федеральные пикеты на всех дорогах, ведущих в город, а затем уничтожил железнодорожные пути, идущие с севера, и другие, ведущие на юг, к миссисипским базам Гранта; Восьмая Теннессийская кавалерия Дибрелла, занимавшаяся разрушениями к северу от Джексона, также захватила 101 федерала на станции Уэбб, сжег их лагерь со всем, что не удалось утащить. На следующий день Форрест двинулся на сам Джексон, но обнаружил, что его гарнизон занят федеральными войсками, в несколько раз превосходящими его по численности, и отступил, направившись на северо-запад к Гумбольдту и Трентону. Четвертая Теннессийская кавалерия Старнса была послана захватить Гумбольдт и сделала это, взяв более 100 пленных и снова основательно разрушив участок железной дороги. Тем временем Форрест лично возглавил атаку на Трентон, отправив Девятую Теннесси Биффла в тыл города, прежде чем нанести удар. После третьего залпа артиллерии под командованием капитана Фримена федералы сдались: 400 военнопленных, 300 негров, большое количество оружия и припасов, которые пришлось уничтожить, так как не было возможности их перевезти.11
В ту ночь перед пленными неоднократно проходили отряд за отрядом конной кавалерии, чтобы создать впечатление, что к ним постоянно прибывают подкрепления Конфедерации. Затем пленные были досрочно освобождены, отправлены в Колумбус, штат Кентукки, и переданы командирам союзных войск, которым они распространили свои неверные представления о силах Форреста. Через несколько дней численность Форреста стала официально оцениваться его противниками в 20 000 человек. Личный образ, который он представлял своим врагам, был столь же необычен, как и коллективный. Когда офицер Союза , командовавший в Трентоне, полковник Джейкоб Фрай, сдал меч, который, по его словам, хранился в его семье более ста лет, Форрест вернул его с комментарием, что надеется, что в следующий раз он будет использован в более благородном деле. Вместо этого он взял меч из запасов, захваченных в Трентоне: импортный, из дамасской стали, который он сразу же сделал символом своего легкого отношения к военным условностям. Он заточил не только обычную режущую кромку, но и обычную тупую, и в дальнейшем в бою использовал обе.12
Он достиг Юнион-Сити 21 декабря, захватив по пути две американские роты на станции Резерфорд, а также двадцать две госпитализированные роты федералов и полковника 119-го Иллинойского полка на станции Кентон. В Юнион-Сити он совершил еще более значительные захваты, на этот раз "не стреляя из ружья" и, возможно, используя другую тактику, считающуюся нерегулярной в практике войны. Его противник, капитан С. Б. Логан из Пятьдесят четвертого Иллинойского, в последующем рапорте обвинил Форреста в том, что тот послал вперед флаг перемирия якобы для того, чтобы переправить в ряды Союза федеральных военнопленных, уже захваченных и досрочно освобожденных (и направлявшихся в Колумбус, штат Кентукки); затем он использовал этот флаг перемирия как средство потребовать безоговорочной капитуляции гарнизона Юнион-Сити. Логан протестовал, но, будучи окруженным, сдал свои силы, насчитывавшие около 100 человек. В отчете Форреста ничего не говорится об инциденте с флагом перемирия, а в его авторизованной биографии говорится, что большое количество досрочно освобожденных пленных, напоминавших вражеские силы, когда они появились в поле зрения гарнизона Юнион-Сити с расстояния около полумили, побудили федералов "сдаться... без особых разборок".13
После короткой передышки, чтобы дать отдых своим людям, Форрест отпраздновал Рождество, разрушив железную дорогу от Юнион-Сити на юго-восток до Маккензи. Большое количество федеральных войск начало собираться вокруг него в Трентоне, Гумбольдте, Хантингдоне и Лексингтоне, и 28 декабря он покинул Маккензи, двигаясь на юг от железной дороги, надеясь уклониться от действий, пока не сможет нанести федералам и железной дороге еще один удар к югу от Джексона у станции Бетел. Однако он с таким трудом переправил свою артиллерию и повозки по шаткому и разваливающемуся мосту через реку Обион, что ему пришлось использовать мешки с захваченной мукой и кофе, чтобы придать тягу грязным колесам своих повозок и кессонов; только выделив двадцать человек на повозку, по пятьдесят на артиллерийскую установку и работая всю ночь под моросящим дождем, он смог вывести процессию из берегов Обиона и снова привести ее в движение. Она ползла по грязи до конца 30 декабря, когда разведчики под командованием капитана Уильяма Форреста обнаружили крупные силы противника в шести милях от них, двигавшиеся в их направлении из Хантингдона. Старший брат командира разведчиков решил, что вместо того, чтобы пытаться обогнать федералов со своими повозками, нагруженными трофеями, он примет атаку, несмотря на то, что полк Биффла был отведен в сторону Трентона, а полк Старнса - в сторону Хантингдона.
Форрест двигался на юго-восток от деревни Маклеморсвилл, когда столкнулся с примерно такими же по численности силами Союза, идущими на юг по Хантингдонской дороге; их маршруты пересеклись в двенадцати милях к северу от Лексингтона на перекрестке Паркерс. Уже отправив четыре алабамские роты в Кларксбург, чтобы предупредить его о приближении федеральных сил с этого направления, он около 10 часов утра закрылся Пятидесятой Индианой, 122-й Иллинойской, Тридцать девятой Айовой, двумя ротами Восемнадцатой Иллинойской и тремя орудиями Седьмой Висконсинской батареи.
"Убедившись, что нам удастся одолеть противника, я снял часть своей кавалерии, чтобы поддержать артиллерию и атаковать спереди, пока я смогу обойти их с каждой стороны и зайти в тыл полковнику Расселу [Четвертая Алабамская кавалерия]", - позже официально сообщал он. Бой продолжался пять часов. Пушки конфедератов под командованием Фримена и Мортона стреляли с такой эффективностью, что когда федералы заняли, казалось бы, сильную позицию в углу ограды, рельсы разлетелись на деревянные осколки. Полки Биффла и Старнса вернулись в строй, и конфедераты одержали верх, оттеснив войска Союза с западной стороны дороги Хантингдон на восток. "Я сильно бил их своей артиллерией... полностью окружил их и гнал перед собой... не торопясь и стараясь как можно больше спасти своих людей", - докладывал Форрест. На самом деле, он "сильно их потрепал" настолько, что офицеры других федеральных частей, прибывших в это время, вспомнили, что стрельба прекратилась на полчаса и под флагами перемирия обсуждалась капитуляция.
Внезапно, докладывал Форрест своему начальству, "к моему удивлению и изумлению, по нам открыли огонь в тыл" с того направления, куда он отправил четыре алабамские роты в качестве охранения. Другая бригада федералов, примерно равная по численности только что побежденному отряду, под командованием бригадного генерала Дж. К. Салливана выступила из Хантингдона и в персиковом саду к западу от хантингдонской дороги оказалась среди конфедератов, ухаживающих за лошадьми конной кавалерии Форреста, превращенной в пехоту. Это опасное положение породило красочную, но апокрифическую историю о том, что Форрест на тревожный вопрос подчиненного, как решить эту внезапную проблему двух фронтов, ответил следующее: "Заряжайте их с двух сторон". Реальность была менее запоминающейся. Дибрелл вспоминал в своем собственном отчете, что Форрест приказал ему "отступать, что мы и сделали в большом смятении.... [Наши конники были деморализованы, и многие люди были захвачены в плен, пытаясь добраться до своих лошадей. Мы отступили через... [большое] хлопковое поле под огнем подкрепления и бригады, которую мы только что отогнали". Старнс и Рассел помогли предотвратить катастрофу, нанеся удар по федеральной бригаде, лишив ее возможности помочь своим подкреплениям и позволив Форресту вывести свою артиллерию и большую часть своих людей из промежутка между двумя федеральными силами и поспешно направить их на дорогу к Лексингтону. Помимо более чем 300 пленных и, возможно, 100 убитых и раненых, Форрест потерял три захваченных артиллерийских орудия, а также шесть повозок с боеприпасами, захваченных во время кампании, "которые, по ошибке в приказе, были направлены прямо в линию противника". Однако даже в этой катастрофе он взял в плен столько же людей, сколько и федералы, и почти наверняка понес больше потерь, чем понес сам.14
Во время последующей и неспешной поездки к реке Теннесси, которую он пересек в новогодний день на тех же лодках, что и две недели назад, у него было достаточно времени, чтобы поразмыслить над "ошибкой в приказе", отданном подводам с боеприпасами, а также над другой ошибкой, которая позволила ему быть застигнутым врасплох с тыла. Задание четырем алабамским ротам, отправленным в Кларксбург, было расплывчатым и предусматривало лишь рекогносцировку; они отступили перед лицом превосходящих сил Союза, заблудились, а когда услышали шум битвы и достигли перекрестка, обнаружили, что Форрест отступает. У него также было время поразмыслить над уроком артиллерийского дела, который он получил от одного из рядовых, когда орудия разворачивали для защиты переправы через Теннесси в Клифтоне. Сообщалось, что федералы преследуют их, и одна батарея и отряд кавалерии были оставлены на укрепленной позиции, чтобы в случае необходимости дать последний отпор. Когда Форрест увидел, как орудия подтягиваются на позицию, а затем лошади и кессоны быстро отходят с дороги, он принял это движение за стремительное отступление водителей машин. Ударив ведущего водителя по плечам плоской частью своей сабли, он крикнул: "Разворачивайте лошадей и возвращайтесь на свое место, или, ей-богу, я вас убью". Артиллерист ответил, что он всего лишь выполнял свою работу.15
Вернувшись в центральную часть Теннесси, Форрест обнаружил, что в его отсутствие Брэгг провел еще одну дорогостоящую ничью 31 декабря - 2 января и отступил с поля боя, на этот раз у Стоунс-Ривер под Мерфрисборо. После этого Брэгг перевел свой штаб обратно в Туллахому, а командование Форреста разместил в Колумбии, где оно оставалось большую часть первого месяца 1863 года. Без согласования с Форрестом (возможно, он находился в отпуске) около 800 его людей были направлены под командованием Уилера в Форт-Донелсон, чтобы прервать движение союзных судов на юг по реке Теннесси ( ). Вылазка началась в лютый мороз, и Форресту пришлось догонять своих людей по дороге; когда он это сделал, то обнаружил, что у них катастрофически не хватает боеприпасов и продовольствия. Затем федералы узнали о присутствии конфедератов и по собственной воле приостановили движение лодок, что заставило Уилера решить, что "ничего нельзя потерять", атаковав город Дувр 3 февраля. Форрест выступил против этой идеи, отметив, что даже если форт будет взят, его не удастся удержать против федеральных канонерских лодок, находящихся в 100 милях за линией фронта. По его словам, если конфедератам удастся захватить гарнизон из 500 или 600 федеральных войск, им, вероятно, придется потерять 200 или 300 своих людей, а остальных подвергнуть ненужным лишениям. Как сообщается, эти замечания "остались без внимания", что обеспокоило Форреста. Сказав, что больше никому об этом не скажет, он сообщил двум офицерам штаба о своем разговоре с Уилером, поскольку, если его убьют в бою и все закончится плохо, он "не хочет нести ответственность за любую катастрофу, которая может произойти".16
После того как Уилер отверг требование о капитуляции, лишь немного уступающее ультиматуму Форреста в Мерфрисборо (и подписанное всеми тремя генералами - Уилером, Форрестом и Джоном А. Уортоном - возможно, чтобы произвести впечатление на полковника Союза А. К. Хардинга), план сражения Уилера предусматривал отправку Форреста на восточную сторону форта, а войска под командованием Уортона наносили удары по западной и юго-западной сторонам. Уилер сопровождал войска Форреста до места их атаки, а затем отошел, чтобы наблюдать за более крупными силами Уортона. В отчете Уилера говорится, что как раз в тот момент, когда он оставил Форреста, Форрест подумал, что войска Союза покидают форт, пытаясь добраться до реки, и - "желая быстро ворваться" и войти в строй одновременно с преследуемыми федералами - атаковал, встретив такой сильный огонь федералов, что "был отбит и вынужден отступить". Во главе этой дорогостоящей атаки у Форреста подстрелили лошадь. Когда он и лошадь упали, его люди сочли его мертвым и начали отступать, а ему пришлось встать и быстро идти за ними. Выдвинувшись до 14:30, когда планировалось начать согласованные атаки, Форрест распустил своих людей и выждал это время, но его второй бросок вперед был обречен еще одним движением союзников к реке и еще одним ошибочным предположением о его значении. После того как его люди "заняли дома на восточной стороне города и открыли по врагу шквальный огонь из мушкетов", - позже сообщал Уилер, - "...враг начал бежать к реке, и наши люди в домах, увидев это и решив, что это движение их лошадей, оставили свою выгодную позицию и бросились назад, чтобы защитить их". Если бы не эта случайность, гарнизон сдался бы через несколько минут. После этого генерал Форрест отступил и прекратил действия".17
Уортону достались немногие лавры, завоеванные в Дувре, - в частности, захват артиллерийского орудия Союза. У людей Уортона и Форреста закончились боеприпасы, и три генерала решили, что им ничего не остается, как уйти до прибытия новых войск Союза. Той ночью в фермерском доме в трех милях от поля боя Уилер писал свой отчет, а Форрест, сильно ушибленный после гибели второй за день лошади, лежал на полу, опираясь верхней частью туловища на спинку опрокинутого стула. Он выразил протест против того, что Уилер продиктовал ему часть отчета, касающуюся участия его войск в боевых действиях, и Уилер ответил, что его отчет "достаточно справедливо характеризует вас и ваших людей". Возможно, разозлившись не только на Уилера, но и на собственные ошибки, Форрест горячо заявил о своем раннем несогласии с атакой и заметил, что Уилер не может "сказать или сделать" ничего, чтобы "вернуть моих храбрецов, лежащих сегодня ночью мертвыми или ранеными и замерзающих вокруг этого форта". Затем он стал откровенно непокорным, заявив, что "не хотел проявить к вам неуважение; вы знаете мои чувства личной дружбы к вам; вы можете взять мой меч, если потребуете его; но есть одна вещь, которую я хочу, чтобы вы включили в рапорт генералу Брэггу - скажите ему, что я буду в гробу, прежде чем снова буду сражаться под вашим командованием".18
Во многом благодаря Уилеру, который, очевидно, любил его и восхищался им, Форрест говорил искренне; Уилер договорился, что с тех пор он всегда будет работать под началом какого-нибудь другого командира. Следующим стал Эрл Ван Дорн, проигравший битву при Коринфе. Ван Дорн был переведен в армию Брэгга и 25 февраля получил под командование кавалерийский корпус, состоящий из бригады Форреста и двух дивизий, которые служили с Ван Дорном в Миссисипи. Единственным другим кавалерийским корпусом в армии Брэгга командовал Уилер.
Новый корпус Ван Дорна дебютировал в бою 5 марта у станции Томпсон, где он столкнулся с федеральным полковником Джоном Кобурном и четырьмя пехотными полками Союза при поддержке артиллерийской батареи и кавалерийского подразделения. Силы Кобурна, насчитывавшие почти 3000 человек, направлялись на соединение с бригадным генералом Филипом Шериданом у Спринг-Хилла, штат Теннесси, когда встретили 6000 конфедератов Ван Дорна: три бригады бригадного генерала Уильяма Х. (Реда) Джексона, растянувшиеся по дороге Франклин - Колумбия, и отряды Форреста, расположившиеся справа от Джексона. Наступая осторожно, Кобурн вскоре "убедился, что мы находимся по соседству с превосходящими силами", но его кавалерия "ушла" и оставила его, прежде чем он смог приказать им отступать. Его артиллерия также бесцеремонно отступила после того, как одно из орудий Форреста открыло по ней огонь. Отряды Джексона трижды атаковали Кобурна и были отброшены назад, но с крайнего правого фланга в тыл Кобурну зашли люди Форреста, которые также были расформированы. После почти пятичасового боя у Кобурна закончились боеприпасы, и он сдался, когда атака Форреста подошла к федеральной линии на расстояние двадцати футов. Конфедераты взяли 1200 пленных.19
Эта битва стоила Форресту одного из его любимых скакунов, и то, как погиб этот скакун по кличке Родерик, говорит о верности его лошадей. В лагере Родерик часто следовал за Форрестом, как собака, а на станции Томпсон животное было трижды ранено, когда несло своего хозяина во время одновременной с Джексоном атаки, охватившей фланг союзников. Форрест сошел с коня и передал поводья своему сыну Вилли, продолжил атаку на сыне и велел Вилли отвести Родерика в тыл. Вилли так и сделал, но когда Родерик был освобожден от седла и уздечки на площадке, где держали лошадей, он услышал шум битвы и галопом вернулся в нее, перепрыгнув три забора, прежде чем погибнуть от новой, четвертой раны, как раз в тот момент, когда добрался до Форреста.20
За станцией Томпсона быстро последовали несколько других, менее значительных сражений. В Брентвуде 25 марта Форрест захватил два федеральных гарнизона численностью 500 и 300 человек, а также много нового оружия, на которое он позволил своим людям обменять свое некачественное оружие. Однако после ухода с поля боя его тыловое охранение было атаковано и разбито 700 союзными кавалеристами под командованием бригадного генерала Г. К. Смита, которые прогнали их несколько миль, прежде чем Старнс, участвовавший в других операциях неподалеку, атаковал правый фланг Смита. Форрест, неся флаг и "проклиная голубую полосу", собрал несколько сотен своих людей и предпринял еще одну фланговую атаку. После этого настал черед Смита быть преследуемым на протяжении многих миль.21
Во время рекогносцировки Ван Дорна под Франклином 10 апреля войска Форреста были вновь атакованы во фланг федералами под командованием генерал-майора Дэвида Стэнли, когда они продвигались по Льюисбургской дороге в расширенном составе. Шесть артиллерийских орудий Фримена, находившихся с этой частью колонны, были внезапно захвачены четвертой кавалерией США. Конфедеративные всадники почти сразу же контратаковали, вернув себе большую часть орудий и пленных, но не раньше, чем несколько из них были вынуждены бежать пешком перед отступающей кавалерией Союза под дулом пистолета. Фримен, который повредил колено и не мог идти в ногу, был ранен в лицо отступающим федералом.22
Известие об атаке Стэнли дошло до Форреста, находившегося впереди колонны, через курьера. "Генерал Стэнли ворвался к вам в тыл, захватил арьергардную батарею и много пленных, а теперь зашел в тыл [бригадному генералу Фрэнку] Армстронгу!" - сообщил ему гонец. "Вы говорите, он в тылу Армстронга?" крикнул Форрест, услышав некоторых из своих солдат. "Именно там я и пытался его достать весь день, черт бы его побрал! Я буду у него в тылу через пять минут. Развернись в боевую линию, Армстронг; выдвинь вперед свою линию стычки; тесни их в обе стороны. Я отправлюсь в тыл бригады, и вы сразу же получите от меня известия". Форрест, как сообщается, сказал позже, что в тот момент он думал, что его командование погибло, но генерал, находившийся в тот момент на месте событий, сказал, что все присутствующие солдаты считали, что Стэнли попал в ловушку Форреста. Последующее наступление Форреста сорвало атаку федералов.23
Похороны Фримена, состоявшиеся 11 апреля в штаб-квартире Форреста в Спринг-Хилле, вызвали у генерала редкие слезы. До войны артиллерист был адвокатом и пользовался большим уважением Форреста за свою храбрость, а то, как произошла его смерть, говорит о продолжающейся эскалации партизанской войны на Западе. Кроме того, похоже, что это был почти случайный случай. Когда кавалерия Стэнли двигалась обратно в Мерфрисборо после событий во Франклине, один из командиров подразделения позже официально сообщил, что его люди сожгли "по пути десять домов... принадлежащих лицам, у которых сыновья служили в армии Конфедерации, согласно приказу генерала Стэнли".24
16
Звезда первого полководца ФОРРЕСТА засияла после победы в Мерфрисборо, но на некоторое время после этого его блеск померк.
Во время вторжения Брэгга в Кентукки он показал себя не лучшим образом - возможно, потому, что испытывал сильную, хотя и временную, физическую боль от падения с лошади, а также использовался в основном как поставщик пикетов. Ошеломляющее поражение его войск при ЛаВергне (несмотря на его собственное отсутствие на поле боя) сделало его невыразительным в его недолгое пребывание на посту командующего кавалерией и пехотой центрального Теннесси. Рейд в Западный Теннесси был мастерским, но закончился тем, что его войска были застигнуты врасплох и едва избежали катастрофы на перекрестке Паркерс. В Дувре он допустил две критические ошибки, а затем лично взбунтовался против своего начальника. Он достаточно хорошо действовал под командованием Ван Дорна на станции Томпсона, но его усилиям под Брентвудом и Франклином снова пришлось противостоять внезапным атакам противника. Таким образом, мнение Брэгга о том, что он был не более чем искусным независимым рейдером, было небезосновательным на этом этапе, когда Форрест все еще учился быть армейским офицером. Мнение Брэгга, несомненно, укрепили два случая, последовавшие вскоре: еще один инцидент с начальником и один из величайших самостоятельных подвигов Форреста.
Отношения с Ван Дорном испортились после сражения на станции Томпсон и рейда на Брентвуд. В конце апреля они столкнулись в памятном моменте, когда Ван Дорн схватил со стены свой меч и бросил вызов Форресту. Невысокий человек, Ван Дорн обвинил сравнительно огромного Форреста в нарушении воинского устава, позволив своим людям получить доступ к захваченным в Брентвуде пушкам, и в том, что он побудил кого-то из своих подчиненных (возможно, бывшего владельца "Мемфисской лавины" Мэтта Галлауэя, который теперь, когда Мемфис перешел в руки федералов, исполнял обязанности помощника генерального адъютанта Форреста) написать статью для газеты Chattanooga Rebel, в которой Форрест приписал себе победу на станции Томпсон. Так ли поступил Форрест на самом деле, неизвестно, но, возможно, его отношения с "Ребел" были близкими; в то время ею руководил будущий редактор "Луисвилл Курьер Джорнал" Генри Уоттерсон, который до этого недолго работал в штабе Форреста. Однако существовали и другие причины, по которым Ван Дорн и Форрест могли столкнуться. Уроженец Миссисипи Ван Дорн был уроженцем Вест-Пойнтера, представителем класса плантаторов, в который недавно вошел Форрест, и таким же ярым искателем славы, как и сам Форрест. Однако их соперничество было недолгим. Через день или около того после их столкновения Форрест получил приказ отправиться в северную Алабаму, чтобы противостоять агрессивным действиям федералов, и к моменту его возвращения Ван Дорн был застрелен в своей штаб-квартире в Теннесси человеком, который утверждал, что генерал ухаживает за его женой.1
К весне 1863 года федеральные командиры на западе, похоже, извлекли пользу из своего обучения в предыдущем году у Форреста и Моргана. Подобно тому, как два рейдера Конфедерации устроили дикие набеги и отвлекли внимание от смены базы Брэгга с Тупело на Чаттанугу, федералы начали аналогичную уловку, чтобы позволить людям Гранта занять осадные позиции вокруг Виксбурга, который к этому времени стал последним бастионом Конфедерации на реке Миссисипи. В апреле федералы сами отправили два рейдера: полковника Бенджамина Гриерсона, который направился из Мемфиса вглубь Миссисипи, и Абеля Стрейта, которому было приказано отправиться из Нэшвилла через северную Алабаму, чтобы перерезать железные дороги Конфедерации, снабжающие Чаттанугу.
Форрест ничего не знал о замыслах федералов, когда 23 апреля получил приказ подкрепить тяжело сопротивляющихся конфедератов под командованием полковника П. Д. Роддея в Тускумбии, штат Алабама. Три дня спустя, во время многодневной перестрелки с федералами, пытавшимися переправиться через алабамский ручей под названием Таун-Крик, разведчик Роддея сообщил ему, что около 2000 федералов прошли на юг в тыл конфедератов. Этим отрядом, численностью около 1500 человек, командовал Стрейт. Полковнику Союза было приказано пересадить пехоту на лошадей и мулов в Нэшвилле, отправиться на пароходах вниз по Камберленду до места напротив форта Генри, пройти по пересеченной местности до форта, а затем на других пароходах спуститься по Теннесси в северо-восточную часть Миссисипи. Там он должен был присоединиться к 7 500 федералам под командованием бригадного генерала Гренвилла М. Доджа на северо-западе Алабамы и "идти... достаточно долго вместе с ним, чтобы создать общее впечатление, что вы являетесь частью его экспедиции". После этого он должен был обойти южный фланг сопротивления конфедератов Доджа и "со всей разумной оперативностью" направиться в северо-западную Джорджию, где ему предстояло перерезать железнодорожную ветку, связывающую Чаттанугу с глубоким Югом. Начальник штаба генерал-майора У. С. Роузкранса, бригадный генерал Джеймс А. Гарфилд, преуменьшая, назвал это задание "очень важным и несколько опасным".2
Снаряжение было настолько плохим, что некоторые из его лошадей и мулов заболели или умерли еще до начала движения, и с пятьюдесятью людьми, все еще остававшимися на ногах, когда они покинули команду Доджа, Стрейт и его неловкие пехотинцы 26 апреля под "очень сильным" дождем отправились в Моултон, штат Алабама. Задержавшись из-за грязных дорог и нехватки транспорта, он потратил полтора дня, чтобы пройти сорок миль до Моултона; однако к тому времени, как он добрался туда, ему удалось получить достаточно дополнительных лошадей и мулов по пути, чтобы разместить всех своих людей. Еще до рассвета 30 апреля его колонна двинулась на юго-запад через перевал под названием Дэйс-Гэп в сторону Блаунтсвилла, штат Алабама. Ее голова "прошла не более 2 миль... прежде чем [около 6 часов утра] мне сообщили, что на тыловое охранение напали", - позже докладывал он. В тот момент, когда ему сообщили эту информацию, добавил он, "я услышал гул артиллерии в тылу колонны". Зная, "что брешь, через которую мы проходили, легко фланкировалась брешами в горах", он "вскоре узнал, что противник двинулся через бреши справа и слева от меня и пытается образовать стык в моем продвижении; поэтому я быстро продвигался вперед, пока мы не прошли пересекающиеся дороги на обоих флангах с той, которую мы занимали. Местность была открытая, песчаные гряды, очень редколесье, и представляла собой прекрасные оборонительные позиции.... [Мы] разошлись и образовали боевую линию на хребте, обходящем нас с тыла".
Это место называлось Сэнд-Маунтин. Приказав своим людям залечь на ее вершине, Стрейт велел своему тыловому охранению оставаться на позиции, пока конфедераты не нажмут, а затем быстро отступить и попытаться втянуть преследователей в укрытые главные федеральные линии. Это сработало. Когда тыловое охранение вернулось и прошло через линию фронта, главные силы Союза "поднялись и дали залп с короткого расстояния". Затем они "продолжили поливать их ряды шквальным огнем, который вскоре заставил их в замешательстве отступить". Однако конфедераты быстро разошлись и переформировались, открыв огонь артиллерийской батареей и попытавшись прорвать федеральные ряды атакой. Отметив, что они подогнали свою артиллерию "на расстояние 300 ярдов", Стрейт приготовился атаковать, "как только они дрогнут". Он послал Семьдесят третью и Пятьдесят первую Индианы слева в атаку, "чтобы привлечь внимание батареи", а затем выдвинул Третью Огайо и Восьмидесятую Иллинойскую, чтобы захватить артиллерию Конфедерации. Конфедераты оказали короткое, но упорное сопротивление, а затем "бежали в смятении, оставив на поле боя две артиллерийские установки, два кессона и около 40 пленных... большое количество раненых и около 30 убитых.... Было уже около 11 часов.... Я узнал, что противник находится в большом количестве, в три раза превышающем наше число... под командованием лично генерала Форреста".3
Они действительно были под командованием Форреста, но их было совсем не так много, как думал Стрейт. Их было всего около тысячи человек, когда Форрест атаковал у Дэйс-Гэп, и еще пара сотен или около того догоняли их постепенно, насколько позволяли их измученные лошади; они преодолели пятьдесят миль от Кортленда, штат Алабама, не более чем за двадцать четыре часа. Форрест оставил полк Дибрелла у Тускумбии, чтобы тот заставил Доджа вернуться в Коринф, а людей Роддея отправил в погоню за Стрейтом. Сам он остановился в Кортленде на несколько суматошных часов, чтобы обуть лошадей, выдать пайки и подготовиться к долгой поездке.
Атака на вершине Песчаной горы стоила Форресту двух поражений. Первую атаку на федеральную ловушку возглавили разведчики под командованием капитана Билла Форреста, который был взят в плен после того, как пуля раздробила ему одну из бедренных костей. Вскоре после этого федеральный контрудар захватил два орудия, которыми, поскольку капитан Мортон был оставлен с Дибрелом, чтобы занять Доджа, командовал лейтенант А. В. Гулд, друг и бывший школьный товарищ Мортона. Форрест горячо, и, возможно, несправедливо, обвинил Гулда в том, что тот оставил эти орудия. После наступления федералов разгневанный командир был так полон решимости вернуть свои пушки и так отчаянно нуждался в войсках, чтобы сделать это, что приказал всем своим людям привязать лошадей к саженям и присоединиться к атаке.
Стрейт одержал победу в пятичасовом бою на Сэнд-Маунтин и снова двинулся в путь, но в шести милях ниже по дороге у Крукед-Крик его настигли конфедераты. Здесь, по словам Стрейта, они "так сильно надавили на наш тыл, что я был вынужден приготовиться к бою". Он остановился на сильной позиции на другом хребте, Хог-Маунтин, и там провел еще одно сражение, используя захваченные артиллерийские орудия для отражения атак конфедератов как справа, так и слева. При яркой луне Форрест продолжал атаковать, приказав своим людям "стрелять во все голубое и продолжать вверх по склону". Вечером под ним подстрелили трех лошадей, и превосходящие силы федералов вновь одержали верх. Однако когда Стрейт возобновил свой марш при свете луны, он оставил позади захваченные пушки, утыканные шипами и выведенные из строя. За этими разрушенными призами конфедераты встретили еще одну засаду, устроенную семьдесят третьим индийским полком под личным наблюдением Стрейта. По словам Стрейта, она вызвала "полную давку" среди конфедератов. По версии конфедератов, "давку" вызвали лишь три добровольца, посланные вперед, чтобы вынюхать предполагаемую ловушку; затем артиллерия Конфедерации бесшумно выдвинулась вперед, и ее снаряды заставили федералов снова двинуться вперед.4
К двум часам ночи, когда Форрест снова начал атаковать тылы союзников, Стрейт устроил еще одну засаду. Последовала острая перестрелка, после которой конфедераты исчезли. Уверенный в том, что теперь врагу от него не скрыться, Форрест приказал своим людям разойтись, снять седла, накормить лошадей и отдохнуть два часа. Люди Стрейта тем временем продвигались вперед и около 10 утра 1 мая достигли Блаунтсвилла, где, наконец, сами отдохнули два часа. Однако, снова двинувшись в путь к полудню, они "не успели толком прийти в движение, как наши пикеты были загнаны внутрь", - говорится в отчете Стрейта, - "и произошла острая стычка между авангардом Форреста и нашим тылом... в... Блаунтсвилле". Конфедераты "следовали вплотную на протяжении нескольких миль, постоянно вступая в перестрелку с тыловым охранением, но с ними плохо справлялись: небольшие группы наших людей останавливались в густых кустах на обочине дороги и открывали по ним огонь с близкого расстояния, а когда мы достигли восточного рукава реки Блэк-Уорриор, брод был очень глубоким, и противник так сильно наседал, что я был вынужден предложить ему сражение, прежде чем мы смогли переправиться".5
Выставив скирмишеров и прикрыв переправу артиллерией, последние федералы переправились на другой берег около пяти часов вечера. Затем они продолжили свой марш к Гадсдену, штат Алабама, преследуемые "небольшими отрядами, которые постоянно преследовали тыл колонны"; к тому времени Форрест начал посылать своих людей за ними посменно. Видя, что его солдаты засыпают на лошадях, он решил дать отдых одним, пока другие едут и сражаются. Остановив свои главные силы, он сократил их до 600 человек, выбраковав всех "неэффективных людей" и животных. Затем он обратился с короткой речью к оставшимся, сказав им, что уверен в том, что конец этого марафона близок. Освежившись после нескольких часов отдыха, он в полном составе "яростно атаковал" федеральный тыл у моста через глубокий и предположительно непроходимый ручей Блэк-Крик близ Гадсдена.6
Федералы перешли мост и сожгли его, как раз когда Форрест, во главе конфедератов, галопом поскакал за солдатом Союза, который прибыл слишком поздно, чтобы отважиться на пламя моста. Тот лично сдался Форресту, а затем с тревогой обратился к троице гражданских: женщине с фермы и ее дочерям-подросткам. Огонь на мосту разгорелся от рельсов с их забора, и, пока они несчастно смотрели на происходящее, Форрест представился: "Я генерал Форрест, я и мои люди защитим вас от беды" - и спросил, где находятся "янки". Женщина, вдова по имени Сансом, ответила, что федералы выстроились на другой стороне горящего моста и "если вы пойдете туда, они убьют вас до последнего". На поле Сансомов прибывало все больше людей Форреста, чтобы стрелять по войскам Союза, и, когда федералы открыли ответный огонь, женщины побежали к дому. Как раз когда шестнадцатилетняя дочь вдовы достигла ворот, Форрест подъехал и спросил, где он может переправиться через Блэк. Более тридцати лет спустя Эмма Сансом вспоминала, как ответила, что "в двух милях дальше по течению есть небезопасный мост", но что она также "знает тропу в двухстах ярдах выше моста на нашей ферме, где наши коровы переходили в низкую воду, и я полагаю, что он сможет переправить своих людей туда....". Она сказала ему, что "если он попросит прикрепить мое седло к лошади, я покажу ему дорогу".
Он сказал: "Нет времени седлать лошадь, садись за мной". Сказав это, он поскакал к берегу на обочине, а я вскочил за ним. Как только мы тронулись в путь, мать, запыхавшись, подошла к нам и воскликнула: "Эмма, что ты имеешь в виду?" Генерал Форрест сказал: "Она собирается показать мне брод, где я смогу переправить своих людей, чтобы успеть поймать этих янки.... Не беспокойтесь, я привезу ее в целости и сохранности". Мы выехали на поле, через которое проходил рукав или небольшой овраг, вдоль которого был густой подлесок, защищавший нас на некоторое время от янки у моста или на другом берегу ручья. Эта ветка впадала в ручей чуть выше брода. Когда мы приблизились к ручью, я сказал: "Генерал Форрест, думаю, нам лучше слезть с лошадей, поскольку сейчас мы находимся там, где нас могут увидеть". Мы оба слезли и пробрались через кусты, а когда оказались у брода, я оказался впереди. Он быстро встал между мной и янки и сказал: "Я рад, что вы у меня в качестве лоцмана, но я не собираюсь строить из вас гвардию". К этому времени пушки и другие орудия уже вовсю стреляли, и я указал ему, где нужно зайти в воду и выйти на другой берег, а затем мы пошли обратно к дому. Он спросил, как меня зовут, и попросил дать ему прядь моих волос. Пушечные ядра грохотали над нами так громко, что нам велели уйти и спрятаться в каком-нибудь укромном месте, что мы и сделали. Вскоре стрельба прекратилась, и я отправился обратно домой. По дороге я снова встретил генерала Форреста, и он сказал мне, что написал для меня записку и оставил ее на бюро. Он снова попросил у меня прядь моих волос и, когда мы вошли в дом, сказал: "Один из моих самых храбрых людей убит, и он лежит в доме. Я хочу, чтобы вы проследили, чтобы его похоронили на каком-нибудь кладбище неподалеку отсюда". Затем он попрощался со мной, сел на коня и вместе со своими людьми ускакал прочь.7
Переправившись через Блэк-Крик, Стрейт был почти у самого Гадсдена и едва ли более чем в пятидесяти милях от цели - Рима, штат Джорджия, но Эмма Сэнсом и ее самодельный брод омрачили его перспективы. Теперь, услышав, что к северу от него движется большое количество конфедератов, он почувствовал, что вынужден "маршировать всю ночь, хотя командование было не в состоянии сделать это". Он остановился в Гадсдене только для того, чтобы уничтожить "некоторое количество оружия и продовольственных запасов". Теперь его подразделение было на грани распада от усталости. Позже он сообщил, что большое количество его лошадей и солдат "были полностью измотаны и не могли идти в ногу с колонной; поэтому они отстали от тылового охранения и были захвачены в плен". Он понял, что "наша единственная надежда - переправиться через реку [Оостанаула] у Рима и разрушить мост, что задержит Форрест на день или два и даст нам время собрать лошадей и мулов, а командованию - немного времени на сон, без которого невозможно продолжать движение".
Форрест преследовал его весь остаток 2 мая, ведя "непрерывную перестрелку с тылом колонны" до 4 часов дня, когда Стрейт остановился на плантации в пятнадцати милях за Гадсденом. Там он был вынужден остановиться и сражаться только для того, чтобы иметь возможность накормить и дать отдых своим людям и животным. Конфедераты "сильно потрепали" федеральное тыловое охранение, затем загнали его внутрь и "сразу же атаковали нашу главную линию и попытались взять центр". Не добившись успеха, они "затем предприняли решительную попытку повернуть нашу правую сторону", и снова безуспешно. После этого они отступили и, по мнению Стрейта, начали накапливаться, "как будто готовясь к более решительной атаке". Обнаружив, что большая часть оставшихся у него боеприпасов была уничтожена глубокими ручьями, Стрейт решил снова двинуться в путь. Отправив 200 своих лучших конных людей вперед к Риму, чтобы захватить и удержать важнейший мост, он устроил еще одну засаду в зарослях. На этот раз она не удалась. Конфедераты, "которые каким-то образом узнали о нашем местонахождении, начали фланговое движение".
С наступлением вечера кошмар Стрейта усугубился. В Центре, штат Алабама, он обнаружил, что некоторые конфедераты опередили его и пытаются устроить засаду. Он едва успел обойти эту ловушку, как достиг реки Чаттуга и обнаружил, что враг избавился от парома. Повернув на север к мосту в семи милях от Гейлсвилла, его команда - "настолько измотанная и измученная, что многие заснули" - дезориентировалась и большую часть ночи блуждала в лабиринте тележных троп, пересекающих лесосеку. Срубленный лес сжигался для получения древесного угля в близлежащей железной печи, в которой производился чугун для изготовления пушек и двигателей Конфедерации, и одна из деталей "Стрейта" разрушила эту важную печь. Однако из-за задержек на лесозаготовках "только ближе к рассвету последний отряд Союза переправился через реку" и сжег мост.
В 9 утра 3 мая на плантации Лоуренса, менее чем в двадцати милях от Рима, Стрейту пришлось снова остановиться, чтобы покормить людей и животных. К этому времени даже это было практически бесполезно, потому что было "почти невозможно" удержать своих измученных людей "бодрствующими достаточно долго, чтобы покормить". Почти сразу же ему сообщили, что "тяжелые силы противника движутся слева от нас, по маршруту, параллельному тому, по которому мы шли, и в тот момент они были ближе к Риму, чем мы". Затем его пикеты были загнаны внутрь, и ему пришлось приказать своим войскам вернуться в боевую линию. "Все усилия, - говорит он, - были предприняты, чтобы поднять людей на борьбу", но это было бесполезно; "природа была истощена, и большая часть моих лучших солдат фактически заснула, лежа в боевой линии под сильным огнем стычки". После некоторых маневров Форрест прислал флаг перемирия, требуя капитуляции моих войск".8
Подчиненные Стрейта офицеры призывали отказаться от бесполезного рывка. Сам полковник не горел желанием сдаваться, хотя только что узнал, что 200 человек, которых он послал, не смогли взять мост в Риме. Опытный и умный солдат, он сначала отказался от требования Форреста сдаться, если ему не докажут, что его превосходят в численности. Он также настоял на том, чтобы ни один конфедерат не приближался к его позиции, пока идет обсуждение капитуляции. Как раз в тот момент, когда он выдвигал это требование, две артиллерийские установки конфедератов, которым удавалось не отставать на протяжении всей погони, появились в поле зрения, и Форрест выполнил пожелание Стрейта, отправив адъютанта, капитана Генри Пойнтера, чтобы тот отодвинул их назад. Незаметно для Стрейта Форрест многозначительно кивнул Пойнтеру, и в течение следующих нескольких минут те же два орудия стали снова появляться то тут, то там в поле зрения Стрейта.
"Имя Бога!" наконец воскликнул Стрейт. "Сколько у вас пушек? Я уже насчитал пятнадцать!"
Небрежно бросив взгляд в сторону, куда смотрел командир Союза, Форрест ответил: "Думаю, это все, что осталось".9
По ходу обсуждения Форрест периодически отдавал Пойнтеру приказы по работе с фантомными подразделениями. Несомненно, под влиянием Пойнтера командиры немногих конфедератов, присутствовавших на месте, начали выводить своих людей из поля зрения, как это делали артиллеристы с орудиями. Стрейт вернулся, чтобы еще раз поговорить со своими офицерами, но около полудня сдался. Менее чем 600 конфедератам, которые почти каждый день и половину ночей подряд участвовали в боях с тех пор, как 24 апреля покинули южную часть центрального Теннесси, он сдал 1466 федералов, плюс 200 человек, которые вскоре должны были вернуться с напрасной миссии к мосту в Риме.10
Бесчестье этого решения быстро стало значительным, о нем трубили в ликующих заголовках по всему Югу. Один ворчливый федеральный реминисцент, не в силах оспорить тот факт, что это произошло, вместо этого стал спорить с историей Эммы Сансом, утверждая, что брод Блэк-Крик был показан Форресту человеком, молодым солдатом Конфедерации по имени Сансом, который был захвачен федералами тем утром и нарушил условия досрочного освобождения, помогая Форресту; анекдот о "прекрасной" Эмме Сансом был придуман конфедератами в целях пиара, утверждала эта история.11
У Эммы Сэнсом был брат, служивший в армии Конфедерации, и он действительно был взят в плен тем утром. Однако спустя десятилетия она сохранила убедительные доказательства того, что именно она, а не ее брат, сделала важное открытие о броде через Блэк-Крик. В записке, оставленной на ее бюро, написанной свинцовым карандашом на испачканном листе бухгалтерской бумаги, она высокопарно, но неуверенно похвалила себя:
Хед Квотерс Ин Сэдл
2 мая 1863 года
Выражаю глубочайшее уважение мисс Эме Сансон за ее доблестное поведение во время стычки моего отряда с федералами на переправе через Блэк-Крик близ Гадесдена, штат Аллабама.
N. Б. Форрест
бригадный генерал
Комдинг Н. Ала-12
17
Около 6 часов вечера в воскресенье, 3 мая, всего через несколько часов после капитуляции Стрейта, Форрест ввел свой первый контингент пленных в Рим и был встречен героями. Женщины города, обрадованные тем, что им не угрожает опасность со стороны федеральных рейдеров, усыпали путь его армии цветами и преподнесли венок самому завоевателю, которого осаждали с рукопожатиями и просьбами о локонах волос.1
Хотя, по слухам, Форрест дошел до того, что поцеловал ребенка, измученный знаменитость, очевидно, старался не столько принимать благодарности, сколько закончить начатое дело. Он попросил еды для своих людей и пленных, что послужило толчком к организации "оптовой кулинарии", которая накормила как войска Союза, так и войска Конфедерации; один высокопоставленный федеральный офицер из числа пленных позже вспоминал, что Форрест "снабдил нас достаточным количеством пайков для пропитания", а также предоставил комфортабельные помещения. Наслаждаясь подобными удобствами, люди Форреста в то же время были заняты военными делами. Основную часть людей Стрейта, доставленную в понедельник, нужно было охранять и обеспечивать. Около 300 из 550 лошадей Форреста заболели или погибли от долгой погони, и он заменил их лучшими лошадьми Стрейта, а тем временем подковал всех, кто в этом нуждался. Во вторник утром он передал пленных отряду, посланному из Атланты, чтобы сопроводить их в Ричмонд. Он также отправил оставшихся лошадей и мулов Стрейта Брэггу в Чаттанугу, попросив распределить их среди жителей северной Алабамы, у которых Стрейт отобрал так много лошадей; около 450 из них в конце концов были возвращены, многие другие погибли от тяжелой эксплуатации, которую они видели.2
Местный житель подарил генералу красивую лошадь по кличке Горец, за которую, по мнению местной газеты, "он ни за что не взял бы лучшего негра в штате". Средства, собранные другими жителями Рима, чтобы купить ему лошадь, были направлены на уход за больными и ранеными солдатами. С ним также беседовал заезжий журналист и старый друг Джордж У. Адэр, редактор и владелец ежедневной газеты "Южная конфедерация" в Атланте. Редактор был "тесно связан" с Форрестом во времена работорговли и являлся видным атлантским бизнесменом, который, возможно, покупал и продавал рабов для Форреста в Атланте до войны. В статье, написанной на основе интервью 1863 года, Адаир указал, что у Форрестов были и другие связи в Джорджии, отметив ранение в бою у Сэнд-Маунтин "капитана Вм. Х. Форреста, брата генерала, которого помнят многие жители Атланты".3
В статье сообщается, что Адаир провел двенадцать часов в поезде из Атланты в Рим, прибыв туда в 7 утра 5 мая. Он шел по римской улице в сторону штаб-квартиры Форреста, когда миновал лагерь пленных, затем гостиницу, в которой содержались федеральные офицеры, и "несколькими шагами дальше", в конюшне, толпа собралась вокруг "мужественного вида моего старого друга Форреста, который вышел в такую рань, чтобы позаботиться о благополучии... лошади". Адаир нашел его "очень просто одетым", в "старой шляпе и простом, хорошо поношенном сером пальто и брюках". Он выглядит худее и гораздо более седым, чем когда я видел его в последний раз. Его тяжелые волнистые черные волосы теперь коротко подстрижены, что придает его суровым и ярко выраженным чертам лица... вид "старого Хикори" [т.е. Эндрю Джексона]. Но когда он улыбается, и вы видите его прекрасные... зубы, вы почти забываете, что он... суровый воин, и чувствуете, что находитесь в присутствии самого приятного джентльмена".
Форрест пригласил Адэра в свою комнату, "где он в своей... скромной манере рассказал мне все подробности" погони за Стрейтом. Похоже, что эти подробности были практически теми же, о которых он позже официально сообщил. Он подчеркнул Адаиру, что Стрейт получил доступ ко всем свежим лошадям, которых его люди могли отобрать у местных жителей, не оставив ни одной на пути преследователей, превосходящих его по численности. Однако конфедераты Форреста проходили в среднем сорок одну милю в день на лошадях, которых кормили всего десятью захваченными колосьями кукурузы на каждого с момента их отъезда из Таун-Крика до сдачи Стрейта пять дней спустя. История Эммы Сансом отличалась только тем, что "красивая молодая девушка", которую ошибочно назвали Анной, попросила Форреста подъехать к бревну, чтобы она могла встать позади него и показать ему брод; что ее мать не одобрила этого, сказав, что "люди могут говорить о тебе"; и что девушка ответила, что "не боится доверить себя такому храброму человеку, как генерал Форрест. Южане всегда защищают невинных и беспомощных". Форрест сказал Адэру, что у него на поле было менее 500 человек "на изможденных лошадях", когда он потребовал сдачи 1467 человек под командованием Стрейта, что Адэр назвал "самой дерзкой игрой в блеф на рекордсменах.... По холодной дерзости она превосходит всю историю и воображение". Интересно, что если Форрест и рассказал Адэру о неортодоксальной тактике, которую он применил, чтобы заставить Стрейта согласиться на это требование, то в рассказе Адэра она не фигурирует; очевидно, Форрест планировал использовать ее снова.4
На 6 мая был запланирован большой пир в честь завоевателя и его людей, но рано утром того же дня он и его войска внезапно отступили в Джаспер, штат Алабама; по слухам, из Тускумбии в том же направлении направились другие федеральные силы . Однако к тому времени, как его конфедераты достигли Гадсдена, сообщение оказалось ложным, и Форрест отправил их обратно к посту в Теннесси. В Декатуре, штат Алабама, он получил приказ оставить свое командование на марше, сесть на поезд до Шелбивилля, штат Теннесси, и лично доложить Брэггу. В Хантсвилле, встреченный большой толпой и получивший в подарок еще одну прекрасную лошадь, он сел в поезд и 13 мая добрался до Шелбивилла.
Брэгг, проявив "незаслуженную теплоту и сердечность", сообщил ему, что будет рекомендовать его к повышению до генерал-майора. Форрест отказался, предложив Брэггу назвать кого-нибудь, кто "более способен выполнять функции, надлежащим образом связанные с этим званием...", и, очевидно, выдвинул имя генерала Пиллоу из Форт-Донелсона, пользующегося дурной славой. 9 мая Пиллоу сообщил губернатору Теннесси Харрису в письме, что видел Форреста двумя неделями ранее в Колумбии, штат Теннесси, и что и Форрест, и генерал У. Х. Джексон не только настоятельно рекомендовали ему искать кавалерийское командование, но и просили служить под его началом. В то время Ван Дорн был еще жив, и Форрест с Джексоном, возможно, пытались использовать политические связи Пиллоу, чтобы освободиться от Ван Дорна. Однако к тому времени, когда Форрест лично докладывал Брэггу, Ван Дорн был мертв, поэтому не было необходимости продолжать давить на Пиллоу или кого-либо еще, если только Форрест не чувствовал себя обязанным своими прежними предложениями или не был действительно искренен в том, что не желал получить эту должность сам. Судя по всему, так оно и было. К этому времени он, похоже, хотел скорее освободиться от Брэгга, чем оказаться еще ближе к этому командующему, с которым было трудно и ладить, и побеждать.5
В итоге Форрест остался без звания Ван Дорна, но с его командованием. Брэгг приказал ему принять на себя обязанности Ван Дорна у Спринг-Хилла, поставив под его начало У. Х. Джексона и Фрэнка К. Армстронга. Однако Джексон вскоре был отправлен в Миссисипи в ответ на просьбы нескольких видных миссисипцев. Они посетили президента Дэвиса 8 мая, чтобы попросить его назначить Форреста на службу там, но Дэвис передал этот вопрос Брэггу, который вместо него отправил Джексона, заявив, что войска Форреста "не в состоянии".6
Проехав по центральной части Теннесси в мае и июне, Форрест реорганизовал свои силы, но 13 июня он снова был ранен, на этот раз подчиненным. Лейтенант А. В. Гулд, командовавший орудиями, потерянными в Дэйс-Гэп, и, видимо, несправедливо навлекая на себя гнев Форреста своим обращением с другими орудиями во Франклине, попросил встречи со своим командиром, чтобы опротестовать приказ о переводе его под другое командование. Они встретились в масонском зале в Колумбии, который использовался квартирмейстерским отделом подразделения. По слухам, полученным из вторых рук самого Форреста, когда Гулд попросил объяснить приказ, Форрест сказал , что его решение уже принято, и он не будет его обсуждать. Гулд возразил, что приказ может быть истолкован как отражение его храбрости, а "никто не может обвинить меня в трусости, и мы оба останемся живы". По словам Форреста, Гулд попытался достать пистолет из кармана длинного льняного пыльника, который был на нем, но оружие повисло в ткани и разрядилось до того, как вылетело из кармана, в результате чего шарик попал Форресту в левый бок. В руках у Форреста оказался перочинный нож, которым, по его словам, он чистил зубы, когда появился Гулд. Он держал его в левой руке, когда Гулд выхватил пистолет, а правой схватил руку Гулда с пистолетом и с силой поднял ее вверх, чтобы отразить дальнейшие выстрелы. Затем, держа перочинный нож в левой руке и раздвигая зубами одно из его лезвий, он ударил Гулда ножом в правый бок между ребер. Гулд вырвался, вышел из двери и помчался вверх по улице.
"Остановите этого человека!" - кричал майор К. С. Северсон, квартирмейстер Форреста. "Остановите этого человека! Он стрелял в генерала Форреста!"
Крик Северсона услышали два гражданских хирурга, Джеймс Х. Уилкс из Колумбии и Люк Ридли из Мерфрисборо. Они заведовали близлежащей больницей и как раз шли по улице, когда услышали крик и увидели переходящего улицу мужчину, на льняной халат которого брызнула кровь. Ридли узнал его: "Боже мой, это же Уиллис Гулд". Оба врача поспешили к своему раненому знакомому и помогли ему войти в первую попавшуюся открытую дверь, оказавшуюся портновской лавкой. Уилкс остался, положив Гулда на низкий стол, где можно было перевязать рану, а Ридли побежал за хирургическим оборудованием.
По случайному совпадению четверо молодых людей из Колумбии увидели схватку в коридоре у кабинета квартального инспектора. Очевидно, очарованные зрелищем, они - во главе растущей толпы - последовали за Гулдом в портновскую мастерскую. Один из них, ставший впоследствии секретарем Исторического общества округа Мори (штат Теннесси), вспоминал, что когда рубашка Гулда "была закатана подмышку, удар между ребрами был хорошо виден"; когда Гулд "дышал, кровь вытекала, часто забрызгивая нас, мальчиков, но мы едва могли увернуться, потому что за нами была такая толпа". Артерия была перерезана, "и доктор Уилкс склонился над ним, пытаясь зажать ее пальцами в ожидании, пока доктор Ридли принесет необходимые хирургические инструменты".
На улице маршал-провокатор Конфедерации полковник Дж. Ли Баллок заметил раненого Форреста, который шел по улице в поисках своего обидчика. Баллок окликнул его. "Думаю, вам не стоит преследовать Гулда, так как я считаю, что он смертельно ранен", - сказал ему Буллок. "У него обильное кровотечение, и он теряет силы с каждым шагом".
"Убирайтесь с дороги, - ответил Форрест. "Я смертельно ранен и убью того, кто в меня стрелял".7
Он пришел к выводу, что умирает, зайдя в кабинет другого врача, доктора Л. П. Янделла, сразу после бегства Гулда. Там его спешно осмотрели и дали заключение, что его рана, поскольку она, очевидно, находилась рядом с кишечником, была опасной, а в теплую июньскую погоду, вероятно, смертельной. Протиснувшись мимо Баллока, он выхватил два пистолета у другого офицера Конфедерации, перешел улицу и направился в переулок, когда узнал, что Гулд находится в портновской мастерской. Вернувшись из переулка, он ворвался в парадную дверь магазина с пистолетом в каждой руке, крича "Берегись! Берегитесь!" Толпа попыталась разбежаться. Гулд скатился со стола, и его кровь снова хлынула на молодых парней. Доктор Уилкс отпрыгнул от своего пациента в угол, а Гулд нырнул в заднюю дверь. Форрест выстрелил, но пуля ударилась о кирпичную стену в переулке и срикошетила в ногу солдата Конфедерации, оказавшегося на улице. Однако у Гулда не было сил далеко бежать. Он упал в заросли высоких сорняков на заднем дворе магазина, когда Форрест, "в порыве ярости", выбежал обратно через парадную дверь магазина и побежал по аллее, намереваясь, очевидно, отрезать Гулду путь к бегству. Когда он оказался на заднем дворе и увидел, что его жертва лежит в сорняках, он "тронул его ногой, чтобы перевернуть", затем повернулся и вернулся в магазин.8
Толпа снова отступила от него. Заметив доктора Уилкса, он попросил врача сопровождать его и обработать рану, но Уилкс ответил, что "его первый долг - раненый, которого он [уже] обслуживает". [Клятвенно пообещав, Форрест приказал ему идти с ним". На улице они встретили Ридли, только что прибывшего с медицинскими инструментами, и Форрест "с клятвой приказал двум докторам сесть в карету у обочины. Сам Форрест сел без посторонней помощи". Подобрав на другой стороне улицы третьего врача, доктора Сэма Фриерсона, Форрест отправился в близлежащий дом офицера Конфедерации, а четверо молодых парней, которые видели весь этот инцидент, поехали следом, держась за карету сзади. Когда они подъехали к дому, и мужчины, и мальчики, очевидно, вошли внутрь, так как, по воспоминаниям очевидца, врачи пытались "помочь генералу добраться до его комнаты наверху, но он не принял их помощи... его ярость была ужасной".
Наверху он разделся, и Уилкс прощупал рану. Он обнаружил, что пистолетная пуля Гулда не задела все жизненно важные органы, а также прошла вокруг тазовой кости, засев "в крупных мышцах бедра". Врачи сообщили пациенту, что "это всего лишь телесная рана и что шарик можно вырезать". Манера Форреста быстро изменилась. Сказав им забыть о вырезании ("Это всего лишь маленький чертов пистолетный шарик, оставьте его в покое!"), он велел Ридли немедленно отправиться к Гулду и, если тот еще жив, отвести его в лучший номер в отеле "Нельсон Хаус", обеспечить ему все удобства и сказать владельцу, что он, Форрест, все оплатит. И добавил: "И, клянусь Богом, Ридли, когда я отдаю такой приказ, я имею в виду именно его!" После того как Ридли ушел и обнаружил, что Гулд уже доставлен в "Нельсон Хаус" одним из сотрудников Форреста, два других врача перевязали рану генерала.9
Популярная история гласит, что Форрест испытывал угрызения совести из-за того, что нанес Гулду рану, которая оказалась смертельной. Лейтенант пролежал еще пару дней, и эта история утверждает, что анонимный сотрудник штаба Форреста позже видел, как два противника примирились у смертного одра Гулда. Гулд попросил о встрече с Форрестом, которого привели к его постели, где Гулд взял его за руку, попросил прощения и сказал, что "благодарен за то, что это я должен умереть, а вас пощадили для страны". Форрест "плакал как ребенок", - цитирует анонимный информатор. По словам родственника Гулда, который утверждал, что присутствовал при лейтенанте в последние часы его жизни, такого примирения не произошло, а Форрест, как сообщается, бессердечно заметил сразу после стрельбы, что если бы Гулд проявил столько же мужества на поле боя, сколько в масонском зале, их жестокой встречи никогда бы не случилось. Однако позже, в соответствии со своим поведением в подобных случаях, он, похоже, был пристыжен смертью Гулда, и если он не пошел к постели Гулда, то вполне мог выразить кому-то намерение сделать это. В более поздние годы он, как сообщается, сказал по этому поводу, что "никогда не хотел убивать никого, кроме врага, и то только когда сражался за свою страну".10
Через двенадцать дней после получения пули Гулда Форрест снова был в седле и торопливо маршировал на восток от Колумбии к Шелбивиллю, чтобы 25 июня присоединиться к корпусу Полка. Вся армия Брэгга снова отступала перед лицом внезапного наступления Уильяма Роузкранса из Мерфрисборо. К тому времени, когда Форрест достиг Шелбивилля, повозки Брэгга с провиантом, охраняемые с трудом, только что перешли мост через реку Дак, прикрываемые отрядом кавалерии под командованием Джозефа Уилера. Уилер приказал Форресту пересечь линию отступления Уилера между Мерфрисборо и Шелбивиллем, но Уилер, который 27 июня сражался перед Шелбивиллем, а затем внутри него, был так сильно потеснен федералами, что Форрест не смог его догнать. Предполагая, что Форрест переправился через Утку в другом месте, Уилер уже собирался поджечь мост, когда на прибыл адъютант Форреста и сообщил, что его командир находится на подступах к Шелбивиллю и рассчитывает переправиться через Утку по этому мосту. Уилер перебросил свой небольшой отряд из 500 человек и двух пушек обратно через мост и попытался удержать его, пока его не настигли и не заставили пробиваться через окруженные войска Союза. В конце концов ему пришлось сбросить своих конных людей с пятнадцатифутового обрыва в Утку, где пятьдесят или более человек утонули. Форрест, по-видимому, рассказывал своим биографам, что он держал свою колонну в галопе на протяжении восьми миль, пытаясь настичь Уилера в Шелбивилле, но, поскольку к моменту его прибытия Уилер уже был переправлен через реку, он повернул на запад и переправился по другому мосту в четырех милях от города. По неосторожности он не послал гонца, чтобы сообщить Уилерам о своих изменившихся планах, хотя наверняка знал, что идет бой; ранее в тот же день он сообщил, что слышал бой других Уилеров, которые почти наверняка находились дальше.
Попеременная переправа позволила Форресту разместить своих солдат между обозом конфедератов и преследователями из Союза, и к позднему вечеру обоз и его сопровождение достигли Туллахомы. Затем последовали два дня и ночи стычек под проливным дождем, во время которых был убит Старнс. Затем Брэгг приказал им отступать в сторону Чаттануги, а кавалерии защищать фланги и тыл армии. В этом качестве они вступали в небольшие задерживающие стычки с противником, сражаясь и убегая. В одной из них Форрест и несколько его людей пронеслись через родной город его жены Кован, штат Теннесси, где одна из местных женщин закричала на него, когда он проходил мимо ее дома:
"Ты, большой трусливый негодяй, почему бы тебе не драться как мужчина, а не бегать, как курица? Хотел бы я, чтобы здесь был старина Форрест. Он бы заставил тебя драться".11
После того как Брэгг достиг Чаттануги, Форрест получил приказ на семьдесят миль севернее, в Кингстон, штат Теннесси, где 9 августа он написал два письма генеральному адъютанту Конфедерации Сэмюэлю Куперу в Ричмонд. Одно он отправил через Брэгга в Чаттанугу, а второе - через президента Дэвиса, объяснив Дэвису, что просил Брэгга переслать письмо "по надлежащему каналу", но "понимал, что, скорее всего, оно не будет переслано командующим генералом.... Хотя я полагаю, что командующий генерал не желает, чтобы я покидал его департамент, я все же надеюсь, что мне будет позволено отправиться туда, где (как я полагаю) я смогу наилучшим образом послужить своей стране....". Это, добавил он, было на берегах реки Миссисипи, где "я прожил... более двадцати лет" и "много лет [занимался] куплей-продажей негров". Он отметил, что прекрасно знает "страну от Мемфиса до Виксбурга по обе стороны реки", "хорошо знаком со всеми видными плантаторами в этом регионе , а также выше Мемфиса" и имеет "офицеров в моей команде и в моем штабе, которые сплавляли древесину по дну Миссисипи....". Предложив, чтобы его сопровождали только около 460 человек из командования, которое он тогда занимал, он попросил назначить его командующим "силами на реке Миссисипи от Виксбурга до Каира, или, другими словами, всеми силами, которые я могу собрать и организовать между этими пунктами, скажем, в Северной Миссисипи, Западном Теннесси, и теми, которые могут присоединиться ко мне из Арканзаса, Миссури и Южного Кентукки". По его словам, он предлагал "серьезно, если не [полностью], затруднить судоходство по реке Миссисипи и за шестьдесят дней создать крупные силы, находящиеся сейчас в тылу врага, которые без этого или подобного хода не могут быть получены.... Я уверен, что мы сможем так двигаться, преследовать и уничтожать суда на реке, что только плоскодонки, сильно защищенные канонерскими лодками, смогут проплыть по ней". Сказав, что его предложение было продиктовано "неоднократными просьбами многочисленных друзей и знакомых, проживающих в Западном Теннесси и Северной Миссисипи", он добавил, что если его снабдить "оружием и боеприпасами", то, по его мнению, он сможет собрать от 5000 до 10 000 человек. Он сказал, что делает свое предложение "исключительно для блага службы. Я верю, что смогу выполнить все, что предлагаю. Я никогда не просил о должности. Я занимал должность и выполнял обязанности, которые мне поручали....". Он немного преувеличил правду, добавив, что "никогда еще не допускал, чтобы мое командование было удивлено, рассечено или разбито".12
Оказалось, что Брэгг все-таки переслал это письмо, сопроводив его запиской, в которой выражался протест против потери Форреста: "Потеря Форреста лишит эту армию одного из ее величайших элементов силы". Близкий друг Брэгга Дэвис вскоре согласился с этим мнением, но добавил примечание, что "если изменение обстоятельств позволит, эта мера может быть принята". Что именно двигало Форрестом - особенно то, что он пошел на поводу у своего командующего, - можно только предполагать, если не считать очевидной потребности Конфедерации отреагировать на недавнее падение Виксбурга. Его план на реке Миссисипи и его неортодоксальное претворение его в жизнь наводят на мысль, что он хотел действовать по-своему на своем театре военных действий и сосредоточиться на том, что в конечном итоге должно привести к победе или поражению Конфедерации во всем ее отчаянном предприятии: на своей специальности - сражении. Он также, несомненно, испытывал стыд за свое обращение с Уилером в Дувре и Шелбивилле и, возможно, хотел отделить себя как от Уилера, так и от армии, в которой его поведение по отношению к Уилеру было наиболее известно.13
Федералы вытеснили Брэгга из богатой кормами центральной части Теннесси, оттеснив его в горы вокруг Чаттануги, и теперь продолжали наседать. Форрест получил приказ сначала отступить из Кингстона на Ноксвильскую железную дорогу в Лаудоне, а затем двинуться дальше на юг, к Чарльстону, штат Теннесси, в сорока милях к северо-востоку от Чаттануги. В Чарльстоне Брэгг назначил его командующим всей кавалерией к северу от Чаттануги - примерно в то время, когда у него начались очередные разногласия со штабом. К нему присоединились около 240 человек, оставшихся в живых после несанкционированного и провального рейда Джона Ханта Моргана в Индиану и Огайо в июле, и Форрест проигнорировал приказ Брэгга распустить кентуккийцев и тем самым лишить их принадлежности к кавалеристам Моргана. Полковник вновь организованного подразделения позже написал, что Форрест "рисковал попасть под суд военного трибунала, отказавшись проводить эту политику Брэгга".14
В данный момент у Брэгга было мало времени на военные трибуналы. Федералы под командованием Александра Маккука и Джорджа Томаса - под общим командованием Роузкранса - пробивались через бреши в горах Алабамы к юго-западу от него, в то время как он наблюдал, как другие силы под командованием Томаса Криттендена угрожают Чаттануге с севера. Брэгг думал, что разрозненные части Союза, перевалившие через Песчаную гору в долину Уилла на севере Алабамы, нацелены на Гадсден или Рим, писал он генерал-майору Д. Х. Хиллу 4 сентября. Хилл, довоенный педагог и зять Стоунволла Джексона, был выслан на запад из Вирджинии после критики Роберта Э. Ли; несмотря на свой характер, он был яростным бойцом с пониманием военной реальности, которое в сентябре 1863 года, похоже, намного превосходило понимание Брэгга. Высказанное Брэггом мнение о том, что замышляют федералы, беспечно противоречило депеше Хилла от 3 сентября, в которой говорилось, что "движение направлено на Чаттанугу, чтобы обезопасить железную дорогу". Хилл предсказывал, что войска Союза "будут продвигаться вверх по долине Уилла, пока не займут позицию, позволяющую вытеснить нас из Чаттануги. Тогда они будут в состоянии удерживать страну, подвозить припасы, действовать среди нелояльных частей Восточного Теннесси и Западной Северной Каролины". Общий замысел федералов, по его мнению, заключался в установлении контроля над Восточным Теннесси, и хотя он сказал, что его собственные знания об этом районе были "слишком несовершенны", чтобы предлагать конкретные действия, "я чувствовал такое беспокойство из-за задержки, что не могу удержаться от выражения своей тревоги. Если мы будем ждать, пока не разбросаем сетку, нам, возможно, будет трудно ее прорвать....".15
Четыре дня спустя Брэгг наконец начал действовать - и сделал то, что хотел Роузкранс. Пытаясь защитить свою железнодорожную линию снабжения и занять позицию для нанесения поочередных ударов по федеральным силам, он эвакуировал Чаттанугу в пользу Лафайета, штат Джорджия. 10 сентября он приказал Хиллу и генерал-майору Т. К. Хиндману атаковать Томаса, центральную часть федеральных сил, у Пиджен-Маунтин. Хилл не смог выполнить приказ, поскольку бреши, через которые он должен был перебраться, были завалены лесом, вырубленным кавалерией Конфедерации, и на переправу потребовалось "несколько часов". Брэгг приказал Хиндману атаковать в тот же день, а остальные присоединились к нему под звуки его пушек, но прошла большая часть дня, прежде чем пушки Хиндмана были услышаны, но слишком поздно. К тому времени войска Роузкранса отступили в укрытие горных перевалов и начали лихорадочно концентрироваться вокруг центрального пункта под названием Бухта Маклемора.
Пока Брэгг беспокоился о Томасе, бригадный генерал Джон Пеграм, командовавший кавалерией под командованием Форреста, начал обстрел пехоты Криттендена на границе Джорджии и Теннесси. Форрест выдвинулся на поддержку Пеграма и отправил срочные сообщения Полку, который располагал ближайшей крупной пехотой, и Брэггу. Затем он приготовился проскользнуть за Криттенденом и захватить мост, по которому Криттенден покинул Чаттанугу, но ни приказа об атаке, ни поддержки пехоты не последовало. В полночь он тщетно пытался найти Брэгга, который тем же вечером отправился в Лафайет и забрал всю пехоту в округе. Брэгг повернул на север и попытался атаковать Криттендена только на рассвете 13 сентября, и тогда Полк затаился, пока Брэгг не приказал ему лично атаковать. И снова приказ пришел слишком поздно.16
Тем временем Форрест и его кавалерия пытались помешать продвижению Криттендена. Они медленно отступали перед лицом превосходящих сил, пока не достигли Туннельного холма, где Форрест получил рану, по неясным сведениям, "около позвоночника", когда его конные бойцы остановили продвижение Криттендена; обморок и потеря крови заставили его принять "срочный" совет главного хирурга своего подразделения, Дж. Б. Коуэна, и выпить виски, но он не отказался ни от поля боя, ни от командования своими войсками.17
Утром 18 сентября Брэгг приказал всем своим войскам, которые, включая подкрепления, только что прибывшие из Вирджинии под командованием генерал-майора Джеймса Лонгстрита, насчитывали 66 000 человек, переправиться через ручей Чикамауга на запад и вступить в бой с федералами, численность которых лишь немного превышала численность конфедератов. И снова задержки не позволили развернуться полным действиям, но люди Форреста открыли одно из самых кровопролитных сражений войны, пройдя перед фронтом скопившейся пехоты Бушрода Джонсона и около 11 часов утра начав оживленную перестрелку с федералами. На следующее утро, когда Уилер командовал кавалерией на левом фланге Брэгга, а Форрест - на правом, сражение началось рано, поскольку правые силы Конфедерации выдвинулись вперед, чтобы попытаться повернуть левый фланг Союза и встать между ним и его недавно созданной базой в Чаттануге. Сделать это оказалось непросто, поскольку за ночь объединенная федеральная линия продвинулась на север к Чаттануге, в то время как конфедераты двигались на юг; союзный левый фактически разворачивал конфедератский правый. Форрест получил приказ "двигаться с моей ротой по дороге к мосту Рида и развить врага, что и было быстро сделано, и вскоре их наступление было остановлено у паровой лесопилки неподалеку от этого места".18
Оказавшись перед тяжелыми колоннами федеральной пехоты, "слишком сильными для дивизии генерала Пеграма", он послал в штаб Полка за дивизией Армстронга. Когда Полк смог выделить только бригаду Дибрелла, Форрест распустил людей Дибрелла и Пеграма, чтобы попытаться сдержать контратакующую пехоту Союза. Позднее Пеграм сообщил, что вскоре они столкнулись с "подавляющим числом", что заставило Форреста отправить "несколько гонцов" за поддержкой пехоты. В конце концов, он лично отправился на поиски столь необходимых пехотинцев, приказав Пеграму "удерживать позицию до их прибытия" - приказ, который в итоге повлек за собой "потерю... [примерно] четвертой части команды". Тем временем Форрест нашел Двадцать пятую Джорджию полковника Клавдия К. Уилсона. Позднее Уилсон рассказывал, что Форрест сначала "сообщил мне, что противник в значительных силах задействовал свою кавалерию справа и впереди от моей позиции" и "приказал мне выбрать позицию и сформировать линию боя слева от дороги". Его люди простояли в строю совсем недолго, когда другой приказ Форреста "сообщил мне, что противник сильно давит на него спереди, и приказал мне выдвинуться на его левую сторону". Уилсон подчинился, встретил и оттеснил юнионистских скирмишеров, а затем ударил по боевой линии, которая "открыла по нам ужасающий огонь". Джорджийцы, однако, продолжали продвигаться вперед, поливая "ряды противника хорошо направленным огнем", который вскоре заставил федералов "сломаться и бежать с поля боя в смятении, оставляя мертвых и раненых, покрывающих поле, по которому мы маршировали".19
Люди Уилсона вместе с конницей Форреста постепенно оттеснили федералов на 700 ярдов, захватив несколько артиллерийских орудий. Затем контратака отбросила их назад и развернула влево, пока не подоспела пехотная бригада бригадного генерала Мэтью Эктора, также вызванная Форрестом. По приказу Форреста она зашла справа и снова погнала федералов, пока люди Эктора не были "подавлены значительно превосходящими силами", как позже сообщал Форрест. "Мы были вынуждены отступить на свою первую позицию. Для защиты пехоты при отступлении была предпринята кавалерийская атака, которую они выполнили в хорошем порядке, но с потерями. Мы захватили много пленных, но из-за отсутствия лошадей не смогли вывезти орудия, захваченные у противника". Дважды в течение часа Эктор посылал к Форресту адъютанта, выражая беспокойство по поводу его флангов, сначала правого, а затем левого. Во второй раз, как позже сообщил человек, передававший послания Эктора, он обнаружил Форреста с его артиллерией, "прямо в гуще боя, батарея пылала, и каждый сражался как бешеный.... Он повернулся ко мне и крикнул, достаточно громко, чтобы быть услышанным над ужасным грохотом...: "Передайте генералу Эктору, что, клянусь Богом, я здесь и позабочусь о его левом фланге так же, как и о правом". "20
В рапорте Форреста отмечается, что он "(будучи старшим из присутствующих офицеров) ... принял на себя временное командование пехотой" до прибытия генерал-майора У. Х. Т. Уокера, командующего Резервным корпусом. Уокер был недоволен. Он доложил, что, когда он достиг района сражения, "я обнаружил, что бригады Уилсона и Эктора (Эктор... был взят Форрестом без каких-либо полномочий с моей стороны) были сильно потеснены и из-за значительного превосходства в численности противника были вынуждены отступить". Тогда Уокер сам послал за подкреплением, и около полудня на помощь подошла дивизия Читхэма. Читэм сражался с федералами в течение следующих трех часов, но в конце концов был вынужден отступить. Первый день жестоких, но безрезультатных боев закончился для Форреста тем, что он бросил артиллерию и конных солдат Дибрелла вперед, чтобы поддержать "сильно потесненную и отступающую" пехотную бригаду Джорджа Мейни. В рапорте Мейни говорится, что Форрест "был вынужден вклиниться справа от меня", и Мейни считал, что артиллерия Форреста, размещенная "в тылу справа от моей линии", "ведет огонь... слишком близко к двум ротам моего правого полка". Мейни попросил Форреста переставить свои орудия правее, "что он и сделал и продолжал стрелять.... батарея Форреста была некоторой защитой для моего правого фланга".21
На следующий день Брэгг одержал свою величайшую победу, но не смог ее довести до конца. В середине сражения он реорганизовал свою армию, разделив ее на две части под командованием Полка и только что прибывшего Лонгстрита. Однако он не сообщил о реорганизации всем командирам своих частей до наступления рассвета, назначенного для возобновления атаки конфедератов. Ничего не произошло до 9:30 утра, и войска Форреста, все еще находившиеся на крайнем правом фланге, не вступали в бой почти до полудня. Когда они все же начали сражаться, то попытались остановить наступление резервного корпуса Союза под командованием генерал-майора Гордона Грейнджера. В течение почти двух часов большинство людей Форреста снова сражались в разобранном виде, за что получили комплимент от не впечатлительного Хилла. Увидев их в действии, Хилл случайно спросил адъютанта Форреста, майора Чарльза В. Андерсона, что за пехоту он наблюдает. "Это кавалерия Форреста", - ответил Андерсон. Хилл попросил о встрече с Форрестом и, оказавшись перед ним, приподнял шляпу и поздравил его с "великолепным поведением" его войск; он добавил , что в Вирджинии он стал "непопулярным среди кавалерии" за то, что сказал, что еще не видел "мертвого человека со шпорами". Форрест коротко поблагодарил его и направил свою лошадь обратно к месту боя. Его люди, пусть и "великолепные", могли лишь замедлить марш Грейнджера, чтобы оказать помощь зажатому Джорджу Томасу слева.22
Исход борьбы был предрешен, когда Роузкранс, ответив в середине дня на призывы Томаса о помощи в сражении с правым флангом конфедератов, снял со своего фланга дивизию, чтобы отправить ее Томасу, и не заменил ее. Конфедераты увидели свою возможность, и Лонгстрит прорвался через брешь в линии, повернул направо и начал преследовать федералов с поля боя. За исключением участка, удерживаемого Томасом в левом центре линии Союза, федералы бежали в сторону Чаттануги. Перед наступлением ночи и люди Томаса, получившие подкрепление от Грейнджера, также отступили в этом направлении, хотя и более организованно. Так закончилась битва при Чикамауге, одна из самых кровопролитных в войне. В ней поредевшие западные части южан понесли ошеломляющие потери - 18 454 человека, а союзные войска - 16 170.
В 4 часа утра 21 сентября Форрест со своими людьми в седле поскакал по пятам за отступающими федералами. Недалеко от Россвилла, штат Джорджия, он и около 400 солдат заметили и атаковали тыловое охранение федеральной кавалерии, которое отступило после залпа. Шар попал лошади Форреста в шею, перерезав артерию, но ее всадник был так увлечен своим делом, что засунул указательный палец в рану и продолжал скакать, пока кавалеристы Союза не были вытеснены с поля боя. Когда он убрал палец и сошел с лошади, она упала и умерла.23
Позже он сообщил, что захватил "много пленных и оружия" по мере продвижения вперед. Его продвижение было настолько стремительным, что он застал на дереве несколько федеральных наблюдательных отрядов, приказал им спуститься и захватил их полевые бинокли и обзорную камеру. Спустившись с их насеста, он продиктовал майору Андерсону депешу начальству:
На дороге, 21 сентября 1863 года
Генерал-лейтенант Л. Полк:
Общие сведения: Мы находимся в миле от Россвилла. Мы были на Миссионерском хребте. Видно Чаттанугу и все вокруг. Вражеские поезда уходят, обходя точку Lookout Mountain.
Захваченные пленные сообщают о двух понтонах, переброшенных через реку для отступления. Я думаю, они эвакуируются так сильно, как только могут . Они рубят лес, чтобы помешать нам пройти. Думаю, мы должны продвигаться вперед как можно быстрее.
С уважением, и т.д,
Н.Б. Форрест,
бригадный генерал
Пожалуйста, перешлите генералу Брэггу24
Уже после войны Лонгстрит обвинил эту депешу в том, что Брэгг медлил с преследованием федералов; на основании этой депеши, по словам Лонгстрита, Брэгг принял решение не соглашаться с рекомендацией Лонгстрита о том, чтобы победоносные конфедераты маршировали вокруг Чаттануги и оказались между Роузкрансом и его базами снабжения. Вместо этого Брэгг решил пройти маршем через Чаттанугу, поскольку предполагал, что она будет оставлена им следующей ночью. Вывод Форреста о том, что Роузкранс оставляет Чаттанугу, действительно был ошибочным, и вскоре он его исправил. Еще до полудня в очередной депеше Полку он сообщил, что федералы, похоже, "укрепляются, поскольку я отчетливо слышу звук топоров в большом количестве. Судя по всему, как и в последней депеше, он [Роузкранс] спешит к Чаттануге". Ответ Брэгга на первую из этих двух депеш иллюстрирует, насколько сильно они с Форрестом расходились в своих военных взглядах. Главной мыслью этой депеши было мнение Форреста о том, что "скеер" продолжается, что федералов можно гнать столько, сколько Брэгг пожелает, но их нужно преследовать; похоже, что эта часть сообщения была верной.25
Форрест направил своих людей, снова в разобранном виде, против федеральной блокады бреши в Россвилле, "но обнаружил, что силы слишком велики, чтобы их смести.... По прибытии моей артиллерии, открыл огонь и сражался с ними в течение нескольких часов, но не смог сдвинуть их с места". Брэггу, похоже, было все равно, сдвинутся ли они с места; остальная часть его армии пришла в движение только после двух часов дня. Форрест разыскал штаб командующего в тот вечер, видимо, чтобы узнать, в чем проблема, и вернулся оттуда без всякого недоумения. "За что он ведет свои сражения?" - спросил он у кого-то из своих подчиненных. На следующее утро, когда остальная армия Конфедерации, очевидно, снова бездействовала, Форрест двинулся вперед и преследовал федералов почти до самой Чаттануги. Когда в начале дня в поле зрения появилась пехота под командованием генерала Маклауза из корпуса Лонгстрита, Форрест предложил провести совместную атаку, но Маклауз отказался, заявив, что не имеет права предпринимать такой шаг.26
Поскольку Брэгг продолжал бездействовать, 24 сентября Форрест получил долгожданный приказ отойти на десять миль от Чаттануги, чтобы накормить и дать отдых своим людям и лошадям. На следующий день его снова отправили к северо-востоку от города , на этот раз для отражения атаки генерал-майора Эмброуза Бернсайда, который, по сообщениям, должен был прийти на помощь Роузкрансу. Форрест преследовал отряд союзников на севере до Лаудона, что разозлило Брэгга. Сообщается, что командующий конфедератами пожаловался своему сослуживцу, что у него "нет ни одного офицера кавалерии, пригодного для командования - посмотрите на Форреста; [он] позволил увлечь себя в сторону Ноксвилла в общем разгуле, захватывая деревни и города, которые не приносят мне никакой пользы.... Этот человек невежественен и не знает ничего о сотрудничестве. Он не более чем хороший налетчик". От Брэгга Форрест вскоре получил приказ вернуться в Кливленд и передать большую часть своих войск Уилеру для рейда в тыл Роузкранса. Форрест выразил протест в письме, которое так и не было найдено, а затем отправился к Брэггу, где, как сообщается, ему сказали, что он получит свое командование обратно, когда Уилер завершит свой рейд. Не имея других дел, он взял десятидневный отпуск - впервые за восемнадцать месяцев - чтобы повидаться с Мэри Энн Форрест в Ла-Грейндже, штат Джорджия. Находясь в Ла-Грейндже, он получил приказ от Брэгга направить его туда, где он поклялся никогда больше не служить: под командование Уилера. Предсказуемо, он решил сложить свои полномочия.27
В сопровождении Дж. Б. Коуэна он отправился в штаб-квартиру Брэгга на Миссионерском хребте над Чаттанугой. Коуэн ничего не знал о случившемся, но по необычному спокойствию Форреста во время поездки догадался, что что-то не так. Когда они подъехали к палатке Брэгга, вспоминал позже Коуэн, Форрест, как ни странно, проигнорировал приветствие часового, а когда они вошли внутрь и обнаружили, что Брэгг один, он также отказался от протянутой руки своего командира. Вместо этого он ткнул указательным пальцем левой руки в лицо Брэггу и обратился к нему с откровенным неповиновением.
Я здесь не для того, чтобы отпускать вам любезности и комплименты, а по другому делу [Коуэн позже вспоминал его слова]. Вы начали свое трусливое и презренное преследование меня вскоре после битвы при Шилохе и продолжаете его с тех пор. Вы делали это потому, что я сообщал Ричмонду факты, а вы - проклятую ложь. Вы лишили меня командования в Кентукки и отдали его одному из ваших фаворитов - людям, которых я вооружил и снарядил от врагов нашей страны. В духе мести и злобы, за то, что я не стал льстить вам, как это делали другие, вы загнали меня в Западный Теннесси зимой 1862 года со второй бригадой, которую я организовал, с неподходящим оружием и без достаточного количества боеприпасов, хотя я неоднократно обращался к вам с просьбами об их приобретении. Вы сделали это, чтобы погубить меня и мою карьеру. Когда, несмотря на все это, я вернулся с своей бригадой, хорошо укомплектованной за счет захвата, вы снова начали свою работу злобы и преследования и продолжали ее; и теперь эта вторая бригада, организованная и оснащенная без благодарности вам или правительству, бригада, которая завоевала репутацию успешной борьбы, не имеющей себе равных в армии, пользуясь своим положением генерала-командующего, чтобы унизить меня, вы отняли у меня этих храбрых людей. Я терпел вашу подлость столько, сколько намерен терпеть. Вы сыграли роль проклятого негодяя и труса, и если бы вы были хоть немного мужчиной, я бы ударил вас по челюстям и заставил возмутиться. Вы можете больше не отдавать мне никаких приказов, потому что я не стану им подчиняться и буду лично отвечать за все дальнейшие оскорбления, которые вы попытаетесь мне нанести. Вы пригрозили арестовать меня за то, что я не выполню ваши приказы немедленно. Я осмелюсь это сделать и скажу вам, что если вы еще раз попытаетесь помешать мне или пересечь мой путь, это будет означать, что вы рискуете жизнью.
Коуэн сообщил, что Брэгг опустился на стул в углу палатки и молча терпел, как Форрест непрерывно тычет ему в лицо указательным пальцем левой руки. Когда тирада была закончена, Форрест резко повернулся на пятках и вышел из палатки к своей лошади, за ним последовал Коуэн.
"Что ж, - заметил Коуэн, когда они уезжали, - теперь вы в деле".
"Он не скажет об этом ни слова, - огрызнулся Форрест. "Он будет последним, кто упомянет об этом; и, помяните мое слово, он не предпримет никаких действий по этому поводу. Я попрошу освободить меня от должности и перевести на другое поле, и он не станет возражать".28
18
ШТАБ АРМИИ ТЕННЕССИ
Миссионерский хребет, 13 октября 1863 года.
Бригадный генерал Ли,
Помощник и т.д. президента:
Сир: Несколько недель назад[,] я направил прошение бригадного генерала Н.Б. Форреста о переводе в Миссисипи для прохождения специальной службы. В то время я воздержался от одобрения, поскольку считал, что услуги этого выдающегося солдата необходимы в этой армии. Поскольку эта просьба теперь может быть удовлетворена без ущерба для государственных интересов в этом квартале, я почтительно прошу, в ответ на ваш запрос, чтобы перевод был осуществлен.
Я, сэр, с большим уважением, ваш покорный слуга,
БРЭКСТОН БРЭГГ,
Главнокомандующий.1
ДЖЕЙМС ЧАЛМЕРС, хорошо знавший и Брэгга, и Форреста, после войны напишет, что "повышение Уилера над Форрестом, которое [Брэгг], искренне желая содействовать благу службы, рекомендовал, было неудачным". Уилер "не желал этого и пострадал в общественной оценке, когда ему это навязали", писал Чалмерс, в то время как Форрест, "хотя и был великим стратегом, в значительной степени доверял тактику и многие военные детали офицерам под его началом; и если бы Уилер остался вторым после Форреста, как он был совершенно готов сделать, едва ли можно было бы создать более великолепную комбинацию для кавалерийских операций".2
Выбрав неправильную комбинацию, Брэгг должен был смириться с этим. После кровавой и непродуктивной победы при Чикамауге у него были проблемы посерьезнее Форреста. Он снял с должности двух своих старших генералов, Полка и Хиндмана, за опоздание с атакой во время сражения, и, угрожая теперь уволить Хилла по аналогичному обвинению, верховный главнокомандующий Конфедерации на западе столкнулся с контратакой многих своих старших подчиненных. Полк и Лонгстрит, а вслед за ними и большинство остальных, умоляли администрацию Дэвиса освободить его от должности, создавая настолько сложную дилемму, что 9 октября президент сам прибыл в штаб-квартиру Брэгга с пятидневным визитом. В своей резкой и неэффективной манере Дэвис провел беседу с каждым из подчиненных генералов, спросил их, считают ли они, что армия нуждается в смене командующего, а затем, после того как каждый ответил утвердительно, поддержал своего друга Брэгга.
Дэвис также обратил внимание на сравнительно незначительный вопрос о Форресте, но более разумно. Почти тремя неделями ранее, 24 сентября, губернатор Ишам Г. Харрис телеграфировал Дэвису, что рекомендует повысить Форреста в должности, что побудило президента напомнить Брэггу о предыдущей просьбе Форреста о переводе. Отказавшись уволить Брэгга, Дэвис отправился в поездку по Алабаме и Миссисипи, обратившись к недовольным и неправильно управляемым войскам Брэгга с обращением, призывающим их к "гармонии, должному подчинению и радостной поддержке законной власти". Две недели спустя, на обратном пути, он пригласил Форреста встретиться с ним в Монтгомери и отправиться с ним в Атланту, а когда они достигли столицы Джорджии, он написал Брэггу , одобряя перевод Форреста. Он также упомянул о желании Форреста, чтобы нескольким его нынешним войскам было позволено отправиться с ним, чтобы они послужили ядром для новых частей, которые он планировал сформировать.3
Учитывая отношения между двумя генералами, неудивительно, что не все пожелания Форреста были удовлетворены. Он просил батальон из Второго Кентуккийского; вместо этого ему выделили полк его младшего брата, полковника Джеффри Форреста, который, как сообщалось, был убит за неделю до этого на севере Алабамы. Полковник Форрест был алабамцем, и генерал Форрест позже сообщил, что решил разрешить этим людям остаться с Брэггом, так как "мне кажется, что они не захотят идти" защищать земли Теннесси и Миссисипи, когда их командир погиб. Таким образом, с отрядом в 310 человек - его собственным эскортом в шестьдесят пять человек, батальоном Макдональда из полка, которым впервые командовал сам Форрест, четырьмя артиллерийскими орудиями и шестьюдесятью семью артиллеристами Джона Мортона (эти силы, жаловался Форрест в письме в Ричмонд, "совершенно недостаточны") - он покинул главное русло западного театра в сравнительное захолустье.4
Расположившись в Околоне, штат Миссисипи, где он быстро узнал, что Джеффри не погиб (а, напротив, был ранен, взят в плен и обменян), он также обнаружил, что теперь подчиняется более благодарному командиру, чем Брэгг. Генерал-майор Стивен Д. Ли был тридцатилетним южнокаролинцем, состоявшим в дальнем родстве с более известными Вирджиниями Ли. Будучи выходцем из Вест-Пойнтера, привыкшим командовать артиллерией, он с большим уважением относился к боевой репутации своего нового подчиненного. Еще до встречи с Форрестом Ли написал Брэггу письмо с просьбой назначить Форреста в Миссисипи, а когда узнал о переводе, отправил Форресту письмо с подчеркнутым почтением, в котором сообщал: "Будете вы под моим командованием или нет, мы не будем расходиться во мнениях, и вы получите всю помощь и поддержку, которую я смогу вам оказать". Ли заявил, что будет "горд" "командовать... или сотрудничать с таким галантным офицером, как вы, и с тем, кто имеет столь прочную репутацию в кавалерийской службе, куда я недавно был назначен". К письму он приложил приказ своим штабным офицерам исполнить требования Форреста "насколько это возможно и предоставить вам все возможности в вашем новом назначении".5
Новоприбывший приступил к работе со свойственной ему быстротой. 25 ноября, в день, когда армию Брэгга Грант гнал из Чаттануги, Форрест написал другому главнокомандующему западного театра генералу Джозефу Э. Джонстону, что собирается выехать из Околоны в Джексон, штат Теннесси, для вербовки в тылу федеральных войск. Десять дней спустя он написал из Джексона, чтобы сообщить Джонстону о своих успехах: 5000 новобранцев уже собраны, только из Кентукки прибывает от 50 до 100 человек в день, и "от 4000 до 6000 голов хорошего мясного скота для использования армией", если генералы Ли и Родди будут сотрудничать с ним, чтобы вывезти животных с территории Союза. Он добавил, что "два предмета незаменимы - это оружие и деньги.... Мне пришлось выдать моему квартирмейстеру и комиссару 20 000 долларов из моих личных средств, чтобы прокормить команду до сих пор". Он попросил у Джонстона 250 000 долларов, чтобы накормить, вооружить и оплатить войска, и через несколько дней отправил майора М. К. Галлауэя в Ричмонд, "чтобы сделать запросы и получить все, что можно". Он сказал, что "очень нуждается в оружии и деньгах, и отправил майора Г. в Ричмонд с целью представить более полно, чем это можно сделать на бумаге, детали, необходимые для правильного понимания необходимости удержания этой [западной части Теннесси] страны и имеющихся в ней запасов; также быстро отправить вперед все оружие и т.д., которое может быть мне предоставлено". В ожидании пушек и средств он отправил на юг контингент новобранцев без оружия, уведя их подальше от предупрежденных командиров Союза в этом районе.6
Его первоначальная надежда удержать Западный Теннесси, похоже, померкла, поскольку Конфедерация задерживала отправку ему необходимых припасов и денег, и он начал сворачивать свои прежние прогнозы. В другом письме Джонстону он отметил, что федералы "готовятся двинуться против меня" и что он ожидает, что они сделают это к Рождеству или около того. Он сообщил, что к 25 декабря у него будет "не менее 1000 голов мясного скота", а также не менее 100 000 фунтов бекона для переброски на юг; он просил отправить на север бригады генералов Фергюсона и Чалмерса, базирующиеся в Миссисипи, чтобы помочь ему защитить и перевезти эти сокровища. Он добавил, что если Фергюсон и Чалмерс смогут подкрепить его в течение тридцати дней, "я организую 7 000 солдат, кроме того, из армии уйдет большое количество абсентеистов и дезертиров". Если Фергюсон и Чалмерс не могут быть посланы, сказал он, он просит "генерала Ли преследовать врага вдоль линии железной дороги Мемфис и Чарльстон", чтобы отвлечь внимание Союза от его похода на юг, который будет затруднен скотом, повозками с беконом и нехваткой оружия.7
Партизанская война продолжалась. В ходе вербовки Форреста на оккупированной врагом территории были обнаружены такие свидетельства жестокого обращения военных со сторонниками Конфедерации, что 13 декабря он написал письмо с протестом генерал-майору Союза Стивену А. Херлбуту в Мемфис. Херлбут ответил через три дня, выразив "сожаление, что дисциплина обеих армий не справилась с задачей полного подавления этих бесчинств". Он добавил, язвительно ссылаясь на то, что Форрест сам проводил операции в тылу , что "как вы хорошо знаете как кавалерийский офицер, отряды людей на дальних подступах часто совершают подобные проступки". Херлбут сообщил, что получил донесение о том, что "две женщины, проживающие в округе Макнейри, были застрелены по приказу некоего Вильсона, поскольку их мужья находились на службе в Союзе. Если я получу точные сведения об этих лицах, я передам их имена вам для скорейшего правосудия, которое вы обещаете".8
Хёрлбута, конечно, меньше волновала справедливость Форреста, чем его действия. Генерал Союза написал своему начальнику Гранту, что "Форрест должен сражаться или бежать", добавив: "Я думаю, мы излечим его от амбиций командовать Западным Теннесси". На самом деле у Форреста не было выбора. Перед лицом почти 15 000 войск Союза, наступавших с севера на Колумбус, штат Кентукки, с запада на Мемфис, с востока на Нэшвилл, с юго-востока на Коринф, штат Миссисипи, и с юго-запада на Ла-Грейндж, штат Теннесси, и имея всего 3 500 собственных, в основном новых, войск с оружием едва ли для 1 000 из них, он вряд ли мог сражаться. Не получив ответа на просьбу Стивена Ли помочь ему удержать Западный Теннесси 18 декабря, в канун Рождества (дата на вершине письма Ли о том, что он уже в пути, и за два дня до того, как было написано уведомление о том, что запрошенные деньги на оплату войск были заказаны) Форрест отвел свои громоздкие и перегруженные припасами войска на юг из Джексона.9
В тот же день он получил официальное уведомление о присвоении ему звания генерал-майора, но, вероятно, так и не узнал, за что. Дэвис посылал Джонстону директивы о том, что хлопок из Миссисипи должен сжигаться кавалерией, а не незаконно продаваться северянам; тем временем Джонстон требовал от Дэвиса больше кавалерии для выполнения этих директив. Джонстон писал Дэвису, что "нам нужен еще один генерал-майор кавалерии. Граница слишком длинная для того, чтобы генерал-майор Ли мог ее контролировать". В ответ на другое письмо Джонстона, написанное примерно в то же время, Дэвис сообщил, что Джонстон попросил взять на виргинский фронт генерал-майора Уэйда Хэмптона, видного кавалериста из Южной Каролины, владевшего обширными владениями в Миссисипи. Дэвис ответил 3 декабря, что Хэмптон не может быть "пощажен", но Форрест получает звание генерал-майора "и, я надеюсь, обеспечит ваши потребности в Северной Миссисипи и Западном Теннесси, чтобы вы могли привлечь генерал-майора Ли в южную часть вашего департамента".10
Новый генерал-майор бежал из Западного Теннесси в стиле, ставшем для него типичным: разделив свои стройные ряды в присутствии подавляющей силы федералов и отправив каждый отряд с указаниями действовать так, как если бы это была вся армия Форреста. Например, когда его люди переправлялись через наводненную дождем реку Хэтчи у Эстенаула, штат Теннесси, его эскорт из шестидесяти человек поскакал вперед и под холодной луной атаковал и отбросил назад около 600 федералов; они сделали это, развернувшись в очень широкий и свободный строй, выкрикивая через плечо команды несуществующей бригаде, а затем с громким криком обрушились на позиции союзников через поле высохших кукурузных стеблей. Однако вскоре Форрест сам вернулся в Хэтчи и стал наблюдать за переправой. Когда паромная лодка затонула и бросила в поток повозку с мулами, генерал сам зашел в воду по грудь, пытаясь спасти мулов. На берегу над этой сценой здоровенный новобранец - возможно, не понимая, что его командир находится в пределах слышимости, - пробурчал, что его никогда не заставят войти в воду на такой работе. Один из членов эскорта позже вспоминал, что Форрест вылез из реки на берег, схватил этого грозного солдата и бросил его в ледяное течение.11
В Нью-Касле, в нескольких милях к юго-востоку, он встретил два отряда союзников, отправленных на север с железной дороги Мемфис и Чарльстон, чтобы отрезать его. Развернув безоружный контингент своих войск так, словно они были готовы к бою, он разгромил федералов. Затем, вместо того чтобы продолжить бегство на юго-восток к линии Теннесси - Миссисипи, он повернул на запад к Мемфису, чтобы сбить с толку своих преследователей. Он отправил пятьдесят вооруженных и 650 безоружных людей почти в предместья города, приказав им пересечь Вулф-Ривер неподалеку и демонстративно двинуться в Миссисипи, отвлекая тем самым внимание федералов от своего бекона и говядины и его полностью безоружной охраны. Последнюю колонну он тем временем направил к гарнизону Союза, охранявшему станцию Лафайетт на железной дороге Мемфис и Чарльстон, узнав, что там находится удобный мост через Волк. Там солдаты Форреста под командованием полковника Тайри Белла дали залп из 200 винтовок, и федералы, видимо (и ошибочно) полагая, что у остальных конфедератов тоже есть оружие, отступили, но были преследуемы. Другие федералы, однако, уже наступали из Коллиервилля в пяти милях к западу, Москвы в восьми милях к востоку и других отдаленных мест; телеграфист Союза в Лафайете успел созвать их, передав сообщение о намерении Форреста перейти Волк. Когда под проливным дождем появились первые федеральные войска, измученные конфедераты атаковали в западном направлении большую часть своих вооруженных людей, оставив несколько человек, чтобы предотвратить преследование с востока до наступления темноты. С большей частью своих людей, повозок и скота, оттесненных к Холли-Спрингс, Миссисипи, Форрест дошел почти до Коллиервилля, где преследуемые им федералы 27 декабря окончательно окопались, чтобы бой на следующее утро. Однако рассвет застал федералов на пустом поле перед их позицией: их преследователь отступил в темноте и последовал за остальной частью своей колонны в Холли-Спрингс.12
Основав штаб-квартиру в Комо на Новый год, он приступил к организации новобранцев и призывников. Многие из них ранее числились в других частях Конфедерации, но, утверждая, что это были части только "на бумаге", он получил разрешение из Ричмонда "аннулировать" предыдущие приказы тех, кто не присоединился к своим полкам в течение двух месяцев после зачисления; он также попросил и сам получил командование этими войсками. Его авторитет рос. Хотя он оставался под общим руководством Ли, на встрече 13 января в Меридиане с Ли и Леонидасом Полком он получил власть над "кавалерийским департаментом Форреста" - Северным Миссисипи и Западным Теннесси. Через несколько дней он так назвал этот департамент в общем приказе, описывающем сферу его полномочий, добавив, что все кавалерийские командиры к северу от его южной границы "немедленно доложат в этот штаб о силе и состоянии своих команд".13
Примерно в это же время Джонстон в Джорджии направил к Полку в Миссисипи полковника, которому было поручено восстановить в полках Теннесси в армии Джонстона некоторых "отсутствующих без отпуска" и дезертиров... предположительно находящихся в кавалерийских организациях Северной Миссисипи и Западного Теннесси. Это число составляет 2 869 человек, и, кроме того, отсутствующие из двух полков, о которых еще не сообщалось". Через несколько дней Полк ответил, что отправил письмо Джонстона Форресту, но сообщил полковнику Джонстона, "что я не думаю, что сейчас подходящее время для того, чтобы пытаться вернуть этих людей.... Они так недолго пробыли у генерала Форреста, что любая попытка отделить их сейчас приведет к всеобщей давке. Они почти все дезертируют и вернутся в Западный Теннесси". Со своей стороны, очевидно, получив письмо Джонстона от Полка, Форрест 5 февраля отправил последнему из Тупело краткое, жесткое и не очень подчиненное послание: "Я телеграфировал генералу Ли, чтобы он прибыл. Очень хочу, чтобы вы встретили его здесь. Если дела не будут улажены к моему удовлетворению, я уйду со службы".14
Он реорганизовал войска департамента, прибывшие из таких разных штатов, как Теннесси, Миссисипи, Кентукки, Арканзас, Миссури и Техас, в четыре стройные бригады под командованием бригадного генерала Р. В. Ричардсона, полковника Тайри Белла, полковника Роберта Маккалоха и его родного младшего брата, полковника Джеффри Форреста. Вторым по старшинству был назначен Чалмерс, адвокат из Миссисипи, в палатке которого Форрест искал Борегара в полночь при Шилохе почти два года назад; Чалмерс, чье происхождение из высшего сословия северного Миссисипи так резко контрастировало с происхождением Форреста, имел собственное командование в их общей родной части до прибытия туда Форреста.15
Чтобы привить дисциплину своим новобранцам и призывникам, он применил еще одну силовую тактику, схожую с его постоянным боевым приказом, согласно которому любой человек, отказавшийся сражаться, должен быть расстрелян на месте. Задержав девятнадцать новобранцев из Западного Теннесси, которые вместе нелегально отправились домой, он приговорил их к смерти через расстрел 12 февраля 1864 года на окраине Оксфорда, штат Миссисипи. Приговоренные стояли перед гробами, свежевырытыми могилами и наведенными винтовками, когда в последний момент через штабного офицера пришло прошение о помиловании от генерала, которого давно добивались жители окрестных районов. "Больше дезертиров не было", - писал позже один из офицеров.16
К этому времени обстановка в регионе накалилась. Генерал Уильям Т. Шерман временно вернулся из северной Джорджии, решив возглавить амбициозный разрушительный рейд Союза из Виксбурга на восток, в самое сердце Миссисипи. Для этого он организовал отвлекающую экспедицию на канонерских лодках вверх по реке Язу и приказал кавалерийской колонне численностью 7500 человек присоединиться к нему у Меридиана; перед этим кавалеристы должны были продвинуться на юго-восток от Мемфиса, уничтожив как потенциальное военное продовольствие, так и железнодорожные пути Mobile & Ohio Railroad. Командовал этим конным наступлением тридцатитрехлетний бригадный генерал Уильям Суи Смит, умный и даже блестящий бывший гражданский инженер. Прославившись как командир пехоты при Шайлохе, Перривилле и Виксбурге, Шерман назначил Смита командующим всей кавалерией федерального департамента Теннесси, "которую, - писал Шерман Смиту 27 января, - я считаю превосходящей и лучшей во всех отношениях, чем вся кавалерия, которой располагает противник во всем штате Миссисипи". Рейд Шермана от Виксбурга до Меридиана, тем временем, должен был стать образцом его последующего марша по Джорджии и Каролинам. В его приказах ясно сказано, что миссия Смита из Мемфиса была аналогична его собственной: "уничтожить коммуникации [Конфедерации] от Околона до Меридиана и далее на восток до Сельмы". Из "обилия фуража, собранного вдоль железной дороги, и... кукурузы на полях" Смит должен был взять "много... а также лошадей, мулов, крупный рогатый скот и т. д. Как правило, уважайте жилища и семьи... но мельницы, амбары, сараи, конюшни и тому подобные вещи используйте для пользы и удобства вашей команды".17
Согласно графику Шермана, Смит должен был встретиться с ним в Меридиане в середине февраля, но возникли задержки. Смит потерял время, ожидая, пока один из его отрядов численностью около 2000 человек проберется на юг из Кентукки в сезон наводнений; в результате он покинул Коллиервилль, штат Теннесси, только 11 февраля. Затем он двигался медленно, поскольку его миссия по уничтожению и краже обременяла его колонну не только 3000 лошадей и мулов, но и многими сотнями освобожденных рабов. Предупрежденный Шерманом о Форресте, Смит, похоже, принял это предупреждение близко к сердцу. Жуткие нотки страха пронизывают описание подчиненным Смита пересечения границы Миссисипи в "грубом, безнадежном, забытом Богом" округе Типпа, родине юности Форреста: "Его холмы были крутыми, грязь - глубокой, дома и фермы - бедными, ручьи - потоками бездонной грязной воды, быстро набухающей после оттепели".18
В этой местности, где все еще проживали родственники его отца и матери, Форрест, естественно, быстро узнавал о передвижениях федералов. 4 февраля он сообщил Чалмерсу о наступлении союзных войск из Фриарз-Пойнта, расположенного недалеко от его собственной плантации в Миссисипи площадью 3 000 акров. Пять дней спустя он уже читал мысли федералов, написав Чалмерсу в Панолу из своей штаб-квартиры в Оксфорде: "Я считаю, что реальное продвижение происходит в направлении Околоны и Меридиана". Давно приказав своим разрозненным войскам быть готовыми к немедленному движению, он отправил Полку сообщение о том, что "генерал Смит с 10 000 конных пехотинцев и кавалерии и 31 артиллерийским орудием прошел Холли-Спрингс вечером 12-го, направляясь к Бекс-Спрингс и Нью-Олбани". Отмечая диспозицию своих войск, он сообщил, что Джеффри Форрест был отправлен в Вест-Пойнт, штат Миссисипи, для поиска противника там, а подполковник А. Х. Форрест "находится на реке Язу с одним полком, сражающимся с канонерскими лодками и транспортами". Он писал, что его собственный отряд следует за младшим братом в Вест-Пойнт, куда он рассчитывал добраться рано утром 19 февраля.19
Остальные бригады были начеку от Гренады до Колумбуса, и он быстро продвигался на юго-восток, ожидая, когда направление Смита станет очевидным. Это произошло 19 февраля, когда федералы начали разрушать железную дорогу Мобил и Огайо возле Околоны. К тому времени, как позже сообщил Смит, они отбросили в Хьюстоне "сброд" войск штата под командованием бригадного генерала Сэмюэля Дж. Гоулсона и начали сжигать от 1 000 000 до 2 000 000 бушелей кукурузы вдоль железной дороги; "там была линия огня от места к месту". На самом деле сжигалось больше, чем хотел Смит. 19-го числа он издал приказ, согласно которому любой из его людей, "пойманный за поджогом любого имущества без приказа, должен быть арестован", и предложил награду в 500 долларов за первого пойманного человека. Его свита освобожденных негров, зараженная военной пироманией, которая выходила за рамки даже либеральных приказов Шермана об уничтожении имущества, начала поджигать здания плантаций, начиная с особняков и заканчивая хижинами рабов; сам Смит назвал это "поджогом самого шокирующего вида". Его и без того неторопливый шаг замедлялся по мере удаления от Мемфиса. "Любой отказ от моего командования, как бы оно ни было расположено, был бы фатальным", - объяснял он впоследствии.20
Получив приказ Полка объединиться с войсками Стивена Ли в центральной части Миссисипи и не дать Смиту соединиться с Шерманом, Форрест справедливо предположил, что, начав разрушать железнодорожные пути, Смит попытается проследовать по ним до Меридиана. Поэтому, планируя соединение с войсками Ли, он начал собирать свои силы и готовить ловушку. Когда 20 февраля Смит достиг Вест-Пойнта, он столкнулся с бригадой Джеффри Форреста, которая совершила форсированный марш в сорок пять миль, чтобы добраться туда первой. Джеффри отступил, пытаясь заманить Смита в трехсторонний квадрат, образованный рекой Томбигби на востоке и, с юга и запада, грязными долинами ручьев Октиббеха и Сакатончи.
Тем временем брат Джеффри оттянул большую часть оставшихся 2500 конфедератов за Сакатончи, намеренно оставив нетронутыми мост и подъемную дорогу через дно реки. Он надеялся, что сможет использовать их для атаки, когда федералы последуют за его братом в ложе. Проблема заключалась в том, что они этого не сделали. Позже Смит сообщил, что, столкнувшись с бригадой конфедератов в миле к северу от Вест-Пойнта, он "прогнал" их в "коротком, резком бою", но решил "отойти назад и увлечь противника за собой, чтобы я мог выбрать свои позиции и сражаться с преимуществом в нашу пользу". Он объяснил, что "преувеличенные сведения о силе Форреста постоянно доходили до меня, и сообщалось, что Ли собирается подкрепить его частью или всей своей командой"; на самом деле "все войска штата, которые можно было собрать со всех сторон, были собраны на моем фронте, чтобы удерживать Октиббеху против меня, а тяжелые силы были замечены движущимися к моему тылу.... В этих обстоятельствах я решил не двигать свою обремененную команду в ловушку, которую устроили для меня мятежники".21
Когда Шерман, находившийся в девяноста милях к югу от Меридиана, устал ждать и повернул обратно к Виксбургу, Смит 21 февраля начал двухчасовую отвлекающую арьергардную атаку на войска Джеффри Форреста у моста через Сакатончи. Эта атака, призванная выиграть время, чтобы основная часть его "обремененной" колонны начала отступление на север, была в процессе, когда генерал Форрест с санитаром появился "из облака пыли" и выехал на шоссе, ведущее через мост. Чалмерс, сидевший на лошади в тылу, никогда раньше не видел Форреста под огнем и позже вспоминал, что его командир "выглядел гораздо более взволнованным, чем я считал нужным в данных обстоятельствах". Когда он спросил "довольно резким, быстрым тоном... каково состояние дел на фронте... я ответил, что полковник Форрест ничего мне не докладывал, кроме того, что произошла какая-то стычка". Допрашивающий не был впечатлен.
"И это все, что вы знаете?" нетерпеливо сказал Форрест. "Тогда я пойду туда и все выясню сам".
Форрест галопом помчался в сторону боя, а Чалмерс последовал за ним через тридцатифутовый мост под "довольно плотным" огнем федералов. На другой стороне они встретили испуганного конфедерата, "который, разутый и без шляпы, бросил свое оружие и все остальное, что могло помешать его стремительному бегству в тыл". Чалмерс вспоминал, что Форрест спрыгнул с лошади, схватил испуганного солдата, повалил его на землю, а затем потащил к обочине дороги, где начал хлестать его куском хвороста. Затем, повернув его в сторону выстрелов, он сказал: "Теперь, будь ты проклят, иди туда и сражайся. Там тебя убьют с тем же успехом, что и здесь, потому что если ты еще раз сбежишь, то так просто не отделаешься".22
Федералы нанесли удар по людям Джеффри Форреста в восемь часов, говорилось в боевом донесении Форреста, и "после двухчасового боя были отбиты со значительными потерями.... Когда враг отступил, я последовал за ним... и... вскоре убедился, после нескольких метких выстрелов нашей артиллерии, что враг начал быстрое и планомерное отступление, и [я] бросился за ним".23
"В мои намерения не входило нападать на них или вступать в генеральное сражение, но я хотел изучить их силы, позиции и передвижения", - пояснил Форрест в другом отчете. Однако, когда он "обнаружил, что противник начал планомерное отступление, ... не желая, чтобы они покинули страну без боя, [я] приказал выдвинуть свою колонну". Поняв, что "скир" начался, он быстро превратил действия в укороченную версию погони Стрейта. Приказав своим гораздо меньшим силам преследовать федералов по флангам и пятам, он заставил их развернуться для боя примерно в четырех милях выше Вест-Пойнта, в лесополосе, к которой вело другое шоссе и мост. Там он применил свою обычную тактику: разобрал свои войска и послал часть из них в обход, чтобы атаковать с тыла, а остальные ударили спереди. Эта двойная атака выбила федералов, и конфедераты устремились за ними. Они "сделали несколько вылазок, но... мы продолжали атаковать и гнать их, убив и ранив пятнадцать или двадцать из них и захватив несколько пленных". После наступления ночи они "держались так близко" к федералам, что "мои люди приняли друг друга за врага и дали залп, не причинив, однако, никакого вреда". В авторизованной биографии Форреста говорится, что повреждения действительно были, что один человек был убит, а пуля прошла сквозь одежду самого генерала ; возможно, об этой жертве забыли к тому времени, когда его рапорт был подан почти месяц спустя, или, возможно, он не захотел сообщать о смертельной степени замешательства. Как бы то ни было, "чтобы избежать повторения подобных ошибок", он и его люди разбили лагерь, планируя возобновить погоню на следующее утро с рассветом.24
Федералы Смита тем временем маршировали до двух часов ночи, а затем получили четырехчасовой отдых в трех милях к югу от Околоны. К рассвету конфедераты снова двинулись в путь, и Форрест со своей ротой сопровождения нашел и атаковал федеральный тыл в четырех милях к югу от Околоны, пробив его через город, но обнаружил, что на другой стороне выстроилась внушительная боевая линия федералов. Оказавшись в нелепом меньшинстве, он оставил свой эскорт на перекрестке и присоединился к бригаде Белла на фланге Союза. "Где вся позиция противника?" - поспешно спросил он полковника К. Р. Барто, который временно командовал бригадой из-за болезни Белла.
"Вы видите его, генерал, и они готовятся к атаке".
"Тогда мы атакуем их", - сказал Форрест, приказав людям Белла сесть на лошадей и поскакать к позициям союзников.25
Когда этот маневр на мгновение не увенчался успехом - "они встретили нас залпом и атаковали с криками", - писал он позже, - Барто взял свой собственный полк, Второй Теннессийский кавалерийский (Конфедерации), перевел его во фланг и со своим привычным "Давайте, парни!" повел его во второй атаке. После первого натиска конфедератов Вторая Теннессийская кавалерия (союзная) и Четвертая американская кавалерия "галантно отбросили врага в город", - докладывал их командир. Там они были поражены вторым ударом Форреста. По словам командира, "оказавшись в окружении, они были вынуждены поспешно отступить за колонну". На самом деле они натолкнулись на позицию, недавно занятую Третьей Теннессийской кавалерией (Союз), "и все три ... полка оказались полностью дезорганизованы, так как были смешаны".26
Затем последовал дикий бросок в тыл союзников. Пока шел бой, Смит пытался заставить часть своей колонны снова двинуться на север. Лейтенант I. В. Кертис из Первой артиллерийской роты Иллинойса сообщил, что после того, как "мы прибыли в Околону и приготовились к бою, ... [нам] вскоре было приказано двигаться дальше. Мы не успели продвинуться далеко, как были неожиданно удивлены присутствием бегущей кавалерии по обе стороны от нас. Они были в полном замешательстве; некоторые кричали: "Идите вперед, или нас убьют", а некоторые проявляли готовность сражаться". Полковник Союза Л. Ф. Маккриллис, командир Третьей кавалерийской бригады Смита, выдвинулся вперед и "сформировал Четвертый Теннесси слева от нас и Пятый Кентукки справа", когда конфедераты, наступая с флангов, "заставили их отступить, чтобы не быть отрезанными от основной колонны". Впоследствии Маккриллис сообщил, что Тридцать вторая Индиана, находившаяся дальше справа от него, была "оттеснена Второй и Третьей Теннесси и Четвертой регулярной армией и отрядами, которые прорвали его линию, и он был вынужден отступить, дав врагу кратковременную отмашку".27
Лейтенант Кертис сообщил, что получил "приказ, якобы из штаба, чтобы я попытался спасти артиллерию, пройдя по полю справа от нас". Поле было изрезано рвами, один из которых был глубиной в шесть футов, и только одно орудие можно было безопасно перетащить, прежде чем лошади выдохлись; другое было сломано при переправе, и его пришлось заколотить шипами и бросить, вместе с четырьмя другими, после того как его боеприпасы были уничтожены. Далее Кертис отмечает потерю тридцати лошадей во время экспедиции, некоторые из них "попали в давку, но большинство... износились на марше.... Я потерял свои 5 вьюков. Говорят, мужчинам и неграм приказали оставить их во время давки, и я больше не смог их найти".28
Полковник Джордж Уоринг, командовавший Первой кавалерийской бригадой Союза, доложил, что в пяти милях к северу от Околоны "было получено сообщение из тыла... что Четвертая кавалерия США нашла противника слишком сильным и была вынуждена отступить с большими потерями, и что Седьмая кавалерия Индианы и вся Третья бригада не смогли противостоять наступающему противнику и отступают за главной колонной". По словам Уоринга, он "немедленно выстроил свою бригаду в линию и оставался на этой позиции, пока не прошла Третья бригада, части которой находились в таком смятении, что подвергали опасности моральный дух всего моего командования". Затем ему было приказано отступить еще на милю на "более сильную позицию... на ферме под названием Ивис-Хилл", где он наблюдал, как "другие бригады отступали", - сказал он, - "и огромный обоз вьючных мулов и конных контрабандистов [освобожденных рабов], которые были загнаны в поле у дороги, нахлынул с такой силой, что пронесся мимо линии Второй Нью-Джерсийской и Второй Иллинойской кавалерийских частей, которые в то время маршировали к этой позиции". Другие полки из других бригад Союза заняли позицию вместе с ним, и преследующие конфедераты "вскоре атаковали нас сильным мушкетным огнем, на который хорошо ответила батарея четвертой Миссурийской кавалерии".29
В этом последнем сражении экспедиции Смита войска под командованием Джеффри Форреста, младшего и любимого брата генерала, вместе с другими войсками под командованием Маккалоха приняли на себя авангард преследования людей Белла, которые с утра преследовали федералов на протяжении девяти миль. В пятидесяти ярдах перед позицией федералов Джеффри Форрест был поражен шаром в горло. Генерал бросился к нему, поднял его голову с земли и несколько раз произнес его имя, "растаяв от горя", - вспоминал позже артиллерист Джон В. Мортон. Однако этот момент "был недолгим". Надвинув шляпу на лицо покойника, он позвал майора Стренджа... чтобы тот занялся телом, и, оглядевшись вокруг, звонким, страстным голосом призвал горниста еще раз протрубить заряд".30
Снова была проведена фронтально-фланговая атака: Форрест направил бригаду своего брата влево, а сам взял другие войска и ударил по фронту с такой яростью, что Стрендж подумал, не от горя ли по брату он решил тоже умереть. Федеральная линия быстро отступила под натиском двойных ударов. Форрест быстро последовал за ними, гоня их только со своим эскортом из шестидесяти человек, пока не достиг места, где разбитая артиллерийская установка замедлила отступление союзников. Там около 500 федералов сформировали еще одну боевую линию, чтобы вновь справиться с преследованием, и Форрест со своим эскортом обрушился на нее в жестокой атаке с огромным перевесом в численности. Дж. Б. Коуэн позже вспоминал, как он добрался до места, где упал Джеффри Форрест, и услышал от Стренджа: "Доктор, поспешите за генералом; боюсь, он будет убит!" Коуэн пришпорил свою лошадь, и "примерно через милю, когда я обогнул короткий поворот дороги, я наткнулся на сцену, от которой у меня кровь стыла в жилах. На дороге стоял генерал Форрест со своим эскортом и несколько человек из передового отряда бригады Форреста, которые вели рукопашную схватку... с федералами, которых было достаточно... чтобы свалить их с лошадей".31
В этот момент в поле зрения появился авангард бригады Маккалоха, но разрыв в численности был еще настолько велик, что люди Маккалоха замешкались. Когда они это сделали, сам Маккаллох начал размахивать над головой окровавленной перевязанной раненой рукой. Подстегивая свою лошадь к бою, он крикнул: "Боже мой, люди, неужели вы увидите, как они убьют вашего генерала? Я пойду ему на помощь, если за мной не последует ни один человек!" Его войска последовали за ним, а федералы повернули и снова поспешно отступили. Сообщается, что к тому времени Форрест лично убил или вывел из строя троих из них в схватке на дороге.32
В последний раз федералы вступили в бой около захода солнца чуть дальше, примерно в десяти милях к юго-востоку от Понтотока, пытаясь отбиться от преследователей, пока повозки, лошади и освобожденные рабы совершали побег. Когда Форрест прибыл с передовыми частями, он обнаружил, что федералы "расположились в три линии на большом поле слева от дороги, но поворот дороги привел их... прямо к нам". Линии союзников "располагались с интервалом в несколько сотен шагов, а задняя и вторая линии были длиннее первой". Когда точечные элементы Форреста продвинулись вперед, федералы открыли артиллерийский огонь. У конфедератов "боеприпасы были почти на исходе, и я знал, что если мы дрогнем, то они в свою очередь станут атакующей стороной, и тогда может последовать катастрофа".33
Доктор Коуэн снова ехал рядом с генералом, и он призвал Форреста "убраться с дороги". Форрест почти презрительно отказался: "Доктор, если вы встревожены, можете убраться с дороги; здесь я в такой же безопасности, как и там". Мгновение спустя лошадь генерала была убита, пораженная пятью шарами почти одновременно, а ее седло было разбито еще тремя. Когда чудом оставшемуся невредимым всаднику подали другую лошадь, они с Коуэном заметили перепуганную фермершу с детьми, пытавшуюся укрыться от снарядов и пуль за дымоходом небольшого бревенчатого домика. Форрест заметил яму в земле, где была вырыта глина для строительства дымохода, и послал Коуэна провести их к этому лучшему убежищу. "Там, - сказал он Коуэну, - они будут в полной безопасности". Он проехал на новой лошади не более 150 ярдов, прежде чем ее тоже убили - как раз в тот момент, когда к нему из тыла привели его двенадцатилетнего серого мерина Кинга Филипа; Кинг Филип, в остальном неповоротливое животное, отличавшееся привычкой яростно бросаться на солдат в синей форме с оттопыренными ушами и оскаленными зубами, сам получил пулю в шею в тот день, но остался жив.34
Форрест сообщил, что у него всего 300 человек из Второй и Седьмой Теннесси, большинство из которых сражались в разобранном виде и не успели снова сесть на лошадей, перед лицом шеренги конных федералов, ожидающих его. Когда эти небольшие силы продвигались вперед, федералы внезапно "пустились в галоп", чтобы защитить бегущую колонну Смита. По словам Форреста, это была "самая грандиозная кавалерийская атака, которую я когда-либо наблюдал". Загнав своих людей в лощину, пересекающую поле, он дал залп, от которого первая линия союзников "отступила назад и усеяла землю впереди множеством убитых и раненых лошадей и людей". Последующие волны постигла та же участь, но каждая из них была больше по размеру и приближалась все ближе. Последняя достигла лощины, и многие конфедераты отбросили пустые винтовки и начали использовать свои пистолеты в новой рукопашной схватке. В какой-то момент майор Томас С. Тейт из штаба Форреста обрушил свой разряженный карабин на голову федерального офицера, целившегося в него из пистолета, и был спасен, когда Форрест сам подъехал "и взмахом сабли почти отсек голову федерального офицера от его плеч". Тот рухнул на землю, и в этот момент Тейт, выхватив из его руки револьвер, с размаху влетел в освободившееся седло....".35
После того как последний натиск федералов был отбит, Форрест наткнулся на наспех сделанный госпиталь Союза, в котором кричащий раненый федерал был оставлен своим хирургом на полпути к ампутации ноги; врач ушел так быстро, что пила для ампутации осталась в кости. Форрест быстро "пропитал ткань хлороформом и приложил ее к ноздрям страдальца", а затем приказал доктору Коуэну завершить операцию.36
Позже Форрест объяснил свои незначительные потери (144 убитых, раненых и пропавших без вести против 388 у Смита) в сражениях вокруг Вест-Пойнта и Околоны тем, что "мы держались так близко к ним, что враг перестрелял наших людей". Отказ от преследования он объяснил тем, что "люди и лошади были разбиты и измотаны, а боеприпасы почти закончились". Однако погоня не была полностью прекращена. Миссисипские войска генерал-майора Сэма Гоулсона, прибывшие в ночь на 22 февраля, получили задание преследовать "и, когда о них узнали в последний раз, все еще гнали врага, захватывая лошадей и пленных".37
Смит вернулся в Мемфис 26 февраля. Он вернулся из Вест-Пойнта за половину того времени, которое ушло на дорогу.
19
Штаб-квартира,
Демополис, Алания, 3 марта 1864 г.
...Командующий генерал-лейтенант с удовольствием поздравляет офицеров и солдат командований генерал-майора Ли и генерал-майора Форреста с блестящей и успешной кампанией, которая только что завершилась. Она знаменует собой эпоху в этой войне, полную чести для нашего оружия и рассчитанную на то, чтобы преподать полезный урок нашим врагам. Они наступали тысячами со сверкающими штыками и уверенные в своей силе.... Они были вынуждены вернуться, избитые, сбитые с толку и преследуемые нашей кавалерией.....
ТОС. М. ДЖЕК,
помощник генерального адъютанта [генерала Полка]1
Командующие войсками Союза были так же огорчены "только что завершившейся кампанией", как и Леонидас Полк был ей рад. После войны Шерман вспоминал, что Смит позволил Форресту "обойти его и разгромить с неполноценными силами", а Грант писал, что встреча Смита и Форреста была "явно в пользу Форреста". В то же время генерал Союза Хёрлбут в Мемфисе заявил, что "натиск Смита" "очень сильно деморализовал кавалерию". Однако один из генералов Конфедерации отметил, что победа Форреста была не такой полной, как могла бы быть. Стивен Ли, который помогал сдерживать марш Шермана к Меридиану, а затем тщетно пытался перебросить свои войска из центральной части Миссисипи, чтобы успеть присоединиться к войскам Форреста и уничтожить Смита, позже в своем официальном отчете повторил, что его командование "было сильно разочаровано результатом этого действия, ожидая боя с их собственной армией и с равными силами". По его словам, депеши Форреста "заставили его поверить... что силы противника превосходят наши объединенные команды, и что трудность заключалась в том, чтобы избежать общего сражения до моего прибытия". Он не получил рапорт Форреста, добавил он, и поэтому "не может объяснить, почему он двинулся 19-го числа на бой с противником и снова отступил перед ним, не сосредоточившись и не дав сражения всеми своими силами. Однако я уверен, что этот доблестный офицер действовал рассудительно и в интересах службы".2
Говоря о том, что Форрест "двинулся в бой с врагом 19-го числа" и отступил "перед ним, не сосредоточившись и не дав сражения всеми своими силами", Ли, должно быть, имел в виду отступление Джеффри Форреста от Вест-Пойнта к Сакатончи в начале 20-го числа; причина, по которой старший брат Джеффри не сосредоточился "и не дал сражения всеми своими силами", заключается в том, что он просто не смог этого сделать - фактически, он все еще пытался собрать свои разрозненные части у Сакатончи, когда Смит начал отступать. Важность замечаний Ли, однако, заключается в том, что, хотя преследование Смита было впечатляющим, оно, конечно, не было такой сокрушительной победой, как преследование и пленение Стрейта. Преследование Смита ослабило давление федералов на внутренние районы Миссисипи, но не уничтожило силы, оказывавшие это давление. Эти силы остались в состоянии применить его снова.
В значительных кварталах Конфедерации, по-видимому, даже не обратили внимания на перестрелку со Смитом. О том, что Форрест ускользнул от всеобщего внимания, покинув армию Брэгга, свидетельствуют ричмондские пометки, приложенные к письму, которое он написал президенту Дэвису через головы своих начальников 5 февраля, касаясь своего нового кавалерийского департамента Западного Теннесси и Северной Миссисипи. Более чем через две недели после преследования Смита помощник генерального адъютанта в офисе генерального инспектора в Ричмонде отметил, что письмо Форреста Дэвису было отправлено Брэггу и что "о кавалерийском департаменте Западного Теннесси и Северного Миссисипи в этом офисе ничего не известно". Неделю спустя еще одна пометка от другого помощника генерального адъютанта, на этот раз Брэгга, добавляла: "Приказано провести проверку этого командования".3
Когда Смит вернулся в Мемфис, Форрест разместил свои войска в городах Колумбус и Старквилл на востоке Миссисипи и приготовился к новому наступлению на Западный Теннесси. В конце февраля его и Ли вызвали в штаб-квартиру Полка в Демополисе, штат Алабама, где Форрест получил еще одну причину для продвижения на север. Полк сообщил ему, что выделяет под его командование три небольших полка из Кентукки, нуждающихся в лошадях. Для командования ими Полк также дал ему бригадного генерала из Кентукки Абрахама Бьюфорда, вест-пойнтера и героя Мексиканской войны, который знал лошадей Блюграсса и с которым Форрест, вероятно, был лично знаком; с 1854 по 1862 год Бьюфорд разводил скаковых лошадей на своей плантации в Версале, штат Кентукки. Неудивительно, что теперь планы Форреста стали распространяться на север Теннесси.4
В этот рейд он получил приказ взять с собой только необходимую часть своего командования, оставив артиллерию и обоз "на доработку", а остальные войска - на позиции для защиты северной части Миссисипи. Только что реорганизовав своих людей в две дивизии, он был на грани того, чтобы отправиться на север, когда произошел неприятный инцидент, потрясший его офицерский корпус. 9 марта Форрест приказал новому командиру Первой дивизии Чалмерсу отдать распоряжение двум командирам бригад подготовить свои войска к движению, потому что в тот же день он резко освободил самого Чалмерса от должности и велел ему явиться к Полку за приказами.5
Невысокий и культурный мужчина на десять лет младше своего командира, Джеймс Чалмерс был сыном сенатора Соединенных Штатов, который родился в южной части центральной Вирджинии и получил образование в колледже Южной Каролины, а затем занялся юридической практикой в Холли-Спрингс, своем родном городе с детства. Там он быстро стал общественным лидером, окружным прокурором и делегатом от пожарной охраны на съезде по отделению штата в 1860 году. В начале 1862 года его повысили до бригадного генерала, но, похоже, он так и остался на этом посту, несмотря на репутацию компетентного и галантного человека. После войны он говорил, что был привязан к Брэггу, своему первому командиру бригады, "больше, чем к любому генералу, под началом которого я служил", поэтому, когда Форрест бурно покинул Брэгга и получил командование Северной Миссисипи, которое тогда занимал Чалмерс, последний, без сомнения, был вдвойне недоволен.6
Шквал сообщений, касающихся освобождения Форреста от должности, последовал быстро. "Напишите мне о причинах освобождения офицеров, названных в вашей сегодняшней депеше", - написал Полк Форресту 10 марта, имея в виду Чалмерса и бригадного генерала Р. В. Ричардсона, которому подчиненный предъявил обвинения. Вскоре Полк получил записки и от Форреста, и от Чалмерса. Форрест заявил, что отстранил Чалмерса от исполнения своих обязанностей, поскольку "убедился, что я не получил и не получу сотрудничества от бригадного генерала Чалмерса, и что вопросы, имеющие самое незначительное значение, будут продолжать, как и раньше, быть источником раздражения для меня и вредить службе....". Сообщение Чалмерса касалось конкретики: "Генерал Форрест отобрал у меня мою единственную палатку и отдал ее своему брату. Я написал ему письмо, которое он счел неуважительным, и он освободил меня от командования и приказал явиться к вам....".7
Дело Чалмерса, очевидно, стало столь же неудобным для Форреста в военной иерархии Конфедерации, сколь и недостойным для него. Полк направил в Ричмонд письмо с просьбой вынести решение по этому делу, добавив свое мнение, что Форрест "превысил свои полномочия.... Пожалуйста, ответьте". Адъютант и генеральный инспектор Конфедерации Сэмюэл Купер ответил коротко и категорично: "Генерал Форрест не имеет права освобождать офицера от должности и приказывать ему лично явиться к командующему департаментом. Офицер должен оставаться при командовании и предстать перед судом, если он поддается обвинению". Затем кабинет Полка приказал Чалмерсу "возобновить командование своей дивизией и явиться к генерал-майору Н. Б. Форресту....". Форрест в этот момент, похоже, отказался от обвинения.8
Чалмерс присоединился к своему отряду и постепенно двинул его на север, к Джексону, штат Теннесси, - 150 миль пути по земле, "опустошенной... врагом и бродячими бандами дезертиров и тори". Особенно это было заметно между Тупело, штат Миссисипи, и Перди, штат Теннесси, родным городом полковника Филдинга Херста из Шестой Теннессийской кавалерии (США). Херст был мстительным партизаном в возрасте около пятидесяти лет, который, по слухам, однажды поджег церковь, а затем наблюдал за ее горением, молясь и напевая. 21 марта Форрест сообщил Полку, что Хёрст "и его полк ренегатов-теннессийцев" неоднократно фигурировали как виновники "бессмысленного уничтожения имущества" и что месяцем ранее Хёрст, угрожая сжечь Джексон, вымогал у его жителей 5 139,25 долларов; эта сумма, по мнению Форреста, должна была пойти на выплату ущерба, предъявленного Хёрсту жительницей Джексона и признанного федеральными властями Мемфиса подлежащим выплате. Форрест написал тем же властям 22 марта, жалуясь, что "за последние два месяца в этом департаменте было совершено семь случаев преднамеренного убийства, большинство из них известны, и все они, как полагают, были совершены под командованием полковника Хёрста". Если быть более точным, он приложил выводы офицера-следователя Конфедерации, в которых говорилось о двух связанных с округом Макнейри убийствах солдат Форреста, вербовавшихся в тылу врага, о паре подобных убийств в других округах западного Теннесси и о следующих наглядных свидетельствах того, насколько жестокой стала партизанская война в Западном Теннесси:
Лейтенант Уиллис Доддс... собрав свою команду, был арестован в доме своего отца в округе Хендерсон, штат Теннесси, примерно 9 марта 1864 года... и предан смерти под пытками. Рядовой Сайлас Ходжес, разведчик... утверждает, что видел тело лейтенанта Доддса вскоре после его убийства и что оно было самым ужасным образом изуродовано: с лица содрана кожа, нос отрезан, нижняя челюсть вывихнута, рядовые отрезаны, а тело в остальном варварски изрезано и самым бессмысленным образом изувечено, и что его смерть наступила в результате самых бесчеловечных пыток".9
Одной из причин возвращения Форреста в Теннесси было стремление собрать побольше жителей, дезертировавших из рядов Конфедерации или вообще уклонившихся от службы в ней. Вербовщики конфедератов теперь должны были действовать особенно решительно; поскольку шансы на победу становились все больше и больше, некоторые конфедераты Западного Теннесси меняли сторону, становясь так называемыми "домашними янки", а другие просто оставались дома, чтобы помочь своим семьям справиться с голодом, охватившим эту местность, которую так часто посещали армии обеих сторон. Сопровождаемый теперь беглым губернатором Харрисом, Форрест 22 марта объявил "всем, кого это может касаться", что из-за предполагаемых "бесчинств" и отказа федеральных властей удовлетворить требования конфедератов о возмещении ущерба он объявляет "Филдинга Херста, офицеров и солдат его команды преступниками, не имеющими права на обращение с военнопленными, попавшими в руки войск Конфедеративных Штатов". Федеральным командирам он также жаловался, что ему стало известно, "что многие граждане этой части штата сейчас содержатся в заключении американскими властями", несмотря на то, что против них не выдвинуто никаких обвинений; одним из таких заключенных, по его словам, был "преподобный Г.У.Д. Харрис из округа Дайер, штат Теннесси, который сейчас находится в заключении в Форт-Пиллоу".10
Теперь военная ситуация в Теннесси осложнилась еще одной проблемой - социологической. Командиры Союза, за которыми следовали толпы радостных рабов при каждом вторжении на Глубокий Юг, получили разрешение использовать эту бывшую собственность человека, дав ему оружие, с помощью которого он сможет закрепить свою свободу. Большинство южан считали это безумием, подстрекательством к Армагеддону восстания рабов, которого их учили бояться всю жизнь. 1 мая 1863 года Конгресс Конфедерации ввел в действие официальную политику возвращения захваченных рабов их владельцам, а 31-го - предания смерти белых офицеров и унтер-офицеров новых черных подразделений.
Однако менее чем за три месяца до начала продвижения Форреста на север генерал-майор Патрик Клеберн, родившийся в Ирландии и ставший южанином только в зрелом возрасте, предложил дать рабам оружие и свободу в обмен на службу в мундирах Конфедерации. Клеберн предсказывал, что таким образом Север лишится не только численного превосходства, но и политических преимуществ, поскольку он маскировался под гуманность, а на самом деле использовал проблему рабства как "всего лишь предлог для установления секционного превосходства и более централизованной формы правления, а также для лишения нас наших прав и свобод". Джефферсон Дэвис быстро пресек любое публичное обсуждение предложения Клеберна, "считая... вредным для государственной службы, что подобная тема должна быть поднята или даже известно, что она рассматривается лицами, пользующимися доверием и уважением народа". Бригадный генерал Джеймс Паттон Андерсон, когда-то гостивший в доме Форреста в Эрнандо, конфиденциально написал Полку об этом "чудовищном предложении... столь отвратительном для южных чувств, южной гордости и южной чести.... Если это будет открыто предложено армии, то полный распад армии последует через две недели".11
Перспективы крупномасштабного столкновения между вооруженными бывшими рабами и солдатами рабовладельческого правительства становились все более неотвратимыми. В предчувствии этих перспектив и, несомненно, с учетом волнения, вызванного приближающимися выборами в США, которые должны были определить, будет ли на смену сгорбленному Линкольну прийти демократ, склонный к примирению с Югом, весной 1864 года Форрест и его разрозненные отряды двинулись на север, в Кентукки. Филдинг Херст и другие злейшие враги получили приказ идти по пятам, "отрезая и захватывая в плен... фуражиров, отставших от своих войск и т. д.". 24 марта, в день, когда этот приказ был отдан Херсту, северо-западный теннессийский городок Юнион-Сити с 475 федералами пал под ударами 320 солдат Форреста под командованием полковника У. Л. Дакворта.12
Врач и методистский священник, Дакворт мастерски сыграл роль своего командира, отправив от имени Форреста типичный ультиматум о сдаче или отступлении полковнику Союза Айзеку Хокинсу; за этим последовали несколько часов маневров в духе Форреста, когда конники радостно приветствовали прибытие очевидных подкреплений, которые затем галопом помчались в сторону федеральных войск для длительного осмотра весьма адекватных укреплений Союза. Когда Хокинс, который уже однажды сдавался Форресту, в декабре 1862 года, потребовал встречи со своим старым противником лицом к лицу, Дакворт быстро вернул еще одну поддельную записку Форреста, в которой говорилось, что он не привык встречаться с младшими офицерами в подобных обстоятельствах, но что он пришлет Дакворту, , "который равен вам по званию". После пятиминутного раздумья Хокинс вернул записку о капитуляции.13
К тому времени настоящий Форрест с большинством оставшихся 2000 человек из дивизии Бьюфорда направлялся на север, к Падуке, штат Кентукки. Вечером 25 марта его войска оттеснили защитников Падуки к земляным укреплениям на западной окраине города, у реки Огайо. Затем последовала атака, которая, судя по всему, продолжалась несколько часов: люди Форреста овладели городом и завладели "большим количеством одежды, несколькими сотнями лошадей [и] большим количеством медицинских запасов для командования, сожгли пароход, док и весь хлопок на причале". Эти призы не были безвозмездными. Полковник А. П. Томпсон, адвокат, для которого Падука была домом, атаковал форт с Третьим и Седьмым Кентукки и был кроваво отбит, причем сам Томпсон получил смертельное ранение от снаряда, выпущенного, возможно, одной из двух федеральных канонерских лодок, участвовавших в операции. Перед смертью Томпсона Форрест предъявил федеральному полковнику Стивену Хиксу одно из своих характерных требований о капитуляции, сообщив Хиксу, что его сопровождают "силы, достаточные для того, чтобы разнести ваши укрепления и смять это место, и, чтобы избежать ненужного пролития крови, я требую сдачи форта и войск со всем государственным имуществом. Если вы сдадитесь, с вами будут обращаться как с военнопленными, но если мне придется штурмовать ваши укрепления, вы можете не рассчитывать на пощаду".14
Хикс отверг это требование. Через несколько дней он вспоминал, что во время перемирия, установленного для вручения и ответа на послание Форреста, войска Конфедерации "занимались тем, что занимали позицию и устанавливали батарею". Союзные газеты вскоре обвинили Форреста не только в том, что он использовал флаг перемирия для получения преимущества, но и в том, что некоторые из его людей, занимая позиции во время перемирия, поставили перед собой пять женщин-медсестер из местного госпиталя, чтобы отвлечь огонь федералов. Согласно докладу Хикса и еще одному докладу союзников, сражение шло с разной интенсивностью: конфедераты предприняли три атаки, а затем продолжали удерживать форт под огнем из близлежащих городских зданий до 11:30 вечера. Форрест, напротив, сообщил лишь, что конфедераты "удерживали город в течение десяти часов" и "могли бы удерживать его дольше", но "обнаружили, что там свирепствует оспа, и эвакуировались".15
То, что атака была произведена не всеми силами Форреста, как утверждали впоследствии конфедераты, подтверждается прокламацией, которую Бьюфорд издал три дня спустя в Мэйфилде, штат Кентукки, поздравляя свои войска с "доблестью, проявленной вашими скирмишерами при нападении на форт в Падуке.... Имея меньшие силы, чем противник, находившийся в крепости, вы, находясь в незащищенном положении, с помощью своих скирмишеров заставили замолчать его орудия, заставили одну из канонерских лодок выйти из боя... захватили и уничтожили огромные склады, квартермейстерский склад и снаряжение, нанеся ему потери в 27 убитых и 70-80 раненых, а также захватив 64 пленных, ваши собственные потери составили 10 убитых и 40 раненых". В приказе также упоминалось, что эти конфедераты из Кентукки внесли значительный вклад в спасение родного штата "от железных каблуков аболиции, деспотизма и правления негров".16
Здесь, по-видимому, впервые, люди Форреста сражались с чернокожими: 274 человека из Первой тяжелой артиллерии Кентукки (цветной), составлявшие более трети от 665 солдат Союза, находившихся в форте. Чернокожие, очевидно, дали о себе знать. "Позвольте мне заметить, что я был одним из тех людей, которые никогда не были уверены в том, что цветные войска будут сражаться, - сообщал Хикс, ветеран Мексиканской войны, начальству в конце своего отчета, - но теперь все сомнения развеялись, поскольку они сражались так же храбро, как и все войска в форте". Несомненно, конфедератам было неприятно получить отпор от такой силы после требования капитуляции.17
До сих пор конфедераты на Западе, похоже, относились к чернокожим солдатам, которых федералы начали вводить почти два года назад, как к чему-то среднему между хладнокровным подстрекательством к массовым убийствам и дьявольской шуткой. Хотя правительство Ричмонда клеймило чернокожих солдат беглыми рабами, которых следовало вернуть прежним хозяевам, где их ждала в лучшем случае неприятная участь, у их похитителей были и другие возможности. Джеймс М. Уильямс, один из соратников Форреста по Мемфису, возглавил отряд из семи разведчиков, которые в мае 1863 года застали врасплох и захватили в плен несколько чернокожих федералов в лагере под Мемфисом. Отведя их за линию фронта Конфедерации в Меридиан, штат Миссисипи, к ним подошел "негр-торговец из Монтгомери, штат Ала", который "предложил купить двадцать четыре негра.... [Т]акую аккуратную сумму в 36 000 долларов крутыми наличными [хорошими купюрами Конфедерации] отсчитали парням...", - вспоминает один из отчетов, написанных после смерти Форреста. В нем добавляется, что Уильямс, по слухам, "жил в королевском стиле до конца войны.... Его столовая была лучшей в лагере, а меню - лучшим из того, что можно было получить. У него до сих пор много черномазых денег на руках, которые он хранит как сувенир о счастливых днях давних лет".18
К этому времени Шерман, накапливавший в Нэшвилле припасы для предстоящей кампании по разделению Юго-Востока и продвижению через Джорджию к морю, начал нервничать, и не без оснований: Форрест догадался, что он задумал. Потворствуя, по-видимому, развивающейся склонности к в обход субординации, Форрест написал Джозефу Джонстону в Джорджию, что, по его мнению, "все имеющееся сосредоточено против генерала [Роберта Э.] Ли [в Виргинии] и вас. Я также придерживаюсь мнения, что если бы вся кавалерия этого и вашего департамента была переброшена против Нэшвилла, то коммуникации противника могли бы быть полностью разрушены".19
Тем временем Форрест продолжал выполнять свой первоначальный план. В Мэйфилде Бьюфорд отпустил своих кентуккийцев, чтобы они вернулись в свои дома, получили одежду и лошадей, завербовали кентуккийцев, а затем вернулись в Западный Теннесси для следующего этапа рейда. 3 апреля его войска вошли в Трентон, штат Теннесси, где бригада Белла, состоящая из теннессийцев, также занималась перевооружением. К этому времени Тринадцатая Теннессийская кавалерия дивизии Чалмерса, двигавшаяся на север из Миссисипи по указанию Форреста, "выпорола" ненавистного Хёрста у Боливара и убила и ранила "очень многих" из Шестой Теннессийской кавалерии Хёрста (U.США), согласно федеральному отчету; согласно отчету Чалмерса, Тринадцатый Теннесси "прогнал Херста без шляпы в Мемфис, оставив в наших руках все его повозки, санитарные машины, документы и его любовниц, как черных, так и белых".20
К этому времени конфедераты начали читать в газетах Союза - несомненно, с досадой - восторженные отчеты о своем "поражении" в Падуке. Газета Louisville Journal сообщала, что "мятежники" были "в большом количестве", "славно напились и были немногим лучше толпы", которая с "дикими криками и богохульными клятвами... заполонила улицы и начала без разбора грабить дома". Когда Форресту наконец "удалось собрать свои силы и выстроить полки в боевую линию, - пишет журнал, - было предпринято несколько отчаянных атак на форт. Федералы встретили их изнуряющим огнем, и в каждом наступлении колонны мятежников были разбиты и отброшены назад в замешательстве".21
Из Каира, штат Иллинойс, газета "Чикаго Трибьюн" сообщила, что перед тем, как Форрест предъявил требование о капитуляции, конфедераты начали атаку. После его отклонения, продолжала газета Tribune, конфедераты "вновь построились, предприняли атаку и снова были отбиты, предприняли третью попытку и были отбиты в третий раз. Теперь они ломали установленные линии и занимали здания целыми стаями... но их упорно сдерживали от продвижения вперед". Корреспондент "Трибьюн" из Падуки сообщил, что полковник Томпсон пал во время второго наступления, получив "мушкетную пулю" в лоб, "и во время падения пушечное ядро ударило его по телу, изувечив и обнажив его лицо ужасающим образом". Рассказ в эмансипационистской "Трибьюн" продолжал: "Мятежники были отбиты при каждом нападении, и около 9 часов вечера ушли, убив столько негров , сколько смогли, что, похоже, было их главной целью прихода в Падуку". Некоторые представители северной прессы, как жаловались три года спустя авторизованные биографы Форреста, даже сделали ничем не подкрепленное утверждение, что мушкетный шар, попавший Томпсону в лоб, был выпущен чернокожим солдатом.22
О том, что конфедераты читали подобные сообщения и были уязвлены ими, говорит тот факт, что в начале апреля Бьюфорд сообщил Форресту, что видел "в одной из северных газет" сообщение о том, что лошади, захваченные конфедератами в Падуке, принадлежали сочувствующим южанам горожанам, тогда как около 140 американских военных животных были надежно спрятаны в старой литейной мастерской на окраине города. Бьюфорд попросил разрешения отвести свою бригаду из Кентукки в Падуку, чтобы забрать остальных, и Форрест отдал приказ - несомненно, потому, что хотел именно такими силами отвлечь внимание федералов от другой операции, которую он планировал. За четыре дня до того, как Бьюфорд и его кентуккийцы галопом отправились в свой второй рейд на Падуку менее чем за три недели, Форрест написал Полку 4 апреля, что удерживает всю территорию Кентукки и Теннесси, лежащую между реками Миссисипи и Теннесси, что он был бы признателен за присылку артиллерии Мортона из Миссисипи, чтобы облегчить "уничтожение или захват лодок", и что он планирует атаковать по крайней мере один форт на Миссисипи: "В форте Пиллоу находится федеральный отряд численностью 500 или 600 человек, которым я займусь через день или два, поскольку у них есть лошади и припасы, которые нам необходимы".23
В Джексоне Форреста, очевидно, посетила "делегация" жителей Западного Теннесси, которые "убедительно просили его оставить [в Западном Теннесси] бригаду для защиты от "гнезда разбойников" в Форт-Пиллоу". Многие из членов Тринадцатой Западно-Теннессийской кавалерии (США), расквартированной там под командованием майора Уильяма Ф. Брэдфорда, по слухам, дезертировали из рядов Конфедерации - "а остальные были людьми из деревни, питавшими злобную ненависть к солдатам Конфедерации, их семьям и друзьям". Брэдфорд, адвокат из Западного Теннесси, родившийся в родном для Форреста округе Бедфорд, был особенно непопулярен. Он, "под предлогом поиска оружия и "мятежных солдат", ... проехал с отрядами по окрестностям, грабя людей, отнимая у них лошадей, мулов, мясной скот, кровати, тарелки, одежду, деньги и все возможные движимые вещи, а также осыпая жен и дочерей южных солдат самыми отвратительными и непристойными эпитетами, не раз совершая крайние оскорбления в адрес этих жертв своей ненависти и похоти.... [Многие из его [Форреста] офицеров, объединившись с гражданами страны в петиции , умоляли разрешить им остаться, чтобы оградить свои семьи от дальнейших издевательств".24
Если он планировал и дальше использовать Западный Теннесси как источник новобранцев, призывников и снабжения Конфедерации, Форрест должен был нейтрализовать влияние форта Пиллоу. Его разведчики знали практически все об этом месте; если им было известно, что там находятся "500 или 600" солдат (точно 580), то они должны были также знать, что около половины из них (292) были чернокожими, отправленными на север из Мемфиса. Похоже, что чернокожие солдаты были отправлены в качестве случайной меры предосторожности в ответ на действия Форреста; федеральный генерал Херлбут, командовавший в Мемфисе, сообщил их командиру, майору Лайонелу Ф. Буту, что "я думаю, что проверка Форреста в Падуке не заставит его снова попытаться взять реку, но что он отступит к Джексону и затем перейдет Теннесси; как только это будет выяснено, я выведу ваш гарнизон". Херлбут также сообщил Буту, офицеру регулярной армии, что тот должен принять командование фортом от Брэдфорда, "которого вы сочтете хорошим офицером, хотя и не имеющим большого опыта".25
Чтобы справиться с Бутом и Брэдфордом, Форрест выбрал Чалмерса. По приказу Форреста Чалмерс в конце марта двинулся на север из Панолы, штат Миссисипи, чтобы переправить на юг 600 пленных, уже добытых в ходе кампании в Западном Теннесси и Кентукки. Силы Чалмерса остались в Западном Теннесси, бригада Нили была разделена между Браунсвиллом и Сомервиллом, а бригада Маккалоха находилась в Джексоне. Когда 10 апреля Форрест отдал приказ атаковать форт Пиллоу, Чалмерс приказал Нили двигаться на юг из Уайтвилла, штат Теннесси, распространяя сообщения о том, что он возглавит все командование Форреста в атаке на Мемфис. После этого, если его не будут преследовать федералы, он должен был провести призыв в армию, который вряд ли был менее строгим, чем федеральный, направив "вашу команду во все стороны с приказом арестовать и доставить к вам в Браунсвилл всех мужчин в возрасте от восемнадцати до сорока пяти лет, а также всех офицеров и солдат, отсутствующих в своих командах без надлежащих полномочий"; он также должен был "послать надлежащих офицеров, чтобы они навьючили лошадей на ваших расформированных мужчин". Чалмерс отправил аналогичные инструкции полку кавалерии полковника Джона Макгирка в Холли-Спрингс, приказав ему наступать на Мемфис с этого направления и создать впечатление, что "генерал-майор Ли наступает с юга....".26
Чалмерс сам принял командование лоскутной дивизией, состоящей из бригады Маккалоха из его собственного командования и бригады Белла из командования Бьюфорда, а затем направил эти силы из Джексона и Браунсвилла в сторону форта Пиллоу. В Браунсвилле в 2 часа дня 11 апреля Чалмерса нагнал Форрест и приказал двигаться форсированным маршем, чтобы достичь форта Пиллоу как можно раньше на следующий день. Чалмерс выполнил приказ, проскакав тридцать восемь миль под промокшим дождем. Его передовые отряды под командованием Маккалоха достигли места назначения еще до рассвета и захватили большую часть пикетов форта. Последующие подразделения занялись укреплением форта, и при свете дня конфедераты пошли в атаку.
На вершине отвесной скалы высотой более 300 футов, защищенной по всему фронту ущельями, форт Пиллоу с 580 черно-белыми федералами подвергается внезапному нападению 1500 солдат Форреста. Маккалох пробивается на север мимо конной стоянки, Белл нажимает с востока, а отряды под командованием Барто и Андерсона отправляются к воде, чтобы отразить атаки федеральных канонерских лодок. После отказа союзного гарнизона сдаться эти отряды преграждают путь федералам, бегущим вниз по обрыву после наступления конфедератов. Канонерская лодка "Новая Эра", капитан которой согласился помочь федералам канистрами, в решающий момент уплывает.
Форт Пиллоу, расположенный рядом с деревушкой и достаточно узким участком русла реки Миссисипи, чтобы с него можно было вести огонь из мушкета, был построен в 1862 году Гидеоном Пиллоу, но он оказался слишком большим для полноценного использования большинством расквартированных здесь войск, как Конфедерации, так и Союза. Он имел три линии укреплений: длинные парапеты в 600 и 300 ярдов перед небольшим центральным сооружением, огибающим его с трех сторон. Этот центральный опорный пункт, в котором находились не только федеральные войска, но и несколько десятков гражданских лиц обеих рас и полов, симпатизирующих Союзу, располагался на отвесной скале, резко обрывающейся к реке. Однако он не был неприступным. Утром 12 апреля федеральные войска оставили вторую из двух линий внешних парапетов и отступили сначала на возвышенность, а затем на более короткую линию только что вырытых траншей, защищавших три ряда бараков, занятых кавалеристами Союза. Люди Маккалоха и другие прибывающие конфедераты постепенно овладевали точками во внешних укреплениях, которые были выше стен центрального форта, - отличными местами для снайперов. Вскоре в 300 с лишним ярдах перед бараками войска Маккалоха продвинулись под прикрытием оврага и стали угрожать загону федеральных лошадей, за которыми пришел Форрест. Первый сержант Генри Ф. Уивер из роты С шестой тяжелой артиллерии США (цветной), командовавший батареей на южном конце форта сразу после рассвета, доложил, что "вел огонь по наступающему противнику, когда тот появлялся в поле зрения". Тем временем рота B Тринадцатой Теннессийской кавалерии оставила свой лагерь "на холме перед нашим главным фортом и в беспорядке вернулась назад, оставив своих лошадей и все свое лагерное снаряжение". Вскоре мятежники начали прогонять лошадей....".27
Люди Маккалоха наступали с юга, получив приказ подойти как можно ближе к реке и ядру крепости, в то время как бригада Белла применила излюбленную тактику Форреста - одновременный разворот, чтобы зайти сбоку и с тыла: то есть с востока и северо-востока, к месту впадения в Миссисипи разбухшего ручья Коул (или Колд, как он теперь обычно пишется) примерно в пятидесяти ярдах к северу от форта. Северная часть объекта, как "понимали конфедераты", была очень слабой и уязвимой, но "достижение реки по ручью Коал было признано неосуществимым, и пришлось разрабатывать новый план атаки". Такова была ситуация около полудня, когда Форрест, проскакав семьдесят две мили за двадцать семь часов, достиг поля боя и когда, по случайному совпадению, федеральный майор Бут, прогуливавшийся возле одного из батарейных портов форта, подбадривая свой гарнизон, был ранен в грудь и убит пулей конфедератов. Ничего не зная о смерти Бута, Форрест приказал конфедератам открыть огонь из любого укрытия, которое только можно было найти. Затем он начал личную разведку, настолько интенсивную, что под ним была убита лошадь, первая из двух в тот день; эта лошадь умирала так неистово, что взвилась на дыбы и упала на своего всадника, сильно ушибив его. Огонь федералов стал настолько сильным, что капитан Чарльз У. Андерсон, исполняющий обязанности генерал-адъютанта, предложил Форресту сняться с места и провести остаток разведки пешком. Он ответил отказом, заявив, что "в него могут попасть как с одной, так и с другой стороны, и... он лучше видит", сидя на лошади.28
Его тщательный осмотр поля, занявший более часа, оказался продуктивным. Он обнаружил на северной стороне, в семидесяти пяти ярдах от стен форта, еще один овраг, подобный тому, что защищал людей Маккаллоха на юге; северный овраг шел почти параллельно стенам. В ожидании запоздалого прибытия на поле обозов с боеприпасами, которые не успевали за форсированным ночным маршем, он отправил один из отрядов Белла, Второй Теннессийский полковника К. Р. Барто, в трудный поход вокруг обрывов Коул-Крик в этот северный овраг. Сержант Р. Р. Хэнкок позже вспоминал, что на мгновение оказался рядом с Форрестом и что генерал намеревался сделать нечто большее, чем захват и разграбление лошадей, которые он совершил при Падуке; когда он проходил мимо позиции Хэнкока, его подслушали, сказав: "Их не так много - мы должны их взять".29
Когда люди Барто оказались в овраге, а снайперы заняли командные позиции, Форрест начал продвигать остальных людей Белла к той же защищенной позиции, прикрывая продвижение огнем снайперов. Пока Белл продвигался вперед, на другом конце полукруга конфедератов находился Маккаллох. Прежде чем отступающие федералы успели поджечь более одной линии бараков, Маккаллох ворвался в них и в недавно вырытые стрелковые ямы, выгнал их обитателей и открыл шквальный огонь из стрелкового оружия. Глубокие овраги, в которые конфедераты проникли с юга, востока и севера, не позволяли федеральной артиллерии пробиться к ним. К середине дня все эти позиции были заняты, и Форрест внезапно отправил вперед флаг перемирия с посланием, несколько отличающимся от большинства других, которые он использовал в предыдущих ситуациях. Если в Падуке он, возможно, не знал, что столкнулся с черными войсками, когда предлагал обращаться с ними так же, как с белыми федералами, то на этот раз он сделал такое же предложение, зная об этом:
ШТАБ КАВАЛЕРИИ ФОРРЕСТА,
Перед фортом Пиллоу, 12 апреля 1864 года.
Майор Бут, командующий войсками США в Форт-Пиллоу
Майор, - Поведение офицеров и солдат гарнизона форта Пиллоу таково, что дает право на обращение с ними как с военнопленными. Я требую безоговорочной капитуляции этого гарнизона и обещаю, что с вами будут обращаться как с военнопленными. Мои люди получили свежий запас боеприпасов и со своей нынешней позиции могут легко штурмовать и захватить форт. Если мое требование будет отклонено, я не могу отвечать за судьбу вашей команды.
С уважением,
Н.Б. Форрест,
генерал-майор, командующий.30
Капитан У. А. Гудман, генерал-адъютант Чалмерса и носитель записки, позже сказал, что он четко запомнил предложение обращаться со всем гарнизоном как с военнопленными, "потому что, когда записка была передана мне, присутствующие офицеры обсуждали ее, и был задан вопрос, не предполагается ли, что она включает негритянских солдат, а также белых; на что генерал Форрест и генерал Чалмерс ответили, что так и было задумано".31
Когда флаг перемирия был поднят, Форрест заметил федеральные пароходы, поднимающиеся по реке. Один из них, "Олив Бранч", был переполнен солдатами в голубой форме и артиллерией, направлявшимися, очевидно, к форту Пиллоу. Чтобы не дать подкреплению высадиться, он отправил Андерсона с тремя ротами людей Маккалоха вниз через маленький прибрежный городок и в старые траншеи Конфедерации у основания обрыва, где они ждали под южным концом окруженного форта. В то же время он выдвинул часть людей Барто на северную сторону форта с той же целью. Позже многие федеральные очевидцы будут клясться, что Форрест незаконно воспользовался перемирием, чтобы улучшить положение своих людей, но если он это сделал - а новые позиции, которые заняли отряды Андерсона и Барто, впоследствии оказались крайне важными, - то он лишь защищал себя, реагируя на, казалось бы, еще одно зарождающееся нарушение. Федеральный пароход, однако, не получил сигнала из форта и прошел мимо, в конце концов причалив в Каире, штат Иллинойс.32
Над Андерсоном, на отвесной скале, в конце концов пришел ответ из форта на требование Форреста. В нем, где внизу было выгравировано имя майора Бута, содержалась просьба дать Буту час на консультации со своими офицерами и офицерами канонерской лодки "Новая Эра", стоявшей в море. Форрест, находившийся в нескольких сотнях ярдов к югу от перемирия на отвесной скале, предположил, что командующий войсками Союза тянет время, чтобы получить подкрепление с нескольких лодок, находившихся в тот момент на реке. Он быстро ответил в письменном виде, что требует только капитуляции форта, а не канонерской лодки, и что на принятие решения у него есть двадцать минут. Один из федеральных офицеров, участвовавших в перемирии, предположил, что Форреста может не быть на поле боя, что его имя снова используют, как это сделал Дакворт, чтобы склонить федералов к капитуляции в Юнион-Сити. Когда известие об этом дошло до Форреста, а также предположения, что доказательства обратного могут повлиять на решение федералов, он выехал вперед и был представлен федеральному капитану Джону Т. Янгу из Двадцать четвертой Миссурийской кавалерии и еще одному человеку, который знал его в лицо.
В то же время... на парапетах форта толпились солдаты-негры, внимательно наблюдавшие за ходом событий, и некоторые из них говорили, что бесполезно отрицать, что перед ними генерал Форрест, потому что они "слишком хорошо его знают для этого". Между тем линии конфедератов были так близко, что белые с обеих сторон перебрасывались колкостями со своих позиций, а некоторые негры отпускали провокационные и дерзкие насмешки.33
Сержант двадцатого Теннессийского отряда конфедератов сообщил, что федералы "угрожали... что если мы атакуем их грудные укрепления, то не покажем ни одного квартала", а корреспондент новостей Конфедерации сообщил, что они "с оскорбительным пренебрежением заявили, что он [Форрест] не сможет занять это место, и что они не просят ни о каком квартале". Примерно в это время "Оливковая ветвь" достигла точки в реке прямо напротив форта, на которую капитан Гудман указал Форресту. "Она не высадится", - ответил Форрест, зная инструкции Андерсона. После двух или трех выстрелов по носу судна, сделанных людьми Андерсона, которые офицер Союза, командовавший "Олив Бранч", расценил как выстрелы "каких-то отщепенцев или партизан", судно двинулось дальше вверх по реке. Позже командир "Олив Бранч" сообщил, что офицер с "Новой Эры" приказал ему "не останавливать ни одно судно; он приказал нам идти дальше в Каир". Причина, по которой "Новая Эра" не просила о помощи, могла заключаться в том, что ее капитан считал, что держит ситуацию под контролем; позже он сообщил, что договорился с Брэдфордом. Они "договорились о сигнале, что если им придется покинуть форт, то они опустятся под берег, а я должен был передать мятежникам канистры".34
На блефе ответ Брэдфорда, снова подписанный "Бут", был возвращен карандашом на простом клочке грязной бумаги: "Ваше требование не произвело желаемого эффекта". Форрест с недоумением прочитал его. "Так не пойдет", - запротестовал он. "Отошлите его обратно и скажите майору Буту, что я должен получить ответ на чистом английском языке. Да или нет". Пока это послание отправлялось, "угрожающие" манеры чернокожих солдат на парапетах форта заставили подчиненных Конфедерации убедить Форреста снова отойти в тыл. Через несколько минут Гудман принес ему недвусмысленный ответ: "Генерал: Я не сдамся. С большим уважением, ваш покорный слуга, Л.Ф. Бут, командующий американскими войсками, форт Пиллоу".35
Теперь у Форреста точно не оставалось выбора. "Мы должны их взять", - услышал он слова сержанта Хэнкока; причины этого были очевидны. Ему нужно было не только нейтрализовать форт Пиллоу, чтобы сохранить свое влияние в Западном Теннесси; его ультиматум "сдавайся или умри", которого он опасался ранее, был отвергнут в Падуке, а нападавшие прогнаны - если это повторится, все последующие требования, скорее всего, будут отвергнуты. Почти сразу после того, как он получил сообщение о том, что на этот раз ему отказали, он отдал приказ о генеральном наступлении, тем временем приказав Андерсону под обрывом "удерживать позицию против всего, что может прийти по суше или воде" и отправив бригадным командирам Беллу и Маккалоху сообщение, что он будет "с интересом наблюдать за поведением войск; что миссурийцы, миссисипцы и теннессийцы окружили работы, и я хотел бы увидеть, кто первым возьмет форт".36
Менее чем через полчаса он снова оказался в поле зрения Хэнкока, на этот раз для того, чтобы сказать: "Когда со своей позиции на холме я увидел, как мои люди переваливаются через эти укрепления, мне показалось, что мое сердце разорвется внутри меня". Хотя позже он утверждал, что любой путь, кроме капитуляции, был бесполезен, федералы сдерживали их в течение шести часов и оставались за стенами толщиной четыре фута и высотой восемь футов, а также рвом глубиной шесть футов и шириной двенадцать футов. Однако теперь его снайперы прижали их к земле, и при первых же звуках горна его солдаты закричали повстанческий клич, бросились в ров, перемахнули через стену и бросились на своих изумленных врагов. Лейтенант Мак Лиминг из Тринадцатого Теннесси (США) сказал, что конфедераты, казалось, "поднялись... из самой земли в центре и на северной стороне, в двадцати ярдах от наших сооружений". Они получили первый залп Союза, "дрогнули, снова поднялись и, наконец, сумели прорвать наши линии....". Первый сержант Уилбур Гейлорд из шестой американской тяжелой артиллерии (цветной) вспоминал впоследствии, что он "был ранен мушкетной картечью в правую лодыжку", когда конфедераты перебирались через стену. По его подсчетам, около 200 человек "прошли через укрепления... мимо меня, пока я лежал там". Один из конфедератов заметил, что Гейлорд жив, "и снова выстрелил в меня, но промахнулся. Я сказал ему, что ранен и сдаюсь, но тут подоспел техасский рейнджер и взял меня в плен". В этот момент он "увидел, как они застрелили трех чернокожих мужчин, которые умоляли спасти их и сдались в плен".37
Когда конфедераты перебрались через стену, рядовой Джон Кеннеди, член Второй цветной легкой артиллерии США, "услышал, как майор Брэдфорд отдал команду: "Парни, спасайте свои жизни". По словам Кеннеди, лейтенант Бишофф из шестой тяжелой артиллерии запротестовал перед Брэдфордом: "Не позволяйте людям покидать свои орудия; дайте нам еще повоевать"; но майор, обернувшись и увидев, что мятежники наступают со всех сторон, сказал: "Это уже бесполезно"; после этого люди покинули свои орудия и попытались бежать в разных направлениях и разными способами". Капрал Уильям Дики из Тринадцатого Теннесси рассказал, что конфедераты "не успели подняться на вершину наших стен, как негры побежали, а белые, не получив ни одного шанса, бросились за ними. Повстанцы следовали вплотную, отстреливая всех, кто попадался на пути, белых и черных".38
Дэниел Стампс из роты E Тринадцатого Теннесси, давно отправленный под обрыв в качестве снайпера, чтобы противостоять движению конфедератов вниз по Коал-Крик, позже вспоминал, что "когда негры уступили дорогу слева, я видел, как они выбежали из форта по обрыву недалеко от меня".
Затем я увидел, как белые солдаты спускаются за ними, говоря, что повстанцы не дают им покоя. Я бросил ружье и побежал вниз вместе с ними, преследуемый врагом, который стрелял в каждого черного и белого. Они сказали, что у них есть приказ Форреста "убить последнего, черт возьми, из них". Когда я стоял у подножия холма, я услышал, как офицер повстанцев выкрикнул какой-то приказ тем, кто нас захватил, и увидел солдата повстанцев, стоявшего рядом со мной. Я спросил его, что сказал офицер. Он повторил его еще раз. Это было: "Убейте последнего черта". Солдат ответил своему офицеру, что мы сдались; что мы пленные.... Офицер ответил, казалось, обезумев от ярости, что его не послушались: "Я говорю вам убить последнего проклятого Богом". Затем он повернулся и галопом ускакал прочь.... Я видел двух [белых?] мужчин, которых застрелили, когда я был под обрывом. У них были подняты руки; они сдались и молили о пощаде. Я также ... видел по меньшей мере 25 негров, застреленных в 10 или 20 шагах от того места, где я стоял. Они также сдались и молили о пощаде".39
"Резня была ужасной", - писал своим сестрам неделю спустя сержант Ахиллес В. Кларк из двадцатой Теннесси Конфедерации.
Бедные заблуждающиеся негры подбегали к нашим людям, падали на колени и с воздетыми руками кричали о пощаде, но им приказывали встать на ноги, а затем расстреливали. У белых дела обстояли немногим лучше. Их форт превратился в большую бойню. Кровь, человеческая кровь стояла лужами, а мозги можно было собирать в любом количестве. Я и еще несколько человек пытались остановить бойню, и в какой-то момент мне это частично удалось, но генерал Форрест приказал пристрелить их, как собак, и бойня продолжилась.40
Хуже всего было под обрывом. Те, кто бежал туда и сумел пройти живыми между фланговым огнем отрядов Андерсона и Барто, не получили помощи от канонерской лодки. По имеющимся данным, "Новая Эра" выпустила по конфедератам не менее 260 снарядов на ранних стадиях боя, но затем, как говорится в ее журнале, флаг форта был спущен, "и началась беспорядочная резня наших войск, противник выпускал залп за залпом по ним, пока они не могли оказать сопротивление, одновременно обращая свой огонь на нас[;] противник был в подавляющем большинстве, мы продолжили движение вверх по реке".41
Вдоль берегов преследуемые ныряли в Миссисипи, пытаясь укрыться на близлежащих баржах, одна из которых к северу ранним утром перевезла женщин и детей в безопасное место над Угольным ручьем, а на южной оконечности берега реки причалил угольщик. Через три недели после сражения корреспондент газеты Конфедерации вспоминал, что на барже и в Коал-Крике было расстреляно "несколько сотен". По его словам, федералов в реке было так много, что "они напоминали стадо свиней, плывущих по течению". Ни один, добавил он, не спасся, их головы представляли собой "прекрасные" мишени. "Река Миссисипи была окрашена красной кровью летящего врага. Наши солдаты болели и изнемогали на бойне, и были рады, когда дело было сделано".42
Многие конфедераты были в ужасе. Несколько выживших федералов вспоминали случаи, когда их защищали отдельные похитители. Лейтенант Мак Лиминг, например, сообщил, что его пощадили, потому что он был масоном и случайно оказался в плену у своего товарища по ордену. Тем не менее из гарнизона в 580 человек погибло 66 % чернокожих и 35 % белых. Большинство этих потерь, по-видимому, произошло в ходе рукопашной схватки сразу после того, как конфедераты вошли в стены, но не все. Одним из погибших белых был майор Брэдфорд, командир федералов, который был убит через день или около того, находясь под стражей Конфедерации - пытался бежать, как сообщил Форрест, узнав об этом более чем через неделю после случившегося; убит, по словам сторонника Союза, утверждавшего, что он был очевидцем.43
Прошло всего двадцать минут с момента начала заряда, прежде чем один из конфедератов сорвал с форта флаг Союза, и Форрест приказал прекратить огонь; позже партизаны Конфедерации будут много говорить об этом, утверждая, что бойня была столь велика, потому что форт не был сдан, а у бегущих федералов было мало времени, чтобы беспокоиться о флаге. Вскоре после приказа о прекращении огня Хэнкок вспоминал, как, находясь в форте, услышал короткую речь Форреста, которая показалась ему наглым ликованием. Рассказав о том, как у него "заколотилось сердце", когда они взбирались на стены, он добавил:
Люди, если вы будете делать то, что я говорю, я всегда приведу вас к победе. Я занял все места, которые занимали федералы в Западном Теннесси и Северном Миссисипи, кроме Мемфиса, и если они не будут возражать, я возьму и его меньше чем через шесть недель".44
Даже после того, как были сняты знамена Союза, ужас продолжался. Оставшиеся в живых федералы утверждали, что убийства продолжались и на следующий день, пока конфедераты сжигали место и следили за захоронением мертвых. Некоторые мужчины были похоронены заживо, утверждали федералы, и один из участников Конфедерации позже, похоже, подтвердил это, по крайней мере частично, в шутливой газетной колонке; он сказал, что южанам в Форт-Пиллоу пришлось похоронить некоторых федералов живыми, чтобы осуществить "воскрешение" тех, кто играл мертвыми.45
До наступления ночи в день битвы Форрест, измученный "тяжелой ездой и ушибами, полученными" при падении с умирающей лошади, отправился обратно в Браунсвилл, оставив Чалмерса зачистку. Рано утром следующего дня исполняющий обязанности капитана ВМС США Уильям Фергюсон обстрелял пикеты конфедератов и высадил пароход "Серебряное облако" под обрывом, взяв на борт около двадцати солдат Союза, которые успели спрятаться на берегу. Около 8 утра под флагом перемирия конфедераты предложили федералам сойти на берег, чтобы забрать раненых и помочь в погребении. Фергюсон согласился и вскоре увидел сцену, которую запомнил надолго: он обнаружил "около 70 раненых в форте и вокруг него, а похоронено, я думаю, 150 тел".
Все здания вокруг форта, палатки и хижины в нем были сожжены мятежниками, и среди углей виднелись обугленные останки многих наших солдат... Тела с зияющими ранами, некоторые проткнутые штыками через глаза, некоторые с пробитыми черепами, другие с ужасными ранами, как будто их кишки были разорваны ножами для боуи, ясно говорили о том, что нашим войскам не было оказано ни малейшего сопротивления. От форта до берега реки, в оврагах и лощинах, за бревнами и под кустарником, где они прятались от преследовавших их убийц, мы находили тела, проткнутые штыками, избитые и застреленные до смерти, показывая, насколько хладнокровной и упорной была бойня.....46
Во время перемирия Чалмерс пригласил капитана Джона Г. Вудруфа из 113-й Иллинойской пехоты и других федеральных офицеров посетить форт. По словам Вудраффа, федералы "видели мертвые тела 15 негров, большинство из которых были убиты выстрелами в голову".
Некоторые из них были обожжены, словно порохом, вокруг отверстий в их головах, из чего я заключил, что их застрелили с очень близкого расстояния. Один из офицеров канонерской лодки, сопровождавший нас, спросил генерала Чалмерса, не было ли большинство негров убито после того, как они [враги] овладели городом. Чалмерс ответил, что, по его мнению, так и было, и что люди из команды генерала Форреста питали такую ненависть к вооруженным неграм, что их невозможно было удержать от убийства негров после того, как они их захватили. Он сказал, что они были убиты не по приказу генерала Форреста и не по его приказу,... что и Форрест, и он сами остановили резню, как только смогли это сделать. Он сказал, что это не лучше, чем мы могли ожидать, пока мы продолжали вооружать негров".47
Форрест и сам придерживался подобного тона в своих отчетах о сражении. В одном из них, опубликованном три дня спустя, говорилось, что он "надеется", что исход битвы "продемонстрирует северянам, что солдаты-негры не могут справиться с южанами". В нем была добавлена фраза, которую он перефразирует позже, в другой горделивой речи перед войсками, говоря о большом количестве федералов, убитых после того, как они бросились в Миссисипи: "Река была окрашена кровью убитых на протяжении 200 ярдов". То, что последствия битвы представляли собой резню, которую конфедераты впоследствии оспаривали, было признано и даже провозглашено наблюдателями с Юга, пока не разразилось возмущение в северной прессе. Военнослужащий Форреста У. Р. Дайер лаконично записал в своем карманном дневнике за 12 апреля: "Мы прибыли в форт Пиллоу и атаковали его в начале дня. Форт защищали около 450 чернокожих и 250 белых. Мы взяли в плен около 40 чернокожих и 100 белых, а остальных убили. Мы разрушили это место". Газета Memphis Appeal, издававшаяся в то время в Атланте, 18 апреля вышла на первой полосе с заголовками, ликующими по поводу "ВЗЯТИЯ ФОРТА ПИЛЛОУ. Всеобщее истребление гарнизона"; далее сообщались такие подробности, как: "Сто пленных были взяты, остальные убиты. Форт залило кровью".48
Насколько велика вина самого Форреста? Собирался ли он в этот раз выполнить угрозу "без квартала", которую он так часто повторял до этого, и действительно ли он приказал своим солдатам сделать это, мы, скорее всего, никогда не узнаем наверняка. Хотя есть свидетельство сержанта Кларка о том, что он "приказал перестрелять их, как собак", есть и другие свидетельства современников, указывающие на обратное. Конфедерат Сэмюэл Х. Колдуэлл, писавший своей жене, что битва за Форт-Пиллоу "была, безусловно, самым ужасным зрелищем, которое я когда-либо видел", далее добавил, что "они отказались сдаться, что привело в ярость наших людей, и если бы генерал Форрест не пробежал между нашими людьми и янки с пистолетом и саблей наготове, ни один человек не был бы пощажен". Федеральный капитан Янг из 24-го Миссурийского кавалерийского полка, захваченный в плен во время сражения, позже, по словам одного из морских офицеров Союза, рассказывал своим товарищам во время последующего сражения, что Форрест действительно "застрелил одного из своей собственной команды за то, что тот отказал нашим людям в жилье"; правда, правдивость слов Янга может быть поставлена под сомнение, как будет показано далее.49
Тем не менее один чернокожий солдат в Форт-Пиллоу, рядовой Эллис Фоллс, вскоре подтвердит, что Форрест приказал конфедератам "прекратить бой", а другой федерал из Форт-Пиллоу, рядовой майор Уильямс, вспомнит, как слышал, как офицер Конфедерации кричал, что чернокожих надо убить, и как другой офицер Конфедерации возражал ему, говоря, что Форрест сказал, что чернокожих надо захватить и "вернуть их хозяевам". Однако Форрест явно не был настроен на великодушный лад - в условиях продолжающегося боя от него вряд ли можно было ожидать такого настроения. Один из пленных федералов, Чарльз Фитч, срочно попросил у Форреста личной охраны на вершине отвесной скалы из-за насилия, которое он видел в отношении сдавшихся федералов внизу. Он назвал себя хирургом форта Пиллоу, на что, как он помнит, Форрест ответил: "Ты хирург чертова ниггерского полка". Когда Фитч сказал, что это не так, Форрест ответил: "Тогда ты чертов янки из Теннесси". Когда Фитч назвал себя иовайцем, Форрест сказал: "Какого черта ты здесь делаешь? Я очень хочу, чтобы тебя убили за то, что ты здесь". К счастью для Фитча, Форрест не поддался этому порыву и передал врача солдату Конфедерации с приказом обеспечить его безопасность.50
Мог ли тот же Форрест "приказать отстреливать их как собак" и "бегать между нашими людьми и янки с пистолетом и саблей наготове", возможно, даже застрелив одного из своих людей? Возможно. Возможно, его нрав пережил один из характерных для него подъемов и спадов. Разгневанный насмешками чернокожих солдат и особенно отказом Союза сдаться, что потребовало бы заплатить еще больше драгоценных жизней конфедератов за эту победу, которую он должен был получить, он, возможно, в ярости приказал устроить резню и даже намеревался ее осуществить - пока не въехал в форт и не увидел ужасающий результат. Тогда, умоляя о защите, он, вероятно, был достаточно тщеславен, чтобы быть польщенным, и достаточно чувствителен, чтобы ответить.
Даже если утверждение Кларка основано на неверном предположении и Форрест не отдавал приказа о резне, ему, скорее всего, и не нужно было этого делать; между его людьми и вооруженными бывшими рабами, а также юнионистами Теннесси было достаточно разногласий, чтобы устроить резню, достаточно было отдать приказ о ее предотвращении. Это кажется особенно верным, если учесть, что он обычно требовал от врага сдаться или умереть.
Почему Чалмерс пригласил федеральных офицеров осмотреть форт после боя, если они с Форрестом не решили, что хотят, чтобы федералы сами убедились в том, что "негритянские солдаты не могут справиться с южанами"? Этот вопрос еще больше усиливает фиктивное требование о капитуляции, выдвинутое в Колумбусе, штат Кентукки, на следующий день после битвы за Форт-Пиллоу. Бьюфорд, как помнится, после военного совета с Форрестом и Чалмерсом в Джексоне поскакал обратно в Кентукки, чтобы забрать лошадей гарнизона Падуки. О том, что после полученного ранее поражения три генерала изначально решили проводить политику выборочного уничтожения чернокожих солдат (в попытке запугать других и вбить клин между ними и их белыми коллегами по Союзу), говорит тот факт, что 13 апреля, когда Бьюфорд отправил небольшие силы для активной демонстрации в Колумбус, прикрывая продвижение Падуки, один из офицеров его штаба принес гарнизону Колумбуса флаг перемирия и требование о капитуляции, предлагая вернуть "негров, которые сейчас находятся в оружии... своим хозяевам. Однако если я буду вынужден занять это место, то негры не будут отбиты; с белыми войсками будут обращаться как с военнопленными".51
В тот же день Форрест прибыл в Джексон и обнаружил, что его брат Аарон, подполковник кавалерийского полка из Миссисипи, умер от пневмонии, полученной тремя неделями ранее во время первой операции в Падуке. Если Аарон и был тем братом, ради которого Чалмерс жаловался, что его палатка была захвачена Форрестом за несколько недель до этого, то, по крайней мере, объект этого бесцеремонного поступка, похоже, нуждался в палатке. Возможно, это осознание как-то связано с внезапным изменением отношения Чалмерса к своему командиру, по крайней мере, публично. 20 апреля он выпустил прокламацию, в которой поздравил свои войска с "успехом в блестящей кампании, недавно проведенной в Западном Теннесси под руководством генерал-майора Форреста, чья звезда никогда не сияла ярче, а неугомонная активность, неутомимая энергия и мужество сбили с толку расчеты и парализовали оружие наших врагов".52
Форрест, похоже, принял эти окольные, но обильные извинения. В официальном рапорте, отправленном им из Джексона 26 апреля, он отметил "быстрые и энергичные действия бригадного генерала Чалмерса, командовавшего войсками вокруг форта Пиллоу. Его верное выполнение всех движений, необходимых для успешного достижения цели экспедиции, дает ему право на особое упоминание".53
20
Совместная резолюция Конгресса Конфедерации от 23 мая "сердечно поблагодарила" Форреста и его войска "за их недавнюю блестящую и успешную кампанию в Миссисипи, Западном Теннесси и Кентукки - кампанию, которая принесла ее авторам славу, столь же непреходящую, как и записи о борьбе, которую они так блестяще проиллюстрировали".1
Известность кампании в Форт-Пиллоу, конечно, была "продолжительной", но "слава" вряд ли описывала ее. Газеты и периодические издания Союза уже прославили ее как главное злодеяние дикой войны. Всего через шесть дней после этого, выступая в Балтиморе, Авраам Линкольн пообещал "возмездие", если "болезненные слухи" о "резне" в Форт-Пиллоу окажутся правдой. Форрест быстро приобрел в общественном сознании северян статус столь же отвратительный, сколь и выдающийся. Газета "Чикаго Трибьюн" опубликовала следующую статью, приписываемую газете "Нью-Йорк Трибьюн":
МЯСНИК ФОРРЕСТ И ЕГО СЕМЬЯ.
Все они - погонщики рабов и женских плетей.
Ноксвилл, Э[аст].Т[енн]., 18 апреля 1864 года.
Новость о взятии Форта Пиллоу Форрестом и последовавшей за этим трусливой расправе над черными и белыми произвела здесь глубокую сенсацию. Всеобщее настроение таково: "Пусть этим подлым мясникам из команды Форреста не будет оказано никакого сопротивления, пока длится война".
Все эти Форресты, старший из которых, генерал Бедфорд Форрест, благодаря этому и другим злодеяниям приобрел такую дурную славу, были торговцами неграми. Их было четверо братьев: Бедфорд, который до войны пять лет держал загон для негров на Адамс-стрит, напротив Епископальной церкви в Мемфисе; Джон, калека и азартный игрок, который был тюремщиком и клерком у Бедфорда; Билл Форрест, крупный торговец неграми в Виксбурге; и Аарон Форрест, генеральный агент и погонщик душ, который рыскал по стране для своих старших братьев. Они накопили большие суммы денег на своей гнусной торговле, и Бедфорд благодаря этому и другим влияниям получил естественное повышение до бригадира в Конфедерации повстанцев, избивающих женщин и крадущих детей. Ему около 50 лет, он высок, худ и малоросл, с длинным носом, глубоко посаженными, черными, змеиными глазами, полной черной бородой без усов и длинными волосами. Занимаясь торговлей неграми в Мемфисе, он обычно носил шляпу с печными трубами, надвинутую на затылок под углом в сорок пять градусов. Его считали злым, мстительным, жестоким и беспринципным. У него было две жены - одна белая, другая цветная (Катарина), от каждой из которых у него было по двое детей. Его "патриархальная" жена, Катарина, и его белая жена часто ссорились или устраивали домашние разборки.
Загон для рабов старого Бедфорда Форреста на Адамс-стрит наводил ужас на всех негров вдали и вблизи. Его способ наказания несговорчивых рабов заключался в том, что четверо его товарищей становились и держали жертву, вытянутую в воздухе, а затем Бедфорд и его брат Джон, стоя по одному с каждой стороны, длинными, тяжелыми бычьими кнутами били своих жертв, пока кровь не стекала на землю. Женщин часто раздевали догола и, поставив рядом ведро с соленой водой, в которую окунали орудие пытки - тяжелый кожаный шнурок, - резали им спины, пока волдыри не покрывали всю поверхность, а кровь из ран смешивалась с соленой смесью, добавляя мучений к нанесенному наказанию. Один раб был забит до смерти кнутом Бедфордом, который использовал для наказания удвоенную цепь. Раб был тайно похоронен, и об этом обстоятельстве знали только рабы тюрьмы, которые осмеливались упоминать о нем лишь шепотом.
Таковы соответствующие предшественники в характере чудовища, хладнокровно убившего доблестных защитников форта Пиллоу.2
В статье достаточно правды, чтобы заслужить интерес; об остальном можно только догадываться. Однако слава, которую Форт-Пиллоу принес Форресту среди юнионистов, была гораздо более долговечной, чем слава военной победы, так восхваляемой в Ричмонде. Уродливые заголовки быстро породили расследование резни в Форт-Пиллоу, как ее окрестили, в Конгрессе США. Приказ, отданный военным министром Эдвином Стэнтоном, прошел через генерала Шермана к бригадному генералу Мейсону Брейману в Каир, штат Иллинойс, куда были доставлены многие из выживших в Форт-Пиллоу. Были опрошены десятки свидетелей, и, поскольку осенью предстояли президентские выборы в США, этот вопрос быстро стал политическим для обеих сторон. Союзные республиканцы, искавшие почву для нападок на демократов, мягко относящихся к Конфедерации, и политики Конфедерации, надеявшиеся избежать растущего порицания Форт-Пиллоу, бросали друг другу все более дикие обвинения, чем дальше отодвигалась дата битвы. Южане стали утверждать, что гарнизон форта отказался сдаться и его пришлось убить, потому что все его бойцы были пьяны, а в ходе расследования федерального конгресса появились обвинения в том, что люди Форреста расстреливали женщин и детей (таких трупов так и не нашли) и сжигали пленных заживо.
3 мая Линкольн сообщил своему кабинету, что факт резни "теперь совершенно несомненен", и попросил их дать рекомендации относительно надлежащей реакции; в конечном итоге была принята рекомендация не предпринимать "крайних" действий, пока не станут очевидны результаты наступления Гранта в Уайлдернесс в Виргинии. Некоторые наблюдатели полагают, что тот факт, что ни Линкольн, ни Шерман никогда не отдавали приказов о репрессиях со стороны Союза, является доказательством того, что ни тот, ни другой не были уверены в том, что резня действительно имела место; однако на самом деле, вероятно, Шерман был одним из наименее чувствительных к черным среди всех верховных федеральных командиров, а Линкольну предстояли тяжелые ноябрьские выборы, на которых многие избиратели, похоже, чувствовали себя так же, как Шерман.3
В немалой степени благодаря своему основному довоенному призванию, Форрест стал национальным козлом отпущения за политику, которая, если и не была в точности предписана Ричмондом, то уж точно, похоже, поощрялась им. Политика Конгресса Конфедерации, согласно которой белые офицеры, командовавшие черными подразделениями, предавались смерти, очевидно, санкционировала убийство (если это было именно так) Брэдфорда, который технически стал командиром чернокожих в результате смерти Бута. На самом деле, убийство всех пленных чернокожих в американской форме было объявленной политикой командующего Конфедерации в Транс-Миссисипи генерал-лейтенанта Кирби Смита, против которой Ричмонд выступил лишь со слабыми возражениями. Другие командиры Конфедерации в течение некоторого времени не брали чернокожих пленных, иногда вешая тех немногих, кто все же попадал в плен.4
Теперь Форрест начал беспокоиться о возможной резне своих собственных войск , и не без оснований. Менее чем через неделю после битвы в Мемфисе газеты сообщили, что чернокожие американские солдаты пали на колени, поклявшись "помнить Форт Пиллоу", сражаться с людьми Форреста до смерти и не давать им покоя. Возможно, он также знал, что такие клятвы не даются бесцеремонно. Уже в сражениях при Порт-Хадсоне и Милликенс-Бенде, штат Луизиана, в 1863 году чернокожие подразделения почувствовали на себе всю тяжесть расовой жестокости на поле боя и начали отвечать добром на добро. Особенно после Форт-Пиллоу и Пойсон-Спрингс, штат Арканзас, о них широко сообщалось, что они не берут пленных конфедератов. Если он сознательно поощрял эксцессы в Форт-Пиллоу, рассчитывая напугать федеральные чернокожие части, то теперь его тактика казалась контрпродуктивной. Впрочем, время покажет больше.5
Тем временем его старый враг Брэкстон Брэгг продолжал доносить на него с тыла. С тех пор как он покинул армию Брэгга под Чаттанугой, а президент Дэвис передал ему командование Западным Теннесси и Северным Миссисипи, Форрест стал выходить за пределы военных каналов с письмами к Дэвису и Джонстону, рассказывая о своих действиях и высказывая мнения о том, как можно противостоять федеральным войскам на Западе. Иногда он доходил до того, что предлагал отдать приказ своему непосредственному командиру, Стивену Ли, а однажды - очевидно, вскоре после битвы в Форт-Пиллоу - приказал отправить жене Дэвиса "красивый" захваченный боевой флаг Союза. Эти внеканальные усилия, вероятно, были попытками противостоять сильному влиянию Брэгга, который - после добровольного ухода из командования после поражения под Чаттанугой - получил контроль над операциями Конфедерации на всех фронтах. Также, возможно, они были вызваны сообщениями его нынешнего командующего, Леонидаса Полка, который в течение месяца по меньшей мере дважды резко отчитал его. 14 марта Полк в резкой форме сообщил ему, что два полка Северной Алабамы "не подчиняются вашим приказам", и велел ему "отменить ваши приказы и позволить им выполнять те обязанности, на которые они были посланы". Месяц спустя Полк написал о своем разочаровании тем, что "меня не часто информируют о ваших передвижениях.... я не получал от вас известий в течение двух недель". 15 апреля Форрест написал Дэвису, выражая недовольство новыми приказами Полка, отводящими его из Теннесси, чтобы противостоять ожидаемому наступлению федералов в Алабаму; он оспаривал вероятность такой угрозы и предлагал вместо этого отправить его и Ли в Средний Теннесси и Кентукки, чтобы "разрушить" федеральную стратегию в этом районе, - такой шаг мог бы прервать операции Шермана в Джорджии в критический момент.6
Это письмо Форреста было передано Брэггу, который приложил к нему едкую записку, обвиняющую Форреста в том, что он преувеличивает свои усилия по призыву и незаконно убеждает жителей Теннесси и Миссисипи, зачисленных в части, находящиеся далеко от дома, бросить свои команды и вступить в его ряды поближе к своим семьям и кострам. Заявленная "численность этой команды [около 5000 человек, как сообщал Форрест] очень удивительна после устных сообщений, присланных сюда о количестве людей, собранных во время первого посещения Западного Теннесси", - писал Брэгг. Далее он сообщил, что две из "четырех бригад Форреста были переведены под командование бригадного генерала Чалмерса из командования генерала Ли, одна (бригада Ричардсона) была сформирована им и полковником Беллом до того, как Форрест отправился в департамент, а один большой полк и один батальон из пяти рот были присланы мной из армии Теннесси, и генерал Полк выделил три небольших полка кентуккийской пехоты. Но для людей, собранных генералом Форрестом, осталось мало". Затем Брэгг стал еще более язвительным, написав, что человек, доставивший письмо Форреста Дэвису, член луизианской батареи, "нанят генералом без полномочий, и это один из случаев, когда людей выманивают из их команд и нанимают в нарушение приказов. Он [посыльный] должен быть арестован и отправлен по месту службы, а генерал Форрест должен понести ответственность за его самовольное отсутствие".7
Тем временем, по приказу Полка, Форрест вернулся в Миссисипи, где начал пополнять свои части. 17 мая батарея Мортона единогласно приняла резолюцию "взять на себя инициативу" по пополнению рядов; копия резолюции была отправлена в Memphis Appeal и другие газеты. В этот период ряды Форреста пополнились ополченцами из штата Миссисипи под командованием Гольсона, которые были переведены в армию Конфедерации и приписаны к дивизии Чалмерса.8
Шерман, собиравший силы в Нэшвилле для своего большого продвижения через Джорджию, был настолько озабочен угрозой, которую Форрест представлял для его линий снабжения, что в конце апреля сменил и командующего Мемфисом, и начальника кавалерии. Он призвал их заместителей "удерживать Форреста и столько врага, сколько сможете... пока мы не нанесем удар по Джонстону [в Джорджии]". В депеше новому командующему в Мемфисе, генерал-майору К. К. Уошберну, подчиненный Шермана писал: "Крайне важно ... удержать его [Форреста] силы занятыми и не дать ему разработать планы и комбинации, чтобы пересечь реку Теннесси и разрушить железнодорожные коммуникации в нашем тылу". Новый командир кавалерии Мемфиса, бригадный генерал Сэмюэл Д. Стерджес, наконец, вышел из города с 3 400 человек и, как и было приказано, сделал, казалось, полусерьезный выпад в сторону Форреста, когда войска последнего двинулись мимо него в Миссисипи. Стерджис преследовал их до Рипли, где прекратил преследование из-за нехватки фуража, а не из-за сопротивления конфедератов.9
К тому времени в Ричмонде раздался хор мольб о переброске Форреста и его войск на железнодорожную линию Нэшвилл - Чаттануга - Джорджия для снабжения кампании Шермана против Джозефа Джонстона; предложения исходили не только от Джонстона, но и от Брэгга. Однако Ричмонд, похоже, был больше заинтересован в том, чтобы проинспектировать противоречивое командование Форреста, чем в том, чтобы отправить его куда-либо. Его командир едва успел вернуться в Миссисипи в мае и реорганизовать своих новобранцев и рекрутов, как прибыли два инспектора из Ричмонда, бригадный генерал Джордж Б. Ходж и полковник Джордж Уильям Брент. Они нашли его лошадей "в сносном состоянии", его "оружие и снаряжение очень неполноценны... требуется около 3000 ружей и амуниции", а его реорганизация "нерегулярна и не имеет полномочий". В отчете Брента, однако, добавлялось, что, за исключением бригады, которую Чалмерс возглавлял до назначения командиром дивизии, Форрест унаследовал "хаотичные, дезорганизованные" силы всего за несколько месяцев до этого, и что ему обязательно пришлось реорганизовать "все эти разрозненные, дезорганизованные и разрозненные части", "претендующие на то, чтобы быть последователями разных лидеров". Таким образом, говорилось в отчете, Форрест "принял на себя и использовал полномочия по назначению как полевых, так и штабных сотрудников многих из этих команд". Происхождение и последующую историю некоторых из них, по мнению Брента, "невозможно проследить.... Равно как и восстановить их в первоначальном виде. Это привело бы к бесконечной путанице и спорам". Поэтому, заключил инспектор, "благо службы будет лучше всего способствовать принятию существующей организации".10
Однако сам Брент, похоже, не совсем принял реорганизацию Форреста. Обнаружив, что около 650 человек в отрядах Форреста числятся как пехотинцы-дезертиры из Теннессийской армии Джонстона, он приказал вернуть их Джонстону. Форрест напрасно протестовал перед Ли, который только что был назначен командующим департаментом (потому что Полк и большинство свободных пехотинцев были отправлены к Джонстону против Шермана). 22 мая около 650 человек из десяти его полков были арестованы и под охраной доставлены к Джонстону, и только в тот вечер, как он и предсказывал в своем письме протеста Ли, 126 из 1629 человек в трех вновь организованных полках дезертировали.11
Вскоре после этого Ричмонд забрал еще больше его людей. Дивизия Чалмерса, а также бригада Гольсона были отведены в Алабаму, чтобы противостоять угрозе федеральных рейдов из Джорджии. Несмотря на запоздалое одобрение, столь желанная вылазка Форреста в тыл Шермана так и не состоялась. Как раз в тот момент, когда она должна была начаться, Ли отменил ее 17 мая из-за угрозы вторжения врага из Мемфиса в Миссисипи. Шерман следил за тем, чтобы Форреста держали подальше от его линии снабжения. 23 мая из Джорджии он передал инструкции, призывающие "угрожающе двинуться из Мемфиса на Колумбус, штат Миссисипи, чтобы не дать Форресту и Ли перемахнуть через мои коммуникации". Форрест, находившийся в северной Алабаме с 2200 бойцами, как раз начинал экспедицию в Средний Теннесси, когда плоды телеграммы Шермана начали проявляться. Отменив приказ Форреста, Ли отправил его обратно в северную Миссисипи с новым заданием: встретить 8 300 федералов, медленно
В миле от Брайс-Кросс-Роудс, по направлению к Болдуину, войска Форреста сталкиваются с федеральными кавалеристами. Около 4800 конфедератов, прибывающих по частям, гонят 3200 кавалерийских частей Союза на запад вдоль и между дорогами Болдуин и Гантаун, и в конце концов наносят удар по 3600 федеральным пехотинцам, которые бегут в гору от моста через Тишоминго-Крик до перекрестка. Когда федеральная линия на перекрестке ломается под натиском пушек Мортона, элементы Второго Теннессийского отряда Барто, который Форрест приказал Беллу направить по фермерской дороге в тыл Союза в начале дня, помогают навести панику на отступающих федералов. Черные пехотинцы, охраняющие повозки, отчаянно сдерживают бегство 8 300 федералов, чтобы не превратить его в истребление.
Поспешно возвращаясь из Алабамы в Тупело, Форрест поначалу был озадачен передвижениями федералов. 5 июня Стерджес отправил отряд в 400 человек вперед, в Рензи, штат Миссисипи, чтобы нарушить железнодорожное сообщение с конфедератами, пока основные силы Союза медленно продвигались от Салема до Рипли. Обдуманный темп действий союзного командира был вызван не только плохой погодой, но и предчувствиями, подобными тем, что одолевали злосчастный Суи Смит несколькими месяцами ранее. Задержанный и обеспокоенный восемью днями почти непрекращающегося дождя и разлива ручьев, грязными дорогами, измотавшими его повозки, и нехваткой фуража, чтобы подкрепиться, Стерджес по понятным причинам начал размышлять, "стоит ли мне идти дальше". Дождь по-прежнему лил проливной. Артиллерия и повозки буквально увязли в грязи, а голодные и измученные животные с трудом тащили их за собой". Он думал о "полной безнадежности спасти наш обоз или артиллерию в случае поражения" - вероятность этого обсуждалась и была одобрена на совете его высокопоставленных подчиненных в Рипли 8 июня. Однако они не могли просто развернуться снова. "... Было высказано мнение... (и вполне обоснованное), что, поскольку я отказался от подобной экспедиции всего за несколько недель до этого... возвращение без предварительной встречи с врагом было бы гибельным со всех сторон".13
Не зная, куда направляется Стерджис - на восток, чтобы присоединиться к Шерману в Джорджии, или на юг, чтобы опустошить богатые зерном прерии Миссисипи, Форрест расставлял имеющиеся у него подразделения веером. Присоединившись к Ли 6 июня, он перебросил 500 человек на север к Болдуину, 1500 - к Бунвилю и 2800 - к Риензи. Цель Союза раскрылась 9 июня, когда после двухдневных стычек с полком конфедератов под командованием полковника Эдмунда Рукера основные силы Стерджеса расположились лагерем в двенадцати милях от Рипли на ферме под названием Стаббс; очевидно, что они направлялись на юго-восток к Тупело через железнодорожную деревушку Гантаун. Той ночью, за несколько часов до получения этих данных, Ли отправился на юг, чтобы собрать другие, разрозненные части и объединить их с чалмерсовскими на открытой местности вокруг Околоны. Он приказал Форресту встать между федералами и Тьюпело, пройдя на юго-запад от Бунвиля к Понтотоку через Брайс-Кросс-Роудс, маршрут , который пересекал юго-восточный путь федералов Рипли-Гантаун в шести милях к западу от Гантауна.
План Ли состоял в том, чтобы "отступить со всеми силами к Околону, чтобы соединиться с Чалмерсом и другими силами, которые он надеялся получить из Мобила, прежде чем вступить в бой с врагом", таким образом отвлекая Стерджеса как можно дальше от его базы снабжения в Мемфисе, прежде чем начать атаку. Однако он оставил Форресту свободу действий, и у Форреста, похоже, уже возникла другая идея - та, что иллюстрирует его способность заметить слабость противника и, возможно, его собственное нежелание, при наличии разумной альтернативы, идти в бой под чужим командованием. После войны, возможно, опасаясь показаться неподчиненным приказам, он, похоже, сообщил своим авторизованным биографам, что федералы "собирались перехватить его линию марша" и что он "не видел способа избежать этой непредвиденной ситуации". Скорее всего, ему было все равно. Полковник Д. К. Келли позже сказал, что 8 июня, за день до отъезда Ли, Форрест сообщил, что планирует сразиться 10 июня у Болдуина или Брайс-Кросс-Роудс.14
Такое намерение имело свои оправдания. Сражение у Брайс-Кросс-Роудс не позволит федералам добраться до ценного урожая вокруг Околоны, и это почти наверняка удивит Стерджиса, который явно ожидал, что до железной дороги и открытой местности не произойдет никакого сражения. Была и более личная причина. К этому времени Форрест узнал, что в состав войск Стерджеса входят около 1200 чернокожих солдат, поклявшихся отомстить за форт Пиллоу. Военнослужащий Форреста Уильям Уизерспун позже вспоминал, что на пути от Мемфиса до Рипли офицеры Союза говорили жителям, что "они везут с собой негров, чтобы те охраняли Форреста и его людей до Мемфиса, и что они [Форрест и его люди] будут вести себя так же, как негры в форте Пиллоу".1515
Если Форрест действительно намеревался сражаться у Брайс-Кросс-Роудс, он позволил передовым частям войск Стерджеса, которые находились гораздо ближе к перекрестку, чем большинство его собственных, опередить его на пути к месту сражения. К 4 часам утра 10 июня бригада полковника Г. Б. Лайона из 800 кентуккийцев выдвинулась из Бунвилля, расположенного в восемнадцати милях, но к тому времени, когда он достиг Олд-Кэрроллвилля в четырех милях к северо-востоку от Брайса, разведчики сообщили, что федеральная кавалерия также находится в четырех милях от перекрестка по другой дороге. Тогда Форрест отправил вперед "несколько человек из Седьмой Теннессийской кавалерии", которые сообщили, что встретили передовые федеральные части в паре миль дальше, между конфедератами и перекрестком. Приказав бригаде Лайона "развить врага", он отправил депешу Бьюфорду между Бунвиллем и Олд-Кэрроллвиллем: "Быстро продвигаться вперед и забрать все , которые у него есть" - или, как позже говорилось в его официальном отчете, "продвигаться с артиллерией и бригадой Белла так быстро, как позволит состояние лошадей и дорог". Он также приказал Бьюфорду отправить полк бригады Белла из Олд-Кэрроллвилля по пересеченной местности к маршруту федералов по дороге Рипли-Гантаун, надеясь нанести им удар во фланг или тыл.16
В отличие от многих своих предшественников, день выдался солнечным. Приказав Лайону прощупать федералов, не вступая в сражение, Форрест начал спешно перебрасывать бригады численностью 700 и 500 человек под командованием Рукера и полковника У. А. Джонсона. Многим из его людей предстояло пройти еще большее расстояние до поля боя, чем средним и задним частям пятимильной колонны федералов, но, в отличие от федералов, все люди Форреста были конными, и он смог отправить свои повозки на юг, подальше от опасности, за железную дорогу. Скача вперед рядом с Рукером, он рассказал, как планировал противостоять почти 8000 федералов, когда в непосредственной близости от поля боя находилось всего 2000 конфедератов. Ракер позже процитировал его:
Я знаю, что они значительно превосходят численностью имеющиеся у меня войска, но дорога, по которой они пойдут, узкая и грязная; они будут продвигаться медленно. Местность покрыта густым лесом, а подлесок настолько густой, что, когда мы ударим по ним, они не поймут, как мало у нас людей. Их кавалерия двинется впереди пехоты и должна достичь перекрестка за три часа. За это время мы успеем разбить их кавалерию. Как только начнется бой, они пошлют назад, чтобы пехота спешилась. Будет чертовски жарко, и, пройдя бегом пять или шесть миль, их пехота так устанет, что мы проскачем прямо по ним".17
Прощупывая поле, Лайон наткнулся на отряды Третьей и Девятой иллинойской кавалерии в огромной густой заросли небольших дубов-черноколок почти в полумиле к северу от перекрестка. Когда Ракер и Джонсон поспешили вперед, Форрест приказал Лайону забыть о своих прежних инструкциях и атаковать раньше федералов, несомненно, чтобы скрыть свою численную слабость. Лайон начал гнать иллинойцев, оттеснив их на 300 ярдов вдоль дороги к заднему краю поля в четверти мили от перекрестка. Люди из Седьмого Теннессийского кавалерийского полка, услышав выстрелы при приближении, "поскакали галопом на поле слева от людей Лайона и, разобравшись в лесной опушке, были немедленно сформированы и выведены в открытое поле, где они, вместе с Восемнадцатым Миссисипским полком, попали под огонь и немедленно приготовились атаковать противника".
Федералы "заняли лес на дальнем краю поля, где был забор из зарослей , сильно укрепленный перилами и бревнами, и обнесенный абатисом из кустарника, который можно было перерезать через забор". К тому времени, когда конфедераты атаковали, наступил полдень и было "очень жарко и знойно". Когда они бросились вперед, "забор и абатис загорелись от огня вражеских орудий, и люди начали густо падать на поле.... полк зашатался". Они падали на землю и искали укрытия "в небольших оврагах, когда лейтенант-полковник [У. Ф.] Тейлор, который был на коне, пронесся вдоль линии, приказав им подняться". Снова поднявшись, "с громкими возгласами [они] бросились вверх по склону к обороне противника, оставляя за собой землю, усеянную павшими товарищами". Когда они достигли зарослей и поваленных деревьев, защищавших федеральную линию, то "замешкались, так как, казалось, не было возможности перебраться через препятствия, а огонь противника был смертоноснее, чем когда-либо, на расстоянии не более 40 футов". Затем "кто-то крикнул: "Вытащите дерево, парни", и с энергией боя некоторые из мужчин... схватили один из кустарниковых деревьев в абатисе и вытащили его на поле". Конфедераты, "крича, хлынули через брешь в обороне федералов" "и сразу же оказались замешаны в схватку с доселе невидимым врагом.... началась смертельная борьба на расстоянии вытянутой руки.... ружья, выстрелив, были использованы как дубинки, а пистолеты пущены в ход.... никогда еще люди не сражались за свою позицию более галантно....".18
Войска Союза состояли из Седьмой кавалерии Индианы и, сразу за ними, Второй кавалерии Нью-Джерси. Оба сражались в разобранном виде, потому что "характер местности не позволял передвигаться кавалерии", как позже доложил их командир, полковник Джордж Э. Уоринг. Уоринг достиг перекрестка в 9:45 утра и, узнав, что Форрест и Ли прошли там несколькими днями ранее, направляясь в Болдуин, отправил разведывательный эскадрон Четвертого миссурийского отряда на север по дороге Болдуин-Понтоток. Эти люди столкнулись с первым отрядом Седьмого Теннесси, который Форрест отправил на юг из Олд-Кэрроллвилля. Тем временем Уоринг отправил срочные депеши федеральной пехоте, которой, чтобы добраться до поля боя, пришлось пересечь залитую дождем долину Тишоминго-Крик по узкой насыпи и мосту, а затем медленно подниматься по сильно заросшей местности, чтобы достичь низкого плато и перекрестка дорог. Линия Уоринга, в которую также входила Четвертая Миссурийская на западной стороне дороги Болдуин-Понтоток, успешно преодолела начальную демонстрацию Лайона, но атака Седьмой Теннесси и Восемнадцатой Миссисипской оказалась более мощной. Вооруженные карабинами, федералы обнаружили, что в рукопашной схватке их сабли не идут ни в какое сравнение с пистолетами людей Форреста. Первоначальная позиция Уоринга была захвачена примерно в 14:20, как он позже сообщил, в результате атаки конфедератов, которую он назвал "чрезвычайно яростной" и "численностью, по-видимому, в 4000 человек".19
Из прежних 350 человек в строю осталось только 75, и Седьмая Теннессийская держалась у зарослей кустарника на южной стороне одного из немногих открытых полей. На самом деле Седьмая отошла на северную сторону заграждения в ожидании контратаки федералов. К этому времени и федералы, и конфедераты подводили части под огонь так быстро, как только могли их подтянуть, и Форрест переходил от обороны к чистому наступлению. Немного позже часа дня бригада Белла численностью 2800 человек, вышедшая на поле сразу за артиллерией Мортона, вошла слева от Седьмой Теннесси и была отброшена на дорогу Гантаун - Рипли. Однако вскоре передовые остатки Седьмой увидели, что силы Белла оттеснены назад перед лицом неуклонно наступающих американских флагов. Полковник Тейлор сказал своим седьмым солдатам, что вместо того, чтобы отступать, они должны оставаться на месте за своим забором, что бы ни случилось. И вдруг сквозь густые заросли на их позиции въехал Форрест на сером коне. Закатав рукава рубашки и перекинув через седло военный мундир, он быстро приказал им повернуть влево и ударить в тыл "проклятым янки", - писал позже Уизерспун.20
"Я заметил, что некоторые писатели о Форресте говорят, что он редко ругался; так вот, тот, кто так пишет, не был в тот день в составе Седьмого Теннесси", - продолжает Уизерспун. Тейлор указал Форресту, что у него всего семьдесят пять человек, но Форрест снова приказал им выстроиться в линию для атаки. Когда они колебались перед этой леденящей душу перспективой, "он то ругал, то хвалил, то грозился застрелить нас сам, если мы будем так бояться, что янки нас заденут". В то время как он нецензурно увещевал войска, он сидел "на своей лошади в открытом поле; янки заметили его, и тогда какой поток гранатометов, канистр, бомбовых снарядов, рикошетов вспахал землю спереди, сзади, по бокам, над и под старым Дэпплом Греем, но Форресту и старому Дэпплу Грею, казалось, было все равно.... я каждый момент ожидал увидеть Форреста и лошадь, разорванную на части.... [Он] наконец сказал: "Я поведу вас". [Он приказал нам кричать и следовать за ним".
Однако вместо того, чтобы возглавить их, Форрест внезапно повернул, когда они начали наступление, перпендикулярно открытому полю к другому забору в левом тылу наступающих федералов. Он галопом вернулся к отступающим войскам Белла "и призвал их сплотиться; сказал им, что проклятые янки в бегах, что он наступает им в тыл и [если] еще раз сплотиться... он их догонит". Поверив ему, люди Белла устроили митинг , который он потребовал, ошеломив "явно победоносных янки". Услышав крики повстанцев и стрельбу у себя в тылу и не зная, что ее источником была горстка бойцов Седьмого Теннесси, федералы "остановились", и "люди Белла... с криком зарядили.... [H]ere came the Yanks back in a long, sweeping trot", а бойцы Седьмого, которым за некоторое время до этого пришлось так коротко атаковать защищенных забором федералов, теперь "получали удовольствие, стреляя сквозь щели забора".21
Продержавшись на позиции около трех часов, кавалеристы Союза Уоринга отступили, уступив свои позиции нескольким пехотным полкам Иллинойса. Последние, наконец-то прибывшие на поле боя после жестокого форсированного марша в четыре мили, были не в состоянии сражаться. Командир 113-го Иллинойского полка позже сообщал, что к тому времени "треть моих людей была настолько истощена, что едва могла стоять на ногах; некоторые были поражены солнцем". Как только они достигли боевой линии, их сразу же обстреляли. Через полчаса их боеприпасы были на исходе, и, "будучи подавленными превосходящим числом, [они]... были вынуждены неохотно отступить". Сформировав другую линию, они держались до тех пор, пока не были израсходованы боеприпасы, а затем отступили, "к сожалению, приходится сказать... в большом замешательстве".22
Теперь, когда на поле боя находились все его 4800 солдат, Форрест предвкушал победу. Все, что требовалось, думал он, - это еще одна атака вдоль тонкой линии конфедератов, которая с двух сторон превосходила плотную колонну федералов. Бьюфорд, проехавший двадцать пять миль с тех пор, как сел на коня в то утро, получил в командование правую часть, Белл - левую. В плане Форреста большое место занимали восемь небольших пушек Мортона, которые давно прозвали "Бычьими пупсами". В тревожные минуты перед прибытием Бьюфорда и Белла Форрест подошел к пушкам Мортона, снял с себя оружие и подошел к ним. "Пули били по орудиям и иногда убивали канонира", - вспоминал позже Мортон, и он обратился к Форресту: "Генерал, вам лучше спуститься ниже по склону; там вас могут ранить". Затем он извинился за то, что осмелился советовать своему командиру, "ожидая, однако, что ему предложат заняться своими чертовыми делами; но, к его удивлению, вождь ответил мягко: "Хорошо, Джон, я немного отдохну", и, усевшись на корень дерева, он устроился поудобнее на короткое время".23
Форрест и бесстрашный молодой капитан, которого он когда-то презирал, стали как отец и сын; недавно генерал одолжил Мортону 750 долларов на покупку лошади, а также отказал ему в ночных выходах из лагеря, опасаясь, что они могут привести к скоропалительному браку. Сегодня, в знойную жару, от которой страдали и солдаты, и командиры полков, Мортон подумал, что Форрест выглядит утомленным, и предложил отдохнуть, и Форрест согласился. Чуть позже он рассказал Мортону о своем плане удара, который должен принести победу: Вся линия конфедератов пойдет в атаку, правая часть Бьюфорда двинется вперед, как только услышит огонь Белла слева, а орудия Мортона, дважды заряженные виноградом и канистрами, будут брошены вперед, чтобы стрелять как можно ближе в упор. Он приказал Мортону "наступать прямо по дороге... подойти как можно ближе" и "устроить им ад". Позже Мортон писал, что, по его мнению, это был первый случай "в истории войн", когда артиллерийский командир получил приказ наступать без поддержки сопровождающей кавалерии или пехоты. Когда он отметил этот пугающий в то время факт, Форрест легкомысленно рассмеялся и сказал, что "хотел бы посмотреть, как янки возьмут вас в плен". Вскоре Форрест объяснял этот план другим, измотанным боями войскам на правом фланге линии Бьюфорда. Один из них вспоминал, что не раз слышал, как он говорил: "Вставайте, люди. Я приказал Беллу атаковать слева. Когда вы услышите выстрелы его пушек и прозвучит горн, каждый человек должен подняться, и мы устроим им ад".24
Это наступление, двухчасовое продвижение на юг по дорогам Гантаун-Рипли и Болдуин-Понтоток, а также по пространству между ними, не было точным - Форресту пришлось самому искать Бьюфорда и лично приказывать расставить и задействовать артиллерию, - но в конце концов он достиг перекрестка и сломил третий отряд союзников. Под грохот пушек Мортона большая часть федеральных войск распалась и устремилась в тыл, который теперь атаковали бойцы Второй Теннессийской кавалерийской части, которую Форрест рано утром приказал направить на фланги Стерджеса. Из-за активности этого отряда в тылу федералы, беспорядочно бежавшие по дороге Гантаун - Рипли в сторону моста у ручья Тишоминго, не нашли кавалерии, которая могла бы прикрыть их от преследователей. Тем временем хрипящие конфедераты наконец-то встретили добычу, которую искали весь день. Позже Уизерспун вспоминал:
[Вскоре после ужасных разрушений, учиненных "Бычьими щенками" Мортона, неподалеку раздался крик: "Вот проклятые негры!". Мы сражались с 9 утра до 4 вечера; хотя мы дрались как звери, мы... чувствовали себя довольно усталыми, но когда раздался крик "Вот проклятые негры!", новая жизнь, энергия и действие пронеслись по нашим телам, и мы устремились вперед.....25
Пятьдесят пятый и пятьдесят девятый отряды цветной пехоты США под командованием полковника Эдварда Бутона провели всю экспедицию, охраняя 250 повозок Стерджеса. Им было запрещено пить из большинства фермерских колодцев и цистерн, которыми пользовались по пути следования их белые товарищи, и они совершали "бесчинства" (оскорбления и хамское поведение, стрельба и кража еды) в некоторых гражданских домах, куда их начальство разрешало им доступ. Уизерспун легкомысленно говорит, что в "безумном натиске разъяренных реберов" чернокожие "бросали оружие, не сделав ни одного выстрела, и удирали с быстротой оленя", но это, похоже, сильно преувеличено. Хотя в воспоминаниях другого бойца Конфедерации о сражении также упоминается, что "во многих случаях" чернокожие "прекращали свой боевой клич "Помни форт Пиллоу" и, выбрасывая свои значки [Помни форт Пиллоу], уходили в лес", это, по-видимому, произошло позже. В авторизованной биографии самого Форреста отмечается, что бои на "части поля", где чернокожие стояли в строю, были такими, что только один из полков Конфедерации, Седьмой Кентуккийский, "потерял 30 офицеров и человек убитыми и ранеными". На самом деле, чернокожие солдаты, которые, как официально жаловался Форрест, "очевидно, ожидали, что их убьют, когда попадут в плен", возможно, заслуживают похвалы за то, что не позволили союзному разгрому превратиться в уничтожение.26
Оставив обоз на поле за мостом через Тишоминго, Бутон без приказа послал чернокожих пехотинцев вперед, когда увидел, что кавалерия, артиллерия и пехота Союза отходят назад. Он "собрал две роты из головы колонны... и бросил их вперед в брешь, которая казалась брешью в Первой бригаде", и они занимали эту позицию "с большой твердостью, пока не понесли значительные потери и не были практически отброшены назад подавляющим числом". Затем Боутон выслал "семь рот Пятьдесят пятого полка... которые я поставил на позицию немного сзади и справа от первых двух рот, чтобы как можно лучше прикрыть отступление бригады слева от дороги". По примеру ветеранов, черные роты "уступили дорогу, чтобы позволить войскам, находящимся впереди, пройти в тыл, [после чего] они немедленно сомкнулись и открыли по противнику постоянный и хорошо направленный огонь, который на некоторое время, казалось, сдерживал его правый и центральный.... [Они удерживали эту] позицию против страшных шансов, пока... не получили приказ отступить на новую позицию, что [они] сделали в хорошем порядке".
Во время очередного отступления, которое быстро последовало за этим, одно из орудий Бутона было потеряно, поскольку несколько его лошадей были убиты. Две его роты, расположившиеся наискосок слева от дороги Рипли-Гантаун, обстреляли фронт наступавших вдоль дороги конфедератов, "на некоторое время сдерживая колонну", но его "линия... затем оказалась в тесном взаимодействии; моя правая часть была оттеснена назад и обойдена с фланга, что вскоре заставило нас постепенно и в хорошем порядке отступить на 200 ярдов, людей, стоявших лицом к лицу и стрелявших по мере отступления". Они "сражались... таким образом на протяжении примерно 800 ярдов, формируя и удерживая позицию у каждой канавы, хребта или зарослей леса, которыми мы могли воспользоваться, пока на закате мы не оказались на возвышенности, с лесом в тылу и открытым полем впереди, через которое наступал противник. Правая и центральная части нашей линии... здесь сплотились и атаковали, оттеснив противника штыками и дубинками мушкетов почти на 400 ярдов, оставив на земле большое количество его мертвых".
Однако, когда правая часть Бутона атаковала, белая федеральная пехота слева от него - Девятая Миннесота - очевидно, отступила, и с наступлением темноты левая часть Бутона была "отрезана, обойдена с фланга и разбита, моя правая часть была обойдена с большого расстояния и находилась в опасности быть полностью окруженной, [но] мои оставшиеся силы отступили в хорошем порядке". Сам Бутон, несомненно, осознавая себя одним из тех белых офицеров черных войск, которых закон Конфедерации карал смертной казнью, находился "на крайнем правом фланге с несколькими скирмишерами, пытаясь не дать врагу на нашем фланге зайти нам в тыл, когда моя колонна двинулась вперед, [когда] я остался полностью отрезанным и окруженным несколькими сотнями врагов". Его войска, "собравшись вокруг меня, сражались с ужасным отчаянием. Некоторые из них, сломав свои ружья в рукопашной схватке, непреклонные, умирали у моих ног, не имея в руках ничего для защиты". Сам Бутон в конце концов "бежал... около 9 часов вечера и, сделав большой круг по лесу, присоединился к отступающей колонне на дороге Рипли около 11 часов вечера".27
Полковник Уильям Л. Макмиллен, командир пехоты Стерджеса в этой злополучной экспедиции, сообщал, что "цветной полк Бутона сражался с ... галантностью ... храбростью и выносливостью", и что их усилия "остановили преследование и закончили бой на этот вечер". Однако на этом преследование, конечно, не закончилось. На дороге Рипли-Гантаун конфедераты с воплями пронеслись мимо остатков Бутона и направились к небольшому мосту через ручей Тишоминго, через который пыталось перебраться сразу столько федеральных лошадей, артиллерии, повозок и солдат, что многие федералы свалились в ручей, а на другом берегу были зарублены огнем неустанно преследующей артиллерии конфедератов. Кавалеристы Конфедерации тем временем догнали повозки на мосту и очистили его, столкнув их в воду.28
Сражение превратилось в очередную погоню за Форрестом. Взяв сравнительно свежую четверть своих людей, которые во время битвы держали лошадей остальных, он направил их против бегущих федералов, приказав остальным измотанным силам отдыхать до часа ночи. Пока большинство из них дремали, он и Бьюфорд возглавили отряд преследования, разрешив своим голодным солдатам останавливаться, чтобы обстрелять нагруженные продовольствием федеральные повозки, "но не седлать их". Вскоре, не успев наесться, они получили приказ снова сесть в седло и возобновить преследование. Чтобы не допустить попадания своих богатств в руки конфедератов, некоторые федералы поджигали на дороге разбитые повозки; огонь освещал узкую дорогу и приводил в ярость жаждущего добычи Форреста. Он гневно погнал своих людей вперед, чтобы потушить пожар и спасти сокровища, властно спросив: "Разве вы не видите, что проклятые янки сжигают мои повозки?"29
Около 11 часов вечера черные войска Бутона настигли Стерджиса у болотистой переправы через небольшую развилку реки Хэтчи, в нескольких милях от перекрестка Брайс-Роудс. Там безнадежно завязли последние повозки со снабжением Союза, а также санитарные и артиллерийские машины. Понимая, что ему и его офицерам конец, а его солдатам в лучшем случае грозит рабство, если они попадут в руки конфедератов, Бутон умолял Стерджиса: "Ради Бога, давайте не будем так сдаваться". Он умолял Стерджиса дать его людям боеприпасы, "которые белые войска выбрасывают в грязь, и я буду сдерживать врага, пока мы не сможем переправить эти санитарные машины, повозки и артиллерию через это дно и спасти их". Стерджис, однако, был взбешен. "Ради Бога, если мистер Форрест оставит меня в покое, я оставлю его в покое", - проворчал он Бутону. "Вы сделали все, что могли, и даже больше, чем от вас ожидали, и теперь все, что вы можете сделать, - это спастись самим".30
Для конфедератов остаток ночи, особенно после часа ночи, был связан с тем, чтобы оставаться в тылу и на флангах федералов и собирать измотанных пленных. И Уизерспун, и Джон Милтон Хаббард, написавшие рассказы о службе конфедератов на Брайс-Кросс-Роудс, вспоминали, что Форрест сам возглавил преследование и что последующим группам сдавшихся федералов было приказано отходить в тыл, пока небольшой, но воинственный авангард Форреста будет двигаться дальше, чтобы захватить новых пленных. Наступая им на пятки, Форрест следовал одному из своих домашних, но впечатляюще эффективных боевых афоризмов, который он повторил Мортону, когда ехал в погоню в 3 часа ночи: "Заставь их оцепенеть, а потом держи оцепенение на них".31
К тому времени в плену у Хэтчи Боттом оказались несколько сотен федералов, раненых и других. Форрест настойчиво продвигался по дорогам, настолько узким, что по ним могли проехать всего четыре всадника в ряд, что приносило больше пользы немногим преследуемым, чем многим преследователям. В какой-то момент, вспоминает Уизерспун, лейтенант сообщил генералу, что вся остальная армия Союза находится непосредственно перед ним, в то время как все силы Конфедерации, находящиеся под рукой, насчитывают десять человек. "Этого достаточно", - ответил Форрест. "Десять хороших людей могут наколоть тысячу в том положении, в котором они у нас находятся". Они продолжали наседать так близко, что иногда их принимали за федералов. По словам Уизерспуна, один из союзных солдат, ехавший рядом, "пристал ко мне и заметил: "Старина Форрест устроил нам сегодня ад"... [Щелкнув затвором моего пистолета navy six [пистолет], который опасно приблизился к нему, я сказал: "Теперь вы с людьми Форреста. Сдавайте оружие и скатывайтесь с лошади". "32
В итоге конфедераты преследовали федералов не менее пятидесяти миль, и многие из них спаслись, разбившись на отряды и разбежавшись по лесам, чтобы уйти от организованного преследования. Форрест приказал Бьюфорду преследовать их до Ла-Гранжа, штат Теннесси, а затем снова повернуть на юг и подобрать пленных и имущество, которое он сможет забрать, возвращаясь на поле боя; он собрал еще "несколько сотен" первых, говорится в официальном отчете Форреста. Окончательные данные показывают, что потери федералов убитыми, ранеными и пропавшими без вести составили 2 165 человек, в том числе 512 чернокожих солдат, в то время как потери войск Форреста составили 492 человека. Среди трофеев, захваченных конфедератами, - "250 повозок и санитарных машин, 18 артиллерийских орудий, 5 000 единиц стрелкового оружия, 500 000 патронов, а также весь багаж и припасы противника". Однако не все из них попали бы в комиссариаты Конфедерации. "С сожалением вынужден сообщить, - добавлял Форрест, - что во время нашего преследования брошенные повозки и т.д. противника были разграблены горожанами и отрядами команчей.... [Если бы не пожар и грабеж, все снаряжение могло бы быть спасено".33
За месяц до своего сорок третьего дня рождения, после трех лет войны, даже Форрест не мог сражаться и преследовать вечно. Во второй половине дня, следующего за днем битвы, недалеко от родного города Салема, где прошло его детство, он все еще продолжал преследование, но его сопровождающие заметили, что он спит верхом. Возник спор о том, кто должен выполнять неприятную и, возможно, опасную обязанность по его пробуждению, но дело разрешилось само собой, когда его лошадь, возможно, тоже уснувшая от усталости, сошла с проезжей части и врезалась в дерево, сбив своего всадника на землю, где он пролежал без сознания некоторое время. В конце концов он отправился спать той ночью недалеко от Салема, в доме Оррина Бека, брата его матери.34
Три дня спустя, вернувшись в Брайс Кросс Роудс, он начал язвительную переписку с командующим федеральными войсками в Мемфисе Уошберном. Его беспокоило отношение к нему, которое федеральные офицеры, похоже, прививали своим солдатам, особенно чернокожим. По-видимому, оправившись от бича разногласий, который обрушился на него после форта Пиллоу, он написал Уошберну, что "последние события" наконец-то "сделали ... необходимым, фактически потребовали" протеста. Он слышал сообщения о том, "что все негритянские войска, расквартированные в Мемфисе, дали клятву на коленях в присутствии генерал-майора Херлбута и других офицеров вашей армии отомстить за форт Пиллоу и что они не окажут моим войскам никакого сопротивления". Он также располагал "неоспоримыми сведениями о том, что войска под командованием бригадного генерала Стерджиса во время недавнего марша из Мемфиса публично и в разных местах заявляли, что моим людям не будет оказано никакой четверти". Затем, когда "войска Стерджиса были двинуты в бой... [10 июня], командующие офицеры увещевали своих людей помнить о форте Пиллоу, и значительное большинство пленных, которых мы захватили у этой команды, добровольно заявили, что ожидали, что мы их убьем". По этой причине, продолжал он, сражение у Брайс-Кросс-Роудс "было гораздо более кровавым, чем могло бы быть в противном случае[;] обе стороны вели себя так, словно ни одна из них не чувствовала себя в безопасности, сдаваясь даже тогда, когда дальнейшее сопротивление было бесполезным. Пленные, захваченные нами, говорят, что они чувствовали себя осужденными объявлением и т.д. своих собственных командиров и не ожидали отпора".
Заявив, что все свои военные операции он проводил "на цивилизованных принципах", он поинтересовался у Уошберна, намерен ли тот обращаться с пленными солдатами Форреста "как с другими пленными Конфедерации" - или, что подразумевает, не проявлять к ним милосердия. Пять дней спустя Уошберн ответил, подтвердив, что чернокожие войска дали клятву не выходить из плена в отношении людей Форреста и что они сделали другие подобные публичные заявления, добавив, что "случай в Форт-Пиллоу полностью оправдал" их ожидания убийства от рук Форреста. Уошберн сказал, что "с удовлетворением воспринял намек в вашем письме на то, что недавняя резня цветных войск" у Брайс-Кросс-Роудс "была скорее следствием отчаяния, с которым они сражались, чем заранее обдуманного намерения не давать им четверти". Он добавил, что Форрест, "должно быть, уже понял, что попытка запугать цветные войска беспорядочной резней потерпела значительный провал и что вместо чувства ужаса вы пробудили в них дух храбрости и отчаяния, который не отступит по вашему приказу". Затем Уошберн спросил Форреста, "какого курса вы и правительство Конфедерации намерены придерживаться в отношении цветных войск....". Форрест ответил, что осуждение Уошберном его "как убийцы и виновного в массовом убийстве гарнизона форта Пиллоу" было "необоснованным и не подтвержденным фактами". Далее он отметил, что вопрос об обращении с пленными чернокожими солдатами должен быть "решен и урегулирован" Соединенными Штатами и Конфедерацией, а не "их подчиненными офицерами". Во втором письме к Уошберну он добавил: "Я не убиваю никого, кроме как в открытой войне, и... мои пленные, как белые, так и черные, передаются моему правительству, чтобы оно поступило с ними так, как оно распорядится".35
Далее он переслал копии своей переписки с федеральными офицерами во время сражения при Форт-Пиллоу, а также другие бумаги, связанные с ним. Одна из них, подписанная капитаном Джоном Т. Янгом из Двадцать четвертого Миссурийского, утверждала, что он не видел "никакого жестокого обращения с ранеными ни вечером во время сражения [при Форт-Пиллоу], ни на следующее утро", добавив, что "среди раненых было несколько цветных солдат". Три месяца спустя Уошберн получит еще одно, более пространное сообщение от самого Янга. В нем он отрекался от предыдущего заявления, утверждая, что оно было "вырвано у меня под принуждением" в плену у конфедератов "около 27 апреля [1864 года]". По словам Янга, в тюрьме Конфедерации в Мейконе, штат Джорджия, его внезапно изолировали от его товарищей по Союзу и отвезли в Кахабу, штат Алабама, "когда я еще помнил о форте Пиллоу и о том, как офицеры Конфедерации в некоторых случаях расправляются с людьми". В Кахабе его неоднократно заставляли подписать "некоторые бумаги, переданные мне генералом Форрестом для моей подписи". Янг рассказал Уошберну, что судья в конце концов "убедил" его "подписать бумаги, которые находятся у вас, пообещав, что, если я захочу, их должен увидеть только сам генерал Форрест; что они не предназначены для использования им в качестве свидетельства, а лишь для его собственного удовлетворения".
"Я надеюсь, генерал, что эти бумаги... вырванные у меня... не будут использованы моим правительством для моего неудовольствия....".36
21
ЭТО БЫЛО ЛЕТО последнего шанса Конфедерации. Это было лето, предшествующее президентским выборам 1864 года, которые должны были решить, сможет ли демократ-пацифист вырвать у Авраама Линкольна лидерство на измученном войной Севере. Линкольну была крайне необходима победа достаточного масштаба, чтобы показать, что в перспективе намечается окончательная победа, и настроение обеих сторон, особенно на все более отрезанном западном театре Конфедерации, отражало отчаяние момента.
К этому времени Форрест все больше и больше считался самым агрессивным кавалеристом Запада. Когда Шерман загнал Джонстона в самое сердце Джорджии, несколько видных южан - от губернатора Джорджии Джозефа Э. Брауна и конгрессмена-генерала Хауэлла Кобба до самого Джонстона и даже его кавалерийского командира Джозефа Уилера - просили Дэвиса и Брэгга в Ричмонде ненадолго освободить теннессийца от задачи по защите зерновых полей Миссисипи, чтобы вместо этого обрушить свой хаос на слабо охраняемую 300-мильную линию снабжения Шермана через Северную Джорджию, Восточный и Средний Теннесси. Когда Браун официально попросил передать Форресту командование кавалерией Джонстона для удара по флангам и тылам Шермана, Дэвис отказался. По крайней мере, некоторые из его причин отражены в раздраженном письме, которое он написал Джонстону примерно в это время, утверждая, что если войска Форреста покинут этот район, союзные части из Мемфиса "могут уничтожить запасы и растущие запасы в долине Томбигби, а основной корпус, освобожденный от защиты Мемфиса и фланговой атаки, может (и, вероятно, будет) быстро двигаться дальше для подкрепления Шермана или прикрытия его линии коммуникаций....".1
Такое отношение Дэвиса, возможно, было вызвано не столько привязанностью к Миссисипи, его родному штату, сколько его личной оценкой военного потенциала Форреста. После войны он признавался, что подвиги Форреста - даже при Брайс-Кросс-Роудс - "не были поняты в Ричмонде". Отметив, что командиры Форреста считали его лишь "смелым и предприимчивым партизанским наездником", он добавил, что набег на Брайс-Кросс-Роудс остался неизученным и был принят за "очередной удачный набег". Находясь под ежедневным влиянием Брэгга, президент Конфедерации, несомненно, был под влиянием желчных мнений своего товарища по Вест-Пойнтеру о недостаточной подготовке Форреста, его переменчивом тщеславии и склонности к саморекламе, а также о его трудностях в работе под надзором. Такие взгляды заставили Дэвиса отказать Джонстону, которого он недолюбливал, в единственном конфедерате на западном театре военных действий, чей быстрый и смертоносный стиль работы мог бы помешать Шерману. Несмотря на недостатки Форреста, его заслуги были гораздо полнее признаны единственным другим военным гигантом, действовавшим в то время на западном театре военных действий: сам Шерман. Его имя заполнило депеши генерала Союза, который все больше видел в дикой хитрости Форреста единственную реальную угрозу своему собственному смелому плану по расколу юго-восточной части Конфедерации. В письме военному министру Эдвину Стэнтону, написанном после Брайс-Кросс-Роудс, Шерман назвал Форреста "сущим дьяволом", добавив, что в его - Шермана - планы входило "приказать... войскам... [выступить] и преследовать Форреста до смерти, если это будет стоить 10 000 жизней и разорит [федеральную] казну. В Теннесси никогда не будет мира, пока Форрест не умрет".2
Через несколько дней Шерман отправил президенту Линкольну сообщение о том, что он приказывает двум генералам Союза "из Мемфиса преследовать и убить Форреста", при этом он также пообещал младшему из них, что если попытка окажется успешной, то он "использует мое влияние, чтобы повысить его до генерал-майора". Он начал использовать многотысячные войска, чтобы не допустить Форреста в Джорджию и Теннесси, заняв его в Миссисипи. 2 июля он писал подчиненному: "Я вижу, что Форрест находится в Тупело, что противник обнаружил, что из Мемфиса, как они предполагают, движутся крупные силы под командованием А. Дж. Смита, чтобы подкрепить нас. Это задержит Форреста там". Другому подчиненному 6 июля: "Генерал А. Дж. Смит вышел из Мемфиса с силами, достаточными для полной оккупации Форреста". Гранту, которого в данный момент сдерживал Роберт Э. Ли в Виргинии, он написал 12 июля, что "теперь он выполнил первую часть грандиозного плана. Наши линии доходят до Чаттахочи [в Джорджии]... и мы удерживаем Форреста в Миссисипи". Далее он сказал, что поражение Стерджеса "было неудачным; тем не менее, он держал Форреста подальше от нас, и теперь А. Дж. Смит вышел с достаточными силами, чтобы нанести ему удар".3
Объект этих уловок не наслаждался жизнью, как герой Брайс-Кросс-Роудс. Его телосложение было подорвано нагрузками и лишениями трех лет войны, и Форрест, похоже, приближался к своему сорок третьему дню рождения, страдая и телом, и душой. Менее чем через три недели после великой победы он узнал о повышении своего начальника, Стивена Ли, до генерал-лейтенанта, и 28 июня отправил Ли короткую записку: "Позвольте мне поздравить вас с повышением. Я страдаю от фурункулов. Если враг двинется вперед, я хочу, чтобы вы приняли командование войсками. Наши силы недостаточны для выполнения этого приказа. Не можете ли вы обеспечить какую-нибудь помощь?"4
Четкий тон этого послания - от начальника к подчиненному, а не наоборот - говорит о понятном недовольстве продвижением Ли. Это также наводит на мысль, что "нарывы" или, по крайней мере, резкая реакция Форреста на них, лишающая командования, могли иметь к этому какое-то отношение; если Ли должен был наслаждаться повышением, то Ли мог бы рискнуть командовать. Таким образом, мир мог сравнить результаты Ли с теми, которые его недооцененный подчиненный уже показал в Брайс-Кросс-Роудс. Ли на мгновение обиделся на Форреста за то, что тот задавил Уильяма Суи Смита в Околоне, и Форрест, вероятно, знал об этом. Кроме того, он не мог не видеть (и, учитывая его характер, не обижаться), что Ли, командующий департаментом, получает в Ричмонде похвалу за победы, которые одерживает сам Форрест. Эти предположения подкрепляются воспоминаниями Ли, опубликованными почти четыре десятилетия спустя. По его словам, Форрест "должен был получить верховное командование [в последовавшем сражении]", потому что он "только что одержал великолепную победу у Брайс-Кросс-Роудс... и его войска были уверены в нем". По его словам, Форрест, однако, "настаивал на том, чтобы генерал Ли..., командующий департаментом, взял на себя ответственность и чтобы присутствовал". Ли утверждал, что "настаивал" на том, чтобы Форрест "командовал... на поле боя, но тот отказался; что ответственность слишком велика, и что его начальник по званию должен взять на себя командование и осуществлять его ....".5
У Ли было гораздо больше проблем, чем нарывы Форреста. На его департамент давило не только угрожающее наступление из Мемфиса, но и слабость гарнизона Конфедерации в Мобиле, важном порту, который посещали блокадники, курсировавшие по побережью Персидского залива. Судя по сообщениям Ли с Брэггом и генерал-майором Дабни Х. Мори, командующим Мобилом, он чувствовал себя обязанным как можно быстрее использовать "7500 кавалерии, 1500 конных людей, 20 артиллерийских орудий", спешно сосредоточенных под Форрестом, чтобы иметь возможность быстро рассредоточить их в других угрожаемых пунктах. Видя, как две предыдущие экспедиции из Мемфиса были так жестоко разбиты, он и его подчиненные могли предположить, что победить А. Дж. Смита будет так же легко, как победить Суи Смита и Сэмюэля Стерджиса; по словам Уильяма Уизерспуна, люди Форреста определенно так думали.6
Пока Ли собирал все возможные войска Конфедерации, добиваясь от Ричмонда ускоренной активации 2000 резервистов в Миссисипи, Форрест занимался административными проблемами, размещал имевшихся у него людей и отбивался от попыток Гидеона Пиллоу, теперь сокращенного до призывника, вернуть себе четыре полка войск полковника Тайри Белла, которые он обвинил в присвоении Форрестом своих собственных. 3 июля Форрест также издал приказ о выпаске всех "негодных" лошадей и формировании их бывших всадников в пехотное подразделение, которое должно было оставаться таковым до тех пор, пока лошади не будут восстановлены. Далее он предложил провести "жесткую" проверку всех войск департамента с целью вооружить небоевых солдат и объединить их с этим временным пехотным подразделением; по его подсчетам, таким образом можно было бы привлечь еще 2000 человек, чтобы помочь справиться с новой угрозой, которая уже исходила из Мемфиса.7
В конце июня Смит с 14 000 человек начал продвигаться на восток и юг Миссисипи, чтобы попытаться заманить Форреста на север, в окрестности Коринфа, разгромить или хотя бы задержать его там, направить вокруг него кавалерийские силы, чтобы разорвать рельсы Конфедерации, снабжающие Мобил, и "наказать" граждан Конфедерации за их помощь Форресту, сжигая их имущество. Смит, похоже, серьезно отнесся ко всем аспектам задания. Отбросив небольшие силы конфедератов на три мили к северу от Рипли, его солдаты 8 июля сожгли многие из главных зданий Рипли и двинулись дальше, поджигая территорию шириной, по некоторым данным, в десять миль. Однако они продвигались медленно, в колонне, настолько компактной и хорошо охраняемой, что конфедераты, засевшие на ее флангах и в тылу, были неэффективны. Эти федеральные силы переправились через реку Таллахатчи у Нью-Олбани 9 июля, а днем позже оттеснили бригаду Маккаллоха из Миссури от Понтотока. Затем они остановились, когда Ли, прибывший на место событий 8 июля, и Форрест собирали свои войска для сражения дальше на юг у Околоны.8
Не желая атаковать позиции конфедератов на холме за двумя ручьями к югу от Понтотока, Смит 13 июля повернул на восток от Понтотока и внезапно помчался к Тьюпело. За несколько миль до него он получил сильный удар во фланг у деревушки под названием Barrow's Shop от Чалмерса, который позже сообщил, что он и его люди "застали врасплох противника, завладели его обозом и убили мулов, так что он был вынужден бросить и сжечь 7 повозок, 1 кессон и 2 санитарные машины". Однако федеральная пехота - черные войска под командованием того же полковника Бутона, чьи люди охраняли федеральные повозки у Брайс-Кросс-Роудс, - "сплотилась и благодаря превосходству в численности заставила нас отступить". Продвигаясь к Тупело, Смит остановил свой обоз и выстроил вокруг него боевую линию в двух милях к западу от Харрисбурга, заброшенного городка, ставшего неактуальным из-за строительства железной дороги через Тупело. Федеральная позиция длиной в две мили была сосредоточена по обе стороны дороги Понтоток-Тупело, но простиралась на юго-восток и прикрывала другую дорогу на Тупело из города Верона. Все эти две мили ощетинились артиллерией.9
Вечером 13 июля, когда в лагере конфедератов поговаривали, что Форрест предпочитает обойти федералов с фланга по слабо охраняемой Веронской дороге, Форрест сам явился в штаб в сумерках и, по словам артиллериста Мортона, расстелил на земле свой плащ и лег на него в рукавах рубашки. Он выглядел одновременно "поглощенным мыслями" и "сильно изможденным от тяжелой работы и сильной жары", а его подчиненные держались на расстоянии. Внезапно он вскочил, надел пальто, сел на лошадь и позвал одного из сотрудников, лейтенанта Сэмюэля Донелсона, сопровождать его. Они "сделали широкий крюк через лес" и примерно через час подошли к федеральным войскам с тыла. Там они "вскоре оказались среди союзных повозок и команд. Темнота скрывала форму конфедератов, и, держась подальше от костров, два офицера проехали почти через всю часть вражеского лагеря". Однако, когда они начали возвращаться в свои ряды, им бросили вызов два федеральных пикета. "Подъехав прямо к ним, генерал Форрест, пылая гневом, сказал: "Как вы смеете останавливать своего командира?" - и без лишних слов пришпорил своего коня, примеру которого быстро последовал лейтенант Донельсон". Бросившись в темноту, Форрест и Донелсон низко пригнулись над своими лошадьми и пустили их в "полный галоп", прежде чем пикеты открыли дикий огонь. Вернувшись в лагерь, Форрест рассказал эту историю "с большим воодушевлением, заявив... что пуля могла бы принести ему пользу, так как она могла бы вскрыть один из его нарывов, что было бы облегчением".10
После того как Форрест отказывается от командования, С. Д. Ли отдает приказ о фронтальной атаке 7500 конфедератов против 14000 сильно укрепленных федералов у Харрисбурга. Когда Кроссленд встречает изнурительным огнем центр конфедератов, Форрест справа отказывается от плана Ли и удерживает людей Родди вне боя, оставляя союзный левый фланг для анфилады центра Ли. Наступление Мейбри отклоняется влево от цели, и Белл получает приказ заполнить брешь между Мейбри и Кросслендом. Массированный контрудар союзников, которого ожидал Форрест, так и не состоялся, но отступление союзников, которое он также предсказывал, произошло на следующий день.
На следующее утро Форрест предположил, что федералы слишком хорошо окопались, особенно для того, чтобы их атаковало чуть больше половины их численности, и попросил Ли подождать, пока Смит не двинется в путь, что должно было произойти в ближайшее время. Когда это произойдет, сказал он, он надеется, что ему разрешат применить технику преследования, которую он отработал против Стрейта, Суи Смита и Стерджиса. Его помощник адъютант, майор Андерсон, позже рассказывал, что слышал, как он сказал Ли, что все, чего он хочет, - это "чтобы его отпустили с моим отрядом", пообещав, что если Смит попытается "пересечь страну к Шерману, повернуть на юг, чтобы опустошить прерии, или вернуться в Мемфис, я буду со всех сторон от него, атакуя днем и ночью. Он не будет готовить еду или спать, и я измотаю его армию до полусмерти, прежде чем он покинет страну". Ли, однако, оказался в стесненных обстоятельствах. В Мобиле у Мори было всего 2000 солдат под угрозой нападения 20 000 федералов, которые, как сообщалось, шли из Нового Орлеана, а Ли за три дня до этого написал в Ричмонд, что рассчитывает отправить Мори хотя бы 2000 человек в Харрисбург, как только тот сможет сразиться со Смитом. Поэтому он решил - судя по всему, сам Форрест, почти наверняка, никогда бы не решился - атаковать позиции федералов фронтально, если не удастся склонить противника к немедленной атаке.11
Согласие Форреста с этим решением, как позже утверждали и Ли, и Чалмерс, остается предметом спора. В его собственном рапорте ничего не говорится по этому поводу, а сам Ли никогда не делал этого в беседе с другом после войны, объясняя, что если бы он сделал это, то, по его мнению, это вызвало бы расследование, которое "могло парализовать [Форреста] и его командование". В воспоминаниях, написанных через тридцать семь лет после битвы под Харрисбургом в попытке защитить свою репутацию, он утверждал, что Форрест и он были в "полном согласии" относительно плана сражения, и что Форрест "настоял на немедленной атаке" после того, как два разведчика прискакали и сообщили, что федералы готовятся отступить к Рипли по северо-западной дороге из Харрисбурга через Эллистаун; любопытно, однако, что Ли также сказал, что Форрест "считал войска Конфедерации недостаточными для победы над Смитом". По рассказу Чалмерса, когда на следующее утро он ехал на фронт вместе с Ли, Форрестом и Бьюфордом, Бьюфорд высказал мнение, что они "будут сильно потрепаны" окопавшимися федералами, и "Форрест резко ответил: "Вы не знаете, о чем говорите; мы их потрепаем за пять минут". "12
Возможно, Бьюфорд, услышав в лагере разговоры о том, что Форрест предпочитает фланговую атаку вдоль дороги Тупело-Верона, пытался дать ему возможность представить этот план; а возможно, Форрест, который, как сообщается, провел "ночь и утро... в консультациях" с Ли, устал представлять его. Есть и другие возможности. Увидев, как Смит отклонился от Понтотока в сторону Тьюпело, и как он сформировал боевую линию у пересечения дороги Понтоток-Тьюпело с магистралью Харрисбург-Эллистаун, ведущей обратно в Рипли, Форрест мог расценить эти передвижения как подготовку к очередному отступлению, подобному тому, что предпринял Суи Смит; если это так, он мог предположить, что любая атака конфедератов приведет к очередному разгрому союзников, которых можно преследовать в течение следующих нескольких дней. С другой стороны, в своем физически ослабленном состоянии он все еще мог размышлять о повышении Ли и угрюмо намереваться заставить Ли принимать все решения здесь, даже - возможно, особенно - когда он считал их ошибочными. А может быть, он просто притворялся в интересах боевого духа.13
Какими бы ни были его мотивы, этот жаркий день окажется самым сомнительным для Форреста на поле боя, включая тот, что был в Дувре, когда он провалил непродуманную атаку Уилера. План под Харрисбургом, почти наверняка разработанный Ли, состоял в том, чтобы согласованно ударить по сильной позиции федералов тремя частями: Бригада Мейбри слева, бригада "Кентукки" из дивизии Бьюфорда в центре и небольшая дивизия Родди справа. За этими передовыми частями должна была расположиться дивизия Чалмерса и 2 100 временных пехотинцев под командованием Лиона. Ли должен был руководить действиями слева и в центре, в то время как Форрест, получивший право выбора командования, выбрал правую часть и войска Роддея с их задачей повернуть федеральный левый фланг. Позднее в отчете Форреста говорилось, что федералы "выбрали сильную позицию на хребте, выходящем на открытое поле, постепенно склоняющееся в сторону нашего подхода. За ночь [они] построили укрепления", и их "естественно сильная" позиция стала "почти неприступной". Ли приказал конфедератам двигаться вперед, "а мне поручил направить правую сторону на левую противника". По его словам, он "немедленно со всей возможной скоростью направился вправо к генералу Роддею, который находился на расстоянии почти мили, и, отдав ему необходимые приказы лично, помчался по полю галопом, чтобы выбрать позицию, на которой разместить свои войска, но, достигнув фронта, обнаружил, что бригада Кентукки [слева от него] была опрометчиво брошена вперед и отступает под убийственным огнем, сосредоточенным на них".14
Бьюфорд, который, получив приказ атаковать тем утром, "скромно выразил мнение, что атака не должна быть прямой, но большая часть сил должна быть брошена на дорогу Верона и Тупело, и энергичная атака на ... [федеральный] левый фланг", сообщил, что "перед позицией противника местность была открытой, на расстоянии 100 или 200 ярдов в разных точках его линии не было леса". По его словам, когда бригада из Кентукки пересекла это открытое пространство, достигла края леса и обнаружила позицию союзников, они "подняли ... крик [и] атаковали". Федералы не стреляли, "пока наши люди не оказались на близком расстоянии", но затем "обрушили на них шквальный огонь". Однако конфедераты продолжали наступать, столкнувшись с артиллерией Союза, "стрелявшей с большой скоростью и заряжавшей канистры". Заметив, что конфедераты "на нашем крайнем правом фланге (у Роддея) не продвигаются вперед, противник обратил огонь своих батарей... на фронте Роддея, на наступающих кентуккийцев, и они, под жестоким огнем мушкетеров и артиллерии как спереди, так и с косой стороны противника на фронте Роддея, были вынуждены отступить".15
Мортон, командовавший всей артиллерией Конфедерации на поле боя в тот день, очевидно, хотел применить тактику, подобную Форресту, но получил отказ. Позже он сказал, что предлагал собрать все свои орудия в левом центре и не только занять федеральную артиллерию в этом секторе, но и пробить брешь в линии, через которую могла бы наступать бригада Кентукки; он добавил, что Ли наложил вето на это предложение и вместо этого рассредоточил артиллерию Конфедерации по всем своим частям. Однако самым спорным решением дня, за исключением решения атаковать вообще, было решение Форреста. Полковник Эд Кроссланд, командовавший бригадой Кентукки, позже сообщал, что "неспособность дивизии Родди продвинуться вперед и тем самым отвлечь на себя огонь противника на моем правом фланге оказалась роковой для моих людей.... ряды были разгромлены; их буквально выкашивали". Вместо того чтобы бросить людей Родди вперед, Форрест поскакал к фронту кентуккийцев "и захватил их знамена, а после короткого обращения приказал им сформировать новую линию", - позже напишет он. Он утверждал, что изнуряющие залпы, "вылитые" на людей Кроссленда, "показали, что враг в подавляющем числе находится на неприступной позиции, и, желая спасти свои войска от невыгодной бойни, которая, как я знал, последует за любой попыткой атаковать его укрепления, я не двинул вперед команду генерала Роддея, когда она прибыла, зная, что она получит такой же концентрированный огонь, который отбил бригаду Кентукки".16
Предвидя действия, которые он сам наверняка предпринял бы на месте Смита, он беспокоился, что отбитие Кроссленда оставило весь тыл Конфедерации открытым для контрудара центра Союза. Позже Родди вспоминал, что Форрест "приказал немедленно отступить к месту, где остались лошади, сказав при этом, что Бьюфорд сильно порезан, и его единственная надежда на защиту своих запасов заключается в том, чтобы держать мои войска на позиции, чтобы не дать врагу захватить их". Он добавил, вспоминал Родди, "что у него нет других войск, которые он мог бы выделить или на которые мог бы положиться для этих целей".17
В течение следующих двух часов несколько поредевших частей Конфедерации по частям вводились в бой. Несмотря на свой прежний отказ командовать, Форрест начал отдавать приказы войскам в центре и тылу, а также в назначенной ему зоне ответственности справа. Чалмерс сообщил, что как только началось сражение, он "получил приказ идти вперед, а во время движения получил три разных приказа". Один из них, полученный от Форреста, предписывал ему двигаться "вправо, чтобы поддержать генерала Роддея"; тем временем Ли приказал ему "двигаться влево и поддержать полковника Мэбри"; а от Бьюфорда пришел приказ, "в котором говорилось, что я должен двигаться, по указанию генерала Ли, чтобы поддержать его в центре". Директива, которой он решил следовать, - продолжал он, - принадлежала Форресту, "моему непосредственному начальнику", но прежде чем он "достиг желаемой позиции, другой приказ от генерала Ли лично разделил мое командование, оставив бригаду Маккалоха в резерве и переместив бригаду Ракера влево, чтобы атаковать в двойном темпе".18
В послевоенных воспоминаниях Ли об этом сражении говорится, что Форрест уже загнал в засаду солдат федеральной армии слева, когда увидел, что кентуккийцы Кроссленда вступили в кровавый бой; там же добавляется, что "прежде чем Кроссленд был отбит, Мейбри и Белл [слева от конфедератов] наседали на врага, отчаянно сражаясь, и удерживали свою позицию два с половиной часа". Отметив, что Форрест "не командовал бригадой Кроссленда напрямую", Ли сказал, что как только Форрест увидел, что Кроссленд "отбит", он взял на себя смелость "изменить... весь план сражения, разработанный генералом Ли и им самим, отозвал Роддея и вместе с Кросслендом сформировал новую линию боя, оставив левое крыло противника незадействованным и позволив ему сосредоточить огонь на войсках, находящихся непосредственно под Ли". Рассказывая от третьего лица, Ли далее вспоминает, что не мог "проехать по центру линии противника" и поэтому "приказал Чалмерсу поставить его на крайнем правом фланге противника". Когда Чалмерс не прибыл, Ли отправился на его поиски и "обнаружил, что он был перемещен на крайний правый фланг по приказу Форреста, который не сообщил Ли ни о своем изменении в соглашении, ни о приказе Чалмерсу усилить Родди, который не вел никаких боевых действий". По словам Ли, когда он нашел Чалмерса и узнал о приказе Форреста, он все еще предполагал, что Форрест выполнит первоначальный план сражения, и поэтому "разделил командование Чалмерса, отправив бригаду Ракера на крайний левый фланг для атаки противника, отправив Нили к Форресту, поскольку тот хотел получить подкрепление, и оставив Маккалоха в резерве". Поскольку левый фланг союзных войск оставался "не задействованным и сосредоточившим свой огонь на его войсках", Ли наконец перешел вправо и разыскал Форреста, "который... рассказал ему, что он натворил". Исправлять положение было уже поздно, и под прикрытием бригады Маккалоха он (Ли) отозвал Белла, Мейбри и Рукера....".19
Штурм, несмотря на все его убийственные блуждания, впечатлил их федерального противника своей самоотверженностью, если не мастерством. В отчете Смита будет сказано, что конфедераты "начали атаку с опушки леса в три линии", и сначала "их линии можно было различить по отдельности, но по мере продвижения они потеряли всякое подобие линий, и атакующие стали похожи на толпу огромных размеров". По мнению Смита, это выглядело как "бег наперегонки, кто первым доберется до нас". Им позволили приблизиться, крича и воя, как команчи, на расстояние выстрела из канистры.... Их атака была галантной, но без порядка, организации и умения". Подобно океанским волнам, бьющимся о берег, они "выходили вперед и отступали, снова собирались и [выходили] вперед, с тем же результатом". Об их решимости можно судить по тому, что их мертвых находили в тридцати ярдах от наших батарей".20
Они потеряли 1310 человек убитыми, ранеными или пропавшими без вести из 3500 солдат, участвовавших в бою (по сравнению с 674 потерями союзников), и в конце концов отступили перед лицом нерешительного и в конечном итоге неудачного наступления федералов. Затем они заняли "сильную позицию", которую Ли назвал в депеше в Ричмонд, чтобы переждать ожидаемую контратаку федералов. Остаток дня они прождали напрасно. Сообщается, что вечером Форрест попытался не явиться на совещание командиров частей Конфедерации по причине болезни, но был вызван Ли. На вопрос Ли, есть ли у него какие-либо "идеи" по поводу произошедшего, он, как сообщается, горячо ответил: "Да, сэр, у меня всегда есть идеи, и я скажу вам одну вещь, генерал Ли. Если бы я знал о тактике Вест-Пойнта столько же, сколько вы, янки каждый день выбивали бы из меня адскую кровь".21
На следующее утро, так и не дождавшись атаки федералов, Бьюфорд и Чалмерс были отправлены в 11 утра, чтобы прощупать правую и левую стороны. Когда люди Чалмерса вышли на дорогу Эллистаун - Харрисбург, они увидели, что победоносные федералы Смита отступают, оставляя после себя множество сожженных домов в Тьюпело; впоследствии в рапорте Смита неубедительно объяснялось, что "большая часть" хлеба, который он взял с собой, оказалась "испорченной при получении из магазина", а боеприпасы его артиллерии "составляют всего около 100 патронов на орудие". Ли приказал, чтобы преследованием конфедератов командовал Форрест, который на этот раз не стал отказываться. Он быстро приказал Мейбри, Чалмерсу и Бьюфорду следовать за ним "и предпринять энергичную атаку на тылы... [Смита], как только их можно будет обойти".22
В четырех милях к северу, у Олдтаун-Крик, федералы заняли жесткую позицию, напоминающую ту, что была у Харрисбурга. Форрест сообщил, что они заняли "сильную позицию на гребне холма", которую атаковали люди Белла и Кроссленда, но были отбиты. В процессе сбора своих отступающих людей и попыток продвинуться влево от своей колонны, Форрест был ранен в большой палец правой ноги винтовочным снарядом. Это третье и самое болезненное огнестрельное ранение за всю войну заставило его приказать Чалмерсу принять командование и отвести войска. Пытаясь выполнить приказ, Чалмерс приказал Бьюфорду сформировать свои войска для отступления, но Бьюфорд находился под таким давлением федералов, что в конце концов ответил, что может сформировать только три роты своих людей. В конце концов Чалмерс обнаружил, что "генерал-лейтенант Ли... стремится собрать дивизию Бьюфорда и твердо решил не отступать".23
Форреста отвезли в тыл, где во время обработки ноги ему сообщили, что, вероятно, из-за его необычного отсутствия на поле боя среди солдат распространился тревожный слух, что он убит. Как только кровотечение было остановлено, а рана перевязана, он снова сел на лошадь и, не останавливаясь, чтобы надеть пальто, поехал "в рукавах рубашки" среди солдат, говоря им, что его рана незначительна. "Эффект, произведенный на людей появлением генерала Форреста, был неописуем", - вспоминал позже один из рядовых. "Они казались дикими от радости".24
К этому времени Ли, должно быть, гадал, что же произошло за последние два дня с этим прославленным лидером людей. Конечно, он подозревал, что отчасти проблема заключалась в недовольстве Форреста тем, что, несмотря на разницу в количестве одержанных ими побед, он, Ли, был недавно назначен командующим департаментом, в то время как сам Форрест оставался подчиненным, но персоной нон грата в Ричмонде. Отношения Ли и Форреста во время и после войны часто характеризуются как основанные на дружбе и взаимном восхищении, как и отношения Форреста с Уилером, но послевоенные замечания Ли о поведении Форреста в Харрисбурге в лучшем случае отрывочны и сдержанны. О причинах, по которым Форрест оставил Роддея, поскакал к разбитым кентуккийцам Кроссленда вне зоны своего командования, а затем отозвал и Роддея, и Кроссленда, Ли писал в 1902 году, что Форрест "был явно обескуражен отражением Кроссленда и взял на себя прерогативы главнокомандующего, хотя лично руководил только правым крылом". Затем он "изменил боевой порядок и перебросил резервы, не поставив в известность генерального командующего". Эти факты изложены настолько приятно и настолько комплиментарно по отношению к Форресту, насколько позволят обстоятельства". Ли добавил, что "штаб и последователи" Форреста были "преданно привязаны и верны ему" и "критиковали генерала Ли" вечером после сражения. Ли писал, что сам столкнулся с Форрестом, который "открестился от критики, сказал, что это была его борьба, и заявил, что подаст пример тем, кто это говорил". Снова в Околоне генерал Ли обратил внимание Форреста на поведение его подчиненных; Форрест рассердился и сказал, что ответит за свои слова, поскольку они, безусловно, исказили его и его действия во время сражения".25
Если воспоминания Ли спустя почти четыре десятилетия соответствуют действительности, то получается, что замечание Форреста о тактике Вест-Пойнта на совещании командования 14 июля никогда не имело места. Правда это или нет, но когда Форрест находился среди своих подчиненных и вне окружения Ли, он, похоже, снимал с себя всякую ответственность за поражение в Харрисбурге. Десантник Джон Милтон Хаббард вспоминал, что на следующий день после битвы он сидел на лошади у дороги в Харрисбурге, когда мимо него проехал Форрест, "только что с поля боя... страдающий от раны... [и] несколько возбужденный". По словам Хаббарда, он "хорошо запомнил чувства, которые он произнес. Оно было выражено словами: "Парни, это не мой бой, и я не несу за него никакой ответственности", или словами, равносильными этим".26
Причиной такого поведения Форреста могла быть практическая целесообразность: его никогда не побеждали в сражениях, в которых он командовал на поле боя, и он, несомненно, знал, что такой послужной список облегчает ему вербовку войск. Однако после войны Чалмерс отметил, что главным соображением, по которому Форрест отказался от ответственности за Харрисбург, было тщеславное нежелание признавать ошибки. О Форресте и сражении в Гаррисбурге Чалмерс писал: "Форрест был великим генералом; но он никогда не поднимался до того величия и достоинства души, которые позволили Роберту Э. Ли при Геттисберге взять на себя ответственность за неудачу".27
Однако ошибки Форреста под Харрисбургом можно переоценить. Уже потребовав от Стивена Ли командовать на поле боя, он тем самым лишил себя возможности провести фланговую и тыловую атаку, которой он прославился; это, пожалуй, было его худшей ошибкой. Когда он увидел, что бригада Кроссленда практически уничтожена из-за ее преждевременного наступления, он инстинктивно приказал обороняться против контрудара, который должен был сделать Смит; если бы Смит сделал этот шаг, реакция Форреста спасла бы армию Ли от уничтожения. Тот факт, что Форрест отказался отдать приказ бригаде Родди выдвинуться вперед и подвергнуть бригаду Кроссленда тому же наказанию, что и бригаду Кроссленда, может служить основанием для порицания не столько Форреста, сколько Ли, который был настолько непреклонен, что оставил Кроссленда под убийственным огнем более чем на два часа. Однако это свидетельствует о том, что Форрест был слишком индивидуальным тактиком и слишком привык принимать мгновенные решения под огнем, чтобы эффективно действовать под чьим-либо практическим командованием, особенно под командованием такого неизобретательного человека, каким был Ли в тот день.
Форрест и Ли вскоре расстались. Через несколько дней после Харрисбурга последний был отправлен на восток, чтобы стать командиром корпуса в базирующейся в Атланте армии генерала Джона Б. Худа, а Форрест остался на севере Миссисипи, чтобы отбиваться от сравнительно мелких рейдов федералов, специально созданных для того, чтобы удержать его на месте. Шерман, готовясь к серии сражений вокруг Атланты, жаловался на то, что Смит отступил домой из Харрисбурга, и настаивал на том, чтобы он "преследовал Форреста все время". "Если Форрест двинется в сторону Теннесси, - добавил он, - генерал Смит должен последовать за ним". 2 августа Уошберн сообщил Шерману из Мемфиса, что Форрест якобы умер от локтевой челюсти, полученной в результате ранения под Харрисбургом. "Форрест точно мертв?" поинтересовался Шерман 7 августа. "Генерал Форрест не умер, но был в Понтотоке четыре дня назад", - ответил Уошберн 11 августа.28
К тому времени А. Дж. Смит снова находился в Миссисипи. Не успел он вернуться из экспедиции в Харрисбург, как Уошберн приказал ему отправиться туда в соответствии с настояниями Шермана "снова двинуться против Форреста". К началу августа он выдвинулся с более чем 20 000 человек - еще более крупными силами, чем те, которыми он командовал в Харрисбурге. Однако на этот раз ему навстречу вышло всего около 5 000 конфедератов. Теперь ими должен был командовать Форрест, который, хотя и не умер, но уже демонстрировал разрушительные последствия войны. По описанию одного из очевидцев, он "выглядел больным, худым как рельс, скулы торчали так, будто пытались пробиться сквозь кожу, кожа была настолько желтой, что казалась зеленоватой, глаза пылали".29
Временное командование департаментом перешло к генерал-майору Дабни Х. Мори. Высококультурный виргинец с образованием, полученным в Вест-Пойнте, который был другом Ли, Мори, несомненно, размышлял о причинах и результатах Харрисбурга. Он написал Форресту сердечное и заботливое письмо, в котором сообщал, что "поручает вам операции против врага, угрожающего вторжением в Северный Миссисипи". Он добавил, что "не стал бы, если бы мог, вмешиваться в ваш план проведения этих операций, но должен ограничиться обязанностью направить вам средства, насколько это в моих силах, для достижения успешных результатов, которых вам постоянно сопутствует удача". Конфедераты в своем районе, сказал он, "должны делать все возможное с тем малым, что у нас есть, и я с немалым удовлетворением отмечаю, что из всех командующих Конфедерации вы привыкли добиваться самых больших результатов с малыми средствами, когда остаетесь при своем собственном, ничем не ограниченном решении".30°
Форрест, вероятно, был возмущен тем, что его подчинили Мори, но в ответном письме он выразил сочувствие своему новому командующему по поводу "ответственности вашей должности и трудностей... [командования]... большим департаментом с силами, недостаточными для его обороны". Он также сделал отрезвляющий доклад. По его словам, после дорогостоящих боев у Брайс-Кросс-Роудс и Харрисбурга полковник Т. Х. Белл был единственным опытным командиром бригады, который у него остался, "а в бригаде Белла большее число полевых офицеров ранено или убито". Он сказал, что у него больше нет сил, "достаточных для того, чтобы рискнуть вступить в генеральное сражение", но он "прибегнет ко всем другим доступным мне средствам, чтобы преследовать, раздражать и вынуждать противника отступить.... я смогу сесть в седло, держась одной ногой за стремя". Он намекнул, что, возможно, тоже немного поразмыслил над Харрисбургом: "Вы можете быть уверены, генерал, в моем сердечном сотрудничестве во всем и в любое время".31
Колонна Смита прошла на восток от Мемфиса до Гранд-Джанкшн, штат Теннесси, где по железной дороге была переправлена на юг, в Холли-Спрингс. Август выдался на редкость дождливым для Миссисипи, и Форрест рассредоточил свои части от Околоны и Понтотока на востоке до Аббевиля на западе, чтобы узнать, в какую сторону на этот раз двинется Смит. Он был полностью знаком с этой местностью с позднего детства и использовал гражданских родственников; он написал Чалмерсу в Оксфорд, сообщив, что направляет полки Дакворта и Келли, чтобы попытаться перерезать железную дорогу позади Смита, и добавил: "Отправьте парней Бэка к Дакворту и Келли в качестве проводников".32
Когда 8 августа Смит переправился через реку Таллахатчи, направляясь к Оксфорду, очевидно, пришло время спешно перебрасывать войска Понтотока и Околона на запад. Чалмерс написал из Аббевиля, что рекомендует отправить их на юг от Оксфорда, в Уотер-Вэлли или даже в Коффивилль, но Форрест приказал ему держаться как можно дольше у Аббевиля и "не отступать к Оксфорду, если вы можете этому помочь". Столкнувшись с настолько превосходящими силами, что сражаться с ними обычными методами было бы самоубийством, Форрест, несомненно, занимался сверхурочной работой в своем привычном одиночном режиме планирования. Он написал Чалмерсу загадочное письмо о ситуации далеко на западе: "Какие средства для переправы через реку в Паноле? Сколько там лодок?". Поздно вечером 10 августа Форрест привел свои восточные части в Оксфорд, который федералы на мгновение заняли, а затем оставили, узнав о его прибытии. После этого они со Смитом провели неделю под дождем, наблюдая друг за другом в маленьком городке колледжа, пока федералы собирали припасы. Попытка конфедератов перерезать железную дорогу позади Смита с помощью "парней Бека" была предпринята 13 августа и не увенчалась успехом, прежде всего потому, что местность была переполнена федеральной кавалерией, и даже в этом регионе юности Форреста "жители отказывались давать какую-либо информацию из страха перед янки".33
Требовался отчаянный шаг, и пять дней спустя, ближе к сумеркам, Форрест его предпринял. Оставив Чалмерсу незавидную задачу держать федералов в Оксфорде в напряжении и неведении, он собрал четыре пушки и менее 2 000 своих лучших конных людей и повел их на запад, к Паноле. Утром 19 августа он переправился через Таллахатчи и повернул на север к Мемфису, более чем в шестидесяти милях в тылу Смита, после отвода двух пушек и около 100 человек "за неимением исправных лошадей". Это было нелегкое путешествие. Сразу за Сенатобией на следующее утро они столкнулись с залитым дождем ручьем Хикахала, где была проведена очередная выбраковка еще 500 непригодных к службе людей, и они были отправлены обратно в Оксфорд под командованием артиллерийского командира Мортона. Позже Мортон привел этот шаг как еще один пример военного блеска Форреста: "Если бы слух о его отъезде дошел до генерала Смита, возвращение этого корпуса означало бы... отказ от его плана".34
Затем они переправились через Хикахалу шириной в шестьдесят футов с помощью изобретательности Форреста, используя одну лодку-плоскодонку, кедровые телеграфные столбы, доски, собранные с полов близлежащих хлопкоочистительных домов, и множество больших диких виноградных лоз, которыми можно было скреплять эти материалы. Чуть больше чем за час его солдаты соорудили мост, который выдержал не только их самих и их лошадей в колоннах по два человека, но и две пушки, переправляемые вручную. Тот же метод был использован для наведения моста через реку Колдуотер в семи милях дальше, писал позже солдат Джон Милтон Хаббард. Он добавил, что когда повозка, полная колосьев кукурузы, "показалась слишком тяжелой для моста... генерал Форрест приказал выбросить кукурузу из повозки и перенести ее вручную". Он был первым, кто перенес охапку".35
Цель экспедиции заключалась в том, чтобы "внезапным переворотом угрожать городу Мемфису, а то и захватить его, чтобы заставить генерала Смита вернуться на помощь этому месту". Он надеялся усилить беспокойство федералов, освободив военных, содержащихся в тюрьме Ирвинг, и захватив трех важных генералов Союза, проживавших в то время в Мемфисе: бригадного генерала Р. П. Бакленда, командовавшего гарнизоном Мемфиса, генерал-майора Стивена А. Херлбута, бывшего командующего округом Западный Теннесси, и нынешнего командующего округом Западный Теннесси Уошберна.36
В густом тумане, заглушавшем выстрелы, конфедераты ворвались в родной город Форреста около четырех часов утра по дороге из Эрнандо, другого его родного города. Последние четыре мили они проскакали в полной тишине за капитаном Биллом Форрестом, который снова был в седле, несмотря на разбитое пулей бедро, из-за которого он попал в плен у Сэнд-Маунтин. Один из самых доверенных разведчиков своего старшего брата и, как утверждали в войсках Форреста, единственный живой человек, которого брат боялся, Билл Форрест с десятью бойцами опережал остальные войска на шестьдесят ярдов. Приказав соблюдать тишину, конфедераты захватили два пикетных поста, но несколько выстрелов на втором нарушили тишину; не в силах больше сдерживаться, они подняли мятежный крик и ворвались в сердце города, который уже целых два года находился под федеральной оккупацией.37
Степень удивления от их появления в таком месте отражена в отчете генерала Бакленда, который вспоминает, что его разбудили крики и "громкие удары" часового у входной двери. "Генерал, они гонятся за вами!" - сказал часовой.
Бакленд вскочил с кровати и крикнул в окно: "Кто за мной гонится?".
"Повстанцы", - ответили ему.38
Тем временем Билл Форрест поскакал прямо в холл отеля "Гайозо Хаус", где снимал номер генерал Хёрлбут; к счастью для Хёрлбута, он остановился в ту ночь в каюте своего друга-полковника и таким образом избежал захвата. Одновременно подполковник Джесси Форрест направился в штаб-квартиру Уошберна на Юнион-стрит, который в ночной одежде бежал в форт Пикеринг, расположенный в полумиле, "не отдав никаких приказов о том, что должны делать наши войска", - официально жаловался позже один из подчиненных. Говорят, что его бесцеремонный уход из каюты побудил Херлбута сделать одно из самых остроумных замечаний за всю войну: "Меня отстранили от командования, потому что я не смог удержать Форреста в Западном Теннесси, а теперь Уошберн не может удержать его в собственной спальне!".39
Бакленд, похоже, был единственным из трех генералов Союза, кто сделал хоть что-то примечательное. Быстро одевшись, он побежал в соседнюю казарму и начал формировать линию войск, а затем приказал выстрелить из сигнальной пушки. К тому времени ему сообщили, что конфедераты уже были у его дверей, и его часовой открыл по ним огонь, убив одну из их лошадей и прогнав их. Поскольку от Уошберна ничего не было слышно, Бакленд решил, что его начальник попал в плен, и приготовился атаковать группу конфедератов, штурмующих штаб Уошберна. Узнав, что командовал конфедератами лично Форрест - генерал-майор, а не один из его братьев-подчиненных, - Бакленд организовал несколько федеральных частей и как раз сосредоточивал их, когда Уошберн наконец получил сообщение о том, что "находится в безопасности в форте". Уошберн вскоре появился и "принял на себя общее руководство делами" незадолго до того, как конфедераты начали отходить к дороге Эрнандо.40
К тому времени уже приближалось девять утра. Им отказали в большинстве призов, на которые они надеялись претендовать, - от генералов до заключенных тюрьмы Ирвинга, но в памяти многих из них, похоже, навсегда запечатлелся краткий взгляд не только на отвесный город, но и, судя по всему, на гораздо большее количество женской плоти, чем обычно можно было увидеть на публике в ту эпоху. "Женщины - молодые и старые - забыв о нарядах времени, распахнув ставни и двери, приветствовали своих дорогих соотечественников голосами, улыбками и всеми возможными проявлениями восторга, вызванного таким появлением".41
По мере того как федеральная оппозиция укреплялась, вылазка заканчивалась с трудом; конфедератам пришлось отступать из города небольшими группами по двое и по трое. Уошберн сообщил, что убил двадцать два конфедерата, тяжело ранил еще не менее пятнадцати и взял в плен двадцать пять. Помимо восьмидесяти лошадей, по подсчетам Уошберна, солдаты Форреста убили пятнадцать федералов и ранили еще шестьдесят пять. Они также захватили 600 пленных, в том числе около 200 человек, которые были признаны либо гражданскими лицами, либо слишком больными или инвалидами, чтобы передвигаться; эти 200 человек в конце концов были отпущены на дорогу в Эрнандо, после того как Форрест под флагом перемирия предложил обменять всех своих пленных на тех, кого держал Уошберн. Когда Уошберн заявил, что у него нет таких полномочий, Форрест сказал, что, поскольку они были захвачены в ночной одежде, а Уошберн не хочет их обменивать, человечность требует, чтобы генерал Союза прислал им подходящую одежду для похода на юг. Получив требуемую одежду, Форрест использовал аналогичный аргумент, чтобы убедить Уошберна отправить пленникам две повозки с едой, которую он затем заставил их разделить со своими голодными солдатами. Во время переговоров об этих необычных подарках он послал Уошберну собственный мундир федерального генерала, который был захвачен людьми Джесси Форреста. В ответ Уошберн любезно передал Форресту достаточно "серого сукна с пуговицами и галунами, чтобы сделать Форресту и его подчиненным полную униформу".42
23 августа, проведя целый день в Эрнандо, конфедераты отправились в Панолу. Вернувшись в Оксфорд, Смит получил (по проводам, намеренно оставленным Форрестом открытыми) три телеграммы Уошберна о подвиге в Мемфисе и срочные инструкции Уошберна о том, как Смит может перехватить измотанные войска Форреста на их обратном пути, чтобы присоединиться к Чалмерсу. "Все это дело было полным провалом с его [Форреста] стороны", - писал Уошберн в своем официальном отчете. Он не обманывал никого, кроме себя. Медленное продвижение Смита на юг внезапно остановилось - как раз после того, как Чалмерс попросил у командующего департаментом Мори разрешения эвакуировать окрестности Оксфорда и отступить в Уотер-Вэлли, но получил отказ. В тот же день, по словам капитана конфедератского гарнизона Оксфорда, Смит "отступил... после того как сжег 34 магазина и торговых дома, здание суда, масонский зал, 2 прекрасные большие гостиницы, а также столярные, кузнечные и другие мастерские; также 5 прекрасных жилых домов....".43
Форресту вновь удалось выполнить свою главную задачу - защитить богатые зерном прерии Миссисипи. Шерман, однако, вновь добился своей цели. Форреста не пустили в Джорджию и Теннесси.
22
"Поезд с севера, везущий Форреста впереди его войск, достиг Меридиана (Миссисипи) и был остановлен; генерал, которого я никогда не видел, пришел доложить о случившемся", - вспоминал позже генерал-лейтенант Конфедерации Ричард Тейлор, сын президента Закари Тейлора и шурин Джефферсона Дэвиса, об одном дне вскоре после набега на Мемфис. Форрест, писал он, "был высоким, крепким мужчиной с седеющими волосами, мягким лицом... медлительным и домашним", и Тейлор быстро сказал ему, "что все наши силы должны быть направлены на помощь армии Худа, находившейся к западу от Атланты. Единственный способ добиться этого - потревожить коммуникации Шермана к северу от реки Теннесси, и он [Форрест] должен двинуть свою кавалерию в этом направлении в кратчайшие сроки". Тейлор с удивлением обнаружил, что бесстрашный кавалерист "не горит желанием работать", отмечая "многочисленные трудности" задачи и "задавая... многочисленные вопросы: как ему переправиться через Теннесси; как ему вернуться назад, если его прижмет враг; как его снабжать; какова должна быть линия его отступления в определенных обстоятельствах; что ему делать с пленными, если таковые будут взяты, и т. д.". Затем, однако, "отделив шансы на успех от причин неудачи с тщательностью химика, экспериментирующего в своей лаборатории", его "вся манера... изменилась". Он объявил о своих нуждах "в дюжине резких фраз... сказал, что оставит штабного офицера для доставки припасов, попросил мотор, чтобы отвезти его на север на двадцать миль для встречи с войсками, сообщил мне, что пойдет с рассветом, и надеялся дать о себе знать в Теннесси".1
Хотя он сам несколько раз предлагал вернуться в родной штат - последняя телеграмма была адресована президенту Дэвису 5 сентября, в тот самый день, когда он встретился с Тейлором, - его войска, измотанные долгой поездкой в Мемфис или тяжелой работой по удержанию федералов вокруг Оксфорда, только начали немного отдыхать. Кроме того, он лучше, чем кто-либо другой, знал, что его блестящий бросок на Мемфис на самом деле был результатом зловещего дефицита: Брайс-Кросс-Роудс и Харрисбург стоили ему людей, которых даже его железный призыв никогда не сможет собрать снова. Возможно, он также узнал, что Атланта пала перед Шерманом 2 сентября - иными словами, верховное командование Конфедерации слишком поздно спохватилось, чтобы выпустить его на железные дороги Теннесси. К тому же он, несомненно, был не в настроении, чтобы другой командующий департаментом принимал его как должное.
Уклонившись от попытки Смита повернуть и захватить мемфисских налетчиков, возвращавшихся в Оксфорд, Форрест был вызван на юг, в Мобил, настоятельными призывами Мори. По всей видимости, и Форрест, и его жена присутствовали на обеде, устроенном в его честь миссис Мори, которая "пригласила нескольких подруг, желавших познакомиться с этим великим героем", - вспоминал позже Мори. Форрест проявил "естественное почтение" к женщинам, характеризующееся большой вежливостью, - продолжал Мори, - и в их присутствии был очень ярким и занимательным. Он относился к женщинам с тем... уважением, которое отличает по-настоящему храбрых мужчин.... [Он был их защитником и покровителем от всякого рода несправедливостей. Его жена была нежной леди, которой он оказывал знаки почтения".2
Пока Форрест готовился к походу в Теннесси, Худ в Джорджии требовал, чтобы кавалеристу как можно скорее приказали выйти на железные дороги Теннесси - в то время как Уилер не справлялся с тем же заданием. Из своей собственной армии под Атлантой Худ отправил Уилера в Теннесси и в тыл федералов, и последующая атака Уилера на федеральные железные дороги была настолько поверхностной, что практически не прервала снабжение Шермана. В ходе этой операции Уилер сократил численность старой бригады Форреста до шестидесяти человек; Форрест утверждал в письме к Тейлору, что в ноябре предыдущего года, когда он передал ее Уилеру, она насчитывала 2300 человек.3
Пройдя от Вест-Пойнта (штат Миссисипи) до Чероки-Стейшн (штат Алабама), Форрест возглавил три бригады общей численностью всего 3500 человек, оставив Чалмерса в Миссисипи с еще одной бригадой и дополнительными войсками. В Тускумбии, штат Алабама, Форрест встретил Уилера 20 сентября и доложил Тейлору, что люди Уилера "деморализованы" и "я могу рассчитывать лишь на небольшую помощь, но все же буду идти вперед". Усилившись еще 900 бойцами из Роддея, он покинул станцию Чероки на следующее утро, а через два дня появился перед внушительным блокгаузом в Афинах, штат Алабама, охраняющим Центральную Алабамскую железную дорогу.4
Стремясь добиться большего, чем Уилер, Форрест и его люди сначала привлекли внимание блокгауза, "разорвав железную дорогу примерно в пяти милях к югу от Афин". Федералы послали 150 человек, чтобы отогнать их, и утверждали, что им это удалось, но ненадолго: бой разгорелся, когда конфедераты сожгли здание квартального штаба и попытались взять под контроль Афины. Федеральные войска, численностью более 600 человек, вечером того же дня заняли железнодорожный блокгауз, "земляное сооружение размером 180 на 450 футов, окруженное кустарником, частоколом высотой 4 фута и рвом шириной 12 футов... 18 футов от дна рва до верха парапета". Это сооружение, по словам инспектора Союза, занимавшегося подобной обороной, было "одной из лучших работ такого рода, которые я когда-либо видел". Гарнизон, почти полностью состоящий из чернокожих солдат, численность которых составляла примерно треть от численности нападавших, более чем напоминал форт Пиллоу, и это сходство не могло не понравиться людям обеих сторон. Подполковник Уильям Ф. Проссер из Второй Теннессийской кавалерии (США) прибыл с 500 бойцами около 9 часов вечера. Однако Проссер отказался атаковать конфедератов на городской площади и отогнать их от железнодорожного депо по приказу афинского командира, полковника Уоллеса Кэмпбелла из 110-й американской цветной пехоты; Проссер сказал, что "не может пожертвовать своими лошадьми". Переместив все свои войска внутрь блокгауза и сжег все федеральное имущество за его пределами, Кэмпбелл приказал Проссеру оставаться "в блокгаузе или рядом с ним"; Проссер снова отказался подчиниться, "заявив, что не думает, что с его силами форт можно удержать". В конце концов Кэмпбеллу пришлось довольствоваться тем, что Проссер использовал его как носителя сообщения бригадному генералу Роберту С. Грейнджеру в соседний Декатур, куда Проссер вскоре удалился.5
Двенадцатифунтовые орудия Мортона открыли огонь по блокгаузу около 7 утра 24 сентября и вели его в течение двух часов. Бригады Белла и Бьюфорда продвигались вперед, в то время как бригада Келли находилась в юго-восточной части города, прикрывая железную дорогу и готовясь отбить подкрепления, которые, как сообщалось, спешили из Декатура. Через два часа, выпустив около шестидесяти снарядов, в результате чего один федерал был убит, а двое ранены, Форрест отправил вперед флаг перемирия. "Зная, что штурм и захват вражеских укреплений обойдется дорого, и желая предотвратить кровопролитие, которое, как я знал, последует за успешным штурмом, я решил посмотреть, нельзя ли чего-нибудь добиться путем переговоров", - позже сообщал он. "Соответственно, я послал майора Стренджа из своего штаба с флагом перемирия, требуя сдачи форта и гарнизона".6
Стрэндж и его коллега по штабу М. К. Галлауэй, который сопровождал Стрэнджа в федеральные войска, не выдержали параллели с фортом Пиллоу. По словам Кэмпбелла, они сообщили, что "из разговоров с генералом Форрестом... он твердо намерен взять форт, и если ему придется его штурмовать, то ни одна жизнь не будет пощажена". Кэмпбелл, которому двое пленных конфедератов уже сообщили, что войска Форреста насчитывают не менее 10 000 человек, получил от Форреста просьбу о "личной беседе". Кэмпбелл удовлетворил его и "немедленно встретился с генералом Форрестом... [который] сказал мне, что намерен занять это место; что его силы достаточно велики, и он возьмет их, а если будет вынужден штурмовать укрепления, то это приведет к резне всего гарнизона. Он рассказал мне, каковы его силы, и сказал, что я и один офицер можем получить привилегию осмотреть [их]".
Кэмпбелл вернулся к своим офицерам и согласился, что если у Форреста окажется "от 8 000 до 10 000 солдат, то пытаться удержать укрепления будет хуже, чем убийство". Взяв с собой артиллерийского офицера, он "объехал всю линию Форреста, тем самым убедив себя и сопровождавшего меня капитана, что у него не менее 10 000 человек и девять артиллерийских орудий". Оба федеральных офицера получили это впечатление о непреодолимой силе в результате типичных маневров Форреста. Мортон вспоминал, что Форрест сам взял их на экскурсию и лично провел большую часть обмана, указав на разобранную кавалерию как на пехоту, на конников как на кавалерию и на две артиллерийские батареи; неизвестно для федеральных офицеров, каждый из этих элементов затем был показан еще несколько раз на разных участках поля, "пока все место не стало казаться кишащим энтузиазмом войск и ощетинившимся пушками".7
В течение трех часов Кэмпбелл растягивал переговоры, надеясь на прибытие подкреплений Грейнджера из Декатура, но в конце концов Форрест отказался дать ему больше времени. Сдержав бригаду Келли и захватив около 700 федеральных солдат из Декатура в трехчасовом бою (в котором подполковник Джесси Форрест был так тяжело ранен в бедро, что выбыл из строя до конца 1864 года), Кэмпбелл сдал войска, находившиеся в блокгаузе. К захваченным блокгаузам добавились еще два, расположенных неподалеку, оба к югу от Афин вдоль дороги на Декатур. Один из них капитулировал, как только его попросили, другой - после того, как артиллерия Мортона умело произвела три выстрела в щели между покосившимися дубовыми бревнами, убив и ранив нескольких находившихся внутри федералов.8
В последнем, как вспоминал позже Мортон, офицер немецкого происхождения сначала отказался сдаваться, заявив эмиссару Форреста, чтобы тот немедленно возвращался в свои ряды, иначе федералы "прострелят твою чертову голову с плеч!". Форрест, разгневанный таким ответом, "некоторое время доводил атмосферу до синевы ", в какой-то момент спросив у подчиненного, не хочет ли федеральный офицер, чтобы его "взорвали[.] Что ж, тогда я его взорву. Устройте ему ад, Мортон, так горячо, как только у вас получится". После того как вторым выстрелом Мортон убил и ранил нескольких федералов, из иллюминатора блокгауза в 300 ярдах от него высунулась белая ткань, и Мортон приказал прекратить огонь. "Продолжай, Джон, продолжай", - запротестовал Форрест. "Это было хулиганство. Продолжайте!" Когда Мортон указал на ткань, выплывающую из иллюминатора, Форрест угрюмо ответил, что не видит ее. "Продолжайте стрелять", - добавил он. "Чтобы привлечь мой взгляд на таком расстоянии, понадобится полотнище". Вскоре защитники принесли больший белый флаг, и Форрест разрешил им сдаться.9
Всего под Афинами Форрест захватил "1300 офицеров и людей, 38 повозок, 2 санитарные машины, 300 лошадей, два поезда, груженных четвертьмастерскими и магазинами, большое количество стрелкового оружия и 2 артиллерийских орудия". Капитуляция Кэмпбелла вызвала резкое неприятие как у начальства, так и у подчиненных. Бригадный генерал Джон Старквезер (John Starkweather) из Пуласки, штат Теннесси, сообщил, что это было сделано "к моему отвращению и отвращению всего его [Кэмпбелла] командования", а документ, осуждающий это, подписал тридцать один офицер под командованием Кэмпбелла; они заявили, что только два офицера из них посоветовали сдаться, и что ни у одного из них не было людей в блокгаузе.10
Пока федералы оценивали вину, Форрест отправил своих пленных и трофеи на юг, к Флоренции, и продолжил движение на север вдоль железной дороги к Пуласки, захватывая и сжигая блокгаузы по пути. Первые два были сданы быстро после того, как он отправил с требованиями о капитуляции офицера Союза немецкого происхождения, который сначала отказался, а затем умолял сдаться к югу от Афин; "его описание [артиллерийской атаки Мортона на его крепость] произвело эффект, ради которого его и взяли с собой".11
Рано утром 25 сентября, в десяти милях к северу от Афин, войска Форреста заняли эстакаду в Сульфур Бранч длиной 100 ярдов и высотой 72 фута. Это была самая большая эстакада на этом участке Центральной Алабамской железной дороги, и поэтому ее охраняли два внушительных блокгауза с сорокадюймовыми стенами и гарнизонами численностью 200 кавалеристов Индианы, 400 кавалеристов Союза Теннесси и 400 чернокожих пехотинцев; однако над этими блокгаузами возвышались холмы, которые были выше их самих. Направив восемь орудий Мортона на окрестности, Форрест послал требование о сдаче, а когда получил резкий отказ, орудия Мортона открыли яростную канонаду. Они выпустили в общей сложности 800 снарядов, убили командира федералов и через два часа заставили пушки замолчать настолько, что те "не оказали никакого сопротивления". Форрест снова потребовал капитуляции: на этот раз он ее получил. "Противник сильно пострадал во время этого штурма", - докладывал он позже. "... Почти каждый дом [в укреплениях федералов] был продырявлен снарядами, и мертвые лежали толстым слоем". Далее он сообщил, что захватил "700 единиц стрелкового оружия, 2 артиллерийских орудия, 3 санитарные машины, 16 повозок, 300 кавалерийских лошадей и снаряжения, медицинские, квартирмейстерские и комиссарские запасы". После его ухода блокгаузы и огромная эстакада были "поглощены огнем".12
Эти действия вызвали большую переписку с федеральными властями. Генерал-майор Ловелл Х. Руссо из Туллахомы, штат Теннесси, написал Шерману в Джорджию, что у Форреста, судя по всему, 8000 человек и двадцать четыре артиллерийских орудия и что "он здесь [в Теннесси] и останется, если его не разгромит превосходящая кавалерийская сила". Затем Руссо добавил проницательное замечание, которое должно было заставить его пересмотреть свой отчет о численности Форреста: "[Его] передвижения гораздо более осторожны, чем раньше. Он не атаковал ни одного места, занимаемого белыми людьми, но каждый пост, занимаемый цветными войсками, был взят....". Руссо отметил, что Форрест "разрушил [железную] дорогу самым тщательным образом", добавив: "Это больше, чем набег. Я рассматриваю его как грозное вторжение, цель которого - разрушить наши линии, и он обязательно сделает это, если не будет встречен крупными кавалерийскими силами и не будет убит, взят в плен или разбит".13
26 сентября Форрест двинулся к Пуласки. На плантации Брауна, расположенной в нескольких милях к югу, он встретил "правительственный загон" с "магазинами и медикаментами", в котором проживало "около 2 000 чернокожих гражданских лиц". Из этого комиссариата Форрест смог выдать своим людям "пайки на несколько дней", включая "столько сахара и кофе, сколько им было нужно". Он отметил, что "все негры были в лохмотьях и грязные, и многие казались абсолютно нищими" - прилагательные, вызывающие жалость, но, вероятно, предназначенные лишь для того, чтобы обвинить федералов, освободивших негров в таком убожестве. Он быстро ухудшил их состояние, о чем сам сообщал: "Я приказал им снять одежду и постельное белье с жалких лачуг, в которых они жили, а затем сжег этот притон убогости. Было сожжено около 200 домов".14
На следующий день он продолжил наступление перед лицом растущего сопротивления Союза, оттеснив федеральные войска к самому Пуласки во время, как он выразился, "семичасового непрерывного боя". Удовлетворившись тем, что "противник располагает крупными силами", он "решил не предпринимать дальнейших атак"; вместо этого он отвел свои войска, ночью развел огромные костры, а затем ускользнул на восток к давно желанной цели - железнодорожной линии Шермана от Нэшвилла до Чаттануги. Из Фейетвилля он отправил отряды, чтобы перерезать эту линию выше и ниже Туллахомы, но на следующий день в общине Малберри он узнал, что федералы удерживают Туллахомы и "все другие уязвимые точки в этом направлении" с "сильными силами". Поскольку федеральные подкрепления "из Атланты, Чаттануги и других пунктов... спешили вперед... не менее 15 000 солдат были посланы вперед, чтобы перехватить мои передвижения", а артиллерийские боеприпасы были серьезно истощены, он был вынужден быстро отказаться от железнодорожной линии Шермана и "действовать... там, где была перспектива достичь какого-то блага".
Затем рейд превратился в серию менее масштабных действий. Около полутора тысяч человек под командованием Бьюфорда получили приказ вернуться в Хантсвилл, штат Алабама, чтобы угрожать городу и "разрушить железную дорогу Мемфис и Чарльстон от Хантсвилла до Декатура". Сам Форрест взял остальные силы, без артиллерии, и направился сначала к Колумбии, в двенадцати милях к северу от которой он взял в плен еще 120 федералов и сжег еще четыре блокгауза и три железнодорожных моста. 2 октября он продолжил угрожать самой Колумбии, но отступил, убедившись, что город удерживает крупный федеральный гарнизон, который он не сможет разогнать без артиллерии. Для наступательных целей рейд был практически закончен.
3 октября Форрест добрался до Лоренсбурга и в течение следующих двух дней продолжал движение к Флоренсу, штат Алабама. Там он надеялся переправиться через реку Теннесси, прежде чем его настигнут несколько сходящихся сил Союза, которые, по словам Шермана, имели лучший "шанс на него". Во Флоренции он обнаружил наводненную дождем реку Теннесси, а также Бьюфорда, который двинулся к Хантсвиллу и Декатуру и потратил предыдущие тридцать шесть часов на то, чтобы переправить свои артиллерийские обозы и большую часть войск на трех небольших паромных лодках через бурлящую реку. Бьюфорд потребовал капитуляции 1200 федералов и получил отказ; тогда он отправил еще одно требование, к которому подделал имя Форреста, угрожая "атакой... завтра утром с каждой скалы, дома, дерева и кустарника в окрестностях". Когда и эта угроза не подействовала, он и его солдаты отказались от шарады чуть позже полудня и направились на запад, к Афинам.15
К тому времени, когда Форрест достиг Бьюфорда и Теннесси, федералы под командованием бригадного генерала Дж. Д. Моргана теснили его. Более 1000 конфедератов все еще оставались на северных берегах 5 октября, и Форрест был вынужден отдать приказ "всем войскам на северной стороне реки, за исключением одного полка, сесть на лошадей и переправиться вплавь через болото шириной около 70 ярдов на большой остров, который обеспечит им достаточную защиту и с которого они смогут переправиться в любое время". Исключенный полк, которым командовал полковник Уиндес из дивизии Роддея, был оставлен, чтобы задержать преследование, пока пловцы не доберутся до острова . Уиндес оставался позади три дня, досадуя на 15 000 федералов и "отступая к холмам, когда их толкали", пока остальные силы Форреста не были переправлены через реку. Затем, когда федералы разочарованно ушли, Уиндес переправил свой полк через реку "без помех".
9 октября Форрест направил бригаду Келли и артиллерийскую часть в Истпорт, штат Алабама, чтобы предотвратить ожидаемую попытку федералов переправиться в другом месте, а на следующий день Келли устроил засаду на небольшую флотилию из двух канонерских лодок и трех транспортов; артиллерия взорвала транспорт и "частично вывела из строя" канонерскую лодку. Однако впервые рейду Форреста пришлось неоднократно избегать боя почти на каждом шагу. Он совершил впечатляющие захваты и разрушил длинный участок федеральной железной дороги, но ничего из этого не было на важнейшей линии, снабжавшей Шермана в Джорджии. Как отметил один из его противников, он был заметно менее свиреп, чем раньше, и причины этого понятны. Конфедерация теперь была настолько стеснена в средствах, что ему приходилось отправлять назад части своих людей с захваченными войсками и материальными средствами, а его поредевшие ряды состояли из все большего числа новобранцев и поэтому были менее надежными, чем у Брайс-Кросс-Роудс и форта Пиллоу. Дисциплина, которая никогда не была одной из самых сильных сторон его подразделений, стала еще более слабой, поскольку он делал поблажки офицерам и некоммандос, которые могли удержать его людей вместе.16
Мортон позже вспоминал, что во время марша из Фейетвилля в сторону Туллахомы сельские дороги были очень грязными, и Форрест наткнулся на группу артиллеристов, перекрывших дорогу, когда они пытались сдвинуть с места захваченный кессон. Намереваясь добраться до железной дороги Нэшвилл - Чаттануга прежде, чем федералы смогут защитить его цель, он нетерпеливо спросил, кто командует этими людьми. Капитан Эндрю Макгрегор ответил, что он.
"Тогда почему, черт возьми, ты ничего не делаешь?" крикнул Форрест.
Вскочив на ноги, МакГрегор крикнул в ответ: "Меня не проклянет никто, даже старший офицер". В ярости он схватил факел и с размаху вогнал его в кессон.
По словам Джона Мортона, Форрест "на мгновение оцепенел от безумия, когда сунул зажженный факел в кессон, полный пороха". Он "дал шпоры своей лошади и поскакал прочь так быстро, как только мог, выкрикивая предупреждение остальным. Достигнув своего штаба, он спросил: "Что это за адский сумасшедший, только что вышедший из психушки? Он чуть не взорвал себя и меня целым кессоном, полным пороха". "Члены его штаба случайно узнали, что в кессоне не было пороха, и разразились хохотом, к которому Форрест присоединился, как только все понял. Однако он больше никогда не проклинал Макгрегора.17
Однако он не преминул применить дисциплинарное взыскание к любому офицеру, чей пример мог усилить недовольство в войсках. Во время бегства во Флоренции, когда их переправляли с острова на другой берег Теннесси, всем было приказано помогать на веслах и шестах. Форрест, сам занятый этими упражнениями, повернулся к лейтенанту, который этого не делал, и спросил его, почему. По словам очевидца, "лейтенант ответил, что он офицер и не считает себя обязанным выполнять такую работу, пока хватает рядовых". После этого Форрест с такой силой ударил молодого офицера по лицу, что тот "перевернулся через борт и полетел в реку". После того как его достали и затащили обратно в лодку, Форрест сказал ему: "А теперь, черт тебя побери, берись за весла и работай! Если я еще раз выбью тебя из лодки, то дам тебе утонуть".18
Давно привыкший к личному выполнению таких рутинных командных обязанностей, как проверка пикетных постов и сбор отставших, Форрест был измотан. Всего через день или около того после того, как последние его люди переправились через Теннесси у Флоренции, он написал генералу Тейлору из Чероки, выражая свою усталость:
Генерал: С 1861 года я постоянно нахожусь в поле и половину всего времени провожу в седле. Я ни разу не просил отсрочки более чем на 10 дней, чтобы отдохнуть и восстановить [здоровье]..., и за исключением случаев, когда я был ранен и не мог встать с постели, у меня не было передышки от службы. Мои силы иссякают, и мне совершенно необходимо отдохнуть. Я оставил большое поместье в Миссисипи и с начала войны ни разу не уделял своим личным делам ни одного дня.
Однако он продолжит экспедицию в Западный Теннесси, сказал он, после чего надеется, что "как только вы сможете это сделать, вы освободите меня от службы на двадцать или тридцать дней, чтобы отдохнуть и восстановить силы... что в моем нынешнем состоянии здоровья совершенно необходимо....".19
На следующий день помощник Тейлора написал ему, что, по мнению Тейлора, передвижения Худа, обошедшего правый фланг Шермана и зашедшего ему в тыл, будут держать командующего войсками Союза в напряжении "и что Западный Теннесси останется незащищенным или [не]занятым противником. Поэтому он хочет, чтобы я настоятельно попросил вас, если это возможно, вывезти с этого участка все припасы, которые вы можете...; эти припасы должны быть... оплачены Конфедеративными Штатами". Форрест ответил 12 октября, что он "уверен, что количество припасов в этом регионе сильно преувеличено. Я смогу прокормить свою команду там, и смогу собрать немного пшеницы и свиней, но не в таком большом количестве , как предполагалось". За полгода, прошедшие после рейда на Форт-Пиллоу, настроения жителей Западного Теннесси еще больше изменились в сторону Союза, что, несомненно, было связано с экономической и политической реальностью упадка Конфедерации. Форрест сообщал, что конфедеративная "валюта не может быть использована в этом регионе, а люди, вместо того чтобы собирать излишки свиней, разбрасывают их по лесам, чтобы они не попали в наши руки". Однако если бы Тейлор мог "предоставить соль или что-нибудь, что люди могли бы использовать дома, я уверен, что они заинтересовались бы охотой и предоставили бы правительству все предметы снабжения, которые они могли бы выделить".20
Далее он сообщил Тейлору, что его интересует не только снабжение конфедератов; он намерен добраться до хорошо укомплектованных кладовых Шермана в конце той железной дороги, которую ему не удалось разрушить в центральной части Теннесси. Он сообщил Тейлору, что федералы получают "большую часть" своих "припасов с Северо-Западной железной дороги, которые отправляются вверх по реке Теннесси и далее в Джонсонвилл и Нэшвилл. В настоящее время я намерен овладеть фортом Хейман на западном берегу реки Теннесси ниже Джонсонвилля и таким образом предотвратить все сообщения с Джонсонвиллем с помощью транспортов". Он сообщил, что, по его мнению, новая артиллерия, которую он реквизировал, "имеет достаточный калибр, чтобы предотвратить действия их канонерских лодок", и добавил, что путь снабжения по реке Теннесси должен быть "прерван, если не полностью уничтожен, поскольку во время моих недавних операций в Среднем Теннесси я узнал, что именно по этому пути враг получает большую часть своих припасов в Атланте". В этом письме также критически указывалось, что военные преступления его командования против чернокожих - будь то убийства или несанкционированная продажа в рабство - продолжаются, и что он обеспокоен этим. Сообщая о результатах своего вторжения в Средний Теннесси, он писал: "Я захватил по дороге около 1000 негров. Как я понимаю, до вас дошло только около 800. Этот вопрос следует расследовать, и я постараюсь выяснить, на ком лежит вина, и наказать провинившегося".21
Не останавливаясь после письма с требованием отдыха, он двинулся к Западному Теннесси, пытаясь тем временем вернуть бывших подчиненных и подразделения, переведенные в другие места. Жалуясь на то, что во время рейда в Средний Теннесси ему пришлось оставить 500 человек (очевидно, из отряда Уиндса), он все же сумел вернуть Чалмерса, который недавно находился в Миссисипи. По просьбе Форреста Тейлор приказал Чалмерсу двигаться на север со всеми людьми, которых он мог взять; 21 октября Форрест сообщил, что Чалмерс довел численность его отряда до "примерно 3000 человек". В середине октября Форрест вошел в Западный Теннесси и вскоре вновь открыл свой штаб в Джексоне. На сайте он размышлял о переправе через Теннесси - "если мне удастся захватить еще одну лодку на реке Теннесси, что, думаю, я смогу сделать" - и "продвигаться вперед к Нэшвиллу". Однако эта идея, по-видимому, быстро отпала, возможно, из-за временного недомогания среди его войск и того факта, что федеральный генерал Хэтч был в состоянии зайти ему в тыл, если бы он переправился через реку и направился к столице Теннесси.22
Присоединившись к Чалмерсу в Джексоне, Форрест отправил его на северо-восток к фортам Хейман и Пэрис Лэндинг с указаниями помочь Бьюфорду блокировать реку Теннесси в этих пунктах. Эти усилия быстро принесли результаты. Ничего не подозревающий федеральный пароход "Мазеппа" появился в форте Хейман 29 октября, ведя за собой две баржи, и артиллеристы Мортона вывели их из строя, заставив "Мазеппу" перебраться на восточный берег, где команда и пассажиры ушли в лес. Груз, состоящий из таких предметов военной необходимости, как "одеяла, обувь, одежда, черствый хлеб и т. д.", все еще выгружался конфедератами, когда прибыли три канонерские лодки Союза. Южане были отбиты, а Бьюфорд сжег "Мазеппу", чтобы она не попала обратно в руки федералов.23
На следующий день конфедераты нанесли новый удар. Когда федеральный пароход "Анна", ведя за собой транспорты "Дж. У. Чизмен" и "Венус", а также две баржи и канонерскую лодку "Ундина", прошел вниз по реке мимо батарей конфедератов, он был настолько поврежден, что вынужден был хромать в Падуку, и это было сравнительно удачно. Остальные катера были настолько повреждены артиллерийским и ружейным огнем в ходе шестичасового боя, что высадились на восточном берегу реки, а их экипажи бежали, оставив убитых и раненых. Келли и две его роты были отправлены на другой берег, чтобы восстановить эти суда и доставить их в Пэрис Лэндинг; вышедший из строя "Чизмен" и две баржи были сожжены. Затем ликующие конфедераты поднялись на борт "Ундины" и "Венеры" и подняли "Звезды и знамена". Утром 31 октября, назначив офицеров для командования двумя судами, Форрест отправился с ними в форт Хейман, чтобы опробовать свой новый флот. Когда они вышли на реку, его солдаты, которые не видели на плаву флагов Конфедерации с момента потопления канонерских лодок Конфедерации в Мемфисе двумя годами ранее, "заставили воздух звенеть от ликования".24
В форте Хейман "Венус" был загружен товарами, захваченными с "Мазеппы", и к полудню 1 ноября оба судна и другие войска Форреста согласованно двинулись к Джонсонвиллю; судам было приказано оставаться там, где их смогут прикрыть войска, работающие на берегах. Начался дождь, затруднивший движение по дорогам и берегам реки, и 2 ноября "Венус" опередил свое походное охранение, когда обогнул излучину над Дэвидсонс-Ферри и встретился с двумя федеральными канонерскими лодками. В последовавшем за этим бою "Венус", у которого было повреждено рулевое управление, столкнулся с отмелью, где лодка и груз были оставлены федералами. Чалмерс вовремя перебросил артиллерию к Дэвидсонс-Ферри, чтобы помочь "Ундине" спастись, что позволило флоту Форреста продержаться до следующего утра. Затем появились девять федеральных канонерских лодок, бросили вызов батареям конфедератов и тремя выстрелами поразили "Ундину". Ее кавалерийский экипаж, "деморализованный" водной войной, был пригнан к берегу, подожжен и брошен.25
Однако все это было лишь прелюдией к главной цели Форреста, посетившего эту часть реки Теннесси. Днем 3 ноября он лично осмотрел окрестности Джонсонвилля - склада снабжения Союза, названного в честь Эндрю Джонсона, федерального военного губернатора Теннесси. Его "пристань... была уставлена транспортами и канонерскими лодками", а "огромный склад представлялся как хранящий самые ценные припасы, в то время как несколько акров берега были покрыты всеми видами армейских запасов". Форт, с которого открывался вид на эти богатства, "был расположен на высоком холме и занимал выгодную позицию... защищен сильными укреплениями", а федеральная сторона Теннесси была примерно на двадцать футов выше, чем сторона Форреста. Учитывая, что форт и орудия Союза занимали позиции, которые должны были занять орудия Форреста, необходимо было проявить большую осторожность, чтобы доставить артиллерию Конфедерации на место незамеченной; кроме того, эти орудия должны были быть расположены так, чтобы они не только могли вести огонь по Джонсонвиллю, его высадке и крепости, но и могли сдерживать канонерские лодки вверх и вниз по реке.26
Полковник Союза Чарльз Р. Томпсон, командовавший Джонсонвиллем, почти за неделю до этого был проинформирован о присутствии Форреста рядом с ним и пообещал сражаться до смерти, если на него нападут. Однако, судя по всему, он не задумывался о том, какой вид нападения планировал Форрест; федералы вели себя так, словно не замечали опасности. Артиллерист Мортон, сыгравший большую роль в размещении орудий там, где они могли вести огонь с наибольшим разрушительным эффектом, вспоминал, что незадолго до атаки "две канонерские лодки с паровыми двигателями были пришвартованы у причала", а третья "курсировала почти прямо под обрывом". Вокруг также "скопилось множество барж; негры загружали их, офицеры и люди приходили и уходили, а пассажиров можно было увидеть прогуливающимися по пристани". Берега реки на некоторое расстояние назад были усеяны магазинами, а два товарных поезда находились в процессе формирования. Это была оживленная сцена, в которой царила атмосфера полной безопасности".27
Этот "воздух" продолжался до двух часов дня, когда десять орудий Форреста, направленных на Джонсонвилль, включая одно, из которого он сам целился, открыли огонь. Эти выстрелы поразили "несколько канонерских лодок... только-только начавших выходить на поток.... [S]команда и дым валили из лодок и из каждого отверстия одной из них, в то время как ее команда была замечена прыгающей в реку ближе к берегу и плывущей к высадке". Одна из других канонерских лодок "повернула в сторону высадки; и дамы [из числа пассажиров], только что подошедшие к транспорту, с диким криком бросились вверх по склону холма в сторону форта". Только одна из канонерских лодок открыла ответный огонь". Третий залп батарей Конфедерации попал в котел канонерской лодки, "не участвовавшей в бою", и "мучительные крики раненых и ошпаренных были хорошо слышны по всей широкой реке; но конфедераты вели огонь из своей артиллерии с неослабевающей энергией....".28
Бомбардировка продолжалась без перерыва в течение сорока минут, и по мере того, как ее успех становился очевидным, ликование на берегу Конфедерации проникало даже в высшие эшелоны власти. Мортон позже вспоминал, что Форрест находился у одного из орудий вместе с полковником Беллом и генералом Бьюфордом, причем Форрест выступал в роли наводчика. Он шутливо и неумело комментировал свои выстрелы: "Рикети-шей! Рикети-шей! Я попаду в нее в следующий раз!" - и отдал то, что Мортон преуменьшительно назвал "любительскими" приказами относительно изменения дальности стрельбы: "Поднимите ствол этой пушки пониже!" Затем он смеялся над воем, вызванным этими замечаниями, в то время как после каждого выстрела Белл и Бьюфорд лично подталкивали орудие к берегу на позицию.29
Последствия для реки и высадки десанта внизу, а также для холма вверху были катастрофическими. Огонь конфедератов был настолько интенсивным и точным, что, похоже, привел в замешательство федеральных офицеров. Выведенные из строя канонерские лодки сжигались самими федералами. Сжигали и пароходы, необоснованно опасаясь, что конфедераты, у которых почти не было судов, могут пересечь реку и захватить их; эти пожары, как утверждал помощник генерального инспектора Союза, затем подожгли припасы, сложенные на дамбе, после чего "мятежники сосредоточили огонь на дамбе и складах, чтобы не дать погасить пламя". Когда к 4 часам дня все речные суда в поле зрения были охвачены огнем, конфедераты направили свои орудия на горы припасов, предназначенных для армии Шермана. Несколько бочек с виски были подбиты и подожжены, в результате чего "горящий спиртной напиток" хлынул "потоками яркого пламени вниз по склону холма... и наполнил воздух смешанными, но отчетливыми испарениями горящих духов, сахара, кофе и мяса". Форрест доложил, что к темноте "пристань на протяжении почти одной мили вверх и вниз по реке представляла собой сплошное полотно пламени". В конце концов он отвел большую часть своих сил на шесть миль к югу, двигаясь "при свете горящего имущества противника".30
На следующее утро он поскакал обратно, чтобы осмотреть нанесенный ущерб, и обнаружил, что "ничего" не было "оставлено не уничтоженным". Удовлетворенный, он начал отводить свою артиллерию , сделав прощальный выстрел по "полку негров", которые сбросили свои пальто "и, потрясая сжатыми кулаками в сторону ненавистных конфедератов... бросили через поток в утренний воздух весь свой арсенал взрывчатых, оскорбительных эпитетов, клятв и ругательств". Артиллеристы Конфедерации были остановлены и получили приказ развернуть орудия и открыть огонь по неграм, которые "воющей, капризной толпой... разбежались в диком смятении", оставив "несколько человек... убитыми или ранеными на берегу реки".31
Форрест заявил, что федеральное имущество было уничтожено на общую сумму 6,7 миллиона долларов, а помощник генерального инспектора армии США Уильям Синклер оценил потери "имущества, уничтоженного и захваченного во время операций мятежников на реке Теннесси, включая пароходы и баржи" - но, очевидно, без учета стоимости четырех потерянных канонерских лодок - в 2,2 миллиона долларов. Форрест утверждал, что захватил и уничтожил четыре канонерские лодки, четырнадцать транспортов, двадцать барж и двадцать шесть артиллерийских орудий, а также взял 150 пленных. По его данным, общие потери Конфедерации за всю кампанию составили два человека убитыми и девять ранеными.32
Однако у него не было времени наслаждаться своим триумфом. На третьей неделе октября Тейлор сообщил ему, что Худ переправился в Алабаму из Джорджии и направляется в Средний Теннесси, где, по мнению Тейлора, Форресту помогут операции в Джонсонвилле. Однако 26 октября Тейлор снова написал ему, приказав, что как только он "выполнит цели вашего нынешнего движения", он должен отправиться в Средний Теннесси, чтобы "войти в контакт с генералом Худом и руководствоваться его приказами". Чувствуя давление, требующее завершения Джонсонвильской кампании, Форрест заметил Чалмерсу в депеше от 30 октября: "Мы должны быть быстрыми". Он не был достаточно оперативен, чтобы удовлетворить Худа. В то время как Форрест был лишен связи с ним в разгар захвата канонерских лодок на реке Теннесси, Худ нетерпеливо написал ему 2 ноября из Тускумбии: "Когда я могу ожидать вас здесь или когда я смогу получить от вас весточку? Я жду тебя".33
Худ ждал еще дюжину дней. После разрушения Джонсонвилля отход Форреста в северную Алабаму затрудняли грязные дороги, полноводные реки и изможденные лошади. Пока он боролся с этими препятствиями, последняя надежда Конфедерации на выживание как государства была задушена на президентских выборах в США 8 ноября. Авраам Линкольн победил Джорджа Б. Макклеллана и остался в Белом доме, набрав пятьдесят пять процентов голосов избирателей и получив перевес в коллегии выборщиков. В письме от 12 ноября Тейлору, возможно, единственному начальнику, которому он выражал безоговорочное восхищение, Форрест сказал, что "сожалеет" о том, что его разлучили с Тейлором, чтобы отправить с Худом, и добавил:
Я не знаю, как долго нам предстоит трудиться ради независимости, за которую мы до сих пор тщетно боролись, но я точно знаю, что никогда не устану защищать наше дело, которое в конце концов должно увенчаться успехом. Вера - это долг времени. Мы добьемся успеха. Нам остается только "работать и ждать".34
23
Если армия Ли в Северной Вирджинии стойко держалась перед лицом стремительных атак Гранта вокруг Ричмонда, то армия Теннесси начала стремительное движение к самоубийству. Ее кажущееся желание умереть возникло 17 июля, когда Джефферсон Дэвис, встревоженный постоянным отходом Джонстона от Шермана через северную Джорджию, заменил самообладающего Джонстона на неуравновешенного Худа.
Будучи скорее бойцом, чем мыслителем (он окончил Вест-Пойнт сорок четвертым в классе из пятидесяти двух человек) и ослабленный потерей руки в Геттисберге и ампутацией ноги в Чикамауге, Худ к началу сентября потерял Атланту, в одночасье превратив политический климат Севера из мрачного в эйфорический и обеспечив Линкольну переизбрание, которое обрекло надежды южан на мир, достигнутый путем переговоров. Лобовые атаки Худа во время сражений за Атланту также обошлись конфедератам более чем в 13 000 человек (по сравнению с 6000 у Шермана), в результате чего у него не хватало войск для эффективного противостояния большой армии Шермана. Надеясь отвлечь своего противника от Атланты и включить его в состав превосходящей по численности федеральной армии, Худ отправился через северо-западную Джорджию с 30 000 человек. Шерман отказался от приманки; посчитав, что глупо отказываться от Атланты и заново вести кампанию в Северной Джорджии, он оставил Худа на произвол судьбы. Тогда Худ разработал фантастический план: вернуть себе Теннесси, возможно, Кентукки, а затем, возможно, даже двинуться на восток, в Вирджинию, и присоединиться к Ли, командующему, под началом которого он завоевал свою драчливую репутацию.
Несколько дней, которые Худ провел в ожидании 3500 кавалеристов Форреста, а также двадцатидневный паек, который нужно было доставить по железной дороге в Чероки, а затем по суше на повозках в Тускумбию, заставили командующего федеральной армией в центральном Теннесси Джорджа Томаса судорожно начать собирать еще 25 000 человек в дополнение к 17 500, которые были в его непосредственном распоряжении. К моменту прибытия Форреста в середине ноября Худ переправился через реку Теннесси во Флоренцию, и Форрест получил в командование кавалерийские части армии. По крайней мере один из кавалеристов, джентльмен-срочник Гарри Сент-Джон Диксон, не был впечатлен "волшебником из седла" и 18 ноября признался в своем дневнике, что "собака сдохла: наконец-то мы под командованием Н. Бедфорда Форреста". По словам Диксона, этого обстоятельства он "боялся с тех пор, как умер благородный Ван Дорн". Язвительно назвав своего неграмотного командира "Виззардом", он выразил свое "отвращение к тому, что им командует человек, не претендующий на благородство - негр-торговец, азартный игрок, - честолюбец, которому безразличны жизни его людей, лишь бы получить перспективу. Форрест может быть и, без сомнения, является лучшим кавалерийским офицером на Западе, но я против того, чтобы мной командовал тиранический, вспыльчивый вульгарный человек".1
Мнение Худа могло совпадать с мнением Диксона. Если бы командующий департаментом П. Г. Т. Борегар не распорядился оставить прежнего начальника кавалерии Худа в Джорджии для преследования Шермана, Худ, несомненно, оставил бы Уилера на этой должности, и он быстро нашел Форреста солдатом другой породы. Вскоре после прибытия нового кавалерийского командира штаб Худа направил ему приказ о сокращении количества мулов на повозку в армии и о том, чтобы все лишние животные были переданы транспортному квартирмейстеру Худа. Форрест проигнорировал это распоряжение, и когда на следующий день майор А. Л. Лэндис прибыл поинтересоваться, почему ему не прислали мулов, его отчитали, что вызвало разговоры в штабе. По словам Джона Мортона:
На некоторое время атмосфера стала голубой. Отбросив сквернословие генерала Форреста, он сказал майору Лэндису: "Возвращайтесь в свою каюту и больше не приходите сюда и не посылайте никого по поводу мулов. Приказ не будет выполнен, и, более того, если [квартирмейстер] еще хоть раз побеспокоит меня по этому поводу, я приду к нему в кабинет, свяжу его длинные ноги в двойной узел на шее и задушу его до смерти его же голенями. В любом случае, это глупый приказ. Генералу Худу лучше послать своих инспекторов отремонтировать его повозки, избавить их от лишнего багажа, палаток, столов адъютантов и всего, что можно пощадить. Сократить количество повозок вместо того, чтобы сокращать численность своих команд.... [Если бы он знал дорогу отсюда до Пуласки [штат Теннесси], этот приказ был бы отменен. Я разбил врага и захватил все повозки с мулами и скорую помощь в моей команде; я не обращался к правительству за чем-либо подобным в течение двух лет, и ... мои команды будут идти как есть или не идти вовсе".2
По иронии судьбы, войска Худа оказали Форресту радостный прием: "Вечером теннессийцы [среди них] исполнили серенаду", - отметил в своем дневнике начальник штаба Худа. Возможно, воодушевленный их доверием к нему и, конечно, переворотом в Джонсонвилле, он произнес речь, которую начальник штаба назвал "очень обнадеживающей". Вероятно, это была та самая интересная речь, о которой 26 ноября сообщила газета Montgomery Daily Mail.
Ну что ж, солдаты, я пришел сюда, чтобы побеседовать с вами. Я покажу вам дорогу в Теннесси. Мои призывники идут, и я знаю, что ветераны Худа могут идти. Я пришел сюда с 350 людьми. У меня 3500 призывников. С мая я сражался во всех графствах Западного Теннесси. Я сражался на улицах Мемфиса, и женщины выбегали в ночной одежде, чтобы посмотреть на нас, и они сделают это снова в Нэшвилле. Я сражался каждые 25 дней. Я видел, как Миссисипи течет кровью на протяжении 200 ярдов, и я собираюсь увидеть это снова. Я захватил 78 артиллерийских орудий и 16 000 янки, и похоронил 2500 из них!3
Газета Memphis Appeal, которая к тому времени также издавалась в Монтгомери, 27 ноября выразила протест против того, что Daily Mail приписала Форресту хвастовство и искажение фактов. Редактор Daily Mail Генри Уоттерсон горячо защитил своего репортера и охарактеризовал напечатанную речь как подлинное выражение "грубого, эксцентричного красноречия" своего бывшего командира. Позднее Уоттерсон также сообщил, что кавалерийский офицер, присутствовавший на месте событий, поручился за точность отчета Daily Mail.4
К тому времени, когда появились эти газетные заметки, их автор уже уехал в Теннесси с поредевшими легионами Худа. Форрест быстро продвигался по снегу и плохим дорогам во главе отряда Худа, чтобы проскочить за 28 000 федералов, отступавших в безопасный укрепленный Нэшвилл. Войска Союза генерал-майора Джона М. Шофилда располагались в Пуласки, в тридцати милях к югу от Колумбии, когда войска Худа покинули Флоренцию и направились в Колумбию и в тыл Шофилду. Получив приказ противостоять их продвижению на север, Шофилд 28 ноября обнаружил, что его собственный северный курс находится под угрозой.
К тому времени голова колонны Конфедерации быстро продвигалась уже неделю. Позднее Форрест сообщал, что его люди каждый день вступали в бой, практически загоняя федеральные отряды. В Генривилле Чалмерс захватил сорок пять пленных. У Фуш-Спрингс, приказав Чалмерсу вступить в перестрелку с фронтом федералов, Форрест с одним лишь эскортом зашел в тыл и "устроил настоящую давку, захватив около 50 пленных, 20 лошадей и 1 санитарную машину". В сумерках после этого подвига он посадил свой эскорт в засаду, и, когда люди Чалмерса "надавили" на федералов, "они бросились в засаду [и] мой эскорт открыл по ним огонь, произведя дичайшее замешательство". Затем он дал отдых людям Чалмерса до часа ночи, после чего снова двинул их на север и захватил "35 000 патронов для стрелкового оружия и караул, оставленный за него" в Маунт-Плезанте.
Достигнув Колумбии, его войска по приказу Худа переправились через Дак-Ривер и двинулись на север к Спринг-Хиллу. В двух милях от этой деревушки Форрест собрал свое командование и приказал Чалмерсу провести разведку в лесу, где, как предполагалось, находилась только кавалерия; когда пехота Союза грубо отбила атаку, Форрест лаконично заметил своему подчиненному: "Они там точно были, не так ли, Чалмерс?" Затем он поднялся на холм, чтобы более тщательно изучить ситуацию, и обнаружил часть армии Шофилда, "спешно двигавшуюся с обозом по Франклин Пайк". Расценив это как попытку бегства, Форрест атаковал. В конце концов он получил от Худа приказ "удерживать позицию во что бы то ни стало, поскольку колонна пехоты Худа находится всего в двух милях и быстро продвигается вперед". Повинуясь приказу, Форрест послал бригаду Белла в атаку, имея всего по четыре патрона на человека, но Худ, к счастью, расположил прибывшую пехотную бригаду Патрика Клеберна слева от Белла, и совместное движение ударило федералов с фронта и фланга, выбив их из укреплений и отправив бежать назад к батарее, насчитывающей не менее восьми орудий. Батарея остановила атакующих шрапнелью ближе к ночи.5
Клебурн собрал своих людей для последнего рывка, чтобы взять под контроль важнейшее шоссе, но был остановлен приказом своего начальника, генерал-майора Б. Ф. Читхэма. Читэм велел ему ждать дальнейших указаний, которые так и не поступили; очевидно, приказ Худа блокировать шоссе Колумбия-Франклин так и не дошел до Читэма. В тот день покалеченный командующий армией Теннесси был больно сброшен с лошади, и его беспорядочные приказы и контрприказы вечером свидетельствовали об усталости и боли. После того как согласованная атака дивизий Читхэма в сумерках не удалась, Худ, похоже, позволил своим пехотным подчиненным отдохнуть и дождаться рассвета недалеко от важнейшего поворота. По его словам, Форрест блокировал этот путь отхода федералов, но Форрест вряд ли мог его в этом уверить. В его войсках почти закончились боеприпасы; их обозы с боеприпасами задержались в Колумбии, что привело к отставанию обоза снабжения всей армии Худа. Обратившись за помощью к своему командующему, Форрест сказал Худу, что "сделает все возможное в сложившейся ситуации", отправив дивизию бригадного генерала У. Х. Джексона, которая в тот день захватила часть федеральных боеприпасов.6
Вряд ли это было то заявление, которое должно было побудить Худа дать остальным своим людям поспать, но он, видимо, так и сделал, а Форрест приказал Джексону выдвинуться на север к станции Томпсона, чтобы попытаться отрезать авангард федералов. Позже он сообщил, что Джексон атаковал на шоссе Колумбия-Франклин в четырех милях выше Спринг-Хилла "как раз в тот момент, когда передовая часть колонны противника прошла мимо", и атака "вызвала большую панику и замешательство.... Джексон овладел шоссе и сражался с противником до рассвета, но, не получив поддержки, был вынужден отступить, убив большое количество лошадей и мулов и сжег несколько повозок". Джексон, по-видимому, "сражался всю ночь", но ему удалось блокировать шоссе лишь на полчаса, как позже сообщил один из конфедератов, находившийся на месте событий.7
К рассвету следующего утра люди и повозки Шофилда оказались за Спринг-Хиллом, бесшумно проскочив мимо костров пехоты Конфедерации, расположившейся на ночлег неподалеку от шоссе. К полудню вся армия достигла Франклина и начала лихорадочно возводить земляные укрепления. Форрест, возглавлявший преследование конфедератов, провел тщательную личную разведку, прежде чем Худ достиг поля около часа дня. Он сообщил Худу, что позиция федералов настолько сильна, что ее невозможно взять лобовой атакой без страшных и ненужных потерь.
"Я не думаю, что федералы выдержат сильное давление с фронта", - возразил ему Худ, видимо, полагая, что Шофилд разместил в укреплениях Франклина только тыловую охрану, чтобы прикрыть дальнейший отход к Нэшвиллу. "Демонстрация силы, которую они устраивают, - это фикция... чтобы удержать меня от более энергичного преследования".
Возможно, вспомнив Харрисбург и трагические последствия аналогичных действий конфедератов там, Форрест не согласился. "Генерал Худ, - возразил он, - если вы дадите мне одну сильную дивизию пехоты с моей кавалерией, я... обойду федералов с их позиций в течение двух часов".
Таким образом, столкнулись два непримиримых бойца, у которых было мало времени, чтобы узнать друг друга, а то, что они успели узнать, не склоняло Худа к позиции Форреста. Его депеши свидетельствовали об ощутимой досаде на то, что Форрест заставил себя ждать в северной Алабаме, совершив подвиг в Джонсонвилле, а также об инциденте, в котором Форрест бросил вызов квартирмейстеру Худа в вопросе о мулах. Кроме того, за ночь до этого критического дня кавалерийский отряд Форреста под командованием Джексона не смог блокировать шоссе над Спринг-Хиллом, и Худ был очень зол на то, что Шофилд проскочил мимо него.
Возможно, опасаясь склонности Форреста превышать свои полномочия и отдавать приказы, Худ не стал рассматривать предложение о фланговом движении под командованием Форреста. Вместо этого он приказал Форресту взять на себя командование кавалерией - только для невообразимой атаки, которая уже была заказана. Затем он усугубил свою ошибку, отправив Форреста, одного из самых отважных бойцов во всей армии Конфедерации, на крайний правый фланг, приказав ему быть готовым преследовать федералов, как только они сломаются и побегут в сторону Нэшвилла под давлением фронтального удара. Отдав этот сомнительный приказ, он, вероятно, спас жизнь Форресту.8
С холма Уинстед в двух милях к югу от Франклина Худ мог видеть большую часть федеральной линии, которая простиралась на полторы мили. Ее фланги упирались в реку Харпет к юго-востоку и северо-западу от города и защищали два моста через нее. Центр Союза пересекал шоссе Колумбия-Франклин; федеральная линия также прикрывала подступы к Картерс-Крик-Пайк справа и Льюисбург-Пайк слева. В четырехстах ярдах перед центром одна федеральная дивизия - Вторая - была оставлена за баррикадой из рельсов с приказом "не отходить на главную линию, пока к этому не вынудят боевые действия противника". В остальном, на две мили перед федеральными линиями простиралась довольно открытая, холмистая равнина, а за этими линиями ждали изможденные пешие федералы, столь же сильные численно, как и атакующие. Они были так хорошо укреплены, что генерал-майор Д. С. Стэнли, командир корпуса Союза, позже сообщил, что "ничто не казалось таким невероятным, как то, что они [конфедераты] пойдут на штурм". Вся армия Худа "была на виду и готовилась к атаке" с 13:00 до 16:00, но Стэнли был настолько уверен, что атака не начнется, что оставался в штабе Шофилда во Франклине, пока не услышал, что конфедераты атакуют Вторую дивизию. Штурм был предпринят без предварительного артиллерийского обстрела, потому что, как впоследствии сообщил Худ, он "сдержался от использования артиллерии из-за оставшихся в городе женщин и детей".9
Стэнли сообщил, что атака конфедератов началась около четырех часов и что две федеральные бригады перед центром "стояли на своем, пока наступающие мятежники почти не скрестили с ними штыки, но затем линия прорвалась - сначала бригада Конрада, затем Лейна - и люди и офицеры как можно быстрее добрались до наших основных линий.... Большая часть людей Лейна вернулась с заряженными мушкетами, и , повернувшись к гвардейцам, они дали залп по наседающим мятежникам, которые теперь не были в десяти шагах от них".10
15 000 конфедератов, жаждавших сражаться и знавших, что нельзя допустить, чтобы федералы достигли укреплений Нэшвилла, к тому времени подверглись, возможно, самому разрушительному огню за всю войну. Бригадный генерал Джордж В. Гордон, который вел шесть полков Теннесси в самое пекло, преследуя людей Лейна к западу от пика, позже вспоминал, что передовые федеральные части дали залп и отступили назад, а среди конфедератов "раздался крик: "Идите с ними в бой!". "Люди Гордона "бросились вперед" за отбитым передовым отрядом, убивая одних и захватывая других, которые не могли бежать достаточно быстро, теряя при этом сравнительно немного своих людей, "пока мы не оказались в ста шагах от их главной линии и опорного пункта....". Там, по словам Гордона, ему показалось, что "сам ад взорвался у нас перед носом! Враг долгое время не открывал огонь ради безопасности своих товарищей, которые бежали к нему за защитой, и которые находились прямо перед преследующими конфедератами и смешивались с ними". Когда главная линия Союза уже не могла безопасно удерживать огонь, "они обрушили на нас (невзирая на своих людей, которые смешались с нами) такой град дроби и снарядов, мушкетов и канистр, что сама атмосфера была отвратительной от криков и вестников смерти... все это представляло собой сцену непревзойденного ужаса....".11
Федералы были потрясены не меньше конфедератов. Позднее Стэнли сообщил, что часть Двадцать третьего корпуса, "находившаяся в укреплениях на расстоянии примерно трех-четырех сотен ярдов справа от Колумбийского пика... разбилась и побежала в тыл вместе с беглецами из бригады Конрада". После этого конфедераты "появились на лежневых укреплениях и во владении... двух батарей, которые они начали разворачивать на нас". В этот момент Стэнли "прибыл на место беспорядка, придя из ... города по Колумбийскому мосту; момент был критическим, как я не знал ни в одном сражении - мог ли враг удержать эту часть линии, он был ближе к нашим двум мостам, чем к крайним точкам нашей линии". Он увидел бригаду Опдика, которая "лежала примерно в 100 ярдах позади работ", поскакал к ближайшему полку и приказал ему атаковать, так как "увидел полковника Опдика в центре линии, призывающего своих людей вперед".12
Эмерсон Опдайк, тридцатичетырехлетний житель Огайо, командовал тыловым охранением федералов при отступлении через Спринг-Хилл и умело уберег от плена около 500 новобранцев Союза, срезав с них большие, тяжелые, новые ранцы и переправив их, облегченных таким образом, "под острие штыка" к Франклину. Довоенный торговец и ярый аболиционист, проявивший большой военный талант, он оказался со своей бригадой в резерве прямо справа от федеральной дороги. Он находился примерно в 100 ярдах позади не только главной линии, но и возвышенности, на которой стоял дом, ставший впоследствии известным как Картер-хаус. Позже он рассказывал, что "знал, что холм Картера - это ключ ко всему... и я начал перемещать командование влево от пика для большей безопасности людей и для более легкого маневрирования в случае необходимости". Когда он делал этот шаг, "ужасная толпа наших передовых войск пронеслась мимо дома Картера... справа и слева от щуки". Он "отдал приказ: "Первая бригада, вперед к работам", [и] штыки опустились, раздался крик, и полки стремительно бросились вперед, увлекая за собой многих отставших". Конфедераты, "преследовавшие наши войска с большой быстротой и силой", были "встречены по эту сторону дома Картера нашей атакой и сразу же обращены в бегство с потерей 394 пленных, 19 из которых были офицерами, 1 полковником и 9 боевыми знаменами.... Наши ряды были восстановлены, и битва разгорелась с неописуемой яростью. Противник бросился на нас с отчаянием, которое, казалось, не могло не отразиться на его действиях: "Я никогда не видел, чтобы мертвые лежали так густо".
На этом участке боя Джордж Гордон попал в плен, а его командир, генерал-майор Джон К. Браун, был тяжело ранен, и это были счастливчики. В нескольких сотнях ярдов от них были убиты Клеберн и бригадные генералы Джон Адамс, Стейтс Райтс Гист, Хайрам Грэнбери и Отто Страл, а еще шесть генералов были ранены.13
В то время как происходила эта бойня, столь опасавшаяся Форреста кавалерия, отведенная на второстепенные роли, давала о себе не слишком впечатляющие сведения. На крайнем левом фланге дивизия Чалмерса "отбросила вдвое больше противника, который был сильно укреплен за каменной стеной, и быстро оттеснила его на одну милю, пока он не достиг своих... [основных] укреплений у Франклина", - позже сообщал Чалмерс. "Моя линия продвигалась вперед до тех пор, пока скирмишеры не оказались в шестидесяти ярдах от укреплений", - добавил он, но тут же остановился: "...мои силы были слишком малы, чтобы оправдать попытку штурма, и я мог только удерживать позицию". Эта позиция и действия по ее достижению происходили так далеко слева, что вызвали критику в рапорте генерал-майора Уильяма Б. Бейта, командовавшего пехотной дивизией, которая должна была располагаться непосредственно справа от Чалмерса. Бейт занял позицию для удара по главной федеральной линии только после того, как подразделения Брауна и Клеберна нанесли удар по центру, и он сказал, что когда началось его собственное наступление, его левый фланг двигался "неуклонно вперед, не дожидаясь кавалерии.... Кавалерия (в разобранном виде), не касаясь моего левого фланга и не находясь на одной линии с ним, подвергала этот фланг яростному огню". В итоге Бейт перебросил флоридскую бригаду на левую сторону Картерс-Крик-Пайк, где, очевидно, должны были находиться кавалеристы Чалмерса. На следующее утро Бейт узнал, что "укрепления слева от поворота на Картер-Крик не были сильными и при энергичной атаке должны были быть взяты". Дивизия Чалмерса потеряла 116 человек убитыми и ранеными, в то время как дивизия Бейта - 319.14
Сам Форрест действовал на крайнем правом участке линии Конфедерации с дивизиями Бьюфорда и Джексона. Обнаружив федеральные силы, расположившиеся на холме за Гарпетом, которые вели огонь по конфедератам, продвигавшимся вдоль Льюисбургского пика, он приказал людям Джексона переправиться через реку и выбить федералов с холма. Силы Бьюфорда тем временем были направлены вперед в разобранном виде справа от пехотного корпуса генерал-лейтенанта Александра П. Стюарта между Льюисбургской пайк и рекой. Согласно последующему отчету Форреста, люди Бьюфорда "стремительно продвигаясь, перебросили противника через реку, где он соединился с кавалерией". На другом берегу реки Джексон столкнулся с федеральной пехотой и федеральной кавалерией, но "сдерживал их до ночи, когда он... отступил за Гарпет, чтобы пополнить боеприпасы". Стюарт выразился более лаконично: "Часть кавалерии противника перед [генерал-майором Уильямом В.] Лорингом и [кавалерийской] дивизией справа от него была вскоре рассеяна, и кавалерийская дивизия [Бьюфорда] перестала действовать вместе с нами".15
Изначально Форрест, возможно, собирался сделать то же, что и Худ, только без требуемой пехотной дивизии; он инстинктивно понимал, что самая легкая - возможно, единственная - победа здесь заключается в выходе в федеральный тыл, а единственный путь к нему лежит на северный берег Гарпета. Однако федералы ожидали его там, причем в гораздо большем количестве, чем он мог собрать по приказу Худа. Если бы вся его кавалерия была усилена пехотной дивизией - например, дивизией Бейта, которая все равно не успела атаковать, чтобы оказать помощь слева, - и если бы он смог атаковать мосты, прикрытые только федеральной кавалерией, в своей привычной рубящей манере во время или непосредственно перед тем, как Браун и Клебурн прорвали центр главной федеральной линии, он вполне мог бы принести Худу победу в тот день. Вместо этого Худ понес ужасающие потери - 6 252 человека, включая 12 генералов. Официальные потери федералов составили 2 326 человек.
На следующий день федералы продолжили отступление в сторону Нэшвилла, а Ассоциация прессы Конфедерации, дезинформированная о масштабах потерь Худа, сообщила о победе во Франклине. Сравнительно бескровная кавалерия Форреста быстро обошла город и поскакала на север к Брентвуду, стремясь настичь людей Шофилда на пути к Нэшвиллу. Все, что им удалось сделать, - это вступить в перестрелку с тыловым охранением Союза, которое в итоге к полудню достигло сильно укрепленной столицы Теннесси. В ту ночь войска Форреста расположились на ночлег вблизи здания Капитолия штата. Худ, чей рассудок, возможно, был нарушен из-за употребления лауданума для лечения продолжающейся боли от ран, прибыл с остатками своей пошатнувшейся армии на следующий день. Осадив около 60 000 федералов войсками, вдвое меньшими их численности, он отрядил пехотную дивизию Бейта и кавалерию Форреста - за исключением дивизии Чалмерса - для борьбы с 8 000 окопавшихся федералов в тридцати милях к югу, в Мерфрисборо. Таким образом, у Худа оставалось около 23 000 человек в окружении вокруг Нэшвилла.16
В Мерфрисборо Форрест действовал настолько активно, насколько это было разумно, и в конце концов доложил Худу (по словам Худа), что "штурмом здесь ничего сделать нельзя". Не желая повторять ошибку Стивена Ли в Харрисбурге и Худа во многих других местах, он довольствовался захватом железнодорожных блокгаузов и подобных изолированных скоплений федералов, пытаясь выманить командующего войсками Союза в Мерфрисборо генерал-майора Р.Х. Милроя из крепости Роузкранс. 7 декабря ему это удалось, но результаты оказались плачевными. Ожидая Милроя на хорошо укрепленной позиции к юго-западу от города и в паре миль от федеральных укреплений, он увидел, что Милрой отказался от приманки, отошел в лес и двинулся на северо-восток справа; в рапорте Милроя говорилось, что он не желает давать бой конфедератам между ним и крепостью Роузкранс, и движется, чтобы оставить форт позади себя. Когда же он все-таки атаковал, то атака произошла слева от конфедератов, что заставило Форреста спешно изменить расстановку, выведя часть пехотинцев Бейта из укрытия и направив их влево примерно в тот момент, когда произошла атака. Когда федералы наступали, Форрест обратился к пехотинцам, сказав им, что по численности они не уступают нападавшим и что если они задержат врага всего на пятнадцать минут, то его кавалерия сможет обойти Милроя и захватить весь отряд численностью 1326 человек. Однако внезапно - "по какой-то причине, которую я не могу объяснить", - говорилось в отчете Форреста, - две из четырех бригад пехоты "совершили позорное отступление, потеряв два орудия нашей артиллерии. Я схватил знамена отступающих войск и попытался их сплотить, но их не могли сдвинуть с места никакие уговоры или призывы к их патриотизму". Генерал-майор Бейт сделал то же самое, но был столь же безуспешен, как и я".17
По мнению Бейта, неупорядоченное отступление не было таким уж необъяснимым. В его отчете, в котором прозвучало такое же пренебрежение к вкладу Форреста и кавалерии, как и к вкладу Чалмерса под Франклином, говорится, что когда Милрой двинулся в лес, пехотинцы Конфедерации предполагали, что федералы возвращаются в Мерфрисборо, а кавалерия не предоставила никакой информации об обратном. В отчете предполагалось, что давка началась из-за того, что Форрест перемещал пехотные части, когда на них налетели федералы, и это перемещение привело к тому, что между двумя бригадами образовалось "пространство, возможно, в 75 или 100 ярдов". Кавалеристы, якобы защищавшие левый фланг от атаки, "отступили с небольшим сопротивлением", доложил Бейт, и после начала отступления он сам остался с двумя бригадами, которые не побежали. "Я не видел больше ни Флориды, ни бригады Палмера, ни бригады Сирса до самой ночи, они находились под непосредственным командованием генерала Форреста".18
Однако Форрест вряд ли поощрял их поведение. По словам двух человек, которые уже после войны утверждали, что были очевидцами, он сделал нечто большее, чем просто "захватил цвета", чтобы остановить летящее отступление конфедератов. Один из этих предполагаемых очевидцев, артиллерист, служивший в тот день неподалеку, сказал, что "во время давки или отступления, которое почти переросло в панику, Форрест скакал среди пехоты, приказывая людям сплотиться и делая все, что было в его силах, чтобы остановить отступление". Войска проигнорировали его, и Форрест бросился на знаменосца, который "бежал, спасая свою жизнь", и "приказал ему остановиться". Когда цветоносец продолжил бежать, Форрест "выхватил пистолет и застрелил отступающего солдата". Затем он сошел с коня, подхватил знамена, снова сел на коня "и, проехав перед солдатами, помахал им знаменами и в конце концов сумел призвать их к исполнению своего долга". Эта история была оспорена одним из солдат и послевоенных соратников Форреста, который сказал, что ругающийся Форрест просто выхватил флаг у знаменосца и использовал его, чтобы ударить по бегущим пехотинцам "вне досягаемости его меча". В конце концов, в порыве ярости он швырнул флаг, весь, вместе с посохом, в человека, бегущего мимо прямо за пределами его досягаемости".19
Что бы он ни сделал с цветоносцем, это, очевидно, было не все, что он пытался сделать для предотвращения катастрофы. Он "поспешно отправил майора Стренджа из моего штаба к бригадным генералам Армстронгу и [Лоуренсу С.] Россу из дивизии Джексона с приказом сказать им, что все зависит от их кавалерии. Они доказали, что справились с ситуацией, бросившись на врага и тем самым остановив его дальнейшее продвижение". В отчете Милроя, напротив, говорится, что его "дальнейшее продвижение" было остановлено по собственной воле, чтобы пополнить боеприпасы некоторых из его людей. Какой бы ни была правда, попытка Форреста нанести сокрушительное поражение важной части гарнизона Мерфрисборо сама потерпела крах. По словам Форреста, Милрой "вернулся" в федеральный опорный пункт, но из рассказа Бейта ясно, что отступили именно конфедераты; Бейт говорит, что он поставил одну из пехотных бригад, которая не побежала, "на позицию для сопротивления в случае преследования", и она "в хорошем порядке привела тыл к бивуаку на Нэшвиллской дороге [к северу от Мерфрисборо]". Два ветреных дня спустя Бейт получил приказ покинуть Форрест и вернуться на линию Худа в Нэшвилле, и этот марш показался ему климатическим кошмаром. "Снегопад и сильные морозы превратили поверхность земли в ледяной покров. Почти четвертая часть бойцов все еще была босиком, но все же продвигалась... в этих неблагоприятных условиях (многие с кровоточащими ногами)....".20
Форресту были направлены меньшие силы пехоты, и 12 декабря он вернулся к работе по разрушению железнодорожных путей "от ЛаВергне до Мерфрисборо, что было сделано наиболее эффективно". На следующий день на южной стороне Мерфрисборо кавалерийская дивизия Джексона захватила семнадцативагонный поезд с 200 солдатами и 60 000 пайков, следовавший из Стивенсона, штат Алабама, в Мерфрисборо; припасы были "уничтожены огнем", как доложил Форрест, а пленные отправлены в тыл. 14 декабря Форрест возглавил две из трех небольших пехотных бригад к востоку от Мерфрисборо, предприняв неудачную попытку захватить федеральный фуражный обоз; на следующий день он "получил уведомление от генерала Худа, что в Нэшвилле идет генеральное сражение, и чтобы держать себя в готовности двинуться в любой момент". Вечером 16 декабря "прибыл один из офицеров штаба генерала Худа, сообщив мне о катастрофе....".21
У Худа не было никаких шансов под Нэшвиллом. Оставшись в меньшинстве три к одному к 15 декабря, он, похоже, остался в своих рядах, потому что не мог придумать, что еще сделать; позже он неубедительно заявил, что ждал подкреплений из-за реки Миссисипи и не хотел отступать, потому что "наша армия была в таком состоянии, что было более разумно, чтобы люди столкнулись с решающей проблемой, а не отступали". Вопрос оказался решающим в высшей степени. Джордж Томас атаковал длинную тонкую линию Худа с левой стороны, чтобы удержать конфедератов на позиции, а затем направил 40 000 человек - почти вдвое больше, чем все силы Худа, - против и вокруг левого фланга конфедератов. В начале дня кавалерия Чалмерса была так быстро и бесцеремонно отброшена с позиции на крайнем левом фланге Конфедерации, что сам Чалмерс потерял "около 20 повозок с упряжью и т.д., около 40 пленных и большое количество добычи, принадлежавшей его штабу". Вскоре после наступления ночи конфедераты отступили почти на две мили и сформировали новую линию, которая сократила их прежний шестимильный фронт почти наполовину.22
На следующий день Томас повторил свой успешный маневр, нанеся удар слева, чтобы сдержать правый фланг конфедератов, а затем обрушив мощный удар на левый фланг Худа, пока орда кавалерии обходила его и в тыл конфедератов. Около 16:30, под давлением с фронта, фланга и тыла, конфедераты слева сломались и бежали, а за ними последовала и остальная часть линии, устремившаяся на юг под ледяным дождем вдоль пиков Хиллсборо, Грэнни-Уайт и Франклина. Чалмерс окопался в восьми милях к югу от Нэшвилла и попытался остановить наступление федералов в сумерках "за железными стенами", - доложил генерал-майор Джеймс Х. Уилсон, командующий федеральной кавалерией. Бригадный генерал Эдвард Хэтч, чьи люди возглавили атаку на Чалмерса, позже сообщил, что "бросил несколько конных людей на фланги дороги", прежде чем Двенадцатая Теннессийская кавалерия (США) атаковала центр Чалмерса, захватив цвета дивизии и бригадного генерала Рукера. Противник был повергнут в смятение, и только темнота спасла его от полного разгрома".23
К этому времени Форрест отступал под снегом и дождем с 400 пленными и несколькими сотнями свиней и крупного рогатого скота - ценными припасами для оставшихся в живых бойцов разбитой армии Худа. Ему было приказано отступать через Шелбивилл и Пуласки, но, поскольку его обозы уже находились к западу от Мерфрисборо в Триуне, когда он получил это распоряжение, он проигнорировал его и двинулся более резким шагом на запад к Колумбии. Там он мог бы принести больше пользы, чем до сих пор позволял Худ; тем временем он отправил кавалерийскую бригаду Армстронга прямо к Худу и двинулся в Колумбию, куда прибыл 18 декабря после "неизбежно медленного" марша "по почти непроходимым дорогам". Напряжение и отчаяние были настолько сильны, что на переправе через Утку в Колумбии, куда Форрест прибыл одновременно с пехотой Читхэма, Читхэм велел ему убраться с дороги и принял это на свой счет. Выхватив пистолет, он поскакал к Читхэму и бросил вызов: "Если вы лучше меня, генерал Читхэм, ваши войска могут переправиться раньше моих". Только посредничество Стивена Ли, который прибыл на место происшествия как нельзя вовремя, предотвратило угрожающее сражение не только между двумя командирами, но и двумя подразделениями Конфедерации. Кто из них в итоге переправился первым, позже стало предметом спора.24
Тыловое охранение Худа, которым умело командовал Стивен Ли, а затем, после ранения Ли в ногу, генерал-майор Картер Стивенсон, тем временем отступало через Брентвуд, станцию Томпсона, Спринг-Хилл и через наводненный дождями Рутерфордс-Крик. К 19 декабря армия Худа переправилась через Утку и разрушила мосты. В планах Худа было отступление в зимний лагерь за Уткой, но "после прибытия в Колумбию я убедился, что состояние армии делает необходимым" отступить еще на восемьдесят миль к южным берегам реки Теннесси; поражение под Нэшвиллом было настолько ошеломляющим, и преследование федералов под командованием Томаса и Уилсона настолько упорным, что он почувствовал, что не сможет удержать линию у Утки. На самом деле, к тому времени Худ, возможно, уже сомневался, удастся ли его остаткам вообще выжить. На встрече с Форрестом в ночь на 19 декабря Худ "выразил убеждение, что не сможет сбежать в такую погоду, с плохими дорогами и сломанными упряжками". Форрест ответил, "что если он останется там, это, несомненно, приведет к захвату всего отряда, но что, если его усилят 4000 пехотинцев, он возьмет на себя обязательство обеспечить время и возможность для бегства всех через Теннесси". На этот раз Худ внял его рекомендациям и 20 декабря отбыл, оставив Форреста с восемью небольшими пехотными бригадами и незавидной должностью командира арьергарда.25
Теперь у него было всего 3 000 кавалеристов, восемь артиллерийских орудий Мортона и 1 900 пехотинцев под командованием генерал-майора Эдварда К. Уолтхолла - меньше половины пехоты, которую он просил у Худа. Из 1900 человек "400 были негодны из-за отсутствия обуви", как позже доложил Форрест, а к вечеру 20 декабря федеральная кавалерия Хэтча начала обстреливать Колумбию со стороны Дака. Форрест поехал под флагом перемирия на берег реки и сообщил Хэтчу "устным сообщением через реку, что в городе нет войск Конфедерации и что его обстрел приведет к ранению женщин и детей, а также его собственных раненых". Он также предложил обменять 2000 пленных, взятых конфедератами в ходе кампании, заявив, что они не имеют средств, чтобы перенести сильный холод, и во многих случаях могут умереть от облучения, если их не обменять. Через два часа пришел ответ от самого Томаса, в котором он отказывался произвести обмен или даже принять пленных Форреста на условиях досрочного освобождения - несомненно, чтобы максимально затруднить отступление конфедератов. Хэтч, однако, прекратил обстрел.26
Федералы форсировали реку в ночь на 21 декабря, а на следующий день Форрест начал отступать. Преследуемые федеральной пехотой, 23 декабря конфедераты "некоторое время сдерживали их в промежутке, образованном двумя высокими холмами по обе стороны дороги" в пяти милях к югу от Колумбии; однако к ночи они отступили за Линнвилл, где снова остановились, "чтобы задержать врага... и предотвратить любое давление на мой обоз и поголовье, которое в то время было вывезено". На следующий день кавалерия Уилсона возглавила преследование федералов, но Форрест остановил их у Ричланд-Крик благодаря умелому использованию артиллерии Мортона. При поддержке кавалеристов Бьюфорда, Чалмерса и Росса орудия Мортона задержали федералов достаточно долго, чтобы позволить отремонтировать мост, сильно поврежденный в результате прохождения войск Худа. После этого пушки Мортона были перевезены вручную, лошади переправлены через мост, , а доски вытащены и сброшены в ручей, что еще больше помешало Уилсону.27
Когда федералы наконец переправились, Форрест снова отступил, направившись к Пуласки, причем его преследователи были так близко, что бой шел "в основном в рукопашную". В этой схватке Бьюфорд был ранен, и Форрест велел Чалмерсу принять командование над дивизией Бьюфорда и своей собственной. В ночь на 24 декабря обе армии прошли под Пуласки, но Форрест ускользнул раньше, оставив небольшое тыловое охранение под командованием Джексона и сжег все припасы, которые нельзя было перевезти. В семи милях к югу, у холма Энтони, Форрест остановился и расположил орудия Мортона на гребне. По обе стороны дороги, ведущей к ним, он разместил большую часть своих солдат и пехотинцев, за исключением небольшого отряда, призванного заманить федералов. Засада сработала почти идеально. Конфедераты открыли огонь и быстро отступили, пока федералы наступали, а затем, почувствовав опасность, отозвали преследование и выслали вперед пушку, поддерживаемую полком. Мортон подождал, пока пушка и полк не приблизились, и открыл огонь из двустволки, в то время как остальные конфедераты дали залп из винтовок и пистолетов. Солдат из Джорджии, служивший в пехотном полку, поддерживавшем орудия Мортона, позже вспоминал, что перед началом боя Форрест прошел мимо своей позиции, нагнувшись, чтобы посмотреть, как федералы движутся к нему по извилистой дороге. Затем он поспешил вернуться в тыл, откуда "через мгновение мы услышали топот лошадиных ног, - продолжал солдат, - и Форрест промчался мимо на половине скорости, величественно сидя верхом, его военная фигура была прямой, как стрела, и он выглядел на шесть дюймов выше, чем обычно... крича, когда он достиг ожидающих рядов: "Заряжай! ЗАРЯЖАЙ! Ч-А-А-А-А-РДЖ!""28
Его люди убили или ранили около 150 федералов, захватили несколько пленных и пушку, прежде чем союзная орда обошла их с флангов и снова отбросила назад. Перед этим Форрест приказал Армстронгу держать своих людей в строю, несмотря на то, что у них заканчивались боеприпасы. Армстронг так и поступил, но только после трех протестов. В третий раз он подъехал к месту, где сидели на лошадях Форрест и Уолтхолл, и, гневно рыдая, крикнул последнему: "Генерал Уолтхолл, не заставите ли вы этого проклятого человека на лошади проследить за тем, чтобы мои люди были вынуждены отступить?" Форрест с необычным спокойствием ответил, что он лишь пытался выиграть время, чтобы остальная армия Худа смогла переправиться через Шугар-Крик менее чем в десяти милях к юго-западу, и что люди Армстронга сыграли большую роль в том, чтобы это стало возможным. Затем он посмотрел на часы и добавил: "Нам всем пора убираться отсюда".29
Обойдя федералов с фланга, он должен был преследовать их по параллельной дороге - в темноте, под проливным дождем и снегом, при "жестоком ветре" - до переправ через Шугар-Крик. Дорога была "приведена в ужасное состояние" из-за "чередования дождя, снега и оттепели". Возможно, опасаясь новой засады, федералы двигались медленнее, и дрожащие конфедераты Форреста достигли переправы первыми, около 11 часов вечера. Там они обнаружили "большую часть армейского обоза, который был задержан в этом месте, как нам сообщили, чтобы принадлежащие ему мулы могли быть использованы для помощи в перемещении понтонного обоза к реке Теннесси". Лошади и мулы теперь были нарасхват. Союзный генерал Уилсон позже вспоминал, что "тысячи [лошадей], измотанных непосильным трудом, изголодавшихся или искалеченных так, что смерть была милосердной, с отвалившимися от мороза и грязи копытами, падали на обочинах дорог, чтобы никогда больше не подняться".30
Тыловая охрана Форреста отправила понтонный поезд к Теннесси, как только мулы вернулись, а затем поспешно возвела укрепление из бревен и рельсов, чтобы выиграть время. На следующий день после Рождества главные силы Худа переправились через Теннесси в шестнадцати милях к юго-западу от Бейнбриджа, штат Алабама, а войска Форреста устроили очередную засаду. Часть пехоты была размещена прямо перед Шугар-Крик между двумя переправами, остальная часть - за ручьем "для защиты", как выразился Уолтхолл, "от катастрофы". Поезд с боеприпасами едва успел скрыться из виду, как Уолтхолл получил от Форреста сообщение, что федералы все еще прессингуют кавалерию Конфедерации и находятся менее чем в миле от нее. Густой туман скрыл всех конфедератов, кроме "небольшого отряда, специально выставленного вперед", который, как и было задумано, повернул и отступил, как только столкнулся с федералами. Федералы снова попали в ловушку; они были направлены в противоположную сторону, когда на них обрушился огонь главной линии Конфедерации, "вызвав дичайшее замешательство". Затем два полка конфедератов бросились в атаку, "произведя полный разгром" и оттеснив многих федералов к ручью. В общей сложности Форрест сообщил, что убил или ранил около 150 солдат Союза, захватил "много пленных и лошадей" и уничтожил "около 400 лошадей" у Шугар-Крик. Опасаясь очередного флангового движения федералов в тумане, он двинулся дальше через два часа, но его больше не беспокоили. Вечером 27 декабря он переправился через Теннесси у Бейнбриджа.31
Мортон позже вспоминал, что мулы, из-за которых Форрест так непокорно вел себя с офицерами Худа в начале кампании, оказались "находкой... для отступающей армии Худа".
От Ричланд-Крик до реки Теннесси дорога была усеяна брошенными повозками Худа, и, если бы не помощь, оказанная понтонному поезду прекрасными упряжками шести мулов генерала Форреста, армия бы сильно задержалась и, возможно, потерпела бы бедствие, прежде чем удалось бы перейти реку.32
24
Через несколько часов после того, как Форрест переправил последних своих людей через Теннесси, он доложил Худу в Тускумбии, что его лошади были основательно "разбиты" во время отступления, а корма, на котором их можно было бы восстановить, почти нет. Худ разрешил ему отвести свою кавалерию, за исключением отряда Родди, на запад, в сравнительно пышные прерии восточной части Миссисипи, и 29 декабря он отправился в Коринф. Испуг федералов, переправившихся через Теннесси и ударивших по Роддею в районе Декатура, заставил вернуть бригаду Армстронга для охраны тыла Худа, и уцелевшие остатки армии Теннесси последовали по пути Форреста в Коринф. Форрест прибыл 30 декабря на два дня раньше пехоты, которая была переброшена по железной дороге еще на сорок миль на юг, в Тупело.1
Там 10 января 1865 года армия Худа официально сообщила, что ее ряды поредели до 18 742 человек, а через три дня ее командующий был освобожден от должности. Преемником Худа был назначен Ричард Тейлор, но заменить армию Худа было невозможно. Убитые, раненые и пленные, попавшие в бои вокруг Атланты, Франклина и Нэшвилла, сделали ее практически несуществующей. Часть ее вскоре была переброшена в Мобил, чтобы отразить федеральную угрозу; большая часть в конце концов была переброшена в Северную Каролину, чтобы принять последний бой под командованием восстановленного Джозефа Э. Джонстона; но значительная часть распалась в результате дезертирства в сельской глубинке внутри или за пределами линий Конфедерации, где женщины и дети, давно оставленные дома, становились жертвами бродячих вандалов с обеих сторон или вообще без них.
В конце января Тейлор возложил на Форреста командование всеми кавалерийскими частями Конфедерации в Алабаме, Миссисипи и Восточной Луизиане. Это была внушительная юрисдикция, но она охватывала в общей сложности около 10 000 широко разбросанных войск, и их новый командующий подошел к своим обязанностям с должной серьезностью. Переместив свой штаб на юг, в более центральный пункт Верона, штат Миссисипи, он издал циркуляр "Штаба кавалерийского департамента Алабамы, Миссисипи и Восточной Луизианы", в котором объявил, что не потерпит никакого бездействия. Он требовал "строгого повиновения всем приказам" и "быстрого наказания... за все нарушения закона и приказов". Призывая к "уважению и защите" "прав и собственности граждан", он добавил, что "незаконные организации кавалерии, рыскающие по стране, должны быть регулярно и должным образом поставлены на службу или изгнаны из страны". Он назвал такие элементы "во многих случаях... не более и не менее чем бродячими бандами дезертиров, абсентеистов, бродяг, конокрадов и грабителей, которые без вознаграждения потребляют имущество и присваивают собственность граждан". По его словам, их "беззакония и преступления требуют средств защиты, которые я без колебаний применю даже к уничтожению....".2
"Истребление" никогда не было для Форреста чем-то из ряда вон выходящим, да и сейчас не является. Поскольку после бегства из Нэшвилла положение южан выглядело невозвратимым, все больше босоногих конфедератов уходили в увольнительные, и он прибегал к расстрельным командам. Вероятно, чтобы предотвратить некоторые из этих случаев и одновременно избежать казней, он начал предоставлять двадцатидневные отпуска, как только его войска достигли Коринфа, отправляя своих миссисипцев и теннессийцев домой - часто за линию врага - за свежими лошадьми, одеждой, отсутствующими друзьями и т. д.; в течение этого времени он держал в лагере только техасцев Росса в карауле, потому что их дома были слишком далеки, чтобы добраться и вернуться из них за двадцать дней. Форрест организовал свои войска, насколько это было возможно, в дивизии по штатам. Бригады теннессийцев Белла и Рукера (последней командовал бригадный генерал А. В. Кэмпбелл, так как Рукер попал в плен в Нэшвилле) были объединены с техасцами Росса в дивизию под командованием У. Х. Джексона. Чалмерс получил в командование миссисипские бригады под командованием Армстронга, Вирта Адамса и Питера Б. Старка. Бьюфорд, сопровождаемый своим отрядом из Кентукки, был поставлен во главе кавалерии в Алабаме, а Вторая миссурийская бригада Маккалоха, теперь уже остаток, вошла в состав личных войск Форреста.3
Во время всего этого отдыха и реорганизации происходили контакты с федералами. В середине февраля Джордж Томас отправил к Форресту нескольких офицеров Союза, чтобы обсудить предложение Форреста об обмене пленными - или, по крайней мере, о том, чтобы федералы поставляли одежду, обувь и одеяла для 7000 солдат Союза, которых Форрест охранял в Миссисипи. В состав группы входили полковник Джон Г. Паркхерст, который сам был в плену у Форреста при Мерфрисборо в 1862 году, и капитан Льюис М. Хосеа, молодой уроженец Вест-Пойнтера, которому было приказано внимательно следить за любыми признаками поставок Конфедерации и за явными наклонностями Форреста. После нескольких задержек из-за проливных дождей федеральная партия наконец увидела Форреста 23-24 февраля в Риензи, штат Миссисипи. Лестное описание конфедеративного кавалериста, данное Хосеа в письме домой, указывает на то, что многие из его противников относились к Форресту с восхищением и почтением, а также на то, что он делал все возможное, чтобы произвести на них впечатление. Его волосы к тому времени были достаточно белыми, чтобы напомнить Хосее напудренные парики героев Революционной войны, и, никогда не отказываясь от возможной демонстрации силы, он надел "богатую серую форму" и новый воротник с тремя звездами генерал-лейтенанта за пять дней до того, как получил официальное право на это. Хосеа обнаружил, что "привычное выражение лица этого противника казалось довольно сдержанным и задумчивым, но когда его лицо озарялось улыбкой, которая рябью пробегала по всем его чертам, эффект был поистине очаровательным.... Его язык свидетельствует о весьма ограниченном образовании, но его впечатляющие манеры скрывают многие другие заметные недостатки". К последним, уточнил Хосеа, относится "неизменный" пропуск "конечного "g" в окончании "ing". Форрест также "непростительно неправильно произносил" множество слов, а также "всегда" использовал "причастие прошедшего времени вместо прошедшего времени в таких словах, как "see" (как "I seen" вместо "I saw" и "holp tote", означающее "помогать нести") и т. д..... Однако за очень короткое время все это проходит незамеченным. Он говорит о своих успехах с солдатским тщеславием и выражает самые добрые чувства к пленным и раненым".4
Он также рассказал офицерам Союза немного о своей неортодоксальной военной философии, в частности о том, что он не знал ничего о тактике, кроме того, что впитал в себя за почти четыре года войны. Все, чему он научился, он свел к двум лаконичным урокам: (1) "Я всегда беру за правило приходить первым с наибольшим количеством людей". (2) В качестве оружия он предпочитал пистолеты саблям и "отдал бы больше за пятнадцать минут натиска на [противника], чем за три дня тактики". Безнадежный характер дела Конфедерации отражен в его странном предсказании, что Ли "придется убраться из Ричмонда" и "двинет свою армию в Кентукки", а следующим летом "с 200 000 человек двинется в Иллинойс.... Повстанческие власти зачисляют негров в Миссисипи, готовясь отправить их на службу". Он также сказал Паркхерсту, что "так же стремится избавить страну от ... [партизан], как и любой офицер армии США, и что он сочтет за услугу, если генерал Томас повесит каждого, кого поймает". Что касается данного вопроса, он сообщил Паркхерсту, что у него нет полномочий заключать соглашение относительно пленных без консультации с Тейлором; он сказал, что поедет в Меридиан к своему начальнику, пока Паркхерст будет ждать в Риенци. После этого проливные дожди размыли железнодорожные пути и задержали обмен пленными на несколько недель.5
Форрест продолжал готовиться к следующему, неизбежному наступлению федералов, а тем временем пытался поддерживать подобие военного порядка в условиях нарастающего поражения. 25 февраля Мортон заставил членов своей батареи собраться на демократическое собрание и принять цветистые резолюции в поддержку правительства Конфедерации, Джефферсона Дэвиса и "нашего великого и неукротимого вождя, под знаменем которого мы всегда побеждали". Однако пока "вождь" трудился над реорганизацией и рекрутингом, его войска, расположившиеся на биваке, скучали, и в конце концов однажды вечером многие "взбунтовались" против правил лагеря, запрещавших тратить боеприпасы и изводить лошадиную плоть ненужной стрельбой из пушек и скачками. "В ту ночь они растратили сотни фунтов боеприпасов", - писал позже капитан Харви Мэтис. "На следующий день, став смелее, группа смельчаков прискакала к его палатке и, разделив четверть поля, начала гонять своих лошадей". Мэтис отметил, что Форрест часто присоединялся к своим людям в их спортивных состязаниях и играх, и в такие моменты позволял им личную свободу в их "озорной болтовне" с ним. Когда в этот день они начали гонять своих лошадей перед его палаткой, генерал и некоторые члены его штаба наблюдали за скачками и даже делали ставки на некоторых лошадей. После этого гонщики "остановились перед его палаткой и трижды прокричали "ура" генералу Форресту... а затем с триумфом ускакали", но были задержаны в нескольких ярдах дальше "сильным караулом, арестованы и доставлены к генералу, который тут же отдал их под трибунал и сурово наказал". Его собственный сын понес то же наказание, что и остальные, и таскал перила для забора, пока у него не заболели плечи".6
22 марта погода резко прервала отдых его войск. Она смягчилась настолько, что генерал Союза Уилсон перебросил три кавалерийские дивизии - огромные рейдовые силы в 14 000 солдат, самую большую конную армию, когда-либо собранную в Северной Америке, - через реку Теннесси в северо-западном углу Алабамы. Двинувшись на юго-восток по трем дорогам, чтобы запутать конфедератов и максимально использовать скудные запасы фуража, они сначала двинулись к Джасперу. Там Уилсон, услышав, что дивизия Чалмерса приближается к Тускалузе с запада, 27 марта избавился от своих повозок и, сохранив только артиллерию, начал мчаться к своей цели, опережая Форреста. Форрест не знал точно, что это за цель, но он и Тейлор, наблюдавшие за агрессивными действиями федералов в Мемфисе и перед Мобилом, подозревали, что целью является Сельма, крупный центр производства боеприпасов и промышленности Конфедерации.
29 марта рейдеры Союза поспешили в Элитон (позднее Бирмингем). В тот день Форрест, пытавшийся сосредоточить свои широко разбросанные войска перед Сельмой, увидел, что его собственные передовые отряды достигли реки Сипси немного южнее и значительно западнее Элитона. У берегов Сипси военный трибунал приговорил к смерти двух кентуккийцев, мужчину и мальчика, обвиненных в дезертирстве после того, как их арестовали без документов по дороге домой. Несмотря на заявления о своей невиновности, которые впоследствии оказались правдой, двое предстали перед расстрельной командой, а их тела оставили у дороги под большим знаком: РАССТРЕЛЯН ЗА ДЕЗЕРТИРСТВО. Трупы приказали оставить так на два дня на виду у всех проходящих мимо людей Форреста, после чего их командир приказал Джексону похоронить эту пару в отряде, командир которого был уполномочен также казнить любых других дезертиров, которые к тому времени могут быть обнаружены.7
Следующей ночью Форрест достиг Скоттсвилла, расположенного в пяти милях от важного моста через реку Кахаба в Центрвилле. Чалмерс, без бригады, оставленной в Миссисипи для охраны железной дороги, как предполагалось, приближался к федеральному флангу у Плантерсвилла, а Джексон находился у Тускалузы. В 6 часов вечера 31 марта Форрест отправил Джексону, который, как считалось, находился позади федералов, депешу с обратным адресом "Шесть миль от Монтевалло", приказывая ему "следовать за ними" из Монтевалло, но не вступать "в общее сражение... если только вы не обнаружите, что все наши силы находятся на расстоянии поддержки от вас". Менее чем через три часа Джексон отправил Форресту записку, в которой указал свое местоположение как "Джеймс Хиллс" и сообщил, что планирует атаковать федералов "при свете дня". В 2 часа ночи адъютант Форреста Чарльз Андерсон написал своему генералу записку с обратным адресом Центрвилл, в которой сообщал, что федералы - на самом деле отряд, посланный Уилсоном сжечь Тускалузу, - похоже, оказались между Джексоном и артиллерией Джексона. Чалмерсу, местонахождение которого было неясно, Андерсон сообщил, что отправил приказ "двигаться к врагу или между ним и Сельмой".8
Эти депеши так и не дошли по назначению. Курьер, доставивший их, был захвачен федералами до утра, и к этому времени Уилсон, даже без людей, отправленных на запад в Тускалузу, обладал не только внушительным перевесом в потенциальных силах - 12 000 против 6 000, но и знанием того, где находится большинство частей Форреста и что Форрест планирует использовать их для атаки с фронта, фланга и тыла. Немедленно воспользовавшись полученными сведениями, федеральный командующий направил бригаду в Центрвилл, чтобы захватить мост через реку Кахаба, который войска Форреста удерживали для Джексона и Чалмерса, тем самым фактически отрезав почти 5 000 сходящихся сил Форреста. Сам Уилсон яростно продвигался вперед к Сельме. Вооруженный новыми семизарядными винтовками Спенсера, он уничтожил несколько сотен кентуккийских и алабамских кавалеристов и отряд из 300 пехотинцев, только что прибывших из Сельмы. С тех пор в сорокавосьмичасовом пятидесятимильном бою от Шестимильного ручья под Монтевалло через Рэндольф, Мейплсвилл и Эбенезер-Черч до окраин самой Сельмы федералам Уилсона - хотя позже они сообщали обратное - противостояли, возможно, всего 2 000 наспех собранных конфедератов.9
Некоторые из лучших из них, Форрест и его эскорт, достигли места сражения после первого боя у Шестимильного ручья. Выехав из Сентрвилля на звуки стрельбы во второй половине дня 31 марта, Форрест ударил во фланг федеральной колонне, разорвал ее, отбросил ее тылы назад, развернулся и атаковал передовые части, а затем от пленных узнал, что немногочисленные конфедераты на фронте Уилсона были отброшены на юг. Тогда Форрест вывел своих людей на восток от пути федералов, упорно скакал на юг и наконец в 10 часов вечера достиг лагеря конфедератов на фронте Уилсона в шестнадцати милях к югу от Монтевалло.10
Ожидая, что Чалмерс скоро прибудет из Плантерсвилла, а Джексон - из Тускалузы, он придумал отсрочку. Выстроив своих людей в линию на следующее утро у церкви Эбенезер в шести милях к северу от Плантерсвилля, Форрест тщетно ждал прибытия Чалмерса. Из передовой бригады Армстронга прибыло лишь около 200 человек, и, получив от Чалмерса записку, в которой говорилось, что он не сможет добраться до Плантерсвилла в этот день, Форрест пришел в ярость - но безрезультатно. Подавляющие силы федералов и их спенсеры "полностью разгромили" небольшой отряд конфедератов, а сам Форрест снова сражался врукопашную. Ему удалось убить капитана из Индианы по имени Дж. Д. Тейлор, который, по официальным данным, погиб после того, как "вступил в беглый бой на расстоянии 200 ярдов с Форрестом лично". Рассказы конфедератов еще более яркие. Капитан Джон Итон из эскорта Форреста позже вспоминал, что "каждый из нас был вооружен парой шестизарядных пистолетов, и я опустошил двенадцать камор своих двух армейских пистолетов... не более чем в пяти шагах от федерального солдата, в которого они были нацелены. Казалось, что эти парни хотели убить генерала, которого они считали офицером высокого ранга. Я видел, как пять или шесть человек одновременно рубили его своими саблями". Лейтенант Джордж Коуэн сказал, что видел "шестерых федералов... все они бросались на Форреста, один из которых "ударил по одному из его пистолетов и выбил его из руки". Рядовой Фил Додд... пришпорил свою лошадь, чтобы помочь генералу, и застрелил федерального солдата, который был так близко к нему, что позволило генералу Форресту достать свой второй пистолет, из которого он убил еще одного из группы". Сам Форрест позже вспоминал Уилсону, что капитан-гусар проткнул ему руку саблей, и "если бы этот мальчишка знал достаточно, чтобы дать мне острие своей сабли вместо края, я бы не был здесь, чтобы рассказать вам об этом".11
Сражаясь на протяжении всего пути, Форрест и его эскорт в тот день были отброшены на двадцать четыре мили назад. В середине утра 2 апреля он въехал в Сельму, где улицы и речной причал были заполнены автомобилями, спешно загружаемыми для отъезда. Его вид привел в замешательство Ричарда Тейлора, , который сказал, что Форрест внезапно "появился, лошадь и человек, покрытые кровью, и объявил, что враг у него по пятам и что я должен немедленно двигаться, чтобы избежать плена. Я почувствовал тревогу за него, но он сказал, что не ранен и проложит себе путь, как это сделали большинство его людей, которым он приказал встретить его к западу от Кахабы". Поезд Тейлора едва успел выехать из Сельмы, как его окружили федералы, и Форрест остался командовать крепостью с парапетами длиной в три мили, возвышающимися на шесть футов в высоту и восемь футов в толщину над рвом глубиной пять футов и шириной пятнадцать футов. Она была рассчитана на оборону 10 000 человек, но Форрест смог собрать менее трети этого числа.12
Конец наступил через три часа. Взяв в плен инженера, который проектировал объект, Уилсон знал укрепления Сельмы лучше, чем Форрест, и подготовил атаку на левый фланг конфедератов силами 1500 человек под командованием бригадного генерала Илая Лонга. Лонгу было велено ждать сигнала, чтобы синхронизировать свое наступление с наступлением 300 федералов на другом фланге, и пока он ждал, Чалмерс наконец прибыл на поле и атаковал припаркованный обоз союзников в тылу федералов. Понимая, что атаку союзников придется свести на нет, если он повернется лицом к Чалмерсу, Лонг отправил несколько человек на защиту поезда, а затем, не желая больше ждать сигнала, чему в немалой степени способствовал дефицит артиллерийских боеприпасов у Форреста, бросился на 600 ярдов прямо на укрепления Сельмы. Люди Лонга перекрыли ветеранов Армстронга, которые стояли на расстоянии десяти футов друг от друга на левом фланге тонкой линии обороны Конфедерации, а некоторые ополченцы, занимавшие место между Армстронгом слева и Роддеем справа, внезапно повернули и побежали. Форрест попытался вовремя переместить Родди влево, чтобы закрыть брешь, но не смог, и линия Конфедерации прорвалась. Федералы пробились к победе, и все это заняло "менее 15 минут". К концу вечера федералы сообщили, что взяли 2700 пленных.13
Конфедераты отступили на вторую линию у самого города, и после того, как эта линия была обойдена с фланга под мощным ударом спереди, Форрест приказал своим людям садиться на лошадей и уходить любым способом. Некоторые просто пережидали, прячась в домах горожан, и вышли позже, когда федералы ушли, но их командир во главе своего эскорта и нескольких собравшихся вокруг него солдат пробился на север по той же дороге, по которой атаковали федералы. Около ночи он лично убил еще одного кавалериста Союза, став тридцатой и последней жертвой федералов в этой войне.14
Его люди продолжали сражаться почти всю ту ночь. Пробираясь по незнакомым дорогам, упрекаясь в пламени непривычного и горького поражения в ночном небе над Сельмой, они находились в отчаянном состоянии духа. Они проходили мимо дома, где федеральные фуражиры, уже разграбившие дом, пытались "возмутить" живших там женщин. Услышав женские крики, конфедераты "сильно разволновались и спровоцировали... и... без колебаний зарубили их [федеральных мародеров] на месте". Вскоре после этого они встретили и захватили в плен пикеты разведывательного отряда федеральных регулярных войск, которые заняли дом отсутствующего жителя по имени Годвин. Когда они готовились к внезапной атаке на сам отряд, солдаты Форреста, либо догадавшись, что это, возможно, их последний бой, либо имея что-то на уме, чего они не хотели, чтобы видел их командир, уговорили его на этот раз остаться в тылу, поклявшись не подчиняться его приказам, если он не выполнит их желание. Поэтому он ждал в четверти мили от них, пока они завершали его военную карьеру, давая основание, пусть и сомнительное, для последнего обвинения в злодеянии. Набросившись на федеральный отряд спереди и сзади, в "оживленной схватке", длившейся "несколько минут", они убили или ранили тридцать пять человек и взяли в плен пятерых. Единственной потерей конфедератов стал один раненый.15
И снова федералы устроили резню. В отчете Уилсона говорится, что Форрест обнаружил отряд союзников "спящим на соседнем поле.... Он напал на них во сне и, не слушая их криков о сдаче, убил или ранил всю партию, насчитывавшую 25 человек". В более позднем рассказе в биографии Джорджа Томаса говорится: "Форрест набросился на отряд со свирепостью дикого индейца и убил всех до единого". Биографы Форреста, в конечном счете, противопоставили этому воспоминания участников, клявшихся, что отряд Союза не спал, что на самом деле первый выстрел был сделан федералом и что исход боя был под вопросом до тех пор, пока его не решил удар по тылам Союза, нанесенный отрядом Конфедерации, специально выделенным для этой цели. По умыслу или по иным причинам Форрест не нес прямой ответственности за возможные эксцессы. Федералы, очевидно, считали, что таковые имели место; они сожгли дом Годвина в отместку.16
Продвигаясь на север на следующий день, 3 апреля, остатки Форреста утром прибыли в Плантерсвилл, где, как отмечается в федеральном отчете Уилсона, Форрест "захватил госпиталь, оставленный без охраны... досрочно освободил всех медсестер и легкораненых, а хирургов и пациентов оставил без охраны", после чего повернул на запад. Почти сразу же его войска встретили федералов под командованием бригадного генерала Маккука, которые шли от моста в Центрвилле, что так нарушило планы Форреста в Сельме. Форрест приказал атаковать, после чего оттянул своих людей в лес и, пока федералы разворачивались для атаки, ускользнул на запад. 4 апреля он переправился через Кахабу и в Мэрионе обнаружил Чалмерса с одной бригадой и Джексона, который, не сумев прорваться к Маккуку у моста Centreville, спустился по западному берегу реки. Там же находились обоз и артиллерия Форреста, прибывшие из Миссисипи, и здесь он и его эскорт практически пали с лошадей, "пробыв в седле с небольшими перерывами семь дней и ночей, с самым скудным питанием для людей и лошадей [все были настолько измотаны, что отдых и сон были крайне необходимы".17
Они все еще находились в районе Кахабы, когда через несколько дней Уилсон попросил Форреста о встрече для рассмотрения вопроса о досрочном освобождении и обмене пленными, и Форрест согласился провести беседу в городе Кахаба 8 апреля. В этот день, за день до того, как Ли выехал на встречу с Грантом в Аппоматтокс, в Кахабе было решено, что офицеры и люди, освобожденные досрочно, объявляются обмененными и возвращаются на службу. После ужина в доме полковника Мэтьюса Уилсон наедине поговорил с Форрестом, у которого рука все еще была в перевязи. Уилсон нашел его немного подавленным, но продолжающим демонстрировать "большую твердость, отличную рассудительность, несгибаемую волю", которых ожидал от него Уилсон. Капитан Хосеа также присутствовал в Кахабе, и вторая встреча с Форрестом показалась ему куда менее приятной, чем первая. Выслушав историю Союза о столкновении в доме Годвинов, Хосеа позже писал, что в Форресте, которого он видел в Кахабе, "все жестокие инстинкты рабовладельца проявились неприкрыто; к ним добавилось угрюмое и виноватое сознание того, что мы считаем его убийцей [капитана] Ройса [командира федерального отряда] и его партии".18
Два дня спустя, уничтожив завод боеприпасов в Сельме и расстреляв 500 лишних лошадей, чтобы на них не было седел Конфедерации, Уилсон двинулся на восток, к Монтгомери. Форрест не последовал за ним. Его силы были слишком малы и, несомненно, слишком деморализованы, чтобы оказать большое влияние на Уилсона; после падения Сельмы на глубоком Юге почти не осталось сил для обороны. Пробыв в районе Кахабы неделю - достаточно долго, чтобы собрать беглецов из Сельмы, - он двинулся дальше на запад, а затем на север, в Гейнсвилл. Хотя об этом нет никаких сведений, вероятно, он впервые услышал о капитуляции Ли вскоре после того, как Уилсон покинул Сельму; телеграфная связь еще сохранялась, и Ричард Тейлор, похоже, узнал об этом 10 апреля.19
В Гейнсвилле Форрест, несмотря на весеннее половодье в реках и ручьях, пытался собрать всех, кого мог, переобуть их, привести в подобие боевой формы и выполнить различные разведывательные задания, которые Тейлор приказывал проводить каждые два-три дня, когда слухи и отчаяние стали набирать обороты. Тем временем он начал узнавать "подробности" капитуляции Ли из газет северян; вскоре пришли новости о падении Мобила, а также телеграфное уведомление о переговорах Джонстона с Шерманом о капитуляции под Даремом, Северная Каролина. К тому времени по Югу поползли другие дикие и необоснованные слухи. Джефферсон Дэвис бежал из Ричмонда и направлялся на юг и запад, чтобы попытаться продолжить войну в любом месте, где только можно. Авраам Линкольн был убит 15 апреля в вашингтонском театре обезумевшим актером, уроженцем Юга. Некоторые из немногих южных газет, все еще выходивших, сообщали, что война остается жизнеспособной; 18 апреля газета "Augusta Constitutionalist" под заголовком "The End Is Not In Seight" ("Конец не виден") писала, что победа Конфедерации и "славная независимость Юга" остаются возможными, пока конфедерация в Транс-Миссисипи остается непокоренной; но двумя днями ранее давно лишенная крова газета "Memphis Appeal", которая покинула Монтгомери раньше рейдеров Уилсона, была вынуждена прекратить работу, когда федералы настигли одного из ее владельцев в Колумбусе, штат Джорджия.20
Пока Вильсон метался внутри скелета, Конфедерация разваливалась на части. Федералам не с кем было воевать; 18 марта, слишком поздно, Конгресс Конфедерации наконец-то внял мольбам Ли и Дэвиса и принял закон, позволяющий рабам становиться солдатами Юга (хотя и отказался предоставить им за это свободу), и первые негры были обмундированы в серую форму в Ричмонде всего за несколько дней до падения столицы Конфедерации. Белые конфедераты из некогда гордой Армии Северной Вирджинии Ли, отправившиеся на родину и долго не получавшие жалованья, теперь можно было видеть, как они пробираются через ряды все еще нетронутой армии Джонстона в Северной Каролине, воруя мулов, лошадей и даже одежду, вывешенную для просушки. Через несколько недель они ворвутся в арсеналы Конфедерации, а когда они будут исчерпаны, - в гражданские магазины. 19 апреля Форрест получил уведомление от Тейлора о том, что, возможно, некоторые из его собственных войск, люди, представившиеся членами кавалерии Джексона, "проходят через эту страну [около Демополиса, штат Алабама], насильно расчленяя граждан на дороге, забирая лошадей, кобыл и жеребят; в некоторых случаях... стреляя в них". 25 апреля Форрест отдал общий приказ своим войскам:
СОЛДАТЫ: Противник подготовил и отправил через наши линии различные и противоречивые депеши, указывающие на капитуляцию генерала Роберта Э. Ли и армии Северной Вирджинии. Болезненный аппетит к новостям и сенсационным слухам превратил простой флаг перемирия от генерал-лейтенанта Тейлора генералу Кэнби в Мобиле в миссию по переговорам об условиях капитуляции войск его департамента. Ваш командующий генерал желает сказать вам, что не следует доверять таким сообщениям.... Напротив, из южных источников и сейчас опубликованных в наших газетах, сообщается, что генерал Ли не капитулировал; что между генералами Джонстоном и Шерманом было достигнуто соглашение о прекращении военных действий с целью урегулирования трудностей и разногласий между Конфедерацией и Соединенными Штатами Америки. Кроме того, со времени эвакуации Ричмонда и смерти Авраама Линкольна Грант потерял в боях и в результате дезертирства 100 000 человек. Как ваш командир, он далее заверяет вас, что в это время, прежде всего, долг каждого человека - твердо стоять на своем посту и быть верным своим цветам.... Еще несколько дней определят истинность или ложность всех сообщений, которые сейчас находятся в обращении.....21
Личное настроение Форреста становилось все менее оптимистичным. В глубине души он всегда был реалистом, и сейчас не требовалось гения, чтобы оценить ситуацию на Юге. 29 апреля Тейлор встретился с генерал-майором Союза Э. Р. С. Кэнби в двенадцати милях к северу от Мобила и договорился о капитуляции. Согласие было несколько преждевременным из-за уведомления федералов о том, что весьма щедрые условия, которые Шерман предоставил Джонстону - которые даже можно было истолковать как разрешение рабовладельцам сохранить своих рабов, - были отвергнуты Грантом, который настаивал на тех же условиях, которые он предоставил Ли при Аппоматтоксе. В ответ на отказ Гранта от условий Шермана 3 мая в штаб-квартиру Форреста прибыли губернатор Миссисипи Чарльз Кларк и Ишем Г. Харрис, который после падения Нэшвилла провел много дней в разъездах со штабом Форреста. Они намеревались спланировать отступление в Транс-Миссисипи, чтобы присоединиться к не сдавшимся конфедератам в Техасе. Для Форреста несбыточные мечты политиков оказались слишком смелыми. Поднявшись, чтобы прервать их, он не жалел слов. "Люди, - сказал он, - вы можете делать все, что вам заблагорассудится, но я возвращаюсь домой". Харрис настаивал на том, чтобы Форрест снова повел своих людей в бой; Форрест ответил, что его войска скоро будут превосходить по численности десять к одному.
"Заставлять людей сражаться в таких обстоятельствах было бы не чем иным, как убийством", - добавил он. "Любой человек, выступающий за продолжение этой войны, - подходящий объект для психушки".22
На следующий день Тейлор сдался Кэнби, а Тейлор и Форрест выступили с речами перед войсками в Меридиане, штат Миссисипи. Форрест отправился туда, чтобы посоветоваться с Тейлором и встретиться с федеральным генерал-майором Э. С. Деннисом, которому было поручено досрочно освободить его и его людей. Четыре десятилетия спустя Сэмюэл Донелсон вспоминал, что во время совещания во дворе собралась толпа солдат с обеих сторон, которые требовали речей Тейлора и Форреста. Отполированный Тейлор "произнес прекрасную и серьезную речь", а по ее окончании "поднялась настоящая буря криков в адрес Форреста, многие из присутствующих никогда его не видели, но знают о его неоднократных доблестных подвигах". Сорок лет спустя Донелсон утверждал, что помнит слова Форреста дословно:
Люди, мы сдались. Мы дали последний бой. Я пришел сюда сегодня вечером, чтобы встретиться с федеральным генералом, который завтра отправится со мной в Гейнсвилл, штат Алания, чтобы получить досрочное освобождение и сложить оружие. Мужчины, вы были хорошими солдатами; человек, который был хорошим солдатом, может быть хорошим гражданином. Я вернусь в свой дом на реке Миссисипи, чтобы начать жизнь заново, а вам, старые добрые конфедераты, хочу сказать, что на двери всегда будет висеть засов Бедфорда Форреста".23
Однако, судя по всему, он все еще не до конца решил вернуться домой. Мысль о его капитуляции была настолько чужда его "старым добрым конфедератам", что, когда они узнали о его намерении, их "охватила невыразимая скорбь", - писал один из них впоследствии в истории Седьмой Теннессийской кавалерии К.С.А. Они хотели "отправиться в Транс-Миссисипский департамент и продолжить борьбу за независимость Юга. Но генерал Форрест сказал: "Нет". То, чего нельзя добиться здесь, никогда не удастся сделать на малозаселенном Западе". Сам он, похоже, не думал о продолжении борьбы Конфедерации в Техасе - хотя Джефферсон Дэвис в тот момент пытался добраться до него именно с этой целью, бежав через Джорджию с остатками кавалерии под командованием давнего подчиненного Форреста, бригадного генерала Джорджа Дибрелла; но Форрест, похоже, был очень задет разговорами своих приверженцев. В основном это были такие молодые люди, как Дж. П. Янг, написавший историю Седьмой кавалерии, и бесстрашный капитан артиллерии Джон Мортон, которому наконец-то исполнился двадцать один год.24
Будучи слишком практичным, чтобы продолжать бессмысленную борьбу, Форрест все же решил бежать от одиозности капитуляции в пользу другой борьбы, предлагавшей более яркие возможности: мексиканской революции, где французы установили Максимилиана Австрийского главой государства, противостоящего народному восстанию Хуареса. Многие из людей Форреста умоляли его повести их туда, и среди них, по слухам, он "организовал" мексиканскую "колонию". Мортон использует в своих мемуарах третье лицо, скрывая любые прямые сведения, которые он, как близкий человек Форреста, мог иметь о таких делах, но он добавляет: "То, что генерал Форрест одно время вынашивал идею уйти, не сдаваясь, - это факт, но нет убедительных доказательств того, что он сформулировал определенный план основания колонии....". На рассвете 9 мая, в день, когда Деннис должен был подписать условно-досрочное освобождение, Форрест вызвал Чарльза Андерсона на конную прогулку. Они ехали по деревне, не разговаривая, Форрест опустил подбородок, погрузившись в задумчивость. Андерсон поддался его меланхолии и молчал, пока не осталось другого выхода. Доехав до перекрестка, Андерсон спросил, на какой развилке им ехать. "Без разницы", - ответил Форрест. "Если бы одна из них вела в ад, а другая - в Мексику, мне было бы все равно, по какой из них идти". Далее он выразил "свое горькое отвращение к капитуляции", сказав, что "идея отправиться в Мексику была для него привлекательной". Андерсон ответил, что если Форрест отправится в Мексику, "большинству его людей придется испытать унижение капитуляции", и что эти люди, "которые своей непоколебимой преданностью вашей судьбе создали вам репутацию командира", будут испытывать "дополнительное унижение, будучи вынужденными переносить горечь капитуляции без вашего примера и вдохновения". "25
Были и другие соображения. В свои почти сорок четыре года он устал, совершенно ослабленный четырьмя годами постоянного пребывания в непогоде, четырьмя пулевыми ранениями, непрерывными личными боями и постоянными и быстро расширяющимися обязанностями командира. Если он действительно намеревался вернуться на свою плантацию на Миссисипи, ему нужно было собрать все оставшиеся силы и отправиться туда как можно скорее; весенний посевной сезон уже был в самом разгаре. Он также, вероятно, уже знал, что еще в Нэшвилле Джордж Томас слышал широко распространенные предположения о том, что он намерен срезать путь через Миссисипи в Техас. 3 мая Томас поручил своему источнику слухов, бригадному генералу Эдварду Хэтчу, отправить Форресту "повестку о капитуляции" под флагом перемирия, добавив Хэтчу: "Сообщите ему... о слухах, которые дошли до вас, и что... если он попытается совершить столь безрассудную и кровожадную авантюру, с ним впоследствии будут обращаться как с преступником, а штаты Миссисипи и Алабама будут настолько разрушены, что не восстановятся в течение пятидесяти лет".26
Очевидно, доводы Андерсона, дополненные другими факторами, перевесили чашу весов. "Это решает дело", - ответил Форрест Андерсону. "Я разделю судьбу своих людей". Затем он попросил Андерсона подготовить обращение к войскам и, видимо, предложил включить в него идею "хорошие солдаты/хорошие граждане" из своей речи в Меридиане, а также другие идеи, которые Андерсон озвучил. Андерсон подчинился, написав документ на коробке из-под крекеров. Как только Форрест прочитал его, он был напечатан на старом печатном станке в достаточном количестве, чтобы у каждого солдата была личная копия. Это "прощальное обращение", написанное под вдохновенным пером Андерсона, оказалось, пожалуй, самым примирительным посланием Конфедерации в своем роде. В нем утверждалось, что "то, что мы побеждены, - самоочевидный факт", и далее отмечалось, что они были последней армией Конфедерации к востоку от Миссисипи, вышедшей из боя, и что "потерянное дело" "на сегодняшний день безнадежно". В частности, в нем добавлялось:
Гражданская война, через которую вы только что прошли, естественно, порождает чувства вражды, ненависти и мести. Наш долг - избавиться от всех подобных чувств и, насколько это в наших силах, культивировать дружеские чувства к тем, с кем мы так долго враждовали. Соседская вражда, личная неприязнь и частные разногласия должны быть изглажены; и, когда вы вернетесь домой, мужественное, прямолинейное поведение обеспечит вам уважение даже со стороны ваших врагов. Каковы бы ни были ваши обязанности перед правительством, обществом или отдельными людьми, выполняйте их как мужчины.
...На поле боя я никогда не посылал вас туда, куда сам не хотел идти; и сейчас я бы не посоветовал вам курс, которого сам не хотел придерживаться. Вы были хорошими солдатами; вы можете быть хорошими гражданами. Соблюдайте законы, храните свою честь, и правительство, которому вы сдались, может позволить себе быть великодушным и будет великодушным.
N. Б. Форрест, генерал-лейтенант.27
После официальной капитуляции в тот же день большая часть его войска отправилась домой, сжимая в руках эти листы бумаги, которые, по словам Мортона, станут "выцветшими", "хрупкими" и тем более ценными для любого человека, имеющего право, как всадник Форреста, обладать одним из них. Некоторые унесли домой и кое-что еще. Остатки Седьмой Теннессийской кавалерии, одного из самых страшных и знаменитых подразделений Форреста, собрались накануне обряда капитуляции и поклялись, что их изрешеченный пулями флаг, сшитый из платья молодой женщины из Абердина, штат Миссисипи, никогда не станет собственностью победителей. Под покровом темноты они окружили своих офицеров перед штабом полка и разорвали в клочья изорванный шелковый вымпел. Затем каждый взял себе по лоскутку, спрятав в своей одежде этот знак своей темной и кровавой славы.28
Часть
IV
. КЛАНСМАН
25
Те, кто руководил процессом досрочного освобождения, несколько дней слонялись по лагерям Гейнсвилла, дублируя списки. Форрест и его офицерский корпус "оставались еще несколько дней" в районе Гейнсвилла после завершения работы по досрочному освобождению, возможно, из-за нежелания покидать военных друзей и идти дальше, чтобы справиться с миром. Джон Мортон позже вспоминал, что прощание его командира с лейтенантами "было в высшей степени печальным". В мемуарах Мортона не приводятся слова, которые он сказал Форресту, но ответ последнего свидетельствует о том, что они выражали горькое сожаление по поводу исхода долгой борьбы. "Ты молод, Джон, и скоро все это переживешь", - вспомнил он ответ Форреста. "Иди домой и изучай медицину вместе с отцом. Это благородная и великая профессия, и мне будет приятно думать о тебе, как о человеке, служащем своим товарищам". Его чувства к Мортону, очевидно, были глубоки. Он дал молодому капитану письмо к его отцу, известному нэшвиллскому врачу, в котором тот подтвердил, что его сын - такой же настоящий герой войны, как и те небольшие, но покрытые глубокими шрамами легионы Форреста. Это письмо, возможно, написанное для Форреста майором Андерсоном вместе с другими подобными похвальными письмами, говорит о том, что он с гордостью просматривал свой военный послужной список.1
Однако через четыре дня после капитуляции его убедили вспомнить сцену, которой он, возможно, не так гордился, - сцену, легенда о которой до сих пор ужасает северян и вызывает вопросы, которые останутся в памяти на десятилетия, а возможно, и навсегда. В Меридиане, в комнате, полной сдавшихся южных офицеров, к нему подошел писатель-северянин Брайан Макалистер, одетый в гражданскую одежду и не сразу сообщивший о своей недавней должности в штабе федерального генерала. Позднее Макалистер вспоминал, что встретился с противоречивым конфедератом у очага в небольшой "кают-компании... тускло освещенной маленькой сальной свечой", и что он и еще один человек были единственными присутствующими юнионистами. Он увидел Форреста как "человека прекрасной внешности, ростом около шести футов, с темными, пронзительными глазами цвета лесного ореха, аккуратно подстриженными усами и усами на подбородке, темными как ночь, тонкими чертами лица и железно-серыми волосами". Его "стройная" фигура говорила о "большой физической силе и активности", и Макалистер сказал, что "отметил бы его как выдающегося человека, если бы увидел его на Бродвее; а когда мне сказали, что он "Форрест из Форт-Пиллоу", я посвятил ему все свое внимание". Его "первое впечатление", продолжал он, "было довольно благоприятным", несмотря на позор форта Пиллоу и тот факт, что он "разговаривал со многими офицерами Конфедерации", которые "говорят о нем с отвращением, хотя все признают его храбрость и пригодность к кавалерийской службе".
Вступая в разговор, писатель заметил, что никогда не ожидал, что будет сидеть у камина с таким человеком. "Почему?" спросил Форрест. Потому что его имя было у всех на устах, - ответил Макалистер. "Да, - сказал Форрест, демонстрируя "самый лучший набор зубов", который МакАлистер когда-либо видел, - в последнее время я повсюду бужу янки". Макалистер спросил, напишет ли Форрест "правдивую историю" о штурме форта Пиллоу. "Ну, - ответил Форрест, - янки должны это знать; они послали своих лучших людей, чтобы расследовать это дело". Но стоит ли верить их докладу? "Да, если верить тому, что говорит ниггер", - ответил Форрест и повторил одну из своих любимых сентенций. "Когда я вступал в войну, я хотел сражаться", - сказал он. "А сражаться - значит убивать". Далее он перешел к своему огромному личному боевому послужному списку и, похоже, краткому рассказу о своем последнем бое: "Я потерял на войне 29 лошадей и каждый раз убивал по человеку. На днях я был на одну лошадь впереди, но в Сельме они окружили меня, и я убил двоих, перепрыгнул на своей лошади через повозку с одной лошадью и сбежал". Он продолжал говорить, рассказывая Мак-Алистеру, что не дает четверти - это не его обычная практика; напротив, по его словам, "в книге маршала-провокатора указано, что за время войны я взял 31 000 пленных". Форт Пиллоу, рассказывал он Мак-Алистеру, был полон "негров и дезертиров из нашей армии", которые "все были пьяны" и "продолжали... стрелять", сбегая с холма к реке со своим флагом, который "все еще развевался". Он сам "перерезал фалы, спустил его и остановил бой", а если солдаты Союза и сгорели до смерти, как утверждалось, то это произошло в нескольких палатках перед федеральной позицией, которые сами федералы подожгли, потому что они мешали обзору форта на наступающих конфедератов.
МакАлистер втянул его в столь же многословные рассказы о своих поражениях от Стерджиса и Стрейта, а также от командира федерального блокгауза в Афинах, штат Алабама. Затем обозреватель пришел к красноречивым выводам с комментарием, что "сердце болит от поведения этого позорного мясника".
Он один из немногих людей, которые, как правило, "дуют", но при этом будут сражаться. Форрест - настоящий браво - отчаянный человек во всех отношениях. До войны он торговал неграми, а в "личных делах", как он их называет, убил несколько человек.... У него два брата, один из которых, как говорят, больший мясник, чем генерал-лейтенант. Он [генерал-лейтенант] - человек без образования и утонченности, женат, как я полагаю, на очень красивой жене. Любой человек назвал бы его красивым. Любой, услышав его речь, назвал бы его хвастуном. Что касается меня, то я бы поверил хотя бы половине его слов и спорил бы с ним, только держа палец на спусковом крючке пистолета.
Завершая свой рассказ о беседе кратким упоминанием о невинных юноше и мальчике из Кентукки, которых приказано казнить на мосту через реку Сипси по дороге в Сельму, Мак-Алистер добавил, что "отцы этих подростков идут по следу Форреста и поклялись убить его" и что "поэтическая справедливость" диктует ему насильственную смерть; он "вероятно" убил сотню человек своими собственными руками. Форрест сообщил МакАлистеру, что, поскольку война "проиграна", он намерен взять палатку и отправиться на длительную рыбалку, во время которой он надеется "не видеть никого в течение двенадцати месяцев". Какой очаровательный герой получился бы из него, - заключил Макалистер, - для сенсационного "Короля каннибальских островов". "2
Слухи о вражде между ним и друзьями кентуккийцев, расстрелянных на мосту Сипси, вскоре достигли Мемфиса, где 18 мая сочувствующая юнионистам газета Bulletin поместила в верхней части своей первой полосы заметку под заголовком GENERAL FORREST KILLED, извещавшую мемфисцев о том, что он был застрелен четырьмя своими солдатами после того, как один из его военных трибуналов убил шесть их товарищей за празднование новости о капитуляции Джонстона. На следующий день "Бюллетень" отказался от своей поспешной информации, объяснив, что люди "видели и разговаривали с" Форрестом в Миссисипи. Ложное сообщение, добавлялось в нем, "похоже, было основано на том, что его жизни угрожал старый джентльмен из Кентукки, чьих сыновей, как утверждается, Форрест приказал расстрелять без суда и следствия. Их проступок заключался в отсутствии под командованием без отпуска".3
Живой, но, возможно, оглядывающийся через плечо, Форрест отправился на родину на поезде. Один из немногих южных транспортов, еще способных передвигаться, он доставил его в новый мир. Давно не получавшие жалованья и полуголодные бывшие солдаты Конфедерации врывались в квартальные магазины своего покойного правительства, а вскоре и в гражданские по пути на родину, а партизаны, воровавшие у обеих сторон во время войны , продолжали свои грабежи еще более свирепо, не сдерживаемые никакими законными ограничениями. Большая часть Юга, где федеральный указ объявил вне закона существующие местные порядки, превратилась в страну без закона, поскольку военная власть США - так и не ставшая повсеместной - еще только зарождалась. К тысячам и тысячам беженцев, скитавшихся по сокращающейся Конфедерации с тех пор, как их дома пали под неумолимым натиском федералов, присоединились десятки тысяч только что освобожденных рабов, которые с удивлением начали свои первые легальные путешествия за пределы родных общин: кто-то искал проданных родственников, кто-то слухи о помощи федеральных властей, а кто-то, предположительно, просто ощущение первой в своей жизни свободы идти куда вздумается.
Юг превратился в плавильный котел несчастий. В Мемфисе на той неделе, когда Форрест прибыл домой на свою плантацию в северной части Миссисипи, ежедневная публикация "Бюллетеня" не отражала анархии, угрожавшей региону; впрочем, колонки газеты часто отражали ее. 25 мая "Бюллетень" напечатал длинный рассказ о нападении на чернокожего солдата Союза четырех белых мужчин - двух в форме Конфедерации и двух в гражданской одежде - на параде в Мемфисе. Три дня спустя патруль 113-го Иллинойского полка был обстрелян "каким-то неизвестным лицом" на углу улиц Одиннадцатой и Юнион. Один чернокожий сообщил властям Мемфиса, что когда он заявил о своем намерении воспользоваться своими правами свободного человека "и о своем желании получить плату за свой труд, если он продолжит работать, его схватили, перерезали сухожилия на ногах и отрезали часть пальцев". Каждые несколько дней появлялись заголовки: SHALL [Jefferson] DAVIS BE HUNG?4
Генерала, возвращавшегося на родину, не могло не радовать и то, что в Вашингтоне президентом теперь уже насильственно воссозданных Соединенных Штатов был Эндрю Джонсон, довоенный демократ с Юга, который 9 мая объявил, что убийство Линкольна было спланировано Джефферсоном Дэвисом, и после этого назначил награду в размере 335 000 долларов за поимку Дэвиса и ряда других людей, названных его соучастниками. В результате выборов, состоявшихся 4 марта, на которых были исключены все люди, придерживающиеся взглядов Конфедерации, в доме штата в Нэшвилле правил Уильям Г. "Парсон" Браунлоу, ноксвиллский проповедник-новобранец, сын которого был подполковником Девятой Теннессийской кавалерии (США) и который сам 10 мая воспользовался разрешением нового законодательного органа юнионистов, чтобы предложить награду в 5 000 долларов за поимку Ишама Г. Харриса. В своей газете "Ноксвилл Уиг" от 10 мая Браунлоу, который оставался постоянным корреспондентом своего журнала, будучи главой администрации штата, писал: "Схваченный беглец должен быть доставлен мне живым, чтобы правосудие могло свершиться над ним здесь, на театре его прежних злодейских деяний!"5
Поездка на родину была тяжелой во многих отношениях. На первом этапе, из Меридиана в Джексон, штат Миссисипи, поезд был переполнен солдатами и другими беженцами, а рельсы были в таком плохом состоянии, что в какой-то момент рельсы разошлись, и поезд сошел с них. К. Б. Килгор, впоследствии судья и конгрессмен, был пассажиром в тот день и вспоминал, что Форрест быстро взял ситуацию под контроль, приказав "каждому из нас выйти из вагонов". Бывший генерал "вскоре заставил нас работать с рычагами, чтобы поднять вагон, чтобы сдвинутые рельсы можно было вернуть в нужное положение". После того как первая попытка не увенчалась успехом, кто-то сказал: "Генерал, в вагоне есть несколько человек, и если бы они вышли, мы могли бы поднять его с большей легкостью". Возмущенный тем, что его первоначальный приказ покинуть вагоны не был полностью выполнен, он вскочил на ступеньки локомотива и выбежал на его платформу, крича: "Если вы, проклятые негодяи, не уберетесь отсюда и не поможете вывести вагон на рельсы, я вышвырну каждого из вас в окна". По словам Килгора, преступники "быстро выскочили", и поезд снова стал подвижным.6
26
...Генерал Форрест, как говорят, находится в своем доме в Ко[а]хоме, штат Миссисипи. Его последнее обращение к солдатам, в котором он откровенно признал положение дел, подняло его в глазах массы людей выше, чем когда-либо прежде; но оно в резких выражениях осуждается тем классом злобных, но пассионарных предателей, которые гордились и замышляли измену, находясь под федеральной защитой, чтобы не попасть в повстанческую армию.
-Мемфисский вестник, 26 мая 1865 г.1
Оказавшись в местечке САНФЛАУЭР ЛЭНДИНГ в округе Коахома, Форрест, должно быть, огляделся вокруг с непривычным вздохом предчувствия. У него не было возможности отдохнуть и восстановить силы после долгой войны. За время конфликта долги по его плантации площадью 3 400 акров остались неоплаченными, и, чтобы сохранить право собственности, ему пришлось действовать быстро. Наняв нескольких своих бывших рабов, которые вернулись из бегства в Джорджию в годы войны, он посадил кукурузу, которая, как он сообщает в письме, написанном месяц спустя, обещала богатый урожай.2
Письмо, адресованное генералу Стивену Ли, было написано из Джексона, куда Форрест отправился почти сразу после того, как президент Джонсон назначил губернатора Миссисипи, через которого он мог подать прошение о помиловании. Новым губернатором стал Уильям Л. Шарки, стареющий довоенный виг, который, как известно, не принимал никакого участия в помощи Конфедерации и, таким образом, имел право занимать государственную должность в соответствии с правилами, которые Джонсон изложил в своих первых крупных прокламациях о "реконструкции" бывших штатов Конфедерации. Одна из них предусматривала амнистию и помилование, включая все прежние права на владение собственностью (кроме рабов), для всех южан, кроме тех, кто входил в четырнадцать категорий. К последним относились высокопоставленные чиновники и офицеры Конфедерации, а также владельцы имущества стоимостью более 20 000 долларов; они должны были обращаться напрямую и индивидуально к самому Джонсону - что, как объяснил Форрест Ли, он и делал.
Генерал: Я здесь для того, чтобы подать президенту прошение о помиловании. Я считаю необходимым сначала принести клятву амнистии и присягу на прошение... и постарался получить одобрение губернатора... для отправки в Вашингтон.... Губернатор Шарки считает, что прошения должны быть поданы и отправлены как можно раньше. Я договорился с губернатором, чтобы он переслал мое заявление за меня. Я хотел бы посоветовать, если вы позволите мне сделать это, чтобы вы организовали и отправили свое как можно раньше.
Я поселился на своей плантации в Коахоме, мисс занялась тяжелым трудом, у нас прекрасный урожай кукурузы, если наступят сезоны, то будет прекрасный урожай, миссис Ф. делает бутер и гоняет кур, так что приезжайте к нам и привозите миссис Ли, если будете сажать на Мисс Ривер, это то место, где нужно делать, так что передайте мои добрые пожелания миссис Ли и позвольте мне остаться, как всегда.
Ваш друг
Н. Б. Форрест3
В подтверждение своего желания ассимилироваться в постбеллетристическую эпоху Форрест привез в свой район Миссисипи семь федеральных офицеров и взял одного из них, майора Б. Е. Диффенбахера из Миннесоты, в партнеры по некоторым фермерским операциям; он также помог найти плантации и аналогичные ситуации для других офицеров. Союзники, похоже, находили его столь же необычным, как и его товарищи по Конфедерации. Однажды вскоре после его возвращения на родину одна из тех, кто еще служил, подъехала к его дому и была атакована его старым боевым конем, королем Филипом, который бросился на их синие мундиры и попытался укусить их; когда они защищались от коня, слуга Форреста, Джерри, выбежал, чтобы защитить животное . Один из офицеров впоследствии сказал Форресту, что теперь он понимает, как тот добился своего выдающегося военного успеха: "Ваши негры сражаются за вас, а ваши лошади сражаются за вас".4
К этому моменту он, должно быть, окончательно запутался в своем статусе и перспективах. В "Бюллетене" от 27 мая приводилась цитата из нью-йоркской газеты, в которой говорилось, что "все офицеры мятежников, причастные к зверскому голоданию наших пленных... а также к убийству в Форт-Пиллоу", "будут исключены из числа тех, на кого распространяется действие прокламации об амнистии". 17 июня "Бюллетень" сообщил, что бригадный генерал Григсби из Кентукки, ранее "прикомандированный к команде Форреста", чья жена была внучкой бывшего губернатора Кентукки, был повешен федеральными солдатами в Дэнвилле после возвращения домой с войны. Перед лицом таких тревожных новостей Форрест, вероятно, не стал бы спешить с просьбой о помиловании, если бы чувствовал, что у него нет шансов на его получение, а чувство, которое у него было, кажется вполне обоснованным.5
Джонсон, чья риторика во время войны требовала сурового возмездия конфедератам, теперь сдерживал так называемых радикалов, ранее выступавших за отмену смертной казни, действиями, поначалу якобы сочувствующими им - например, первоначальным отказом в помиловании высокопоставленных и/или богатых конфедератов, - и в то же время спокойно создавал основу политической базы, на которой можно было бы баллотироваться на переизбрание. Будучи демократом-южанином, который когда-то сам владел рабами, президент, по-видимому, мало заботился о положении освобожденных и чувствовал себя неуютно в отношениях с радикалами, и он, очевидно, считал, что назначение губернаторами послевоенного Юга людей из его юнионистской среды принесет ему голоса жителей этих штатов. Требование к влиятельным южанам лично обращаться к нему за помилованием, которое поначалу понравилось радикалам, похоже, было уловкой, с помощью которой он планировал наладить или восстановить политические отношения с самыми влиятельными людьми Юга. Отказаться от своей ненависти к богатым южным плантаторам и принять их в качестве потенциальных сторонников президенту порекомендовала семья генерал-майора Фрэнка Блэра из Миссури, преданного юниониста. Форрест, не лишенный политической хватки, возможно, понял все это, что и заставило его поспешить с просьбой о помиловании к Шарки. Возможно также, что к этому времени он познакомился с Блэром, который был его ровесником и, как и он сам, пытался восстановить разрушенное войной состояние, вложив деньги в хлопковую плантацию в Миссисипи; через двенадцать месяцев они с Блэром стали теплыми друзьями.6
Если Форрест встретился с Блэром так рано, он должен был знать не только об изменении настроений Джонсона по отношению к влиятельным конфедератам, но и о других влиятельных силах Севера, диктовавших снисходительную политику в отношении Юга . Одной из них было богатство Уолл-стрит, где северные промышленники были заинтересованы в том, чтобы южные хлопковые плантации снова начали производить. Другой силой было общественное мнение северян по расовым вопросам, что было подчеркнуто на трех референдумах (в Коннектикуте, Огайо и Висконсине), где избиратели отвергли право голоса чернокожих в пределах своих собственных границ; только пять северных штатов, все в бывшей аболиционистской Новой Англии, разрешили чернокожим голосовать наравне с белыми.
С наступлением лета политическая активность на Юге усилилась, особенно в том его уголке, где жил Форрест. Собрание по восстановлению Миссисипи, проходившее в Джексоне под пристальным вниманием Севера, объявило недействительным указ об отделении штата от 1861 года, отменило рабство на его территории и предоставило чернокожим право подавать иски в суды, покупать и владеть недвижимостью - но отказало им в праве голоса. Последнее, самое важное действие заставило радикального сенатора Чарльза Самнера из Массачусетса 16 сентября отвергнуть собрание как не более чем "заговор мятежников с целью получения политической власти". Поскольку военные трибуналы армии США были наделены правом решать многие гражданские дела, но не имели достаточных сил для поддержания порядка, Шарки попытался организовать ополчение, чем вызвал возмущение республиканской прессы Севера; республиканцы Севера расценили это как попытку воссоздать армию Конфедерации.7
В Теннесси губернатор Браунлоу придерживался резко партийных взглядов, граничащих с нетерпимостью, благодаря плохому обращению с ним лично со стороны оккупационных войск Конфедерации. Теперь он начал публично заявлять, что не может винить победивших лоялистов Теннесси за то, что они взыскивают с предателей-конфедератов, которые так долго их угнетали, по принципу "око за око". Бывшие конфедераты просили защиты у своих соседей-юнионистов, но Браунлоу не проявлял сочувствия и не предоставлял защиты.8
В Мемфисе, где чернокожее население выросло с 3 000 человек в 1860 году до 15 000 в 1870-м, город, в котором раньше правили белые, заполонили бывшие рабы в поисках городской работы и жизни вдали от сельских владений своих бывших хозяев. Как и во многих других городах Юга, сообщения о столкновениях между белыми мемфийцами и чернокожими федеральными оккупационными войсками участились. Даже большинство белых юнионистов, похоже, презирали бывших рабов с винтовками, считая их политическими пешками богатых конфедератов, которым они принадлежали; как и президент Джонсон (и Фрэнк Блэр), Браунлоу владел рабами и во время войны неохотно перешел в аболиционизм, хотя и не испытывал заметной симпатии к черным. Для большинства белых южан чернокожие бывшие солдаты были фактическим воплощением расового Армагеддона, который кошмарил белый Юг на протяжении многих поколений.
В округе Коахома дела у Форреста шли не лучшим образом. 16 сентября, когда Самнер выражал сожаление по поводу съезда по восстановлению Миссисипи, Форрест и его жена продали 1 445 акров из своих 3 400 акров Генри К. Чемберсу из-за неоплаченных военных векселей. Чемберс дал Форрестам 16 605 долларов наличными и обещал выплачивать по 6 678,96 долларов в год в течение следующих пяти лет. Возможно, чтобы получить средства, с помощью которых можно было попытаться расплатиться и управлять остальными 1900 акрами плантации, Форрест дал объявление о том, что его "Паровая лесопилка" "теперь может снабжать публику пиломатериалами любого качества", и вскоре ему пришлось заняться комиссионной работой, напоминающей ту, с которой он начал свою деловую карьеру двумя десятилетиями ранее. В газетах Мемфиса стали появляться объявления, подобные следующим:
Сэм. Тейт
Н. Б. Форрест
Гео. Э. Гилл
Дэн. Эйбл
Тейт, Гилл, Эйбл и Ко.
Оптовые бакалейщики,
хлопчатобумажные фабрики,
КОМИССИОННЫЕ ТОРГОВЦЫ
и дилеры
по продаже товаров для плантаций, вин, ликеров,
сигар и т.д.
No. 278 Front Street, Memphis, Tenn.9
В Мемфисе новости, должно быть, были попеременно тревожными и обнадеживающими. 1 декабря газета Appeal напечатала на своей первой полосе отчет о выступлении в Бруклине, Нью-Йорк, генерал-майора Джадсона Килпатрика, в котором этот печально известный болтливый кавалерийский офицер Союза, как сообщалось, сказал о Джефферсоне Дэвисе: "Этот человек должен умереть, потому что он стоял во главе восстания. Он должен умереть на эшафоте! Пусть Англия протестует! Пусть Италия выразит протест! Пусть южные штаты присылают свои петиции! Но этот человек должен умереть!" В тот же день на второй странице "Appeal" сообщила о выступлении в Джексоне, штат Миссисипи, генерал-майора О. О. Ховарда, начальника недавно созданного Бюро освобожденных, в котором Ховард заявил, что, вопреки сообщениям, федеральное правительство не собирается отдавать земли южных плантаторов Конфедерации освобожденным неграм. Два дня спустя газета Appeal сообщила, что законодательное собрание Миссисипи разрешило брать в ученики осиротевших несовершеннолетних чернокожих и предусмотрело жесткие наказания для учеников, покинувших своих хозяев или переманивших их, - положения, удивительно похожие на те, что были приняты для защиты рабства. 14 декабря газета Appeal сообщила, что негр-солдат Союза выстрелил сзади в бедро белому "мистеру Роланду" после того, как сначала остановил Роланда, а затем приказал ему идти дальше. На следующий день газета сообщила, что за последние три недели четыре городских полицейских были арестованы за насилие, один из них был обвинен в "стрельбе и убийстве негра на улице Джефферсон"; все четверо были ирландцами-американцами, а убитый чернокожий недавно был уволен из ВМС США.10
На следующий день после Рождества "Призыв" подтвердил сообщение газеты "Нью-Орлеан Кресент" о том, что адмирал Рафаэль Семмес, бывший член военно-морского флота Конфедеративных Штатов... был арестован в своем доме в Мобиле в пятницу вечером по приказу министра военно-морского флота. Он был досрочно освобожден во время капитуляции Джонстона перед Шерманом... [но] должен быть доставлен на север". Семмеса доставили из Мобила в Новый Орлеан на пароходе, пассажиром которого оказался бывший генерал-майор Конфедерации Дабни Мори - теперь работавший в компании экспресс-перевозок. Через несколько дней, посетив Мемфис по своим делам, Мори попытался предупредить Форреста, что "мясника из Форт-Пиллоу" вполне может ждать судьба, подобная судьбе Семмеса. Не найдя Форреста в городе, он обратился к Сэму Тейту, который попросил его написать Форресту об этом и добавить, что ему будет выслан аккредитив, чтобы оплатить дорогу в Европу, пока дела не уладятся. Мори покинул Мемфис на следующий день, но позже узнал от Тейта, что Форрест вежливо отказался от аккредитива.11
Однако решение Форреста по этому вопросу еще некоторое время не было известно в Мемфисе. 30 января 1866 года только что возобновленная газета Мэтью Галлауэя "Лавина" напечатала краткую выдержку из "Нью-Йорк Трибьюн", в которой спрашивалось, почему Семмес, "не проливший крови", должен быть "под судом за нарушение правил цивилизованной войны", в то время как "генерал-майор Форрест из армии Конфедерации мирно управляет лесопилкой в Миссисипи. Где же наши солдаты, погибшие в Форт-Пиллоу?". Газета Avalanche, отметив, что ее старший редактор служил в штабе Форреста с момента погони за Стрейтом до конца войны, продолжила редакционную защиту "одного из величайших военачальников эпохи" и его действий в Форт-Пиллоу и с грустью сообщила, что он "теперь, по всей вероятности, изгнанник". Однако три недели спустя "Лавина" опубликовала несколько раздраженное письмо от предполагаемого изгнанника. Объяснив, что он недавно вернулся со своей плантации и ему показали сообщение "Лавины" о его эмиграции, он добавил:
Я сожалею, что вы хоть на мгновение предположили, будто меня можно склонить к отъезду из страны. Разумеется, ни один мой поступок или высказывание не могли дать основания для такого предположения.... [С момента капитуляции я был тихим и незаметным, работая на своей ферме, и я сожалею, что мое уединение так часто нарушается сообщениями в газетах, которые так же несправедливы к правительству, как и к моей собственной персоне. Я никогда не совершал поступков, не произносил слов и не испытывал чувств, не соответствующих самым гуманным военным обычаям, и не опасаюсь расследования моего поведения. Я, разумеется, не намерен покидать страну, ибо моя судьба теперь связана с великим Американским Союзом, и я приложу все свое влияние, чтобы укрепить правительство, поддержать его кредит и вновь объединить народ в нерасторжимых узах мира и привязанности. Как всегда,
Истинно ваш друг,
N. Б. Форрест12
Очевидно, что Форрест не сам написал это письмо, но в окрестностях Мемфиса у него было много бывших военных, которые могли бы сделать это за него. Его адъютант, Дж. П. Стрендж, занимался там бизнесом. Чалмерс только что перевел в город свою адвокатскую контору. Возможно, его даже побудили написать письмо самому адресату: Галлауэй, сопроводитель "Лавины", наверняка составлял и другие послания Форреста в военное время. Однако это письмо, возможно, не передавало первоначальную реакцию Форреста на предупреждение Мори о его возможном аресте. По одной из версий, когда это сообщение впервые дошло до него, его высказывания не были столь внимательны к чувствам "правительства" в этом вопросе. "Я усердно работаю на своей плантации и тщательно соблюдаю обязательства по своему условно-досрочному освобождению", - сказал он, как сообщается. "Если федеральное правительство не обратит на это внимания, оно пожалеет".13
Его нрав стал короче, вероятно, по нескольким причинам. Например, его фермерство в округе Коахома не приносило достаточного дохода. 17 февраля, признав долг в 20 000 долларов перед Л. Ф. Бичем из Нэшвилла, он пообещал выплатить Бичу восемь векселей на 2500 долларов, изготовленных через компанию "Тейт, Гилл и Эйбл", к январю 1867 года; если он окажется не в состоянии сделать это, то оставшиеся 1900 акров его плантации должны быть проданы с аукциона по договоренности с Дж. П. Стренджем. Затем 13 марта ему пришлось внести залог в размере 10 000 долларов на суде в Мемфисе по обвинению в государственной измене, выдвинутому против него во время войны; залог был гарантирован известными мемфисцами Р. К. Бринкли и Фрейзером Титусом.14
Юг был перевернут с ног на голову, и, как любили говорить бывшие рабы, "нижний рельс" был положен "на верхний". Напряжение нарастало соответственно. 6 марта "Лавина" напечатала предупредительное письмо из округа Маршалл, штат Миссисипи, где Форрест провел свою юность , в котором бывшему полковнику Шестой Теннессийской кавалерии (США), ставшему владельцем магазина в соседнем Ла-Грейндже, штат Теннесси, предписывалось покинуть Ла-Грейндж. Также требовалось покинуть и других "негропоклонников", проживающих в этом районе, и добавлялось: "Вы все воевали с нами четыре года, а теперь думаете сделать себе состояние, продавая оружие и боеприпасы нашим бывшим рабам, чтобы они убивали себя, женщин и детей. Но вы потерпите неудачу в своих планах.... Мы вовремя предупредили вас".15
То, что времена изменились, должно быть, поняли многие читатели "Лавины" 3 апреля. В тот день газета напечатала письмо с реакцией на статью в республиканской газете Memphis Post, опубликованную днем или чуть раньше:
Плантация, Мисс. Река,
1 апреля 1866 года.
Следующая версия трагедии, произошедшей вчера вечером на плантации генерала Н. Б. Форреста, получена мной из самых достоверных источников. Из нее следует, что генерал стоял у ворот дома некоего Томаса Эдвардса, вольноотпущенника, работавшего на плантации в качестве полевого рабочего.
В тот вечер генерал устроил праздник для всех, а сам только что вернулся с реки со свежей мемфисской газетой, в которой подробно описывался случай азиатской холеры, недавно произошедший в Мобиле. В это время все рабочие были заняты игрой в своих каютах и около них, когда генерал вошел к ним и рассказал о случае холеры, а также посоветовал им осушить несколько застойных луж воды в задней части каюты, и лучше всего сделать это немедленно. Все немедленно принялись за работу.... В этот момент подошел Томас Эдвардс, и, поскольку он не присутствовал при выполнении работы, генерал объяснил ему важность дренажа и посоветовал немедленно осушить несколько неприятных луж возле его покоев. На это он ничего не ответил, но, пройдя в свою каюту, тут же принялся оскорблять жену и громко угрожать немедленным наказанием. Его жена поправлялась после приступа болезни, вызванного травмой, нанесенной ей жестокостью мужа, и постоянно подвергалась этим оскорблениям с тех пор, как он стал работать на этом месте.
Услышав, как он начал свои издевательства, генерал вошел в хижину и сказал ему, что он больше не должен бить свою жену; что он уже несколько раз жестоко избивал ее; что эти издевательства должны прекратиться, и что он (генерал) впредь будет защищать жену. На это Томас Эдвардс ответил, что "он бы охренел, если бы не избивал свою жену, когда ему вздумается; что ему наплевать на генерала Форреста и он будет делать то, что ему вздумается", при этом угрожающе и оскорбительно высказываясь. Генерал заметил ему, что не позволит ни ему, ни кому-либо другому оскорблять его, и что если он будет продолжать использовать подобные выражения, то ударит его. Эдвардс продолжил оскорбительные высказывания, после чего генерал ударил его по голове метлой или ее ручкой. Эдвардс тут же набросился на генерала с ножом, слегка ранив его в руку. К несчастью для Эдвардса, в хижине был топор, который генерал схватил, и когда Эдвардс бросился на него, он получил удар по голове, который мгновенно стал смертельным.....
Генерал немедленно послал за заместителем шерифа, который находился поблизости, и отдал себя в его руки, одновременно отправив гонцов к окрестным жителям - с особым старанием созвав всех северных плантаторов в пределах досягаемости для участия в дознании коронера, чтобы дело было правильно и справедливо расследовано.....
С уважением, и т.д,
A. М. Хендерсон.16
Вскоре появились новые подробности. Партнер Форреста Диффенбахер написал свой собственный рассказ об убийстве, который мало чем отличался от рассказа Хендерсона, и попросил "приостановить мнение по этому делу как Севера, так и Юга, пока факты не будут выяснены в ходе судебного разбирательства". Бывший офицер Союза добавил, что сам он прибыл на место происшествия около 8 часов вечера, примерно через четыре часа после смерти Эдвардса, и обнаружил "около сотни вольноотпущенников, сильно возбужденных и склонных к самосуду", но Форрест вышел на крыльцо и произнес перед ними речь, объяснив, как все произошло, и, убежденные "некоторыми лучшими из вольноотпущенников, они наконец разошлись в ожидании будущего". К этому рассказу прилагалось заявление присяжных коронера по этому делу, в котором говорилось, что Эдвардс умер "от удара по затылку, нанесенного Н. Б. Форрестом топором... в результате вмешательства этого Форреста, чтобы помешать покойному издеваться над его (покойного) женой".17
В другом сообщении, опубликованном в газете Avalanche от 10 апреля, говорилось, что Форрест дал всем вольноотпущенникам возможность расторгнуть договоры, которыми он их связал, и все, кроме 18 из примерно 200, отказались уходить. Также в статье говорилось, что вдова убитого Форрестом человека обвинила своего предполагаемого спасителя, заявив, что ее муж никогда не причинял ей вреда. Однако вскоре Форрест был оправдан как окружным судом округа Коахома, заседавшим в Фриарз-Пойнт, так и капитаном Коллисом из Бюро по делам вольноотпущенников в Виксбурге. В ходе расследования, проведенного Бюро, миссис Сара Джейн Эдвардс продолжала утверждать, что ее муж никогда не причинял ей вреда и что Форрест убил его без провокации. Свидетельница Ханна Пауэлл, жившая с Эдвардсами, в целом поддержала версию Форреста, хотя и заявила, что Форрест находился между ней и Эдвардсом во время драки и поэтому не видел, как Эдвардс достал нож. Расследование также выявило проблемы с рабочей силой на плантации: Сотрудники партнера Форреста, Диффенбахера, провоцировали неповиновение чернорабочих, угрожая физическим наказанием тем, кто отказывался работать положенное по контракту количество часов в день, а Эдвардс, жестокий человек, месяцем ранее до смерти забивший кнутом мула, был лидером возмущенных чернокожих.
Согласно "Лавине", Коллис, кадровый армейский офицер из Коннектикута, "выразил большое удовлетворение управлением генерала Форреста вольноотпущенниками, заявив, что его плантация во всех деталях комфорта, часов работы, отдыха и т. д. превосходит все плантации, которые он видел, по преимуществам для вольноотпущенников". Единственным возражением Коллиса было "снисходительное отношение" Форреста к своим чернокожим работникам, что, по мнению Коллиса, "привело к деморализации", ставшей причиной смерти Эдвардса. Федеральный чиновник заявил, что его расследование показало, что Форрест делал финансовые "авансы слишком либерального характера" работникам и позволял им "приобретать и носить огнестрельное оружие", что Коллис "как офицер Бюро свободных людей" приказал Форресту больше не "терпеть". В резюме Коллиса было сказано, что, "учитывая новое состояние этого народа", Форрест предоставил ему "поблажки, вредящие справедливому испытанию новой системы, наносящие ущерб его интересам и вредящие вам как работодателю, оплачивающему его труд".18
В нескольких рассказах упоминается, что несколько вольноотпущенников - "около сотни", по словам Диффенбахера, - собрались перед домом Форреста, а тот вышел и произнес речь, в которой "выразил сожаление по поводу случившегося, изложил подробности и пообещал дождаться судебного разбирательства". Хотя некоторые из негров проявили дерзость, которую не проявили бы и двое из тысячи белых мужчин, остальные были подавлены усилиями самых умных и лучших из вольноотпущенников, и в конце концов они разошлись в ожидании будущего". На этом, похоже, основаны сохранившиеся анекдоты биографов о драматическом противостоянии, в котором Форрест с пистолетами наизготовку отдал разъяренным чернокожим бывшим солдатам военный приказ "остановиться" и "применить оружие", а затем разогнал их, пригрозив "прострелить головы каждому из вас", если они не вернутся в свои кварталы. В реальности, похоже, помощник шерифа, посланный арестовать Форреста, прибыл около полуночи, через несколько часов после убийства, и обнаружил, что Форрест хорошо вооружен и забаррикадировался в своем доме, который был окружен кострами, разожженными вольноотпущенниками, чтобы предотвратить его побег. Когда помощник шерифа подошел к двери и объявил о своей цели, Форрест ответил словами, в которых звучит облегчение: "Все в порядке. Я у вас в руках. Входите".19
Чуть больше шести недель спустя, 6 апреля, Форрест начал издольщину на ранее принадлежавшей ему земле, заложив половину урожая и товаров с 1500 своих акров в том году, чтобы погасить долг в 30 000 долларов перед Tate, Gill & Able и получить еще 3750 долларов в виде так называемых "рентных денег" от фирмы. Однако его усилия, похоже, были обречены на провал. 21 апреля газета "Appeal" сообщила, что урожай хлопка в округе Коахома оказался под угрозой из-за высокой воды в реке Миссисипи, затопившей "большое количество проломов в дамбах", предположительно, из-за повреждений и непригодности в военное время.20
Другие вопросы могли вызывать у Форреста беспокойство. В то время как отношение Эндрю Джонсона к своим соратникам-демократам, видным бывшим конфедератам, заметно потеплело, отношение губернатора Браунлоу становилось все более холодным; похоже, он поощрял все более угрожающее поведение со стороны военных юнионистов штата, а также тех черных солдат, которые еще не были призваны в армию мирного времени. В течение года в Мемфисе царила напряженная обстановка: вооруженные чернокожие солдаты отказывались мириться с расовыми оскорблениями в духе эпохи Антибеллума и использовали свою новую силу для нанесения оскорблений; тем временем испуганные белые, привыкшие к старому порядку и его давнему ужасу перед восстанием черных, становились все более боязливыми и злыми. Через три недели после того, как Форрест опустился до статуса прославленного издольщика на своей собственной плантации, его родной город взорвался.
Днем 1 мая толпа чернокожих бывших солдат, только что получивших зарплату и уволенных со службы в форте Пикеринг, выпивала в салуне, когда в квартале от них двое мемфисских полицейских арестовали чернокожего, участвовавшего в гражданской ссоре с белым мужчиной. Собралась толпа, и с обеих сторон раздались выстрелы, убившие одного полицейского и одного бывшего солдата и ранившие еще несколько человек. В драку вступили еще больше демобилизованных чернокожих солдат, а также около пятидесяти полицейских и множество бедных белых мемфийцев того же ирландско-американского происхождения, что и полицейские, и столкновение быстро переросло в то, что "Лавина" назвала "войной". К тому времени, когда три часа спустя был временно восстановлен мир, семь чернокожих и один белый считались погибшими, а несколько белых и еще тринадцать или четырнадцать чернокожих были ранены.21
Однако это было только начало. Позже той же ночью, когда ирландско-американский мэр города, по многочисленным сообщениям, был слишком пьян, чтобы предпринять что-либо конструктивное, насилие вспыхнуло с новой силой и в гораздо более широком масштабе. Белые решили защитить себя от черных, напав на них. На этот раз победа белых была еще более значительной, что неудивительно, поскольку демобилизованные чернокожие солдаты должны были оставить свое боевое оружие в форте. Хотя у них, очевидно, было оружие, чернокожие не могли иметь доступа к такой огневой мощи, какая была у полиции и 100-местной дружины, назначенной шерифом округа Шелби. Результат такого дисбаланса вооружений был просто адским. Белая толпа двинулась в Южный Мемфис, где преобладали чернокожие, отстреливая чернокожих, независимо от того, были они солдатами или нет, и сожгла 91 черное жилище, четыре черные церкви и двенадцать черных школ. Зрелище было достаточно жестоким, чтобы даже такой консервативный местный журнал, как "Лавина", призвал положить конец убийствам невинных чернокожих и вызвал тошнотворные репортажи в газетах Севера. Специальный корреспондент "Чикаго Трибьюн" несколько дней спустя в своем длинном рассказе о жестоком поведении "мятежной толпы" утверждал, что своими глазами видел, как стареющий чернокожий мужчина был схвачен, повален и застрелен на улице группой бунтовщиков, которые затем отрезали ему язык22.22
Неравный бой, который большинство местной прессы безответственно окрестило "бунтом негров", продолжался до 3 мая, когда, спустя два дня после просьбы мэра Джона Парка, генерал Стоунман наконец согласился ввести в город 150 солдат регулярной армии, чтобы, как он выразился, "вмешаться в гражданские дела города Мемфиса". К тому времени погибли полицейский, пожарный и сорок шесть чернокожих, в том числе двое детей и три женщины.23
27
Для целей консервативных демократов бунт в Мемфисе был как нельзя более не вовремя. На национальном уровне он напрямую вписался в планы радикальных сенаторов и конгрессменов, выступавших против примирительной политики Эндрю Джонсона в отношении Юга; отчасти благодаря прессе Севера (которая, казалось, забыла, что в 1863 году в ходе нью-йоркских призывных беспорядков ирландцы-американцы из Манхэттена убили 105 чернокожих и аболиционистов), беспорядки в Мемфисе породили расследование Конгресса, напоминающее расследование в форте Пиллоу. В Теннесси она укрепила позиции губернатора Браунлоу, который недавно во второй раз сократил число избирателей, урезав его до 50 000 лоялистов военного времени, проживавших преимущественно в восточной трети штата. Кровавая бойня в Мемфисе послужила Браунлоу убедительным доказательством необходимости принятия законодательного акта, отменяющего местный контроль над полицией в Нэшвилле, Чаттануге и Мемфисе; вместо этого полномочия передавались в руки совета комиссаров, назначаемых Браунлоу и утверждаемых Сенатом штата. Закон был принят в течение недели после бунта.1
Действия Браунлоу, которые и тогда, и впоследствии многие называли худшим видом мстительности, были необходимы для того, чтобы сохранить республиканский режим меньшинства и дать ему шанс выполнить свою задачу по защите лоялистов военного времени, а также освобожденных, чьи судьбы были в его ведении. Несмотря на возраст и слабость, Браунлоу был мощной политической фигурой на национальном уровне, выступая с известными речами по всему Северу после освобождения из тюрьмы Конфедерации, и от него многого ожидали в условиях, становившихся все более тяжелыми. Его союз с Эндрю Джонсоном во время войны распался, поскольку президент отступил от стремления к мести и стал все более сговорчивым по отношению к влиятельным бывшим конфедератам; в общей сложности из 15 000 прошений о помиловании, полученных от последних, Джонсон в конечном итоге удовлетворил 13 500. Браунлоу, оказавшемуся в одиночестве в регионе, где царила враждебность к его радикальному республиканству, пришлось принять жесткое законодательство, чтобы попытаться защитить свой электорат, белая часть которого презирала чернокожих не меньше, чем бывших конфедератов. "Канюки не смогут сожрать ниггеров так быстро, как мы их убьем", - сказал один из его соратников, юнионист из восточного Теннесси, делая личный прогноз того, что произойдет, если федеральные войска будут удалены. Нуждаясь в голосах, чтобы сохранить свою администрацию на посту, губернатор неохотно пошел навстречу избирательному праву чернокожих.2
Бывшие конфедераты, которых Джонсон в первые месяцы после капитуляции убеждал в необходимости быстрого возвращения к гражданству, отнеслись к действиям правительства Браунлоу - а также к реальным и мнимым действиям вооруженных чернокожих - не только с гневом, но и с растущим отчаянием. Лишение гражданских прав и потеря контроля над местной полицией оставили им единственную политическую альтернативу безропотному подчинению кажущейся анархии: выйти за рамки закона. И многие из них приступили к этому не очень длинному шагу. На Юге в эпоху до нэпа солидные люди по очереди выезжали в ночные патрули, чтобы удерживать рабов на своих плантациях; любые чернокожие, обнаруженные за пределами владений хозяев без разрешения, подвергались законной порке. В условиях послевоенной расовой паранойи и отчаянных попыток владельцев плантаций заставить чернокожих работать на земле и возобновить экономику региона белые южане вернулись к этой системе ночного патрулирования.
В Теннесси эти патрули стали еще одним проявлением катаклизмического столкновения прошлого и различных перспектив будущего. В то время как воинственные "Лояльные лиги" совместно с Бюро освободителей организовывали призывы к бывшим рабам добиваться своих прав, бывшие конфедераты из Мемфиса основали общественную и благотворительную организацию под названием "Конфедератская ассоциация помощи и истории", призванную помнить о жертвах Юга во время войны и помогать ослабевшим и потерявшим сознание после сражений. В двухстах милях к востоку бывшие конфедераты в Колумбии создали менее публичную ассоциацию "Бледнолицые", которая, судя по всему, занималась вопросами превосходства белой расы. Еще дальше на восток, через линию графства, несколько молодых бывших солдат в Пуласки начали совершать ночные поездки в призрачных одеждах.3
Согласно наиболее распространенным версиям, клуб Пуласки возник в конце 1865 или начале 1866 года в юридической конторе судьи Томаса М. Джонса. Шесть местных молодых солдат, бывших военнослужащих Конфедерации, - капитаны Джон К. Лестер, Джон Б. Кеннеди и Джеймс Р. Кроу, а также Фрэнк О. Маккорд, Ричард Р. Рид и Дж. Келвин Джонс - сидели у камина и жаловались на скуку послевоенного существования, когда один из них, кто именно, утерян для истории, предложил им создать тайное братство. Идея оказалась настолько привлекательной, что они согласились встретиться и обсудить этот вопрос на следующий вечер, после чего были избраны должностные лица и назначены комитеты, которые должны были выбрать название, принять свод правил и составить ритуал посвящения. В качестве названия группа решила подражать греко-буквенным обществам, которые в то время только набирали популярность в колледжах Юга; название, которое они выбрали, было предложено по имени братства Каппа Альфа (или "Куклос Адельфон"), исказившее греческое слово kuklos, означающее "круг", в более странно звучащее "Куклукс". Поскольку другим предложенным названием был "Потерянный клан Коклетс" в честь неясной индейской легенды, капитан Кеннеди предложил подчеркнуть аллитерационные звуки "Куклукса", добавив лишнее слово "Клан".4
Стремясь к публичному присутствию и сохраняя при этом секретность, члены этого "Куклукс-клана" однажды вечером надели простыни в стиле Хэллоуина и галопом пронеслись по улицам Пуласки. Сенсация, которую они произвели, особенно среди суеверных чернокожих, которые, как сообщается, в панике бежали в свои дома, была настолько приятной, что они начали дополнять свою жуткую ауру соответствующим организационным лексиконом. Место встречи стало логовом, главарь - великим циклопом, заместитель великого циклопа - agrand magi (sic), секретарь - великим писарем, посыльные - ночными ястребами, а рядовые члены - упырями. Поначалу их основная деятельность заключалась в том, что они разъезжали в простынях, пугая людей, и принимали новых членов на шутливые инициации; во время них новичков с завязанными глазами в шапках, украшенных ослиными ушами, ставили перед большим зеркалом, где с них снимали повязки.5
Постоянно велись поиски новых перспективных кандидатов для развлечения во время таких инициаций, но членам строго запрещалось обращаться к ним напрямую; лидеры считали, что таинственная отстраненность сделает кандидатов на членство еще более желанными, а тем, кто останется недоволен после инициации, можно будет напомнить, что они сами искали, а не были завербованы для получения места в организации. Из-за этой тупости член организации мог подойти к нечлену, затронуть тему Клана и сделать вид, что решил вступить в него. Затем, если нечлен проявлял интерес, инкогнито сообщал ему, что узнал, как вступить, и предлагал сделать это вместе. В завершение он проводил свою ничего не подозревающую жертву на церемонию посвящения.6
Во время первых ночных выходов Клана на дороги и улицы пугание чернокожих быстро стало его самым заметным занятием. Поскольку накрытый простыней охранник перед местом встречи в Пуласки начал рассказывать прохожим, что он - дух солдата Конфедерации, убитого при Чикамауге, куклуксклановцев стали называть "призраками мертвых конфедератов", и вскоре они сыграли на этом общественном восприятии. Под свои одеяния они надевали сложную атрибутику, благодаря которой казалось, что они могут выпить за раз целое ведро воды; один из них "выпивал" такое ведро на глазах у чернокожего, чмокал губами и говорил что-то вроде: "Это первый напиток, который я выпил с тех пор, как был убит в битве при Шайлохе, а в аду очень хочется пить". Эта фраза и трюк стали стандартными. Другой трюк заключался в том, чтобы надеть фальшивую голову - обычно из большой тыквы, завернутой в головной убор, - поверх мантии члена Клана, снять ее в присутствии чернокожего и попросить его "подержать мою голову минутку". Благодаря эффекту таких уловок - например, они заставляли чернокожих оставаться дома по ночам, а не бродить по деревне или посещать собрания Лояльной лиги - Клан рос довольно быстро, чему способствовала местная реклама, которую обеспечивал соучредитель и великий циклоп Фрэнк О. Маккорд, редактор газеты Pulaski Citiien.7
К осени и зиме 1866 года организация приобрела такую известность как орган регулирования расовых отношений в малонаселенном графстве Джайлс, а для проведения развлекательных инициаций в нее приходилось принимать так много гостей из соседних графств, что она начала распространяться. Кроме того, стал привлекать гораздо больше известных людей. Одним из первых новообращенных стал адвокат из Пуласки Джордж В. Гордон, бригадный генерал Конфедерации, попавший в плен в 1864 году под Франклином. Тридцатилетний выпускник колледжа времен антебеллума, который сразу после войны начал изучать право в Камберлендском университете в Ливане, Гордон, возможно, видел взрывные политические возможности Клана в Теннесси, где правит Браунлоу.
Вернувшись в Мемфис, Форрест терпел мелкие досады и крупные неудачи. В августе он продал Генри К. Чемберсу 2620 акров своей плантации в округе Коахома за 85 000 долларов в векселях, что не могло быть намного больше, чем он вложил в это место; в тот же день он продал оставшиеся 725 акров мемфисскому адвокату Чарльзу Кортрехту, своему соратнику по Третьему отделению олдермена времен антибеллума, за 15 000 долларов. Таким образом, его мечта о вступлении в дворянство умерла, и, возможно, он почувствовал, что его самоотверженная служба во время войны дала ему право на большее снисхождение, чем то, которое ему оказали кредиторы; семь лет спустя, выступая в Мемфисе, он заметил, что когда он "уехал отсюда в 1861 году, у меня был такой же хороший кредит, как у любого человека в городе", но когда он "вернулся, после четырех лет отсутствия, меня встретили люди, которые пытались меня раздавить". В сентябре ему пришлось вернуться в здание суда Мемфиса, чтобы возобновить залог по делу о надоедливой измене и заняться фортом Пиллоу - победой, которая оказалась слишком памятной. Из Мемфиса 13 сентября он написал другу, что "составляет полный отчет о так называемой бойне в Форт-Пиллоу, и как только он будет завершен, я отправлю его президенту как главнокомандующему армией и флотом Соединенных Штатов, в котором упомяну, что если мое объяснение не будет удовлетворительным, я требую расследования со стороны комиссии офицеров". Он добавил, что "так же, как и вы, разорен войной и открывает комиссионный бизнес в этом городе".8
21 сентября он вошел в зал "Мемфисских феллоузов" под руку с Фрэнком Блэром из Миссури ("убежденным сторонником политики президента и признания прав, которых требует справедливость для Юга", - объясняла "Лавина" на следующий день) и представил речь Блэра, которой газета посвятила четыре колонки. На следующий день, находясь в Мемфисе, Блэр написал и передал Форресту письмо брату Блэра, бывшему члену кабинета министров Монтгомери Блэру, в котором просил последнего о заступничестве перед президентом Джонсоном в вопросе помилования Форреста. Рассказав о своей встрече с Форрестом осенью 1865 года, Блэр отметил "все предрассудки, существовавшие против него", и сказал, что "сам чувствовал их", но "отбросил" их и не только стал "уважать и восхищаться", но и сформировал "очень большую личную привязанность" к нему. По его словам, Форрест "произвел на меня впечатление человека, совершенно искренне стремящегося принять положение дел, определенное результатами войны. Его влияние, более сильное, чем влияние любого другого человека в Западном Теннесси, неизменно способствовало поддержанию мира и сохранению дружеских чувств между жителями штатов". По словам Блэра, "предубеждение" против его помилования было связано с "шумихой, поднятой против него в связи с... фортом Пиллоу", но, ознакомившись с версией Форреста, он пришел к выводу, что "его мужество, проявленное более чем на ста полях сражений, должно убедить любого человека в том, что он не способен на подлое преступление, в котором его обвиняют". По его словам, "благородство Форреста... безропотно принявшего результаты катастрофической войны и использовавшего свое мощное влияние, чтобы заставить других принять их в том же духе, внушило мне такое уважение и восхищение, какого я не испытывал ни к одному другому человеку". В конце письма Блэр сообщал брату, что Форрест "вероятно, напишет тебе... и я надеюсь, что ты поможешь ему... добиться своего".9
25 сентября в верхней части первой страницы "Лавины" появилось нехарактерно скромно звучащее одноколоночное объявление:
N. Б. ФОРРЕСТ
Хлопчатобумажный фабрикант
и
комиссионер
№ 272 по Фронт-стрит (вверх по лестнице.)
Либеральные денежные авансы на хлопок и другую продукцию, переданную мне. Мешки, веревки и другие материалы поставляются по самым низким рыночным ценам.
Из-за катастрофических результатов войны я был вынужден избавиться от большей части своего имущества и решил заняться этим делом здесь, среди своих старых друзей, чтобы честно зарабатывать на жизнь себе и своей семье собственным трудом и по мере возможности возместить потери, понесенные в результате войны.
Моим старым друзьям, а также всем, кто сочтет нужным передать мне свой бизнес, я обещаю свое личное внимание к его эффективному ведению.10
Это уведомление исчезло 23 ноября, что свидетельствует о том, что хлопковая факторинговая фирма не процветала. Теперь ее владелец перешел к новым интересам, которые в то время привлекали других бывших офицеров Конфедерации без гроша в кармане . По всей видимости, он предпринял шаги по созданию фирмы по страхованию от пожаров, в то же время погрузившись без портфеля в железнодорожный проект, возглавляемый Сэмом Тейтом, Р. К. Бринкли и другими. В письме от 6 декабря он признался, что "посвящает всю свою энергию строительству железной дороги Мемфис и Литл-Рок, рассчитывая впоследствии продлить ее до Форт-Смита". Утверждая, что быстрое завершение строительства таких железных дорог имеет решающее значение для "процветания этого города и освоения огромного количества непревзойденных хлопковых земель", он заявил, что "недавно, благодаря моему личному вниманию к этому вопросу, помог собрать целых пятьсот тысяч долларов на ипотечные облигации компании....". За день до этого он написал О. О. Говарду письмо, в котором просил генерала помочь нанять 1000 вольноотпущенников в качестве строительных рабочих для железной дороги "Мемфис и Литл-Рок". Говард ответил осторожно: "Вы лично мне незнакомы, поэтому я полагаюсь на вашу репутацию в своих суждениях. Однако я не хочу действовать с целью нанести вам личный ущерб....". Однако к 29 декабря Говард провел "личную беседу" с Форрестом в Новом Орлеане и написал комиссару Арканзасского бюро свободных людей, что, по его мнению, Форрест "настроен делать все, что справедливо и правильно для негров, которые могут быть наняты". Однако Говард рекомендовал комиссару "выбрать способного и незаметного офицера", чтобы тот лично следил за ходом проекта с близкого расстояния.11
Работа на железной дороге требовала от Форреста дальних поездок, что побудило его воспользоваться письмом, которое Фрэнк Блэр написал своему брату десятью неделями ранее. Вложив его вместе со своим собственным письмом президенту Джонсону, он написал Монтгомери Блэру, описывая свою работу на железной дороге и добавляя, что у компании "Мемфис и Литл-Рок" есть "около восьмисот тысяч акров отличных земель, которые, если их продать", могли бы финансировать строительство железной дороги. Он сказал, что хотел бы посетить Вашингтон или Нью-Йорк, чтобы узнать, сможет ли он заинтересовать "какую-нибудь иностранную эмиграционную компанию" в этой собственности, "но я не чувствую себя вправе сделать это в соответствии с условиями моего условно-досрочного освобождения. Поэтому я вынужден просить вас оказать мне добрые услуги в получении разрешения или продлении срока моего условно-досрочного освобождения, что дало бы мне неоспоримое право совершить этот визит....". Он добавил, что "не является офицером ни одной из двух только что упомянутых дорог, но его побудили оказать личное влияние в помощь строительным работам и в сборе денег и других средств для этой цели, как вопрос общей общественной заботы".
В приложенном к письму письме Джонсону он проявил большую чуткость к политическим проблемам президента , признавая, что его личная бесчестность может их осложнить. Заявив, что он дал и сдержал обещание "подчиняться установленной власти Соединенных Штатов", он добавил, что советовал бывшим конфедератам "проявить терпение и выдержку". Затем он перешел к сути дела:
Я... осознаю, что в данный момент в крупных населенных пунктах на севере ко мне относятся с отвращением, как к отвратительному монстру, безжалостному и быстрому в лишении жизни, и виновному в непростительных преступлениях в связи со взятием форта Пиллоу двенадцатого апреля 1864 года. Возможно, в период столь сильного политического возбуждения, как сейчас, эта неверная оценка моего поведения и характера не должна меня удивлять; тем не менее, мне очень больно и неприятно; И все же, если из этого можно извлечь какую-то пользу, я готов еще некоторое время покоиться под этим тяжелым грузом незаслуженной недоброжелательности, не пытаясь оправдать перед всем миром мои действия как солдата и командира при штурме форта Пиллоу, которое, как я уверен, я могу сделать, чтобы убедить всех справедливо мыслящих людей, и полностью опровергнуть процедуру ex parte комитета Конгресса, с их явно наводящими вопросами и добровольными свидетелями, чьи подталкиваемые показания впредь не должны никого вводить в заблуждение. Однако я вынужден обратиться к мнению вашего превосходительства по этому поводу и попросить вашего совета относительно моего нынешнего курса, и особенно относительно того, благоприятно или неблагоприятно время для попытки с моей стороны сбросить груз этих широко распространенных и вредных клеветнических измышлений; и я предположил, что делаю это обращение из искреннего желания не делать ничего, что могло бы хоть в малейшей степени способствовать той секционной враждебности, которая сейчас овладевает страной.... Борясь, как и вы, с ужасающей армией сил, враждебных конституционной, регулируемой свободе, я не желал просить вас об амнистии, которую, как я чувствовал, ваше собственное чувство права располагало к тому, чтобы предоставить мне, хотя это было бы желательно для правильного ведения моей сильно затронутой личной судьбы. Я предпочел терпеть эти личные неудобства, нежели дать вашим мстительным врагам возможность исказить ваши мотивы, если бы вы объявили мне амнистию. В заключение я... продолжу делать все, что в моих силах, чтобы унять недоброжелательность и содействовать духу умеренности и согласия... Далее я скажу, что если ваше превосходительство сочтет это полезным для целей умиротворения , я даже откажусь от всех иммунитетов от расследования моего поведения в форте Пиллоу, которые могут быть связаны с моим досрочным освобождением. Имею честь оставаться покорным слугой вашего превосходительства,
N. Б. Форрест
Сообщается, что Джонсон "сохранил" это письмо, "не раз... хвалил" его автора как "образцовый пример того, каким должен быть настоящий "реставратор" Юга", и быстро удовлетворил просьбу о продлении условно-досрочного освобождения. Однако вопрос о том, действительно ли Форрест просил о продлении срока только для деловой поездки, остается открытым. Его письмо Джонсону было написано примерно в то же время, когда он узнал о Ку-клукс-клане, если не вообще в то время.12
К осени 1866 года Клан, очевидно, начал перерастать Пуласки. Некоторые из тех, кто был принят в Клан за пределами округа, начали спорадически и неконтролируемо формировать свои собственные дены, имевшие лишь самую слабую связь с первоначальной. Тем временем первый притон стал заниматься более серьезными проблемами, поскольку политическая борьба в Пуласки привела к тому, что черное население округа Джайлс (которое по переписи 1870 года составляло тридцать девять процентов), а также несколько белых, лояльных военному времени, стали противостоять белому бывшему конфедеративному большинству, которое, вероятно, было таким же раздражительным и склонным к насилию, как и бунтовщики в Мемфисе. Пуласки стал реакционной Меккой для беззаконников, где грабежи и нападения были обычным делом, где для целей налогообложения местный шериф все еще учитывал своих бывших рабов как собственность, и где белый юноша, описанный как явно виновный в убийстве черного, был оправдан - потому что, как жаловался местный агент Бюро свободных людей, "присяжные предположили наличие оправдания, но оно не было показано".13
Эта местная напряженность могла побудить Гордона и его бывшего командира дивизии генерала Джона К. Брауна - соотечественника из Пуласки, который был братом губернатора штата Теннесси времен антебеллума Нилла С. Брауна и сам был выборщиком от конституционного билета Белла-Эверетта в 1860 году, - увидеть далеко идущий политический потенциал в ночных всадниках, к которым присоединился Гордон. По одной из версий, в конце 1866 - начале 1867 года Гордон, которому вскоре предстояло открыть юридическую практику в Мемфисе, отправился туда, чтобы привлечь внимание Форреста к Клану и его возможностям регулирования. Эта версия первоначального предложения Клана исходила от неизвестного соратника Джона Мортона, и согласно ей, Форрест принял новость Гордона со всей решительностью, сказав: "Это хорошо, это чертовски хорошо. Мы можем использовать это, чтобы удержать ниггеров на их месте". В этой истории утверждается, что она дошла до неизвестного рассказчика через самого Мортона, и добавляется, что Форрест быстро отправился в Нэшвилл, разыскал Мортона и расспросил его о Клане и о том, как в него вступить. Далее рассказывается, что Мортон вывез его в сельскую местность, где Мортон предложил ему принести присягу; в этот момент, говорится в заключении, Форрест громко рассмеялся, ударил Мортона по спине и сказал: "Ну что, проклятый маленький дурак, разве ты не знаешь, что я возглавляю всю эту чертовщину?"14
В собственной версии Мортона о предварительном вступлении Форреста в Клан, подаренной потомкам в виде журнальной статьи, перепечатанной в приложении к его мемуарам, Гордон не упоминается, говорится лишь, что Форрест приехал в Нэшвилл, "когда слухи о Куклукс-клане впервые распространились по Теннесси". Прибыв туда, он нашел Мортона и сказал ему, что знает, что "Клан организован в Нэшвилле, и я знаю, что вы в нем состоите. Я хочу присоединиться". В журнальной статье, подробности которой автор Томас Диксон-младший позже раскрыл, получив их от самого Мортона, говорится, что Мортон отвез Форреста в лес за городом, принес ему предварительную клятву Клана и велел вечером того же дня отправиться в номер отеля "Максвелл Хаус", чтобы узнать остальные секреты Клана. В конце этой истории Мортон отвозит Форреста обратно в город, чтобы встретиться с его невестой, которой Форрест посоветовал: "Мисс Энни, если вам удастся заполучить Джона Мортона, берите его. Я его знаю. Он позаботится о вас".15
Истина может заключаться в сочетании этих версий. Вполне возможно, что первоначально Форресту о Клане рассказал Гордон, и в соответствии с политикой вербовки в Клан Гордон должен был скрыть свою принадлежность к Клану, упомянув лишь, что он что-то слышал об этой организации, но понял, что бывший начальник артиллерии Форреста в Нэшвилле может знать больше. То, что Форрест прибыл в Нэшвилл именно в день собрания Клана в Максвелл-Хаусе, кажется не просто совпадением; скорее всего, его побудил приехать туда Гордон, который также мог предупредить Мортона, великого циклопа нэшвиллского притона и организатора другого в соседнем Кларксвилле. Форреста, очевидно, заманили в столицу Теннесси, чтобы он возглавил организацию. "После того как орден вырос до большой численности, мы сочли необходимым, чтобы нами командовал человек с большим опытом", - цитируют соучредителя Клана Джеймса Р. Кроу. "Поэтому мы выбрали генерала Н. Б. Форреста.... Он был принят в члены и принес присягу в комнате № 10 в Доме Максвелла... осенью 1866 года. Присягу принимал капитан Дж. У. Мортон....".16
Такие люди, как Гордон и Браун, должны были осознать необходимость централизации разрозненной группы размножающихся притонов, чтобы использовать их в политических целях; Гордон и Браун также должны были знать, что единственный способ заставить притоны согласиться на централизацию - предложить им видного и интересного лидера - чем более видного и интересного, тем лучше. По легенде Клана, сначала лидерство было предложено Роберту Э. Ли, который ответил, что его здоровье не позволит ему служить, но написал письмо, в котором одобрил Клан и сказал, что его поддержка должна быть "невидимой". Предполагается, что Ли также сказал, когда его спросили, что он думает о Форресте как о втором кандидате: "На Юге нет человека, который мог бы так успешно справиться с таким большим количеством людей. Передайте мое почтение генералу и скажите ему, что я надеюсь, что он согласится". Ученые, изучающие Ли, а также несимпатичные студенты, изучающие историю Клана, отвергают такие необоснованные слухи как миф, и это вполне может быть так; публичная позиция Ли заключалась в том, что тишина и покорность - лучший путь для побежденных конфедератов. С другой стороны, когда в феврале 1866 года радикальные республиканцы вызвали Ли для дачи показаний перед Конгрессом, чтобы доказать, что Юг не готов к самоуправлению, он не стал задерживать своих дознавателей и сдержанно высказал взгляды, во многом совпадающие с мнением Клана. Он, как и Клан, вскоре начал заявлять, что Конституция Соединенных Штатов подрывается радикальными республиканцами в их политических целях. 27 января 1866 года он написал дружественному сенатору Соединенных Штатов, что проведение "политики, которая продолжит прострацию половины страны, отвратит жителей от правительства и... в конечном итоге приведет к ущербу для страны и американского народа, представляется мне настолько явно неблагоразумным, что я не понимаю, как ответственные лица могут терпеть это". Для людей политических взглядов Ли, не говоря уже о Форресте, противостояние радикальной революции, подрывающей старую Конституцию, было бы патриотизмом. Мнения Ли, высказанные друзьям в частном порядке, похоже, не были столь аполитичными и покорными, как он пытался придать своим публичным взглядам. В это время в Вирджинии находились делегации жителей Теннесси, которые беседовали с Ли; газеты Мемфиса были полны призывов к пожертвованиям в фонд пожертвований Вашингтонского колледжа, обанкротившегося учебного заведения долины Шенандоа, послевоенным президентом которого был Ли.17
Любая предполагаемая связь Ли с Ку-клукс-кланом могла быть сфабрикована Кланом, чтобы попытаться легитимизировать себя; Ли был самым популярным человеком на Юге, и мягкость и терпимость его общественного примера во многом способствовали сохранению мира. Однако в то, что Ли симпатизировал Клану, верили и в самой организации. Дж. П. Янг, судья и историк из Мемфиса, который сначала служил в кавалерии Форреста, а затем стал ярым клановцем, вспоминал, что в номере 10 отеля Maxwell House было зачитано письмо от Ли. Когда после этого обсуждался вопрос о другом названии организации, кто-то сослался на слово Ли "невидимый" и предложил назвать Клан иначе - "Невидимая империя", и собрание приняло это предложение. Следующим пунктом повестки дня было назначение лидера и присвоение ему титула. Были предложены кандидатуры. "Волшебник Седла, генерал Натан Бедфорд Форрест", - раздался голос из глубины зала. Кандидат был быстро избран и, в соответствии с импульсивностью раннего Клана, был назначен Великим Волшебником Невидимой Империи.18
Хотя в колонках гостиничных номеров нэшвиллских газет того времени нет никаких свидетельств того, что Форрест был в столице в апреле, он вполне мог быть постояльцем дома Мортона. Определенно есть свидетельства того, что в "Максвелл Хаус" останавливались и другие лица, связанные с Кланом. Среди них были основатели Клана Кроу и Фрэнк О. Маккорд, несколько десятков других жителей Пуласки, а также бывший военный подчиненный Форреста Дж. Г. Дибрелл из Спарты, который впоследствии стал заместителем Великого титана Клана. Еще одним участником встречи в Максвелл-Хаусе, хотя его публичное присутствие, похоже, было таким же незаметным, как и у Форреста, был генерал-майор Джон Б. Гордон из Джорджии, один из самых доверенных подчиненных Ли в армии Северной Вирджинии. Писательница, знавшая Гордона, в конце концов написала историю Клана, в которой утверждала, что на апрельском собрании Форрест назвал Гордона великим драконом Королевства Джорджия.19
Возможно, о всепроникающем восприятии Юга как потребности в Клане говорит тот факт, что Гордон впервые узнал о Ку-клукс-клане, навестив своего брата в Афинах, штат Алабама, расположенных по другую сторону границы штата от Пуласки. Его брат был пастором Первой баптистской церкви в Афинах.20
28
Ст. IV, раздел 1 - В обязанности Великого Волшебника, который является Верховным Офицером Империи, входит общение с Великими Драконами Королевств и получение от них отчетов о состоянии, силе, эффективности и прогрессе *[Кланов] в пределах их соответствующих Королевств. И он должен время от времени сообщать всем подчиненным *[Кланам] через Великого Дракона о состоянии, силе, эффективности и прогрессе *[Кланов] по всей его огромной Империи; и такую другую информацию, которую он сочтет нужным сообщить. Кроме того, в его обязанности входит хранить у своего Великого Писца список имен (без каких-либо надписей или пояснений) Великих Драконов различных Королевств его Империи , и нумеровать эти Королевства арабскими цифрами: 1, 2, 3 и т.д., ad finem. И он должен давать указания своему Великому Казначею относительно ассигнований и выплат, которые он должен делать из доходов *, поступающих в его руки. Он будет иметь через своих субалтернов и депутатов власть для организации и учреждения подчиненных *. Кроме того, он имеет право назначать своих Гениев, а также Великого Писаря и Великого Казначея для своего Департамента, назначать и инструктировать Заместителей, организовывать и контролировать Королевства, Доминионы, Провинции и Дены, пока те не изберут Великого Дракона, Великого Титана, Великого Гиганта и Великого Циклопа в порядке, предусмотренном ниже. И когда возникнет вопрос первостепенной важности для интересов или процветания *, не предусмотренный в настоящем Предписании, он будет иметь власть определить такой вопрос, и его решение будет окончательным.....
-Из оригинального прескрипта Ку-клукс-клана1
ДЕМОКРАТИЧЕСКИ ЗВУЧАЩАЯ КОНСТИТУЦИЯ, или прескрипт, Клана выглядит так, будто ее написал адвокат, и так оно и было. Джордж Гордон написал его от руки в адвокатской конторе в Пуласки, а затем, очевидно, использовал не самые простые средства, чтобы напечатать его в местной газете по соседству. Редактор газеты Pulaski Citizen Фрэнк Маккорд был одним из шести основателей Клана, и он и его товарищи, очевидно, придумали способ сообщать о делах Клана, не рискуя при этом встречаться лично. Так, Маккорд утверждал, что у него была привычка заглядывать за свободный кирпич в стене "Гражданина", который, по его словам, служил неофициальным почтовым ящиком Клана, и однажды утром обнаружил там письмо без подписи. В нем спрашивалось о стоимости печати нескольких экземпляров двадцатичетырехстраничной брошюры размером три с половиной на пять с половиной дюймов. Маккорд написал записку, в которой указал цену в 100 долларов, и поместил ответ в стену, а на следующее утро обнаружил там стодолларовую купюру, прикрепленную к написанной от руки копии "Прескрипта". Затем он заказал печать, которая, как утверждается, была выполнена ночью сотрудниками Citizen, которые были членами Клана.2
В этом первоначальном "Предписании" сохранились следы первоначальной игривости Клана. Его начальные строки были поэтичны, таинственны и полны смутных, но предчувственных предупреждений, описывающих воскрешение "мертвого кор[п]се", чье возвращение делает "ночь ужасной", "упыря", который "разглагольствует, пьет" и который "в одну незадачливую ночь" посетит "вашу черную яму" и "еще обманет вас". Документ заканчивался напутствием: "Любителям закона и порядка, мира и справедливости мы шлем приветствие; и теням почтенных мертвецов мы с любовью посвящаем * * [Ку-клукс-клан]".
Однако в прескрипте появились признаки того, что его цель меняется на менее веселую. В нем прямо и мрачно признавалось "верховенство" законов Соединенных Штатов, а полномочия, которыми он наделял своих служащих, были разделены в соответствии с общепринятыми политическими границами, то есть Империя - это Юг, королевства - отдельные штаты, доминионы - блоки графств, объединенные так, как они объединены в округа конгресса США, провинции - отдельные графства, а провинции делились на норы. Под великим магом в порядке важности стояли десять гениев; великий дракон каждого королевства, которому помогали восемь гидр; великий титан каждого доминиона, которому помогали шесть фурий; и великий гигант каждой провинции, которому помогали четыре ночных ястреба. Во главе каждого логова стоял великий циклоп, которому подчинялись великий маг, великий монах, великий казначей, великий турок, великий писец, великий дозорный и великий прапорщик, которые управляли "политическим телом" "упырей".
Тот факт, что в документе ни разу не упоминались три слова из названия организации, а вместо этого они обозначались звездочками, был еще одним свидетельством того, как высоко руководство ценило секретность. Положение о том, что "любой член организации, который раскроет или выдаст секреты или цели этой организации, понесет высшую меру наказания по закону" - смерть - подчеркивало развивающийся тон серьезной политической озабоченности. Несмотря на провозглашение верховенства Конституции США, новые политически ориентированные лидеры Клана на самом деле клялись в верности оригинальной довоенной Конституции без поправок и, несомненно, понимали, что вступают на путь, который может быть заклеймен радикальными республиканцами как государственная измена, за что их вполне могут повесить. Строгие требования к молчанию на публике, возможно, представляли собой попытку с самого начала гарантировать, что ни один клансмэн не обратит государственные доказательства против своих товарищей. Несомненно, именно опасения по поводу возможного судебного преследования послужили причиной рассказа о загадочном появлении клановских посланий в нише в стене "Гражданина"; как еще Маккорд мог объяснить свою осведомленность о делах Клана, не раскрывая своего членства в нем?
Внезапный всплеск интереса Клана к политике в целом и к политике штатов, округов конгресса и графств в частности, по-видимому, возник после принятия Конгрессом 2 марта 1867 года Акта о реконструкции, который, по иронии судьбы, не затронул Теннесси. Этот закон устанавливал положения, согласно которым другие отделившиеся штаты могли вернуться в Союз; Теннесси уже был принят в Союз после того, как в 1866 году ратифицировал (с помощью меньшинства) Четырнадцатую поправку. Разделив оставшиеся десять бывших штатов Конфедерации на пять военных округов и объявив их правительства временными и подчиняющимися приказам солдат Союза, размещенных в этих округах, Закон о реконструкции был принят радикально настроенным Конгрессом после вето Эндрю Джонсона. Подтекст и отголоски этого закона заставили лидеров Клана вооружиться для битвы; весь Юг, как они понимали, теперь мог с нетерпением ожидать тех бед, которые бывшие жители конфедеративного Теннесси терпели при Браунлоу. Весной 1867 года губернатор поклялся, что обеспечит выполнение своего закона о лишении избирательных прав, и "если для этого придется прибегнуть к насилию и кровопролитию, то так тому и быть".3
Для бывших конфедератов владения Браунлоу стали пугающим местом, где Лига Союза и Лояльные лиги были вооружены, воинственны и, похоже, близки к победе в своих давно опубликованных и вызывавших большой страх требованиях разделить плантации некогда богатых бывших конфедератов на фермы "сорок акров и мул" для освобожденных негров. Даже те бывшие конфедераты, у которых не было земли, очевидно, считали, что их ждет будущее, в котором возможность получить землю стремительно уменьшается; финансовые перспективы были катастрофическими. Сын бывшего майора Конфедерации Майнора Мериуэзера написал о вечере 1867 года, когда "несколько друзей отца" пришли в дом Мериуэзеров в Мемфисе, "чтобы обсудить Ку-клукс-клан и то, как он может спасти Мемфис и Юг от банкротства". Среди "друзей", присутствовавших в тот вечер, как писал Ли Меривезер в разное время, были Форрест, Ишем Г. Харрис, "генерал Гордон из Джорджии" и редактор "Лавины" Мэтью Галлауэй, которые вместе с отцом Меривезера "согласились, что единственная надежда на предотвращение банкротства - это Ку-клукс-клан". Младший Мериуэзер позже объяснял, что "невежественные бывшие рабы, избранные в городские советы и законодательные собрания штатов, где доминировали ковровщики, приехавшие с Севера, чтобы грабить Юг, проголосовали миллионами долларов по облигациям, за которые не было получено практически никакой стоимости", а затем "федеральные суды обязали мэров городов взимать достаточно большие налоги, чтобы платить по 100 центов с доллара". Это, по его мнению, потребовало бы "продажи городских парков, пожарных машин и всего, чем они владели". Поэтому на "вечеринке в доме моего отца в 1867 году было решено, что Ку-клукс-клан, проводя полуночные парады под именем "Призраки", а также избивая и даже убивая негров-избирателей", заставит негров "бояться голосовать" и запретит им занимать государственные должности, что не позволит им выпустить "сотни миллионов облигаций". Это [стратегия Клана] было незаконно, фантастично, но самосохранение - первый закон природы....".4
В политической атмосфере приближающихся местных выборов Клан начал разрастаться вскоре после апрельской встречи в Нэшвилле в 1867 году (и вскоре после политической "вечеринки" у Меривезеров). К началу июня, судя по всему, он основал свои притоны по крайней мере в таких городах Теннесси, как Колумбия, Франклин, Шелбивилл и Нэшвилл, а в ночь на 5 июня - якобы в честь своей первой годовщины (и, вероятно, чтобы привлечь внимание газет, которые могли бы распространить его имя дальше) - он провел публичный парад в своем родном городе Пуласки. Марш, рекламируемый листовками, напечатанными "Гражданином", появился около 10 часов вечера в призрачных и практически безмолвных формах примерно семидесяти пяти клансменов. Репортер газеты "Citizen", которая с марта не упускала случая прорекламировать Клан, написал, что участники шествия несли "знамена и транспаранты со всевозможными девизами и приспособлениями, спиры, сабли и т. д.". В "Гражданине" описывалось, что процессию "возглавлял тот, кого мы приняли за Великого Циклопа, одетый в струящуюся белую мантию, белую шляпу высотой около восемнадцати дюймов. С каждой стороны его сопровождал эскорт... и его "тут-тут-тут" на очень похожем на кладбище инструменте, казалось, прекрасно понимал каждый ку-клуксер". Отвечая на свист своего предводителя, странное шествие прошло по улицам города, вернулось на площадь перед зданием суда, обошло ее несколько раз, а затем ушло.5
В Мемфисе в этот период не было подобных публичных свидетельств организации Клана как такового; однако, похоже, что определенную активность проявляла Ассоциация помощи и истории Конфедерации, в которую, вероятно, входили многие члены Клана и даже некоторые руководители Клана. Основанная в Мемфисе в 1866 году, Ассоциация, как и Клан, по-видимому, не вела письменных записей до официальной "реорганизации" в 1869 году, когда, как утверждают некоторые источники, Клан был распущен в Теннесси. Однако известно, что одним из видных членов, регулярно присутствовавших на ранних собраниях Ассоциации, был Джордж В. Гордон; так же как и Минор Меривезер, секретарь Ассоциации, который в конце концов признался, что служил в Клане в том же качестве - великого писаря. Факт принадлежности Мериуэзера к высокопоставленным клановцам подтверждает его жена, которая впоследствии стала публицистом. В своей последней книге, написанной в девяносто два года, Элизабет Мериуэзер заявила, что "не знает, кто первым придумал Ку-клукс-клан, но я знаю, что генерал Натан Бедфорд Форрест, великий кавалерист, живший рядом с нами на Юнион-стрит, был Верховным Великим Волшебником; а Минор был одним из его советников и лейтенантов".6
В 1867 году дела у соседей Мериуэзеров шли не лучшим образом; неудивительно, что, по воспоминаниям Ли Мериуэзера о встрече в их доме, Форрест был обеспокоен финансовыми перспективами района. В то время как его фермерские дела пришли в упадок, он продолжал заниматься актуарной деятельностью. Начиная с 7 мая в газете "Appeal" на первой полосе ежедневно появлялись объявления о страховой компании "Плантерс оф Теннесси", в которых было указано, что ее офис находится на Фронт-стрит, 272, основные средства - 200 000 долларов, а президент - Н. Б. Форрест. Он не преуспел и в этом, в экономическом климате наступающего мрака. Молодому бывшему полковнику Конфедерации из Язу-Сити, штат Миссисипи, который написал ему письмо с вопросом о перспективах работы в Мемфисе, Форрест ответил, что у него "нет никакого бизнеса, и я не знаю ни одного, с помощью которого вы могли бы найти работу в этом городе по любой цене". Он сообщил, что "продал все контракты, которые у меня были на руках, и теперь улаживает свои дела как можно быстрее, полагая, как и я, что любое дело по законам, которые будут введены военной властью, приведет к разорению нашего народа". Его "дела" продолжали идти по нисходящей. После переезда офиса с Фронт-стрит на верхний этаж на юго-западном углу Мэйн и Мэдисон страховая компания "Плантаторы Теннесси" потерпела крах. 13 марта 1868 года ее президент был признан банкротом, а распоряжаться его имуществом поручили агенту Уильяму Й. Сироду из Мемфиса. К этому времени он присоединился к фирме Hopper & Montgomery, занимающейся укладкой улиц в Мемфисе и ведущей дела с городом. С лета 1867 года по осень 1868 года предприятие превратилось в "Форрест, Монтгомери и Ко", а затем в "Форрест, Митчелл и Ко", причем Форрест пытался продать облигации на мощение от имени муниципалитета, чей финансовый кредит был настолько шатким, что потенциальные инвесторы из Луисвилля, Сент-Луиса и Нью-Йорка отказались от покупки. Не имея достаточного капитала, Forrest, Mitchell & Co. в конце концов исчезла из поля зрения, передав незаконченную работу другой фирме.7
Между днем подачи заявления о банкротстве в окружной суд Соединенных Штатов в Мемфисе, 5 февраля, и мартовской датой, когда решение суда было окончательно утверждено, у него состоялся показательный разговор с другим южанином, находившимся не в самом благоприятном расположении духа. Бригадный генерал Томас Бентон Смит, житель Нашвилла, был настолько тяжело ранен федералами после пленения в битве при Нэшвилле, что, хотя в 1868 году он был еще работоспособен, последние четыре десятилетия своей жизни он проведет в сумасшедшем доме. При их разговоре присутствовал третий бывший офицер, воевавший под началом Смита и, очевидно, не являвшийся большим поклонником Форреста, который написал своей невесте, что Форрест "рассказал нам о своем плане завоевания Мексики и спросил Тома, может ли он собрать полк, и поинтересовался, пойду ли я с ним: Теперь у меня нет ни малейшей мысли о том, чтобы попытаться предпринять такую отчаянную авантюру.... Смит, однако, казался готовым....".
Форрест сказал, что ему обещано 20 000 мушкетов, а ему нужно 30 000 человек, что он завоюет страну за шесть месяцев; что затем он конфискует рудники и церковное имущество, то есть около 1/3 всей недвижимости страны; будет владеть каждым штатом, по мере продвижения, оставляя в каждом по четыре-пять тысяч человек; завладеет всеми должностями для себя и своих людей, среди которых, конечно, N. Б. получит львиную долю с титулом короля или президента, а рядовые получат свои пули; и затем он заключил: "Я бы открыл страну для иммиграции, после того как дал бы ей свободное правительство, и получил бы по меньшей мере 200 000 человек из южных штатов, а также много людей из Европы и с севера". Он сказал, что на Юге есть по меньшей мере 50 000 молодых людей, которые не хотят пахать, но готовы сражаться или копать золото. Я спросил его, не думает ли он, что Соединенные Штаты вмешаются в его маленькую затею, но он ответил, что они будут рады избавиться от него.
Корреспондент добавил, что "судя по тому, как обстоят дела в Вашингтоне, если мистер Форрест немного помолчит, он сможет вдоволь повоевать в этой стране". Однако он вряд ли был человеком, умеющим молчать; его жизнь была постоянным отказом отступать, особенно в отчаянные времена, и он вполне мог считать эти времена самыми отчаянными. Его стремление стать выше своих сверстников всегда имело финансовый подтекст, и теперь он потерял последнюю часть заложенного состояния, накопленного до войны. Мечта о богатстве, внезапно обретенном благодаря авантюризму к югу от границы, возможно, была подпитана Ишамом Г. Харрисом, который теперь без гроша в кармане занимал адвокатскую контору в Мемфисе; он приехал из Мексики через Англию, где недолго работал комиссионером по закупке южного хлопка в 1867 году после того, как мексиканская революция обернулась против Максимилиана.8
Мексиканская несбыточная мечта резко контрастировала с реальностью на родине. Многим казалось, что Гражданская война вот-вот официально возобновится, и ситуация в штате и стране должна была стать для Великого Мага еще одним источником желания ускакать галопом к светлым перспективам. На выборах 1867 года Клан затаился, потому что политически консервативные южане предполагали, что освобожденные чернокожие проголосуют за консервативно-демократический билет, который им предписывали их бывшие хозяева; но этого не произошло. Вместо этого они в подавляющем большинстве проголосовали за республиканцев, особенно (и, несомненно, унизительно) в округе Джайлс, колыбели Клана. Таким образом, первоначально мирная, пугливая позиция Невидимой империи потерпела грандиозный крах, и, похоже, требовалось более смелое решение.
В конце февраля 1868 года, после того как белый человек по имени Бикнелл был ограблен и убит чернокожим в округе Мори, клановцы присутствовали на похоронах в костюмах; на следующий день группа из двадцати человек вошла в окружную тюрьму в Колумбии и забрала оттуда чернокожего, а его тело позже нашли повешенным на дереве. Налетчики Клана в Мори и близлежащих округах наносили чернокожим сотни ударов палками из гикори, конфисковывали оружие у членов Лиги Союза и Лиги Лояльности, приказывали учителям черных школ закрыть свои заведения и эвакуироваться из района. Многие из этих ночных всадников действовали скрытно и хитроумно, как кавалерия Форреста во время войны, обычно быстро передвигаясь небольшими группами. Различные норы и провинции сотрудничали, обмениваясь заданиями, чтобы свести к минимуму шансы быть узнанными широкой публикой.9
Великий маг, несмотря на свою громкую репутацию в Форт-Пиллоу, был достаточно умен, чтобы понимать практическую опасность эскалации насилия во враждебной политической среде. К моменту обсуждения Мексики с генералом Смитом он, несомненно, также начал осознавать острую проблему управления организацией, чья безликость, хотя и была жизненно важна для избежания преследования со стороны радикальных республиканцев, поощряла безответственные эксцессы в ее собственных рядах и вызывала подражание со стороны еще более безответственных претендентов. Нет никаких свидетельств того, что он лично выступал за более чем минимальное "нормативное" насилие, совершаемое в целях самообороны, и, возможно, это действительно так, особенно на ранних этапах; если бы новая активистская роль Клана изначально предполагала просто жестокое обращение с черными и их защитниками, организация, несомненно, сыграла бы более жестокую роль в кампании 1867 года.10
С другой стороны, на протяжении всей своей жизни Форрест никогда не отказывался от насилия, если считал его оправданным, и теперь, после выборов 1867 года (и той вечерней встречи у Меривезеров), он вполне мог считать, что так оно и есть. Его Клан начал разрастаться по всему Югу, и, судя по всему, он сыграл немалую роль в его распространении. В начале марта 1868 года он был в Атланте, номинально по делам страхования и, вероятно, совещаясь с известным великим драконом Джорджии Джоном Б. Гордоном о делах Клана и новом актуарном предприятии в Мемфисе. Мемфисская страховая компания Southern Life Insurance Company недавно наняла Гордона в качестве президента своего отделения в Атланте с зарплатой от 5000 долларов в год; позже она могла похвастаться среди своих руководителей генерал-лейтенантом Уэйдом Хэмптоном из Южной Каролины и сенатором Бенджамином Хиллом из Джорджии. За шесть недель до этого в газетах Мемфиса появились объявления о том, что чистые активы Southern Life составляют 256 917 долларов, а в состав совета директоров входит старый друг и меценат Форреста Сэм Тейт; сам Форрест играл на сайте роль "генерального агента по путешествиям". Через четыре месяца после поездки Форреста в Джорджию компания Southern Life начала объявлять в крупных мемфисских газетах, что теперь у нее есть филиалы в Кентукки и Джорджии, последний из которых возглавлял Гордон; в этих новых объявлениях, однако, имя Форреста больше не упоминалось. В конце концов, пост президента фирмы принял Джефферсон Дэвис - после того, как от него, как и от баснословного лидерства в Клане, отказался Роберт Э. Ли.11
Во время пребывания Форреста в Джорджии газета "Атланта Интеллидженсер" от 14 марта 1868 года, открещиваясь от каких-либо сведений о его происхождении, опубликовала сообщение из штаб-квартиры Мистического ордена Ку-клукс-клана, отделения Великого циклопа "Красного легиона", отделения Великого креста мистерии. Возможно, отсылка к такому воодушевляющему отчету об успехах организации, который великий волшебник мог бы предоставить своей растущей пастве. В этом послании, звучащем по-военному, клановцы сообщали, что их организация "процветает", но призывали их продолжать "вершить правосудие над страждущими и угнетенными! В гордыне нашей силы не переставайте защищать сироту и оберегать слабого!" Она предписывала им "быть мудрыми, хладнокровными, спокойными, осторожными, осмотрительными и храбрыми... и не обращать внимания на рычание волка; если же он далеко преследует вас, подайте сигнал и приговорите к смерти гончую на спине тигра!". Рассказывая о вынесении "приговора Второй Великой Дивизии" неназванному "Предателю", он сообщал, что "плоть и кости" "трусливого убийцы невинных" были "принесены в жертву на алтарь невинных и потерянных. Наш гнев был умиротворен; мы вкусили и удовлетворены. Мы воздаем должное тому, кто один может дать силу слабому и отомстить за кровь убитых невинных".12
Менее чем через месяц Джордж У. Эшберн, лидер белых республиканцев в Колумбусе, штат Джорджия, был застрелен толпой из тридцати пяти переодетых мужчин, ворвавшихся в его комнату в доме, принадлежащем чернокожим, что стало поводом для заголовков газет по всему Северу. Намечалась серьезная смена стратегии, и ее заметил губернатор Теннесси Браунлоу. 1 апреля губернаторская газета, "Ноксвилл Уиг", вышла под заголовком "Терроризм в Теннесси" и сообщила, что: "В течение нескольких недель по всему штату распространилась таинственная организация, и ее странные действия вызывают немалую тревогу. Это Куклукс-клан, тайная организация, чьи цели неизвестны, но... очень мятежная".13
13 мая из Нэшвилла, где он, возможно, присутствовал на очередном собрании Клана Максвелл Хаус (и где 12 мая пресса Нэшвилла сообщила о большом параде Ку-клукс-клана в соседнем Мерфрисборо), Форрест написал - или, по крайней мере, подписал - письмо в газету Memphis Avalanche, призывая к согласованным политическим усилиям на национальных выборах. Написанное за три дня до того, как президенту Джонсону удалось выстоять в ключевом голосовании по импичменту, и за неделю до того, как Улисс С. Грант был выдвинут кандидатом в президенты от Республиканской партии, это письмо объявило о глубоких изменениях в публичной политической позиции Форреста:
Редакция "АВАЛАНШ" Господа: В этом штате, как мне стало известно после моего недавнего отъезда из Мемфиса, действует влияние, направленное на то, чтобы исключить участие покойных солдат Конфедерации в предстоящем съезде Демократической партии Теннесси... и в Национальном демократическом съезде....
Посоветовавшись со многими моими соратниками по войне, я пришел к выводу, что не следует допускать дальнейшего политического выхолащивания нас в партийных движениях штата. Мы уже достаточно проскрипционированы в конституции и статутах, которые сейчас управляют штатом, против нашего согласия, и проскрипции которых, благодаря коварной враждебности наших законодательных врагов, добавлялись снова и снова, пока сейчас мы едва живем под накопленной тяжестью бесправия и угнетения. Неужели к этим запретам и отлучению себя от всякого участия в собраниях государственной и национальной демократии мы должны собственным действием прибавить еще и признание всему миру, что мы слишком недостойны, чтобы входить в советы партии?
... Единственная надежда на восстановление хорошего правительства в этой стране - это успех национальной демократии в следующей президентской кампании. Я верю, что мои покойные товарищи не откажутся, из соображений целесообразности или по другим мотивам, от участия в политических упражнениях, которые должны привести к выбору знаменосцев.....14
Новая публичная позиция Форреста примерно соответствовала подпольной позиции Клана: вступить в политическую борьбу, даже не имея права голоса, вместо того чтобы бросить поле боя непобедимому в противном случае Гранту. Это было похоже на прежнего неукротимого бойца, и, похоже, "поздние товарищи" Форреста приняли этот поворот с радостью. Корреспондент "Лавины" из Коринфа, штат Миссисипи, вскоре сообщил, что письмо "повсюду встречено с безоговорочным одобрением".15
В заключительных строках его декларации он "лично" признался, что у него "нет желания принимать какое-либо участие в политике или занимать какой-либо политический пост", заявив, что он просто не хочет "видеть, как мой штат представляют люди, чьим единственным притязанием на общественную благосклонность является ловкость, с которой они занимали ту или иную сторону вопроса в последней войне, как того требовали интересы....". Отказ от политических амбиций был излишним: недавно принятая Четырнадцатая поправка, хотя и не исключала его из партийной деятельности, запрещала высокопоставленным бывшим конфедератам добиваться политических постов. Однако "Лавина" считала, что он должен иметь столько влияния, сколько позволял закон; Гэллауэй написал в редакционной статье, что надеется, что "предложения Форреста будут приняты и реализованы людьми по всему штату, и что настоящий народ Теннесси будет должным образом представлен [на съезде] такими честными, конституционными, законопослушными людьми, как Форрест... [Джордж У.] Гордон и другие представители того же класса". Далее Галлауэй добавил ноты как ободрения, так и предостережения, сказав: "Теннессийцы, ваш час настал. Мы обращаемся к аристократии штата, ныне лишенной прав и угнетенной. И, тираны, ваше время тоже придет, как и справедливость, правящая наверху".16
1 июня Форрест и ряд известных или подозреваемых членов клана и/или людей, лично приближенных к его великому волшебнику, были включены в число сорока девяти делегатов, которые через неделю должны были отправиться на съезд штата в Нэшвилле. Среди них были Минор Мериуэзер, бывший конгрессмен США (и шурин Мериуэзера) У. Т. Эвери, редактор "Лавины" Галлауэй, редактор "Мемфис паблик леджер" Дж. Дж. Дюбоуз, мемфисский торговец и бывший адъютант Форреста Дж. П. Стрендж, а также будущий биограф Форреста Дж. Харви Мэтис. Собрание утвердило резолюцию, зачитанную председателем комитета по резолюциям Меривезером, в которой участники обещали "придерживаться результатов" "последней войны", которая "уничтожила рабство в южных штатах", но объявили наделение вольноотпущенников правом голосовать, занимать должности и заседать в суде присяжных "политическим преступлением", способным "разрушить мир, счастье и процветание как белой, так и черной расы". Призывая восстановить верховенство Конституции в национальном правительстве, а также восстановить в правах "более семидесяти тысяч белых", лишенных гражданства Теннесси, резолюция далее объявляла демократов Мемфиса "категорически за правительство белого человека и против военного деспотизма и верховенства негров в плане реконструкции, разработанном Конгрессом".17
Восемь дней спустя, на созыве штата в Нэшвилле, некоторые представители Мемфиса настаивали на избрании Форреста делегатом по особым поручениям на предстоящий Национальный демократический съезд. Другие, однако, воспротивились этой идее; более того, родственная консервативная газета Memphis Appeal, возглавляемая бывшим генералом Конфедерации Альбертом Пайком, соратником Форреста, и "Лавина Галлауэя" сцепились по этому вопросу. Однако представители "Лавины" упорствовали, и когда Комитет делегатов выдвинул восемь человек , среди которых не было Форреста (но был высокопоставленный клансмен Джон К. Браун), Мериуэзер "предложил внести имя генерала Н. Б. Форреста в список делегатов по собственному желанию". Судья П. Т. Скраггс, член делегации от Мемфиса, "заметил, что генерал Форрест не был выбран делегацией от Западного Теннесси. Они уже сообщили о своем выборе съезду, и этот выбор следует уважать". Другой делегат предположил, что отступление от согласованной процедуры, когда комитет называет имена делегатов, вызовет "бесконечные дискуссии", а председатель собрания, юнионист из округа Бедфорд Эдмунд Купер, указал, что добавление имени Форреста "не будет законным, если не будет снято какое-либо имя". Тогда судья Скрюггс предложил в интересах гармонии снять имя судьи Хамфри Бейта, кандидата от Западного Теннесси. Форрест, согласно рассказу из Нэшвилла, перепечатанному в "Лавине", вскоре "обратился к съезду со следующими словами:"
Он очень сожалеет, что из-за его выдвижения в делегаты возникло волнение. Он приехал сюда, чтобы объединиться и победить радикальную партию. Он был одним из первых, кто начал участвовать в восстании, хотя никогда не голосовал за выход штата из Союза. Когда штат все-таки вышел из Союза, он взял в руки оружие для его защиты; он верил, что был прав, и теперь считал, что готов помочь гармонизировать и объединить конфликтующие элементы. Он по-прежнему был готов идти на жертвы и соблюдать конвенцию. [Он не хотел вносить раздор, но пришел туда ради блага всего народа. Но он настаивал на том, что те, кто вышел и сражался (во время восстания), были представительными людьми и имели право на справедливое представительство в офисах. (Он был готов снять свое имя. Не было такой должности, на которой он не хотел бы работать. Он был готов работать в седле, на поводьях, в качестве отставной лошади или у колес. (Он пришел туда не ради самовозвеличивания, а чтобы не иметь врагов, которых можно было бы наказать, и друзей, которых можно было бы наградить. Он приехал, чтобы гармонично сочетаться с солдатом федеральной армии и солдатом Союза.... (Аплодисменты.)
Эти хорошо принятые замечания не положили конец перепалкам. Вскоре брат судьи Бейта, генерал Уильям Б. Бейт, произнес значительную речь, в которой окончательно отказался от имени своего брата, заявив: "Должна быть гармония". После еще одной дискуссии вопрос снова был передан в комитет, а Форрест "определил свою позицию" для участников конвенции . Он сказал, что его первым выбором на пост президента был сенатор от Огайо Джордж Х. Пендлтон, который выступал за более мягкую финансовую политику, которая принесла бы пользу фермерам и рабочим. Он добавил, что он "за Джонсона вторым, но от всей души поддержит любого человека, благодаря которому радикальная партия может быть побеждена".
После перерыва до вечера Комитет по резолюциям наконец вернулся, заменив имя Форреста на имя Бейта, и побудил делегата от Восточного Теннесси, полковника Эдвардса, предложить исключить имя Форреста из списка делегатов, ссылаясь на опасения, что "его назначение делегатом - это плохой ход политики, которым воспользуются радикалы". Житель Среднего Теннесси, бригадный генерал Уильям А. Кворлс, возразил, что национальные делегаты должны быть выбраны "и от повстанцев, и от Союза", потому что "помощь нужна всем, и не найти человека более непоколебимо верного и галантного, чем генерал Н. Б. Форрест". После дополнительного обсуждения Эдвардс в конце концов отозвал свое ходатайство, а судья Скрюггс вспомнил, что "несколько дней назад он был в компании с генералом Форрестом, когда мятежник, присутствовавший при украшении могил... федеральных солдат, получил порицание за свой поступок". По словам Скрюггса, Форрест быстро "выступил" в защиту этого человека, сказав, что "если бы он сам был там, то внес бы свою лепту в украшение, так как он, например, хотел бы, чтобы мертвое прошлое хоронило своих мертвецов; мы не должны переносить свои предрассудки и вражду за пределы могилы".18
Во время заключительного совещания местных делегаций перед определением национальных делегатов и их заместителей от каждого округа конгресса - в число которых, кстати, вошли заместители Джорджа В. Гордона, Мэтью Галлауэя и У. Т. Эвери - представитель по особым поручениям Форрест сделал еще несколько замечаний, возможно, в честь своей с таким трудом одержанной победы. Среди них было обещание, что "он не будет изгнан из великой Национальной партии... и он считает, что консервативные теннессийцы поступили очень странно, когда захотели запретить его".19
Галлавэй писал в редакционной статье Avalanche, что Эдмунд Купер, председатель съезда в Нэшвилле, в частном порядке заявил, "что его [Форреста] выдвижение в качестве делегата от штата в целом нанесет неисчислимый ущерб демократии в предстоящей борьбе". Борьба" с Грантом, героем из героев Союза, обещала быть нелегкой; против такого противника, с большинством бывших конфедератов, лишенных избирательных прав, любой спор, который может негативно повлиять на неопределившихся, должен быть избегнут любой ценой. Газета Браунлоу "Ноксвилл Уиг" стала первой из многих радикальных газет, которые не позволили демократам оставить без внимания назначение Форреста. Она указала на назначение "Н. Б. Форреста, мясника из Форт-Пиллоу ", как на свидетельство того, что "поздний съезд повстанцев-консерваторов-белых людей в Нэшвилле" оказался "верен своим повстанческим инстинктам".20
Его постоянная противоречивость, особенно за линией Мейсона-Диксона, быстро стала очевидной. Через пару недель после встречи в Нэшвилле, когда он ехал в поезде в Нью-Йорк в вагоне с группой участников съезда демократов, хулиган из какого-то ныне забытого северного городка собрал толпу, угрожая избить Форреста. Один из участников съезда, бывший генерал Бэзил У. Дьюк из Кентукки, позже писал, что когда поезд остановился у цистерны с водой на окраине города, кондуктор, бывший солдат федеральной армии, сообщил ему, что хулиган - известный боец, которого никогда не били, - угрожал вывести Форреста из поезда и "отлупить" его; Проводник сказал, что опасается, что под влиянием такого вызова кто-то из горожан может помочь ему в этом, и предложил Дюку попросить Форреста оставаться на своем месте "и не выходить на платформу, что бы этот парень ни говорил и ни делал"." Когда Дюк сказал ему об этом, Форрест согласился остаться на своем месте, "слишком привыкнув к подобным делам, чтобы волноваться". Затем, когда поезд остановился в депо, хулиган тут же выскочил на платформу и ворвался в вагон, в котором ехал Форрест, крича: "Где этот чертов мясник Форрест? Он мне нужен". По словам Дюка, он "никогда в жизни не был свидетелем такого мгновенного и чудесного преображения внешности", когда его попутчик "вскочил с места" и превратился в Форреста, так хорошо знакомого его войскам в бою. Его фигура была "прямой и вытянутой, лицо цвета раскаленной бронзы, а глаза пылали, пылали, пылали". Он стремительно направился по проходу к приближающемуся чемпиону, его походка и манеры свидетельствовали о совершенной, непобедимой решимости. Я - Форрест, - сказал он. Что вам нужно?" Хотя он был меньше своего буйного соперника, в его облике было что-то такое - характерное презрительное и обиженное отсутствие страха, - что заставило мужчину замереть. Последний "бросил один взгляд", вспоминал Дюк, и "его цель испарилась". Когда Форрест приблизился к нему на расстояние нескольких футов, "он повернулся и бросился вон из вагона", и Форрест последовал за ним, крича, чтобы он остановился, но безрезультатно. Парень "помчался по улице со скоростью четверти лошади, потеряв в спешке шляпу, и скрылся за углом". После этого Форрест "разразился громким хохотом", к которому вскоре присоединилась "вся толпа". Когда через пять минут поезд отошел, Форрест "стоял на платформе, принимая одобрительные и восторженные возгласы толпы....".21
Разрешенное участие мясника из Форт-Пиллоу в Национальном демократическом съезде в Нью-Йорке было широко отмечено, но он был не единственным видным бывшим конфедератом на съезде; более того, он, очевидно, не был самым известным. Эта сомнительная честь, похоже, досталась Уэйду Хэмптону из Южной Каролины, кавалеристу и генерал-лейтенанту, который, в отличие от Форреста, получил аристократическое образование и воспитание. Присутствовали также джорджийцы Джон Б. Гордон и Б. Х. Хилл, с которым Хэмптону вскоре предстояло стать компаньоном в Southern Life Insurance Co.
Позднее Бэзил Дьюк писал, что Форрест "почти не принимал участия" в "более публичных мероприятиях" съезда. Дьюк, почти не знавший Форреста до войны, не знал о его довоенной политической карьере и предположил, что сравнительная сдержанность мемфийца во время съезда объясняется "отсутствием практики ораторского искусства и незнанием парламентских методов". Возможно, из-за того, что его репутация в Форт-Пиллоу была столь громогласной, он позволил другим делегатам убедить его быть сдержанным. Однако, похоже, он принимал значительное участие в закулисной работе съезда, который предоставлял для этого множество возможностей. Процесс выдвижения кандидатов продолжался в течение двадцати трех голосований. Эндрю Джонсон, едва переживший импичмент менее чем за три месяца до этого, считался слишком тяжелым грузом и всерьез боролся только в первых двух турах; делегация Теннесси, однако, единодушно поддерживала его на протяжении первых шести голосований. Предпочитаемый Форрестом кандидат, Пендлтон, лидировал на протяжении большей части голосования на съезде и получил около половины из десяти голосов делегатов Теннесси с седьмого по семнадцатый тур, но и он не смог привлечь достаточно поддержки, чтобы быть выдвинутым. На двадцать третьем голосовании измученный съезд обратился к экс-губернатору Нью-Йорка Горацио Сеймуру, который обратился к нью-йоркским бунтовщикам 1863 года как к "моим друзьям". Друг Форреста Фрэнк Блэр из Миссури был выдвинут на пост вице-президента. Выступая шесть недель спустя в Теннесси, Форрест скажет, что он "настаивал" на выдвижении Джонсона "и использовал все свое влияние на южных делегатов - генерала Хэмптона и других - и обеспечил ему пятьдесят голосов". Стало очевидно, что президент "не может быть выдвинут, и [что] мы должны, следовательно, измениться", потому что "другие не будут продолжать голосовать за мистера Джонсона.... Я не думал, что есть надежда на выдвижение после того, как было подано несколько голосов".22
Один из кульминационных моментов созыва наступил после того, как Хэмптон поднялся после выдвижения Блэра и поблагодарил "федеральных солдат, которые так радушно встретили нас", добавив, что было бы справедливо, "если бы они заняли второе место в билете"; по этой причине, сказал Хэмптон, он "самым сердечным и искренним образом поддерживает выдвижение генерала Блэра". Когда Хэмптон сел на свое место под одобрительные возгласы, бывший федеральный генерал Джон А. МакКлернанд, который несколькими минутами ранее попросил снять свое имя с рассмотрения для выдвижения, "пересек зал и взял Хэмптона за руку под громкие аплодисменты". Когда было объявлено голосование от Теннесси, председатель съезда представил Форреста, "который отдал голос штата за Блэра под продолжительные аплодисменты". Он также "поблагодарил съезд за любезность и доброту, проявленную его членами к солдатам Юга". После этого МакКлернанд - иллинойсец с кентуккийскими корнями, который был ненавидящим аболиционистов политиком до и после войны и самым политическим из генералов во время нее, - "подошел к Форресту и обнял его". Однако на Севере в целом отношение МакКлернанда было, скорее всего, исключением, а не правилом. Газета New York Tribune язвительно называла Форреста "героем резни в Форт-Пиллоу", а многие частные лица Севера, похоже, относились к нему с ужасающим презрением, которое он встречал с язвительным отвращением.23
Однажды утром, согласно истории, передающейся из поколения в поколение в семье Форрестов, он находился в своем номере в ночной рубашке, когда в дверь постучали. Он велел Вилли ответить, и в открывшуюся дверь вошла строго одетая женщина с Библией и зонтиком. Она прошла мимо Вилли в комнату, где на кровати сидел только что поднявшийся Форрест с растрепанными во сне волосами. "Вы мятежный генерал Форрест?" - резко спросила она. "И правда ли, что вы убили тех дорогих цветных в форте Пиллоу? Скажите мне, сэр; мне не нужен уклончивый ответ". Ответ, который она, как сообщается, получила, был настолько прямым, что, как вспоминают, заставил ее с криком выбежать из коридора на улицу. Поднявшись с кровати во весь свой рост - шесть футов с половиной - Мясник ответил:
"Да, госпожа. Я убил мужчин и женщин на ужин для своих солдат, а младенцев съел сам на завтрак".24
29
8 июля газета Appeal опубликовала интригующую статью о собрании местного Демократического клуба, организации, параллельной регулярной Демократической партии. Во время национальной избирательной кампании 1868 года во многих южных городах демократические клубы были практически неотличимы от Клана, и, похоже, так было и в Мемфисе. На собрании в Мемфисе 7 июля были замечены общественные деятели, давно близкие к Форресту или связанные с Кланом; среди них были Мериуэзер, Галлауэй и бывший мэр Мемфиса (и возможный родственник Форреста) Р. Д. Бау. В статье "Appeal" Мериуэзер энергично протестовал против "заявления, распространяемого злонамеренными людьми, стремящимися посеять раздор..., что истоком Демократического клуба был тайный конклав на Фронт-стрит" - где, как можно вспомнить, располагались офисы страховой компании Форреста Planters' Insurance Co. во времена раннего распространения Клана в Теннесси. The Appeal косвенно цитирует слова Мериуэзера о том, что "никакой тайны в этом не было". Он признал себя "одним из инициаторов" и заявил, что "в его создании участвовали немногие, но среди них было столько же демократов, сколько и вигов, столько же рядовых, сколько и офицеров, столько же тех, кто не служил в армии Конфедерации, сколько и тех, кто служил". Он "осудил как абсолютно ложное любое утверждение об обратном".1
Заявление Мериуэзера было уже вторым подобным опровержением за последние два дня. В газете "Appeal" от 7 июля редактор Альберт Пайк сослался на уже не существующее письмо, напечатанное в "Avalanche", в котором Демократический клуб обвинялся в попытке вытеснить регулярный партийный механизм. Пайк, который был назначен президентом клуба, легкомысленно отверг это обвинение и описал организацию в терминах, напоминающих "Предписание Клана", заявив, что Демократический клуб "намеревался организовать" отделения "по всему штату, чтобы действовать согласованно друг с другом" и "создать клубы приходов в Мемфисе и окружные клубы в округе Шелби". Он также "намеревался получить точную информацию о количестве консервативных и радикальных избирателей в каждом графстве, а также о лишенных избирательных прав, которые не могут голосовать. Когда делается попытка сделать негра нашим равным [,] каждый белый, выступающий против этого, становится нашим братом".2
Через несколько дней после собрания Демократического клуба Клан впервые публично появился в Мемфисе. Элизабет Эвери Мериуэзер писала в своих воспоминаниях, что однажды вечером - по-видимому, через десять дней или около того после собрания Демократического клуба - ее муж, Минор, велел ей "погасить все огни в доме сегодня рано вечером, но не ложиться спать раньше полуночи, если хочешь увидеть армию призраков". По ее словам, он уже "заставил меня сшить ему несколько диковинных длинных белых одеяний - как для бала-маски" - и "часто пропадал из дома по ночам". Почувствовав, что "что-то необычное "витает в воздухе", Элизабет и двое ее старших детей засиделись до полуночи, и тогда "призрачная процессия стала проплывать перед нашим домом. Казалось, это была целая армия лошадей, но ноги лошадей не издавали привычного шума и топота". С копытами, "обмотанными тканью", и телами, "покрытыми струящейся белой тканью", эти безмолвные лошади несли всадников в "белых капюшонах и белых платьях, которые свисали почти до земли". Казавшиеся "в свете полуночной луны" "армией призраков", всадники "исчезли на ДеСото-стрит, улице, отданной неграм; и через несколько минут множество черных мужчин и женщин пробежали мимо нашего дома, убегая с ДеСото-стрит, как будто им казалось, что сам дьявол преследует их".3
Если в то время и существовала типичная семья Клана, то Мериуэзеры ею не были. Отец Элизабет Эвери Мериуэзер был родом из Нью-Йорка, и она, и ее муж, имевший кентуккийские корни, выросли с твердыми антирабовладельческими убеждениями. Они были настолько сильны, что перед свадьбой Элизабет и Майнор, как сообщается, выполнил просьбу своего отца не только освободить рабов Мериуэзеров, но и оплатить им дорогу обратно в Африку. Говорят, что Майнор сделал это с согласия Элизабет (несмотря на то, что они не были богаты); и он периодически переписывался с бывшими рабами после их отъезда. Однако он также приобрел по меньшей мере двух или трех рабов, в том числе одного у Форреста в 1853 году, очевидно, потому, что его жена была против того, что она называла "домашней рутиной". Со своей стороны, Элизабет исповедовала ярко выраженный феминизм, опередивший свое время на столетие. Однако она всю жизнь прожила на Юге, и, похоже, ей было невдомек, что необразованные бывшие рабы являются политическими и социальными равными своим белым бывшим хозяевам (как, впрочем, и ее мужу или отцу). Несмотря на то, что она уклончиво заявляла о своей невиновности в вопросе о назначении "диковинных длинных белых одежд", которые муж попросил ее сшить для него перед первым полуночным рейдом Клана в Мемфис, ее сын Ли в конце концов вспомнил, что она подавала сэндвичи и кофе на встрече 1867 года, на которой Форрест, Галлауэй, Минор Меривезер и другие решили, что насилие, совершаемое Кланом, является единственным финансовым спасением для Юга.4
Элизабет Мериуэзер также является источником поучительного рассказа о том, как первое появление Клана - около пятидесяти всадников - повлияло на чернокожих мемфийцев. Она написала его в течение нескольких часов и отдала Галлауэю, который, по ее словам, "счел неразумным публиковать его в то время"; "Лавина" тогда проводила политику освещения истории Ку-клукс-клана". В рукописи описывается, как она слушала, как чернокожая кухарка Мериуэзеров, Салли Энн, рассказывала своему служителю, преподобному Ходжесу, о его личной встрече с "призраками дем" накануне вечером. Назвав себя "духами из ада", несколько из них потребовали и выпили по два ведра воды из колодца священника , а один сказал, что это лучший напиток с тех пор, как его "отправили в ад" в Шайлохе. Прощаясь с Ходжесом, явившийся дух добавил, что попросит дьявола быть добрым к Ходжесу, когда Ходжес попадет в Аид. Священник рассказал Салли Энн, что был так напуган, что позволил "призракам" уехать, не предупредив их, что он "баптистский проповедник в добром звании и ни в коем случае не думает о том, чтобы отправиться в ад". Когда Салли Энн спросила, сколько было "призраков", Ходжес серьезно ответил: "Около миллиона. Я не считал их, но они шли по улице ДеСото, насколько я мог видеть". Далее он признался, что не задерживался во дворе дольше необходимого, забегая в дом при первой же возможности и не выходя оттуда до самого утра. Призраки не могут причинить тебе вреда днем, Салли Энн, но в полночь они становятся опасными".5
Действительно. Однако Клан, даже тот, который был реорганизован в отеле "Максвелл Хаус" весной 1867 года, не начинался как откровенно расистская организация; он был основан для розыгрышей и реорганизован для противостояния радикальным сторонникам того, что он воспринимал как господство чернокожих, а не для того, чтобы нападать на самих чернокожих. Хотя писали, что ряды Ку-клукс-клана были открыты только для более чем 100 000 бывших ветеранов Конфедерации, уволенных с почетом, иерархия в некоторых районах и в некоторых случаях, похоже, принимала и даже вербовала чернокожих, если они шли в ногу с консервативно-демократической политической философией. Так же поступала и Демократическая партия, на которую они работали. В Мемфисе в конце июля 1868 года шестьдесят пять чернокожих организовали "Клуб цветных демократов" под пристальным вниманием клансмена - редактора Галлауэя, который, согласно сообщению в газете Appeal, "сделал предложение от имени присутствующих белых мужчин, чтобы они предоставили работу и защиту цветным демократам". Предположительно, Галлауэй не стал бы выступать за "защиту" дружественных чернокожих, если бы они в ней не нуждались. Организованное, но не очень хорошо контролируемое насилие распространялось по бывшим штатам Конфедерации к ужасу и отвращению остальной части нации. Примерно в это время нью-йоркский адвокат Джордж Темплтон Стронг язвительно признался в своем дневнике, что Клан, похоже, работает по всему Югу, "ходит по ночам большими партиями, в масках и переодетыми, стреляя в неудобных негров и неудобных людей Союза. Южные газеты аплодируют и поощряют их в сдержанной и полуироничной манере".6
В марте убийство Эшберна в Колумбусе потрясло Джорджию и всю страну. В апреле в Мерфрисборо шерифа-республиканца округа Резерфорд Дж. С. Уэбба в полночь вытащили из дома и приказали покинуть свой пост, что он отказался сделать, но впоследствии ночевал в других домах, чтобы укрыть незваных гостей. В июне в округе Аббевиль, Южная Каролина, ночные клансмены сожгли дом негритянского делегата конституционного съезда и избили плетьми более дюжины вольноотпущенников только в одном районе, заставив некоторых из них бежать в Джорджию. 29 июня около 100 ряженых клансменов ворвались в Пуласки и линчевали чернокожего, которого посадили в тюрьму по обвинению в попытке изнасилования, после чего изрешетили тело пулями и бросили его на улице. 4 июля в Джефферсоне, штат Техас, 300 белых, встревоженных перестрелкой с одиноким демократом на республиканской политической вечеринке, захватили город с оружием, арестовали и расстреляли чернокожих, а также пригрозили повесить белых республиканцев, которые в срочном порядке разбежались и спрятались. Позже в том же месяце в Моултоне, штат Алабама, клановцы повесили одного чернокожего, выпороли до смерти другого, изгнали всех северян в округе и пригрозили изгнать доморощенных республиканцев. Газета "Нью-Йорк Таймс" опубликовала июльское письмо "ветерана-наблюдателя", в котором Юг описывался как "находящийся в состоянии квази-бунта, и до настоящего момента Ку-клукс-клан убивает и грабит каждого лояльного человека, белого или черного, на которого они могут наложить руки".7
В Теннесси губернатор Браунлоу пытался бороться с огнем с помощью огня. Он попросил генерала Томаса в Луисвилле направить подразделения федеральных войск в графства Линкольн, Маршалл, Дайер, Обион, Гибсон и Файетт, утверждая, что без них "гражданские законы не могут быть соблюдены, а лояльные люди не могут пользоваться своими правами и свободами". Томас быстро написал в ответ, что, поскольку Теннесси уже восстановлен и "полностью выполняет все гражданские функции штата, военная власть Соединенных Штатов не может законно помогать и вмешиваться....".8
Призыв Браунлоу к федеральным войскам, похоже, оказал на Клан Теннесси в это время весьма сдерживающее влияние. 20 июня главная газета, возможно, самого сильного округа Клана в Теннесси - "Колумбия Геральд" в округе Мори - опубликовала "Предупреждение Богусу Ку-клукс-клану", как гласил ее заголовок. Этот так называемый "Общий приказ Ку-клукс-клана" предписывал и обещал, что совершение "противозаконных действий" "лицами в ку-клукс-клане и... других маскировках... должно быть прекращено". Он приказал "членам бывших Ку-клукс-кланов" "уничтожить свои маски, ничего не говорить и оставаться дома", иначе им грозило обращение с ними как с "предателями, врагами и лжесвидетелями". Любой, кого поймают в маске после этого дня, "будет наказан за свои проступки, в качестве примера для других, через повешение". Провозгласив, что "сотни хорошо вооруженных и решительных людей могут за два часа быть собраны в любой точке округа", организация протестовала против создаваемого Кланом образа насилия, заявляя, что эти "сотни" "объединились не для того, чтобы избивать негров, мятежников или радикалов , приставать к солдатам Союза или раздражать их, не для того, чтобы каким-либо образом противостоять законам страны. Они организованы для сохранения закона и порядка....".9
Пока демократический съезд заседал в Нью-Йорке, Браунлоу созвал "чрезвычайную сессию" законодательного собрания на 27 июля, заявив, что огласит ее цель в день, когда законодатели соберутся на заседание. 17 июля газета Nashville Banner опубликовала еще один общий приказ Ку-клукс-клана, якобы исходивший от великого дракона (предположительно Джорджа В. Гордона) королевства № 1 (Теннесси), в котором неграм в округах Маршалл, Мори, Джайлс и Лоуренс предписывалось распустить "военные роты", организованные для "ведения войны с Ку-клукс-кланом и его уничтожения". В приказе говорилось, что "этот Клан" не был "беззаконным", "агрессивным", "военным" или "революционным"; скорее, это была "защитная организация", предлагавшая исполнять закон, а не сопротивляться ему, и защищать "всех хороших людей, будь то белые или черные, от бесчинств и зверств плохих людей обоих цветов, которые в течение последних трех лет были ужасом для общества и вредом для всех нас". В нем отмечалось, что "чернокожим, похоже, внушили, что Клан - их враг. Мы не являемся врагами чернокожих, пока они ведут себя хорошо, не угрожают нам, не нападают и не мешают нам". В нем обещалось, что Клан "никогда не будет применять насилие, за исключением случаев сопротивления насилию", и хотя в нем признавалось, что "безобразия могут совершаться и, несомненно, совершались безответственными лицами от имени этого Клана", он клеймил их как "самозванцев, и если они будут обнаружены и задержаны этим Кланом, с ними поступят таким образом, чтобы гарантировать нам будущее освобождение от подобных посягательств, а также защиту тех, кто был обижен и оскорблен". Отметив сообщения о том, что "самозванцы пугали и в некоторых случаях били кнутом негров без всякой причины или провокации", он заявил: "Это неправильно, неправильно, неправильно! И этот Клан осуждает это, как это должны делать все хорошие и гуманные люди". В нем говорилось, что Клану "сейчас, как и в прошлом, запрещено делать такие вещи, и их просят запретить делать их другим, и защищать всех хороших, мирных, хорошо настроенных и законопослушных людей, будь то белые или черные".10
Несмотря на протесты, через неделю палата представителей штата Теннесси объявила войну Клану. Когда законодатели прибыли на сессию Браунлоу, они услышали сообщение от губернатора с просьбой вновь собрать ополчение штата, распущенное десятью месяцами ранее. В то время, - сказал Браунлоу, - "вас заверили ведущие консерваторы в соответствующих округах и вдвойне ведущие повстанческие журналы штата , что не будет никакой необходимости в войсках и что закон и порядок будут строго соблюдаться". В действительности же, по его словам, "мятежные элементы штата в то время тайно вооружались и совершенствовали военную организацию, известную как Ку-клукс-клан, состоящую из бывших мятежных солдат и тех, кто им сочувствовал". Их целью, продолжал он, было "свержение правительства штата и, в конечном счете, победа ... штата на президентских выборах. Им было известно... что президент Соединенных Штатов был крайне враждебен к людям и мерам нынешнего правительства штата и с готовностью поддержал бы движение, которое свергло бы их обоих". Эти повстанцы, сказал Браунлоу, дали понять, "что президент окажет им, как революционерам, такую помощь путем дислокации войск и изменений в военном ведомстве, которая обеспечит им легкую победу; и некоторые из них были настолько неосторожны, что открыто хвастались этим". Их конечной целью, добавил он, была "отмена избирательного права для цветных, [и] немедленное предоставление права голоса, согласно революционной конституции, каждому мятежнику, который боролся за уничтожение правительства....".
Далее Браунлоу заявил, что Клан распространился "почти во всех одиннадцати штатах, некогда составлявших Южную конфедерацию", и превратился в "мощный и агрессивный" "политический двигатель угнетения". Он сказал, что полиция Мемфиса получила в свои руки "конституцию" одного из притонов Клана и обнаружила в ней "декларацию", провозглашающую, что в случае необходимости она прибегнет к "убийству", чтобы "защитить... народ Юга от банды убийц и грабителей, которые сейчас охотятся на них....". Поэтому, сказал Браунлоу собравшимся законодателям, он рекомендует "объявить эти организованные банды убийц и грабителей вне закона специальным законом и наказывать их смертью везде, где они будут обнаружены".11
Примерно в это время Форрест вернулся из Нью-Йорка. В его кармане, очевидно, наконец-то лежало помилование от Эндрю Джонсона, чья администрация уже ничего не теряла от его дарования. Однако оно не давало Форресту ничего, кроме надежды. Согласно одному из законов штата Браунлоу, даже помилованные конфедераты по классификации Форреста не имели права голосовать и занимать должности до 1880 года. Однако его склонность к политике сохранялась. В ответ на призыв Браунлоу вооружить новое ополчение штата он принял активное участие в лоббировании, чтобы убедить законодательное собрание в отсутствии необходимости в этой мере. 1 августа он и дюжина других бывших генералов Конфедерации прибыли в Нэшвилл, чтобы пообещать Объединенному военному комитету законодательного собрания, что, вопреки заявленным Браунлоу причинам, побудившим его добиваться повторной мобилизации ополчения штата, "тот класс в Теннесси, который считается... враждебным нынешней организации", не "стремится к свержению правительства штата или совершению каких-либо других действий революционными или беззаконными средствами".
Форрест был единогласно избран председателем этой делегации, в которую также вошли генерал-майоры Уильям Б. Бейт, Б. Ф. Читэм и Бушрод Р. Джонсон из Нэшвилла, Джон Браун из Пуласки, бригадные генералы Гидеон Пиллоу и Джордж В. Гордон из Мемфиса, С. Р. Андерсон, Джордж Мэйни и Томас Бентон Смит из Нэшвилла, Джордж Г. Дибрелл из Спарты, Джозеф Б. Палмер из Мерфрисборо и Уильям А. Кворлс из Кларксвилла; из этих двенадцати генералов трое - Гордон, Браун и Дибрелл - как впоследствии выяснилось, были высокопоставленными клансменами, Пиллоу был адвокатом, который (вместе со своим партнером Ишем Г. Харрисом) предоставлял юридическую защиту клансменам, а все остальные восемь предположительно могли быть клансменами. Они заявили комитету, что "не думали о подобном безрассудстве или глупости, и мы не верим, что в Теннесси существует какая-либо организация, публичная или тайная, которая преследует подобные цели; а если и существует, то мы не сочувствуем ей и не связаны с ней". Они обязались "поддерживать порядок и мир в штате всем тем влиянием, которым мы обладаем; поддерживать законы и помогать их исполнению, надеясь, что взаимность этих предложений со стороны вашего почтенного органа приведет к принятию таких законов, которые устранят все раздражающие причины, беспокоящие сейчас общество". Они полагали, что "быстрые и эффективные действия со стороны соответствующих властей по устранению политических ограничений, которыми страдают многие из наших людей, залечат все раны нашего штата и сделают нас вновь процветающим, довольным и единым народом".
Озвучив свое послание, некоторые генералы усилили свои индивидуальные взгляды. В конце концов Форрест взял слово и заявил, что "старался выполнять все обязанности солдата как солдат и намерен делать это как гражданин". Он сказал, что во время последних выборов "предложил 1000 человек, лишенных избирательных прав, чтобы помочь обществу сохранить порядок", добавив, что "вбитая в голову общественности идея о существовании в штате организации, целью которой является свержение правительства штата, совершенно беспочвенна". Его имя использовалось в связи с насилием, особенно по отношению к неграм, что также является ложью. Он всегда стремился к тому, чтобы справедливость восторжествовала над всеми". И все же Совет мира, как стали называть миссию генералов в Нэшвилле, провалился. Браунлоу, несомненно, понимая практические мотивы Клана в попытке предотвратить принятие законопроекта об ополчении, не успокоился. Его партия "Уиг" быстро назвала предложение генералов неискренним, и он продолжил продвигать свою первоначальную меру - которая в итоге прошла через законодательный орган, который, как и администрация, вероятно, услышал угрозы в заявлениях генералов. Вряд ли он мог не услышать угрозы вскоре после этого. Газета Whig сообщила, что через три дня после представления петиции генералов генерал Кворлс сделал оскорбительные замечания в адрес Браунлоу и генерала Томаса и намекнул на возможность расправы с ними.12
На съезде в Браунсвилле 11 августа, на котором был выдвинут кандидат в конгресс от демократов из Западного Теннесси, сам Форрест сделал несколько заявлений, которые, по сообщениям прессы, тоже не звучали миролюбиво. В ответ на предложение Галлауэя попросить его выступить на съезде (которое "было встречено бурными аплодисментами и принято аккламацией"), он начал с сообщения о Совете мира и продолжил:
Я полагаю, что губернатор Браунлоу считает, что все солдаты конфедерации, да и вся демократическая партия на юге, принадлежат к куклуксклану. Все они объявлены вне закона, ибо губернатор говорит, что не сомневается в их принадлежности к клану, если таковой существует. Законодательное собрание, как мне кажется, приняло несколько законов на эту тему, в которых ополченцам предлагается отстреливать всех куклуксклановцев, которых они могут найти, и не бояться преследования за это. То есть, попросту говоря, они могут назвать солдата конфедерации куклуксклановцем, застрелить его, и никто из ополченцев не пострадает, если совершит такой возмутительный поступок, потому что губернатор Браунлоу объявил, что все они вне закона. (Когда это будет сделано, я говорю вам, сограждане, что начнется гражданская война.
В настоящее время мы не хотим ввязываться в новую гражданскую войну или войну любого рода, поскольку это будет использовано против нас и ослабит наше дело на севере, и я советовал каждому солдату Конфедерации, которого я встречал в последнее время, сделать все возможное, чтобы предотвратить войну любого рода в Теннесси.
Желающих послушать его было так много, что съезд прервался, и он вышел на площадь перед зданием суда, где, подбадриваемый толпой, рассказал об угрозе ополчения Браунлоу и заявил, что бывший генерал Конфедерации С. Р. Андерсон написал ему из Нэшвилла, что призыв ополчения Браунлоу будет "объявлением войны". Он сказал, что согласен с Андерсоном.
Могу заверить вас, сограждане, что я не хочу больше войны.... и не хочу видеть негров, вооруженных для того, чтобы отстреливать белых людей . Если они навлекут на нас эту войну, я скажу вам только одно: я не буду стрелять в негров, пока вижу белого радикала, в которого можно стрелять, потому что именно радикалы будут виноваты в том, что развязали эту войну.
Могу заверить вас, сограждане, что я всегда буду готов выступить вперед и помочь шерифу или любому другому офицеру в исполнении законов штата, а чтобы помочь ему основательно, я возьму с собой как можно больше своих старых солдат. Но если они пошлют чернокожих охотиться на тех солдат Конфедерации, которых они называют куклуксклановцами, тогда я скажу вам: "Идите и стреляйте в радикалов". Если они хотят начать гражданскую войну, то чем раньше она начнется, тем лучше, чтобы мы знали, что делать. (Я не хочу, чтобы вы поняли, что я подстрекаю вас к войне. Я хочу, чтобы вы исчерпали все честные средства, прежде чем что-либо предпринимать, и я предпочел бы, чтобы вы пострадали, прежде чем я увижу, как в этой стране начнется гражданская война.
...Я желаю, чтобы вы не предпринимали ничего, что дало бы радикальной партии хоть какой-то повод для развязывания войны. Они не хотели бы ничего лучшего, чем война, потому что с ее помощью они могли бы выиграть выборы, а значит, сохранить свой пост и продолжать грабить и лишать нас крови. Если же война все же начнется, а я надеюсь, что она никогда не начнется, я не хочу, чтобы в моем барабане с пчелами были трутни. (Аплодисменты.) ...Я могу сказать вам, что каждый человек будет вынужден выполнять свой долг.... У нас не будет нейтралов.... Если они не за нас, то они будут против нас.... Если она все-таки начнется, я сделаю все, что в моих силах, чтобы встретить ее, пусть последствия будут какими угодно. (Громкие и продолжительные аплодисменты.)
Теперь я хочу сказать несколько слов чернокожим мужчинам, которые собрались здесь передо мной... попросить их встать на сторону тех, кто вырастил вас, кто ухаживал за вами, когда вы болели, и кто заботился о вас, когда вы были маленькими детьми. Я говорю: встаньте на сторону тех, кто является вашими настоящими друзьями, и покиньте ваши лояльные лиги, где вас учат отказывать во франшизе тем, кто всегда был вашим другом. Я говорю вам, что, если вы только поддержите нас, мы всегда поддержим вас и сделаем для вас столько же, сколько может сделать для вас любой белый человек. У вас не может быть никаких интересов с какими-то скалозубами и ковровыми мешочниками. Сегодня я чувствую, что губернатор Браунлоу относится к этому классу. (До сих пор ему удавалось спастись, потому что его трясло от болезней и слабости, и его считали сумасшедшим, но если он начнет гражданскую войну в этом штате, то я скажу ему, что он должен страдать от последствий. (Аплодисменты.)13
В Нэшвилле законодатели штата и администрация Браунлоу рассматривали Совет мира как уловку, чтобы отсрочить призыв ополчения, пока не будет слишком поздно для мобилизации ко дню выборов; с другой стороны, никто не хотел, чтобы снова разразилась официальная война со стрельбой. Отчасти из-за финансовых издержек для правительства, уже имевшего большой дефицит, администрация Браунлоу в конце концов позволила уговорить себя принять федеральные войска, а не мобилизовать собственное ополчение. В течение нескольких недель национальные солдаты были размещены более чем в двадцати населенных пунктах Теннесси, включая Пуласки, Колумбию, Мерфрисборо и Шелбивилл, что очень устраивало Клан, поскольку федеральные полномочия были не столь широки, как те, которыми Браунлоу намеревался наделить свое ополчение.14
Внутри Клана недовольство новой и непривычной политикой оливковых ветвей вышло на поверхность. Форресту пришлось послать своих бывших солдат (теперь уже номинально отставных) для подавления набегов Клана в округе Мэдисон, что говорит о том, что клановцы без масок были вынуждены воевать против своих товарищей в масках. Внутриклановые разногласия, похоже, касались не только политики против насилия. Идея Галлауэя о том, что лучший способ вернуть право голоса для бывших конфедератов - это пообещать не пытаться отнять его у чернокожих, похоже, потрясла Клан. Она, безусловно, расколола мемфисские демократические газеты: газета Appeal осудила "Лавину" Галлауэя за то, что он не признал лишение чернокожих избирательных прав, за которое, по мнению Appeal, он действительно выступал. Съезд в Браунсвилле усугубил публичный раскол между редакторами клансменов Дж. Дж. ДюБоузом из "Паблик Леджер" и Галлауэем из "Лавины". Галлауэй предложил резолюцию, согласно которой, если чернокожие поддержат демократов, они должны получить гарантии, что их нынешние права останутся ненарушенными, и что демократы выступают за всеобщее избирательное право для мужчин. ДюБоуз поднялся и заявил, что будет голосовать против этого предложения и "не будет связан им", если оно пройдет.15
Мирные морковки Клана не обходились без сопутствующих им угрожающих кнутов. Невидимая империя и причисление Форреста к ней обсуждались к этому времени настолько открыто, что путешествующий корреспондент газеты Cincinnati Commercial взял у него интервью для статьи, которая была широко перепечатана.
Мемфис, штат Теннесси, 28 августа 1868 года
Сегодня я получил достаточно удовольствия от "больших разговоров", чтобы порадовать любого из знаменитых индейских вождей, которые общались с генералом Шерманом в течение последних двух лет. Сначала я встретился с генералом Н. Б. Форрестом, затем с генералом Гидеоном А. Пиллоу и губернатором Ишамом Г. Харрисом. Мой первый визит был нанесен генералу Форресту, которого я нашел в его офисе в 8 часов утра, усердно работающим, хотя и жалующимся на болезнь, полученную в нью-йоркской конвенции.....
"Как вы относитесь к федеральному правительству, генерал?"
"Я любил старое правительство в 1861 году; я люблю Конституцию и сейчас. Я думаю, что это лучшее правительство в мире, если им управлять так, как это было до войны. Я не ненавижу его; сейчас я выступаю только против радикальных революционеров, которые пытаются его разрушить. Я считаю, что эта партия состоит, как я знаю, и в Теннесси, из самых худших людей на Божьей земле - людей, которые не колеблются ни перед каким преступлением, и у которых есть только одна цель - обогатиться".
"Как вы думаете, если губернатор Браунлоу вызовет ополчение, будет ли оказано какое-либо сопротивление их действиям?" спросил я.
"Это будет зависеть от обстоятельств. Если ополченцы будут просто вызваны и не будут никому мешать или приставать, я не думаю, что будет какая-либо битва. Если же, напротив, они сделают то, что, как я полагаю, они сделают, совершат возмущения или хотя бы одно возмущение против народа, они и правительство мистера Браунлоу будут сметены с лица земли; ни один радикал не останется в живых. Если будет вызвано ополчение, мы не можем не рассматривать это как объявление войны, потому что мистер Браунлоу уже издал свою прокламацию, предписывающую им расстреливать Ку-клукс, где бы они их ни нашли; а он называет всех южан Ку-клукс".
"Мы, северяне, считали Ку-клукс-клан организацией, существовавшей лишь в испуганных фантазиях нескольких политиков".
Выступив в постбеллумский период с ультиматумом "сдаться или умереть", он начал противоречивое разоблачение.
"Что ж, сэр, такая организация есть не только в Теннесси, но и по всему Югу, и ее численность не преувеличена".
"Какова его численность, генерал?"
"В Теннесси их более сорока тысяч; во всех южных штатах - около пятисот пятидесяти тысяч человек".
"Каков характер организации, могу я поинтересоваться?"
"Да, сэр. Это защитная, политическая и военная организация. Я готов показать любому человеку устав общества. Члены общества клянутся признавать правительство Соединенных Штатов. В нем ничего не говорится о правительстве штата Теннесси. Изначально его целью была защита от Лояльных лиг и Великой армии Республики; но после того, как оно стало всеобщим, выяснилось, что в его рамках лучше всего продвигать политические вопросы и интересы, и тогда оно стало политической организацией, оказывая поддержку, разумеется, демократической партии".
"Но есть ли у организации связи по всему штату?"
"Да, это так. В каждом избирательном участке есть капитан, который, помимо прочих своих обязанностей, должен составлять список имен людей на своем участке, указывая всех радикалов и всех демократов, которые достоверно известны, а также указывая сомнительных с обеих сторон и обоих цветов. Этот список имен передается великому командиру штата, который таким образом может знать, кто является нашим другом, а кто нет".
"Можете ли вы назвать мне имя командующего войсками этого штата?"
"Нет, это было бы невежливо".
"Тогда, я полагаю, не будет никаких сомнений в конфликте, если ополченцы вмешаются в дела народа; это ваше мнение?"
"Да, сэр; если они попытаются выполнить прокламацию губернатора Браунлоу, отстреливая ку-клукс-клановцев - а он называет ку-клукс-кланами всех южан, - если они начнут выслеживать и расстреливать этих людей, начнется война, и более кровавая, чем та, которую мы когда-либо наблюдали. Я рассказал этим радикалам, чего они могут ожидать в таком случае. У меня нет пороха, чтобы сжигать негров. Я намерен убить радикалов. Я сказал им это и многое другое. В этом городе нет ни одного лидера радикалов, который не был бы меченым человеком; и если начнутся неприятности, ни один из них не останется в живых. Я говорил им, что они пытаются устроить беспорядки, а потом улизнуть и оставить последствия на совести негров; но они не могут этого сделать. Их дома обставлены пикетами, и когда начнется бой, ни один из них не уйдет из этого города живым. Мы не намерены, чтобы они когда-либо покидали страну. Но я хочу четко понимать, что я против любой войны и буду сражаться только в порядке самообороны. Если ополченцы нападут на нас, мы будем сопротивляться до последнего; и, если понадобится, я думаю, что смогу за пять дней собрать 40 000 человек, готовых к бою".
"Считаете ли вы, генерал, что Ку-клукс-клан принес какую-либо пользу государству?"
"Без сомнения. С момента своей организации лиги перестали убивать и расправляться с нашими людьми. Были некоторые глупые молодые люди, которые надевали маски на лица и ездили по стране, пугая негров; но были отданы приказы прекратить это, и это прекратилось. Вы можете также сказать, что три члена Ку-клукс-клана были отданы под трибунал и расстреляны за нарушение приказа не беспокоить и не приставать к людям".
"Вы член Ку-клукс-клана, генерал?"
"Нет, но я им сочувствую и буду сотрудничать с ними. Я знаю, что их обвиняют во многих преступлениях, в которых они не виновны".
"... Что вы думаете о генерале Гранте?"
"Я считаю его великим полководцем, хорошим человеком, честным и либеральным, и если он будет избран, то, надеюсь и верю, будет честно и добросовестно исполнять законы.... Я против генерала Гранта во всем, но я бы поступил с ним по справедливости".
Вышеизложенное является основной частью моего разговора с генералом. Я излагаю суть беседы и оставляю читателю возможность составить собственное мнение о том, что генерал Форрест намерен делать. Я думаю, что он был настолько откровенен в своем разговоре, что его невозможно понять неправильно.16
Во время этого напряженного лета Форрест понес большую личную утрату. Мариам Бек Форрест Лакстон, чьим молитвам, а также молитвам Мэри Энн Форрест он иногда приписывал свое выживание на войне, внезапно умерла от заражения крови, наступив на ржавый гвоздь в Техасе, куда она переехала после войны со своими сыновьями Лакстонами. Старушка, которая однажды отказалась отдать корзину с цыплятами напавшей пантере, как сообщается, умерла в бреду, вызвав к себе своего знаменитого старшего сына, успокоенная лишь безнадежными заверениями, что он уже в пути. Он не мог прибыть вовремя.17
30
МЕМФИС, 28 августа 1868 года.
Мистер Дж. Т. Браун, эсквайр.
Гумбольдт, Теннесси
Дорогой сэр: Ваше письмо от 26-го числа получено. Хотя я сочувствую вашему желанию привлечь к ответственности тех, кто виновен в убийстве вашего брата, и охотно сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам в этом, я не могу согласиться стать участником, прямо или косвенно, любого акта насилия или нарушения любого закона. Напротив, все мои усилия были и будут направлены на сохранение мира и порядка, а также на поддержание закона, насколько это возможно.....
Вы, надеюсь, извините меня за то, что я сказал, что было очень неосмотрительно отправлять ваше письмо по почте. Если бы оно попало в чужие руки, оно могло бы, без некоторых объяснений, причинить неприятности нам обоим.....
N. Б. ФОРРЕСТ
Позднее ФОРРЕСТ объяснил, что БРОУН был "старым солдатом", чей брат был убит "некоторыми людьми Союза, и он хотел отомстить, и написал мне, чтобы я помог ему". Реакция Великого Волшебника, столь непохожая на его образ, иллюстрирует его осторожное настроение в то время. То, что он сохранил свое собственное письмо с советом проявить осторожность, но сжег то, которое послужило причиной его написания, говорит о том, что он боялся, что за ним следит правительство. Его ответ был написан как бы с расчетом на общественное потребление, и вполне возможно, что так оно и было.1
Теперь он находился под пристальным вниманием общественности не только в Теннесси, но и на национальном уровне, и интервью с репортером из Цинциннати лишь увеличило линзу микроскопа. Как и предсказывала его оппозиция на съезде демократов штата, он становился значительным негативным фактором для демократов в нелегкой национальной президентской кампании против Гранта. 3 сентября New York Times полностью перепечатала интервью из Cincinnati Commercial. Три дня спустя "Таймс" опубликовала письмо с исправлениями, которое Форрест отправил в "Коммершиал" после прочтения первоначального интервью. В частности, он написал:
Я сказал, что, по имеющимся сведениям, и я верю этим сведениям, в Теннесси насчитывается сорок тысяч ку-клукс-клановцев; и я верю, что эта организация сильнее в других штатах. Я хотел сказать, что, когда я сказал, что Ку-клукс-клан признает федеральное правительство, они будут подчиняться всем законам штатов. Они признают все законы и будут им подчиняться, как мне сообщили, защищая мирных граждан от притеснений с любой стороны. Я не говорил, что дом какого-то человека был обставлен пикетами. Я не хотел сказать, что буду собирать войска; более того, ни один человек не смог бы сделать это за пять дней, даже если бы они были организованы".2
13 сентября в "Таймс" были опубликованы две статьи, в которых пересматривались доказательства резни в Форт-Пиллоу. Одна из них якобы исходила от корреспондента "Цинциннати Коммершиал", который сопровождал Форреста во время повторного посещения форта, чтобы получить его личные воспоминания о сражении. Более длинный из них, однако, выражал преобладающую радикальную точку зрения на атаку и говорил, что Форрест "искренне поддерживает Сеймура и Блэра ... и вместе с другими бывшими генералами-повстанцами недавно взялся диктовать лояльному Законодательному собранию [Теннесси], что они должны сделать, чтобы примирить Куклукс-Клан и других бывших мародеров-конфедератов, которые разоряют и грабят этот штат. Но даже его друзья-демократы считают резню в Форт-Пиллоу пятном на эмблеме ее автора и поэтому недавно попытались снять с мистера ФОРРЕСТА ответственность". Эти "друзья", говорилось далее в статье, опубликовали письма, "в которых утверждали, что он не присутствовал при этом, а командовал повстанческими войсками другой офицер, в то время как ФОРРЕСТ находился за много миль в тылу.... [Комитет Конгресса по ведению войны провел тщательное расследование... которое... не подтверждает заявлений, сделанных друзьями мистера ФОРРЕСТА....".3
Позднее Форрест опроверг статью из "Коммершиал", хотя она и была весьма благожелательна к конфедеративной версии резни. Он сказал, что не сопровождал репортера на место битвы. Если и сопровождал, что представляется сомнительным, то вскоре после этого он понял, что ошибся, обсуждая подобные вопросы с прессой; он понял, как он скажет позже, что интерес "Коммершиал" к нему был политически мотивирован: "В отношении меня было сказано очень много вещей, которые я расценил как придуманные только для того, чтобы повлиять на выборы на Севере". Он никогда полностью не отрицал, что говорил с Commercial о Клане, но утверждал, что интервью было коротким, в основном во время короткой прогулки от его офиса до дома, и что во время интервью ему было так плохо, что его неоднократно тошнило.4
На следующий день "Таймс" предложила читателям новые новости о Форресте. В статье, призванной дать историческую перспективу вопросу "Является ли Форрест мясником?", было опубликовано письмо генерал-майора Союза Д. С. Стэнли от 1864 года, в котором говорилось, что "мятежный житель Среднего Теннесси, человек, занимающий высокое положение в обществе, который узнал об этом от племянника, офицера, служившего под командованием Форреста. Стэнли, в котором говорилось, что "мятежный житель Среднего Теннесси, человек, занимающий высокое положение в своей общине, который узнал об этом от своего племянника, офицера, служившего под началом Форреста", сообщил, что во время атаки на Мерфрисборо в 1862 году Форрест лично "вышиб ... мозги" свободному мулату, который был слугой у офицера Союза и был доставлен к Форресту после того, как попал в плен. В письме Стэнли добавлялось, что "убитый не был солдатом, и, более того, это произошло до того, как правительство Соединенных Штатов решило вооружить негров". На другой странице "Таймс" посвятила треть колонки письму Форреста другу из Нэшвилла, который, очевидно, был обеспокоен национальным влиянием интервью Коммерсанта. В письме Форреста говорилось, что статья вложила в мои уста "заявления, которых я никогда не делал, и окрасила другие так, что полностью изменила их смысл".
Например, я сказал ему, что в отношении "Куклукс-клана" я ничего не знаю об его организации, силе или целях, но мне сообщили, что его цель - защита народа от вреда, и что я, по крайней мере, пока, сочувствую ему. Все остальные утверждения относительно этой организации, которые он вкладывает в мои уста, были получены от какого-то другого человека или являются измышлениями его собственного мозга.... Я сказал ему... что... если губернатор объявит военное положение в любой части штата и попытается его ввести... что... я думаю, что 40 000 или 50 000 человек в этом штате восстанут в защиту своих прав.... Я не могу считать себя ответственным за искажения, в которых он был виновен. Если бы все, что я говорил по политическим вопросам, было правильно изложено, я бы подумал, что в этом не было бы ничего, что могло бы повредить Демократической партии или интересам Юга".5
Ближе к дому законодательное собрание штата Теннесси, похоже, наконец-то пробудилось к действию. 2 сентября, через месяц и день после выступления генералов Конфедерации в Нэшвилле, Объединенный военный комитет обнародовал тридцати восьмистраничный "синопсис" с доказательствами деятельности Ку-клукс-клана в нескольких графствах центрального и западного Теннесси. Через несколько дней законодательное собрание приняло так называемый Закон о борьбе с Ку-клукс-кланом, который предусматривал минимальное наказание в виде пяти лет тюремного заключения и штрафа в размере 500 долларов для любого лица, осужденного за вступление, связь, содействие или поощрение "любой тайной организации, которая рыщет по стране или городу, замаскированная или иным образом" и нарушает покой. Газетам было запрещено печатать заявления Клана, любой человек в штате имел право арестовать любого другого, обвиненного в нарушении нового закона, а в случаях "нанесения ущерба отдельным лицам" информаторы имели право получать половину суммы ущерба, присужденного любому осужденному. Второй новый закон, принятый в то же время, снова уполномочил Браунлоу созвать государственное ополчение, состоящее из одного или нескольких полков "лояльных" мужчин из каждого из восьми конгрессионных округов Теннесси. Мера предусматривала, что если десять "безоговорочных сторонников Союза" или три мировых судьи в любом округе подтвердят, что законопослушные граждане в этом округе не могут защитить себя без военной помощи, губернатор может послать войска.6
Понятно, что эти меры заставили Клан еще больше ограничить активность своих теннессийских отделений, по крайней мере, в Теннесси. Используя тактику Клана по привлечению членов из других регионов для проведения местных рейдов, они могли вовлекать себя - под маской или иным образом - в масштабные других штатов. Три года спустя Форрест вспоминал, что в 1868 году в районе восточного Миссисипи, где он проводил некоторые из своих военных операций, в Кроуфордсвилле (ныне Кроуфорд) на железной дороге Мобил и Огайо произошел инцидент, в результате которого большое количество белых выступило против толпы чернокожих после того, как "негры пригрозили сжечь город". По его словам, эта угроза возникла после того, как группа негров, разгневанная тем, что лошадь молодого белого сбила одного из них, когда они встретились на дороге, последовала за ним в Кроуфордсвилл, "чтобы избить его, а затем они собрались вместе". Форрест направлялся в Мемфис, когда известие о проблеме дошло по железной дороге до Вест-Пойнта и Колумбуса. Обнаружив, что группы белых "собрали все поезда, какие могли, и отправились вниз", он отправился вместе с ними и прибыл в Кроуфордсвилл, где обнаружил черных "около восьмисот человек... на окраине города; жители города укрепились; негры сожгли один дом". По словам Форреста, он быстро "собрал белых людей, организовал их... произнес перед ними речи" и "велел им быть спокойными.... Затем я сел на лошадь, поскакал к неграм и произнес перед ними речь. Негры разошлись по домам, и ничего не было сделано; никто не пострадал, никто к ним не приставал".7
Инцидент на реке Миссисипи между Мемфисом и Арканзасом оказался менее неудачным. Радикальный губернатор Арканзаса Пауэлл Клейтон, созвав 2 июля лоялистское ополчение штата, смог получить для него оружие, только заказав его в Нью-Йорке. Клан, по-видимому, узнал о поставке еще до того, как она достигла Мемфиса 5 октября, и в газете "Лавина" Галлауэй написал, что оружие "будет передано в руки негров Арканзаса... для отстрела обидчивых граждан". Порицая складскую фирму, которая их хранила, Гэллауэй пообещал "нашим друзьям в Арканзасе" держать их в курсе назначения оружия и постараться сохранить груз в Мемфисе как можно дольше, но добавил, что если арканзасцы "спокойно" подчинятся тому, "чтобы их [оружие] распределили среди негров для их собственного уничтожения, то они недостойны жизни, которую эти орудия смерти призваны отнять". Галлауэй также осудил любой пароход, который будет их перевозить, а несколько дней спустя он, кажется, предложил кому-то уничтожить их до того, как они достигнут места назначения.
Из-за возмущения ни одна пароходная линия не стала перевозить спорный груз, и в итоге пришлось зафрахтовать независимое судно "Геспер", управляемое единственными пароходчиками-республиканцами на реке Арканзас. 15 октября "Геспер" забрал пушки в Мемфисе и направился на юг к устью Арканзаса, но в двадцати пяти милях к югу от Мемфиса его догнал буксир "Нетти Джонс". Буксир, капитан которого позже заявил, что его одолели пираты, посадил "Геспер" на мель, выгнал его операторов под градом выстрелов шестидесяти или более клансменов в масках и оттащил "Геспер" на середину Миссисипи. Там пушки, очевидно, были выброшены за борт, после чего "Гесперу" позволили дрейфовать обратно к арканзасскому берегу. Затем со стороны Миссисипи подошли ялики, забрали клансменов с судна "Нетти Джонс" и вернули их в Мемфис, откуда они, очевидно, и прибыли. Капитан "Геспера" позже рассказал губернатору Клейтону, что Клан перехватывал каждое слово всех депеш, которые губернатор ему посылал, что говорит о том, что в его состав входило много телеграфистов; по случайному или иному совпадению, секретарь Форреста в то время был одним из них.8
Эпизод с арканзасскими пистолетами, похоже, был делом рук общества, которое в народе считают эквивалентом Бостонского чаепития времен Реконструкции в Мемфисе. Вечером 15 октября в отеле "Овертон" проходил светский бал, и многие молодые люди, которые должны были на нем присутствовать, в последнюю минуту отправили своим спутницам уведомления о том, что прибудут за ними поздно. Опоздавших оказалось немало, и многие из них были замечены в испачканных грязью ботинках. Этот инцидент вызвал такой национальный резонанс, что газета Горация Грили "Нью-Йорк Трибьюн" отправила корреспондента в Мемфис для расследования, и в своем номере от 2 ноября, вышедшем за канун выборов, газета предположила, что Форрест "лично" руководил этой новаторской морской операцией, заявив, что пришла к такому выводу по нескольким причинам: (1) он "признан лидером организации, достаточным доказательством чего служат его признания в его знаменитой "большой речи" некоторое время назад"; (2) "ни один человек не был бы призван возглавить столь отчаянную авантюру, как генерал Н. Б. Форрест"; (3) за день до захвата "Геспера" Форрест, как сообщалось, "хотел найти пятьсот отчаянных людей"; (4) в описании лидера Ку-клукс-клана на буксире экипажа "Геспера" "любой человек в Мемфисе... сразу же" опознает в нем Форреста. Сухопутные войска, сотрудничавшие с пиратами, по словам газеты, находились под командованием "Дж. Дж. Дюбоза, предполагаемого генерального адъютанта организации Западного Теннесси. Этот джентльмен вряд ли станет отрицать, что в вечер пиратства он вышел из своей комнаты с двумя револьверами, пристегнутыми к поясу, и револьверным карабином, завернутым в одеяло....".
Public Ledger, газета Дюбоза, быстро оспорила обвинение Tribune в адрес Форреста, заявив: "О том, что генерал Форрест был дома в ночь, когда было уничтожено это оружие, знают более пятидесяти человек". Это алиби звучит неубедительно, но представляется сомнительным, что Форрест, при той осторожности, которая, похоже, была характерна для него в этот период, стал бы сам руководить поимкой Геспера. По преданиям Клана, эта роль была отведена Люку Э. Райту, молодому бывшему офицеру Конфедерации, ставшему адвокатом, который женился на дочери адмирала Рафаэля Семмеса.9
Однако боевитость Форреста никогда не была далеко под поверхностью, и к последним числам октября она вновь проявилась. На следующий день после победы Гранта в президентской гонке (214 против 80 голосов выборщиков, но с перевесом в 29 862 голоса народных избранников) газета New York Times опубликовала статью "Дерзкий вызов Форта Пиллоу Форресту от генерала Килпатрика". В письме Форреста, датированном 28 октября, говорилось о коннектикутском выступлении болтливого генерала Союза, в котором Килпатрик утверждал, что в форте Пиллоу Форрест "прибил негров к заборам, поджег заборы и сжег негров до смерти". К справедливости Килпатрика следует отметить, что подобные показания были включены в число сомнительных доказательств, обнаруженных политически навязанным комитетом Конгресса 1864 года, расследовавшим массовое убийство, но на этот раз Форрест отказался от обвинения. После довольно легкомысленных обличительных первых двух третей, заключительная часть письма, в частности, гласила:
...Думаю, общественность оправдает меня в том, что я осуждаю генерала Джудсона Килпатрика как негодяя, лжеца, мерзавца и полтрупа. Если он такой герой, каким его хотят видеть северяне, то мой друг, генерал Бэзил В. Дьюк, в Луисвилле, штат Калифорния, уполномочен получать от моего имени любые сообщения, которые он пожелает сделать.
С уважением, Н. Б. Форрест10
Когда изысканный Дюк прочитал это письмо в Louisville Courier-Journal, он был одновременно "польщен" и "поражен смятением", вспоминал он позже, поскольку по конституции штата Кентукки "любой гражданин, участвовавший в подобном деле в любом качестве в пределах штата, был бы фактически лишен избирательных прав, а если он был адвокатом, то лишен права заниматься своей профессией....Я пришел с войны с готовой семьей и без видимых средств к существованию, начал адвокатскую практику в Луисвилле... и мне очень не хотелось отказываться даже от очень маленького шанса заработать на жизнь". Тем не менее он твердо решил устроить дуэль в Кентукки, опасаясь, что с Форрестом "сурово обойдутся" федеральные администраторы, которые в то время контролировали большинство бывших штатов Конфедерации, и что он "не получит честной игры нигде к северу от реки Огайо". В тот день, когда Дюк прочитал письмо в "Курьер-журнале", он также получил личное письмо от Форреста. В нем он уведомлял, что ожидает вестей от Килпатрика, и просил организовать встречу с северянином, как вспоминал Дюк позже, "как можно скорее". Далее в записке "говорилось, что он признает право Килпатрика определять "время, место и оружие" и что он, конечно, готов согласиться на любые условия, которые тот может выдвинуть; но, поскольку они оба были кавалеристами, он считает, что было бы очень уместно сражаться верхом и на саблях".11
Дуэль не состоялась. Килпатрик поручил своему другу написать письмо, в котором проигнорировал вызов и кратко сообщил, что его обвинения, а также "дополнительные и более шокирующие подробности бесчеловечного поведения ФОРРЕСТА в Форт-Пиллоу" были "подтверждены" офицерами армии США, сотнями свидетелей и комитетом Конгресса и что поэтому ему "нечего сообщить ни ФОРРЕСТУ, ни БАЗИЛУ ДЮКУ, кроме как повторить свои обличения беспрецедентных зверств ФОРРЕСТА".12
В результате насилия Клана два южных штата, Джорджия и Луизиана, достались демократам, но в Теннесси урезанная избирательная система дала 56 628 голосов за Гранта против 26 129 за Сеймура. Объявленная война между администрацией Браунлоу и Кланом и его соратниками-демократами продолжалась. На созыв второй сессии законодательного собрания 1868 года губернатор направил 10 ноября послание, в котором отметил "напряженные усилия... предпринятые... чтобы побудить вас расширить избирательные права" на специальной сессии тремя месяцами ранее, и заявил, что администрация категорически против любых повторных попыток сделать это в широком масштабе. Браунлоу заявил законодателям, что добровольные "мятежники", которые до последнего оставались верны Конфедерации "и которые после капитуляции... продолжали работать на проигранное дело... разжигая насилие и беззаконие", не должны быть восстановлены в избирательных правах "до тех пор, пока не будет выплачен последний доллар национального долга, взятого на подавление восстания, и... [пока] эти нераскаявшиеся, не перестроившиеся мятежники не вернут к избирательной урне полмиллиона верных избирателей, которые сейчас спят в преждевременных могилах"."13
У Браунлоу были веские причины для отказа в предоставлении избирательного права: защита его администрации от Клана, который в последние дни перед выборами изменил свою позицию Совета мира и снова начал активно действовать. В Пуласки переодетые люди совершили накануне выборов набег на округ Джайлс, убили чернокожего и угрожали белым и чернокожим смертью, если они проголосуют за республиканцев. Аналогичные террористические действия были совершены неподалеку в округах Линкольн и Франклин, а также в западной части Теннесси в округе Уизли и сельских районах округа Шелби. Такая тактика дала эффект, который, должно быть, порадовал Клан; хотя перевес в Теннесси в пользу Гранта составил два к одному, за избранного президента проголосовало на 18 000 человек меньше, чем получил Браунлоу в своей гонке за пост губернатора в августе 1867 года. Значительная часть этого снижения пришлась на округа, в которых Клан был активен; в округе Джайлс республиканцы набрали с 1 879 до 561 голоса.14
Оппоненты Браунлоу из числа демократов теперь могли видеть свет, пусть и тусклый, но мерцающий в конце тоннеля. Более чем за год до этого физически ослабевший губернатор назначил себя сенатором США от Теннесси с марта 1869 года. По закону, оставшийся срок его полномочий должен был заполнить спикер сената штата, соотечественник из Восточного Теннесси по имени ДеВитт Клинтон Сентер. Таким образом, у Клана были причины продолжать давление на правительство штата, тем самым давая будущему губернатору повод для поиска франшизы с бывшими конфедератами.
Тем временем Форрест приступил к очередному деловому предприятию, более соответствующему его предпринимательской деятельности в эпоху антибеллума. Если в 1866-67 годах он выступал в качестве подрядчика на строительстве железной дороги Сэма Тейта, то теперь он решил построить свою собственную. В начале 1868 года его и Ишама Г. Харриса пригласили на собрание, где обсуждался план 1859 года по прокладке рельсов из Мемфиса через Холли-Спрингс в Околону через плодородные прерии восточной части Миссисипи. Бизнесмен из Холли-Спрингс А. К. Уитерс, один из инициаторов проекта, сначала пытался заинтересовать Харриса в роли лидера, но экс-губернатор отказался из-за личных "финансовых затруднений". Тогда Уизерс отказался от выбранной им должности председателя собрания и предложил, чтобы ее занял Форрест. Позже Форрест вспоминал, что горстка бизнесменов из Холли-Спрингс добилась пересмотра и обновления устава своего предприятия "и настояла на том, чтобы я приступил к работе и обеспечил подписку, достаточную для организации компании, для чего требовалось 300 000 долларов". Он "согласился... и несколько раз объехал страну от Мемфиса до Колумбуса, штат Миссис... в конце концов... собрал достаточное количество подписчиков". После этого была создана фирма, "и я был избран президентом". В этом качестве он "получил от совета директоров указание отправиться в Алабаму и, если возможно, добиться объединения с дорогой Кахаба, Марион и Гринсборо и Северо-Западной железной дорогой - двумя короткими дорогами, одна длиной двенадцать, другая четырнадцать миль, чтобы получить прямую линию от Сельмы до Мемфиса".15
В начале ноября газета Appeal сообщила, что получила уведомление о том, что новый совет директоров железной дороги Мемфис, Околона и Сельма "завершил реорганизацию своей компании, избрав генерала Форреста президентом, а мистера У. Р. Мура из этого города вице-президентом". Далее в сообщении содержалось предложение, которое, должно быть, с интересом отметили демократы в целом и клансмены в частности: в нем говорилось, что "в своих лицах" Форрест и Мур "объединяют демократическую и республиканскую партии".16
7 ноября газета Appeal напечатала длинное письмо от "майора Минора Мериуэзера, инженера", в котором подробно описывался предлагаемый новой фирмой маршрут от Мемфиса до Холли-Спрингс. Мериуэзер оценил в 1 миллион долларов стоимость прокладки линии на протяжении сорока четырех миль между этими пунктами и привел в качестве деловых аргументов "жизненную важность для Мемфиса строительства этой дороги до Сельмы; огромные преимущества, которые можно извлечь из связи с хлопковыми и зерновыми районами Восточного Миссисипи, железными и угольными районами Алабамы и Атлантическим побережьем и заливом в Саванне, Пенсаколе и Мобиле". Он добавил, что в радиусе сорока миль от Мемфиса нет местности "более прекрасной или более привлекательной для экономного эмигранта, желающего иметь небольшую ферму со всеми удобствами хорошего дома", чем территория между Мемфисом и Холли-Спрингс. Он утверждал, что железная дорога, "поезда которой ходят с учетом удобства жителей и по умеренным тарифам, будет окупаемой, если никогда не выйдет за пределы Холли-Спрингс".17
Однако на всем Юге такие Эдемы, как описал Мериуэзер, существовали лишь в мечтах амбициозных бизнесменов. Приток людей, необходимых для работы на бесчисленных мелких фермах, о которых он упоминал, должен был прийти с Севера или, возможно, из Европы, и ни один из этих видов иммигрантов вряд ли был бы привлечен кровавой реальностью в Теннесси или вдоль его границ. Насилие со стороны Клана продолжалось и после выборов, причем некоторые из них сводились к наказанию черных и белых, голосовавших за республиканцев. В округе Кофе через несколько дней после закрытия избирательных участков чернокожий получил 200 ударов плетью за то, что голосовал с радикалами. В округе Овертон в декабре чернокожие и Клан вступили в схватку, а после того, как последний потерял убитым одного из членов, Клан вернулся, застрелил убийцу и распотрошил его ножами. В Шелбивилле в начале января клановцы прискакали в город, крича, что хотят "жареного ниггерского мяса" и школьного учителя по имени Данлэп, которого они уже выпороли 4 июля; на этот раз их обстреляли противники, и Данлэп больше не пострадал. В Колумбии в ночь на 11 января клановцы при помощи телеграфистов и членов экипажа, которые, должно быть, были членами организации или сочувствующими, сели в поезд, следовавший из Пуласки в Нэшвилл, и похитили нанятого Браунлоу детектива по имени Сеймур Бармор, который, очевидно, внедрился в организацию ; они застрелили и повесили его, а затем бросили его тело в реку Дак.18
К декабрю общественное возмущение против Клана вновь стало подниматься со стороны той самой южной аристократии, чьи интересы Ку-клукс-клан был призван защищать; и вновь, как и летом перед Советом мира, Невидимая империя, очевидно, перестаралась, когда ее лидеры в очередной раз отпустили ее, чтобы воспрепятствовать голосованию республиканцев. Теперь аристократия опасалась результатов своих излишеств. Экс-губернатор Нилл С. Браун, брат высокопоставленного члена Клана Джона К. Брауна, написал широко перепечатанное письмо, в котором говорилось, что, хотя первоначальные цели Клана, по-видимому, были благородными, а огласка его бесчинств, возможно, была чрезмерной, его деятельность изжила себя и отпугивает потенциальных инвесторов и иммигрантов, в которых так нуждается Юг. Кроме того, он добавил, что эта деятельность вредит усилиям по расширению избирательного права для бывших конфедератов.19
Форрест, должно быть, на собственном опыте убедился в истинности подобных аргументов. Он добивался того, чтобы в Теннесси и Миссисипи была зафрахтована железная дорога Сельма, Марион и Мемфис по маршруту старой (но так и не построенной) железной дороги Мемфис, Холли-Спрингс и Околона. 31 декабря он зафрахтовал еще одну линию Selma, Marion & Memphis в Алабаме, взяв часть маршрута и несколько миль существующей колеи старой железной дороги Cahaba, Marion & Greensboro Railroad между Демополисом и Сельмой. В Сельме линия должна была соединиться с южным Атлантическим побережьем посредством другого, не связанного с ней железнодорожного проекта, который в то время планировался между Сельмой и Брансвиком, штат Джорджия.20
К этому времени республиканцы снова предложили провести мобилизацию для уничтожения Клана. 16 января 1869 года законодательное собрание сняло все ограничения на отправку ополченцев в местные районы, предоставив губернатору полную власть над такими решениями. Браунлоу призвал записываться в гвардию штата, добавив, что вскоре он выпустит еще одну прокламацию, определяющую графства, которые займут эти войска. Ответ Клана был быстрым. 25 января был издан драматический приказ, якобы исходящий от Великого Мага, согласно которому, поскольку злые люди проникли в Империю и начали использовать ее в своих низменных целях, "маски и костюмы этого ордена" должны быть "полностью упразднены и уничтожены", и больше не должно быть никаких "демонстраций", кроме как по приказу "Великого Титана или высшей власти". У чернокожих больше не должны были отнимать оружие, если только они не вооружались группами в политических целях; порка по любой причине должна была быть прекращена, как и проникновение в тюрьмы с целью причинения вреда заключенным, написание угрожающих писем от имени Клана или использование сайта для собственного обогащения. Однако в этой примечательной прокламации было специально добавлено, что она "не означает роспуска Ордена Ку-клукс-клана". Напротив, клан "настоящим более крепко держится вместе и более преданно связан друг с другом в любой чрезвычайной ситуации, которая может возникнуть".21
Демократические газеты, которые раньше подмигивали и посмеивались над беззакониями куклуксизма, теперь выступили против него, а лидеры местных партий съехались в Нэшвилл с петициями против применения военного положения и обещаниями вновь сделать все возможное, чтобы положить конец деятельности Клана. Браунлоу ответил, что если терроризм прекратится, а его разжигателей будут серьезно искать для ареста и суда, то ополченцы не будут использоваться. Насилие действительно значительно уменьшилось, но прежних виновников не стали активно искать, не говоря уже об аресте, и губернатор отказался снова поддаваться на уговоры, как это было предыдущим летом, когда обещание Совета мира оказалось таким преходящим. 20 февраля, собрав около 1600 новобранцев ополчения (в основном из республиканского восточного Теннесси), Браунлоу издал еще один указ, в соответствии с которым девять округов - Овертон, Джексон, Мори, Маршалл, Джайлс и Лоуренс в центральной части Теннесси и Гибсон, Мэдисон и Хейвуд на западе - были объявлены на военном положении.22
Однако было слишком поздно. Менее чем через две недели после его провозглашения Браунлоу был приведен к присяге на новом месте в Сенате США, а губернаторство перешло к спикеру Сентеру. Это был переход от безжалостной силы к непреднамеренной слабости. Хотя у Сентера было собственное значительное политическое резюме, он не был Браунлоу, чья храбрость сочеталась только с его популярностью среди юнионистов штата времен войны. Сентер вступил в должность в качестве "хромой утки", которой пришлось выдвигать свою кандидатуру на переизбрание всего пять месяцев спустя, имея при этом серьезную оппозицию в своей собственной партии. Действительно, когда в конце мая в Нэшвилле собрался республиканский съезд штата, конгрессмен Уильям Б. Стоукс, заручившийся поддержкой 40 000 чернокожих, а также делегатов от пятидесяти четырех округов, был настолько силен, что съезд раскололся и прервался; после этого две его фракции собрались отдельно и выдвинули кандидатуры Сентера и Стоукса.
В ходе последующей кампании демократы и клансмены не предложили избирателям ни одного кандидата от своей партии, ограничившись, судя по всему, значительной ролью в республиканской гонке. Чтобы дополнить поддержку республиканцев поддержкой демократов, Сентер недальновидно отказался от политики, которая привела и сохранила республиканцев у власти в Теннесси: он объявил себя сторонником всеобщего избирательного права и открыл избирательные участки для тысяч бывших конфедератов. Многие демократические газеты быстро поддержали его, и в августе Стоукс потерпел поражение с перевесом более чем в 65 000 голосов. В защиту Сентера следует отметить, что его политика в то время понравилась многим белым республиканцам в Теннесси и за его пределами. Грант только что был избран президентом под лозунгом "Давайте жить мирно", руководство национальной партии выступало за всеобщее избирательное право, и многие республиканцы Теннесси находились под влиянием этих взглядов.
Избрание Сентера было выгодно Клану. Помогая ему пройти на полный губернаторский срок, он добивался немедленного переизбрания демократов и, таким образом, почти гарантированного восстановления демократами полного контроля над палатой представителей штата после окончания срока его полномочий. После выборов демократы больше не нуждались в Ку-клукс-клане в Теннесси, и вскоре после них, по всей видимости, Клан, по крайней мере в Теннесси, был распущен.
Через шестьдесят лет кланщик Дж. П. Янг в одном из своих интервью расскажет, что мемфисское отделение на очередном полуденном собрании через десять дней после избрания Сентера получило от Форреста, который в то время находился в Нэшвилле, приказ о том, что его члены должны распуститься и уничтожить все записи и регалии. Минор Мериуэзер, великий писарь Клана при Форресте, напишет в письме в 1909 году, что Форрест к тому времени сложил с себя полномочия великого волшебника и что собрание высших руководителей Клана в Нэшвилле разослало приказы о роспуске Империи; по словам Мериуэзера, это произошло потому, что в Империю проникли недисциплинированные элементы и ее миссия была выполнена. Однако, по воспоминаниям Мериуэзера, приказ о роспуске был отдан в феврале, а не в более логичном августе. Джон Мортон, по слухам, великий циклоп Нэшвиллского логова и один из "гениев" великого мага, очевидно, помнил, что приказ был отдан еще позже, после того как "белая раса освободила шесть южных штатов от власти негров в 1870 году"; по крайней мере, он уделил видное место в своих мемуарах журнальной статье 1905 года (информатором которой он вполне мог быть), в которой говорилось об этом. Еще одно указание на то, что Клан под руководством Форреста мог просуществовать до 1870 года, содержится в оригинале прескрипта, в котором говорилось, что великий волшебник избирался на трехлетний срок, начиная с "первого понедельника мая 1867 года". Никаких шагов по его переизбранию или выбору преемника, по-видимому, так и не было предпринято.23
Так или иначе, окутанный той же тайной "невидимости", в которой он возник, Клан начал исчезать, хотя его предсмертные муки были жестокими, продолжительными и затяжными - отчасти, как кажется, из-за запрета газетам перепечатывать приказы Клана. Возможно, в качестве последнего жеста неповиновения истеблишменту - или лидерам, отдавшим приказ о роспуске, - в конце августа люди в костюмах Ку-клукс-клана совершили набег на сельские округа Самнер, Уилсон и Резерфорд, прилегающие к Нэшвиллу, избивая, насилуя и похищая оружие. Подобные действия будут продолжаться, но в целом более ограниченно и спорадически, в течение некоторого времени. К тому времени мнимые столпы теннессийских общин, очевидно, покинули свои норы, оставив их на произвол судьбы. После ухода они, похоже, пытались откреститься от любых будущих актов беззакония Клана.
В начале сентября 1869 года в Ливане газета "Уилсон Каунти Геральд", игнорируя ранее принятый закон о запрете распространения сообщений Клана, напечатала циркуляр Клана, который, по некоторым данным, был распространен по всей округе. В том же самом жутком языке, которым "Невидимая империя" впервые привлекла внимание общественности всего тремя годами ранее, эта часть циркуляра содержала призрачное напутствие:
Наша миссия на земле в какой-то степени завершена. На вашей земле должны воцариться тишина и мир. Там, где это было возможно, мы защитили вас от бесчинств и несправедливости. Мы все еще протягиваем руку помощи, а злодеи должны помнить, что пока мы спим, мы не ушли.... В настоящее время, и мы надеемся, что навсегда, мы закончили. Если вы увидите на своей территории людей, вещи или демонов, утверждающих, что они от меня, отстреливайте их, ибо вы можете быть уверены, что нас там нет.24
31
С 1869 года отрывочные, цирковые и слуховые свидетельства деятельности иерархии Клана начинают исчезать, растворяясь в тумане сложных вопросов. Распустил ли Великий Маг Невидимую Империю после победы только в Теннесси, отвернувшись от остального Юга? Или он приказал продолжать действовать в штатах, еще не стоящих на пороге освобождения от власти радикалов? Действительно ли он сам отошел от руководства Кланом, чтобы впоследствии не играть никакой роли?
Поощряемый своими лидерами или иным образом, Клан, несомненно, продолжал действовать на остальной части Юга после расформирования в Теннесси. Во время ноябрьских выборов 1868 года он был наиболее активен в Теннесси, Арканзасе, Джорджии, Луизиане и Южной Каролине, и его влияния на эти штаты было более чем достаточно, чтобы внушить южным консерваторам, что насильственное запугивание - простое и эффективное оружие в продолжающейся борьбе за возвращение политических привилегий - по крайней мере, до тех пор, пока оно не приведет к федеральному вмешательству. Сеймур победил Гранта в Джорджии (где Джон Б. Гордон едва не проиграл гонку за пост губернатора в апреле предыдущего года), а также в Луизиане, где республиканский контроль над зданием штата пришлось укреплять федеральными штыками. Он проиграл в Теннесси, Арканзасе и Южной Каролине, но сокращение числа голосов республиканцев в этих штатах (или, в случае Южной Каролины, в горных округах, где активно действовал Клан) было настолько заметным, что будущее демократов в этих штатах выглядело весьма многообещающим.
Однако желанная цель консерваторов требовала оправдания уродливых средств, которые, очевидно, стали отталкивать все больше и больше людей с более высокими взглядами, и на то были веские причины. В Южной Каролине, хотя Клан был организован всего в дюжине округов, на его счету убийства двух законодателей штата - белого и черного. За три месяца до выборов в Арканзасе было совершено более 200 убийств, не говоря уже о других актах насилия, причем практически все они были направлены против республиканцев. За три месяца до выборов в Джорджии Бюро свободных людей насчитало тридцать одно убийство, сорок три расстрела, пять ножевых ранений, пятьдесят пять избиений и восемь случаев порки плетьми по 300 и более ударов. В более позднем отчете Конгресса политический беспредел в Луизиане за шесть месяцев до выборов будет разбит на 1081 убийство, 135 расстрелов и 507 других преступлений. Многие, если не большинство, из этих преступлений в масштабах Юга в конечном итоге были приписаны Клану или родственным ему организациям.1
В транссисисипских штатах - Луизиане, Арканзасе и Техасе - Клан практически прекратил свое существование после 1868 года, а в Теннесси и Джорджии, где консерваторы, похоже, вернули себе контроль над электоратом, если еще не над палатами представителей штатов, более благоразумные демократы - такие, как Гордон в Джорджии и Джон К. Браун в Теннесси - вышли из организации; тем не менее, она продолжала периодически вести порочную деятельность в обоих штатах. Виргиния, похоже, была "выкуплена" консерваторами без помощи Клана, но в Алабаме, Миссисипи, Южной Каролине и Северной Каролине он будет активно действовать еще долгие годы.
После 1868 года деятельность Клана стала более разрозненной, но и более жестокой. Злобность, хотя и была эффективна в политическом плане, вряд ли способствовала экономическому возрождению, в котором в то время нуждался Юг. Консервативные политики региона, как правило, выступали против ковровых мешков и одновременно умоляли северный капитал и северных иммигрантов покупать или обрабатывать земли, на которых белое мужское население Юга либо не могло работать, либо, как Форрест сказал генералу Смиту в феврале 1868 года, не хотело. Облачившись в одежды Клана из заботы об экономическом положении Юга, он теперь, несомненно, чувствовал, что его толкает в противоположном направлении та же забота: насилие Клана вредило строительству его железной дороги. В начале 1869 года он был очень занят этим бизнесом.
3 марта Форрест выступил с речью перед Торговой палатой Мемфиса на северном конце предлагаемой им линии, отметив, что купцы таких городов, как Мобил, Сент-Луис, Луисвилл и Цинциннати, борются за сельскохозяйственные и минеральные богатства внутренних районов Миссисипи и Алабамы; газета Avalanche цитировала его слова о том, что желание "добиться успеха Мемфиса" заставило его "вложить... все деньги, которые он имел, в дорогу, которую он представлял, а также еще многое другое....". Пять дней спустя он взял большую делегацию из Мемфиса на железнодорожный съезд в Сельме, на южном конце своей линии, сказав собравшимся там, что ему нужно "собрать немного денег.... от 10 000 до 20 000 долларов, чтобы компания могла продолжать работу"; он намекнул, что перспективы капитала были блестящими, потому что "плантаторы и другие не смогут больше покупать негров и будут вынуждены инвестировать в железные дороги и другие усовершенствования".2
В случайной беседе с репортером газеты Louisville Courier-Journal 9 марта на борту поезда, следовавшего в Мемфис из Джексона, штат Миссисипи, его публичные высказывания приняли новый драматический оборот. Проезжая "по прекрасным участкам страны, лежащей в запустении", - писал журналист, - я спросил генерала Форреста, как ее можно заселить", и ответ Форреста продемонстрировал характерную независимость мышления. "С помощью негров", - сказал он. "Они - лучшие работники, которые когда-либо были на Юге". На вопрос о том, как он собирается заселить опустошенный Юг неграми, он ответил, что их можно получить "из Африки". Он объяснил, что они "улучшатся после того, как попадут сюда; это самые подражательные существа в мире, и если собрать их в отряды по десять человек, с одним опытным лидером в каждом отряде, то они быстро оживят нашу страну". Он хотел, чтобы не только чернокожие, но и северяне помогали в переселении на Юг, добавил он, "и я готов защитить своей жизнью любого человека, который приедет строить страну; но они не приедут; европейцы не приедут; тогда, говорю я, давайте возьмем африканцев. Проводя либеральную политику по отношению к ним, мы сможем принести пользу им, а они - нам". Далее он сообщил корреспонденту Courier-Journal, что у него был "интерес" к Wanderer, известному работорговому судну времен антибеллума, и, по его словам, он и его компаньоны "привезли более 400 [негров]; только шесть процентов умерли. Они очень любили кузнечиков и жуков, но я научил их есть вареное мясо, и они стали такими же хорошими неграми, как и все, кто у меня когда-либо был". Он предсказывал, что федеральное правительство, как только "уйдут предрассудки,... поддержит эту схему; нет необходимости в войне рас. Я хочу, чтобы вся страна процветала".3
К этому времени Форрест, должно быть, понял, насколько вредной для этого желаемого процветания была деятельность Клана. То ли чтобы найти новую, менее травмированную рабочую силу Юга, то ли чтобы попытаться получить больше рычагов влияния на традиционную черную рабочую силу, он принял участие в так называемом съезде китайских рабочих в Мемфисе в июле, предложив нанять 1 000 восточных рабочих, если они иммигрируют. Когда другой оратор предположил, что чернокожие могут испытывать "враждебность" к китайским рабочим, Форрест с гордостью заявил, что после того, как он объявил о намерении использовать таких рабочих в Алабаме, его железная дорога получила несколько индивидуальных подписок от чернокожих. Он добавил, что в некоторых графствах ему удалось завоевать голоса подписчиков, привлекая чернокожий электорат. Выступая в газетном интервью в Луисвилле за значительное увеличение численности чернокожего населения Юга (что, несомненно, не было целью параноиков Клана), он добивался расположения республиканских лидеров графств, равно как и демократических, чтобы продать подписку на акции своей компании и таким образом добиться прокладки своего пути. Он даже предоставил личную защиту по крайней мере одному видному республиканцу, которому угрожала расправа за то, что он советовал чернокожим Алабамы быть напористыми. К сентябрю известный на всю страну клансмен Райленд Рэндольф, редактор газеты Tuscaloosa (Алабама) Monitor, громогласно заявлял, что "общение Форреста с людьми, с которыми он не согласен политически, позорно и отвратительно". Форрест ответил публично с такой яростью, которая позволяет предположить, что либо его собственная поездка в Клан действительно закончилась, либо, по крайней мере, что в этот невыборный год братство в масках было расколото. В газете "Мэрион (Алабама) джорнэл" он написал статью в защиту своих железнодорожных перевозок, в которой яростно обличал Рэндольфа как в личном, так и в профессиональном плане:
[Как частное лицо и как президент железнодорожной компании, я подвергаюсь нападкам... со стороны редактора "Монитор" в характерных для его газеты агрессивных выражениях из-за личных ассоциаций, связанных с моей работой. В общении с теми, кто оказал мне любезную помощь, я не принимал во внимание их мнения, политические или религиозные. Я ни в коем случае не отвечаю за них, и у меня нет ни желания, ни причин их оспаривать.
Но в целях, наиболее известных ему самому, мистер Рэндольф, редактор газеты "Монитор", считает нужным нападать на меня за то, что я таким образом сотрудничаю с джентльменом, который расходится с ним во взглядах на политику.... Если бы он в своей газете так же старался принести стране мир и процветание, как он это делает, чтобы поддерживать раздоры и распри, это было бы более полезно для его репутации и лучше для народа штата. Его деятельность как редактора постоянно вредит не республиканцам, а демократической партии и истинным интересам народа Алабамы.....4
Через неделю после контратаки на Рэндольфа он коротко, но хорошо освещаемо поприветствовал неизвестных жителей Массачусетса и Коннектикута на барбекю в Уилс-Вэлли близ Гадсдена, штат Алабама. Назвав это "самым гордым часом в моей жизни, когда я могу стоять здесь и протягивать правую руку дружбы этим людям с Севера", он добавил, видимо, намекая на знаменитую полуночную жестокость Клана по отношению к "ковровым мешкам", что двумя годами ранее эти гости "не осмелились бы прийти к нам, но сейчас происходят перемены, и мы становимся одним народом, имеющим общие интересы. Впредь мы должны либерально встречать северян и поддерживать все их усилия по освоению ресурсов нашей страны.... Революция началась, и ее не остановить. Для нашего народа наступила новая эра, и мы должны идти в ногу с ходом событий".5
К этому времени клин между центральным офицерским корпусом Клана и многими его последователями из низших слоев общества, должно быть, был вбит не только коммерческими амбициями лидеров в регионе, но и постоянными спорами о том, должны ли демократические консерваторы поддерживать новое право чернокожих на голосование. Этот принцип, как помнится, разделил мемфисских клансменов-редакторов годом ранее, и, когда надвигающиеся конституционные конвенции и ратификация штатами Пятнадцатой поправки раздули эти споры в новое пламя, "Лавина Галлауэя" оставалась непоколебимой сторонницей избирательного права чернокожих - потому что иное мнение могло бы излишне возмутить как дружественных чернокожих, которые теперь имели право голоса (а значит, могли помочь бывшим конфедератам вернуть его), так и белых республиканцев в Вашингтоне, контролировавших федеральную власть.
В начале 1869 года, вскоре после объявления о строительстве железной дороги из Мемфиса в Сельму (и после победы Сентера, которая практически положила конец потребностям консерваторов Теннесси в Ку-клукс-клане), "Лавина" уже не рассматривала Клан как забаву для читателей. Скорее, она нападала на "бродячих бродяг", некоторых клановцев, которые били кнутом чернокожих строителей железной дороги за то, что те занимали рабочие места белых мужчин; однако сочувствие было припасено не для битых рабочих, а скорее для пострадавшего подрядчика, ветерана Конфедерации. Несколько месяцев спустя "Лавина" сообщила, что большая часть старого руководства Клана теперь поддерживает право чернокожих на голосование как свершившийся факт. Галлавэй написал в редакционной статье, что ему "доподлинно известно", что за это выступают такие бывшие герои Конфедерации, как генерал Джон К. Браун, а также "Роберт Э. Ли... Форрест, Хэмптон, Уилер, Кирби Смит, Стюарт, Джонстон, Худ, Борегард и т. д.".6
Гости из Новой Англии, вероятно, были бостонскими руководителями новой железной дороги Чаттануга, Меридиан и Новый Орлеан, заинтересованной в сотрудничестве с линией Форреста; они хотели поставлять алабамский уголь в Мемфис. Фирма Форреста, имевшая небольшую капитализацию, тем временем продвигалась вперед с впечатляющей скоростью. Концепция 280-мильного предприятия была выбрана удачно: оно должно было принести огромную прибыль, если будет завершено до того, как на его территорию посягнет множество потенциальных конкурентов. Редакционная статья в "Appeal" объясняла его огромные возможности, отмечая, что "купцы из Сельмы покупали бекон и муку, мешковину и веревки, а также сельскохозяйственную утварь в Сент-Луисе и Цинциннати", затем отправляли их "в Новый Орлеан, перегружали на морские суда", а потом снова перегружали в Мобиле на пароходы, идущие вверх по реке Алабама в Сельму. Завершение строительства железной дороги Форреста означало бы, что "Мемфис, вместо Цинциннати и Сент-Луиса, станет большим хранилищем припасов для огромного региона, выращивающего хлопок....".7
Это было еще не все. Строившаяся в то время ветка железной дороги от Элитона, которая должна была соединиться с путями Форреста в Абердине, штат Миссисипи, помогла бы снабжать зарождающееся производственное сообщество Мемфиса алабамским углем по значительно более низким ценам, чем цены на уголь из Пенсильвании. Линия Форреста также исправит давний обход Мемфиса железными дорогами Mobile & Ohio и Mississippi Central, в результате чего продукты и промышленные товары, которые годами должны были покупаться и продаваться в Мемфисе, вместо этого перевозились в Сент-Луис, Луисвилл, Цинциннати, Чикаго, Новый Орлеан и Мобил. Железные дороги Mobile & Ohio и Mississippi Central, обладавшие монополией на внутренние районы восточного Миссисипи и западной Алабамы, устанавливали тарифы и навязывали маршруты и графики перевозок, которые торговцы из Мемфиса и сельскохозяйственные производители района считали дискриминационными.
17 сентября Форрест написал Галлауэю письмо, которое тот опубликовал, подробно рассказав о достигнутом к настоящему времени прогрессе. По его словам, включая подписку из Колумбуса, штат Миссисипи, было подписано "около 800 000 долларов" в дополнение к гранту штата Алабама в размере 16 000 долларов на милю, и все это "позволит почти построить дорогу до Колумбуса.... Я собираюсь вскоре посетить Мемфис... чтобы пробудить в людях понимание важности того, что нужно что-то делать". По его словам, все графства Миссисипи "от Околоны до Мемфиса ждут", чтобы увидеть, что сделает Мемфис. "Если Мемфис окажет помощь этой дороге в размере полумиллиона долларов, то Маршалл, ДеСото, Понтоток, Типпах, Лафайет, Ли и Чикасоу [округа] окажут либеральную помощь". Все, по его словам, зависело от Мемфиса. "[Он] может построить дорогу или разрушить ее, как она пожелает....". 6 ноября округ Монро, штат Миссисипи, проголосовал за подписку на 150 000 долларов, которые должны были быть добавлены к 100 000 долларов от его окружного центра, Абердина. Предложение о подписке на 200 000 долларов готовилось к представлению жителям Понтотока, которые, как вскоре сообщила "Лавина", должны были принять его "подавляющим большинством голосов". Вскоре Галлауэй провозгласил, что "ничто, кроме коммерческой и финансовой революции, которая погубит все сферы торговли, не сможет помешать осуществлению этого великого предприятия".88
Вскоре после этого перспективы Selma, Marion & Memphis стали постепенно ухудшаться. Форрест написал другу 12 февраля, что он "только что вернулся из Северной Каролины и привез с собой восемьдесят старых железнодорожников, и договорился о приобретении еще 220... которых я предполагаю задействовать в этом году [только] между линией Алабамы и Околоной" из-за "нехватки денег для выполнения работы". Он сказал, что когда он "закончит 15 или 20 миль, соединяющихся с концом Сельмы, наш кредит будет намного лучше, чем строить 20 или 30 миль отдельной линии.... Я готов поставить всю линию под контракт от Околоны до линии Алабамы, как только я смогу увидеть деньги, чтобы заплатить за работу как завершенную....".9
25 марта автор газеты "Appeal", направлявшийся в Мобил, нашел Форреста, попутчика из Меридиана на юг, "который ехал, чтобы принять и обслужить отправку тысячи тонн рельсов... по дороге Мобил и Огайо в Колумбус". Форрест сообщил журналисту, что намерен "начать прокладку путей... в обе стороны [из Колумбуса в Мемфис и из Колумбуса в Сельму] одновременно" и рассчитывает, что вся его линия будет готова к эксплуатации к 1 января 1871 года. Он с гордостью добавил, что "начал... два года назад без единого доллара и... собрал на это более двух миллионов долларов, не считая государственной помощи". Он "продал облигации государственной помощи по девяносто два цента за доллар, а облигации различных графств - по восемьдесят пять центов за доллар", что, по мнению "Appeal", свидетельствует о "большой степени доверия капиталистов к начинанию....". Однако эта "уверенность" начала ослабевать. Менее чем через месяц в газете Appeal появилась цитата о том, что "влиятельные лица" дали ему возможность "договориться о покупке облигаций первой ипотеки железной дороги Мемфиса и Сельмы за 85 центов за доллар или заложить их за 80 центов". Получив одобрение совета директоров фирмы, он рассчитывал начать работу над своим маршрутом "как на Мемфисе, так и на Сельме".10
В тот же день, когда эта статья была опубликована, Форрест находился в Нэшвилле, отрицая многое из, казалось бы, не имевшего места интервью 1868 года газете Cincinnati Commercial, касающегося Клана; с тех пор как он написал свое письмо с исправлениями в день прочтения статьи, он, похоже, помнил все меньше и меньше. В "Appeal" сообщалось, что он "отрицает, что говорил, что в Теннесси 40 000 ку-клукс-клановцев" или что он знает что-либо "положительное о его организации, силе или целях". По его словам, он сказал репортеру Commercial только то, что "был проинформирован о том, что его целью является защита людей от травм и насилия, и что я, по крайней мере, пока что сочувствую ему". Все остальные его заявления о Клане, по его словам, были "получены от других людей или являются измышлениями его собственного мозга".11
Теперь "Appeal" стала появляться более информированной о великом волшебнике. Примерно в это время Гэллауэй покинул "Лавину" из-за спора с ее старшим владельцем по поводу редакционного руководства; вскоре после этого он появился в качестве политического редактора "Appeal", которая 1 мая сообщила, что Форрест, несмотря на то что чувствовал себя "очень плохо", выступил перед толпой мемфисских "торговцев и граждан" с просьбой о подписке на 500 000 долларов. Он сказал, что "уехал сюда строить эту дорогу без гроша в кармане и чувствовал, что люди думают, что он потерпит неудачу", но в настоящее время он эксплуатирует сорок миль дороги в Алабаме, на которой "прибыль больше, чем на любой [другой] недостроенной дороге в Алабаме". Комиссар Алабамы говорит, что дорога [Форреста] приносит больше прибыли, чем любая другая в штате". Он сказал, что потратил 700 000 долларов в прошлом году и в настоящее время тратит 75 000 долларов в месяц, но долг, который он просит Мемфис взять на себя, "будет ничтожным" через тридцать лет, когда, по его прогнозам, "Мемфис и Сельма" поможет увеличить население города с 40 000 до 300 000 человек.12
Торговая палата быстро рекомендовала суду округа Шелби и совету олдерменов Мемфиса выделить по 250 000 долларов, и благодаря красноречивому выступлению Ишама Г. Харриса вопрос был вынесен на рассмотрение каждого из них; затем дело застопорилось. Началась франко-прусская война, которая взбудоражила Уолл-стрит и обесценила облигационные займы. Референдум в округе Шелби был назначен на конец августа, но 5 августа Форрест написал "уведомление для народа", откладывая его, поскольку "важные дела в Нью-Йорке и Алабаме лишили меня возможности быть здесь в более ранний день, чем нынешний". В том же номере "Appeal" приводилась цитата из газеты Колумбуса, штат Миссисипи, о том, что он также был вынужден приостановить работы на части своего маршрута по Миссисипи, частично из-за "депрессии в продаже его облигаций, вызванной европейской войной", а частично из-за запрета округа, вызванного "несогласием части округа с взиманием железнодорожного налога".13
Референдум в Мемфисе не состоялся в ноябре, как того требовал Форрест; в начале января он, Харрис и Мериуэзер все еще проталкивали разрешительные ордонансы через городской совет и окружной суд. Когда один из членов последнего сказал Форресту на открытом заседании, что он не может заставить себя проголосовать за увеличение налогового бремени многочисленных вдов и сирот графства, Форрест ответил, что если он сможет построить свою железную дорогу "через ту самую страну, откуда пришли мои солдаты, где живут их жены и дети, мануфактуры и школьные дома будут существовать[,] [каждая женщина и девушка будет иметь работу, а школы и церкви будут доступны для самых бедных, самых беспомощных и несчастных.... Строя эту дорогу, я выполняю самые священные обязательства, которые когда-либо брал на себя перед своими ближними".
Однако вопрос о том, хочет ли округ Шелби помочь ему в строительстве, встал на избирательных участках только 25 марта 1871 года. Двумя вечерами ранее Форрест, Харрис и Мериуэзер выступали на массовых собраниях граждан. Задача, которую они поставили перед собой, была масштабной: такой референдум должен был пройти большинством в три четверти голосов, и на одном из таких собраний, в оперном театре Гринлоу, Форрест отметил, что призрак форта Пиллоу был снова поднят "несколькими спекулятивными людьми, которые считают, что видят свои интересы в поражении предлагаемой подписки. Джентльмены, это позор. Это противоречит справедливому и правильному способу аргументации против этого предприятия - ... вызывать подобные чувства с целью поражения интересов Memphis....". Почти невероятно - учитывая не только вышеупомянутые обстоятельства, но и то, что день выборов был грязным и дождливым, а референдум был единственным вопросом в бюллетене - Форрест победил с большим отрывом; в городе Мемфис проголосовали 4 611 против 365. Однако "цветные голоса", по сообщениям, были "не очень весомыми".14
Вскоре после референдума упоминания о его проекте в прессе стали исчезать. Мемфис - главный хлопковый рынок страны за пределами побережья, уступавший только Новому Орлеану и Саванне, - был занят тем, что пытался стать основной станцией на трансконтинентальном маршруте к Тихому океану. Имя и зарплата Форреста всплыли в публичном споре между Минором Меривезером и бывшим президентом железной дороги реки Миссисипи. Меривезер рассказал, что скромное вознаграждение Форреста состояло из 4 000 долларов в год, 2,5-процентной комиссии за "добросовестные акции" (а не заемные деньги) и отсутствия счета расходов. 21 мая газета "Appeal" сообщила, что Холли-Спрингс с перевесом в 356 голосов против 7 в итоге проголосовал за выделение 50 000 долларов на помощь "Мемфис и Сельма", которые должны были быть добавлены к 200 000 долларов, "которые наверняка будут выделены округом Маршалл". Однако 10 июня Галлауэй в отрезвляющей редакционной статье заявил, что пути "Мемфис и Сельма" должны быть переведены на менее дорогую узкую колею, чтобы обеспечить завершение проекта.15
9 мая Форрест присоединился к двадцати одному бывшему офицеру Конфедерации, включая Джона Б. Гордона, Уэйда Хэмптона, Рафаэля Семмеса, Дабни Х. Мори, Ричарда Тейлора и своего старого врага Брэкстона Брэгга, и подписал рекомендацию "нашим друзьям в Соединенных Штатах", призывающую поддержать Университет Вашингтона и Ли - амбициозно переименованный институт, который все еще боролся за звание Вашингтонского колледжа после смерти генерала Ли, возглавившего его осенью предыдущего года. 14 июня газета Appeal сообщила, что Форрест "получил приказ предстать перед следственным комитетом ку-клукс-клана в Вашингтоне" и "в течение нескольких дней отправится в федеральную столицу". Двумя днями позже в своей речи в Мемфисе будущий кандидат в президенты Хорас Грили "в резких выражениях высказался о Ку-клукс-клане, который, по его словам, правительство должно искоренить сразу и навсегда". The Appeal добавила в скобках, что когда Форрест "и другие заслуживающие доверия граждане Юга будут допрошены Комитетом Ку-клукс-клана, мистер Грили узнает, что на Юге нет такой организации".16
Очевидно, "Призыв" знал, о чем говорил. Когда Форрест прибыл в Вашингтон, он заявил политически демократической газете Cincinnati Enquirer, что, хотя его "обвиняют как организатора и лидера" Клана, "пока ему не удалось убедиться, что такой Клан существует, разве что в воображении тех, кто в политических целях, вероятно, хотел бы видеть такую организацию на Юге. По его словам, его возможности для наблюдения очень велики, и если бы такая группа, как Ку-Клукс, существовала, он бы об этом узнал". Что касается причины его пребывания в Вашингтоне, он сказал корреспонденту, что "полагал, что его обвиняют в организации ку-клукс-клана среди людей, занятых на строительстве железной дороги от Сельмы, Алабама, до Мемфиса, Теннесси... "но, - сказал генерал, - обвинение настолько абсурдно, что я часто задаюсь вопросом, кто мог предоставить такую информацию, или чей праздный мозг мог ее придумать". "Он утверждал, что когда он занял свою должность на железной дороге, то "дал специальные инструкции тем, кто находится под моим руководством, которым поручено найти механиков, рабочих и т.д., ни в коем случае не позволяя политике быть препятствием для найма любого человека; наоборот, обеспечить хороших рабочих, будь они белыми или черными". Идея о том, что он "формировал среди них ... банды Ку-клукс-клана ... слишком нелепа, чтобы развлекать их. Я действительно верю, что, если бы сегодня проводилось голосование среди тех, кто работает под моим началом на строительстве этого предприятия, было бы найдено три республиканских голоса против одного демократического". Он сказал, что "охотно переносил" "язвительные нападки", когда его называли лидером Клана, "потому что я не хотел появляться на виду у публики в печати и, зная, что мое отрицание втянет меня в ... полемику, которой я не желал... я хранил молчание".17
Просто быть членом Клана, не говоря уже о его национальном лидере, теперь было серьезным федеральным преступлением. Закон о Ку-клукс-клане, принятый Конгрессом 20 апреля 1871 года, вложил зубы в два других новых закона, чтобы попытаться предотвратить одну из главных целей Клана - вмешательство в избирательные права. Закон о Ку-клукс-клане уполномочил президента Гранта использовать армию для обеспечения соблюдения его положений, дал ему право приостанавливать действие закона хабеас корпус, когда он сочтет это необходимым, и поставил под угрозу власть Клана над местными судебными органами, дав судам оружие, с помощью которого они могли не допускать подозреваемых клановцев к присяжным: присягу, подкрепленную суровыми наказаниями за лжесвидетельство. Впервые федеральное правительство получило юрисдикцию над штатами в вопросах наказания за такие жестокие преступления, как убийства, нападения и поджоги. Демократическая оппозиция обвиняла Клана в притеснениях, а республиканские чиновники в некоторых южных штатах при поддержке федеральных войск начали арестовывать и предъявлять обвинения большому количеству клановцев. Предполагаемая угроза Ку-клукс-клана выросла до таких масштабов, что обе палаты Конгресса через расследования совместного комитета пытались оценить, например, какую роль сыграл Клан в "выкупе" четырех бывших штатов Конфедерации - Вирджинии, Теннесси, Северной Каролины и Алабамы - консерваторами-демократами к концу 1870 года.
У Форреста был теплый друг в Ку-клукс-клане - новоизбранный сенатор Фрэнк Блэр из Миссури. Однако в целом в комитете, естественно, было больше республиканцев, чем демократов, а среди первых - генерал-радикал, ставший конгрессменом, Бенджамин Ф. Батлер из Массачусетса, чье поведение в качестве командующего войсками Союза в Новом Орлеане принесло ему прозвище "Зверь". В такой компании Форресту нужно было представить себя в максимально неполитическом, благоприятном и в то же время грозном свете, и, выйдя на свидетельскую трибуну 27 июня, он, похоже, попытался это сделать. Вспомнив, что в конце войны он призвал своих сдавшихся солдат стать хорошими гражданами, он подчеркнул, что теперь он сам - раненый и больной бывший солдат, пытающийся и дальше подавать хороший пример, восстанавливая свое потерянное состояние среди разрухи войны и анархии эмансипации. С типичным отсутствием ложной скромности он заявил, что "сделал, возможно, больше, чем любой другой человек на Юге, чтобы подавить эти трудности и сдержать их", но при этом его "очерняли и оскорбляли в газетах, обвиняли в том, чего я никогда не делал во время службы в армии и после нее". Сказав, что у него "нет желания что-либо скрывать" от комитета, он добавил, что хочет "уладить этот вопрос; я хочу, чтобы наша страна снова стала спокойной; и я хочу видеть наш народ объединенным и гармонично работающим вместе".
Он даже, по его словам, выступал за "четырнадцатую и пятнадцатую поправки перед народом.... Я говорил нашим людям, что они неизбежны и должны быть приняты". Однако для человека, утверждающего, что ему нечего скрывать, его показания были иногда очень странными - иногда заторможенными, иногда сердитыми, иногда неуклюжими, иногда лаконично юмористическими и всегда намеренно запутанными, когда вопросы касались конкретно Клана. После нескольких вступительных вопросов о его железной дороге (пятьдесят миль которой, по его словам, уже построены и по ним "каждый день" ходят поезда), его спросили, знает ли он о каких-либо южных "объединениях людей с целью нарушения закона или препятствования его исполнению"; он категорически ответил отрицательно. Его главный допрашивающий - сенатор Джон Скотт из Пенсильвании, председатель комитета, - привел два документа, свидетельствующие об обратном: интервью, взятое в 1868 году в Cincinnati Commercial, и его последующее письмо в Commercial, в котором он внес лишь незначительные исправления в статью. В этом письме он снова долго отрицал свои заявления.
Форрест и комитет долго играли в кошки-мышки. Он заявил членам комитета, что вся информация, которой он располагает о Клане, получена им от других людей. Когда его попросили назвать этих других, он заявил, что может вспомнить только пару бывших знакомых, один из которых сейчас умер в Северной Каролине, а другой эмигрировал в Бразилию. На вопрос, почему, если статья в "Цинциннати" была настолько ошибочной, он исправил лишь несколько ошибок в своем последующем письме в газету, он ответил в выражениях, которые кажутся неубедительными для человека, занимавшегося местной политикой в течение многих лет до войны и имевшего по крайней мере трех известных журналистов в своем штате во время нее; он "не привык, - сказал он, - писать письма или подвергаться допросам со стороны репортеров. Это было для меня чем-то совершенно новым, я этого не ожидал". Он утверждал, что позже получил письмо от репортера из Цинциннати, в котором тот признал, что его взгляды были искажены; однако он не взял это письмо с собой, хотя не забыл захватить свое собственное, тщательно сформулированное и даже нотариально заверенное, письмо к Дж. Т. Брауну в 1868 году.
После того как на него несколько раз надавили, чтобы он вернулся к теме интервью с коммерсантом, он решил, что был крайним в своем первоначальном заявлении о том, что он не перекинулся с репортером более чем двадцатью словами; более точной оценкой, по его словам, могли бы быть двадцать "минут". За его заявлением о том, что ему было непривычно писать письма, последовало другое, о том, что в тот же период с помощью секретаря своей страховой компании (в услугах которого он нуждался, по его словам, потому что его правое плечо было "раздроблено" во время войны) он написал "сотни". В какой-то момент во время долгого обсуждения "конституции" Клана (которую, по его признанию, он видел, но не помнит подробностей) он значительно сбился и назвал документ странным словом "Prescript". Утверждая, что знал о Клане только по сообщениям других людей, он внезапно изменил свое мнение, когда его спросили, пытался ли он организовать какие-либо подразделения Клана на условиях, изложенных в "Прескрипте".
"Я не считаю себя обязанным отвечать на вопросы, которые могли бы меня в чем-то уличить", - протестовал он. "Я считаю, что закон не требует от меня ничего подобного". На вопрос, на этом ли основании он отказывается отвечать, он снова ответил отрицательно: "Нет". "Я лишь хочу знать причины, по которым вы отказываетесь отвечать", - сказал сенатор Скотт с видимым раздражением. "Я сообщу вам, что существует акт Конгресса, который предусматривает, что такая причина не освобождает свидетеля от ответа". Скотт зачитал вслух акт Конгресса, а затем повторил первоначальный вопрос: "Предпринимали ли вы какие-либо шаги для организации ассоциации или общества в соответствии с этим предписанием...?" Лишенный права на Пятую поправку, Форрест выбрал единственное оставшееся благоразумное решение. "Нет", - ответил он.
В ходе допроса он признался, что знает - из секретных источников - многое об обсуждаемой "организации". По его словам, ее целью была самооборона, необходимая из-за активизации Лояльной лиги в южных общинах "и этих изнасилований, которые совершались, и наглых цветных людей, которые постоянно носили с собой оружие, стреляли по ночам, создавая большое беспокойство". Он утверждал, что целью Клана "было не неподчинение законам страны, а их исполнение" и "предотвращение массового убийства женщин и детей". Он объяснил, что после войны чернокожие (которые, как он не объяснил, были голодны) "покинули свои дома, разъехались по всей стране, убили весь скот, который можно было съесть, проводили ночные собрания, носили оружие и угрожали.... Они были недовольны и склонны к дракам и оскорблениям", а когда их арестовывали за правонарушения, "большие толпы собирались у кабинетов мировых судей.... [У бывших белых конфедератов] был только один способ сопротивления; они не ожидали никакой помощи от правительства штата Теннесси".
В начале своих показаний он признался, что вступил в одну из нескольких организаций, созданных для сопротивления администрации Браунлоу, но сказал, что ничего не знал "непосредственно" о Клане. Из той информации, которую он смог получить, он сказал, что эта организация была организована по границам графств, хотя она не обязательно охватывала целые штаты. Вместо этого, по его словам, "я думаю, что эта организация больше действовала по соседству с местами, где существовала опасность, что к людям будут приставать, или в больших негритянских округах, где они боялись, что негры восстанут". Он сказал, что, по его мнению, организация "зародилась" в Среднем Теннесси, хотя он не знает, где именно. "Говорят... что я ее основал", - добавил он. "Это правда?" "Нет, сэр, это не так".
Что касается членства в Клане, то, по его словам, ему сообщили, что в него "не принимаются люди, которые не являются джентльменами и на которых можно положиться в том, что они будут вести себя осмотрительно; не принимаются люди, имеющие привычку пить, буйные люди или люди, способные совершить ошибку или проступок". Он сказал, что не думает, что избранные "намеревались пойти и нарушить или обидеть кого-либо"; их целью, скорее, было "наказать виновных, которых закон не тронет, и защитить себя в случае нападения". Он сказал, что "никогда не слышал, чтобы говорили, что это имело какое-то отношение к выборам.... Большая часть людей в штате была лишена избирательных прав, и они не пытались предпринимать никаких усилий для проведения выборов".
На вопрос, в каких штатах распространился Клан, он ответил, что, по слухам, в Миссисипи, по "сообщениям" - в Северной Алабаме и, "вероятно", "в Северной Каролине... около Эшвилла; это единственные штаты, о которых я помню". Не слышал ли он об этом в Луизиане? спросили его. "Нет, сэр". Слышал ли он о "Рыцарях Белой Камелии", организации, похожей на Клан, в Луизиане? "Да, сообщалось, что они там есть". Был ли он когда-нибудь членом этого ордена? "Был". Он был членом "Рыцарей Белой Камелии"? "Нет, сэр; я никогда не был членом Рыцарей Белой Камелии". Тогда в каком ордене он состоял? "В ордене, который они называли "Бледнолицые"; это совсем другой орден". На вопрос, где впервые были организованы "Бледнолицые", он ответил, что не знает. Он сказал, что присоединился к ним в Мемфисе в 1867 году, но отметил, что они были "другим орденом, чем этот [Ку-клукс-клан]". Что же представлял собой орден "Бледнолицых"? "Что-то вроде Одд-феллоушипа, масонства, орденов такого рода, с целью защиты слабых и беззащитных и т. д.".
Затем последовал долгий и в целом непродуктивный допрос о том, как он признался, что пару раз посещал собрания "Бледного лица". По его словам, они проходили в Мемфисе и, возможно, на Второй улице, но он не смог вспомнить здание. Помнит ли он, кто присутствовал на собрании ? "Нет, сэр". "Вы не помните никого из них?" Нет. "Вы не помните имени одного из них?"
Нет, сэр. Я мог бы, если бы у меня было время подумать, вспомнить эти вещи. Последние два года я был очень занят. Я пришел с войны изрядно потрепанным. Я прослужил в армии четыре года, все время был на фронте и больше половины времени находился в седле, а когда вышел из армии, то был полностью израсходован - весь изранен, искалечен, и оказался на полном иждивении у себя и своей семьи. Я пошел в армию с полутора миллионами долларов, а вышел нищим. С тех пор я отдавал все свое время, насколько это было в моих силах, чтобы попытаться восстановиться.
Некоторые из его уклонений были почти юмористическими. Вскоре после тщетной попытки отказаться отвечать на просьбу назвать имена известных ему членов Клана он ответил, что "сейчас... не помнит таких членов". На вопрос, знал ли он двумя или тремя годами ранее членов Клана (что, если бы он знал и не сообщил об этом, было бы тяжким преступлением в Теннесси), он снова ответил, что не помнит. Председатель Скотт, видимо, раздосадованный, задал ему вопрос в третий раз: "Можете ли вы теперь сказать нам, кто был членом или одним из членов этой организации?" Он сделал паузу. "Ну, это вопрос, на который я не хочу отвечать сейчас", - наконец сказал он. Он отказывается отвечать? спросил Скотт. Не совсем: "Я бы предпочел, чтобы у меня было немного времени, если вы позволите". Представитель Джоб Э. Стивенсон из Огайо вмешался, чтобы поинтересоваться, почему ему нужно время. "Я хочу изучить вопрос и выяснить, кем они были, если мне придется отвечать на этот вопрос; вот в чем причина", - сказал он. Сколько времени ему, вероятно, потребуется? "Ну, сэр, я не знаю, что я могу сказать сейчас, поскольку я нахожусь в самом разгаре этого экзамена. Я бы хотел, чтобы вы пока оставили этот вопрос без внимания и дали мне время подумать над ним". Не имея выбора, комиссия перешла к другим вопросам.
Он постоянно утверждал, что Клан в том виде, в каком он о нем знал, не существовал примерно с тех пор, как он занялся железнодорожным бизнесом, или, по крайней мере, вскоре после этого; он очень смутно представлял себе точное время. "Думаю, она была дезорганизована в начале 1868 года", - сказал он сначала. Затем он сказал, что "среди южан" было понимание, что она "распустилась примерно во время выдвижения кандидатов на пост президента Соединенных Штатов", что должно было произойти летом 1868 года. Позже он сказал, что это "должно было произойти во второй половине 1868 года, я полагаю". В попытке связать это с политическим событием, его спросили, когда Сентер был избран губернатором Теннесси - "в 1868 или 1869 году?", и он презрительно отступил: "Не помню; я никогда не голосовал и не обращал внимания на выборы". Единственный голос, который он подал после войны, был неполитическим, сказал он: "за подписку на строительство железной дороги".
В конце концов он был втянут в еще один значительный промах. Уклоняясь от ответов на вопросы о секретных сигналах Клана, он сказал, что знал некоторые из них, но "не смог бы назвать вам ни одного из них, чтобы спасти свою жизнь". Это был вопрос, о котором я знал очень мало. Все мои усилия были направлены на то, чтобы остановить его, распустить и предотвратить". По его словам, он познакомился с некоторыми сигналами Клана, "чтобы попытаться сдержать это дело; я пытался сдержать его настолько, насколько это было возможно". На вопрос, что он пытался подавить - "организацию" или "бесчинства", о которых он несколько раз упоминал, - он ответил: "Бесчинства". Возмущения, совершаемые чернокожими? "Всеми людьми", - ответил он. "Моей целью было сохранить мир". Хотел ли он, в таком случае, "подавить эту организацию?" "Да, сэр; я подавил ее". "Как?" "Приказал разбить и распустить ее".
Понятно, что комитету было интересно узнать, как он, который утверждал, что даже не был членом организации, смог добиться такого результата. "Я разговаривал с разными людьми, которые, по моему мнению, были связаны с ней, и настоял на ее роспуске, на том, чтобы она распалась", - простодушно ответил он. Позже он уточнил причины, побудившие его сделать это. "Больше не было никакой пользы от него;... страна была в безопасности;... не было никаких опасений, что могут возникнуть какие-либо проблемы", - сказал он в один из моментов. В другой раз, когда его спросили, получал ли он, помимо многочисленных писем от южан, письма от северян, он ответил, что "получал письма от жителей Севера, в которых они убеждали меня постараться замять дело и дать ему расправиться с собой". Значит, все, и северяне, и южане, надеялись на него в вопросе прекращения беспорядков в Клане? Он с опаской отступил: "Нет, сэр, не особенно. Полагаю, они надеялись не только на меня, но и на других людей". Слышал ли он о том, что другие южане ведут подобную переписку? "Как я понял, многие наши южане переписывались со своими друзьями на Севере, и северяне в целом советовали им стараться сдерживать это явление".
Сенатор Скотт спросил, не хочет ли он сказать, что в 1868 году получил совет от северян "подавить общество Ку-клукс-клана?". "Нет, не Ку-клукс-клан", - ответил Форрест; "Я не хочу, чтобы меня так поняли". Ведь сказать такое было бы трудно объяснить клансменам и их единомышленникам. "Я получил письма от знакомых мне людей из северных штатов, - сказал он, - в которых они выразили свое мнение, что мы должны попытаться удержать всех там от трудностей и насилия, дать этому делу утихнуть, рассосаться само собой".
Утверждая, что не знает о таких вещах напрямую, Форрест заявил, что все преступления, якобы совершенные клансменами после расформирования, совершены не настоящими ку-клукс-клановцами. Значит, эти недавние зверства были совершены "более временными организациями?". "Я думаю, что это было среди диких молодых людей и плохих людей", - ответил он. "Я не думаю, что у них была какая-либо подобная организация". И все же они "назывались тем же именем, что и первоначальная организация, которая когда-то существовала?" "Да, сэр". Ближе к концу своих показаний Скотт снова вернулся к этой теме. Он отметил, что целью комитета Конгресса было "не просто установить, кто является его членами, чтобы преследовать их за преступления, но и выяснить, продолжает ли он существовать, и кто несет ответственность за совершение преступлений такого характера в настоящее время, где бы они ни происходили в южных штатах". Форрест ответил, что "насколько мне известно, он уверен... что такой организации не существует; что она была распущена в 1868 году и с тех пор никогда не существовала как организация". Так ли это на всем Юге? "Насколько я знаю; таково было понимание, что она должна была быть разрушена везде, где существовала, и больше не поддерживаться". На вопрос, могли ли "другие люди, которые были в организации и которые чувствовали себя иначе, чем вы", "поддерживать ее в политических целях", он намекнул, что, по его мнению, это произошло, хотя и не "как организация; я думаю, что все, что было сделано в течение [последних] восемнадцати месяцев, было сделано сторонами, которые ни перед кем не несут ответственности".
Незадолго до окончания показаний Форреста представитель Стивенсона внезапно вернулся к вопросу об именах, которые, по словам свидетеля, ему нужно было "изучить"; Стивенсон сказал ему, что "не понял, что вы сказали, пришлете ли вы нам эти имена по почте или нет". На этот раз ответ свидетеля был коротким и, похоже, с жестким подтекстом. "Я не говорил, отправлю или нет", - сказал он с окончательностью.18
32
ВАШИНГТОН, 27 июня. Сегодня генерал ФОРРЕСТ предстал перед Куклукс-Комитетом, и его экзамен длился четыре часа.... [После экзамена [он] отметил друзьям, что Комитет отнесся к нему с большой вежливостью и уважением.
- Нью-Йорк Таймс, 28 июня 1871 г.
В показаниях ФОРРЕСТА, которые часто отвергаются как ложь и полет фантазии, сделанные под угрозой федерального преследования, вероятно, было больше правды, чем вымысла. Безусловно, его публичное поведение и то немногое, что известно о его личной жизни в этот период, косвенно подтверждают его заявления о том, что он пытался, по крайней мере, деактивировать Клан. Если, как позже вспоминал Минор Мериуэзер, он сложил с себя полномочия великого волшебника в 1869 году, то, возможно, это было сделано при понимании того, что Клан должен быть постепенно свернут подчиненными, в чьих руках он его оставил. С учетом того, что он уже начал заниматься железной дорогой, он, несомненно, сократил свою деятельность в Клане в конце 1868 года и, возможно, ушел в отставку после избрания Сентера на полный срок губернатором Теннесси. Значительная часть Юга не только начала идти по пути Теннесси к политическому "искуплению"; среди более благовоспитанных соратников Клана росло опасение, что его время прошло, что его кровавые эксцессы теперь ставят под угрозу дальнейшие политические успехи консерваторов-демократов, угрожая спровоцировать возврат к военному положению. Через четыре месяца после выступления Форреста перед комитетом Конгресса Джорджиан Б. Х. Хилл, который, будучи соратником Джона Б. Гордона в атлантском отделении Южной компании страхования жизни, возможно, был осведомлен о Невидимой империи, сказал репортеру газеты Cincinnati Commercial, что "дело Ку-клукс-клана... является величайшей ошибкой, которую когда-либо совершал наш народ".1
Должно быть, Форрест и сам ощутил последствия этой ошибки: его деловые связи с республиканцами, столь необходимые для успеха его нового предприятия, испортили его имидж в глазах большинства потенциальных бенефициаров и покровителей. Местные кланы вполне могли отречься от своих лидеров, как и наоборот. Попытки Форреста направить Империю в сторону более благоразумного ненасилия и хотя бы временного политического партнерства с консервативными чернокожими, несомненно, не пользовались популярностью среди рядовых клановцев, и кажется вероятным, что эти приказы не всегда передавались ниже промежуточных уровней руководства. Поскольку командная цепочка Клана настолько секретна и лабиринтообразна, Империя могла даже продолжаться под именем Форреста без его ведома; одно из миссисипских отделений было основано человеком, который отправился в Мемфис за клятвой и ритуалом в 1870 году, а капитан Мортон, как помнится, предполагает, что расформирование произошло после выборов того года. Если приказы о расформировании были намеренно проигнорированы некоторыми из бывших лейтенантов Форреста, то он, занятый своими железными дорогами, мог принять как должное, что новое насилие было спровоцировано самозванцами и притворщиками. Бывшие подчиненные, судя по всему, оставались хороших отношениях с ним; о том, что среди старого руководства Клана существовала сплоченность и после 1869 года, свидетельствует отчет из Нью-Йорка, опубликованный "Призывом" незадолго до дачи Форрестом показаний в Вашингтоне. В нем выражалось удивление тем, что "не было ни одного случая, когда свидетели [вызванные комитетом Конгресса] были бы вызваны по телеграфу, и положительный ответ не был бы получен в тот же день". Всеобщая готовность клансменов и/или бывших клансменов давать показания говорит о том, что между ними могла быть согласована определенная политика.2
Однако теперь некоторые из дружеских связей Форреста с Кланом начали распадаться под давлением бизнеса. Они с Минором Меривезером рассорились из-за приказов, которые он давал Меривезеру, поскольку стесненное финансовое положение усугублялось раздражением от строгого следования правилам помощника инженера. Помощник, Х. Н. Фарр, был нанят Меривезером, и позже Фарр сказал, что подрядчики железной дороги "стали проявлять беспокойство из-за жесткого исполнения приказов главного инженера [Меривезера]". Подрядчики, по словам Фарра, подали жалобы Форресту, заставив его поверить, что "их неспособность продвигать работу так быстро, как он ожидал, была вызвана моей виной". Форрест приказал Мериуэзеру уволить Фарра, но Мериуэзер отказался, заявив, что Фарр "выполнял свои обязанности со строгой верностью компании... и, по моему мнению, был полностью компетентен для выполнения требуемой работы". Тогда Форрест обратился к совету директоров фирмы с требованием уволить Фарра, но снова получил отказ. Узнав о недовольстве Форреста, Фарр попытался уволиться, но Мериуэзер отказался принять отставку.3
Форрест всегда был требовательным начальником, и его требования, вероятно, росли по мере того, как уменьшались средства на его предприятие. Примерно в то время, когда произошел эпизод с Фарром, он точно так же обрушился на подрядчика из Алабамы по имени Шепард, очевидно, приняв без расследования чужие доклады о том, что Шепард не справляется со своей работой. Уязвленный несправедливостью своего властного нападения, Шепард вызвал Форреста на дуэль, и Форрест быстро согласился. Он поставил условия: его любимое оружие, пистолеты "navy six", с десяти шагов на рассвете следующего утра. В ночь перед назначенной встречей он жил в одной комнате с другим подрядчиком, Чарльзом Э. Уоллером из Гринсборо, штат Алабама, и выглядел беспокойным. Когда ближе к утру он сел на кровати, Уоллер спросил, в чем дело. Форрест ответил, что не мог заснуть "из-за мыслей о неприятностях с Шепардом". Далее он объяснил, что "уверен, что могу убить его, и если убью, то никогда себе этого не прощу. Я убежден, что он был прав, обидевшись на то, как я с ним разговаривал. Я нахожусь в неправильном положении....". Отметив, что смелость Форреста не является предметом предположений, Уоллер предложил ему извиниться перед Шепардом. "Вы правы", - сказал Форрест. "Я так и сделаю". Они с Уоллером быстро оделись и отправились на поиски потенциального противника, которого обнаружили в кругу друзей. Форрест вошел в группу, протянул Шепарду руку и сказал: "Полковник, я не прав в этом деле, и я пришел сказать об этом". Шепард, казалось, был счастлив оставить этот вопрос без внимания.4
Разрыв с Меривезером оказался более сложным. Вскоре после того, как он уговорил Фарра остаться, Мериуэзер сам уволился с "Мемфиса и Сельмы", и Фарр ушел вместе с ним. Уход первого, по-видимому, был вызван его отказом засвидетельствовать законченность любой работы на линии за мгновение до ее завершения, хотя Форрест отчаянно нуждался в таких свидетельствах, чтобы получить дополнительные средства, обещанные властями штата и округа. Когда на заседании совета директоров компании Мериуэзер объявил, что намерен обсудить сертификацию перед публичным собранием, состоявшимся вечером в оперном театре Гринлоу, Форрест вздрогнул. Сын Мериуэзера Ли написал много лет спустя, что Форрест ответил угрозой: если Мериуэзер произнесет такую речь, "один из нас не покинет Гринлоу живым".
Следующие несколько часов в доме Мериуэзеров представляли собой водоворот приготовлений к битве, в котором участвовал не только дотошный Мериуэзер, но и его жена Элизабет. Отмечая, что "Форрест был на четыре дюйма выше и на сорок фунтов тяжелее отца", Ли Меривезер вспоминал, что Элизабет "пыталась убедить отца остаться дома". Когда он отказался, она объявила, что тоже собирается в Гринлоу тем же вечером. В это время она "писала записку за запиской военным товарищам отца, умоляя их прийти к нам домой в семь часов и прийти вооруженными". Затем она "пришила карман на спине отцовской рубашки... десять дюймов в длину и три дюйма в ширину", в который "сунула острый кинжал". "Когда Форрест нападет на тебя, - сказала мать отцу, - ты сможешь дотянуться до шеи и схватить этот кинжал". Прибывшие в дом друзья посоветовали Мериуэзеру остаться дома, а когда он не согласился, Мэтью Галлауэй предложил им взять на себя опасную задачу - пойти "к Форресту и сказать ему, что он не должен вмешиваться". Они разыскали Форреста, который "вежливо выслушал их, но не подал никаких признаков того, какое впечатление произвело на него обращение", и в тот же вечер он появился в "Гринлоу" и "занял место... в ложе, отделенной от сцены лишь низкими перилами". Мать с несколькими подругами заняла противоположную ложу; на оркестровых местах под ней сидели восемь друзей отца".
Впоследствии Ли Мериуэзер вспоминал, как "увидел, что мать достала из сумочки пистолет, подняла меня со своих колен и велела лечь на пол и заснуть". Позже Элизабет сказала ему, что она "посадила тебя к себе на колени, потому что хотела свободно перешагнуть через перила на сцену". Пока генерал Форрест нападал на твоего отца, я хотела воткнуть пистолет ему в спину и застрелить его". Когда старший Мериуэзер пересел на трибуну, "он посмотрел в сторону Форреста [и] достал из кармана пистолет и положил его на стол. "Я понимаю, - начал он, - что некоторые люди возражают против моего сегодняшнего выступления. Если это так, то пусть возражения будут высказаны сейчас. Я не хочу, чтобы меня прерывали после того, как я начну свою речь". "Последующая тишина была "напряженной", вспоминал Ли Меривезер, и аудитория "затаив дыхание ждала, что же предпримет Форрест". Форрест ничего не предпринял, продолжая сидеть "молча, пока отец говорил о дорожном полотне, туннелях и мостах, и сообщил аудитории, что субсидии еще не получены". Таким образом, поведение Форреста соответствовало тому, что он продемонстрировал во время убийства лейтенанта Гулда, прерванной дуэли с Шепардом и, по-видимому, на последних этапах сражения у форта Пиллоу; имея время пережить горячку момента и поразмыслить, он поступил нравственно.5
Странно, но в мемфисских газетах не появилось ни намека на инцидент с Гринлоу, зато появилось множество других новостей о компании Memphis & Selma. Долгожданные строительные бригады фирмы наконец-то появились в округе Шелби в конце лета 1871 года, и в редакционной статье газеты Appeal от 11 сентября отмечалось, что "около 100 рабочих заняты в юго-западном пригороде на прокладке дороги Мемфис, Холли-Спрингс и Сельма. Первые пять миль скоро будут закончены подрядчиками, которые отвечают за эту работу, а другие согласились закончить дорогу до Холли-Спрингс в течение 12 месяцев". 30 декабря жители Холли-Спрингс проголосовали за подписку на 75 000 долларов для компании "Мемфис и Сельма". 22 марта 1872 года сообщалось, что компания закончила двадцать миль пути между Мемфисом и Холли-Спрингс, но к 1 сентября ей нужно было закончить еще двадцать пять миль, чтобы получить обещанную и крайне необходимую субсидию от штата Миссисипи в размере 4000 долларов за милю. Неделю спустя Форрест был в отеле "Сент-Николас" в Нью-Йорке, несомненно, в поисках денег. По всей видимости, поездка не увенчалась успехом, поскольку 7 апреля сообщалось, что он и директор компании "Мемфис и Сельма" Джейкоб Томпсон собираются отправиться в Европу, чтобы попытаться договориться о продаже облигаций своей фирмы.6
Финансовый климат стал ужасным для строительства железных дорог. Франко-прусская война привела Соединенные Штаты к глубокой рецессии; майская статья в "Appeal" сообщала, что "железо на 50 процентов выше, чем 12 месяцев назад", и добавляла, что рост цен на него "сильно повлияет на все слабые новые железнодорожные начинания, которых в стране немало". Не способствовало этому и то, что, пока скандальная администрация Гранта приближалась к концу своего первого срока, железные дороги приобретали дурную репутацию в стране; на Юге некогда известный Дж. К. Стэнтон из компании Chattanooga & Alabama Line был обвинен в коррупции, а его железная дорога была конфискована штатом Алабама. Некоторые округа, проголосовавшие за субсидирование железной дороги Мемфис и Сельма - Понтоток, штат Миссисипи, например, - начали сокращать свои обещания.7
Президент линии продолжал работу. 3 июня сообщалось, что большая бригада рабочих Memphis & Selma прибыла в Околону, "откуда работы будут быстро продвигаться до Абердина". 11 июля Форрест и другие представители Memphis & Selma встретились с Торговой палатой Мемфиса, чтобы обратиться к бизнесменам округа Шелби с просьбой о вложении 150 000 долларов. Эта сумма, по их словам, требовалась для покупки и транспортировки из Нового Орлеана железа, с помощью которого нужно было пройти двадцать пять миль к 1 сентября, чтобы получить субсидию от Миссисипи. Джейкоб Томпсон, добавили они, был послан в Европу для переговоров о продаже облигаций, но "эти договоры, касающиеся огромных сумм, были очень утомительными". The Appeal сообщала, что Форрест "уже потратил четыреста тысяч долларов на дорогу между Мемфисом и Холли-Спрингс, и заключил предварительный контракт с англичанами, чтобы они взяли его активы и завершили дорогу от Сельмы до Мемфиса к первому января 1873 года". Как мемфисская, так и европейская миссии помощи не увенчались успехом. Когда "Appeal" опубликовал сентябрьскую статью на нескольких страницах с обзором делового прогресса Мемфиса, включая развитие железной дороги, за предыдущий год, в ней не было ни слова о "Мемфисе и Сельме".8
Азартный инстинкт Форреста перед лицом трудностей заставлял его повышать ставки. В январе 1873 года он появился в Детройте, где ушлый местный репортер попросил и получил интервью в номере отеля с "героем Форт-Пиллоу" и обнаружил, что его волосы "белые, как семьдесят, но лицо и фигура выглядят не более чем на сорок". Отвечая на вопросы, он сказал, что приехал в Детройт, "чтобы узнать, не смогу ли я заинтересовать ваших капиталистов" в проекте "Мемфис и Сельма" "и в другом железнодорожном проекте гораздо больших размеров". Он сказал, что "Мемфис и Сельма" - это "участок воздушной линии", протянувшейся от города Брансуик (Джорджия) на атлантическом побережье "через Джорджию, Алабаму, Миссисипи, Теннесси, Арканзас [и] Миссури". Он описал Канзас-Сити как западную конечную точку этой воздушной линии, "и наш план состоит в том, чтобы продлить эту линию железных дорог до линии Северной Тихоокеанской железной дороги, которая сделает кратчайший путь от Атлантики до Тихого океана". Из Детройта, добавил он, он планировал отправиться в Нью-Йорк для достижения своих целей.9
Из этого тоже ничего не вышло. Собрание акционеров Memphis & Selma в Мемфисе 5-6 марта избрало его старого друга Сэма Тейта в совет директоров и проголосовало за публикацию резолюции, признающей, что "управление делами фирмы... не полностью оправдало ожидания акционеров", хотя "мы считаем своим долгом сказать, что, по нашему мнению, генерал Форрест и другие офицеры... проявили большое рвение, энергию и способности в тех неловких обстоятельствах, которыми они были окружены". Через две с половиной недели Форрест и Джейкоб Томпсон выступили перед Торговой палатой Мемфиса, чтобы заявить, что их линия не может быть достроена до Холли-Спрингс без дополнительных денежных подписок со стороны зажиточных мемфисцев. Форрест заявил, что он "потратил три доллара и пятьдесят центов на каждый собранный ими доллар" и, таким образом, "сделал все возможное, чтобы достроить дорогу до Холли-Спрингс к сентябрю, чтобы воспользоваться облигациями на $4 000 за милю, но ему это не удалось". Палата назначила комитет, который должен был попытаться собрать деньги, достаточные для прокладки дороги до Холли-Спрингс "в течение нынешнего сезона".10
На заседании комитета Палаты 25 апреля Форрест выступил против предложения одного из членов Палаты построить более дешевую узкоколейную линию, потому что "ничего больше или лучше сделать нельзя"; Форрест сказал, что идея узкоколейки была рассмотрена и от нее отказались, потому что 2 миллиона долларов уже были потрачены на строительство дороги в Алабаме в качестве ширококолейной линии. Этот отказ от узкоколейки, которая долгое время была любимым проектом Галлауэя, вызвал появление редакционной статьи Appeal, в которой говорилось, что узкоколейная линия до Холли-Спрингс будет прибыльной, а прибыль можно использовать для строительства ширококолейной линии по тому же маршруту в дальнейшем. Нарекания "Аппеля" по поводу отказа Форреста от узкоколейки указывают на то, что между ним и Галлауэем произошел разлад, возможно, во время размолвки с Меривезером. Судя по тону, Форрест теряет самообладание, и в "Призыве" сообщается, что он "говорит, что готов сойти с дороги, если кто-то другой будет ее строить". Галлауэй добавил, что "в этом нет необходимости, если он будет ее строить". Он не думает, что окружной суд намерен выдавать деньги, и полагает, что для защиты прав компании может потребоваться мандамус".11
Оппозиция в окружном суде росла. 5 мая члены суда затянули время, проголосовав за то, чтобы комиссия проверила работу, проделанную компанией "Мемфис и Сельма" в округе Шелби, и составила подробный отчет, который не может быть представлен до июльского заседания суда. Форрест предупредил, что недавно занял еще 75 000 долларов "под индивидуальное обеспечение" в Нью-Йорке, и хотя компания потратила 2,25 миллиона долларов и все еще имеет 4 миллиона долларов в подписке и облигациях графства, она "может потерять все это, если суд не внесет [обещанный ежегодный] платеж". Судья Уокер возразил, что в предыдущем отчете компании перед судом только в одном пункте были допущены ошибки на 2 500, 3 000 и 20 или 30 долларов, и суд отложил дальнейшие действия до июля.
На собрании акционеров Форрест стал еще более раздражительным. Заявив, что "если бы он мешал предприятию, то больше не сохранил бы" президентство, он добавил, что обижен на "людей на дороге, которые не говорят ему в лицо то, что они говорили за его спиной, чтобы нанести ему личный вред". О характере прозвучавших обвинений можно судить по другому предложению в отчете Appeal о встрече: "Он [сказал, что] никогда не получал денег от компании, но, напротив, книги показывают, что он давал, а не брал". Он был вынужден ожидать июльского заседания суда под влиянием газетных сообщений, которые становились все более неутешительными. Газеты "Паблик Леджер" и "Аппел" предложили разделить линию на две части, каждая из которых возьмет на себя свои долги, а северная часть будет достроена как узкоколейка; в "Аппеле" говорилось, что суд "предпочитает инвестировать в узкоколейку и не будет тратить деньги ни на какую другую схему, если можно избежать необходимости". Газета "Холли Спрингс Репортер" отметила, что, несмотря на то, что работы по грейдированию, строительству мостов, туннелей и закупке шпал были выполнены на сумму 400 000 долларов, "вот уже десять месяцев... нет никаких признаков того, что работы продвигаются к завершению. Зимние дожди, снега и заморозки, весенние паводки - все это обрушилось на работу, пока во многих местах она не была разрушена, и процесс разрушения продолжается".12
В июле инспекционная комиссия окружного суда сообщила о двух взрывоопасных фактах: (1) инженер-инспектор смог найти только 76 521,99 долларов на строительство "Мемфис и Сельма" в округе Шелби, в то время как Форрест сообщил, что потратил на строительство 142 830,91 долларов, и (2) инженером, которого комиссия наняла для проведения инспекции, был Г. Н. Фарр. Расхождение в $66 308,92 делало "очевидным", - заключил комитет, - "что компания не выполнила условия подписки на $500 000 со стороны округа, и до тех пор, пока компания полностью не выполнит указанные условия, очевидно, что суд не может без грубого нарушения интересов жителей округа Шелби начислять новые налоги или выдавать новые сертификаты для подписки округа на средства указанной железнодорожной компании. Поэтому ваш комитет рекомендует, чтобы железнодорожная компания получила из других источников подписки на акции ... 95 478 долларов наличными и потратила их на работы, которые должны быть выполнены в округе Шелби ... прежде чем будет взиматься еще какой-либо налог или выпускаться сертификаты".13
Пристрастное толкование комитетом "указанных условий" было недальновидным даже для округа, погрязшего в долгах; стесненный в средствах, Форрест применял свою военную тактику - бросать ресурсы туда, где они принесут наибольшую пользу в данный момент, полагая, что прогресс на любом участке линии - это прогресс для всего проекта. Выбор инспекторов комитетом по понятным причинам привел его в ярость. В ходе бурного заседания суда 14 июля, на котором адвокат Memphis & Selma Гидеон Пиллоу представил множество показаний под присягой и других документов, оспаривающих отдельные части отчета Фарра, Форрест наконец поднялся и заявил, что когда он узнал, что Фарр был выбран для проведения инспекции, он воспринял это как "прямой выпад против меня", поскольку после увольнения из Memphis & Selma Фарр сказал одному из подрядчиков фирмы, "что когда-нибудь он отомстит". Затем Форрест перешел к более неприятной теме.
Мне часто говорили, что я разбогател на железной дороге и что я купил прекрасный дом. Итак, джентльмены, что же я такого сделал, что не могу владеть домом, не вызывая восторженных комментариев? Когда я уезжал отсюда в 1861 году, у меня был такой же хороший кредит, как и у любого человека в городе.... Я понимаю, что были намеки на то, что деньги, отданные дороге, были использованы мной в личных целях. Никто не смеет сказать мне это в лицо.
Он рассказал об истории финансового невезения фирмы. Он вспомнил, как закончил укладку двадцати миль пути за день до истечения срока, чтобы получить право на облигации Алабамы, которые в то время продавались по 97,5 цента за доллар, а затем увидел, что эти и другие облигации Алабамы почти сразу же обесценились из-за франко-прусского конфликта; в конечном итоге они оказались непригодными для продажи из-за "политических проблем" в штате. Он настаивал на строительстве и оборудовании двадцати пяти миль пути в Миссисипи, чтобы получить от этого штата субсидию в размере 4000 долларов за милю, работая одновременно из Холли-Спрингс и Мемфиса, но затем не смог вовремя приобрести железо для укладки пути и получения квалификации. Он усилил некоторые признания, сделанные ранее Пиллоу. По его словам, часть денег округа Шелби действительно была потрачена в Миссисипи и Алабаме, но только на работы, необходимые для того, чтобы сделать конец линии в округе Шелби более прибыльным, когда она будет закончена. В Миссисипи, по его словам, некоторые подрядчики фирмы попали в такие финансовые затруднения, работая на нее, что он "не мог видеть, как они страдают или позволяют жертвовать своей собственностью, когда компания должна им и имеет деньги в своих руках....".
Чтобы предотвратить их полное финансовое разорение, я использовал часть окружных билетов. В то же время, приняв их тратты на причитающиеся им деньги , положив на депозит ценные бумаги графств Алабамы и Миссисипи, а также акцепты, срок которых истек, и не сумев продать ни одной из облигаций первой ипотеки, я снова был вынужден использовать скрип графства Шелби. Я выполнил работы на сумму триста пятьдесят тысяч долларов между Мемфисом и Холли-Спрингс, и все деньги, которые у меня были [на руках] для оплаты этих работ, составили семьдесят пять тысяч долларов облигаций Холли-Спрингс, которые я смог использовать по цене около семидесяти пяти центов за доллар[;] двести тысяч долларов облигаций округа Шелби по цене около восьмидесяти семи центов[;] и десять тысяч долларов денег, собранных с частных лиц, с теми суммами, которые я смог предоставить сам.....
Если это предприятие потерпит неудачу, это будет не моя вина, а вина тех, кто живет вдоль дороги. Если дорога будет продана какой-нибудь иностранной компании, которую не интересуют люди, кроме денег, которые они могут с них получить, то это будет вина людей, а не моя.14
Когда вопрос был поставлен на голосование, суд принял решение против него шестнадцатью голосами против пяти. Каменная стена, с которой он столкнулся в своем родном графстве, так и не была объяснена ни в одном газетном отчете, но, читая между строк, можно найти подсказки. Во-первых, долг графства был непомерно велик, и выборные представители все больше нервничали по этому поводу. С другой стороны, вероятно, как обвинял Форрест, у некоторых мемфисских бизнесменов были финансовые причины желать краха Memphis & Selma; они либо владели акциями конкурирующих линий, либо хотели, чтобы цена на акции Memphis & Selma упала, чтобы их можно было купить по дешевке.
Впрочем, другие причины наверняка были связаны с самим Форрестом. Конечно, он нажил себе влиятельных врагов в округе Шелби, получив место в делегации Теннесси на национальном съезде демократов в 1868 году. Не исключено также, что некоторые из его подчиненных в Клане стали озлобленными и мстительными после того, как он, казалось, изменил себе и начал общаться с республиканцами и выступать за сохранение за чернокожими права голоса. Он, конечно, выбрал неподходящее время для покупки внушительного дома, к тому же он играл в азартные игры - еще один фактор, вряд ли способный внушить доверие при обсуждении финансовых проблем его железной дороги. Джон Мортон позже вспоминал, что он "любил иногда играть в карты на деньги", и в воспоминаниях Мортона о примере этой привычки она звучит не столько как случайность, сколько как навязчивая идея. Мортон вспоминал, что в послевоенное время, "когда он очень нуждался, он выиграл в азартные игры 3 000 долларов, хотя его жена, которой он был очень предан, пыталась убедить его жить на половинном пайке, а не играть в карты". Мортон рассказал, что однажды вечером в Нэшвилле Форрест спросил его, не знает ли он, где можно "найти игорный салун". Мортон ответил, что не знает, но поинтересовался, почему Форрест спросил об этом. "Ну, - ответил Форрест, - я нашел один сегодня ночью, сорвал банк и завладел 2500 долларов из их денег. Я подумал, что у меня есть время найти еще одного, прежде чем я лягу спать".15
Какова бы ни была причина, Мемфис - или, по крайней мере, суд округа Шелби - явно был несимпатичен его проекту. В качестве унизительной демонстрации 21 июля он снова предстал перед судом, чтобы повторить свое требование о выплате обещанного третьего ежегодного взноса в размере 100 000 долларов; и снова он потерпел поражение, хотя и с меньшим перевесом - тринадцать против одиннадцати. Однако это был последний шанс; суд быстро объявил перерыв до октября (после чего проголосовал за выплату Фарру 1 148,05 долларов за его услуги).16
Характерно, что, бросив все свои силы на строительство "Мемфиса и Сельмы", он теперь видел, что его личное финансовое положение становится все более шатким. В сентябре он снова был в Нью-Йорке, пытаясь занять деньги на железную дорогу, из которых он мог бы также получать свою зарплату или, по крайней мере, достаточную сумму, чтобы сделать просроченные платежи за "прекрасный" дом, который он подвергся критике за попытку приобрести. Торговцу хлопком Дж. М. Фаррингтону, который владел этим домом вместе со своей матерью, Форрест написал из Нью-Йорка записку, очевидно, написанную лично:
Отель "Святой Николай"
8 сентября 1873 года
Мистер Дж. М. Фаррингтон
Мемфис Тенн
Дорогой сэр, Ваше письмо от 2-го числа из Мемфиса с Вашим письмом из Бруксвилля от 1-го числа дошло до меня по прибытии сегодня утром[.] У меня было время посмотреть, что я могу сделать в смысле получения денег, но из всего, что я могу посмотреть и узнать на сегодняшний день, я боюсь, что у меня будет мало шансов получить деньги в железнодорожных секьюрити[.Я обещаю сделать все возможное, чтобы выполнить пожелания миссис Брэдфорд[.] Мне жаль, что я был вынужден разочаровать вас, как я это сделал, но это невозможно для меня, чтобы заплатить, если я могу собрать от R R[.] Я собрал более чем перевернуть сумму, которую я должен вам и вашей маме и будет делать все возможное, чтобы заплатить[.] Если я получить какие-либо деньги я положить его на ваш кредит и сообщить вам по телеграфу.
Искренне ваш
Н.Б. Форрест17
Похоже, что о компании Memphis & Selma больше ничего не было слышно в газетах Мемфиса до 8 января 1874 года, когда группа известных местных бизнесменов выступила за ее возрождение, заявив, что, хотя условия округа не были "буквально соблюдены" в отношении использования средств в округе Шелби, оставшихся платежей будет "более чем достаточно" для завершения работ в округе Шелби. Однако днем позже Минор Мериуэзер обрушился на "Мемфис и Сельму" в печати, повторив финансовые расхождения в отчетах комитета и компании о проделанной работе и заявив, что суд обязан "заставить" компанию заменить средства, которые она использовала не по назначению, прежде чем предоставлять новые взносы. 12 января суд собрался еще раз, и судья Уоллес попытался "убить" "Мемфис и Сельму" и вернуть 200 000 долларов, которые суд уже выдал Форресту; эта мера была проиграна двенадцатью против десяти, причем в пользу Форреста проголосовал единственный чернокожий член суда. На последующих заседаниях 13 и 21 января предложения о продолжении проекта "Мемфис и Сельма" были отклонены голосами одиннадцать против восьми и четырнадцать против восьми. Каждый раз чернокожий член суда голосовал за Форреста.18
Примечательное письмо Форреста появилось в газете Appeal от 20 февраля. Гневно излагая историю своих трудностей с Мемфисом и Сельмой, начиная с франко-прусской войны и заканчивая тенденцией муниципалитетов и графств голосовать за него деньгами, которые можно использовать только в пределах их границ, он перешел к двум успехам. Пятьдесят миль линии, построенной в Алабаме, уже принесли такую прибыль, что все, кроме 14 000 долларов из 75 000 долларов плавающего долга, были погашены, "хотя урожай хлопка был почти неурожайным в течение последних двух лет в этой части страны"; и эксплуатационные расходы алабамской части линии составляли "менее пятидесяти процентов от выручки, что меньше, чем у любой другой железной дороги в штате Алабама". Он порицал газету "Холли Спрингс Репортер" за призыв провести новые выборы акционеров "Мемфис и Сельма", нового президента и новых директоров округа Шелби. По его словам, ни один человек из округа Шелби, не входящий в совет директоров, не купил достаточно акций "Мемфис и Сельма", чтобы иметь право на членство в нем.
Далее я заявляю, что заплатил за строительство этой дороги больше денег, чем все граждане округа Шелби, за исключением сумм, выплаченных по подписке округа Шелби.... Я держу для себя и друзей 130 000 долларов [в] ... облигациях, которые обошлись нам в семьдесят пять центов за доллар. Я также владею 30 000 долларов акций и являюсь индоссантом по бумагам компании на 20 000 долларов, и я хочу сделать следующее предложение газете "Холли Спрингс Репортер" и всем остальным , кто, как мне кажется, жаждет перемен в управлении дорогой. А именно: Выплатите мне проценты по облигациям, которыми я владею; возьмите $30 000 облигаций, которыми я владею, по их стоимости; выплатите мне задолженность компании по открытому счету, которая составляет от $7000 до $8000; дайте мне гарантию от индоссаментов, которые я сделал компании, и я буду держать $100 000 облигаций и рискну с другими держателями облигаций; и я также соглашусь передать сторонам $30 000 акций, которыми я владею, и всю добрую волю и влияние, которыми я обладаю, если таковые имеются, поскольку я заверяю вас, г-н. Редактор, что я от души устал от стольких кривляний людей, пытающихся спекулировать финансами и финансированием, у которых никогда в жизни не было и тысячи долларов .... Я устал от общества, которое не ценит услуги, оказанные в их интересах.19
На собрании акционеров 5 марта Форрест был переизбран в совет директоров в ходе процедуры, которую суд округа Шелби явно пытался затеять; суд безуспешно требовал, чтобы ему разрешили голосовать на основе его первоначальной подписки на 500 000 долларов, хотя он оплатил только 200 000 долларов и не проявлял намерения платить больше.
Три недели спустя Форрест окончательно признал свое поражение в этой борьбе, которая длилась вдвое дольше, чем его военная служба. В письме совету директоров компании "Мемфис и Сельма" он сообщил, что, по его мнению, суд округа Шелби "задерживает третью часть подписки по личным мотивам, вытекающим из их яростного противодействия подписке, несмотря на то, что она была проведена под моим влиянием". Он также сослался на недовольство "многих графств и городов вдоль дороги" из-за его неспособности договориться об облигациях компании в условиях нервозной финансовой обстановки в стране. По этим причинам, сказал он, он считает, что "интересы компании требуют, чтобы я ушел в отставку с поста президента и директора, который я занимал с 9 ноября 1868 года".20
Форрестам пришлось освободить дом Фаррингтонов. За несколько недель до этого в доме поселилась семья Фаррингтонов.21
Часть
V
.
PENITENT
33
ФАРРИНГТОНЫ, возможно, въехали в дом в качестве последнего средства, чтобы побудить Форрестов съехать; другого объяснения кратковременному двойному заселению дома нет. Однако позже Фаррингтоны вспоминали об этом интерлюдии как о приятном знакомстве с домашним укладом жизни знаменитого человека.
Один из родственников вспоминал, как миссис Фаррингтон говорила, "каким мягким, милым человеком был генерал Форрест". Она сказала, что он... всегда помогал миссис Форрест, например, накрывать на стол". Миссис Фаррингтон также рассказывала, что Форрест "часто принимал участие в стирке и помогал семье, а его разговорный английский был очень правильным - совсем не таким, как письменный". Его любовь к детям сохранилась на всю жизнь; та же родственница сказала, что миссис Фаррингтон отмечала его особую доброту "к детям". Вечером он сидел и разговаривал с Фаррингтонами, а когда его спрашивали о войне, отвечал в характерном для него прямом стиле. Маленький сын Фаррингтонов ставил свой стул рядом с креслом Форреста, чтобы послушать истории, а когда одна из них заканчивалась, мальчик подтягивался, прижимал руки к бородатому лицу и просил рассказать ее еще раз.1
Если Форресты неохотно покидали дом, то это неудивительно. Конец мечты о железной дороге опустошил всю семью; Вилли служил помощником суперинтенданта на железной дороге "Мемфис и Сельма" и указал это в качестве своего занятия в переписи 1870 года. Когда проводилась эта перепись (и генерал указывал свой род занятий как "президент R.R."), Вилли, жена Вилли и их десятимесячная дочь Мэри жили под одной крышей со старшими Форрестами. К концу 1873 года семья Вилли, должно быть, приняла другие меры; во всяком случае, о них не упоминается в связи с домом Фаррингтонов. После краха компании "Мемфис и Сельма" Вилли, очевидно, устроился на работу в полицейское управление, поскольку вскоре после этого он случайно упоминается в газетной статье как смотритель станционного дома в Мемфисе. Его мать и отец переехали в дом, далеко не совпадающий с адресом Фаррингтона. Следующим их жилищем, насколько известно, был "небольшой, но удобный старомодный двойной бревенчатый дом, сколоченный из двух хижин". Таким образом, в конечном итоге они заняли дом, напоминающий тот, в котором они поселились в Эрнандо в 1845 году, за исключением того, что в этом доме, очевидно, не было обшивки из бревен.2
Теперь перспективы Форреста были мрачными. Если в 1868 году он был одним из самых влиятельных бывших конфедератов в Мемфисе, то теперь неудачное железнодорожное предприятие и сопутствующая ему умеренность в политических взглядах подорвали его популярность. Хотя он недавно получил право претендовать на политическую должность (из-за изменений в законодательстве Теннесси, внесенных после Браунлоу), он, возможно, сомневался в своей способности быть избранным; нет никаких признаков того, что он рассматривал возможность баллотироваться. Вместо этого он стремился вернуться в театр своей славы. За несколько месяцев до своей отставки с железной дороги, когда Соединенные Штаты оказались на грани войны на Кубе, он написал письмо старому противнику, Шерману, командующему американской армией. Предлагая свои услуги, он сказал, что думает, что сможет взять с собой "от 1000 до 5000" своих бывших солдат. Через неделю Шерман ответил, что не ожидает войны с Испанией, потому что "ни одно из правительств" ее не хочет, а если и будут боевые действия, то в основном "на плаву", и сравнительно немного сухопутных войск потребуется для "более мелкой задачи оккупации". Таким образом, он разрушил все надежды Форреста вырваться галопом из трясины Мемфиса и Сельмы на поле боя, где его военная репутация, а также политическое влияние, которое она могла бы обеспечить, могли бы быть восстановлены. Однако Шерман отнесся к его предложению с лестным уважением. Он сообщил Форресту, что отправил письмо в Военное министерство с подтверждением того, что считает Форреста "одним из самых выдающихся людей, созданных нашей гражданской войной, и если бы в случае войны мне потребовалась кавалерия, я бы безоговорочно принял его услуги и отвел ему видное место. Я верю, что сейчас он сражался бы против наших национальных врагов так же яростно, как и против нас, и это говорит о многом".3
Через несколько дней газета New York Times напечатала еще одно письмо Форреста, адресованное газете Appeal, в котором говорилось, что он "получил большое количество писем от людей, которые были видными офицерами и солдатами Конфедерации, добровольно предлагающих военному министру через меня свои услуги, чтобы сражаться за "старый флаг" в случае войны с Испанией". Этим добровольцам, по его словам, он хотел сказать, что "я надеюсь и верю, что войны не будет, благодаря мудрой политике, проводимой выдающимся солдатом, стоящим сейчас во главе правительства, но если она начнется, давайте покажем нашу верность флагу, будучи готовыми сразить любую руку, поднятую против него". Поскольку Грант изображался в демократических южных газетах того времени как радикальный угнетатель, порабощающий белых южан в интересах черных, упоминание Форрестом его как "выдающегося солдата", каким бы правдивым оно ни было, могло вызвать недоумение у бывших конфедератов; однако оно соответствовало его политическому умеренному курсу после 1868 года.4
Уже как минимум пять лет он осуждал насилие в стиле Клана, а через полгода после своей отставки из "Мемфиса и Сельмы" занял решительную и весьма противоречивую публичную позицию против самого Клана. В сельской местности Западного Теннесси, в городке Трентон, произошли беспорядки. Как сообщается, двое белых мужчин посетили барбекю для чернокожих, съели половину зажаренного поросенка, а затем отказались за него платить. Чернокожие, оскорбленные, вооружились, сформировали роту военного типа, открыли огонь по двум белым (возможно, тем двум, которые съели свинью) и "проявили сильное желание убить двух или трех граждан, открыть огонь и разграбить город". Шестнадцать чернокожих были арестованы и доставлены в тюрьму Трентона отрядом, которому пришлось защищаться от двух нападений белых в масках по пути. Позже той же ночью, около часа ночи, "от пятидесяти до ста человек в масках вошли в город, подъехали к тюрьме... и заставили шерифа" отдать ключи. Затем люди в масках "забрали шестнадцать негров из тюрьмы", убив четверых и смертельно ранив еще двоих на окраине города. "Затем они ускакали с остальными десятью и, как предполагается, убили их", - сообщалось в одном из журналистских отчетов. "С тех пор как они уехали, о них ничего не слышно".5
Даже самые консервативные газеты Мемфиса, хотя и возлагали вину за случившееся на чернокожих, осуждали преступление и национальный позор, навлеченный на Теннесси призраком нового федерального вмешательства. Редакторы, некогда симпатизировавшие Клану, заявляли, что дружинники должны быть пойманы и наказаны. На "собрании возмущения" в Мемфисе 28 августа, на котором присутствовали Джефферсон Дэвис, Ишем Г. Харрис, Форрест и другие, Форрест не ограничился осуждением преступления; он заявил, что если бы ему "были даны соответствующие полномочия, он бы схватил и уничтожил белых мародеров, которые позорят свою расу этим трусливым убийством негров". Яростный ответ газеты Trenton Gazette показывает, насколько невозможным стало для него дистанцирование от великого волшебника. Через несколько дней после публикации его высказываний на собрании в Мемфисе "Газетт" выступила в защиту шерифа, тюремщика и жителей округа Гибсон и обрушилась на Форреста, других ораторов на собрании возмущения и на газету "Appeal".6
Два дня спустя "Газетт" с горечью осудила Форреста по отдельности. На вопрос редакции "Почему никто из куклуксклановцев округа Гибсон не был арестован?" она ответила сама себе: "Здесь говорят, что если в Западном Теннесси и есть человек, который знает, как вычислить куклуксклановцев, то этот человек живет в Мемфисе". Газета также опубликовала письмо читателя, в котором Форрест упоминался по имени и подвергалась нападкам его личная честность, очевидно, в связи с расхождением средств округа Шелби в размере 66 000 долларов в делах компании "Мемфис и Сельма". Губернатором Теннесси был бывший кланщик Джон К. Браун, и в письме отмечалось, что собрание возмущенных призвало Брауна "нанять компетентных адвокатов, чтобы они немедленно отправились в Трентон для расследования этого безобразия"; далее сообщалось, что Браун до сих пор не отправил никого из "этих компетентных адвокатов, которые уже больше недели пакуют свои ковры, ожидая приказа от губернатора отправиться в Трентон вместе с генералом Форрестом, чтобы уничтожить куклуксклановцев и предать их суду". Редактор "Газетт" предположил, что "они хотят, чтобы Форрест был сыщиком куклуксклановцев по принципу "нужен вор, чтобы поймать вора"", и эта идея "была горячо одобрена нашими людьми, ибо они считают, что если во всем Теннесси есть человек, способный вычислить тайники куклуксклановцев, то генерал - именно такой человек".7
Любого печатного упоминания его имени в связи с Кланом было достаточно, чтобы о его прежней репутации снова заговорили на Севере. Филадельфийский бюллетень отметил его высказывания на собрании в Мемфисе и выразил сомнение, что "чернокожие жители Теннесси... с готовностью примут генерала Форреста как своего защитника или поверят в искренность его выражений презрения к виновникам этого страшного преступления" из-за его связи с фортом Пиллоу. В частном письме, в котором он проявлял постоянный имущественный интерес к делам "Мемфис и Сельма" и запоздалое убеждение в достоинствах узкоколейных рельсов, он сообщал Э. У. Рукеру, своему бывшему подчиненному как в армии Конфедерации, так и в железнодорожной компании, что "наши выборы прошли спокойно и для демократической партии большинством в 4 000 голосов". Он добавил, что "Биль за гражданские права" "успокоил" Республиканскую партию на Юге, "если белые люди будут делать то же, что и мы, и работать вместе". Под этим он, очевидно, подразумевал, что нужно оставаться законопослушными, а не следовать курсу Клана, который он отверг. Похоже, он считал, что будущее Юга - за Демократической партией, особенно если эта организация примет его принцип последних пяти лет и станет партией обеих рас.8
Интересно, что вскоре после этого очередного раунда ритуальных осуждений северян на его защиту выступила радикальная газета в Миссисипи. Редактор газеты "Гренада Репабликэн", утверждая, что ее владелец знает Форреста с первых дней его работы в качестве бизнесмена в Миссисипи, написал, что "с сожалением" заметил, что газеты Севера "очень сурово" отреагировали на его предложение помочь привлечь к ответственности "убийц в масках" из округа Гибсон. Редактор Republican утверждал, что знал Форреста "почти с безбородого мальчика, когда, будучи владельцем конюшни, он сам ухаживал за своими лошадьми, и даже в этой скромной сфере развил некоторые из тех заметных черт характера, которые, возмужав в последующие годы, сделали его одним из передовых людей в армиях Конфедерации".
Газета считала прискорбным, что северяне "не могут смириться с тем, что они с удовольствием называют зверствами в деле Форт-Пиллоу", представляя Форреста "миру как человека крови, без принципов и чести. Мы считаем, что здесь они ошибаются". Хотя Форрест "мог совершать во время своих тяжелых походов поступки, не вполне соответствующие военному этикету или даже совместимые с законами справедливости... человек его темперамента, естественно, не обратил бы внимания на такие вещи в погоне за одной великой идеей, которая поглощала все мелкие соображения - успех дела, которое он отстаивал". Заявив, что, по его мнению, "генерал Форрест находится в полном согласии с демократической партией", республиканский орган добавил, что "несмотря на это, при исполнении своего долга он ни в малейшей степени не будет подвержен партийному влиянию, а будет пользоваться своей официальной властью в равной степени как в отношении демократа, так и республиканца, полностью полагаясь на свой долг в данном случае, как он определен законом" - и что он посвятил бы все свои силы тому, чтобы предать "Куклукс округа Гибсон" суду".9
В ноябре Форрест, возможно, с укором зависти отметил избрание в Конгресс своего старого подчиненного по Конфедерации и Клану Джорджа Г. Дибрелла; Дибрелл сражался под его началом в 1862-63 годах, а в июне 1868 года был назначен им, в приказе, написанном Джоном В. Мортоном, помощником великого титана округа Конгресса к востоку от Нэшвилла. Политический успех Дибрелла, возможно, заставил его бывшего командира вновь обратиться к этой сфере. В январе 1875 года он вместе с такими людьми, как Ишем Г. Харрис, Нил С. Браун и Эндрю Джонсон, присутствовал в Нэшвилле на инаугурации губернатора-демократа Джеймса Д. Портера. По всей видимости, он принимал активное участие в выборах на место уходящего в отставку сенатора Браунлоу, чья политическая карьера, наконец, завершилась; в этой гонке Джонсон соперничал с генералами Конфедерации Кворлсом и Бейтом, уходящим в отставку губернатором Брауном и другими. Делегация округа Шелби активно выступала за Джонсона, а Форрест активно интересовался поддержанным Апелляцией предложением решить вопрос на собрании, чтобы "избежать любых предполагаемых беспорядков в демократической партии". Предложение о проведении собрания провалилось, когда Джонсон и другие кандидаты отказались на него согласиться, и Джонсон в итоге был избран после исчерпывающего голосования.10
Попытка восстановить местную репутацию Форреста, похоже, началась примерно в это время. В апреле 1875 года он был включен в "Комитет по сбору памятников" под председательством Харриса в связи с предстоящим празднованием Дня памяти, а две недели спустя его имя возглавило опубликованный список из сорока уважаемых мемфийцев в составе комитета по приему гостей пикника для сбора средств на "достройку памятника погибшим конфедератам на кладбище Элмвуд". Среди других членов комитета были Харви Мэтис, Гидеон Пиллоу, а также известные клансмены Галлауэй, Джордж Гордон, Дж. Дж. Дюбоуз и Люк Э. Райт. 24 мая он возглавил эскорт из 120 человек на огромном параде в честь Дня памяти в Мемфисе, а затем сидел на трибуне для ораторов вместе с сорока другими, включая Джефферсона Дэвиса, Галлауэя, Мэтиса, Пиллоу, Ишама Г. Харриса и Минора Мериуэзера. Сын Мериуэзера Ли также был на трибуне, выбранный для прочтения стихотворения, посвященного погибшим конфедератам. Позже он вспоминал, что в тот день к Форресту подошел Галлауэй и предложил зарыть топор войны, который так остро стоял между ним и его бывшим великим писарем во время их трудных дней на "Мемфисе и Сельме". Галлауэй предложил, чтобы там, "среди могил наших братьев... вы и полковник Мериуэзер пожали друг другу руки. Здешние мальчики будут лучше спать в своих могилах, если вы, два храбрых конфедерата, объединитесь в мире, как вы объединялись на войне". Другой старый конфедерат подошел к отцу в том же духе, и через пять минут оба мужчины сцепили руки над могилой конфедератов....".11
По всей видимости, рукопожатие побудило Минора Мериуэзера написать Форресту записку на следующий день после празднования. Эта записка, переданная Форресту одним из сыновей Мериуэзера, вызвала ответ, датированный 26 мая. В нем говорилось следующее:
Майор Минер Меривезер
Я рад, что все разногласия между нами благополучно улажены, и уверяю вас, что я не питаю к вам никаких недобрых чувств[.] Я всегда высоко ценил вас и вашу добрую леди и никогда не испытывал недоброжелательности к вам, только когда мне казалось, что вы используете свое влияние против моих интересов[.] Надеюсь, что мы будем жить и оставаться добрыми друзьями[,]
Искренне ваш
Н. Б. Форрест12
В гораздо менее частном письме, отправленном три дня спустя, Форрест принял приглашение бывших федералов посетить и принять участие в другой церемонии на кладбище Элмвуд: украшении могил погибших союзников. Приглашение поступило после того, как бывшие федеральные солдаты приняли участие в украшении могил конфедератов на Элмвуде, и в духе своего обращения о капитуляции десятилетием ранее, он ответил на это приглашение, заявив, что "убедительно просит всех бывших солдат Конфедерации присоединиться ко мне в принятии [приглашения]". На следующий день он возглавил работу бывших конфедератов по украшению федеральных надгробий в Элмвуде. Утром в газете Appeal появилось открытое письмо, подписанное им совместно с Гидеоном Пиллоу, в котором говорилось, что, несмотря на их разногласия с федералами во время войны, "мы должны признать, что они галантно сражались за сохранение правительства, которое мы боролись, чтобы уничтожить, которое теперь наше, было правительством наших отцов и должно быть правительством наших детей.... Наша любовь к свободному правительству, справедливо управляемому, не умерла....".13
Не прошло и пяти недель, как Форрест ответил на еще более поразительный жест великодушия со стороны чернокожих жителей округа Шелби. Мэтис, очевидец и почетный гость, позже с самодовольным презрением вспоминал, что "несколько ведущих бывших конфедератов" были приглашены на "грандиозное барбекю" на ярмарочной площади в пяти милях к востоку от Мемфиса, и что Форрест и Галлауэй [о себе он не упоминает] приняли приглашение после "многочисленных предложений о мире и доброй воле между расами... с обеих сторон". Повод, вспоминал Мэтис, "считался хорошим временем, чтобы положить еще одну доску на мост через кровавую пропасть", а также "кстати, чтобы привлечь покойного крепостного и нынешнего цветного брата к демократической партии". Тем не менее, пишет Мэтис, белые гости мероприятия чувствовали себя "не в своей тарелке, поскольку знали, что их собственное жаркое уже близко". Когда подошла его очередь, Форрест "выступил с убедительной речью... и вызвал аплодисменты". Когда он сел и с видимым облегчением "начал вытирать лицо большим носовым платком, сияющая цветная девица вышла вперед, чтобы преподнести ему великолепный букет". В ответ Форрест поднялся и, "низко поклонившись, сказал, что эта неожиданная честь доставила ему огромное удовольствие; что он всегда восхищался дамами, любил цветы и примет их с большой благодарностью". Однако он был явно в невыгодном положении и с мучительным трудом выдержал это испытание".14
Мэтис писал в 1902 году, после того как чернокожие южане были возвращены в состояние политического вассалитета, и, похоже, на его воспоминания повлияло непринужденное высокомерие, с которым к тому времени чернокожие воспринимались в регионе как нечто само собой разумеющееся. Даже факты в его версии запутаны, поскольку он неверно датирует само барбекю 1868 годом, в то время как современные газетные статьи ясно показывают, что оно состоялось 5 июля 1875 года. Согласно последним источникам, Форрест, Галлауэй и Минор Меривезер - вместе со своим адвокатом Пиллоу - приняли приглашение выступить на собрании чернокожих, спонсируемом Независимым орденом знаменосцев, и суть этих рассказов решительно отличается от версии Мэтиса. Цель приглашения, по словам одного из его лидеров, заключалась в том, чтобы принести "мир, радость и единение", и после краткой приветственной речи мисс Лу Льюис, дочь одного из офицеров "Носителей шеста", принесла цветы и заверила, что передает их "в знак примирения и в знак мира и доброй воли". Черные жители этого района, должно быть, устали от политической, а зачастую и физической войны со своими бывшими хозяевами. Через границу штата, на юге, в Миссисипи разворачивалась очередная кровавая политическая кампания: демократы яростно готовились отвоевать у республиканцев правительство штата.
Возможно, к приглашениям и восторженным настроениям мемфисских чернокожих приложил руку проницательный демократ Галлауэй: ведь именно он в 1868 году выступил за создание демократических клубов чернокожими лидерами. Безусловно, он понимал, какую потенциальную политическую выгоду сулят предложения "Носителей полюса". Надвигалась отставка Гранта с поста президента с его ярким шансом на первую президентскую победу демократов со времен войны. Форрест тоже явно устал от расовой борьбы, равно как и от собственной репутации мясника Форт-Пиллоу и великого волшебника Клана. Живя в городе, где единственными парикмахерами были негры, он взял за правило после окончания войны никогда не посещать одного и того же парикмахера дважды подряд, чтобы не спровоцировать заговор с целью перерезать ему горло.15
Теперь, после того как мисс Льюис вручила ему цветы, он ответил короткой речью, которая на современных страницах "Призыва" звучит более комфортно и менее демократически доктринерски, чем та, что запомнилась Мэтису. В ней проявилось знакомое тщеславие Форреста, а также расовая непредвзятость, которая, похоже, росла в нем с 1868 года:
Дамы и господа, я принимаю эти цветы как память о примирении между белой и цветной расами южных штатов. Я принимаю их тем более, что они исходят от цветной дамы, ибо если и есть на земле Божьей человек, который любит дам, то это я сам (Бурные аплодисменты и смех)... Я приехал сюда под насмешки некоторых белых людей, которые считают, что я поступаю неправильно. Я верю, что могу оказать определенное влияние и сделать многое, чтобы помочь людям укрепить братские отношения, и сделаю все, что в моих силах, чтобы возвысить каждого человека и никого не угнетать. (Аплодисменты.) Я хочу поднять вас на должности в адвокатских конторах, в магазинах, на фермах и везде, где вы способны работать. Сегодня я ничего не говорил о политике. Я и не собираюсь говорить о политике. Вы имеете право выбирать, кого хотите; голосуйте за того, кого считаете лучшим, и я думаю, когда это будет сделано, мы с вами станем свободными людьми. Поступайте так, как считаете правильным и честным, выбирая людей на должность. Я пришел сюда не для того, чтобы произносить длинную речь, хотя вы и приглашали меня сделать это. Я не очень люблю говорить, и мои дела не позволили мне подготовиться. Я пришел, чтобы встретиться с вами как с друзьями и поприветствовать вас среди белых людей. Я хочу, чтобы вы стали ближе к нам. Когда я смогу служить вам, я буду это делать. У нас один флаг, одна страна; давайте держаться вместе. Мы можем отличаться по цвету кожи, но не по чувствам.... Обо мне говорят много неверного, и это могут опровергнуть и белые, и чернокожие, которые поддерживали меня на войне. Я был в пылу сражения, когда цветные люди просили меня защитить их. Я ставил себя между ними и пулями моих людей и говорил им, что они должны быть невредимы. Идите на работу, будьте трудолюбивы, живите честно и поступайте искренне, и когда вас будут притеснять, я приду к вам на помощь Я благодарю вас, леди и джентльмены, за эту возможность, которую вы мне предоставили, чтобы быть с вами, и заверяю вас, что я с вами сердцем и рукой. (Продолжительные аплодисменты.)16
Через семь недель после выступления на барбекю он шутливо ответил на письмо из Абердина, штат Миссисипи, печально известного в прошлом центра деятельности Клана, в котором содержалась просьба о помощи в приобретении пушки, чтобы помочь демократам подготовиться к выборам в ноябре следующего года. На старом канцелярском бланке компании Selma, Marion & Memphis Rail Road Co. пером секретаря (или, возможно, Мэри или Вилли) он ответил известному абердинскому адвокату Рубену Дэвису:
Уважаемый господин.
Я получил вашу просьбу найти для вас пушку и сегодня утром осматривал город, но не смог ее найти. Мне обещал ее друг из Цинциннати.
Я отправлю его по прибытии. Не лучше ли нанять духовой оркестр для сопровождения пушки: если да, то я могу заказать его там же.
Если бы вы подали заявку 12 или 14 лет назад, я мог бы снабдить вас практически любой пушкой. Отправляйтесь в бой - нет ничего лучше, чем сражаться на фронте. Желаю вам всяческих успехов, которых вы только пожелаете Искренне ваш,
N. Б. Форрест17
Возможно, он воспринял просьбу Дэвиса как каприз; нехарактерный и ничем не сдерживаемый тон юмора в его ответе говорит именно об этом. Однако просьба не была шуткой. Вскоре после этого один из членов Демократического исполнительного комитета округа Монро приобрел в Мобиле пушку и перевез ее в Абердин для использования в избирательной кампании. Заряженная холостыми патронами, она несколько раз стреляла в республиканцев, а в день выборов, 3 ноября, была установлена на лужайке у здания суда, чтобы помешать радикалам проголосовать. На этот раз пушка была заряжена более мощно, и, как сообщается, она загнала республиканцев в реку Томбигби и переплыла ее, фактически положив конец Реконструкции в округе Монро. Очевидно, что пушка Абердина была не единственной, которую использовали демократы Миссисипи на выборах 1875 года. 28 октября демократы из округа Холмс заказали одну из них в Новом Орлеане для использования в Лексингтоне, штат Миссисипи; однако предусмотрительный продавец сказал им, что они сами должны будут "обеспечить боеприпасы". Статус Форреста как демократа снова стал достаточно заметным, чтобы в следующем году (возможно, чтобы привлечь внимание некоторых чернокожих, а также бывших конфедератов) он стал председателем исполнительного комитета партии в округе Шелби, но внимательное прочтение его письма не указывает на реальное намерение сговориться с миссисипцами в каком-либо милитаристском смысле. Наиболее серьезно звучащая часть письма рекомендует Дэвису "вступить" и сражаться "на фронте", что, возможно, лишь поощряет его к активному участию в политической борьбе; юмор, предшествующий этой рекомендации, напротив, указывает на то, что Форрест не воспринимал просьбу о пушке всерьез. И он, очевидно, не послал Дэвису пушку.18
В 1875 г. его воинственные наклонности угасли, и, похоже, он осознал, что его интеллект и промышленность лишь затянули его в пучину долгов и судебных тяжб. Двойной бревенчатый домик, в который он переехал из дома Фаррингтона, стоял на Президентском острове на реке Миссисипи, где он арендовал 1300 акров земли и договорился об их обработке с каторжниками; таким образом, его последним домом стал действующий тюремный работный дом . Единственной особенностью этого места, похоже, был вид с крыльца на набережную Мемфиса в четырех милях выше по течению. То, что осталось от его энергии, он направил на новое начинание, поручив своим рабочим расчистку полей к вегетационному сезону и заготовку древесины для зимнего рынка дров в Мемфисе. На улицах Мемфиса его иногда можно было увидеть в простой одежде фермера; однажды он был замечен за покупкой пары сапог для своего внука. Однако его нрав не смягчился. Под влиянием затянувшегося экономического отчаяния он мог даже ухудшиться. Сообщается, что он достал пистолет и пригрозил "пристрелить... как крысу" портного из Мемфиса, который позволил моли испортить костюм его одежды. Однако на следующий день он вернулся, чтобы пристыженно извиниться.19
Вероятно, в конце лета он встретил на углу улицы старого подчиненного, которого не видел много лет: Роли Р. Уайта, бывшего подполковника Четырнадцатой Теннессийской кавалерии. Они тепло поприветствовали друг друга, и Форрест спросил Уайта, чем тот занимался по призванию в постбеллумские годы. "Проповедую Евангелие Сына Божьего", - твердо ответил Уайт. "Что!" удивленно сказал Форрест. "Я думал, вы в Южной Америке или Европе. Расскажите мне о себе и своей работе".20
Годами ранее другой офицер-министр, служивший под его началом, встретил его в Мемфисе и напомнил ему о данном на войне обещании стать христианином, когда наступит мир; в тот раз, бросив взгляд на форму федеральных оккупационных войск вокруг них, он прорычал в ответ, что слишком много нехристианской работы еще предстоит сделать. На этот раз он попросил Уайта помолиться за него. Они вышли на улицу, зашли в угол салона одного из банков и встали на колени. Там Уайт помог ему совершить для себя обряд, который на протяжении пяти десятилетий он оставлял в основном женщинам своей семьи.21
34
И всякий, кто слушает сии изречения Мои и не исполняет их, уподобится человеку неразумному, который построил дом свой на песке:
И пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и обрушились на дом тот, и он пал, и велико было падение его.
-Матф. 7:26-27
Вечером 14 ноября 1875 года преподобный Джордж Т. Стейнбек, служитель Камберлендской пресвитерианской церкви на Корт-стрит в Мемфисе, читал проповедь о притче о строителях из Нагорной проповеди Иисуса Христа. Как обычно, присутствовала Мэри Энн Форрест, но рядом с ней в этот вечер сидел ее муж. В этих стихах из Книги Матфея он увидел все увядшие плоды грандиозных предприятий своей жизни. По окончании службы он остановился у дверей церкви и подождал, пока Стейнбек выйдет и попрощается с паствой. "Он взял меня за руку, и мы вышли на тротуар", - вспоминал два года спустя священнослужитель, знавший Форреста четверть века. По словам Стейнбека, на тротуаре Форрест вдруг прислонился к стене, и его глаза наполнились слезами. "Сэр, ваша проповедь выбила из-под меня последнюю опору", - сказал он. "Я - глупец, который строил на песке; я - бедный несчастный грешник". Он выглядел "весь потрясенным", - вспоминает Стейнбек, который посоветовал ему изучить Псалом 51, чтобы найти духовное облегчение. На следующий вечер священник посетил его для беседы и молитвы, и после последней Форрест поднялся с колен и сказал, что чувствует себя "удовлетворенным". Все в порядке. Я уповаю на своего Искупителя".1
Вскоре после этого, когда его спросили, что заставило его внезапно отказаться от пожизненного уважительного непринятия веры, он ответил с юмором. "А что... все было очень просто", - сказал он. "Я был на своей плантации на острове, заболел, подумал, что пришел мой последний шанс, и воспользовался им!" В этом объяснении, вероятно, была доля правды. За месяц до своего признания Стейнбеку он неожиданно пропустил встречу своего старого подразделения Седьмой кавалерии в Браунсвилле; вместо него появился Вилли, которого, очевидно, послали вместо отца, и был выбран помощником главного маршала мероприятия.2
Здоровье Форреста, которое, судя по всему, постепенно ухудшалось на протяжении всех испытаний, выпавших на долю Мемфиса и Сельмы, становилось все более слабым, когда ему предстоял новый вегетационный сезон на малярийных полях Президентского острова. Как всегда, принимая свои силы как должное, он строил характерные для него масштабные планы по возмещению ужасающих финансовых потерь последнего десятилетия. В частности, он подал в суд на компанию "Мемфис и Сельма" за личные долги, которые он понес на ней, и нанял бригадного генерала Джона Т. Моргана - видного адвоката Сельмы, который воевал под его началом и был связан с железной дорогой, - чтобы попытаться вернуть их. Он также заключил контракт с округом Шелби на использование некоторых заключенных его тюрьмы в фермерских хозяйствах с использованием рабского труда.
Взглянуть на эти предприятия можно было 5 мая 1876 года из газеты, репортер которой сопровождал инспекционную поездку представителей большого жюри графства. Их встретил Форрест в рубашке с рукавами "на площадке перед его дверью, где пароходы сбрасывают его груз, когда вода поднимается". Он провел их сначала в свой "небольшой, но очень удобный старомодный дом из двойного бревна", а затем в "примыкающие к нему помещения, которые занимают заключенные, работающие в доме, когда не заняты на полях". Внутри "крепкого забора" посетители обнаружили "главное здание... 120 × 24, разделенное на пять квартир" для (1) женщин-заключенных, (2) белых мужчин, (3) офиса и комнаты охраны, (4) черных мужчин и (5) кладовой. В Г-образном крыле также находилась столовая и кухня, а за ней - "пекарня и прачечная". К востоку от главного здания находилась конюшня, в которой было сорок два стойла, "две кроватки, комната для упряжи и спальная комната для охранника. Поголовье в отличном состоянии".
Контракт Форреста с округом Шелби на содержание заключенных был заключен 8 мая 1875 года и должен был действовать в течение пяти лет. На момент проверки у него было семь охранников и "тридцать пять белых мужчин и шестьдесят черных мужчин, четыре белые женщины и восемнадцать черных женщин; всего 117 человек". Репортер обнаружил, что из 6 000 акров острова хозяйство Форреста занимало почти четвертую часть, "из которых 800 акров расчищены и обрабатываются, или будут обрабатываться этим летом, следующим образом: хлопок - 550 акров; кукуруза - 150; просо - 30; ирландский картофель - 50; сладкий картофель - 10; огород - 3; промискуитет - 7....". Было отмечено, что Форрест "потратил 20 000 долларов на обустройство этого места" и не получил никакой прибыли, "за исключением древесины, которую он продал в городе". Следует помнить, что прошлой зимой он снизил цену с семи долларов до четырех долларов за шнур, а в следующем сезоне он будет поставлять на рынок 20 000 шнуров, что позволит сохранить цену и принесет пользу обществу". Он был обязан платить округу Шелби "десять центов в день за всех [заключенных], которых к нему отправляют. Таким образом, округ получает чистую прибыль в размере пятидесяти центов в день, не говоря уже о плате за токарей, газ, охрану и другие расходы....".3
Форрест продолжал участвовать в общественных и политических мероприятиях. 14 мая его имя стояло в длинном списке тех, кто призывал к массовому собранию граждан в поддержку предлагаемой мемориальной статуи Роберта Э. Ли в Ричмонде. В качестве председателя он созвал 2 августа собрание Демократического исполнительного комитета округа Шелби. В сентябре он был заметен на встрече выпускников Седьмой Теннессийской кавалерии в Ковингтоне, постоянно подставляя голову "палящему" солнцу в знак уважения к случаю и передвигаясь большую часть времени верхом. Когда его попросили выступить с речью, он согласился сесть в седло, неожиданно став похожим на сентиментального старика.4
Солдаты Седьмой Теннессийской кавалерии, леди и джентльмены: Я называю солдат первыми, потому что люблю их больше всех. Я очень рад встретить вас здесь сегодня. Я люблю этих доблестных людей, с которыми я был так тесно связан во время войны. Вы вряд ли можете понять, что должно твориться в голове у командира, когда ему приходится встречаться с храбрецами, которые на протяжении четырех лет войны и кровопролития бесстрашно сражались за дело, которое считали правым, и которые, даже предвидя, как и мы, что война скоро закончится катастрофой и что мы все должны сдаться, все же не дрогнули, а шли к победе во многих сражениях, и в последних сражениях сражались так же смело и упорно, как и в первых. Я не забываю и о тех храбрецах, которые спят холодным сном на полях кровавых сражений последней войны. Я люблю их и чту их память. На поле боя меня часто подзывали к тем, кто был сражен, и они обнимали меня за шею, притягивали к себе, целовали и говорили: "Генерал, я сражаюсь в своем последнем бою и скоро уйду. Я хочу, чтобы вы помнили о моей жене и детях и заботились о них". Товарищи, я вспомнил их жен и детей и позаботился о них, и я хочу, чтобы каждый из вас тоже вспомнил о них и присоединился ко мне в труде любви.
Товарищи, сквозь годы кровопролития и изнурительных маршей вы были испытанными и верными солдатами. И в годы мира вы были хорошими гражданами, и теперь, когда мы снова объединились под старым флагом, я люблю его, как в дни моей юности, и уверен, что вы тоже любите его.... Некоторые считали, что наши общественные воссоединения - это неправильно, и что они будут провозглашены на Севере как свидетельство того, что мы снова готовы разразиться гражданской войной. Но я считаю, что они правильные и нужные, и мы своим поведением и достоинством покажем нашим соотечественникам, что храбрые солдаты - это всегда хорошие граждане, законопослушные и лояльные люди.
Солдаты, я боялся, что не смогу быть с вами сегодня, но я не мог смириться с мыслью о том, что не встречусь с вами, и я всегда буду стараться встречаться с вами в будущем. И я надеюсь, что вы будете продолжать встречаться из года в год, и приводить с собой своих жен и детей, и пусть они, и дети, которые могут прийти после них, наслаждаются вместе с вами радостью ваших встреч.
Толпа трижды приветствовала его, и он, казалось, не мог оторваться. Корреспондент "Лавины" сообщил, что после своего выступления он сошел с места, смешался с толпой и "с величайшим терпением выслушал остальные речи". Воспоминания о прошлом, должно быть, были предпочтительнее размышлений о настоящем. Национальная политическая кампания 1876 года оказалась, возможно, самой ожесточенной в истории США: республиканец из Огайо Резерфорд Б. Хейс противостоял демократу из Нью-Йорка Сэмюэлю Дж. Тилдену в борьбе за преемника Гранта. В результате тупиковой ситуации, которая грозила привести ко второй гражданской войне, а также запугивания демократов в стиле Клана, по оценкам, сократили количество голосов южных республиканцев на 250 000. Тупиковая ситуация сохранялась в течение нескольких месяцев, пока власти пытались урегулировать критические, противоречивые итоги выборов в Южной Каролине, Луизиане и Флориде.5
Два ближайших соратника Форреста, Ишем Г. Харрис и Джон Т. Морган, были избраны в Сенат США на этих выборах; Уэйд Хэмптон одержал победу в спорном голосовании за пост губернатора Южной Каролины; а Джеймс Чалмерс был избран в Конгресс от Миссисипи. Чалмерс, конечно же, был вторым командиром в форте Пиллоу, и этот факт вновь воскресил кровавые призраки. Газета "Нью-Йорк таймс" заявила, что если бы голоса в Южной Каролине, Флориде и Луизиане были засвидетельствованы в пользу Тилдена, и он был бы избран вместо Хейса, то Север - через двенадцать лет после Аппоматтокса - проиграл бы Гражданскую войну Югу: "Это будет знаком порабощения нации мятежниками". Писатель отметил, что террористическая "ружейная политика" демократов, введенная в 1875 году, превратила незадолго до этого радикальный республиканский Юг в консервативную вотчину, где на избирательные участки приходили только самые смелые республиканцы. Кровавые кампании стали нормой в Южной Каролине, Флориде и Луизиане, а жестокое запугивание сыграло аналогичную роль в Миссисипи, где в подавляющем большинстве чернокожих жителей Шестого округа чернокожий конгрессмен Джон Рой Линч был изгнан в пользу Чалмерса. Корреспондент "Таймс" воспользовался случаем, чтобы еще раз подробно пересказать некоторые из наиболее сенсационных свидетельств конгресса относительно форта Пиллоу.6
Тупиковая ситуация между Хейсом и Тилденом и судьба радикальных республиканских администраций в Южной Каролине, Флориде и Луизиане в конечном итоге были разрешены в Вашингтоне, где большую роль сыграл сенатор Джон Б. Гордон. Гордон, очевидно, помог заключить "сделку", по которой Юг согласился засвидетельствовать избрание Хейса при условии, что новый президент эвакуирует последние федеральные оккупационные войска из Южной Каролины, Флориды и Луизианы. Это позволило бы снять федеральную защиту с администраций этих штатов в период Реконструкции, отдав другу Гордона Хэмптону спорное губернаторство Южной Каролины, а другому демократу, Ф. Т. Николлсу, - губернаторство Луизианы. Этот компромисс завершил так называемое "ружейное" политическое предприятие, для которого за десять лет до этого был организован Ку-клукс-клан. Продолжительная кампания террора, возглавляемая сначала Кланом, а затем многочисленными его имитациями и ответвлениями, вытеснила с Юга последние войска федеральной оккупации, оставив демократическую структуру власти Юга свободной для навязывания региону желаемой ею программы белого супремасизма. Газета "Нью-Йорк Таймс" оказалась по сути права: хотя Тилден и не был объявлен победителем над Хейсом, белый Юг все же выиграл свою долгую борьбу за возвращение негров к статусу, равнозначному их добеллумским цепям. В экономическом смысле их новая "свобода" станет хуже рабства, поскольку после отмены федерального вмешательства им вскоре разрешат голосовать только за демократов, если вообще разрешат, и на этот раз не будет хозяина, обязанного обеспечить их хотя бы элементарным жильем, едой и одеждой.
Человек, которому хватило непродуманной смелости стать, пусть и ненадолго, верховным лидером регрессивных усилий - "последним правителем Юга", как назвал его один из биографов, - смог насладиться лишь немногими из сомнительных плодов этой победы. В течение короткого периода, как уже отмечалось, он возглавлял местную демократическую организацию; впоследствии он пытался оставаться вовлеченным в политику за кулисами. Но теперь его силы были на исходе. Хотя его поля на Президентском острове вроде бы процветали и, следовательно, обещали избавление от долгов, воздействие стихии там сильно ослабило его. Простуды и другие физические обострения последних лет, возможно, вызванные постоянной работой в болотистой местности, превратились в хроническую диарею, когда он день за днем руководил работой в нездоровой атмосфере Президентского острова. К весне 1877 года он занимался фермерством и другими своими интересами лишь от случая к случаю, чередуя эти занятия с попытками реабилитации. В апреле он появился в Хот-Спрингсе, штат Арканзас, модном месте восстановления здоровья, в состоянии, которое газета Hot Springs Telegraph охарактеризовала как "явно разбитое". 5 мая, через несколько дней после смерти своего старого врага Браунлоу, газета Appeal сообщила о Форресте в числе таких гостей Хот-Спрингса, как конгрессмен Чалмерс и Джейкоб Томпсон; она информировала своих читателей, что он находится "в очень хрупком состоянии", заточен в своих комнатах "почти весь день... страдает... общим недомоганием". В июле он и его адвокат, сенатор Джон Т. Морган, как сообщается, были "среди почетных гостей" на четвертой вечеринке под Нэшвиллом для бывшего подразделения Конфедерации, "Портеровских стрелков". Морган "выступил с речью, но из-за плохого самочувствия генерал Форрест не смог ответить на призыв "Стрелков" и их друзей".7
Примерно в это время, если не раньше, Форрест велел Моргану отказаться от поданных им исков, заявив, что не хочет оставлять Вилли в наследство судебную войну. Он описывал себя как "сломленного здоровьем и духом", которому "осталось жить недолго". Его жизнь, размышлял он, "с самого начала была борьбой... борьбой за средства к существованию для тех, кто зависел от меня в молодые годы, и за независимость для себя, когда я вырос до зрелого возраста, а также в ужасных потрясениях Гражданской войны. Я видел слишком много насилия и хочу закончить свои дни в мире со всем миром, как сейчас я в мире со своим Создателем". Вероятно, во время той же поездки в Средний Теннесси он навестил бывшего полковника Конфедерации Севьера, который теперь был профессором Южного университета в Сьюани. Сын Севьера, которому тогда было семь лет, долгое время спустя вспоминал, что разговоры старших были посвящены войне и что Форрест выглядел скучающим от этой дискуссии. Чтобы избежать этого, он неоднократно выходил на улицу и разговаривал с детьми. Узнав, что семилетний ребенок еще не научился ездить на лошади, он вызвал лошадь, уздечку и седло и несколько раз с большим терпением объяснил, как правильно подходить к животному, надевать уздечку, седлать, садиться и садиться на него.8
Через несколько дней после празднования Четвертого июля "Портеровские стрелки" прибыли в Харрикейн-Спрингс близ Туллахомы, где состоялась встреча с некоторыми членами его военного эскорта - видимо, чтобы удовлетворить его желание испробовать так называемые "целебные воды" этого места. Он написал из Мемфиса Чарльзу В. Андерсону, помощнику, который убедил его выступить с красноречиво примирительной речью о капитуляции в Гейнсвилле в 1865 году; он сообщил Андерсону, что болен и намерен "провести жаркие летние месяцы" в Харрикейн-Спрингс, "надеясь, что воды... окажутся полезными". Если он решит поехать туда, добавил он, то будет рад снова увидеть Андерсона, и по прибытии в начале июля он отправил Андерсону записку. Андерсон отправился в Харрикейн-Спрингс на следующий день, и там его встретил сильно изменившийся Форрест. В его лице появилась "мягкость, мягкость выражения и мягкость в словах, которые показались мне странными и неестественными", - вспоминал позже Андерсон. "Сначала я подумал, что это произошло из-за его плохого здоровья, но потом вспомнил, что когда он был болен или ранен, он был самым беспокойным и нетерпеливым человеком, которого я когда-либо видел":
Вскоре я сказала ему... что он не кажется мне тем самым человеком, которого я так хорошо знала раньше. Он помолчал мгновение, затем... внезапно остановился, взялся за лацкан моего пальто, развернул меня прямо перед собой и, подняв правую руку с длинным указательным пальцем... вытянутой руки, сказал: "Майор, я не тот человек, с которым вы были так долго и которого так хорошо знали... Надеюсь, я стал лучше. Я присоединился к церкви и стараюсь жить по-христиански".
Андерсон оставался в Харрикейн-Спрингс несколько дней, в течение которых Форрест решил, "что вода не пошла ему на пользу, но он с надеждой говорил о восстановлении своего здоровья". Мэри Энн Форрест, однако, была обеспокоена. Она рассказала Андерсону, что у ее мужа "неестественный аппетит, и, кажется, он постоянно жаждет неподходящей для него пищи". Однажды утром, когда они втроем сидели за столом в ожидании завтрака, Форрест "с ножом и вилкой в руках начал угощаться одним из блюд, принесенных официантом". Мэри Энн остановила его, сказав: "Пожалуйста, не ешьте это. Ваш завтрак уже приготовлен и будет подан через несколько минут". Он положил столовое серебро, с сожалением посмотрел на Андерсона и сказал: "Майор, я знаю, что Мэри - мой лучший друг на земле, но иногда мне кажется, что она намерена уморить меня голодом".9
27 июля он вернулся в Мемфис, где, по утверждению газеты Appeal, "выглядел очень похорошевшим, как мы с радостью можем сказать, после своего пребывания здесь". Если он и впрямь поправился, то ненадолго. К 10 августа некоторые из осужденных, работавших на его ферме, были переведены на другую, а 14 августа он снова уехал, оставив Вилли присутствовать на встрече Седьмой кавалерии в Мемфисе. Через две недели газета "Appeal" сообщила, что "генерал Бедфорд Форрест сильно болен в Бейли-Спрингс, штат Ала. Он прикован к постели уже несколько дней, и его состояние не внушает оптимизма". Врач К. К. Карутерс был вызван для консультации с ним и позже вспоминал, что пациент был "слишком слаб, чтобы смешиваться с толпой" или ходить в столовую; по словам Карутерса, он коротал часы, играя в карты на одной из галерей с Галлауэем, конгрессменом из Мемфиса Кейси Янгом и "капитаном парохода". Однажды Карутерса позвали в комнату Форрестов, где он обнаружил Форреста в постели; на прикроватной тумбочке лежали "Библия и копия "Истории Форреста и его людей" Линдсея".
В газете Avalanche от 30 августа было опубликовано настолько мрачное сообщение, что даже New York Times сочла нужным его перепечатать. В нем отмечалось, что Форрест "в течение нескольких месяцев страдал от хронической диареи, а малярийная пропитка привела к сочетанию болезней, которые делают его случай безнадежным.... Его жизнь была такой, что он привык к воздействию, и это дало ему уверенность в своей физической выносливости, которая, возможно, была неудачной". Далее в статье сообщалось, что на плантации на Президентском острове "он уделял работе на ферме самое пристальное внимание. Часто до 11 часов он находился на ядовитом ночном воздухе, заботясь о своих запасах", и "за всем следил лично". В результате сейчас он лежит разбитым человеком на краю могилы. Говяжий чай - единственное питание, которое он может принимать, и он постепенно становится все слабее и слабее".10
Пока он находился в Бейли-Спрингс, очевидно, еще один выдающийся соратник по войне прибыл выразить ему свое почтение. Генерал Джозеф Уилер, его милостиво прощающий сослуживцев командир кавалерии, не видел его несколько лет и не мог не заметить тех же "поразительных перемен", которые наблюдал Андерсон. Он выглядел "сильно истощенным... и бледное, худое лицо, казалось, выделяло более рельефно, чем я когда-либо наблюдал раньше, великолепный лоб и голову". Все морщины и "намеки на суровость" исчезли, и он, казалось, обладал... мягкостью выражения, голосом и манерами женщины". Он снова попытался сплотиться. 8 сентября "Appeal" со ссылкой на "Florence Gazette" сообщила, что он "поправляется", и вскоре после этого он написал письмо другому старому другу и бывшему сотруднику, Джорджу В. Адаиру из Атланты.
Бейли Спрингс, 15 сентября 1877 года.
Капитан Г. У. Адэр:
Мой дорогой сэр: Я только что уговорил свою жену написать вам несколько строк. Я уже месяц лежу здесь на спине, не в силах подняться без посторонней помощи. Сейчас мне кажется, что я просто отхожу от ужасной болезни, которая длится уже около 12 месяцев. Моей болезнью было воспаление желудка и кишечника. Я слишком слаба, чтобы ходить без посторонней помощи, и вешу около 120 фунтов. Сейчас все симптомы исчезли, и доктор считает, что я скоро поправлюсь. Здоровье моей жены необычайно крепкое. У Вилли четверо прекрасных детей, и они вместе со мной занимаются земледелием недалеко от Мемфиса. У нас 800 акров хлопка и 400 - кукурузы. Урожай выглядит очень многообещающе. Я стараюсь выращивать все виды скота. Я и моя жена посылаем большой привет миссис Адэр, вам и всем детям. Вспомните меня добрым словом... всем... сопровождающим, которые находятся с вами, а также всем другим друзьям, которые могут обо мне узнать. Пишите скорее и направляйте ваше письмо сюда. Я всегда ваш верный друг,
N. Б. Форрест.11
Возможно, Форрест притворялся перед Адэром. С еще более близким другом, Галлауэем, он, похоже, был более откровенен, говоря "о своей готовности встретиться со своим Богом и внутреннем желании отдохнуть от жизненной битвы, которая была для него жестокой и полной горечи". Он сказал Гэллоуэю, что "очень хотел жить для полезных целей и заработать еще одно состояние, которое он видел в перспективе, для своей жены и единственного сына", но "своим доверительным друзьям он неизменно в часы малости затрагивал один и тот же эоловый аккорд, в котором звучали слова о неудаче, ничтожестве жизни и смерти как желании". В газете Appeal от 21 сентября сообщалось, что он "поправляется и скоро сможет покинуть Бейли-Спрингс", а через неделю газета писала, что он "быстро идет на поправку" и скоро вернется домой. 2 октября Форрест вернулся в Мемфис и остановился в доме своего брата Джесси, который к этому времени стал владельцем самой большой и лучшей ливрейной конюшни в Мемфисе. "Генерал Форрест, хотя и слаб, но чувствует себя гораздо лучше и быстро пойдет на поправку", - сообщала газета Appeal.12
Такие строки выдавали желаемое за действительное. Как вскоре сообщила газета "Лавина", возвращаясь домой из Бейли-Спрингс на поезде, ему пришлось "опираться... на плечи друзей, когда он перетаскивал себя из вагона в вагон", и хотя он вернулся из дома Джесси Форреста обратно на Президентский остров, это было ненадолго. Его вес упал до "едва ли более 100 фунтов", и преподобный Стейнбек поспешил навестить его. Позднее Стейнбек вспоминал, что с берега реки в резиденцию его привели двое каторжников, один из которых спросил, не он ли "проповедник, пришедший навестить босса?". Священник ответил утвердительно. "Я слышал, что он очень слаб и может умереть", - сказал каторжник. "Если это случится, мы потеряем нашего лучшего друга, сэр". Внутри дома Стейнбек обнаружил человека, который знал, что его время ушло. Деньги и такие упрямые пожизненные пороки, как сквернословие и карточная игра, похоже, не выходили у него из головы, и он говорил о долгах, которые все еще должен на земле и в других местах. "Я много работал и, возможно, погубил себя, - говорил он Стейнбеку, - но по Божьему промыслу я скоро смогу выполнить все свои обязательства перед людьми". Он "сожалеет" о многих вещах, "сказанных и сделанных... в присутствии других" во время своего краткого религиозного периода, которые выглядели и звучали не очень по-христиански, сказал он Стейнбеку. Тем не менее, он сказал: "Я хочу, чтобы вы поняли, что я чувствую, что Бог простил меня за все"; а затем, подняв истощенную руку и указав пальцем на свою грудь, с улыбкой на лице сказал: "Вот здесь я испытываю неописуемый покой. Внутри меня все спокойно. Я хочу, чтобы вы знали: между мной и... лицом моего Небесного Отца нет ни облачка. Я возложил свое упование на моего Господа и Спасителя". "13
Через несколько дней после визита Стейнбека новообращенный вернулся в дом Джесси Форреста в Мемфисе, на этот раз его несли на подстилке. Друзья пришли выразить свое почтение. Среди них был Майнор Мериуэзер со своим сыном Ли. Призрачный облик человека, который любил детей, казалось, напугал мальчика. "Не бойся, Ли, - прошептал Форрест. "Твой отец - мой друг. Подойди ближе. Дай мне посмотреть на тебя". Мальчик робко подошел к кровати и спустя десятилетия вспомнил, как рука Форреста провела тонкими пальцами по его волосам. "Прекрасный мальчик, полковник, - слабо произнес пациент. "Надеюсь, он будет жить и станет настоящим сыном Юга". Когда в тот день они покидали дом Джесси Форреста, вспоминал позже Ли Мериуэзер, глаза его отца внезапно наполнились слезами. "Ли, - сказал он, - человек, которого ты только что видел умирающим, никогда не умрет. Он будет жить в памяти людей, которые любят патриотизм и восхищаются гением и смелостью".14
Джефферсон Дэвис, в то время живший в Мемфисе, зашел к нему днем 29 октября, но к тому времени Форрест настолько опустился, что, казалось, с трудом узнавал президента трагически неполноценной нации, чье трудное и в итоге прерванное рождение принесло ему славу и разрушило его жизнь. Дэвис уехал, но Минор Мериуэзер вернулся, чтобы следить за смертью, и именно Мериуэзер около семи часов вечера услышал, как пациент произносит свои последние связные слова. В отличие от слов Ли, Джексона и других титанов Гражданской войны, они не были связаны с лихорадочным возвращением сознания к сцене далекого наступления; его фантазия, похоже, не скакала в прошлое к разочарованиям фортов Донелсон и Шилох, восторгам Брайса на перекрестке дорог, преследованию Абеля Стрейта или безумному штурму стен форта Пиллоу. Бои стали настолько обыденным явлением в его жизни, что подобные военные моменты просто поблекли в остальной мозаике борьбы. Все, чего он искал в последний час, - это помощи в последнем поражении. Характерно, однако, что последние слова составили приказ, последнее утверждение его пожизненного права указывать другим, что делать.15
"Позвоните моей жене", - приказал он. Затем он умер.16
Эпилог
Газета APPEAL объявила о смерти Натана Бедфорда Форреста в колонках на первой полосе, выделенных черной рамкой. Жители округа Шелби, чьи избранные представители сделали так много, чтобы разрушить его мечту о постбеллумском периоде, толпами пришли к двери его брата Джесси; признавшись, они заглянули в гроб к "истощенному" трупу, одетому в форму генерал-лейтенанта Конфедерации. "Как ни странно это может показаться тем, кто не знаком с истинным характером генерала Форреста", - сообщала газета Appeal, - в толпе посетителей были "сотни цветных мужчин, женщин и детей, которые стекались, чтобы... попросить... разрешения посмотреть на останки.... [Чернокожие] проявляли не только глубокий интерес к происходящему, но и демонстрировали искреннюю скорбь по поводу смерти великого солдата". Только утром 31 октября, говорится в "Призыве", тело осмотрели более 500 чернокожих; из этого числа, вынужденно добавляет издание, "не было слышно ни одного человека, который бы сказал что-нибудь... [не] в похвалу генералу Форресту".1
Похоронная процессия растянулась почти на две мили. У пресвитерианской церкви на Корт-стрит Камберленд "собрались тысячи людей, как белых, так и черных. Тротуары и даже улицы были запружены людьми и машинами". В числе провожающих были Джефферсон Дэвис, Джейкоб Томпсон, губернатор Джеймс Д. Портер и члены военного эскорта Форреста - Галлауэй, Дж. Б. Коуэн, Г. В. Рамбаут и Сэмюэл Донелсон, все они занимали кареты в центре процессии. За ними следовали духовой оркестр, конные отряды бывших конфедератов и несколько лож Независимого ордена Одд Феллоуз. Вслед за ними ехали кареты священнослужителей и катафалк, запряженный четверкой черных лошадей, затем кареты семьи и мэра, членов городского совета и других городских чиновников, полицейские и пожарные, и, наконец, пешие бывшие солдаты. На могиле на кладбище Элмвуд среди множества цветочных композиций, как сообщается, была и охапка полевых цветов, принесенная полковником Джоном Донованом, которому их вручил полковник , сказав кому-то, когда его поезд остановился накануне на платформе маленькой станции в сельской Алабаме. "Отнесите их в Мемфис и положите на могилу генерала Форреста", - сказала тринадцатилетняя девочка, протягивая их ему. "Они посланы потому, что дочь генерала Джозефа Уилера любила его".2
Некоторые не приняли. Газета New York Times опубликовала некролог, который был сдержанно язвительным. В нем с некоторой долей правды отмечалось, что если Ли был примером "галантных солдат и достойных джентльменов" изысканной Вирджинии, то Форрест олицетворял собой "безрассудное хамство и головокружительную дерзость" "грубой пограничной страны" Юго-Запада. В статье сообщалось, что в последние дни войны он "считался многими самым грозным кавалерийским командиром в армиях Юга, но... по сути, был партизаном в своих методах ведения войны" и не обладал "научной" смелостью Джо Уилера. Он был "настолько кровожаден и мстителен", продолжает "Таймс", что в конце войны ожидалось, что он продолжит партизанские действия после того, как джентльмены-кавалеристы сдадутся. Газета "Таймс" предпочла не упоминать его речь о капитуляции в Гейнсвилле. Она также совершила постыдную несправедливость, кратко пересказав его вызов Килпатрику в 1868 году. В некрологе было неточно сказано, что Килпатрик "ответил, что не будет драться на дуэли, но если он когда-нибудь встретит Форреста и тот захочет что-нибудь сделать, он [Килпатрик] будет готов". Затем он добавил:
В результате Форрест и Килпатрик встретились где-то в Северной Каролине, и последний зашел в бар отеля, где, как ему сказали, находился Форрест. Форрест облокотился на стойку бара. Килпатрик прикоснулся к нему. Форрест поднял голову, узнал своего врага, повернулся и вышел из комнаты, и на этом все закончилось.
Примечательно, что эта история, похоже, не всплыла вовремя и не была напечатана до некролога Форреста, и что Килпатрик, который должен был быть ее источником, не рассказывал ее нигде, где Форрест мог бы ее услышать. Едва ли возможно, что Форрест во время своего железнодорожного сотрудничества с соратниками Килпатрика по республиканскому движению действительно столкнулся с Килпатриком в Северной Каролине и отказался от удовольствия убить его в интересах бизнеса или национального доброго чувства; учитывая перевес свидетельств за всю его жизнь (не говоря уже о его склонности сражаться с Килпатриком на саблях в 1868 году), предположение, что он боялся Килпатрика, на что явно намекает "Таймс", просто смехотворно.
Некролог перешел к сути сообщения, сказав:
Именно с одной из самых жестоких и хладнокровных резнь, когда-либо позоривших цивилизованную войну, навсегда останется неразрывно связано его имя. "Форт Пиллоу Форрест" - это имя, которое присвоил ему поступок, и под этим именем его будет помнить нынешнее поколение, и под этим именем он войдет в историю.
Уделив этому вопросу значительное внимание, он далее отмечает:
После войны Форрест жил в Мемфисе, и главным его занятием, похоже, была попытка объяснить историю с фортом Пиллоу. Он написал об этом несколько писем, которые были опубликованы, и всегда находил что сказать по этому поводу в любой своей публичной речи. Казалось, что он постоянно пытается оттереть пятна крови, которыми он был отмечен.3
Форт Пиллоу был действительно предосудительным, но, возможно, и неизбежным. Американцам, пережившим бунты в гетто Уоттса и Ньюарка, убийства Мартина Лютера Кинга и Кеннеди, жестокость вьетнамского лейтенанта Калли, слишком хорошо знакомо отношение к бесчинствам в Форт-Пиллоу. Это было не первое и не последнее крупномасштабное расовое злодеяние Гражданской войны, но оно было единственным, изученным Конгрессом - Конгрессом Союза, отчаянно и одновременно пытавшимся выиграть и гражданскую войну, и решающие президентские выборы, проходившие в разгар этой войны, - и, вероятно, оно было выбрано для национального изучения потому, что произошло в момент приближающихся выборов, и потому, что офицер, возглавлявший его, был самым высокопоставленным бывшим работорговцем Конфедерации. Тем не менее, это тот случай, который слишком часто случается во всех войнах, особенно в тех, участники которых имеют кожу разного цвета; и его неизбежность в 1864 году только усиливалась присущей белым южанам гордостью, воспитанным в рабовладельческом обществе, и развивающейся гордостью черных рабов, ставших солдатами, вкусившими свободу. В гораздо менее публичном и никогда не расследовавшемся стиле (но публично осужденном в июле 1864 года чернокожим капелланом Генри М. Тернером) чернокожие войска Союза проводили свои собственные массовые убийства, которые были столь же ужасны и столь же понятны.4
Для многих, кто сражался рядом с ним или против него, Форт-Пиллоу не смог затмить блеск его необученного милитаризма, разумную одержимость его воли к победе. Шерман, который из всех его врагов, казалось, лучше всех чувствовал его сущность, провозгласил его "самым замечательным человеком", которого породила война, с "гением стратегии, который был оригинальным и... для меня непостижимым".
... Казалось, он всегда знал, что я делаю или собираюсь делать, в то время как я... никогда не мог... составить сколько-нибудь удовлетворительное представление о том, чего он пытается добиться". Джозеф Э. Джонстон, спросив его мнение о величайшем солдате войны, быстро ответил: "Форрест", добавив, что если бы неграмотный мемфиец получил образование, он также стал бы "великой центральной фигурой" конфликта. П. Г. Т. Борегар заметил, что "способность Форреста к войне, казалось, была ограничена только возможностями для ее проявления".55
Шли годы, и признание его гениальности росло. В 1892 году генерал виконт Уолсли, выдающийся отставной командующий британскими армиями, написал в журнале характеристику Форреста, которая послужила толчком к широкому изучению на континенте его удивительной способности побеждать в меньшинстве. Уолсли отметил, что Форрест на самом деле был лидером не кавалерии, а конной пехоты: драгун, которые использовали лошадей для достижения своих целей, а затем обычно снимались с места, чтобы предложить сражение, а не ускакать после одной-двух вылазок. "Его ум не был сужен военными апофегмами, заученными наизусть", - писал виконт Уолсли, добавляя, что "операции Форреста... кажутся разработанными военным профессором, настолько тщательно тактика... соответствует здравому смыслу и принципам бизнеса". Его метод, продолжал Уолсли, характеризовался "неизменным... безрассудством, с которым он бросался на врага со своими конными людьми всегда и везде, где только мог это сделать, обычно сам возглавляя конную атаку, в то время как его конные роты наседали на фланги противника и осыпали его шквалом винтовочных пуль". Выдающийся британский офицер отметил, что "личное презрение Форреста к опасности было поразительным", а его "практикой" было "всегда находиться впереди тех, кого он вел". В таком положении "его острое суждение и способность к восприятию" обычно позволяли "обнаружить слабое место противника, и, убедившись в этом, он немедленно отправлялся за ним....".6
Сегодня военные мыслители считают Форреста не просто, как говорилось в современном некрологе New York Times, выдающимся кавалеристом Юга в конце войны, но и величайшим американским кавалеристом всех времен. Его революционная философия заключалась в том, чтобы атаковать даже при значительном превосходстве в численности и, захватив инициативу, преследовать "с жестокой неумолимостью, необычной для военной истории"; этот принцип предвосхитил немецкий блицкриг 1940 года и воздушно-десантные атаки союзников в тылу в 1944 году. Революционным было и частое использование Форрестом пушек в качестве штурмовых орудий, сопровождавших его передовые отряды. Его неоднократное разделение сил в присутствии превосходящих сил противника, его хитроумная способность к обману и двуличию, его постоянная способность делать из практически ничего, его гений использования любого материала, который был под рукой, и его несгибаемый отказ терпеть усилия меньше, чем полные, стали уроками для последующих солдат, получивших формальное военное образование, которого он так и не получил. Его превосходство в качестве налетчика - далеко не все, что он оставил военным потомкам. Он постоянно атаковал как с флангов и тыла, так и в лоб; владел психологией "скира" и сложной механикой его стимулирования и поддержания в рабочем состоянии; инстинктивно понимал возможности местности и погоды; проявил такую оригинальность под огнем, как приказ артиллерии Мортона атаковать без поддержки кавалерии и пехоты у Брайс-Кросс-Роудс. Побои, которые он учинил там федералам, были одними из самых жестоких, когда-либо нанесенных подразделению армии Соединенных Штатов.7
New York Times также ошиблась, предсказав, что форт Пиллоу станет тем позором, с которым предмет ее некролога уйдет в историю - или, по крайней мере, в современную историю. Форт Пиллоу, к лучшему или худшему, почти забыт. Форреста больше помнят за еще более серьезную ошибку: его недолгое участие в нагнетании террора Ку-клукс-клана. Чернокожие студенты и их сторонники в Теннесси периодически проводят марши, призывая убрать его статуи из общественных парков и кампусов колледжей, и, учитывая ту информацию, которую история предоставила им о нем до сих пор, их вряд ли стоит винить. Когда его похоронили на кладбище Элмвуд в день Хэллоуина 1877 года, и враги, и друзья получили его там, где хотели. Расово ответственные элементы желали, чтобы он остался Фортом Пиллоу Форрестом и великим волшебником Ку-клукс-клана как квинтэссенция того, что может произойти, когда американцы теряют худшие черты своего национального характера. Расовые фанатики также желали, чтобы он оставался символом тех же черт, которые они почитали как священный ответ патриотически настроенных американцев на неконституционную тиранию.
Подобное отношение к Форресту сохраняется и сегодня. Его относительно немногочисленные биографы сосредоточились в основном на его храбрости и хитрости военного времени, уделяя мало внимания довоенному миру, сформировавшему его мировоззрение, и послевоенному катаклизму, во время которого он претерпел постепенное, но удивительное изменение. Иногда эти биографы пытались вписать его в классическую и неуместную форму плантатора-аристократа-кавалера. Правда, до войны он с некоторым успехом стремился к притязаниям этого класса, но даже тогда у него были столкновения с ним, а во время войны, служа под началом и рядом с его представителями, их было еще больше. Будучи слишком индивидуалистом, чтобы просто принять чужое мнение в военное или мирное время, он был бывшим фронтовиком, привыкшим иметь дело с любым миром, который он находил, и после войны он довольно быстро превратился скорее в перспективного бизнесмена , чем в отсталого рабовладельца. В отличие от многих своих белых коллег-южан, после 1868 года он, похоже, уверился в способности Юга выжить и процветать в условиях санкционированного государством Нового Юга, в котором белые и черные взаимно участвовали в демократическом процессе и жизни общества в целом. Биографы игнорируют события и последствия последних восьми лет его жизни - периода, в течение которого он неоднократно презирал жестокую расовую ненависть и угнетение, олицетворяемые Фортом Пиллоу и практикуемые Кланом.
Реальность такова, что за всю свою жизнь расовые взгляды Натана Бедфорда Форреста, вероятно, развились больше и в большей степени в направлении либерального просвещения, чем у большинства других американцев за всю историю страны. Родившись небогатым, а затем став еще беднее в результате семейных финансовых несчастий, он провел лишенную средств к существованию позднюю юность и молодость, работая на арендованной ферме в районе, где хозяева рабовладельческих плантаций служили для него единственным примером богатства и достижений. Торговля рабами дала ему возможность лучше, чем многим другим, познакомиться с чернокожими - от совсем новых африканских импортеров до изысканных домашних слуг. Он знакомился с ними тысячами, а поскольку плантаторы, как правило, продавали самых проблемных рабов, ему пришлось достаточно хорошо изучить их черты, чтобы понять глубину их стремления к свободе и ошибочность преобладающего мнения о том, что они скорее животные, чем люди. Все имеющиеся свидетельства, такие как сделка по освобождению его рабочих, заключенная во время войны, и ранние приговоры Клана против неизбирательного причинения вреда чернокожим, указывают на то, что даже во время самых жестоких издевательств над ними он лично воспринимал их как людей, а не просто как "собственность" по законам времен антисемитизма и Конфедерации. Непревзойденный реалист, человек, который использовал любые материалы и условия, которые предоставлял ему мир, он принял Клан как оружие в жестокой борьбе за индивидуальное и секционное выживание и отбросил его вскоре после того, как увидел, что он вредит, а не помогает лучшим интересам Юга и нации.
Можно возразить, что эти действия были тесно связаны с его собственными экономическими интересами во времена железнодорожных перевозок, но этот аргумент труднее выдвинуть против его угрозы уничтожить убийц негров из Трентона в 1874 году и его столь же публичного заявления в 1875 году о том, что негры должны быть допущены к профессии юриста и к любой другой работе, на которую они способны. Даже Великий Эмансипатор, еще один южанин, родившийся в бревенчатой хижине, никогда не говорил такого, и Форрест должен был полностью осознавать значение его слов; он лучше Линкольна и большинства других людей своего времени знал, что, если дать им справедливый шанс, чернокожие способны пойти куда угодно. Он не позволял никаким личным или политическим предрассудкам удерживать его от отстаивания любых мер, которые он считал необходимыми для развития всего Юга, как белого, так и черного. Если бы большее число его коллег разделяли его видение и готовность принять социальную реальность постбеллумного периода на ее собственных условиях, Юг мог бы достичь своей нынешней интеграции свободных и равноправных чернокожих за столетие до того, как это произошло.
Однако и его поклонники, и его хулители поспешили похоронить вместе с его телом все воспоминания о его многочисленных отступлениях от доктринерского южного демократизма-консерватизма в постбеллумский период. Клеймя его освященное имя и принципы, от которых он отрекся, Клан вернулся к жизни через полвека или около того после своего первоначального распада, очевидно, вдохновленный фильмом. Рождение нации" Д. Фильм В. Гриффита 1915 года, канонизировавший первоначальный Клан как спасителя конституционализма в борьбе с извращениями Реконструкции, спровоцировал появление другой, более страшной, Невидимой империи. Члены толпы линчевателей из Атланты, называвшие себя Рыцарями Мэри Фаган, недавно повесившие еврея, которого они ошибочно считали убийцей молодой работницы фабрики, вместе с группой, возглавляемой бывшим священником Уильямом Дж. Симмонсом, поднялись на Каменную гору, где после наступления ночи, в виду центра Атланты, они зажгли первый из многочисленных огненных крестов Клана. Так возникли "Рыцари Ку-клукс-клана", которые развили фанатизм своих предшественников, проповедуя ненависть не только к черным, но и к евреям, католикам, новым волнам европейских иммигрантов, прибывающих в Соединенные Штаты, и, короче говоря, ко всем небелым, неанглосаксонским и непротестантским американцам. Распространяясь как лесной пожар, в 1920-х годах она достигла численности в 4 000 000 человек, и тогда ее насилие стало вызывать осуждение со стороны ответственного общества. Имя Форреста продолжало ассоциироваться с ней, и не только на почетной основе.
После смерти генерала его душеприказчики Джесси и Вилли Форрест обратились в суд округа Шелби с просьбой разрешить его вдове продолжать управлять тюремной фермой на Президентском острове. В ходатайстве говорилось, что здания тюрьмы были уничтожены пожаром, урожай понес огромные потери из-за разлива Миссисипи, а имущество покойного, на которое возлагались такие большие надежды по избавлению от долгов, "неплатежеспособно" и не может выплатить округу несколько тысяч долларов, причитающихся за использование его каторжников. Суд графства удовлетворил прошение, по условиям которого Мэри Энн Форрест согласилась выплатить графству сумму, причитавшуюся ее мужу, которую, возможно, предоставил преуспевающий Джесси. Хотя в ходатайстве нет никаких указаний на это, фермой, вероятно, должен был управлять Вилли, а Мэри снова ушла на задний план, который она занимала большую часть своей жизни. Умерла она в 1893 году и была похоронена рядом с мужем.8
Вилли Форрест в конце концов стал тихо преуспевающим подрядчиком по строительству железных дорог и дамб, который, по словам его дочери Мэри, не посещал собрания конфедератов и не обсуждал великий конфликт, в котором он был трижды ранен и разделял опыт своего прославленного отца. Довольно жутко, но говорят, что он умер после инсульта, перенесенного в 1908 году, когда сидел в зале в Мемфисе на театральной постановке романа Томаса Диксона "Клансмен", по мотивам которого был написан роман "Рождение нации". Сообщалось, что Вилли поразил паралич левой стороны в момент появления на сцене актера, игравшего его отца.9
Один из детей Вилли, второй Натан Бедфорд Форрест, сначала работал с отцом в железнодорожном и дамбном бизнесе, затем продавал страховки, а в какой-то момент провел пять лет на Аляске, занимаясь поиском и добычей золота. Около 1919 года, после активной деятельности в организации "Сыны ветеранов Конфедерации", он переехал в Атланту в качестве помощника лидера неоклана Уильяма Дж. Симмонса; в дальнейшем он возглавил Клан № 1 Натана Бедфорда Форреста, который стал для новой Невидимой империи тем же, чем первое логово Пуласки было для первоначальной. Побывав Великим драконом Джорджии, а затем в течение пяти лет национальным секретарем организации, он умер во Флориде в 1931 году от паралитического инсульта.10
Последним Натаном Бедфордом Форрестом был бригадный генерал армейского авиационного корпуса Натан Бедфорд Форрест III, первый американский генерал, погибший в европейских боях во время Второй мировой войны. Сын неоклансмена и отец трех дочерей, последний мужчина Форрест по прямой линии своего прадеда командовал двадцатью шестью самолетами B17 во время бомбардировки Киля, Германия, в 1943 году, когда два из четырех двигателей его самолета были выведены из строя немецким огнем, он был последним человеком на борту и выбросился с парашютом в Балтийское море. Его тело, выброшенное на берег недалеко от немецкого города Вик, сейчас покоится на Арлингтонском национальном кладбище.11