ШАРЛОТТА

Когда я просыпаюсь, на мгновение я не понимаю, где я нахожусь. Голова болит. Обычно я не пью столько, чтобы заработать похмелье, но один или два раза я заканчивала тем, что это было хуже, чем когда-либо. Как только я открываю глаза, яркая полоска света жалит их и усиливает острую боль, и я закрываю их так же быстро, как и открыла.

Но это не может изменить тот факт, что я знаю, что нахожусь не там, где мне следует быть. Я должна быть в своей квартире, дома, в своей постели. Где бы я ни была, постель не моя — это место пахнет неправильно, чисто, как после обротки антисептиком, почти как в больнице, но не совсем. Пусто, как слишком отфильтрованный воздух. Ничего похожего на мягкий лавандовый аромат комнатного спрея, который я использую дома, обычно с нотками лимона и базилика от моих чистящих средств. Простыни и одеяло кажутся жесткими, совсем не похожи на мое мягкое, уютное постельное белье.

Я боюсь открыть глаза и не узнать место, потому что тогда мне придется признать, что что-то произошло, и что мужчина в моей квартире, и внезапное давление на мое горло, опустившее меня в клубы тьмы — это не какой-то ужасный сон.

Тогда, то сообщение от брата Нейта тоже, должно быть, не было сном.

Я сильнее зажмуриваюсь, пытаясь выкинуть эту картинку из головы. Но не могу. Перед глазами — Нейт, окровавленный и раздетый догола, с посланием, вырезанным на его груди. Я не могу представить, кто мог сделать такое и зачем. Нейт — придурок, претенциозный мудак с раздутым чувством собственного достоинства, который думает, что может оправдать свою измену мне оправданиями того, что слишком уважает меня, чтобы просить то, что он хочет в постели. Но я не могу представить, что могло бы оправдать это. Уровень насилия, который я никогда не представляла себе вне художественной литературы.

Это был он? Веном? Я чувствую укол вины, думая, что мои онлайн-фантазии могли привести к этому. Я в ярости из-за Нейта, и я не хочу, чтобы он вернулся в мою жизнь, но это не значит, что я хотела, чтобы это случилось с ним.

Я не уверена, что хочу, чтобы это случилось с кем-то.

О боже, неужели это случится со мной?

Вспышка паники пронзает мою грудь. Мне нужно открыть глаза. Мне нужно быть храброй и выяснить, что произошло.

На мгновение, как раз перед тем, как я их открою, у меня появляется краткий проблеск надежды, что, возможно, я действительно это вообразила. Возможно, я воображаю все сенсорные сигналы, которые говорят мне, что я не в своей спальне, дома.

Я моргаю, впуская свет, и вся эта надежда рушится.

Я в гостиничном номере. Это сразу становится очевидным. Гостиница среднего класса, судя по всему. Кровать покрыта жестким одеялом с цветочным узором, которое могло быть здесь в любое время за последние два десятилетия, а пол покрыт бежевым ворсистым ковром. Стены кремовые, мебель из темного прессованного дерева. По обе стороны кровати висят две маленькие лампы, их кнопочные выключатели под ними — единственный намек на современность.

Телефона нет. Я замечаю это почти сразу и резко выпрямляюсь, вспышка паники усиливается. В гостиничных номерах всегда есть телефоны. Всегда. Кто-то убрал этот?

Я прижимаю руку к груди, и мое сердце начинает биться быстрее. Воспоминания о прошлой ночи снова нахлынули, подталкивая меня ближе к грани того, что, как мне кажется, может быть приближающейся панической атакой. Я не знаю. У меня ее никогда не было. Ближе всего я, как мне кажется, была ночь, когда я узнала, что Нейт мне изменил. Я никогда не жила такой жизнью, которая вызывает панические атаки, и не осознавала, насколько мне повезло, до этого момента.

Я была такой глупой. Я думала, что Веном никак не сможет найти меня в реальной жизни. Мои фантазии никак не смогут выследить меня. Я думала, что я в безопасности, потому что я достаточно знала об Интернете, чтобы замести следы. Я работаю в сфере технологий, черт возьми.

Но он, должно быть, был лучше. Достаточно хорош, чтобы найти меня. Достаточно одержим, чтобы преследовать меня.

Мне не следовало идти домой после того, как я получила сообщение о Нейте. Мне следовало пойти к Джаз. Поехать в отель. Что угодно, кроме как войти в свою квартиру одной, где меня поджидал человек в маске, чтобы схватить.

Я осторожно поднимаю руку и касаюсь места на шее, которое все еще болит. Он, должно быть, знал, где найти точку давления. По крайней мере, он не накачал меня наркотиками. Эта мысль заставляет меня сдавленно, почти истерично смеяться, потому что я не могу поверить, что это действительно то, что только что пришло мне в голову.

Моя одежда тоже все еще на мне. Еще одна хорошая вещь. Я откидываю одеяло, хмурясь, когда понимаю, что он не только не раздел меня, он… накрыл меня?

Меня преследовали, вырубили, похитили, отвезли в отель бог знает куда, а затем почтительно уложили в постель, не снимая одежды, пока я не проснусь.

Что-то во всем этом не так.

Я осторожно спускаю ноги с кровати, вспоминая, что у меня были телефон и сумочка, когда я вошла в квартиру. Я могла их уронить, когда меня схватили, но это не мешает мне все равно начать их искать: в ящике рядом с кроватью, вокруг стола, на стуле и даже в ящиках комода. Но ничего нет. Только мои туфли, которые он снял и поставил рядом с кроватью.

И тут я понимаю, что душ работает.

Я смотрю на электронные часы рядом с кроватью — семь утра. Если я все еще в том же часовом поясе, никто с работы или Джаз еще не заметил моего отсутствия. Единственным намеком на то, что что-то не так, может быть то, что я не написала ей вчера вечером, что добралась домой.

Я осторожно встаю, стараясь не издать ни звука, когда мои ноги касаются ковра. Во рту сухо, а голова все еще болит, тупая боль в основании шеи заставляет меня откинуться назад и прижать к ней пальцы, желая получить обезболивающее. Но мне нужно попытаться выбраться отсюда. Насколько я знаю, нет способа запереть дверь гостиничного номера изнутри, чтобы никто не мог выйти⁠… Я пробую дверную ручку, но она не поддается. Я долго смотрю на нее, пытаясь понять, как это возможно. Рядом с дверью что-то есть, маленькая черная коробка⁠… Близко к отчаянию, я ковыряю ее ногтями, пытаясь оторвать. Она не откручивается, и я чувствую, как мой пульс учащается, глаза начинают гореть от слез разочарования, когда я снова дергаю дверную ручку. Я не знаю, что еще делать, кроме как колотить в дверь кулаками и кричать.

Развернувшись, я смотрю в окно. На какой высоте мы находимся? Я пересекаю комнату так быстро, как только могу, ковер заглушает мои шаги, и я прислоняюсь к окну, глядя вниз.

Мы как минимум на втором этаже, может, и выше. Под окном ничего, кроме асфальта. Если бы я могла открыть окно, я бы не выбралась из этого падения невредимой. Я, вероятно, покалечилась бы настолько, что не смогла бы позвать на помощь, прежде чем он снова доберется до меня, или даже если бы кто-то меня увидел, я могла бы покалечиться настолько, что это того не стоило бы.

Я хочу выбраться отсюда. Я не хочу оказаться парализованной или навсегда покалеченной, делая это.

Что делают люди в таких ситуациях? Не знаю. Я не смотрю настоящие криминальные сериалы и не читаю книги, которые дадут мне ответ на этот вопрос. Я в ловушке, и чувство паники нарастает, пока мои мысли не затуманиваются, а эта пульсирующая, тупая боль в затылке только усиливается⁠.

Звук душа отключается.

Блядь. Я тяжело сглатываю, разворачиваюсь лицом к двери ванной, мои руки сжимают подоконник позади меня, и я лихорадочно озираюсь в поисках чего-нибудь, что можно использовать в качестве оружия. Я не хочу быть беззащитной. Я не хочу⁠.

Дверь открывается, и я напрягаюсь, готовая закричать.

Мой рот открывается, но я не издаю ни звука, когда вижу его стоящим в дверном проеме, на котором нет ничего, кроме полотенца, обмотанного вокруг бедер.

Иван.

ШАРЛОТТА

— Что… что происходит?

Я запинаюсь, глядя на Ивана, замешательство блокирует все остальные мысли. Я знаю, что я видела прямо перед тем, как меня вырубило — человек в черной одежде, в той же маске, что была на Веноме, когда он отправлял мне те фотографии в интернете. Я ожидала увидеть незнакомца, выходящего из ванной, но вместо этого слишком знакомая фигура Ивана заполняет дверной проем, отвлекая меня по нескольким причинам. Он выглядит как точеная статуя: гладкий, бледная кожа покрыта замысловатыми завитками темных чернил, вплоть до того места, где полотенце неприлично свисает с его бедренных костей, показывая глубокие впадины по обе стороны и полоску темно-русых волос в центре, чуть ниже его пупка.

Что еще хуже, так это то, что я знаю, что находится под полотенцем. И я знаю, как это впечатляюще.

— Что ты здесь делаешь? — Требую я, стараясь не думать о том, насколько он почти голый или как между ним и мной находится прекрасная кровать. — Я была… ты не был…

Иван с трудом сглатывает. Я вижу, как двигается его горло, вижу внезапную неуверенность на его лице, и холодок скользит по моему позвоночнику.

— Иван. — Мой голос падает, жестче, чем я когда-либо слышала, более серьезный. В нем все еще чувствуется легкая дрожь страха, но я вижу, как его глаза слегка расширяются от внезапного требования. — Расскажи мне, что происходит.

На его лице нерешительность. Я не знаю его достаточно хорошо, мы были всего на нескольких свиданиях и спали вместе один раз. Но я могу прочитать это. Он что-то скрывает, и мне нужно знать, что именно. Мои руки напрягаются на подоконнике, мое сердце бьется так сильно, что я уверена, что он должен видеть мой пульс.

— Иван.

Он прочищает горло.

— У тебя в квартире был мужчина.

— Ни хрена себе, вот это новость. — Я чувствую, как мои ногти царапают краску на подоконнике. — Он вырубил меня. Зачем ты здесь?

— Я привел тебя сюда. — Он резко вздыхает. — Чтобы ты была в безопасности.

— В безопасности? От чего? От кого? От Венома? От того… того человека в моей квартире? — Мои щеки внезапно вспыхивают, разгораясь от мысли, что мне, возможно, придется объяснять Ивану, кто этот человек и откуда я его знаю. Или почему я называю его Веном, по его имени пользователя на сайте чата, единственному способу, который я могу придумать, чтобы обратиться к нему. Я не делала ничего плохого, мы с Иваном никогда не были исключительными, но все же…

Это было глупое поведение. Из-за него я здесь. И мысль о том, чтобы попытаться объяснить все это Ивану, заставляет меня чувствовать себя более чем смущенной.

Он сжимает губы, снова резко выдыхая между ними.

— От него. Я успел как раз вовремя, Шарлотта. Я… я вытащил тебя оттуда. Но дело не только в нем. Это…

— Это что? — Я отталкиваюсь от подоконника, часть моего страха отступает, быстро сменяясь разочарованием, граничащим с гневом. — Это что, Иван? Перестань говорить кругами. Почему я в гостиничном номере? Почему ты просто не отвез меня к себе и не вызвал полицию, если ты увез меня от него? И что… — Я хмурюсь, мои мысли в таком беспорядке, что они понемногу догоняют происходящее. — Что ты делал в моей квартире?

— Я… — Иван снова трет рукой затылок. — Мне нужно было тебя увидеть. Я понимаю, как это должно звучать сейчас, особенно после того, что произошло. Мне нужно было поговорить с тобой, а твоя дверь была не заперта. Я услышал шум…

Все, что он говорит, кажется, выходит сбивчиво, как будто он на самом деле не хочет ничего говорить. Как будто он пытается мне это сказать. Я обхожу кровать, медленно, опускаясь на ее край, глядя на него. Теперь между нами меньше пространства, и я не могу не задаться вопросом, когда я сажусь, была ли это хорошей идеей. Находясь ближе, я еще лучше вижу его почти наготу, и это отвлекает. Так близко я вижу, что на его коже все еще есть капли воды, стекающие по его татуировкам, заставляя меня зудеть, чтобы провести по ним пальцами. Или языком…

Блядь. Шарлотта, сосредоточься.

— Тебе нужно было меня увидеть, — медленно повторяю я. — Что это значит, Иван? Что могло быть настолько важным, что не могло подождать до следующего дня? Или почему ты не мог написать, или позвонить, или… — Я замолкаю, видя, как напряглись его челюсти. Он отворачивается, его темно-синие глаза на мгновение устремлены вдаль, а затем он снова смотрит на меня.

— Моя семья — Братва, Шарлотта.

Я смотрю на него мгновение, не совсем понимая.

— Братва? Я… что это значит, Иван? Я не понимаю.

— Это… — Он сглатывает, отводит взгляд и снова смотрит. — Как русская мафия. Подпольная преступная организация.

— Как в «Джоне Уике» или что-то в этом роде? — Я моргаю на него. — Ты не можешь быть серьезным.

— Да, если это даст тебе лучшую систему отсчета. — Он поднимает руку, проводя пальцами по все еще влажным волосам. Его мышцы напрягаются, отвлекающе перекатываясь по груди и животу, и я сердито смотрю на него.

— Ты не мог бы надеть рубашку?

Слишком знакомая ухмылка кривит уголки его рта.

— Зачем? Я тебя отвлекаю?

— Может и так, если бы ты только что не сказал мне, что ты часть какого-то русского преступного синдиката. Или твоя семья — это…

— Братва. — Слова произносятся ровно, отрывисто, его челюсть снова сжимается, словно выдавливая их. — Вот почему мне нужно было поговорить с тобой, Шарлотта. Мне нужно было вытащить тебя оттуда. Но потом… — Он делает глубокий вдох, и я смотрю на него, пытаясь понять, что он говорит.

— Ты говоришь мне, что ты пришел ко мне домой, чтобы рассказать о своей семье… ты… являешься частью этой… Братвы. И только для того, чтобы обнаружить, что на меня напал человек в маске, который… ты его… избил? Как ты увел меня от него? А потом, вместо того, чтобы буквально что-то сделать, ты отвез меня в какой-то отель и ждал, пока я проснусь, чтобы рассказать мне все это? — Я протираю лицо руками, на мгновение зарываясь в них.

Это сон. Кошмар. Кто-то накачал меня в баре. В любую секунду я проснусь в своей квартире или у Джаз и пойму, что все это нереально. Все будет хорошо.

Я считаю до пяти и опускаю руки. Когда я это делаю, Иван все еще стоит там и смотрит на меня. И к моему разочарованию, он все еще в одном полотенце.

— Пожалуйста, надень что-нибудь. — Я беспомощно смотрю на него, и он ухмыляется, пожимая плечами, отталкиваясь от дверного проема и поворачиваясь, роняя полотенце.

— Иван.

Он игнорирует меня. Я смотрю на него, не в силах не смотреть на мускулистый изгиб его задницы, где татуировка на спине заканчивается как раз у вершины мышцы, слегка спускаясь по бокам, или на его толстый член, висящий между его такими же мускулистыми бедрами, слегка опухший, как будто этот разговор его заводит.

Он бросает взгляд на меня, беря свои боксеры с кучи одежды, и его член дергается, немного напрягаясь. Мои щеки краснеют, когда я резко отвожу взгляд, мой пульс внезапно сильнее бьется в горле, покалывание пробегает по моей коже до самого низа между моих бедер, напрягая мои соски по мере продвижения.

Я знаю, как хорошо ощущается его член. Я знаю, как хорошо ощущается весь он. Но я отказываюсь отвлекаться, больше, чем я уже отвлекаюсь, во всяком случае.

— Вот. — Иван прочищает горло, и я оглядываюсь назад, чтобы увидеть его одетым в пару узких черных джинсов с потертостями на манжетах и карманах, с короткими рукавами, кремового цвета хенли. Он засовывает руки в карманы, снова прислоняясь к дверному косяку. — Мы можем поговорить об этом сейчас, Шарлотта?

Я с трудом сглатываю, все еще краснея, кивая.

— Это безумие, Иван, — шепчу я, и он на мгновение опускает взгляд, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Я знаю. Но мне нужно было сказать тебе. И как только я увидел, что происходит… ну, мне пришлось вытащить тебя оттуда. Это было быстрое решение. Шарлотта… моя семья знает о тебе. Они знают, что я встречаюсь с тобой. И я… я не в лучших отношениях с ними. Они угрожают тебе, и…

— Что? — Я чувствую, как мои глаза расширяются, когда я смотрю на него. — Они угрожают мне? За что, почему… — Я качаю головой. — Я даже не хочу знать. Просто отвези меня домой. Оставь меня в покое, и они тоже оставят меня в покое, верно? Я хочу домой.

Когда я говорю ему оставить меня в покое, я вижу, как он вздрагивает, как будто я дала ему пощечину. Как будто эта идея немыслима. Но его лицо так же быстро разглаживается, и он качает головой.

— Я не могу этого сделать, Шарлотта. Они почти наверняка следят за твоей квартирой. Как только я оставлю тебя там, они тебя схватят.

Такое ощущение, что все, что он говорит, звучит через мгновение после того, как он это говорит. Как будто есть задержка между его словами и моим разумом, осознающим их. Я моргаю ему, качая головой.

— Я хочу поговорить с Джаз, — требую я, поднимаясь с кровати. — У тебя мой телефон, не так ли? Я хочу поговорить с ней. Отдай мне мой телефон. — Я расхаживаю у изножья кровати, быстро выкрикивая требования, в то время как на лице Ивана появляется все более беспомощный взгляд.

— У меня нет твоего телефона⁠.

— Ты лжешь! — Я поворачиваюсь к нему лицом, эмоции быстро и густо бурлят перед лицом чего-то, что кажется таким невероятно невозможным. — Ты лжешь обо всем этом. Я не знаю почему, но…

— Я не лгу. — Голос Ивана раздражающе спокоен, это размеренное спокойствие, которое, кажется, только усиливает мою панику.

— Ты лжешь! — Я бросаюсь на него, сильно толкая его, когда мои ладони касаются его груди. Он едва двигается, он — стена мышц, а я не так уж и сильна. — Дай мне мой телефон! Я хочу позвонить Джаз! Я хочу домой!

Я смутно слышу себя, осознавая, что перехожу на территорию истерики, что я теряю самообладание, но каким-то странным образом это приятно. Я никогда не теряла самообладание. Я не думаю, что, кроме той ночи, когда я узнала, что Нейт мне изменяет, я вообще когда-либо кричала на кого-либо. Это не просто то, что кипит из меня, это годы проглатывания некоторых вещей, молчания, сохранения мира. И боже, это почти приятно.

— Шарлотта… — Иван пытается поймать мои руки в свои, но я снова и снова бью его в грудь. — Шарлотта, пожалуйста, послушай меня. Я делаю это для твоего же блага…

— О, заткнись ты уже нахуй! — Кричу я, и последнее предложение окончательно выводит меня из себя. Отступая назад, я размахиваюсь и сильно бью его по лицу.

Шлепок моей ладони по его плоти пугает даже меня, горячее жжение от этого обжигает мою руку, как будто я причинила боль нам обоим. Глаза Ивана широко раскрыты, и он замирает, словно не может поверить, что я это сделала.

Честно говоря, я тоже не могу в это поверить.

На этот раз, когда я снова собираюсь его ударить, ему удается схватить оба моих запястья.

— Шарлотта! — На этот раз мое имя — звук хлыста, такой же резкий, как удар моей руки по его лицу. — Шарлотта, если ты вернешься домой, они тебя заберут. И то, что сделает с тобой мой отец, мои братья… Лев… — он замолкает, на его лице появляется выражение, которое является чем-то средним между страданием и ненавистью. — Я не могу этого допустить, Шарлотта. Не тогда, когда это из-за меня.

Я смотрю на Ивана, все еще не совсем понимая, что он пытается сказать.

— Что ему от меня нужно? Я не знаю ничего, что могло бы помочь ему… ни с чем. Я даже почти ничего не знаю о тебе. — Я бросаю последние слова Ивану, и он снова вздрагивает.

— Это не шутка, Шарлотта, — предупреждает он меня, его руки все еще сжимают мои запястья. Они кажутся нежными в его широких, грубых ладонях, его пальцы обхватывают их. — С моим отцом шутки плохи. Он торгует женщинами, Шарлотта. Ты меня понимаешь?

Я замираю, моргая.

— Он…

— Он торгует женщинами. Теперь ты понимаешь? Почему я не хочу, чтобы он тебя заполучил? И что он может с тобой сделать?

Я чувствую, как моя кровь стынет в жилах, мой разум пытается уловить то, что говорит Иван. Секс-торговля — это одна из тех вещей, которые, как я знаю, теоретически случаются. Но это случается и с другими женщинами, женщинами, которые отправляются в отпуск одни в места, куда им не следует, женщинами, которые доверяют не тем мужчинам⁠… О боже. Я сделала это. Я доверилась не тому мужчине. Я думаю о сайте, на котором я была, в углу интернета, где мужчина может избежать наказания за такие вещи, о месте, в которое я знала лучше не ходить, и мой желудок скручивается.

— Это то, что этот мужчина делал в моей квартире? Он работает на твоего отца? Он собирался отвезти меня в… — Я даже не могу закончить предложение, эта идея настолько ужасна.

Иван бледнеет.

— Я не знаю об этом. Но я пытался остановить его. Я… — Он втягивает воздух. — Я работаю с федералами. Пытаюсь получить информацию, достаточную, чтобы они могли остановить то, что он делает. Это невероятно опасно — работать с законом против такого человека, как мой отец. И я думаю, что он и мой старший брат начали понимать, что я делаю. Поэтому они хотят тебя, чтобы использовать тебя против меня, чтобы причинить мне боль.

Я качаю головой, вырываясь из хватки Ивана на моих запястьях, но он не отпускает. Его хватка ощущается как железные обручи.

— Я не понимаю, — кипя от злости, я смотрю на него. — Как меня можно использовать, чтобы причинить тебе боль?

Иван замирает, его руки все еще крепко держат меня. Одним быстрым рывком он притягивает меня к себе, его руки прижимают мои к груди, и когда он смотрит на меня сверху вниз, на его лице появляется выражение, которое заставляет меня тоже замереть. Это заставляет всю комнату на мгновение замолчать.

Выражение, которому я не могу дать название или, может быть, я просто не хочу, потому что прямо сейчас я не могу понять, что это значит.

— Тебе уже пора знать, — бормочет Иван, его голос внезапно становится мягким, как ласка. — После той первой ночи, которую мы провели вместе, тебе пора знать.

Его руки на мне, его прикосновения, то, как он смотрит на меня, — этого достаточно, чтобы вернуть все это, даже в этот момент. Достаточно, чтобы вернуть то, как он смотрел и касался меня той ночью в моей спальне, голодный взгляд в его глазах, то, как я чувствовала, как он пожирал меня. Что бы здесь ни происходило, это было по-настоящему. Это было то, что нельзя было подделать. И я знаю, что, когда он отпускает одно из моих запястий и зарывается рукой в мои волосы, притягивая мои губы к своим для яростного, почти болезненного поцелуя, это тоже по-настоящему.

ИВАН

Я должен был подумать прежде, чем целовать ее. Я знаю, что такое поддаться желанию, бушующему во мне прямо сейчас, чувству обладания ею, невзирая на последствия. Это чувство привело нас сюда — к моменту, когда моя щека все еще горит от ее пощечины, а ее глаза сердито сверкают на меня, прежде чем мои губы врезаются в ее губы.

Но я не могу остановиться.

Я, черт возьми, не могу остановиться.

Я снова солгал ей. Я сказал ей только половину правды. Я не мог скрыть от нее, кто моя семья, и не иметь никакой логической причины, почему она здесь со мной, в дерьмовом мотеле в Иллинойсе, а не в ее квартире или моей в Чикаго. Я также не мог скрыть от нее, кем я был.

Но остальное…

Я должен сказать ей всю правду, сказать, что я и есть Веном, и что я был тем человеком в «Маскараде», и преследовал ее все это время, и что проник в ее квартиру в маске, чтобы похитить ее, да, чтобы уберечь ее от моей семьи, но также и потому, что мне нужно было выиграть время. Время, чтобы придумать, что делать дальше. Вместо этого она думает, что я спас ее от него, и что он работал с моим отцом, чтобы похитить ее, что Веном — это некое прикрытие для человека, который использует темную паутину, чтобы заманивать женщин в качестве жертв для банды моего отца, занимающейся торговлей людьми. И это имеет смысл. Это история, которая соответствует всему, что произошло до сих пор.

И я готов позволить ей поверить в это, потому что, если бы я рассказал ей всю правду, она бы сейчас не была в моих объятиях.

Я не смогу удерживать ее долго. У меня есть решение, как уберечь ее от моего отца, но это не то, что удерживает нас вместе. И в любом случае правда в том, что я не думаю, что она хочет этого. Я не думаю, что она останется, независимо от того, что я сказал.

Отвези меня домой и оставь меня в покое.

Эти слова были словно кинжал, который все еще в моем сердце, проворачивается, когда я целую ее, облизывая ее рот, и мой язык переплетается с ее языком, а одна рука крепко сжимает ее волосы, чтобы она не убежала. Как я уже знаю, даже когда ее рот раскрывается для меня, и она начинает целовать меня в ответ, это почти наверняка последний раз, когда я когда-либо буду прикасаться к ней вот так.

И это еще одна причина, по которой я не могу остановиться.

Я отпускаю ее другое запястье и жду, когда она оттолкнет меня. Чтобы разорвать поцелуй и снова накричать на меня. Не то чтобы я этого не заслуживал. Я заслуживаю каждую пощечину, каждое проклятие, и все ужасные слова, которые она могла мне сказать. Я причина того, что ее жизнь рушится.

Хотя она еще этого не знает, она уже никогда не будет прежней. И я не могу удержаться от того, чтобы не взять эту последнюю вещь, которую я не заслуживаю.

Вместо того, чтобы оттолкнуть меня, ее рука скользит под мою рубашку. Я чувствую, как она задыхается, когда моя рука скользит вокруг ее талии, притягивая ее к себе, давая ей почувствовать, как я тверд для нее, и как отчаянно хочу ее.

Я не могу перестать целовать ее даже на мгновение. Если я это сделаю, она может вспомнить, почему она не должна этого хотеть. Это может дать ей время подумать. Поэтому вместо этого я углубляю поцелуй. Я прикусываю ее нижнюю губу, всасываю ее в свой рот, и скольжу языком по ее языку, запоминая ее вкус. Я целую ее так, словно я голодаю, словно я утопающий, а она — мой воздух.

Она стонет, тихим, слабым звуком желания, и это что-то переключает во мне. Мои пальцы прижимаются к ее затылку, когда я подталкиваю ее к кровати, моя рука на ее талии, я хватаю ее рубашку и дергаю ее вверх. Мне нужно чувствовать ее кожу, мне нужно чувствовать ее, чтобы в последний раз попробовать ее на вкус, прежде чем она уйдет навсегда.

Я чувствую, как она пытается сказать мое имя у меня на губах, но я не прекращаю целовать ее достаточно долго, чтобы позволить ей заговорить. Я дергаю за пуговицы ее рубашки, разрывая их, и слышу, как они хлопают по ткани, когда я срываю с нее рубашку. Я чувствую, как она задыхается, слышу тихий крик, который может быть протестом, но я уже опрокидываю ее обратно на кровать, стягиваю свою рубашку через голову, толкаю ее на матрас и раздвигаю ей ноги коленом.

Она издает еще один хнычущий крик мне в рот, когда я расстегиваю пуговицу ее джинсов, хватаю пригоршню денима и хлопка под ним и тяну их вниз по ее бедрам. В тот момент, когда она хотя бы частично обнажается для меня, я падаю на колени перед кроватью, одной рукой сжимая ее бедро, наклоняясь и прижимаясь ртом между ее ног.

— Иван! — Выкрикивает Шарлотта мое имя, ее бедра подпрыгивают, когда я провожу горячую линию от ее входа до клитора языком, всасывая уже мокрую плоть в свой рот, пока ее руки сжимают одеяло. Нет ничего медленного или нежного в том, как я ее вылизываю, я поглощаю ее, облизывая и посасывая, покусывая ее складки, чувствуя, как ее горячее возбуждение покрывает мой рот и подбородок, и я скольжу одной рукой вниз, грубо засовывая два пальца в нее, и я блядь чувствую, как ее бедра начинают дрожать.

— Я… я собираюсь… — Одна из ее рук хватает мои волосы, дергая их, когда ее спина выгибается, когда я довожу ее до оргазма быстрее, чем когда-либо прежде. Я чувствую, как она сжимает мои пальцы, и мой член пульсирует в ширинке моих джинсов, твердый как камень и жаждущий быть тем, вокруг чего она вместо них затягивается

Я продолжаю ласкать ее, стаскивая ее джинсы с ее ног и отбрасывая их в сторону, когда я раздвигаю ее шире. Я скольжу другой рукой под изгиб ее задницы, скользя одним пальцем по узкой дырочке там, дразня вход в нее, продолжая сосать ее клитор и лизать его своим языком.

— Иван…Иван! — Она выкрикивает мое имя, и звук моего имени заставляет меня твердеть с каждым стоном. Потребность обладать каждой ее частью кажется навязчивой, первобытной, и я толкаю палец в ее задницу, кончик скользит внутрь, когда ее бедра дергаются, и она издает испуганный крик.

Я был внутри ее рта, в ее тугой, идеальной киске, и даже если мне никогда не удастся трахнуть ее в задницу, я хочу знать, каково это, когда она кончает, пока какая-то часть меня похоронена там.

Она не говорит мне остановиться. Вместо этого она извивается напротив меня, ее голова откидывается на кровать, ее ноги широко расставлены для меня, пока я снова и снова провожу языком по ее клитору, скользя пальцем глубже в ее тугой зад, когда я добавляю третий внутрь ее киски, двигая их взад и вперед. Звуки, которые она издает, превращаются в беспомощные вздохи и стоны, которые звучат так, будто они хотят быть словами, но не могут этого сделать. Она мокрая, каждое движение моих пальцев внутри нее, пронзающих обе ее дырочки, поднимают ее возбуждение выше и ближе ко второй кульминации.

Я хочу, чтобы она кончила снова, прежде чем я ее трахну. Я хочу, чтобы она была такой мокрой, что мне даже не придется прилагать усилия, чтобы вставить в нее свой член. А затем я хочу почувствовать, как она на него тоже кончит.

Она так близко. Я чувствую, как она дрожит подо мной, как напрягаются мышцы ее бедер, и я сгибаю пальцы внутри нее, удерживая ее между своим языком пальцами в ее киске, и другим пальцем заполняя ее задницу. Она собирается кончить для меня вот так, и я чувствую по тому, как она трясется, как сильно это ее заводит, как грязно она себя чувствует, и как сильно ей это нравится.

Вот за чем она гналась все те ночи, когда заходила на тот сайт, чтобы поговорить с Веномом, и пришла той ночью в «Маскарад». Это чувство, то, чего она хотела, и я собираюсь дать ей это, даже если это последний шанс, который у меня есть. Особенно, если это единственный шанс.

Я чувствую, как ее бедра сжимаются вокруг моей головы, чувствую, как она дергается на моем языке, а затем она кончает жестко… Звук, который она издает, — это крик, который превращается в визг, нарастающий, когда она седлает мой язык и мои пальцы, извиваясь напротив меня. Я держу ее там, ее возбуждение затопляет мой рот, все ее тело трясется, когда она стонет что-то, похожее на мое имя, сжимаясь вокруг меня, пока она продолжает кончать, волна за волной удовольствие, оставляет ее вялой и задыхающейся на кровати к концу этого, ее глаза плотно закрыты, когда она пытается отдышаться.

Я не даю ей шанса.

В тот момент, когда я чувствую, что ее оргазм начинает угасать, я подталкиваю себя одной рукой, другой лихорадочно расстегиваю пуговицу и молнию на джинсах, освобождая свой пульсирующий член, выравниваю его с ее капающим входом и резко толкаюсь.

У меня нет презерватива, и в этот момент мне все равно. Ощущение ее голой — вот чего я хочу, мокрой, тугой и горячей, сжимающей мой член так, как я никогда не чувствовал раньше. Я никогда раньше не трахал женщину без защиты, даже когда был идиотом-подростком, и мне не следует делать этого сейчас, но, если я больше никогда не сделаю этого с ней, я хочу узнать, каково в Шарлотте без этого тонкого барьера латекса между нами.

И боже, это так чертовски хорошо.

— Иван! — Кричит она, когда я вхожу в нее по самую рукоятку, ее ногти впиваются в мои плечи, когда я толкаю ее так сильно, что я подталкиваю ее немного выше на кровати. Я просовываю одну руку под нее, немного приподнимая ее так, чтобы было достаточно места, чтобы встать на колени на матрасе между ее ног, удерживая ее на своем члене на мгновение, прежде чем я кладу ее обратно, снова толкаясь сильно. Я не хочу выскальзывать из нее даже на секунду. Я не хочу терять ощущение того, что она обнимает меня. Это лучше, чем все, что я когда-либо чувствовал в своей жизни, так хорошо, что мне приходится цепляться за то немногое самообладание, которое у меня есть, чтобы не кончить в нее слишком рано.

— Скажи мне, что ты принимаешь противозачаточные, — рычу я, снова толкаясь, сильно, постанывая, когда я выхожу до самого кончика, а затем толкаюсь обратно, наслаждаясь горячим, бархатным ощущением ее влажной киски, сжимающейся вокруг моего голого члена. Я не знаю, как я когда-нибудь остановлюсь. Я не знаю, как я собираюсь сделать то, что я обещал себе, чтобы уберечь ее. Я не знаю, как я собираюсь, черт возьми, от нее отказаться.

— Чт… что? — задыхается она, ее ногти все еще впиваются в мои плечи, ее бедра выгибаются с каждым толчком, чтобы встретить мои. Нет никаких сомнений в ее рвении: как бы она ни была выжата после тех первых двух оргазмов, ее тело все еще отвечает на мое, встречая меня каждым движением моих бедер против ее. Признает ли она это вслух или нет, она хочет этого так же сильно, как и я. Включая тот факт, что я трахаю ее без презерватива.

— Я собираюсь кончить в тебя. — Я снова толкаюсь, стону, когда мои руки сгибаются на кровати, мой член пульсирует опасно близко к краю. Я хочу, чтобы это длилось, продолжалось, но она ощущается слишком хорошо. Слишком идеально, как будто она была создана только для меня. Я не знаю, как долго я смогу продержаться. — Скажи мне, что ты принимаешь противозачаточные, прежде чем я наполню тебя своей спермой, Шарлотта.

Ее рот открывается, ее глаза так широко раскрыты, что на мгновение мне кажется, что она собирается сказать мне, что нет. Я бы остановился, если бы она это сказала. Я бы остановился. Я бы сказал себе, что я вытащу, что я не кончу в нее без страховки, не оставлю ее с еще одной потенциальной проблемой, которую я создам. Но даже когда я так думаю, я не знаю, смогу ли я. Только мучительное удовольствие от ощущения, как она трет мой член по всей длине, заставляет меня толкаться, когда часть меня просто хочет погрузиться как можно глубже в ее тепло и остаться там.

— Да, — выдавливает она, ее голос тихий шепот. — Да.

Ее ноги обхватывают мои, притягивая меня глубже, как невысказанное разрешение позволить мне войти в нее, заполнить ее. Я хочу сказать ей, что никогда не делал этого ни с кем другим, что она первая женщина, в которую я когда-либо войду таким образом, первая, по чьим бедрам будет стекать моя сперма после того, как мы закончим, но я не могу говорить. Я слишком близок к краю, ее согласие толкает меня туда еще быстрее, мысль о ее набухшей розовой киске, капающей моей спермой, заставляет мою голову кружиться от необходимости сделать именно это.

Еще немного… Боже, я не хочу, чтобы это прекращалось. Я покачиваю бедрами против ее, снова погружаясь в нее, уменьшая трение, трусь об нее в попытке довести ее до этого в третий раз. Я хочу почувствовать, как она кончает, почувствовать, как она струится по моей длине, а затем…

— О боже, Иван, я… — Ее ногти впиваются в мою кожу, ее голос стихает, переходя во вздох, за которым следует пронзительный звук, когда ее бедра подпрыгивают вверх, а рот открывается в крике. — Продолжай это делать, пожалуйста, я сейчас кончу, о боже, пожалуйста…

Я чувствую, как она сжимается вокруг меня, слышу ее стон, который превращается в крик, когда оргазм разбивает ее вдребезги, и я теряю всякое подобие контроля. Я чувствовал, как множество женщин кончают на моем члене, но никогда так, никогда, когда между нами нет ничего, кроме кожи, и боже, это неописуемо. Я чувствую, как мои бедра дергаются, мой член пульсирует, мое тело берет верх, и у меня есть доля секунды, чтобы быть благодарным за то, что она сказала мне, что безопасно войти в нее, потому что нет никакого гребаного способа, которым я мог бы вытащить свой член из нее.

Не тогда, когда это так охуено.

Ногти Шарлотты царапают мою спину, обжигая, когда она выкрикивает мое имя, и я чувствую, как мой член становится твердым, как никогда в жизни, пульсируя, когда я успеваю сделать еще один толчок, прежде чем первые горячие струи моей спермы начинают хлестать, мои яйца напряжены и болят, все мое тело напряжено, когда удовольствие, которого я никогда не испытывал, пронзает меня.

Я сказал, что собираюсь погубить ее для любого другого мужчины. Но она погубила меня для всех других женщин. Никакая другая не сравнится с ней. Нет ничего в мире, что могло бы ощущаться так же хорошо, как секс с ней, и я зарываюсь лицом в ее горло, вдыхая ее, пока мой член пульсирует и дергается внутри нее, подергиваясь, когда остатки моей спермы вырываются в нее.

— Ты моя, — выдыхаю я в ее кожу, так тихо, что не думаю, что она слышит меня, но это правда. Она моя. И хотя я не смогу удержать ее, ничто никогда этого не изменит.

В течение долгого момента никто из нас не двигается. Я чувствую, как мой член смягчается внутри нее, но я все еще достаточно большой, чтобы даже мягким, не выскальзывать. Я хочу оставаться внутри нее как можно дольше, скользкими от пота и вдыхающими воздух друг друга, и я не хочу отпускать ее.

У нас есть немного времени, прежде чем нам придется уйти, прежде чем станет слишком опасно оставаться здесь дальше. Я выбросил свой телефон, все, что могло бы позволить моим братьям легко отслеживать нас, и сделал несколько покупок по своей кредитной карте, чтобы сбить их с толку. Авиабилеты в не те места, поездка на автобусе до Нью-Йорка и тому подобное. Им понадобится некоторое время, чтобы понять, что все это тупики, и к тому времени, как они это сделают, мы уже уедем отсюда. Я заплатил за номер наличными, а в машине есть одноразовые телефоны-горелки для любых звонков, которые мне нужно будет сделать. Я намерен сделать так, чтобы им было как можно сложнее отслеживать и Шарлотту, и меня.

Но в конце концов они справятся.

Мой отец умен и находчив, и он не отпустит меня так просто, особенно теперь, когда стало ясно, что я не общался с ним честно все это время. Однако все, что имеет значение, это то, что я доставлю Шарлотту в безопасное место, прежде чем они ее догонят. Я буду вести их за собой в веселой погоне до конца своей жизни, если понадобится, но мне нужно быть уверенным, что Шарлотта вне их досягаемости.

И я знаю, как это сделать.

Я чувствую, как Шарлотта шевелится подо мной, и я неохотно отстраняюсь от нее, позволяя себе выскользнуть из ее мягкого тепла, когда я перекатываюсь на бок. Дрожь удовольствия пробегает по мне от этого последнего соприкосновения между нами, и я не могу не надеяться, что, может быть, мы сделаем это хотя бы еще раз, прежде чем снова отправимся в путь, надеясь, что может быть, она не придет в себя так быстро.

Один взгляд на ее лицо говорит мне, что она уже пришла в себя. Она отворачивается от меня, закусывая губу, и сводит ноги как раз в тот момент, когда я мельком вижу, как моя сперма капает из нее, жемчужно-белая в скользких складках ее киски. Этого достаточно, чтобы мой член снова дернулся, набухая, пока я не стану наполовину твердым, и мне приходится сдержать себя, чтобы не потянуться к ней и не войти в нее снова.

Ее взгляд скользит вниз на мой член, и ее глаза расширяются.

— Уже? — Шепчет она, и мне приходится сдерживать смех.

— Шарлотта, я мог бы трахать тебя весь остаток дня, вздремнуть, а потом трахать тебя всю ночь, если ты этого хочешь. — Я подкатываюсь к ней, не в силах удержаться и не прижать ее запястья к кровати, когда наклоняюсь над ней, и чувствую, как твердею, как будто я только что не кончил. — Есть так много чертовых вещей, которые я хочу сделать с тобой.

— Например? — Шепчет она тихим голосом, и я стону, сжимая зубы, чтобы не вонзиться в нее прямо сейчас, пока я говорю ей.

— Я хочу прижать тебя и сказать, чтобы ты вылизала мой член дочиста, чтобы я мог войти в тебя и трахать тебя, пока я снова не покроюсь твоей и моей спермой. Я хочу заполнить тебя во второй раз, чтобы ты стекала по своим бедрам, пока я все еще внутри тебя. — Я двигаюсь, раздвигая ее ноги коленом, когда нависаю над ней, мой член оказывается под углом между нами. Я крепче сжимаю ее запястья, и она стонет, заставляя меня пульсировать, когда я наклоняюсь.

Мой ствол прижат к ее клитору, мокрому от ее возбуждения и моего. Я качаю бедрами, трусь об это сверхчувствительное место, и Шарлотта издает задыхающийся стон.

— Скажи мне остановиться. — Я снова качаю бедрами. — Скажи мне остановиться, и я не заставлю тебя кончить в четвертый раз. Скажи мне, что ты не подумала, когда позволила мне трахать тебя раньше. Скажи мне, что ты не поняла, пока не стало слишком поздно, что я трахаю тебя без презерватива. — С каждым предложением я скольжу бедрами по ней, потирая ее клитор стволом своего члена. — Скажи мне, и я не буду трахать тебя и снова заполнять тебя после того, как ты кончила на моем члене.

Единственный звук, который она издает, — это еще один бездыханный, беспомощный стон. Я поднимаю ее руки, прижимая ее запястья над головой, и начинаю тереться об нее всерьез, потирая ее своим скользким членом, чувствуя, как ее бедра двигаются, а дыхание превращается в жадные вздохи.

— Вот именно, Шарлотта, — рычу я. — Кончи для меня снова. Дай мне посмотреть, какая ты грязная маленькая шлюшка. Умоляющая о большем количестве моей спермы. Ты так сильно хочешь этот член, что даже не можешь сказать мне остановиться после того, как я уже трахнул тебя. Ты хочешь кончить снова. Жадная девчонка.

Она так близко. Я чувствую, как она дрожит, и вижу вину на ее лице, осознание того, что она делает то, чего не должна, и это заводит ее. С каждым толчком, каждым потоком удовольствия, каждым оргазмом она знает, что должна сказать мне нет, и должна сказать мне остановиться.

Теперь она знает половину правды. Она знает, что трахается с преступником. Сыном пахана Братвы. Она может не понимать, что именно это значит, но она понимает достаточно, чтобы знать, что не должна пускать меня внутрь себя. И она делает это в любом случае, настолько потерянная для удовольствия, что не может заставить себя остановиться.

Одна только мысль заставляет меня капать предварительной спермой, скользкой и горячей, против нее, быть сильно возбужденным, что я знаю, что мне не понадобится много времени, чтобы кончить в нее во второй раз.

— Иван. — Она стонет мое имя, извиваясь подо мной, когда ее бедра жадно выгибаются. — Я… я…

— Кончи для меня, маленькая, — напеваю я, резко толкая бедра против нее, каждый толчок также подталкивает меня опасно близко к краю. — Дай мне почувствовать, как ты кончаешь снова.

Ее рот открывается в крике, ее бедра поднимаются ко мне, когда я чувствую, как ее клитор пульсирует против моего голого члена, ее тело вздрагивает, когда она кончает в четвертый раз. Я держу ее прижатой, пока она стонет и задыхается, и как только я чувствую, что она начинает опускаться, я отвожу бедра назад и вонзаюсь в ее все еще сжимающуюся киску, жестко.

Она мокрее, чем раньше, теперь уже полна моей спермы, и я чувствую ее вокруг своего члена, чувствую, как она капает вокруг нас, липкая на ее бедрах. Один, два, третий сильный толчок, и я не могу сдержаться. Это слишком, самая эротичная вещь, которую я когда-либо делал, лучшее ощущение, которое я когда-либо испытывал, умножающееся с каждым проходящим мгновением, каждым грязным способом, которым она позволяла мне иметь ее, и мой член взрывается во второй раз, наполняя ее, когда я чувствую, как выливаюсь из нее, мокрый и горячий, когда я кончаю так сильно, что вижу звезды.

Я едва могу дышать, когда скатываюсь с нее, измученный и выжатый досуха. Мой член вялый и истощенный на моем бедре, а Шарлотта все еще рядом со мной, одна рука тянется к ее груди, когда я отпускаю ее запястья.

— Я собираюсь принять душ. — Говорит она после долгой паузы. Она приподнимается, ее темные волосы падают ей на лицо, и она не смотрит на меня. — Блин, — выдыхает она секунду спустя. — Моя рубашка испорчена.

— У меня есть лишняя. — Я приподнимаюсь на локте, сопротивляясь желанию протянуть руку и отвести ее волосы от лица, чтобы я мог ее увидеть. Какой-то инстинкт подсказывает мне не трогать ее сейчас, что я уже оттолкнул ее дальше, чем следовало. — В верхнем ящике.

Она кивает, и по ее телу пробегает дрожь. На долю секунды мне кажется, что она плачет, и я чувствую резкий укол тревоги, но, когда она начинает вставать, и ее волосы падают назад, я вижу, что ее лицо чистое, хотя и бледное. Но она не смотрит на меня. Она собирает свою одежду, достает рубашку из верхнего ящика комода, где я вчера вечером спрятал свои вещи, и идет в ванную. И когда она уходит, я чувствую пропасть между нами, момент, когда она вспоминает, что она должна чувствовать, а не то, что она делает.

И я знаю, что проведу остаток своей жизни, снова и снова переживая этот последний час.

ШАРЛОТТА

ЧТО Я СДЕЛАЛА? Реальность, холодная и нежеланная, врывается в мгновение ока после того, как Иван скатывается с меня во второй раз. Все кажется размытым, когда я хватаю свою одежду и отступаю в безопасность ванной, закрывая за собой дверь и запирая ее, пока я поворачиваю краны душа и жду, пока вода станет горячей.

О чем я думала?

Я не могу притворяться, что я этого не хотела. Что с того момента, как он поцеловал меня, дикий и голодный, я не хотела всего, что он предлагал, и что я не хотела быть ужасно, неотвратимо плохой на некоторое время.

Я хотела его, и я позволила ему овладеть собой. Дважды. Я чувствую доказательство этого, липкое на моих бедрах, и мое лицо краснеет, когда я бросаю стопку одежды на маленькую, потрескавшуюся столешницу раковины. Я позволила ему трахнуть меня без презерватива, чего я никогда не делала ни с кем раньше. Несмотря на то, что я принимала противозачаточные с тех пор, как начала заниматься сексом, я всегда настаивала на том, чтобы быть особенно осторожной. Я была благодарна за это, когда узнала, что Нейт мне изменяет, я бы гораздо больше волновалась на своем первом приеме у гинеколога после этого, если бы я всегда не заставляла его использовать презервативы. Но я была совершенно чиста, и я уверена, что это как-то связано с этим.

Я всегда думала, что это что-то будет значить, если я позволю мужчине трахнуть меня без защиты. Если я позволю ему действительно кончить в меня. Я всегда думала, что это будет больше, чем…

Больше, чем что?

Я закусываю губу, думая о том, что он сказал перед тем, как поцеловать меня — что я должна была знать после той первой ночи, почему его отец считает, что меня можно использовать против Ивана, и что причинение мне боли причинит ему боль.

Я говорю себе, что то, что произошло между мной и Иваном в ту первую ночь, было просто сексом. Просто интрижкой. Но это казалось неправильным даже тогда. То, как он ко мне прикасался, было сильнее всего, что я когда-либо чувствовала с кем-либо раньше. И то, что только что произошло между нами… Я тяжело сглатываю, быстро захожу в маленький, тесный душ и задергиваю занавеску на краю душа. Вода почти слишком горячая, но я все равно встаю под нее, желая, чтобы она смыла чувство близости. Чувство, что мы с Иваном делили что-то, что не так легко будет забыть, когда этот кошмар закончится.

Я трахалась с преступником.

Я провожу руками по волосам, пока вода впитывается, не в силах поверить, как быстро я позволила себе упасть в его руки. После того, как я уже узнала, я все равно трахнула его. И я не могу притворяться, что не хотела этого. Я не могу притворяться, что он заставил меня. Я знаю, кто он, по крайней мере, в какой-то степени, и я все равно легла с ним в постель, потому что хотела еще раз испытать, как хорошо он заставляет меня чувствовать себя, прежде чем я пойму, как я выберусь из всего этого.

Еще дважды, судя по всему.

Мое лицо горит красным, и это не имеет никакого отношения к горячей воде. Мне очень стыдно за себя, но этого недостаточно, чтобы остановить дрожь удовольствия, которая пробегает по мне каждый раз, когда я думаю о том, что Иван сделал со мной. О том, как он ко мне прикасался.

Позволить ему трахнуть меня без презерватива было не единственным, что он сделал, чего я никогда не делала ни с кем другим.

Я беру одну из мочалок с полки в конце душа и кусок мыла с цитрусовым ароматом, который лежит на маленькой тарелке, прикрепленной к стене. Я тру мочалку, пока она не вспенится, жестко, как будто мне нужно сосредоточиться на этом и ни на чем другом, а затем очищаю себя. Снова и снова, пока на моей коже не останется следов Ивана, где бы я ни могла чувствовать, и я больше не могу чувствовать его запах на себе, это восхитительное сочетание его одеколона и теплой кожи.

Я не позволю этому случиться снова. Это был последний раз. Говорю я себе твердо, когда мою голову и выхожу из душа, вытираюсь полотенцем и снова надеваю нижнее белье и джинсы. Темно-серая футболка Ивана слишком велика для меня, и я собираю ее по краю, завязывая узлом чуть выше талии джинсов. Между рубашкой и джинсами выглядывает полоска бледной кожи, и я понимаю, что я выгляжу не как растрепанная кукла, которую только что похитили, а как секси-герл. В джинсах, завязанной узлом рубашке Ивана и с мокрыми волосами я выгляжу дикой. Взбудораженной. Как женщина, ищущая приключения, которое может закончиться где угодно.

Меня охватывает легкий, нежеланный трепет волнения. Я позволяю себе представить, всего на секунду, что я соглашусь со всем, что произойдет дальше. Что я останусь с Иваном, где бы он ни думал, что нам нужно быть, чтобы сбежать от его семьи, и что я бы оставила все позади, чтобы позволить себе просто жить хоть раз в жизни.

Но это заходит слишком далеко, не так ли?

Я смотрю на себя в зеркало, крепко сжимая губы, протягивая руку, чтобы провести пальцем по тому месту, где Иван оставил маленькую красную отметину у основания моего горла. Я бы никогда не дала ему свой номер, если бы знала правду с самого начала. Если бы он сказал мне в тот день, когда он подсел в кафе, что его конфиденциальная работа была конфиденциальной, потому что она включала работу на преступную организацию. Ту, в которой его отец, по-видимому, очень влиятелен.

Вот почему он был на гала-вечере, внезапно понимаю я, некоторые части начинают складываться воедино, хотя в том, что я на самом деле знаю наверняка, все еще есть огромные, зияющие пробелы. Сара упомянула мне, что иногда появляются члены различных преступных организаций в городе, пытаясь казаться более честными членами сообщества. Должно быть, именно поэтому он был там, и вот почему у него было свидание с женщиной, с которой он был там, потому что было легче сказать его отцу «да» вместо «нет».

Теперь это тоже имеет смысл.

Я хватаюсь за края раковины, чувствуя себя все больше и больше дурой с каждым осознанием. Я не знаю, как я могла когда-либо прийти к выводу, что он был частью какого-то русского преступного синдиката, и все же… Теперь, когда я знаю, мне нужно уйти. Неважно, что он заставляет меня видеть звезды, когда он касается меня, или что я чувствую себя более живой, чем когда-либо прежде, когда мы вместе. Неважно, что я буду думать о том, каково это, когда он касается меня, всю оставшуюся жизнь, или что эта жизнь окажется ужасно скучной и посредственной потом по сравнению с тем волнением, которое я испытываю прямо сейчас, глядя на себя возбужденную и раскрасневшуюся в зеркало.

Иван — мой наркотик. Зависимость, на которую он меня подсадил, и с каждой дозой я все глубже погружаюсь в трясину этого мира, в который он уже начал меня затягивать. Мне нужно выбраться, пока я еще могу.

С трудом сглотнув, я отпираю дверь ванной, глядя в спальню. Иван лежит на одеяле, положив голову на руку, все еще голый и крепко спящий. Я не могу не думать, что так он выглядит моложе, даже со всеми своими вырезанными мускулами, и выведенными напоказ, закрученными черными чернилами. Он выглядит более невинным, и трудно поверить, что этот человек — преступник, и что он делал то, что я не могу себе позволить вообразить. То, о чем я никогда не узнаю правду, потому что мне нужно уйти.

И мне нужно уйти сейчас.

Если я смогу выбраться из номера, пока он еще спит, я смогу куда-нибудь убежать. Я не знаю, поможет ли мне тот, кто находится на стойке регистрации этого отеля, но кто-то поможет. Я могу добраться до ресторана или заправки и попросить разрешения воспользоваться телефоном. Я могу позвонить в 911 или, может быть, найти полицейский участок… И что делать?

Мысль о том, чтобы сдать Ивана, заставляет мою грудь болеть. Но он сказал, что работает на ФБР. Если это правда, то, может быть, они будут снисходительны к нему. Может быть, у него не будет проблем, если я скажу им, что он пытался защитить меня от тех же людей, против которых он работает с ними, и что мне просто нужно вернуться домой.

Иван не шевелится, когда я осторожно выхожу из ванной, легко ступая по ковру. Я приседаю там, где он стянул свои джинсы как раз перед тем, как мы занялись сексом во второй раз, и лезу в карман. Мне требуется третья попытка, прежде чем я нахожу тот карман, в котором находится ключ-карта от гостиничного номера, и я вытаскиваю его, надеясь, что он откроет дверь изнутри, отменив все, что делает эта маленькая черная коробочка.

Едва дыша, я на цыпочках подхожу к двери, не беспокоясь о том, чтобы взять свои туфли. Они с другой стороны кровати, рядом с Иваном, и я боюсь, что разбужу его, если попытаюсь их взять. Мне просто придется бежать босиком.

Я едва могу дышать, когда поворачиваюсь к нему спиной. Я подношу ключ-карту к двери, ожидая щелчка, и как только я слышу этот тихий скрежещущий звук, который говорит мне, что дверь не заперта, я чувствую железную хватку на другом запястье. Инстинктивно я отдергиваю руку, роняя ключ-карту, и ударяю свободной рукой по дверной ручке и толкаю дверь. Она открывается, но только с треском, когда я чувствую, как твердое, голое тело Ивана заключает меня в клетку, когда он хватает ручку и снова захлопывает ее.

Я дергаюсь, пытаясь открыть ее еще раз, но он оттягивает меня от нее, толкая лицом вперед к другой стене в уморительной пародии на человека, которого обыскивает коп. Или, по крайней мере, позже это будет уморительно. Прямо сейчас я разрываюсь между бессильной яростью от того, что я была так близка к побегу, и разочарованным отвлечением от того, что я чувствую каждый дюйм его тела, прижатый к моему… голое тело. Я почти чувствую, как он обжигает меня через одежду.

— Шарлотта. — Его голос спокойный, жесткий, не терпящий никаких возражений, что еще больше заставляет меня хотеть с ним бороться. — Мы говорили об этом.

— Нет. — Я подталкиваю его, и он хихикает, прижимая бедра ближе к моей заднице. Я чувствую, как он снова становится твердым, и меня охватывает волна жара. Не обращай внимания, Шарлотта. Не окажись с ним в постели снова. — Ты говорил об этом. Я же говорила тебе, что хочу домой. И…

— И что? — Его рот близко к моему уху, его теплое дыхание касается его оболочки, и я чувствую, как желание разливается по моей крови. — И ждать, пока придут мои братья и снова тебя похитят? Но на этот раз с гораздо менее приятным результатом. — В его голосе слышится нотка гнева, и я понимаю, с дрожью, пробегающей по моему позвоночнику, что это из-за меня. Он разочарован мной, может быть, даже на грани того, чтобы разозлиться на меня, и каким-то образом это усиливает это теплое чувство, разливающееся по моим венам.

Мне интересно, каково это, если бы он трахнул меня, когда он зол. Чтобы выместить все это на мне. Что бы я сделала, если бы трахнула его в ярости. У меня никогда раньше не было секса в ярости. Я никогда не была так зла на кого-то, или они на меня, и все равно хотела секса.

Интересно, что это говорит об отношениях, в которых я была. И я почти сразу знаю ответ, хотя и не хочу в этом признаваться.

Все мои отношения были пресными. Скучными. Отношения, которые соответствуют всем требованиям и выглядят хорошо на бумаге, но лишены желания. Страсти. Вещи, которые я не понимала, пока Иван не показал их мне.

Но это не значит, что то, что мы делаем, хорошо или правильно.

— Или, может быть, ты собиралась пойти в полицию, — продолжает он. — И выяснить, что они могут для тебя сделать. Я обещаю тебе, Шарлотта, что есть два варианта. Либо они уже в карманах моего отца, либо они не смогут защитить тебя от него.

— И что? — Я сопротивляюсь ему, все еще пытаясь освободиться, и тут же жалею об этом. Я чувствую, как он тверд, прижимаясь ко мне, и думаю с еще одной дрожью, как его палец скользил внутри меня раньше, туда, куда я никогда никому не позволяла прикасаться. Я с силой его отталкиваю. — Я что, должна просто сбежать с тобой?

— Нет, — коротко говорит он, отрывисто. Звучит сердито, как будто он этого не хочет, и мне интересно, почему. Потому что хочет, но не может? А почему бы и нет? Он уже получил все, что хотел. — У меня есть план. Но нам нужно двигаться. Я собираюсь позвонить.

Он отпускает меня, отталкиваясь и от меня, и от стены, и на мгновение я чувствую, как у меня сжимается живот, сожалея об утрате ощущения его рядом со мной. Я хочу его там, больше, чем должна.

Прежде чем я снова пытаюсь схватить ключ-карту, Иван наклоняется, подбирая ее с ковра.

— Хорошая попытка. — Говорит он мне, и в его голосе снова появляется немного юмора. — Тебе почти удалось. Но это не пошло бы тебе на пользу.

От этой холодной уверенности в его голосе у меня сжимается живот. Я поворачиваюсь к нему лицом, смотрю на него, обхватываю себя руками, и впервые с тех пор, как я проснулась, его нагота не отвлекает меня. Я слишком сосредоточена на этих последних словах и их значении.

— Какой у тебя план? — Выдавливаю я, и Иван на мгновение игнорирует меня, снова натягивая одежду.

— Я расскажу тебе в машине, — наконец говорит он, засовывая ключ-карту в карман. — У меня там горелки, я собираюсь воспользоваться одной из них, чтобы позвонить. Я приду за тобой через несколько минут. Не пытайся снова выбраться, — добавляет он. — Тебе не повезет, и ты просто покалечишься, вылетев в окно.

Значит, он уже все продумал. Мне становится неловко, вспоминая минуты, которые я провела в лихорадочных поисках спасения после того, как проснулась. Это никогда не принесет мне никакой пользы.

— Я сейчас вернусь. — Говорит он и подносит ключ-карту к двери, открывая ее, прежде чем выскользнуть и позволить ей захлопнуться за ним.

Я вздрагиваю от звука, опускаюсь на кровать, пытаясь не думать о том, что мы делали там меньше получаса назад. Это бесполезно, и я встаю вместо этого, шагая к креслу в углу комнаты и стараясь вообще не смотреть на кровать.

Этого больше не повторится. Неважно, в скольких гостиничных номерах мы остановимся. Этого больше не повторится.

К этому времени Джаз уже будет знать, что я не пришла на работу. Она попытается позвонить мне, напишет мне сообщение и не получит ответа. Возможно, она даже ушла с работы пораньше, использовала свой запасной ключ и пошла ко мне в квартиру, чтобы узнать, что меня нет. Мой босс будет знать, что я не пришла и не позвонила, чего я никогда не делала раньше. Они сообщат властям. Полиции. Кто-то будет меня искать.

Иван сказал, что за квартирой будут следить. Мой желудок сжимается, когда я думаю о его братьях, которые следят за моим домом и видят, как туда входит Джаз. О том, что они могут сделать с ней вместо этого. Мой желудок снова сжимается, тошнота заполняет меня, и я выпаливаю это, как только Иван возвращается в комнату, тяжело закрывая за собой дверь. Его лицо выглядит серьезным, как будто из него вытекло все чувство юмора, но я не могу заставить себя беспокоиться о причине. Я слишком беспокоюсь о Джаз.

— Ты должен позвонить Джаз и сказать ей, чтобы она не ходила ко мне. Если ты не хочешь, чтобы я ей звонила, это нормально, но ты…

— Зачем? — Перебивает он меня, и я на мгновение смотрю на него.

— Ты только что сказал мне, что твои братья будут следить за моим домом. Ждать, когда я вернусь. У нее есть ключ, как только она поймет, что я не пришла на работу, и она не сможет связаться со мной, она попытается прийти проверить меня. И ты сказал, что они торгуют женщинами… — Я замолкаю, реальность того, что может с ней случиться, слишком ужасна для меня, чтобы даже произнести ее вслух. Но Иван уже качает головой.

— Они ее не заберут.

Я смотрю на него, не понимая.

— Почему нет?

— Потому что она ничего для меня не значит. — Он говорит это так прямо, что мой рот открывается, и он тяжело вздыхает. — Я не имею в виду, что мне было бы все равно, если бы они ее забрали. Конечно, не было бы. Мне небезразлична любая из женщин, которых мой отец пытается продать. Вот почему я рисковал своей жизнью, работая с ФБР. — Он бросает на меня страдальческий взгляд. — Но я бы не подверг тебя опасности, чтобы спасти ее. И они достаточно хорошо меня знают, чтобы это понимать. Поэтому они не заберут ее, потому что это не послужит их цели добраться до меня.

Мой рот резко захлопывается.

— Я бы хотела, чтобы ты рискнул мной, чтобы спасти ее.

— Все равно. — Иван делает глубокий вдох, засовывая руки в карманы. — Я бы не стал. И хотя она красива, я сомневаюсь, что она девственница, и у нее нет влиятельной семьи, насколько я знаю. Так что они не смогут получить достаточно высокую цену, чтобы это того стоило, не с другими проблемами, которые у них сейчас есть. А именно, иметь дело со мной.

Он говорит это так ровно, так обыденно, что все остальное, что я могла бы сказать, вылетает из головы. Это похоже на шок, на холодную воду, выплеснутую мне в лицо, и я думаю, Иван это видит, потому что он протягивает руку.

— Нам нужно идти, — мягко говорит он, и вот так я чувствую, как близость, и голод от прежнего угасают. Я не могу вспомнить, как мы туда попали, как я позволила этому мужчине так ко мне прикоснуться. Он не похож на того самого Ивана, страстного, горячего и уязвимого. Эта его версия кажется холодной и закрытой, и я встаю, не взяв его за руку, смиряясь с тем, что мне придется пока что следовать его примеру.

— Хорошо, — говорю я ему так же ровно. — Я последую за тобой.

Он ведет меня к машине, которая не является черным Мустангом, как я ожидала.

— Мои братья знали бы, что нужно искать Мустанг. — Говорит он, видя удивленное выражение на моем лице, и я слышу нотки сожаления в его голосе. — Я не мог рисковать и взять его. Это редкая машина.

Машина, которая ждет нас снаружи, — это ярко-оранжевая Акура РСХ. Иван открывает мне дверь, и я нерешительно забираюсь внутрь, размышляя, стоит ли мне бежать, пока он идет на свою сторону. Но он поймает меня прежде, чем я успею уйти далеко, я почти уверена в этом. К настоящему моменту я уверена, что он уже продумал на пять шагов вперед любой побег, который я могу попытаться совершить.

— Это тоже твоя? — Спрашиваю я, пристегивая ремень безопасности и глядя на Ивана. — Или ты ее украл?

Он замолкает, делая медленный глубокий вдох.

— Что бы ты сейчас обо мне ни думала, Шарлотта, — медленно говорит он с тем же оттенком сожаления и горечи в голосе, — уверяю, ты не знаешь и половины.

А затем он заводит машину, и мы отъезжаем от отеля.

ШАРЛОТТА

— Куда мы едем? — Спрашиваю я его, когда он выезжает на шоссе. — Что за план у тебя?

Иван долго молчит.

— Если я не отвечу, следующий вопрос будет: мы уже приехали? — Наконец спрашивает он, с тем же оттенком горечи в голосе, и я бросаю на него сердитый взгляд.

— Я не ребенок.

— Ты ведешь себя, как ребенок. — Его руки сжимают руль, все его прежние желания и юмор исчезли. Теперь он ведет себя отчужденным, холодным, и я задаюсь вопросом, смогу ли я вообще до него достучаться, если захочу. Мне интересно, кто обычно видит эту его сторону, и у меня такое чувство, что я не хочу знать.

То, что он сказал, было правдой… — я не знаю и половины. Сомневаюсь, что когда-нибудь узнаю.

Легкий проблеск разочарования, грусти, который я чувствую при этой мысли, пугает меня. Я не должна так себя чувствовать. Я не должна хотеть знать о нем больше. Все, что я уже знаю, должно быть достаточно: он преступник, мужчина, готовый похитить женщину под предлогом ее спасения, мужчина, который трахнет женщину, даже если он знает, что это неправильно.

Я тоже знала, что это неправильно, упрекаю я себя, глядя через лобовое стекло на быстро проносящиеся пустые поля и шоссе впереди нас. Я не могу притворяться, что только он во всем виноват.

— Ладно, я готова слушать. — Я сцепляю руки на коленях. — Неопределенность убивает меня, Иван.

Кажется, его имя доходит до него. Он тяжело вздыхает, бросая на меня взгляд, прежде чем снова обратить внимание на дорогу.

— Я же говорил тебе, что работаю информатором на ФБР. Помогаю им поймать моего отца. Я собираюсь попросить их помочь тебе в безопасности. Я уже делал это раньше, на самом деле…. Они уже помогли другой женщине, на которую нацелился мой отец, — дочери его соперника. Женщине, с которой ты меня видела на гала-ужине, — добавляет он, и я моргаю, пораженная.

— Твой отец хотел…

— Похитить и продать ее? Да. Он и ее отец — давние соперники, товарищи-паханы, которые годами пытались сокрушить друг друга. Мой отец решил, что лучше всего отомстить, наказав его дочь за грехи ее отца.

Я даже не могу говорить какое-то время, пока обдумываю это.

— Это… это ужасно, — наконец выдавливаю я, и Иван кивает.

— Это так. И это далеко не худшее из того, что сделал мой отец.

— А ты? — Задаю я вопрос, прежде чем успеваю одуматься, и вижу, как руки Ивана снова сжимают руль, так сильно, что костяшки пальцев слегка белеют.

— Они помогли ей, — наконец говорит он, игнорируя мой вопрос. Это само по себе кажется ответом, и я снова чувствую, как холодок скользит по моему позвоночнику. — Они помогут и тебе.

То, как он это говорит, звучит так, будто он пытается убедить себя, и это холодное, дрожащее чувство усиливается. Я обхватываю себя руками, боясь задать следующий вопрос, но я хочу знать. Мне нужно знать.

— Что это значит?

Иван снова тяжело вздыхает. Сначала он не отвечает, и я крепче сжимаю руки на талии, и в глубине моего живота начинает нарастать чувство страха.

— Иван.

— Они поговорят с тобой, как только мы приедем.

— Знаешь что, — настаиваю я, закусывая губу. — Ты хотел, чтобы я слушала. Ладно, я слушаю. Просто скажи мне правду. Что значит «помогут мне»?

Что-то подсказывает мне, что это не просто отвезти меня домой. Колебания Ивана и выражение его лица достаточно, чтобы я поняла это.

— Они поместили Сабрину под защиту свидетелей, — наконец говорит он. — Или, по крайней мере, мне так сказали, что они так сделают. Я думаю, они, скорее всего, сделают то же самое для тебя.

На мгновение я чувствую, что из меня выбили воздух.

— Я не… свидетель чего-либо, — выдавливаю я, этот протест кажется мне лучшим шансом объяснить, почему это решение не может сработать.

— Я не знаю, как еще это назвать. — Теперь в голосе Ивана слышится оттенок раздражения, его руки все еще крепко сжимают руль. — Они держат людей в безопасности от преступников, которые на них нацелены. По сути. Думаю, это одно и то же.

— Преступников, как ты?

Его губы сжимаются в тонкую линию, и я понимаю, что причинила ему боль. Но он не отрицает этого. Мне почти стыдно за то, что я это сказала, но я не могу. Не совсем, потому что если то, что он говорит, правда…

— Нет. — Я качаю головой. — Нет, этого не может быть. Это значит, что вся моя жизнь будет стерта, Иван. Новое имя, новое место для жизни… Я не могу этого сделать. Я потеряю все. Не только работу и квартиру, но и друзей. Джаз, Сару, Зои, они никогда не узнают, что со мной случилось. Я…

— Я знаю, что это значит, Шарлотта. — Голос Ивана никогда не звучал тяжелее. — Вот почему я не хотел тебе рассказывать. Будет легче услышать все это от них…

— Ты правда в это веришь? — Мой голос становится громче, и злее в маленьком салоне машины, и я вижу, как Иван вздрагивает, но ничего не отвечает. — Ты правда думаешь, что услышать это в любое время было бы легче?

Он по-прежнему ничего не говорит, и каким-то образом это заставляет меня злиться еще больше.

— Вчера вечером все было хорошо! — Кричу я, поворачиваясь, чтобы посмотреть на него. — Я ходила на ужин, и тусовалась с Джаз, и я с нетерпением ждала еще одного свидания с тобой, и ты был просто нормальным парнем, и…

Руки Ивана крутятся взад-вперед на руле.

— Я никогда не был нормальным парнем, Шарлотта, — тихо говорит он. — Я просто тогда, еще не рассказал тебе.

Я откидываюсь на спинку сиденья, слезы горячо жгут уголки моих глаз.

— Ты вообще собирался?

Его молчание говорит мне все, что мне нужно знать. И глубоко в груди я чувствую, как первые трещины начинают прокладывать себе путь по моему сердцу.

Мы едем, кажется, очень долго, в тишине. Иван не смотрит на меня, и его руки не отпускают руль, пока он не сворачивает на парковку небольшого мотеля. Я даже не уверена, что он все еще работает, парковка выглядит пустой, за исключением черной машины с тонированными стеклами, припаркованной на дальней стороне. Я смотрю на Ивана, и страх внезапно скручивает мой живот, когда мне в голову приходит новая, ужасающая мысль.

Он сказал, что отвезет меня к ФБР, чтобы они могли мне помочь, но что, если это тоже ложь? Что, если он передаст меня кому-то, чтобы тот забрал меня для чего-то еще худшего? Что, если все это, было уловкой?

— Это агент Брэдли. — Говорит Иван, указывая на другую машину. На его лице мрачное выражение, похожее на боль, как будто он знает, о чем я думаю. — Пошли.

Я сама открываю дверцу машины, не дожидаясь, пока Иван подойдет и сделает это за меня. Я встаю, чувствуя себя немного неуверенно, и смотрю, как Иван обходит машину и встает передо мной. Его поза частично закрывает солнце, так что я могу ясно видеть его выражение, и я не могу прочитать по его лицу, о чем он думает.

— Я хочу сказать тебе, что мне жаль, — тихо говорит он. — Я хотел бы сказать это. Я должен сказать это, потому что ты права. Твоя жизнь уже никогда не будет прежней после этого, и этого бы не произошло, если бы я просто оставил тебя в покое. Но…

В его взгляде, — боль, которую я вижу, смягчает что-то внутри меня. Я напугана, зла и сбита с толку, но все еще есть часть меня, которая заботится о нем, которая думала, что между нами было что-то, что могло бы стать гораздо большим. Воспоминания о том, как мы смеялись с ним, собирали яблоки и пекли пирог, сидели в кинотеатре, его губы и руки на мне, все это все еще со мной, и даже если все это запутано в таком количестве лжи, я знаю, что, по крайней мере, часть этого была настоящей.

И все это скоро закончится.

— А как насчет тебя? — Поспешно спрашиваю я, когда вижу, как открывается одна из дверей черной машины на другой стороне парковки. — Что с тобой теперь будет? Ты сказал, что у тебя не очень хорошие отношения с семьей, и если я сбежала…

— Не беспокойся об этом, — коротко говорит Иван. — Важно только то, что ты в безопасности, Шарлотта. Все остальное второстепенно.

Абсолютная искренность, с которой он это говорит, заставляет меня замереть, уставившись на него. В его голосе нет и следа чего-то еще, ничего, что заставило бы меня подумать, что он говорит неправду. И то, как он уклонился от моего вопроса, внезапно заставляет меня бояться за него. — Иван⁠…

— Мистер Кариев. Мисс Уильямс. — Резкий деловой голос прорезает воздух, прерывая, и мы с Иваном одновременно оборачиваемся.

К нам идет человек, который, как я могу себе представить, является агентом Брэдли. Он одет в обычную одежду, джинсы и рубашку-поло, и все же, все в нем кричит «коп». Или, полагаю, в данном случае, агент ФБР. На его лице ухмылка, но ей не хватает обаяния Ивана. В ней нет юмора, он просто выглядит довольным, как кот, поймавший особенно надоедливую мышь. И то, как он смотрит на Ивана, как будто Иван и есть мышь, мгновенно заставляет меня чувствовать себя неловко.

— Я не хочу никуда с ним идти, — тихо говорю я себе под нос. Оставаться с Иваном тоже не вариант, но сейчас я знаю только то, что не доверяю этому человеку. Я не хочу садиться с ним в эту машину. И я не хочу доверять ему стирать всю мою личность и давать мне новую.

— Он поможет тебе, — настаивает Иван. — Неважно как, ты будешь в безопасности, Шарлотта. И это все, что…

Он замолкает, когда открывается задняя дверь черной машины. И мое сердце словно вываливается из груди, когда я вижу мужчину, который выскальзывает из машины, напряженно выпрямляется на полуденном солнце и смотрит на меня через парковку с той же самодовольной ухмылкой, что и на лице агента Брэдли.

— Нейт? — Его имя вырывается из моих уст прежде, чем я успеваю полностью осознать то, что вижу. — Что ты здесь делаешь? Что…

Ухмылка Брэдли становится шире.

— Вот в чем дело, мисс Уильямс. Похоже, преступная деятельность вашего маленького парня не ограничивается огромным и разнообразным миром работы Братвы для него.

— Он не мой… — начинаю я говорить, но Брэдли продолжает говорить, перебивая меня.

— У него, по-видимому, много времени и для внеклассных занятий. Например… — Он жестом просит Нейта поторопиться и встать рядом с ним. В тот момент, когда Нейт встает рядом с ним, Брэдли поворачивается и цепляет пальцем за V-образный вырез футболки Нейта, так резко дергая ее вниз, что Нейт вздрагивает.

На его груди повязка. И благодаря тексту, который мне прислал брат Нейта, я знаю, что под ней.

Держи рот на замке.

Кажется, Нейт этого не делал.

— Иван? — Я шепчу, глядя на него. Иван не смотрит на меня, не отрывает взгляда от Брэдли ни на мгновение, и вот тогда я понимаю, с этой все еще тонущей ямой в моем животе, что Иван, на самом деле, имеет к этому какое-то отношение. И он не выглядит виноватым. Он даже не выглядит расстроенным. Он выглядит злым.

— Мне нужно, чтобы ты вытащил ее отсюда. — Говорит Иван, игнорируя Нейта, когда он говорит напрямую с агентом Брэдли. — Точно так же, как ты сделал с Сабриной. Мы говорили об этом совсем недавно⁠…

— Конечно, говорили. Я скоро разберусь с мисс Уильямс. Мне нужно будет узнать все, что она знает о тебе, конечно, хотя я полагаю, что ты держал большую часть этих секретов при себе. — Брэдли ухмыляется, и Нейт морщится. Я не могу перестать смотреть между ними двумя, чувствуя головокружение и шок, не понимая, что происходит. Между всем, что я узнала после пробуждения этим утром, и теперь этим, я не уверена, сколько еще я смогу выдержать.

Я хочу упасть на землю, закрыть лицо руками и долго не вставать. Я хочу проспать день, а может, и больше. И больше всего я хочу, чтобы все вокруг меня сейчас исчезли. Даже Иван.

Может быть, после всего, что я узнала сегодня, особенно Иван.

— Мистер Тейлор, — Брэдли смотрит на Нейта, — был достаточно мудр, чтобы пойти в полицию после своего нападения. Или, по крайней мере, его брат, как раз перед тем, как мистера Тейлора доставили в больницу. Местная полиция совершенно не смогла определить, кто мог быть нападавшим, но они связались с ФБР, так как была вероятность связи с одной из преступных организаций в городе. Мы, конечно, хорошо знаем о связи мистера Кариева с вами, мисс Уильямс, и о вашей прежней связи с мистером Тейлором. Все вместе, и с помощью простого прослушивания вашего телефона, мы смогли установить, что мистер Тейлор недавно отправлял вам некоторые сомнительные сообщения. Мы также знали, что мистер Кариев отслеживал активность вашего телефона и ноутбука. Он, должно быть, знал об угрозах мистера Тейлора в ваш адрес, скажем так, и занялся каким-то старым добрым самосудом. Что, конечно, мы не одобряем, будучи законом.

— Это правда? — Я поворачиваюсь, глядя на Ивана, мой рот отвисает. Но он все еще не смотрит на меня. Он смотрит прямо на Брэдли, не дрогнув, и выражение его лица почти убийственное. Впервые я могу ясно видеть человека, которым он себя называет, по его лицу. Я вижу человека, который мог бы работать в организации, подобной той, частью которой он, как он говорит, является. Я вижу человека, который мог бы сделать то, что он, по-видимому, сделал с Нейтом. И это ужасает меня.

Это также заставляет меня задуматься, в какой-то маленькой, злой части моего разума, каково это, когда такой мужчина влюблен в тебя. Защищает тебя. Оберегает тебя, навсегда, от таких людей, как Нейт. От таких людей, как Брэдли, которым я до сих пор не доверяю. Которому я, возможно, доверяю еще меньше, после всего, что он сказал. Какая-то глубокая, инстинктивная часть меня говорит, что я не должна идти с ним. Но я в ловушке, и не думаю, что мне дадут выбор.

Улыбка Брэдли становится шире, когда он заканчивает, но она так и не встречается с его глазами.

— Теперь, мистер Кариев, мы обвиняем вас в нападении. Ваша информация была полезной, но недостаточно полезной. Поэтому вас также привлекут к ответственности за похищение и торговлю людьми, за похищение и попытку торговли людьми мисс Уильямс…

— Это не то, что произошло! — Вырываюсь я, но Брэдли снова продолжает меня перебивать.

— Если вы не хотите умереть в течение нескольких дней после отправки в учреждение строгого режима, мистер Кариев, вы дадите нам больше информации, чем у вас есть до сих пор. Конечно, эта информация больше не купит вам свободу. В лучшем случае она купит вам жизнь. Конечно, в одиночной камере. Но это жизнь, по крайней мере.

— И ты вернешься домой со мной, — прерывает меня Нейт, глядя на меня. — Шарлотта, мне надоело все это. Я понимаю, что ты злишься из-за измены, но я уже объяснился. Нет смысла из-за этого выбрасывать пять лет отношений. Ты променяла меня на этот мусор… — он пренебрежительно смотрит на Ивана, затем снова на меня. — Мне будет трудно смириться с тем, что он прикоснулся к тебе, но я уверен, что со временем…

Прежде чем Нейт успевает закончить предложение, Иван подталкивает себя вперед, вставая между мной и Нейтом.

— Только через мой труп, ты снова прикоснешься к ней. — Выплевывает он, и на этот раз улыбка Брэдли действительно касается его глаз.

— Это можно устроить, мистер Кариев. — Говорит он плавно, и я чувствую, как напрягается Иван.

— Шарлотта, садись в машину. — Говорит Иван тихим голосом, и Нейт почти сразу его прерывает.

— Шарлотта, иди сюда. Что ты нашла в этом куске мусора, я так и не пойму, но мы можем поговорить о твоем маленьком бунте позже⁠…

— Я не ребенок! — Рявкаю я, выскакивая из-за спины Ивана, чтобы сердито посмотреть на Нейта. — Я не позволю тебе так со мной разговаривать. И я не собака, чтобы ты мне свистел⁠…

— Хватит, — рявкает Брэдли. — Вы пойдете со мной, мисс Уильямс, на допрос. А потом⁠…

— Она никуда не пойдет. — Рука Ивана поднимается, и я чувствую, как вся кровь отливает от моего лица, когда я вижу в его руке пистолет, который я понятия не имею, откуда он взялся. — Кроме как со мной.

ИВАН

Направить пистолет в лицо агенту Брэдли — далеко не самое умное, что я мог сделать. Но я давно понял, что когда дело касается Шарлотты, все мои здравые мысли улетучиваются.

Это просто еще один симптом этого.

Я знал, что агент Брэдли имеет на меня зуб. Я все еще знал это сегодня утром, когда позвонил ему и рассказал, что случилось, и что мне нужна его помощь, чтобы вытащить Шарлотту из беды. И я поверил ему, когда он сказал, что поможет. Я поверил ему, потому что он помог Сабрине. Я не знаю наверняка, где она, или сдержали ли свои обещания, которые дали ей ФБР, но я знаю, что мой отец не добрался до нее. Если бы он добрался, я бы это знал. Это заставляет меня думать, что Брэдли сдержал свое обещание помочь ей.

И это заставило меня думать, что он сдержит свое обещание насчет Шарлотты. Пока я не увидел, как Нейт вышел из машины.

Я все еще был готов подыграть, если это означало, что Шарлотта окажется в безопасности. Я бы позволил Брэдли бросить меня в самую глубокую, самую темную яму в самой строго охраняемой тюрьме, если бы это означало, что Лев и мой отец не смогут добраться до нее. Нет ничего, чего я боюсь больше тюрьмы — ни пыток, ни смерти, но я приму это, если это будет означать, что она в безопасности. Я сделаю все, чтобы убедиться, что она в безопасности.

Особенно потому, что все это моя вина.

Но я понял, когда Нейт начал говорить, что Шарлотта не будет в безопасности, и что он найдет способ забрать ее домой, а Брэдли наплевать, что с ней случится, и возможно, он достаточно обижен на меня, чтобы позволить ей стать козлом отпущения, потому что это будет еще один нож, который нужно вонзить.

Я не могу этого допустить. Поэтому я вытаскиваю пистолет достаточно быстро, чтобы Брэдли не заметил этого, и направляю его ему в лицо.

— Мы уходим. — Говорю я ровно, холодно, но улыбка не сходит с его лица.

— Ты правда думаешь, что я пришел сюда один? — Он не вздрагивает, и прямо за ним я вижу, как открываются другие двери черной машины. Еще два агента. — Они арестуют тебя, Кариев, и заберут ее. Кто знает, что тогда случится? У нее, вероятно, недостаточно ответов для нас. Недостаточно, чтобы ее защита была оправданной. Интересно, будет ли она нужна твоему отцу, когда ты мертв или заперт? Возможно, даже как…

— Я пристрелю тебя, прежде чем они доберутся до меня, — рычу я. — Отзови их и отпусти нас.

За моей спиной я чувствую, как вздрагивает Шарлотта. Я понимаю, что она должно быть чувствует. Это уже больше, чем она могла себе представить в реальности, суровый уровень насилия до того, как раздастся первый выстрел, с которым ей никогда не следовало сталкиваться. И теперь, когда Брэдли провел свою линию на песке, их будет еще больше.

Мне не следовало приближаться к ней. Но я это сделал, и теперь слишком поздно. И я даже не могу сказать, что мне жаль.

Нет, и пусть это не будет ложью.

Брэдли падает за мгновение до того, как я нажимаю на курок, инстинктивно, с инстинктом, выработанным годами тренировок. Он кусок дерьма, но он достаточно хорош в своей работе, чтобы знать, когда летит пуля. Мой выстрел проходит мимо, едва не попав в одного из других агентов, и я реагирую за долю секунды до того, как они стреляют, толкая Шарлотту на асфальт, когда их пули ударяют рядом с нами, поднимая пыль в лица нам обоим.

Они не прекратят стрелять, пока не убьют нас или не испортят мою машину так сильно, чтобы мы не смогли уйти. Брэдли уже начинает подниматься, и я снова стреляю с того места, где лежу на земле, и задеваю его руку. Он хватает ее, перекатывается на спину со стоном, когда кровь льется на асфальт, и Шарлотта издает пронзительный крик.

Раненный Брэдли, возможно, отвлек других агентов на достаточно долгое время.

— Забирайся в чертову машину! — Рычу я на Шарлотту, подпрыгивая и дважды стреляя по ногам других агентов, поднимая на них гравийную пыль, когда я мчусь к водительской двери. Я хочу сам забросить ее в машину, но у меня нет времени. Все, что я могу сделать, это надеяться, черт возьми, что она последует инструкциям, когда я рывком распахиваю дверь, запрыгнув внутрь и вставляю ключ в зажигание.

К моему облегчению, она проскальзывает рядом со мной, как раз в тот момент, когда агенты снова стреляют. Я нажимаю на газ, машина срывается с места, и на секунду мне хочется, чтобы я наклонил ее так, чтобы я мог наехать на чертово лицо Нейта. Или хотя бы на его руку.

Выстрелы все еще летят в асфальт позади нас, когда машина виляет, и Шарлотта кричит, вцепившись в край двери, когда мы выезжаем на дорогу, ускоряясь.

Когда я наконец смотрю на Шарлотту, я вижу, что ее лицо стало белым как бумага. Она все еще держится за край двери, застыв, ее губы плотно сжаты. Она не плакала, ни разу за все это время, и я не знаю, впечатляться или беспокоиться. Я не могу вспомнить многих других людей, которые бы не паниковали и не плакали, хоть немного в таких ситуациях.

— Прости — наконец говорю я ей, когда мы снова на шоссе и становится ясно, что мы вдали от погони. Я собираюсь еще немного поехать по шоссе, а потом съехать на наземные дороги, чтобы им было сложнее за нами следить. — Я понятия не имел, что он выкинет эту хрень, и я определенно не знал, что Нейт будет там…

— Потому что ты думал, что убил его? — Шарлотта резко поворачивается ко мне, ее лицо бескровно, и я так шокирован, что мне требуется секунда, чтобы ответить.

— Что? Нет, конечно, я, черт возьми, не думал, что я…

— Так ты сделал это? — Она снова смотрит вперед, прямо как шомпол на сиденье. — Ты избил его до полусмерти, а потом… вырезал это ужасное послание на его груди. — Последняя часть звучит выдавленной из ее губ, как будто она едва может заставить себя это сказать. — Боже мой, Иван.

Блядь. Я медленно выдохнул, пытаясь придумать, что я могу ей сказать. Я был прав в одном — она не принадлежит этому миру. То, что я сделал с Нейтом, было детской игрой по сравнению с тем, что я делал с другими мужчинами, и далеко не так плохо, как я думал, что он заслуживал, и все же Шарлотта явно в ужасе. И я не могу ее винить. Такое насилие ненормально для нее, и я не хочу, чтобы это было так. Я никогда этого не хотел.

— Он угрожал тебе, — тихо говорю я, глядя прямо перед собой на шоссе перед нами. Я проверяю свой GPS и съезжаю на следующем съезде, и Шарлотта тут же напрягается.

— Куда мы едем?

— По грунтовым дорогам. Затрудняю отслеживание. Что, думаешь, я причиню тебе боль? Отвезу тебя куда-то и… что? Оставлю тебя в канаве? — Я пытаюсь скрыть боль в голосе, но не могу. Я готов сделать все, чтобы эта женщина была в безопасности, и совершенно очевидно, что теперь она тоже меня боится.

С одной стороны, я не могу ее винить после того, что она только что увидела. Но с другой, она наверняка тоже увидела, на что я готов пойти, чтобы ее обезопасить.

— Может быть. — Теперь ее челюсть тоже сжата. — Очевидно, я тебя совсем не знаю, Иван.

Тот кинжал, который она всадила в меня, когда сказала отвезти ее домой и оставить в покое, прокручивается, и прежде чем я успеваю остановиться, я бью ногой по тормозу, выворачивая машину на обочину и занося ее в траву. Мы находимся в чертовом нигде, в Иллинойсе, и на много миль вокруг никого не видно. Шарлотта, кажется, понимает это, но по совершенно неправильным причинам, потому что ее и без того бескровное лицо, кажется, становится еще бледнее.

— Кое-что ты все же знаешь, — тихо говорю я, голос мой твердый и резкий. — Ты знаешь, я лучше съем бургер в пабе, чем потрачу пятьсот долларов на еду, отмеченную звездой Мишлен, ты знаешь, что я пойду собирать яблоки с удовольствием с тобой осенним днем, когда все твои парни предпочтут остаться дома и смотреть игру. Ты знаешь, что я дерьмо в выпечке, но я, по крайней мере, могу почистить яблоко, когда ты компенсируешь остальное, и ты знаешь, что я заставляю тебя смеяться. — Я протягиваю руку, мой палец скользит по линии ее челюсти, потому что я не могу удержаться от того, чтобы не прикоснуться к ней. Даже такая, злая и испуганная, она прекрасна. Даже когда она в таком состоянии, я не могу заставить себя перестать хотеть ее. — Ты знаешь, каково это, когда я целую тебя. Ты знаешь, как я смотрю на тебя, когда ты вся обнаженная, сладкая, как тот яблочный пирог, который мы испекли. И ты знаешь, как сильно я могу заставить тебя кончать. — Мои пальцы смыкаются вокруг ее подбородка, и я поворачиваю ее лицо, чтобы она посмотрела на меня, но она так же быстро отдергивает его.

— И что из этого было правдой? — Она смотрит в окно, отворачиваясь от меня как можно дальше. — А что из этого было просто твоей попыткой заставить меня влюбиться в тебя, чтобы ты мог получить то, что ты хотел от меня?

Все это было правдой. Но я вижу, что она не поверит в это. Не прямо сейчас. Может быть, никогда, учитывая то, как все идет.

— Блядь, Шарлотта. — Я качаю головой, снова включаю передачу и выезжаю на дорогу. У нас нет времени сидеть здесь и спорить, не с тем, что у нас на хвосте. — Мы можем закончить этот разговор позже, — бормочу я, стиснув зубы, и снова начинаю движение.

— Давай закончим на том, как я узнала, что ты избил Нейта, — выплевывает она. — И…

— Напомнить кое-что? Я не думал, что тебе есть до него дело. Он изменил тебе, помнишь? Заставил тебя чувствовать себя дерьмом, хотя ты этого не заслуживала. Ты потратила впустую пять лет своей жизни. Какого хрена тебя волнует, что я с ним сделал?

— Я… — запинается Шарлотта, глядя на свои руки. — Я не знаю, заслуживает ли кто-то чего-то подобного. Даже если они…

— Многие заслуживают. — Я чувствую, как мои челюсти сжимаются, когда я сжимаю руки на руле. — А некоторые действительно нет. Я причинял боль и в том и в другом случае, Шарлотта, делая то, что я делаю для своего отца. И это то, что действительно беспокоит тебя, не так ли? Не то, что я избил Нейта, а то, что это сделал я. Я, с которым ты обедала, пекла пироги и смотрела фильмы бок о бок, как обычная девушка с обычным парнем. Я, которого ты впустила в себя, которому ты позволила…

— Стоп! — Выкрикивает Шарлотта, вскидывая руки. — Я поняла! Я позволила тебе трахнуть меня, но я не знала, и…

— Ты уже знала сегодня утром. — Боль снова звучит в моем голосе, ледяная в каждом слове, и я не могу ее скрыть. Я знаю, что сделал больше ошибок, чем, вероятно, когда-либо смогу исправить, но Шарлотта, похоже, намерена притворяться, что она не имеет к этому никакого отношения. Что ее обманули в каждой мелочи, и хотя я лгал ей о многом, о чем она даже не знает, есть некоторые вещи, которые она знала. И это утро — одно из тех, за которые я буду держаться, хотя я знаю, что и этого не заслужил.

Ее губы сжимаются в тонкую линию.

— Ты преследовал меня. — Она с трудом сглатывает, нежная линия ее горла движется, и вид этого заставляет меня дергаться в джинсах, я возбужденный, несмотря на спор. Черт, может быть, отчасти из-за этого. Милая, невинная Шарлотта прекрасна и желанна во всех отношениях, но злая Шарлотта — вспыльчивая, и мне хочется прижать ее к земле и трахнуть, пока она выплевывает эти злые слова в меня, пока я не узнаю, смогу ли я превратить эти проклятия в стоны.

— Ты выслеживал меня, — продолжает она, и гнев снова звучит в ее голосе. — Шпионил за мной. Я слышала, что сказал Брэдли. Вот как ты узнал, что Нейт говорил мне. Я никогда не рассказывала тебе об этом. Вот как ты узнал, где я обедаю. Ты нашел меня в кафе не случайно… — она замолкает, и я чувствую, как напрягаюсь, зная, как близко она подошла к тому, чтобы собрать все воедино. К тому, чтобы все выяснить, и тогда, видит бог, она никогда меня не простит.

Я просто должен сказать ей. Я не должен продолжать тянуть. Но как только я это сделаю, любой шанс на то, что между нами будет что-то большее, исчезнет. И я пока не готов ее отпустить.

— Ты права, — тихо говорю я ей. — И я не должен был этого делать. Все это было неправильно, но…

— Что нам теперь делать? — Она обрывает меня, явно незаинтересованная в моих извинениях. Что, вероятно, к лучшему, потому что я все еще не знаю, как сказать ей, что мне жаль, так, чтобы это казалось искренним. В конце концов, то, чего я все еще хочу, — это то, чего я не должен был делать, — найти способ удержать ее. — Твой план с Брэдли явно не сработал. Он хочет бросить тебя в самую глубокую яму. И я почти склонна согласиться с ним, — добавляет она едко, горечью пропитывая каждое слово. — Я просто доверяю тебе немного больше, чем ему.

— Полагаю, я должен быть рад этому, — бормочу я, и она смотрит на меня, ее лицо все еще бескровно, а губы сжаты в жесткую линию.

— Он гадкая змея, — категорически говорит она. — Я чувствую…что права. И он предал тебя, так что ясно, что ему нельзя доверять.

— Я преступник, а он федерал. — Мрачно усмехаюсь я. — Разве это не то, что он должен делать?

Шарлотта, кажется, на мгновение задумалась.

— Нет, если вы договорились, — наконец говорит она, складывая руки на коленях. — Он должен был сдержать свое слово.

Это наивный взгляд на мир, но я не говорю ей об этом.

— Он тоже будет за нами охотиться, — тихо говорю я ей. — Теперь у нас на задницах будут ФБР и Братва. Нам придется быть осторожными, и тебе придется слушать меня, Шарлотта.

— Тогда, может, ты должен сказать мне, что мы будем делать. — Ее голос ледяной, и мне больно слышать ее такой. Я хочу снова услышать ее мягкий, хрипловатый голос, умоляющий о большем. Я хочу услышать ее смех. Я хочу, чтобы она была счастлива, и самое трудное, что я почти наверняка никогда не смогу дать ей это.

Все, что я могу сделать сейчас, — это сосредоточиться на ее безопасности.

— Я скажу тебе, когда мы остановимся на ночь. — Говорю я наконец, не желая спорить прямо сейчас, в машине. — Тогда мы поговорим об этом.

Мы долго едем по дорогам в тишине, пока солнце не начинает садиться. Я вижу, как Шарлотта прислонилась к двери, глядя на яркие оранжевые и желтые полосы, проносящиеся по небу, и выражение ее лица заставляет мою грудь болеть. Ее лицо смягчилось, ее глаза почти мечтательны, когда она наблюдает за закатом, и как будто она умудрилась на мгновение забыть о том, что происходит. Как будто она прежняя, всего на эти несколько секунд, пока солнце садится за горизонт.

Я не могу не задаться вопросом, хочет ли она быть такой — прежней. Когда мы с Шарлоттой пошли на наше первое свидание, она сказала мне, что считает себя скучной. Что она жила предсказуемой, неинтересной жизнью. Казалось, она хотела освободиться от этого. В конце концов, именно этим она и занималась, играя в темных углах интернета с Веномом. Именно этим она занималась той ночью в «Маскараде». Но теперь, когда реальность ударила по ней, я не могу не думать, что она, вероятно, хочет вернуться в безопасность ее скучной, обычной жизни.

Жизни, которую я отнял у нее.

Чувство вины скручивает мне живот, когда небо начинает темнеть, и я съезжаю с дороги в закусочную быстрого питания. Шарлотта смотрит на нее и морщит нос.

— Я не голодна. — Говорит она ровно, и я медленно выдыхаю, пытаясь сохранить терпение. Она, кажется, полна решимости попробовать, и я этого заслуживаю. Но я тоже измотан, и мне бы хотелось, чтобы она не боролась со мной из-за каждой мелочи.

— Ты не ела весь день, потому что мы не могли потратить время на то, чтобы остановиться, пока мы не отдалимся от них на приличное расстояние. Но ты должна что-то съесть.

Шарлотта упрямо стискивает челюсть, и я вздыхаю, опуская стекло. Я заказываю себе бургер, а ей куриные крылышки, полагая, что она их съест, когда проголодается. И картошку фри тоже. Я ставлю жирный пакет с едой на пол рядом с ее ногами и смотрю на карту на телефоне, где находится близлежащий дешевый мотель.

Конечно, я мог бы позволить себе и получше. Но такие места обычно косятся на тех, кто пытается заплатить наличными и не называет настоящих имен. Чем подозрительнее мотель, тем больше вероятность, что я смогу сохранить нашу анонимность.

Шарлотта не прикасается к пакету, отодвигая от него ноги, как будто он может ее обжечь. Я мрачно усмехаюсь, выезжая обратно на дорогу.

— Я думал, тебе нравятся вещи попроще. — Я не могу удержаться от желания подколоть ее, совсем немного. Она вдруг начинает вести себя как дива, и я знаю, что это не она. Она просто пытается меня задеть.

— Мне нравятся неформальные места. — Сухо говорит она. — Но я обычно не травлю себя этой дрянью.

— Ну, к сожалению, рестораны слишком заметны. И они подвергают других опасности. Мои братья или федералы узнают, что кто-то, подходящий под наше описание, был замечен и федералы довольно скоро выложат наши фотографии, и они начнут допрашивать других гостей. Официанток. Клерков отелей. Всех, кто мог нас видеть. Так что нам нужно залечь на дно и как можно дольше оставаться вне поля зрения. Это означает придорожные и дешевые мотели, и как можно раньше возвращаться на дорогу.

— Похоже, ты уже это делал. Сбегал. — Она по-прежнему не смотрит на меня, и я тяжело вздыхаю, въезжая на парковку мотеля.

— Нет. Но я всегда был готов. Это входит в правила. — Я глушу машину, глядя на нее. — Ты снова попытаешься сбежать? Или ты смиришься с тем, что нам придется пока держаться вместе.

Губы Шарлотты сжимаются.

— Я даже не знаю, где мы сейчас. — Говорит она, ее голос все еще жесткий и холодный. — Не думаю, что я могу попытаться сбежать. Кажется, на много миль вокруг нет ни одного полицейского участка.

— А если бы ты им позвонила, то оказалась бы с Брэдли. — Говорю я ей прямо. — И Нейт, прямо рядом с ним, ждет, чтобы отплатить тебе за то, что с ним случилось.

Ее голова резко поворачивается:

— Он не причинит мне вреда, — резко говорит она, явно пораженная этим намеком. — Он обманщик, но он никогда бы…

— Ага. — Я смотрю на нее, борясь с желанием протянуть руку и прикоснуться к ней, как будто, держа ее в руках, я могу как-то донести свою мысль. — Послушай, Шарлотта, я понимаю, что все это для тебя странно. Что ты видишь стороны человеческой натуры, которые никогда не видела раньше и о которых никогда не думала, кроме как по телевизору и, может быть, по книгам. Но мне нужно, чтобы ты поняла, что ты понятия не имеешь, на что способны некоторые мужчины.

Она смотрит на меня спокойно, не дрогнув.

— Такие мужчины, как ты?

Я предпочитаю игнорировать это и укол боли в груди.

— Нейт, возможно, никогда не поднимал на тебя руку до этого. Я соглашусь с этим. Но теперь ему причинили боль способами, которые он и представить себе не мог. Его ранил мужчина, с которым ты спала. Униженный им тоже. Если у него появится хоть малейший шанс, он выместит это на тебе. Я это точно знаю.

На этот раз Шарлотта не отводит взгляд.

— Тогда это тоже будет твоей виной, — холодно говорит она. И прежде чем я успеваю ответить, она распахивает дверь, выходя в холодную ночь. Я хочу предложить ей свою куртку, но уже знаю, что она откажется. Я вижу, как покалывает ее кожа, когда она обхватывает себя руками, но я просто вытаскиваю свою дорожную сумку из машины, запираю ее и иду к окну клерка.

Через пятнадцать минут у меня есть ключ и комната. Шарлотта молча следует за мной, а я вытаскиваю сумку с едой из машины, отпираю комнату и впускаю нас. Мы на верхнем этаже, чему я рад, скорее всего, мы сможем получить предупреждение, если кто-то пойдет за нами. Я планирую быть начеку как можно дольше.

Я позволяю Шарлотте первой зайти в комнату и вижу, как она все это воспринимает — старый ковер, мебель из прессованного дерева, жесткое одеяло на одной, единственной кровати. Она смотрит на меня, и я вздыхаю.

— Я буду спать в кресле. Или на полу.

Она не спорит, не говорит мне, что я весь день был за рулем, так что я должен это принять, и даже не дает мне шанса попытаться убедить ее, что ей следует занять кровать. Она просто кивает, тяжело опускаясь на ее край, и я вижу, как на ее лице проступает нечто похожее на поражение, когда она разворачивает пакет с едой и достает одну куриную грудку.

Я знаю, что собираюсь сделать это чувство еще хуже.

Мы едим молча. Я поглощаю свой бургер, даже не почувствовав его вкуса, а Шарлотта больше кромсает курицу, чем ест. Когда мусор выбрасывается, я мою руки и возвращаюсь, замечая, что она вообще не двигается. Она просто статуя, сидящая в конце кровати.

— Мы собираемся в Вегас. — Говорю я ей, и она смотрит на меня.

— Вегас? — На ее лице явное замешательство, и я киваю.

— У меня там есть контакт, который может сделать нам поддельные удостоверения личности. Лицензии, социальное обеспечение, все необходимое. Достаточно хорошо, чтобы мы могли отправиться куда угодно, без проблем.

Шарлотта тяжело сглатывает.

— И нам это нужно, потому что…

— Нам придется стереть наши старые удостоверения личности, Шарлотта. Вероятно, уехать из страны, чтобы быть в безопасности. Вместе, по отдельности, как угодно — старая Шарлотта и Иван, им придется уйти, если мы хотим выжить. Этот парень может сделать это для нас.

Выражение ужаса на ее лице застыло на мгновение, и я понимаю, что где-то в глубине души она верила, что я найду какой-то другой выход для нас. Что она в конце концов вернется домой. Я не думаю, что это уже решено, и что это невозможно.

Но если я не смогу каким-то образом совершить чудо, она не вернется домой. И чувство, что я подвел ее, оседает на мне, тяжесть, от которой я не могу избавиться. Уйти, начать все сначала — вот чего я всегда хотел, но у нее есть жизнь, от которой она не хотела отказываться. Может быть, она хотела потерять ее части, но не все, ни друзей, ни работу и не дом.

Я стоил ей всего этого. И все, о чем я могу думать, глядя на зарождающееся горе и шок на ее лице, — это то, что я должен найти способ вернуть ей это.

Недостаточно просто обеспечить ее безопасность. Мне нужно что-то большее. Что-то, что сможет исправить то, что я сделал.

— Нет. — Шарлотта отчаянно качает головой, прерывая ход моих мыслей. — Нет, я этого не сделаю. Я не собираюсь просто… становиться кем-то другим. Я этого не сделаю. Нам придется придумать что-то еще, Иван. Моя жизнь, все… я не могу просто так уйти от этого!

Я резко выдыхаю сквозь зубы.

— Ты не сможешь избежать Братвы, Шарлотта. Мой отец неумолим и беспощаден. Мой старший брат Лев жесток. Мои двое других братьев, будут делать то, что он скажет. Они запасные моего отца, они там, чтобы делать то, что им говорят, и следовать за Львом. В этом их цель, помимо того, чтобы напоминать Льву, что его всегда можно заменить, если он сделает что-то не так.

— Что он может… — Глаза Шарлотты сужаются, ее лоб морщится, когда она качает головой, проводя руками по волосам. — Это ужасно, Иван. Все, что ты рассказываешь мне о своей семье, ужасно. Это…

— Я знаю. — Я тяжело выдыхаю. — Поверь мне, я знаю. Я прожил с ними всю свою жизнь, и большую ее часть я провел, планируя, как мне в конце концов сбежать.

— И это… Твой побег. — Горечь пронизывает каждое слово. — Ты просто тащишь меня за собой на дно.

— Я не планировал этого. И я никогда не хотел тащить тебя за собой на дно. — Больше всего я хочу, чтобы она в это поверила. Я хочу, чтобы она поняла, что я никогда не пожертвовал бы ее безопасностью, ни за что. Я бы никогда не подверг ее такой опасности, если бы не верил, что моя семья придет за ней.

— Лучше я пойду к Брэдли. — Она протягивает руки перед собой. — Может, он защитит меня от Нейта. Он хочет, чтобы Братва исчезда. Он…

— Это больше не вариант. — Я перебиваю ее, прежде чем она успевает продолжить свой путь. — Он не поможет тебе, Шарлотта. Он захочет получить от тебя информацию, которой у тебя нет, он ясно дал это понять сегодня, когда мы с ним встретились. Он, вероятно, вернет тебя Нейту. Очевидно, у них есть какое-то соглашение. Он может угрожать тебе всякими вещами, чтобы попытаться заставить тебя рассказать ему то, что, по его мнению, ты знаешь. Он может даже не заботиться о том, чтобы поместить тебя в программу защиты свидетелей. А если он это сделает…

— Разве ты не этого хотел? — Требует она, ее голос слегка надломился, и я провожу рукой по волосам.

— Я ничего из этого не хотел, Шарлотта. Но да, я думал, что Брэдли — лучший вариант. Я думал, что он поможет тебе, спасет тебя. Но очевидно, что ему наплевать. Так что даже если они поместят тебя в программу защиты свидетелей, я больше не уверен, что этого достаточно, чтобы помешать моим братьям добраться до тебя. Шарлотта, ты не хочешь знать, что Лев сделает с тобой… — У меня есть некоторые соображения. — Она обрывает меня, вскакивая с кровати и начиная ходить взад-вперед.

— И что? Теперь я завишу от тебя. Я поеду с тобой в Вегас, где какой-то мужчина, которому, как ты говоришь, мы можем доверять, но которого я не знаю, достанет нам новые, фальшивые удостоверения личности, а потом… — Она разводит руками. — Мы уедем в закат? Это будет нашем началом прекрасной дружбы? — Сарказм в ее голосе, капающий с каждого слова, вгрызается в меня, как кислота в кожу. — Я не верю в это, Иван. Я не верю, что ты хотел, чтобы Брэдли мне помог. Я не верю, что все это было какой-то огромной ошибкой с твоей стороны, что ты не хотел этого с самого начала! И что это не то, что ты всегда хотел, чтобы произошло…

Я вскакиваю со стула, мой гнев растет, чтобы встретиться с ее гневом. Я подавлял его весь день, в течение одного из самых длинных дней, которые я могу вспомнить за последнее время, говоря себе, что я заслуживаю каждого резкого слова, каждого гневного замечания, каждого холодного плеча. И черт, я знаю, что это так. Но в то же время она обвиняет меня в вещах, которые не являются правдой. И это бесит меня, потому что, видит бог, я сделал достаточно плохого, чтобы она могла злиться на меня, но ей не нужно злиться на меня за то, чего я не делал.

— Я никогда этого не хотел, — рычу я, шагая к ней. Она стоит на месте, сердито сверкая глазами, и я качаю головой, мой гнев вспыхивает, чтобы встретить ее. — Это именно то, чего я не хотел. Я знал, что должен был держаться подальше от тебя. Я знал, что я плох для тебя, что все во мне было неправильно для такого человека, как ты, но я не смог. Я, черт возьми, не смог! С того момента, как я увидел тебя в «Маскараде», я знал…

Ее рот открывается, глаза так широко распахиваются, что брови взлетают почти до линии роста волос, и я понимаю, что сказал, на мгновение позже. Что все это выходит наружу, и Шарлотта поймет масштаб того, что я сделал. Что из-за того, что я позволил своему языку вырваться изо рта, из-за того, что я позволил себе разозлиться на секунду, я, возможно, обрек ее еще больше.

Она никогда не останется со мной после этого… даже, чтобы я мог убедиться, что она в безопасности.

ШАРЛОТТА

С того момента, как я увидел тебя в «Маскараде», я понял…

Слова обрушиваются на меня с силой удара. Мне требуется мгновение, чтобы полностью осознать, что он говорит, ужасную правду о том, что он проговорил. И со всем остальным, что произошло с тех пор, как я впервые проснулась этим утром, эта сила почти отправляет меня на колени.

— Ты был тем человеком в «Маскараде». — Слова звучат ломано, когда я шепчу их, вся глубина того, как глубоко Иван мне лгал, проникает в меня. — Ты… боже, ты даже не использовал свой настоящий голос?

— В этом и есть смысл этого места, не так ли? — Иван проводит рукой по волосам. — Анонимность. Я всегда носил там перчатки, чтобы никто не мог узнать меня по татуировкам на руках. Маску. Фальшивый акцент, чтобы никто не знал, что я русский. Все это для того, чтобы сохранить мою личность в тайне, как и то место предназначено для…

— Что просто означает, что ты гребаный лицемер! — Выплевываю я, в дюйме от того, чтобы снова ударить его. Единственная причина, по которой я этого не делаю, — это воспоминания об этом утре, страх, что, если я прикоснусь к нему, каким-то образом весь этот гнев превратится в желание, и мы снова окажемся в постели. Между нами летят искры, горячие и злые, но сегодня утром я узнала, как быстро эти искры могут превратиться в иные, когда есть то, что есть между мной и Иваном. — В этом и смысл этого места! Гребаная секретность! Мне обещали, что моя личность будет в безопасности, а ты… что? Как-то понял?

Иван тяжело вздыхает, и так же, как он выглядел моложе этим утром, когда я увидела его спящим, выйдя из душа, в этот момент он выглядит старше. Как будто тяжесть всей его лжи, обрушившейся на него, старит его.

— Я хакер, Шарлотта, — устало говорит он. — Исключительно хороший. Я использовал эти навыки для своего отца в течение многих лет, но я также использую их для себя.

— Чтобы преследовать женщин? — Сердито выплевываю я, и он устало качает головой.

— Нет. Чтобы укрепить свои финансы, чтобы я мог откладывать деньги, которые не имеют отношения к моему отцу. Деньги, которые я мог бы использовать, чтобы сбежать, в конце концов, которые были скрыты от него. У меня много вещей, которые я спрятал за эти годы. Дом, например. — Он мрачно усмехается. — И я также, в последние месяцы, использовал эти навыки для ФБР, чтобы попытаться помочь разрушить бизнес моего отца по торговле людьми.

— И значит, чтобы преследовать меня. Только меня? — Я смотрю на него с недоверием. — Твои истории повсюду, Иван. Ты преступник, но, полагаю, секс-торговля для тебя, это слишком, поэтому ты обманываешь своего отца в этом. Но преследование женщины, которую ты вылизал в секретном секс-клубе однажды ночью, не так уж и далеко, так что это было нормально⁠…

— Это не так! — Прерывает меня Иван, его голос надламывается в пространстве между нами, грубый и сердитый. — Нет, это не так, Шарлотта. Это не нормально, и я знал, что это не нормально. Это то, что ты хочешь услышать? Я знал, что ошибаюсь, с того момента, как взломал те записи и нашел тебя. Все это было неправильно. Найти тебя, отслеживать твой телефон⁠…

— Ты также Веном, не так ли? — Я смотрю на него, остальные части пазла встают на место, и я чувствую, как эти трещины в моем сердце расширяются. — Ты сказал, что следишь за мной. Брэдли сказал, что следишь за мной. Ты нашел меня на том сайте. Ты заставил меня рассказать тебе все эти вещи… — Мое лицо горит от этой мысли, и я прижимаю руки к лицу, чувствуя, как слезы жгут уголки моих глаз. Я не хочу плакать перед ним, но тяжесть этого предательства, добавленная ко всему остальному, кажется слишком большой.

Мне так стыдно за себя, за все, что я ему сказала, за все, что я позволила ему сделать со мной. Иван видит это, я думаю, когда я убираю руки от моего лица, потому что он пересекает пространство между нами одним быстрым шагом, обхватывает мое лицо руками и наклоняет его вверх.

— Ничто из того, что ты мне сказала, или что-либо из того, что мы делали вместе, не имеет к этому никакого отношения, — шепчет он. — Тебе не нужно стыдиться этого, Шарлотта, просто потому, что ты хотела этого, и может быть, все еще хочешь этого…

— Не с тобой! — Я вырываюсь от него, смахивая горячие слезы на моих ресницах. — Ты лгал мне обо всем!

— Не обо всем…

— Ты не спасал меня от Венома. Ты… ты… и был им! — Я качаю головой, отступая от Ивана. — Ты преследовал меня, обманул и заманил в ловушку. Ты был в моей квартире той ночью. Ты вырубил меня. Ты снова солгал мне сегодня утром, когда сказал, что ты появился…

— Я действительно пришел поговорить с тобой. Чтобы вытащить тебя оттуда, потому что я знал, что мои братья придут за тобой. Но я знал, что, если я появлюсь в своем обличье, будет слишком много объяснений. У тебя возникнут вопросы, понятное дело, и ты будешь спорить, и они могли бы добраться до тебя, до нас, прежде…

— Так ты схватил меня и вырубил? — Мой голос повышается до крика, но мне все равно. Мне все равно, что я звучу истерично или как будто схожу с ума. Думаю, так и есть. Это все слишком, чтобы принять, слишком быстро.

— Мне нужно было уберечь тебя, Шарлотта. И тогда я смог бы объясниться…

— Ты мне когда-нибудь рассказал бы правду? Всю? — Я смотрю на него, сдерживая слезы. — Если бы Брэдли не проболтался, что ты следишь за мной, ты бы мне об этом рассказал? Или о «Маскараде»? Или о Веноме?

Иван замолкает, и я знаю, что у него нет ответа на это. Ни одного, который бы нас обоих удовлетворил.

— Ты лгал обо всем, чтобы войти в мою жизнь. — Каждое слово звучит надтреснутым, сломанным, и я чувствую, как мое сердце разбивается. Я настаивала, что мы не были исключительными, настаивала, что мне нужно время, но я чувствовала, что влюбляюсь в Ивана, или, по крайней мере, в ту его версию, которую он показал мне до всего этого. Я думала, что у нас может быть будущее, что мне может повезти найти мужчину, который хотел бы меня именно такой, какая я есть, который любил бы все те части меня, которые другие считали скучными, и в то же время поощрял бы меня пытаться найти приключения. Но все это было ложью.

— Шарлотта, это было не все…

— Если бы я знала все это, — шепчу я, — мы бы никогда не пережили ту первую ночь. Я бы никогда больше тебя не увидела.

Плечи Ивана опускаются, и выражение на его лице такое же обиженное, как если бы я его ударила. Он опускается обратно в кресло, на котором сидел, проводя руками по лицу и волосам.

— Я знаю, — наконец говорит он с несчастным видом. — Я всегда это знал. И я всегда знал, что в конце концов все закончится так. Я знал, что не смогу вечно скрывать это от тебя. Я не смогу вечно лгать тебе. Ты слишком умна, и я… — Он замолкает, его зубы впиваются в губу, когда он смотрит в сторону от меня. Что бы он ни собирался сказать, он заставляет себя это сделать, положив локти на колени, и на мгновение опускает голову на руки, прежде чем снова посмотреть на меня. — Я думал, что через некоторое время забуду тебя, — тихо говорит он. — Я думал, что в мире не может быть женщины, которая могла бы держать меня так, как ты. Я никогда не думал, что может быть кто-то вроде тебя, Шарлотта. Я думал, что покажу тебе то, что ты хочешь испытать, и я смогу насладиться тобой некоторое время, и я сказал себе, что это не эгоистично, потому что есть вещи, которые ты хочешь, которые ты тоже получишь от этого, даже если бы я знал, что ты никогда бы этого не сделала, если бы узнала правду обо мне. Но я не думаю, что когда-нибудь забуду тебя. Я собирался погубить тебя для других мужчин, сделать своей, а потом уйти, как придурок, но… — он качает головой, тяжело сглатывая. — Ты погубила меня для всех остальных женщин, Шарлотта. Я никогда не найду другую женщину, похожую на тебя. И я хочу сказать тебе, что мне жаль, но я даже этого не могу сделать. Потому что лучшие моменты в моей жизни были те, которые я провел с тобой. Даже сейчас, когда ты злишься на меня, готовая расцарапать мне лицо, если я скажу хоть одно неверное слово, я бы предпочел быть здесь с тобой, чем где-либо еще. И это правда, Шарлотта.

Я смотрю на него, пока он говорит, каждое слово, и бьет по моему и без того разбитому и израненному сердцу. Я чувствую, как слезы неверия и шока наворачиваются на глаза, и я стараюсь не слушать, но он делает так, чтобы я хотя бы это услышала. И то, что он говорит… Никто никогда не говорил мне ничего подобного. Никто даже близко не произносил таких слов ради меня. Ничего, что мне когда-либо говорил парень, никакое признание в любви — ничего подобного никогда не было. То, что говорит Иван, — это то, что я всегда отбрасывала как вымысел, как эмоции, которые ни один реальный человек никогда не испытывает.

Я хочу ему верить. Но вся ложь, которая была до этого, слишком многочисленна. И то, что сейчас со мной происходит из-за этой лжи, слишком подавляюще.

— Даже если бы я хотела верить тебе, — тихо говорю я, — как бы я вообще узнала, что ты говоришь мне правду?

И затем, когда он смотрит на меня с тем же измученным, несчастным выражением на лице, я поворачиваюсь и выхожу из двери гостиничного номера в холодную ночь снаружи.

ШАРЛОТТА

Холодный воздух бодрит, и он немного возвращает меня в чувство. Я закрываю за собой дверь, не заботясь о том, что у меня нет ключа, рано или поздно Иван все равно придет за мной. Но мне нужно немного побыть одной, вдали от него. Мне нужна стена между мной и ним, какое-то пространство, чтобы подумать обо всем, что я узнала и что произошло.

Этот день кажется мне длившимся целую неделю. Мне трудно смириться с тем, что двадцать четыре часа назад я была в баре с Джаз и выпивала. Я все еще верила, что Иван тот, за кого я его принимала. Я не знала, что на Нейта напали. Я не знала, что Братва существует. Я собиралась пойти домой, отоспаться после того, как выпила слишком много, и проснуться утром, вероятно, с легким похмельем. Я собиралась пойти на работу, написать Ивану и назначить еще одно свидание.

Я никогда не думала, как быстро может рухнуть целая жизнь. Даже измена Нейта не могла подготовить меня к этому. Это разрушило пятилетние отношений и заставило меня пересмотреть свои планы на романтическое будущее, но это не отняло у меня работу, дом или друзей. Резкий, горький смех срывается с моих губ, когда я вспоминаю, как сильно я себя после этого сломила. Как это было самым большим предательством, которое я знала. Как это ощущалось как самое сильное, самое обидное, что когда-либо случалось со мной. Худший разрыв чего-то в моей жизни, который когда-либо случался. Я не могла себе представить, что это может быть хуже.

Я понятия не имела, насколько все может быть плохо.

И каким-то образом ложь Ивана ранит гораздо сильнее. На первый взгляд, это не имеет смысла. У меня было пять лет воспоминаний и планов с Нейтом, которые были сорваны в одно мгновение, но каким-то образом последние несколько недель, с Иваном, ощущаются как нож, который вонзается гораздо глубже. Может быть, это потому, что ничто с Нейтом не было таким глубоким или значимым, — не как те несколько свиданий с Иваном. С Нейтом он всегда ставил галочки в моих квадратиках, заставляя меня чувствовать, что я могу вычеркнуть пункты из списка дел по поиску парня.

Красивый. Есть. Вежливый. Есть. Достойная работа. Есть. Ладит с моими друзьями. Есть. Не контролирует. Есть.

Но ему не нравилось ходить со мной на свидания, которые не были его коньком. Он предлагал мне вместо этого тусоваться с моими подругами. Он не старался найти для меня время или попробовать что-то новое. Он не поощрял меня быть более авантюрной. И он определенно никогда не заставлял меня чувствовать в постели то, что я чувствовала с Иваном.

Он никогда не говорил ничего подобного тому, что только что сказал мне Иван — «Лучшие моменты моей жизни до сих пор были те, которые я провел с тобой».

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как слезы текут по моим щекам. Все, что Иван мне только что сказал, это то, что двадцать четыре часа назад я бы с радостью услышала от него. Может быть была бы, немного шокирована, потому что это казалось бы слишком скоро, но все же, я бы ему поверила. Я бы поверила, что каким-то образом меня затянуло в интенсивные, страстные, стремительные отношения, о существовании которых мне всегда говорила Джаз, и в которые я никогда не верила.

Теперь я не знаю, чему верить.

Подумай о своем будущем, говорю я себе твердо, вытирая руками лицо, чтобы вытереть слезы. То, что я чувствую к Ивану, или то, что он чувствует ко мне, больше не имеет значения. Не сейчас, потому что он не мое будущее. Больше нет.

Мысль о том, чтобы стереть свою старую жизнь и начать совершенно новую, с новой личностью, оставить все позади и никогда больше не разговаривать с друзьями или не возвращаться домой, заставляет меня чувствовать такую сильную скорбь, что мне кажется, будто я не могу дышать. Это подобно — смерти, и я полагаю, в каком-то смысле это именно так. Смерть меня, моей жизни, моих мечтаний, моих отношений. Я понимаю, что кто-то вроде Ивана, если он сейчас говорит мне правду о своей жизни и о том, что она влечет за собой, мог бы увидеть в этом что-то хорошее. Как шанс на чистый лист, новый старт. Но я не могу представить, что это может быть чем-то иным, кроме кошмара. Одинокое, потерянное существование, где у меня нет направления и плана.

Это полная противоположность тому, как я прожила всю свою жизнь. И когда я сказала, что хочу приключений, чтобы попытаться быть менее напряженной, чтобы попытаться расширить свое мировоззрение, я имела в виду путешествие в новую страну в качестве туриста или, может быть, просто… поход в новый ресторан, не заглядывая предварительно в меню. Я не имела в виду сжигание всех мостов и перерождение в качестве нового человека.

Это кажется невозможным.

Но какой еще выбор у меня есть?

Я опираюсь локтями на ржавые перила балкона, зарываясь лицом в руки. Моя кожа кажется сухой и грубой, без моих средств по уходу за кожей и после жесткой воды душа этим утром. Я не чувствую себя собой. И я не знаю, как мне принимать решения прямо сейчас. Я чувствую себя полностью оторванной от всего знакомого. А если Иван говорит правду, и это единственный способ сбежать от его отца. Его братьев. Братвы? Все равно часть меня думает, что он лжет, и хочет, чтобы я зависела от него и только от него, чтобы он мог удержать меня здесь с собой, но другая часть меня не так уверена.

Он снова и снова говорит, что это не было его намерением. Что это не то, чего он хотел. И он единственный источник информации, который у меня есть о том, насколько опасна Братва, и его заверения, что они все равно нас найдут, если мы не начнем все сначала, и сделают все те ужасные вещи, на которые он намекнул. Поэтому кажется, мой единственный другой вариант — это агент Брэдли. И хотя на поверхности он должен быть тем человеком, которому я должна доверять, тем человеком, к которому я должна пойти, я не могу избавиться от инстинктивного чувства, которое у меня было с того момента, как я его встретила. Это чувство не имело никакого отношения к Ивану. Это было еще до того, как я увидела, как Нейт вышел из машины. Все во мне кричало, что Брэдли — тот, кому я не должна доверять. Не должна садиться с ним в машину или куда-либо ехать.

А потом появился Нейт. Я сильнее прижимаю лицо к рукам, сопротивляясь желанию закричать в них. Его участие во всем этом только больше все запутало. Я думаю о том, о чем Иван предупреждал меня ранее, что если я пойду к Брэдли, то также вернусь к Нейту, и что он перенесет на меня унижение, которое Иван ему нанес… Это кажется еще более немыслимым. Нейт никогда не был жестоким. Я никогда его не боялась, даже во время той последней ссоры, когда я узнала о его измене. Даже когда он присылал мне эти сообщения, я просто игнорировала их, предполагая, что это истерика мужчины, который не получает того, что хочет. Я не боялась, что он причинит мне боль.

Но сейчас я думаю о удовлетворенном взгляде на его лице, когда он увидел меня, и проблеске гнева в его глазах, когда он посмотрел на Ивана и сказал, что мы поговорим о том, как я позволила Ивану прикоснуться ко мне, позже. Я думаю о том, как я думала, что знаю Ивана, и как я ошибалась. Обо всех ужасных историях, которые женщины всегда слышат о домашнем насилии, о женщинах, которые никогда не верили, что их партнер причинит им боль, пока не стало слишком поздно, о парнях, от которых никто этого не ожидал, пока это не произошло.

Я не могу отрицать, что есть шанс, что Иван прав. Что Нейт после всего этого уже не тот Нейт, что прежде. Что, обратившись за помощью к Брэдли, я подвергну себя опасности во многих отношениях.

Вот чем Брэдли угрожал Ивану. Мне должно быть все равно, но мысль о том, что Ивана убьют в тюрьме или запрут в одиночной камере, заставляет мой желудок скручиваться. Я не знаю, чего заслуживает Иван, но это… Вчера я бы сказала, что такие угрозы — блеф. Что такого не бывает. Но теперь я уже не совсем уверена. Мир гораздо ужаснее, чем я когда-либо себе представляла, и только сейчас я понимаю, насколько узко я его видела раньше. Насколько лучше я думала о людях, чем они есть на самом деле.

Я не могу поверить, что у меня есть только один выбор — вернуться домой и рискнуть попасть в плен к Братве, пойти к человеку, которому я должна доверять, но не думаю, что могу, и отдаться ему на милость, сдав Ивана в процессе, или поехать в Вегас с человеком, который мне лгал, и стереть всю свою жизнь и начать все сначала. Это не может быть моим единственным вариантом, и все же это так.

Я не знаю, что делать, и мне не у кого спросить.

На парковке внизу, мне кажется, я слышу звук закрывающейся двери машины. Я слегка наклоняюсь через перила, прежде чем успеваю подумать лучше, и в тени в дальнем конце парковки я вижу три фигуры, одетые в черную одежду. Они выглядят массивными, мужественными, и я отступаю назад, мое сердце внезапно колотится.

Это может быть кто угодно, говорю я себе, закрывая глаза на минуту. Это могут быть просто другие парни на дороге, остановившиеся на ночь. Но Иван сказал, что у него три брата. Он сказал, что они придут за нами. И я знаю, в той части моего разума, которая логически обдумывает все это, даже когда я борюсь с этим, что трое мужчин в черной одежде, крадущиеся по парковке, — это слишком большое совпадение, чтобы быть таковым.

Я прикусываю губу, чувствуя, как мое сердце начинает биться быстрее, паника густо поднимается к моему горлу. Я отталкиваюсь от перил, тряся дверной ручкой. Боюсь, если постучу, будет слишком громко, и мужчины попадут прямо в нашу комнату. Я заглядываю в окно, сквозь щель в занавеске, и снова трясу ручку, на этот раз сильнее.

Дверь открывается секунду спустя. Пистолет Ивана в его руке, его тело напряжено, а глаза сужены, но он расслабляется, когда видит, что это я.

— Шарлотта…

— Я думаю, твои братья здесь, — выпаливаю я, и его глаза расширяются за мгновение до того, как мы слышим крик внизу и выстрел.

— Блядь. — Иван хватает меня за руку, втаскивает в комнату, хлопает и запирает за нами дверь. — Они будут здесь через минуту. Черт. Я думал, что дал им достаточно ложных зацепок, чтобы выиграть нам больше времени…

— Что это было? — Весь мой гнев улетучился, сменившись холодным страхом, когда я смотрю на него. — Иван…

— Они, должно быть, дали клерку отеля наше описание. Вероятно, вытянули его из него. Такие люди не созданы для того, чтобы выдерживать допросы от таких людей, как мои братья.

Я думала, что уже замерзла, но то, как Иван говорит это, заставляет меня чувствовать, будто моя кровь превратилась в лед.

— Этот выстрел…

— Либо ранили его, чтобы получить информацию, либо убили. — Иван наклоняется ко мне, глядя через маленькую щель в занавесках. Он резко поворачивается ко мне лицом, его руки на моих плечах, и он слегка трясет меня. — Шарлотта, послушай. Мне нужно, чтобы ты делала то, что я говорю. Все, что я говорю, не споря и не подвергая сомнению. Ты понимаешь?

Я хочу спорить, но мой инстинкт самосохранения сработал, и вместо этого я киваю. Я не знаю, насколько я могу доверять Ивану дальше, и я вне себя от злости и разбитого горя из-за его предательств, но я не настолько глупа, чтобы думать, что он не мой лучший шанс выбраться отсюда живой. И прямо сейчас, если эти люди там внизу действительно его братья, это говорит мне, что по крайней мере одна вещь, которую он сказал, была правдой.

Его братья преследуют нас. И то, что они сделают, если поймают нас, будет некрасивым.

Мысль о том, что Иван ранен или убит, заставляет мою грудь сжиматься, тошнота захлестывает меня. Как бы я ни злилась на него, это не зашло так далеко, чтобы я хотела его смерти, по крайней мере сейчас. Я вообще не могу себе представить, чтобы я желала кому-то смерти.

— Слева и справа от балкона есть лестницы, — спокойно говорит Иван. Я не знаю, как он может быть таким спокойным, не когда у меня внутри все как взбитое масло, паника нарастает и вот-вот задушит меня. Но он продолжает говорить, как обычно, как будто дает мне список покупок. — Те, что справа, ближе к нашей машине. Если мои братья умны, а Лев может быть хитрым, они заблокируют путь. Мы пойдем туда, где Льва не будет. Он медлителен, и Антон и Ник, скорее всего, будут колебаться. Я уверен, что смогу провести нас обоих через них. Хорошо?

— Кто из них Лев? — Выдавливаю я, и Иван морщится.

— Самый старший. И самый большой. Сложенный как бодибилдер. Ты узнаешь. Теперь оставайся со мной, Шарлотта, и следи за тем, что я говорю.

Он проверяет свой пистолет и смотрит на меня, опуская его в сторону. Что-то горячее и темное мелькает в его взгляде, и на одну дикую секунду мне кажется, что он собирается меня поцеловать.

Либо он передумал, либо у нас нет времени. Он идет к двери, а я остаюсь рядом с ним, мое сердце колотится так сильно, что мне кажется, что меня сейчас стошнит. Я смотрю на кровать, на которой мне не удалось поспать, усталость накатывает на меня волной, и мне хочется залезть под одеяло и не вылезать. Я хочу спрятаться от всего этого, но не могу.

Иван открывает дверь и выходит на балкон.

Я следую за ним, так близко, что почти прижимаюсь к нему. Он смотрит влево и вправо, и поворачивается влево, подняв пистолет.

— Иван! — Грубый голос с русским акцентом, более грубый, чем у Ивана, раздается позади нас. — Отдай девчонку, и отец будет с тобой помягче. Она принесет немалую цену, даже когда я с ней закончу.

По моей спине пробегает дрожь, и я борюсь с желанием оглянуться. Я вижу, как двое других мужчин поднимаются по лестнице в том направлении, куда мы направляемся, слева, и я уверена, что голос позади нас принадлежит Льву.

Двое других мужчин больше похожи на Ивана, худые и поджарые. У обоих более светлые волосы, чем у Ивана, у одного почти бритые до черепа, а у другого длинные, свисающие на лицо. Они одеты во все черное, держат в руках оружие и останавливаются на лестнице, преграждая нам путь.

— Сдавайся, Иван. — Говорит один из них. — Ты ушел прошлой ночью, но больше не уйдешь. Отец хочет, чтобы ты заплатил за свое предательство, а то, что он хочет, он получает. Он также хочет девчонку. Если ты пойдешь сейчас, всем будет не так больно.

— Верно. Пойдем. — Голос позади нас, голос Льва, теперь ближе. У меня такое чувство, что они могли бы уже приблизиться к нам, если бы захотели, но Иван не сделал ни шагу, и я думаю, что они играют с нами. Или, по крайней мере, Лев играет, а двое других выполняют приказы. Лев играет со своей едой.

Тошнота снова поднимается, грозя задушить меня, потому что я не могу представить себе человека, который делает это. Который наслаждается болью и страхом, и я чувствую, исходящее от него удовольствие, азарт охоты.

Лев свистит, как кто-то свистит собаке.

— Иди сюда, девочка. Иди ко мне, и я позабочусь, чтобы ты насладилась хотя бы частью того, что я с тобой делаю. Выдержи это, и заплати за все грехи моего брата.

Страх пронзает меня, холодный и острый, и мне хочется бежать. Я хочу вырваться от Ивана и убежать обратно в комнату или куда угодно, но оба выхода заблокированы, и Иван заставил меня пообещать оставаться рядом. Я не знаю, каков его план, но он — мой лучший шанс.

Прямо сейчас он — мой единственный шанс.

Все происходит так быстро, что я едва успеваю это осознать. В одну минуту Лев насвистывает, насмехаясь позади нас, а затем Иван нажимает на курок, стреляя, и звук взрывается у меня в ушах, и я борюсь с желанием упасть на землю.

Пули сыплются в ноги его двух других братьев. Я слышу, как один кричит, когда пуля попадает ему в икру, другой визжит, когда одна из них попадает ему в плечо. Они падают назад, размахивая руками на лестнице, брызгая кровью, а Иван продолжает стрелять на ходу, стреляя еще дважды в них, когда он хватает мое запястье другой рукой и тянет меня вперед, переходя на бег.

— Иван! — Рычит Лев позади нас, но Иван продолжает идти, волоча меня за собой, и я не знаю, как мне удается оставаться в вертикальном положении, когда мы несемся вниз по лестнице. Мои ноги скользят в крови, и я почти падаю, но какая-то комбинация Ивана, держащего меня, и моей собственной решимости удерживает меня в вертикальном положении.

— Не останавливайся, — резко говорит Иван, когда мы бежим через парковку. — Садись в машину и опускайся.

Позади себя я слышу выстрелы. Я вздрагиваю, пронзительный звук страха вырывается из моих губ, прежде чем я понимаю, куда бежать, но я продолжаю бежать. Впервые я не спорю. Я просто бросаюсь в машину, когда Иван рывком открывает дверь, сжимаюсь на сиденье, когда он запрыгивает рядом со мной и нажимает на газ в тот момент, когда двигатель оживает.

Слезы текут по моему лицу. Я не знаю, когда я начала плакать или трястись всем телом, но я сворачиваюсь в клубок на сиденье так плотно, как только могу, когда Иван выезжает со стоянки, мчась как летучая мышь из ада, когда он убегает из мотеля. Я не спрашиваю, преследуют ли они нас. Я не спрашиваю, позади ли они нас или что будет дальше. Я обхватываю голову руками, зарываясь лицом в сиденье, пока движение автомобиля дергает меня взад и вперед.

Впервые с тех пор, как я проснулась этим утром, я не борюсь с этим, и просто позволяю себе плакать.

ИВАН

Звук плача Шарлотты кажется мне разрывающим что-то из груди, но я не могу думать об этом прямо сейчас. Я должен увести нас. Лев будет преследовать нас, и он столкнет меня с дороги, если сможет догнать. Он не остановится. Я должен увести нас достаточно далеко, с проторенной дороги, чтобы он не последовал за нами.

Я планировал срезать прямую линию до Невады. Четыре штата лежали между нами и новой личностью, и я собирался ехать туда так быстро, как только мог. Но теперь я вижу, что единственный шанс, который у нас есть, — это петлять таким образом, чтобы это не имело смысла, и, я надеюсь, это собьет с пути Льва достаточно надолго, чтобы мы добрались до Вегаса задолго до него.

Я также должен надеяться, что он еще не вычислил мой контакт. Этот человек — мой контакт, а не тот, который я получил через связи отца, и это дает мне надежду. Но только небольшую.

Использование карты на моем телефоне было ошибкой новичка, которую я совершил только потому, что думал, что достаточно их сбил с толку с помощью фальшивых наводок, чтобы отойти на приличное расстояние, а затем прекратить пользоваться телефоном. Я выключаю телефон, используя одну руку и зубы, чтобы открыть сторону, где находится SIM-карта. Я выдергиваю ее, роняю на пол и раздавливаю каблуком. Телефон — следующий, и я бью по нему ногой, пока веду машину, разбивая корпус до тех пор, пока телефон не разлетается на куски.

Поломанная SIM-карта вылетает в окно. Телефон — следующий, по кусочку за раз. Все это время Шарлотта все еще сжимается рядом со мной, трясясь на пассажирском сиденье.

— Тебе нужно пристегнуть ремень безопасности. — Это далеко не первое, что я хочу ей сказать, и далеко не единственное, но прямо сейчас это кажется самым важным. Если Лев догонит меня и попытается столкнуть машину с дороги, мне нужно, чтобы она была защищена.

— Что? — Ее голос надломился, и я протягиваю руку, хватаю ремень безопасности и натягиваю его на нее.

— Твой ремень безопасности. Лев идет за нами. Он может попытаться устроить нам аварию.

— Это безумие, — шепчет она. — Это все безумие.

— Я знаю. — Я тяжело вздыхаю, зажимая переносицу пальцами.

— Почему они нас не застрелили? — Ее голос тоненький, тихий, приглушенный из-за того, что она все еще съежилась на сиденье, и мне не нравится слышать ее такой. Ненавижу, что это из-за меня.

— Он не хочет нашей смерти. Он хочет, чтобы мы пострадали, но не так. — Я снова тяжело вздыхаю. — Мой брат самоуверенный. Высокомерный. Он думает, что я не смогу от него уйти. Он так же счастлив продолжать преследование, потому что, по его мнению, чем больше я делаю это занозой в заднице, тем больше я оправдываю все ужасные вещи, которые он хочет сделать. И тем больше свободы мой отец даст ему, чтобы делать эти вещи, если я продолжу усложнять это.

Шарлотта медленно кивает. Я вижу это краем глаза, как она медленно поднимается, тяжело сглатывая, когда она тянет ремень безопасности, поправляя его.

— Он ведь не остановится, да? — Тихо говорит она, и я качаю головой. — Ты говорил правду об этом.

— И кое-что еще. — Я смотрю в зеркало заднего вида, набирая скорость. Прямо сейчас то, что меня остановят, — наименьшая из моих забот. — Как только я решу, что достаточно безопасно остановиться хотя бы на минуту, или, когда нам понадобится бензин в следующий раз, в зависимости от того, что наступит раньше, я куплю дорожную карту. Мы поедем вверх, через Висконсин, а затем на север, более длинный путь. До Вегаса мы доберемся дольше, поэтому это опаснее с точки зрения времени. Но если мы пойдем напрямик и вообще не попытаемся сбить с толку Льва, он просто придет за нами. То же самое касается Брэдли и федералов. И нам нужно будет когда-нибудь остановиться. Нам понадобится еда и сон. Мы не можем ехать на холостом ходу, иначе начнем совершать ошибки.

Шарлотта молчит. Это молчание тяжелее, чем ее предыдущий гнев, потому что, мне кажется, она смиряется с частью этого, нравится ей это или нет.

Я стискиваю зубы, сосредоточившись на дороге. Я не хотел быть для нее этим человеком. Я не хотел быть тем, кто грубо выведет ее на правду мира, где никто не добр, а смерть поджидает за каждым углом. Я сказал себе, что могу заполучить ее и держать ее вдали от всего этого, и это было самым глупым поступком, который я когда-либо делал. Я был эгоистичен, и теперь она за это заплатит. Колодец ненависти к себе в моем животе горек, он кровоточит по моим венам и горит в моей груди. Я крепко сжимаю руль, когда еду, не в силах снова взглянуть на нее.

Ее молчание хуже всего, что она могла бы мне высказать.

Я понимаю, что ее молчание также связано с тем, что она заснула. Страх и адреналин, должно быть, выжали из нее все до последней капли энергии, и я не могу ее за это винить. Я тоже измотан, не сплю только силой воли. Даже пол того паршивого гостиничного номера — это то, что я начинаю вспоминать с тоской.

Я замедляюсь до более разумного темпа, теперь, когда позади меня уже некоторое время нет фар. То, что меня остановят, не самая большая из моих проблем, но это одна из них, и это то, с чем я бы предпочел не иметь дела. Быть в бегах от федералов уже само по себе плохо, а если они нападут на наш след, то начнут предупреждать местную полицию. Последнее, чего я хочу, — это быть в бегах и от обычных копов. Это еще больше затруднит любые остановки.

По иронии судьбы, единственный способ для меня не дать Шарлотте стать соучастницей всего этого, если нас поймают, — это признаться в ее похищении, одном из грехов, в котором я только технически виновен, и только на первый взгляд. Она сама так сказала Брэдли, что не чувствует, что я это сделал. Но если полиция поймает нас, это будет единственный способ удержать ее от того, чтобы пойти со мной на дно.

Еще одна причина попытаться не дать им оказаться у нас на хвосте.

Когда в ночи начинают пробиваться огни еще одного маленького городка, я замедляюсь, подъезжая к первой заправке, которая выглядит достаточно прилично, где могут продавать дорожные карты. Шарлотта на сиденье рядом со мной шевелится, и я слышу тихое урчание ее живота. Она сегодня почти не ела, она, должно быть, голодна и даже если она слишком напряжена или упряма, чтобы признать это, ее тело осознает, что ей нужно есть.

Я не решаюсь оставить ее в машине одну. Не потому, что я думаю, что она убежит, я уверен, что в этот момент она понимает, что бегство бесполезно. Я нужен ей, нравится ей это или нет. Нравится мне это или нет, потому что правда в том, что, если Шарлотте я когда-нибудь понадоблюсь, я не хотел, чтобы это было так.

Я не хотел, чтобы ее заставляли это делать. Но именно это и произошло.

Я искренне боюсь, что, если я оставлю ее здесь, кто-нибудь схватит ее, пока меня не будет, хотя на протяжении многих миль не было никаких признаков возможного хвоста. Это иррационально, но мне снова трудно быть рациональным, когда дело касается Шарлотты.

Я не хочу ее будить. Я наблюдаю за ней мгновение, прежде чем встряхнуться и осторожно открыть дверцу машины, выйти в холодную ночь и запереть ее за собой. Я припарковался прямо перед магазином, так что я, по крайней мере, смогу одним глазом следить за машиной, пока я беру то, что нам нужно.

Первым делом я беру дорожный атлас, поглядывая в сторону машины каждую секунду, пока беру закуски и энергетический напиток для себя, одну из тех кофеиновых бомб, которые будут держать меня в тонусе до самого утра. Я буду чувствовать себя дерьмово, но это того стоит, чтобы отдалиться от любого, кто будет преследовать.

Вяленая говядина и чипсы для меня, пара батончиков и я беру пакетик хрустящей зеленой фасоли с воздушными шариками, приправленной какими-то специями для Шарлотты. После ее комментария о фастфуде я хочу дать ей что-то, что она действительно захочет съесть. Или, по крайней мере, убедит ее, что мне не все равно. Я добавляю пару бутылок воды, все еще одержимо проверяя, чтобы никто не подошел к машине, пока кассир пробивает все.

Она все еще спит, когда я выхожу обратно. Звук того, как я ставлю пакет на заднее сиденье, наконец заставляет ее пошевелиться, и она моргает, медленно просыпаясь на секунду, прежде чем вздрагивает, приподнимается и откидывает волосы с лица, словно только что вернулась в сеть и вспомнила, что произошло ранее.

— Мы… — Шарлотта на секунду лихорадочно оглядывается, как будто она все еще немного спит и пытается сориентироваться. Мне знакомо это чувство. Есть своего рода пороговое ощущение, когда просыпаешься после сна в дороге, чувство, будто ты наполовину выпал из реальности, прежде чем вернуться в нее. Особенно здесь, где не так много цивилизации.

— Сейчас все в порядке, — спокойно говорю я ей. — Если Лев следил за нами, он потерял нас и свалил. Не то чтобы мы больше не попадем в неприятности, но на данный момент, в любом случае, все в порядке.

Шарлотта смотрит на меня с легким недоверием на лице, как будто она не может до конца понять, что я только что сказал.

— Ничего не в порядке, — медленно говорит она. — Я в бегах. Я даже не могу позвонить Джаз и сообщить ей, что я жива. Моя лучшая подруга определенно беспокоится обо мне, и я ничего не могу с этим поделать. Вся моя жизнь перевернулась, и мне сказали, что я никогда ее не верну, и это в тот день, который только что закончился тем, что мне дважды угрожали и преследовали, и это еще не конец.

— Ладно. — Я поднимаю руки, резко вздыхая. — Я понял. Извини. Я просто имел в виду, что нам не грозит прямая опасность и повторения этого. — Я тянусь через спинку сиденья, роясь в пластиковом пакете, который там стоит. — У меня есть закуски. Немного воды в бутылках. Нам нужно будет ехать всю ночь, так что…

— Ты справишься? — Перебивает она меня, затем останавливается, по-видимому, так же шокированная, как и я, тем, что она может заботиться о моем благополучии. — Я имею в виду, ты не столкнешь нас с дороги, потому что заснул? Это нехорошо для нас обоих.

Я сухо смеюсь, не в силах сдержаться.

— Ты права. Но я буду продолжать ехать так долго, как смогу, по крайней мере.

Она кивает, лезет в пластиковый пакет.

— Хорошо. Нам нужно заправиться? — Она смотрит на спидометр, который, к счастью, выключен, так как я еще не завел машину. Нам не нужно заправляться, но я не хочу говорить ей, почему. Я не хочу нарушать то, что кажется нам кратковременным перемирием. И я знаю, что она не будет довольна ответом.

— Нет. Но нам нужно выехать на дорогу. — Я завожу машину, краем глаза наблюдая, как она берет бутылку воды и пакет с фасолью. Ее рот слегка приоткрывается, когда она смотрит на пакет, а затем на меня.

— Ты все… продумал. — Она звучит испуганно, что немного больно. — Спасибо.

— Вопреки тому, во что агент Брэдли хочет заставить поверить ФБР, и вопреки тому, что ты сейчас чувствуешь, я на самом деле тебя не похищаю. — Я искоса смотрю на нее, выезжая на дорогу. — Можешь уходить, если хочешь. Я пытался оставить тебя с Брэдли, черт возьми, до того, как он показал свое истинное лицо. Я только что рассказал тебе, какие последствия, скорее всего, будут, если ты это сделаешь. Я не собираюсь связывать тебя на заднем сиденье и запихивать тебе в глотку чизбургеры из фастфуда.

Шарлотта морщится, открывая сумку.

— Это не то, что я сказала.

— Суть остается в силе. — Я слышу резкость в своем тоне, но мне трудно смягчить ее сейчас. Я измотан, бдителен до такой степени, что чувствую, будто мои нервы натерты насквозь, и удивление Шарлотты от того, что я купил ей здоровую закуску, заставляет меня чувствовать, будто этот нож слишком часто поворачивают.

Она замолкает, за исключением хруста, когда она медленно ест свою еду. Я просто рад, что она вообще ест. Я еду на скорости через маленький городок, замедляясь, когда вижу то, что ищу.

Слева от меня одна из тех дерьмовых стоянок автомобилей «купи-здесь-заплати-здесь». Такие, которые не ведут хорошую отчетность и, вероятно, имеют достаточно собственных теневых сделок, чтобы не хотеть, чтобы копы слишком пристально совали свой нос в их дела. Я въезжаю на темную стоянку, и Шарлотта садится немного прямее, роняя пакет с зеленой фасолью себе на колени, и подозрительно смотря на меня.

— Что мы здесь делаем?

Я думаю, она уже знает ответ на этот вопрос, но она хочет услышать его вслух.

— Лев видел эту машину. Брэдли тоже. И она чертовски оранжевая, что делает ее намного проще узнаваемой, чем, скажем, твою заурядную серебристую машину. Поэтому мы собираемся обменять ее на какую-нибудь другую.

— Мы собираемся угнать машину. — Ее тон настолько недоверчив, что мне становится смешно, потому что угон машины находится далеко не в самом конце списка худших вещей, которые я когда-либо делал.

— Я не собирался использовать эти слова. — Я глушу нашу машину, немедленно выключая фары. — В основном потому, что я знал, как ты к ним отнесешься. Но да.

Шарлотта замирает. Единственный звук — это шуршание пакета в ее руках, когда она замирает, и я медленно выдыхаю, пытаясь набраться терпения.

— У нас не так много времени, Шарлотта. Мне нужно сделать это до того, как кто-нибудь из проезжающих здесь увидит, что мы припаркованы, и решит позвонить в полицию, или заметит и скажет что-нибудь завтра, когда владельцы откроют и обнаружат машину, которой здесь раньше не было, а одну отсутствующей. Идея в том, чтобы им потребовалось как можно больше времени, чтобы сообразить. Я не могу сидеть здесь и спорить с тобой об этом. Вот что нам нужно сделать.

Она высовывает язык, нервно облизывая губы, и я чувствую толчок нежелательного возбуждения. Сейчас не время и не место для отвлечения, но мое тело, кажется, не на той же волне, потому что одно только движение ее языка по нижней губе заставляет меня пульсировать.

— Просто сиди здесь. — Говорю я ей, оттесняя свое разочарование тяжелой рукой. — Я со всем разберусь. И пересаживайся, сразу, когда я скажу, когда закончу, ладно?

Между ее глаз сморщивается раздраженная линия, которая говорит мне, что ей не нравится, когда я говорю ей, что делать. По крайней мере, не в этом контексте.

— Ладно. — Она сминает пакет в руках. — Просто скажи мне, как высоко прыгать, Иван.

Сарказм в ее голосе густ, но у меня нет времени разбираться с ним или оценивать его. У меня нет времени, чтобы заставить ее почувствовать себя лучше, чего я отчаянно хочу. Но мне также нужно обеспечить ее безопасность. И даже если это означает вбить еще больший клин между нами, это то, что я должен сделать. Потеря того, что могло быть между нами, — это мое наказание за то, что я сделал, и мне просто придется с этим жить.

Я заехал на заднюю часть парковки, как можно дальше от офисного здания у входа. Я ищу самую невзрачную машину, какую только могу, — Тайоту, Хонду или Ниссан невзрачного цвета, которые можно сотнями встретить на дороге. Когда я нахожу одну — Короллу конца девяностых бежево-зеленого цвета, от которой мне становится не по себе, я быстро меняю номера. Это, вероятно, довезет нас до Дакоты, где я украду что-нибудь более подходящее для снега, на случай, если в середине осени выпадет снег. А потом, ближе к Вегасу, я вернусь к чему-то такому.

К ее чести, Шарлотта не выходит и не пытается спорить со мной, или бежать, или вообще что-то делать. Она сидит неподвижно на пассажирском сиденье, безмолвная, как статуя, как будто, полностью отстранившись от ситуации, она просто не может быть в ней замешана. Она в отрицании, я знаю это, но я бы предпочел иметь дело с отрицанием, чем с ее яростной яростью в этот конкретный момент, когда время имеет существенное значение.

Я уверен, что она ненавидит меня. Воспоминание о ее споре со мной сегодня утром — странная смесь боли, сожаления и возбуждения, от которой мне становится плохо и одновременно возбуждает, мешанина эмоций, которую я никогда раньше не испытывал. Это уникально для меня, и у меня такое чувство, что это потому, что я чувствую к ней то, чего никогда не чувствовал ни к одной женщине, с которой я когда-либо трахался.

Из всех женщин в мире я должен был влюбиться в эту. Но одного взгляда на нее достаточно, чтобы понять, что если я еще не влюбился полностью, то я близок к краю. Мое сердце странно сжимается в груди, когда я смотрю на ее каменное лицо, и мне приходится быстро отвести взгляд, снова сосредоточившись на процессе запуска автомобиля, который мы собираемся угнать.

Как только я завожу машину, я выезжаю с места, возвращаюсь к месту где стоит наша текущая машина и останавливаюсь там. Я беру ключи, нашу сумку с дорожными закусками и быстро осматриваю машину, чтобы убедиться, что в ней не осталось ничего, указывающее на то, что она моя. Я ненавижу оставлять ее, но это еще одна причина, по которой я рад, что не взял Мустанг.

— Мне нужно, чтобы ты пересела и следовала за мной, — спокойно говорю я Шарлотте. — Мы собираемся кинуть ее где-нибудь, где много деревьев, чтобы понадобилось кому-нибудь некоторое время, чтобы ее найти. К тому времени, как один из идиотов в городской полиции поймет, как сложить два и два, и соединит эту машину с угнанной, мы уже давно уедем.

Она смотрит на меня так, будто я идиот.

— Что? — Я стараюсь не огрызаться, но немного усталого раздражения, которое я чувствую, проскальзывает в моем тоне.

— Я не умею водить механику, Иван.

— Черт. Конечно, нет. — Я провожу рукой по волосам. — Ладно, хорошо. Веди Короллу и следуй за мной. Просто веди ее как обычно, мне придется отсоединить провода аккумулятора, чтобы завести ее.

Шарлотта смотрит на меня еще одну долгую секунду, и я понимаю, о чем я только что ее попросил — вести угнанную машину, как будто я просил ее забрать молоко из продуктового магазина.

— Шарлотта, я…

— Не говори, что тебе жаль. — Она поднимает руку, качая головой. — Ладно.

Она выскальзывает из машины, по пути прихватив бутылку воды, и топает к Королле. Кажется, она намерена показать мне, насколько она недовольна, но я не могу ее за это винить. Я просто рад, что она это делает.

Чувство вины пронзает меня. Единственный способ, которым она выпутается из этого, не получив обвинение, если нас поймают, — это признаться во всех тех вещах, которых я на самом деле не делал, например, угрожал ей, пока она не соглашалась следовать со мной.

Это проблема на будущее, если так и случится, говорю я себе, заводя свой автомобиль и включив передачу. Я вижу, как Шарлотта садится за руль Короллы с мрачным выражением лица, и снова вздыхаю.

Еще один клин. Еще одна вещь, за которую она не должна меня прощать. Число увеличивается, и каждый прошедший день, вероятно, будет только ухудшать ситуацию.

Я ничего не могу с этим поделать, кроме как сосредоточиться на том, что я могу изменить. И это зависит от того, выберется ли она из этого благополучно или нет.

ШАРЛОТТА

Чувствую себя так, будто нахожусь в какой-то альтернативной реальности, когда следую за Иваном из маленького городка, через который мы проезжали. Я даже не знаю, как он называется, я была слишком отвлечена, чтобы искать какие-либо опознавательные знаки. Это не имеет значения. Я не собираюсь бежать в полицейский участок или запоминать что-либо из этого, чтобы потом предоставить кому-то доказательства.

Теперь я соучастник угона автомобиля.

Предложение продолжает крутиться у меня в голове снова и снова, как куча одежды в сушилке, слово «кража» — раздражающая пряжка, которая постоянно бьет по боку. Я не совершала никакого фактического воровства, но я веду машину и ничего не сделала, чтобы это остановить. Если нас поймают, единственное, что вытащит меня из этого, — это еще больше лжи. Ложь об Иване, в частности, о том, что, хотя я и злюсь на него, я не хочу говорить. Я не хочу придумывать истории о том, как он мне угрожал, или насильно похитил меня, или заставил меня сделать это.

Я также не хочу попасть в тюрьму за кражу, возможно, одной из самых уродливых машин, в которых я когда-либо сидела.

Я чувствую себя оцепеневшей, когда следую за Иваном из города по улице, которая настолько темная, что я почти не вижу линий, пока мы не добираемся до длинного участка лесистой дороги, с которой он съезжает, следуя по следу, который я не вижу, пока фары не освещают ее прямо. Каждый удар сотрясает машину, и я вздрагиваю, когда следую за ним, дребезжа, пока он, наконец, не останавливается.

Он выходит, освещенный фарами, и я ненавижу это даже сейчас, каждый раз, когда я снова его вижу, мое сердце немного дергается в груди. Он несправедливо великолепен, тот тип мужчин, который, как я клялась всю свою жизнь, не интересовал меня, только чтобы узнать сейчас, что я, по-видимому, лгала себе все это время.

Женщинам нравятся плохие парни, и, полагаю, я не была исключением. У меня перехватывает дыхание, когда он подходит к моей двери, стучит по окну, чтобы я могла его опустить.

— Подожди здесь. — Говорит Иван. — Я отгоню свою машину немного дальше, чтобы ее было сложнее найти. Я сейчас вернусь. Выключи фары.

Я подчиняюсь, не говоря ни слова, хотя мне хочется поспорить. Нет смысла спорить, кроме того, что это было бы приятно, а сейчас я даже не уверена, что это правда. Сейчас я думаю, что это может быть похоже на то, как приятно сжимать что-то вроде заусеницы — это будет больно и в конечном итоге ухудшит ситуацию, ради кратковременного облегчения давления.

Вместо этого я сижу здесь с выключенными фарами, темнота вокруг меня, и я потягиваю воду из бутылки, как будто все в порядке. Как будто это действительно хорошо, как сказал ранее Иван, что было совершенно смешно.

Ничего не хорошо. Может даже, больше никогда и не будет.

Я никогда не боялась темноты, и я благодарна за это, сидя в чужой машине и ожидая возвращения Ивана. У меня возникает мгновенная безумная мысль, что, может быть, он бросил меня, что, может быть, он решил бросить меня здесь и уехать сам по себе, но эта идея кажется странно нелепой.

Какую бы ложь ни наговорил Иван, в какие бы ужасные вещи он меня ни втянул, я верю в одно — в то, что он хочет держать меня рядом, потому что он верит, что это может уберечь меня.

Это единственное, за что я сейчас держусь, и эта мысль заставляет мои глаза снова гореть, так близко к слезам, что я откидываю голову на сиденье, закрывая их, чтобы попытаться сдержать новую волну плача. Я не думаю, что смогу вынести больше. Даже поздними вечерами в колледже, готовясь к экзаменам, я не помню, чтобы когда-либо была настолько измотана.

Когда я снова открываю глаза, я вижу, как Иван идет ко мне. Или, по крайней мере, я думаю, что это Иван — темная фигура, движущаяся между деревьями к моей машине, просто силуэт в слабом лунном свете. Мое сердце колотится в груди по другой причине — иронично, так как я просто думала, что не боюсь темноты. Но есть несколько мужчин, которые ищут меня сейчас, и это может быть та фигура, которая идет ко мне прямо сейчас.

Желание включить фары и посмотреть, кто это, сильно, но я готовлюсь, готовая включить заднюю передачу и нажать на газ, если из тени появится кто-то, кроме Ивана. Моя рука сжимает рычаг переключения передач, другая сжимает руль, и я не осознаю, что задерживаю дыхание, пока фигура не приближается достаточно близко, чтобы я могла разглядеть черты, и я вижу, что это все-таки Иван.

Он стучит в окно, и я открываю дверцу машины, едва не выпадая в спешке выбраться наружу. Холодный вечерний воздух бьет меня, как пощечина, и, когда я на мгновение поднимаю взгляд на небо, я задаюсь вопросом, который час. Небо имеет тот странный свет, который иногда появляется после полуночи, и в воздухе витает то чувство, когда мир все еще вокруг тебя, и кажется, что ты единственный, кто не спит во всем этом.

— Шарлотта. — Рука Ивана касается моей руки, и я почти подпрыгиваю. — Нам нужно ехать.

— Я… да. — Я провожу руками по волосам. — Я просто устала. Мне кажется, это сводит меня с ума.

— Я тоже очень устал. — Иван тяжело вздыхает. — Нам нужно еще немного проехаться. В следующем городе, до которого мы доберемся, мы остановимся на ночь или на день.

Я киваю, обхожу машину, чтобы сесть на пассажирское сиденье. Иван молчит, выезжая на дорогу, и через мгновение включает фары. Дороги пусты, и он едет с соблюдением скоростного режима, не говоря ни слова, глядя на дорогу перед нами.

Думаю, я ненадолго задремала, потому что прежде, чем я это осознаю, Иван въезжает на другую темную парковку, на этот раз перед двухэтажным мотелем в форме буквы L, который очень похож на тот, который мы оставили позади. Я никогда в жизни не останавливалась в таком месте, а теперь побывала в двух за один день.

Не могу не задаться вопросом, сколько еще таких мест мне предстоит увидеть, прежде чем все это закончится.

По движениям Ивана я вижу, что он измотан, что он напрягается больше, чем следовало бы, и я знаю, что мне должно быть все равно. Я должна радоваться, что он тоже как-то страдает после того, через что он заставил меня пройти, но это не так.

Кажется, я не могу сопоставить все версии этого человека, думаю я, следуя за ним к маленькому окошку, где он платит наличными за номер и называет клерку поддельные имена нас обоих. Есть разные версии этого мужчины: мужчина в Маскараде, Веном, и Иван, с которым я ходила на свидания в Чикаго, а есть этот Иван, тот, который, как мне кажется, является, вероятно, наиболее близкой версией его настоящего «я». И именно это меня пугает, потому что этот Иван, который, кажется, не плохой и не хороший, а представляет собой некую комбинацию того и другого, плохой мальчик с сердцем не совсем из золота, а, может быть, из очень потускневшего серебра, — человек, который мне иногда нравится, а иногда ненавистен, и которого я не знаю, хочу ли я оставить позади. Мужчина, которого я тоже хочу, несмотря на все, что он сделал. Это не изменило моего влечения к нему, что я доказала сегодня утром. Я хочу обвинить его в этом, но, когда он ответил мне тем же, я знала, по крайней мере, часть того, что делала, когда трахалась с ним этим утром. Я не знала всего, но я знала достаточно, чтобы не позволить этому случиться снова.

Но я не позволю этому случиться снова, говорю я себе, когда мы заходим в маленькую комнату. Иван полностью задергивает шторы, как только мы заходим, включает свет в крошечной ванной и рядом с кроватью на дальней стороне, но оставляет основной свет выключенным. Он бросает свою дорожную сумку на пол, целенаправленно и быстро обходит меня, как будто меня вообще нет, защелкивая дверь на цепочку сбоку, а затем подтаскивает потертое кресло к окну перед ним, крепко прижимая его к стене.

— Это не поможет, если кто-то найдет нас здесь и узнает номер комнаты. — Говорит он тяжело, его слова медленные и почти невнятные от усталости. — Но это замедлит их. Мне понадобится несколько секунд, чтобы проснуться и взять свой пистолет.

Слово «пистолет» потрясает меня. Я видела, как Иван стрелял из него в своих братьев ранее, но оно все еще не полностью усвоилось. Я никогда не видела пистолета вживую до сегодняшнего дня, за исключением мельком на бедрах полицейских. Теперь тот, который Иван кладет на тумбочку рядом с кроватью, настоящий и жестокий, как змея, свернувшаяся кольцами рядом с тем местом, где я буду спать.

— Отдохни немного, — тихо говорит он, снова проходя мимо меня к шкафу, где он откидывает дверцу, чтобы достать дополнительную подушку и тонкое одеяло. — Нам нужно пораньше вернуться в путь.

Я обнимаю себя, садясь на край кровати, чувствуя холод, хотя в комнате на самом деле слишком тепло, даже для осенней ночи. Стоит ли мне не снимать одежду, чтобы спать? Я думаю, оцепенело откидывая одеяло, и почти смеюсь вслух от того, насколько нелепа эта мысль. Иван знает части меня более интимно, чем некоторые из моих настоящих парней. Я позволяла ему делать со мной то, чего никогда не делала ни с кем другим. Мысль о том, что я должна спать в джинсах, потому что я зла на него, просто смехотворна.

Тем не менее, я чувствую его взгляд на себе, когда поворачиваюсь и начинаю их расстегивать, и тепло, которое скользит по моей коже, прогоняя холод, который я чувствовала минуту назад, заставляет меня задуматься, стоило ли мне вообще это делать. Я хочу сказать ему, чтобы он отвернулся, но, кажется, это сделает все еще хуже, признавая тот факт, что я чувствую, как он наблюдает за мной.

Покалывание пробегает по моему позвоночнику, когда я стягиваю джинсы на бедра, и другое чувство сменяет дискомфорт, мелкое чувство, которым я позволяю себе наслаждаться всего секунду. Я немного наклоняюсь, снимая джинсы, позволяя его футболке, которая все еще на мне, задраться по талии, так что он может видеть изгибы моих бедер и задницы в хлопковых трусиках, когда я сбрасываю джинсы и наклоняюсь, чтобы поднять их с пола.

Позади меня Иван молчит и не двигается, пока мне не кажется, что я слышу, как он громко сглатывает. Я выпрямляюсь, его футболка снова падает на мои бедра, и я могу представить, о чем он думает. Как сильно он хочет пересечь комнату прямо сейчас и схватить меня, наклонив над кроватью, положив руку мне на шею, пока он стягивает мои трусики в сторону. Когда он… Я слышу, как он шаркает, встряхивая одеяло, и фантазия обрывается. Не слишком рано, потому что я чувствую горячую пульсацию возбуждения между своих бедер, влажность там, и я откидываю одеяло до конца и быстро скольжу в постель. Простыни холодные, охлаждают мою разгоряченную кожу, и я натягиваю их до самого подбородка, отводя взгляд от Ивана, когда переворачиваюсь на бок к окну.

Мое лицо горит. Мне стыдно, что я позволила себе думать об этом. Что я хотела этого ничтожного момента власти надо мной, и так сильно возбудилась. Так же болезненно осознавая тот факт, что он будет спать в нескольких дюймах от меня на полу. И я чувствую другой вид пульсации от этой мысли, — чувство вины. Иван — тот, кто везет нас через несколько штатов, и он спит на полу. Он не должен, но я тоже не хочу спать на полу, и после этого утра мы ни за что не будем спать в одной кровати.

Я точно знаю, что произойдет, если мы это сделаем.

ШАРЛОТТА

Тонкий утренний свет, пробивающийся сквозь шторы, все еще достаточно бледный, чтобы дать мне понять, что еще очень рано, хотя утро наступило так быстро, что я задаюсь вопросом, спала ли я на самом деле. Я слышу, как Иван тихонько ходит по комнате, сворачивая одеяло, и я в глубине души желаю, чтобы я могла снова заснуть. А еще лучше, если бы я могла сделать это в своей собственной кровати, в своей собственной квартире, дома, где я в безопасности. Где через несколько часов я снова проснусь, оденусь на работу и встречусь с Джаз, прежде чем отправиться в тот же скучный день, на который я не так давно сетовала.

— Шарлотта. — Голос Ивана тихий, но он царапает мою кожу. — Нам нужно уходить.

Я крепко зажмуриваюсь на минуту. Кровать неудобная, одеяло жесткое, и в комнате в какой-то момент ночью стало холодно, но я все равно не хочу вставать. Где-то позади меня терпеливо ждет Иван, и я заставляю себя перевернуться и сесть.

— Я оставил тебе еще одну футболку. — Иван указывает на черную футболку в конце кровати. — Мы сможем остановиться и переодеться в ближайшее время, как только пересечем границу с Миннесотой.

— Отлично. Не могу дождаться, чтобы зайти в первый попавшийся магазин. — Я знаю, что звучу как дива, которой я никогда не была, но, видимо, недостаток сна не идет мне на пользу. Как и похищение, бегство от закона, угрозы и угон автомобиля, которые я пережила за последние двадцать четыре часа. — Могу ли я хотя бы принять душ?

Иван смотрит в окно, тяжело вздыхая.

— Десять минут.

Я хочу поспорить, но решаю взять то, что могу. Я направляюсь в ванную, запирая за собой тонкую дверь, как будто Иван не смог бы пройти сквозь нее, даже если бы захотел, и включаю горячую воду. Пар, которым быстро наполняется маленькая ванная размером с шкаф, по крайней мере, успокаивает, и я раздеваюсь, горя желанием смыть с себя последний день.

Чуть больше десяти минут спустя, с мокрыми волосами и всем телом, пахнущим дешевым мылом из мотеля, я снова надеваю свои старые джинсы и натягиваю футболку Ивана через голову. На этот раз я не пытаюсь завязать ее на талии или сделать с ней что-нибудь милое. Я уже чувствую, как мое желание выглядеть нормально ускользает. Не то чтобы меня кто-то увидит, кроме Ивана, а он…

Я тяжело сглатываю, закусывая губу, хватаю маленький тюбик дорожной зубной пасты рядом с раковиной и выдавливаю немного на палец. Я не думаю, что имеет значение, что я надену, когда дело касается Ивана. Он будет хотеть меня, несмотря ни на что.

К сожалению, для меня, это чувство слишком взаимно.

Руки Ивана скрещены на широкой груди, когда я выхожу из ванной.

— Это было⁠…

— Больше десяти минут. Я знаю. — Я проталкиваюсь мимо него, собираясь отодвинуть кресло от двери, просто чтобы чем-то заняться. — Это было пятнадцать, максимум. Мне нужно было как-то почистить зуба, да?

— Мы купим туалетные принадлежности и прочее, когда остановимся в Миннесоте. — Иван идет прямо за мной, когда я выхожу в свежее серое утро, следуя за мной по ржавым ступенькам к месту, где ждет Королла. Днем цвет выглядит еще хуже, но выглядит так, как и на сотне других седанов, на которых мамы отвозят детей в школу, и я уверена, что именно поэтому Иван и выбрал машину в таком цвете.

Иван ничего не говорит, заводя машину. Он молчит с тех пор, как нам пришлось бежать из отеля вчера вечером, и я могу себе представить, почему. Я не могу себе представить, каково это — иметь семью, которая ненавидит тебя так сильно, что пытается причинить тебе боль. Семью, которая хочет причинить ему боль всеми возможными способами, и использовать меня, чтобы причинить ему еще большую боль.

Для него это не кажется чем-то новым или удивительным. Кажется, он воспринимает это спокойно, но я не могу не чувствовать, что за этим должна скрываться какая-то более глубокая боль. Я не так уж часто вижу свою семью, и, конечно, есть некоторые старые раны от того, что мои родители делали неправильно, когда я росла, но я не могу себе представить, что они когда-либо хотели причинить мне боль. Такая мысль немыслима.

Иван заезжает в заведение быстрого питания, где подают завтрак, и, посмотрев на варианты, я решаю, что куриные наггетсы кажутся наименее ужасными из жирных вариантов. Я прошу клубничного джема, чтобы положить его на них, и вижу, как Иван с интересом смотрит на меня, пока я намазываю его на наггетсы, пока мы сидим в машине на парковке. Он припарковался сзади, лицом вперед, так что мы можем видеть всю парковку, уровень паранойи, который я никогда бы даже не рассматривала до сих пор. Теперь это кажется разумным решением.

— Что? — Спрашиваю я его, немного сердито, откусывая кусочек. Вкус лучше, чем имеет право быть, и я немного ненавижу это, после того как всю жизнь избегала фастфуда. Кофе, с другой стороны, ужасен, и я чувствую волну тоски по маленькой кофейне возле моей работы, в которую я раньше заходила побаловать себя раз или два в неделю. Я, вероятно, больше никогда туда не пойду, если все, что мне рассказал Иван, правда, и эта тоска превращается в чувство, очень похожее на горе.

За этим следует чувство вины, потому что у многих других людей в мире есть вещи похуже, чем потеря любимой кофейни, и есть сотни кофеен по всему миру, которые я могла бы посетить, даже если бы моя жизнь была стерта и перезагружена. Но это было частью моей жизни, моим маленьким уголком мира, и это было отнято у меня.

Часть моего гнева на Ивана возвращается с этой мыслью. Он пожимает плечами на мой вопрос.

— Я просто никогда раньше не думал добавлять джем в эту конкретную еду.

— Ты часто так питаешься? — Я не могу поверить, что он это делает, учитывая, что у него много денег.

— Нет. — Иван откусывает кусочек своего завтрака, колбасу с сыром, и мне становится слегка не по себе, глядя на него. Возможно, это стресс, а не сама еда, но мне не нравится ее запах. — Но мне нравятся закусочные. Так же, как мне нравятся хорошие пабы. Просто, скромно, вкусно.

Я не могу не вспомнить ресторан Мишлен, в который мы ходили на наше первое свидание.

— Наше первое свидание не было ни одним из твоих предпочтений, не так ли? — Тихо спрашиваю я, вытирая немного джема с уголка рта большим пальцем и беря салфетку. — Это тоже было не по-настоящему.

— Я хотел произвести на тебя впечатление. — Иван кладет свой сэндвич, как будто он немного потерял аппетит из-за этого вопроса. — Это было по-настоящему.

— Почему?

Он делает долгий, медленный вдох, и я понимаю, что у него нет ответа. Может быть, потому что, каким бы ни был ответ тогда, сейчас он не является правдой. Или, может быть, он никогда не знал этого по-настоящему. Может быть, это было навязчивое желание, одержимость, как и все остальное.

Волна усталости, которая не имеет ничего общего с недостатком сна, накатывает на меня, и я теряю остатки аппетита. Иван заводит машину, а я комкаю остатки печенья и обертку, бросая их в сумку, когда он выезжает обратно на шоссе.

В середине дня мы останавливаемся, чтобы еще раз перекусить в фастфуде и заправиться. Я чувствую разницу в том, как я питаюсь, я чувствую себя сонной и вялой, и через некоторое время я засыпаю в машине, однообразие дороги убаюкивает меня, несмотря на то, что за нами может гоняться Братва, или ФБР, или и те, и другие. Сейчас их здесь нет, и этого достаточно, чтобы я заснула, измученная.

Я просыпаюсь немного позже, когда Иван подъезжает к другой заправке, и меня разбудило замедление машины. На этот раз я захожу вместе с ним и чувствую, как он наблюдает за мной, пока служащий, стоящий за стойкой, пытается завязать светскую беседу. Я бросаю взгляд на Ивана, гадая, ревнует ли он. Теперь между нами ничего нет, и есть, в то же время. Что бы там ни было, оно непоправимо сломано, не в последнюю очередь потому, что я понятия не имею, было ли когда-либо что-то реальное, но что-то все еще там есть. Для меня это желание и гнев, переплетенные вместе, а для Ивана… Но, как мне кажется, я вижу на его лице не ревность. Похоже, это беспокойство. И я не понимаю этого до позднего вечера, когда мы останавливаемся далеко за полночь в очередном паршивом мотеле, и мы оказываемся за закрытой и забаррикадированной дверью с очередным пакетом жирной еды.

— Нам нужно что-то купить, чтобы покрасить твои волосы, — прямо говорит Иван, без всяких предисловий, и я так поражена, что из моей руки на ковер выпадает картошка фри.

— Что?

— Нам нужно покрасить твои волосы. Я не знаю, в какой цвет. — Он хмурится. — Трудно закрасить такой темный цвет средством из коробки. Но нам придется что-то попробовать…

— Ты и свои собираешься покрасить тоже? — Парирую я, все еще ошеломленная одним лишь предположением.

— Мои братья прекрасно знают, как я выгляжу. — Говорит Иван, комкая обертки от еды и бросая их в мусорное ведро. Когда он встает, в его походке чувствуется тяжесть, которая говорит мне, что он все еще измотан, но я слишком расстроена, чтобы сейчас беспокоиться. — Им не нужно беспокоиться об описаниях. Достаточно того, что они могут узнать, где мы были, просто спросив обо мне, если нас видели вместе. Но они знают, как ты выглядишь, только по фотографиям и после краткого знакомства. Если мы изменим твою внешность, они будут давать людям описание женщины со мной, которое не совпадает. Это может помочь им запутаться.

Он вздыхает, садясь обратно.

— Ты прекрасна, Шарлотта. Мужчины смотрят на тебя. Мужчины, как тот клерк сегодня. Если бы Лев зашел на ту заправку и описал тебя, он бы тебя вспомнил.

— Я уж подумала, ты ревнуешь. — Смех срывается с моих губ, и Иван замирает, его взгляд прикован к моему так, что у меня по спине пробегает дрожь.

— Если бы я думал, что мужчина, который может тебя у меня отнять, смотрит на тебя, я бы ревновал. — В его голосе есть грубая нотка, от которой у меня покалывает кожу. — Но это был не он.

— Никто не может меня у тебя отнять. — Я обхватываю себя руками, отводя взгляд. — Я не твоя.

Последовавшая тишина говорит мне, что Иван не совсем согласен с этим утверждением. Как он может думать, что я его, я понятия не имею. Не после того, что случилось. Но когда я снова смотрю на него, на его лице то же самое напряженное выражение, его взгляд останавливается на мне, как будто он запоминает меня для того дня, когда я больше не буду сидеть здесь перед ним.

Это должно заставить меня почувствовать себя неуютно. Неловко. Но вместо этого я чувствую что-то другое, более глубокое, более первобытное чувство, на которое я боюсь смотреть слишком близко. Это напоминает мне тот момент, всего пару дней назад, когда я задавалась вопросом, каково это, когда такой мужчина, как Иван, любит меня.

То, как он смотрит на меня сейчас, заставляет меня задуматься, каково это, когда он также владеет тобой.

Иван встает.

— Я знаю, тебе это не нравится, Шарлотта. Честно говоря, мне тоже не нравится. Но нам просто нужно добраться до Вегаса. — Он говорит это последнее, как будто повторял это много раз в своей голове. — После этого…

Я прикусываю губу, все еще глядя в сторону.

— Не могу в это поверить, — тихо говорю я. — Каждый день что-то новое. Что-то новое, с чем я просто должна смириться, из-за чего я чувствую, что теряю контроль над теми немногими частями себя, которые у меня остались.

Иван резко оглядывается на это, снова встречаясь со мной взглядом.

— Шарлотта. — В его голосе звучит что-то вроде мольбы, но сейчас у меня нет места, чтобы беспокоиться об этом. Не тогда, когда он — причина того, что все эти части исчезли.

Я никогда не знала, что можно желать кого-то, ненавидеть его и заботиться о нем одновременно. И теперь я жалею, что узнала это.

— Мне нужно пространство. — Это звучит нелепо в таком маленьком гостиничном номере с одной кроватью и еще одной ванной комнатой размером со шкаф. Ивану некуда пойти, и я не могу себе представить, что он оставит меня здесь одну. Но к моему удивлению, он кивает, вытаскивая из кармана пачку сигарет, которую я никогда раньше не видела, чтобы он курил. Это небольшой признак того, что он чувствует себя так же плохо, как и я, хотя он и лучше скрывает это.

— Ладно. — Он с трудом сглатывает, его горло двигается. — Я буду прямо снаружи.

Я смаргиваю слезы, наблюдая, как он уходит. Мне хочется плакать, но я боюсь, что если я снова начну, то не остановлюсь. Вместо этого я иду в ванную и плещу себе в лицо холодной водой, желая, чтобы дома у меня было мыло для лица с запахом арбуза, а на раковине — бархатистый крем. А затем я бросаю джинсы на пол и скольжу в кровать, когда слабый запах сигаретного дыма проникает в комнату снаружи.

Утром Иван будит меня немного позже, чем вчера.

— Пока все хорошо, — устало говорит он, и я не могу не заметить, что темные круги под его глазами сегодня стали глубже. — Никаких признаков того, что кто-то приближается к нам. Или, наоборот, — добавляет он, как будто не может позволить мне расслабиться, — они просто ждут подходящего момента.

— И что? — Я сажусь, потирая лицо руками. — Возвращаемся в путь?

— Сначала остановимся в магазине. И где-нибудь за одеждой. Купим все необходимое, туалетные принадлежности и, может быть, немного приличной еды, и… — он замолкает, сжимая губы. — Перекрасим тебя.

Мой живот сжимается от этого, и я хочу поспорить, но не делаю этого. Я знаю, что глупо расстраиваться из-за этого. Это волосы, они отрастут, и краска смоется, и все, что я сейчас с ними сделаю, в конечном итоге исчезнет. Но, как и большинство женщин, я всегда была разборчива в отношении своих волос, и я ходила к одному и тому же стилисту в Чикаго с тех пор, как была первокурсницей в Северо-Западном университете. Она всегда делала для меня одно и то же, идеально, нарисованные вручную светлые пряди, идеально разбросанные по всей длине, чтобы мои волосы выглядели объемными, одна и та же стрижка… Одна и та же скучная вещь, каждые десять недель. Эта мысль приходит мне в голову, когда я снова плещу воду на лицо в ванной и натираю зубы зубной пастой. Та же стрижка и цвет, как и большинство других вещей в моей жизни. Обыденность, от которой я никогда не отказывалась.

Все вокруг ужасно и трудно примириться, но это… Может быть, покрасить волосы в новый цвет — не самое худшее.

Я стараюсь сохранить этот кусочек позитива, когда мы с Иваном идем в первый магазин, где продается одежда, а затем в «Walmart», чтобы купить туалетные принадлежности и немного еды, которая не жареная во фритюре или предварительно замороженная. Немного нарезанных фруктов, немного сэндвичей с мясным ассорти, полгаллона молока и несколько стаканчиков с хлопьями. Иван покупает один из тех термопакетов, чтобы положить все это в него, чтобы хватило на пару дней. Фрукты выглядят так аппетитно после двух дней фастфуда, что мне хочется съесть их посреди магазина.

Последний проход, в который мы заходим, купив зубные щетки и зубную нить, несколько аптечных средств по уходу за кожей для меня и все, что приходит нам в голову, — это тот, где продается краска для волос. Я долго смотрю на ряды коробок, пока Иван берет ту, которая обещает сделать меня пепельно-русой.

— Она сделает мои волосы рыжими. — Я с трудом сглатываю, беря в руки коробку с надписью «Вишневая кола». — А как насчет этого?

— Я не думаю, что она достаточно отличается. — Иван резко вздыхает. — Добавление небольшого пурпурно-красного оттенка не сделает тебя похожей на кого-то другого.

— Я могу перекраситься в синий цвет. — Смеюсь я, беря в руки другую коробку.

Иван берет коробку красной краски.

— Эту?

— Будет выглядеть ужасно. Как у Ариэль. — Я морщусь, переворачивая ее, чтобы посмотреть, во что, по аннотации, превратятся каштановые волосы. — Мне не подходит быть принцессой Диснея.

Иван ставит коробку на стол.

— Нет, ты не очень похожа на принцессу.

Я думаю, это комплимент. То, как он это говорит, заставляет это звучать как комплимент. И я полагаю, что все могло бы быть гораздо хуже, если бы я была из тех женщин, которые устраивают истерики и жалуются. С тех пор, как я накричала на него в ту первую ночь, до того, как появились его братья, я больше не кричала. В какой-то момент у меня возникло чувство… я почувствовала, как что-то давит мне на ребра, весь гнев, который я не выпускала, потому что я все время думаю, что это не принесет никакой пользы. Это ничего не изменит. Но он вырвется наружу, в конце концов. Что-то заставит меня лопнуть. Но до тех пор я не знаю, что еще делать, кроме как продолжать сдерживать это.

Я определенно не принцесса. Я не думаю, что я была в «Walmart» с тех пор, как была первокурсницей колледжа, и это было единственное место, где мы могли перекусить после часа ночи, когда Джаз и Зои тайком покупали травку за пределами общежития. Я не курила, конечно, потому что это могло бы навлечь на меня неприятности, поэтому я была той, кто возил нас за закусками.

Теперь я жалею, что не делала этого. Я жалею, что не делала этого, чтобы я могла смеяться и дурачиться вместе с ними, ходить туда-сюда по проходам, покупая сэндвичи с мороженым и попкорн, и нести все это обратно в общежитие, хихикая всю дорогу, вместо того, чтобы быть на грани раздражения из-за того, что они были под кайфом, а я была трезва и хотела лечь спать.

Я могу больше никогда их не увидеть, и я жалею, что не рисковала больше, когда у меня был шанс.

Прежде чем я успела подумать дважды, я протянула руку и схватила две коробки пепельно-белокурого цвета, вывалив их в корзину.

— Пойдем, — говорю я Ивану, проходя мимо него к кассе.

ШАРЛОТТА

К тому времени, как мы добрались до паршивого мотеля, в котором собирались провести ночь, по сути, вырезанной копии тех, в которых мы останавливались раньше, бравада, которая была у меня в магазине, покинула меня. Я захожу в маленькую ванную с двумя коробками краски для волос, смотрю в зеркало на свои густые темно-каштановые волосы, о которых я так тщательно заботилась всю свою жизнь, и тут же разрыдалась.

Через несколько минут я слышу тихий стук в дверь.

— Шарлотта? — Раздается голос Ивана, и я вытираю лицо руками, не желая, чтобы он знал, как я расстроена.

— Я в порядке. — Мой голос звучит немного надтреснутым, что ясно дает понять, что я не в порядке, но я не беру свои слова обратно. Даже если он знает, что я плачу, я не хочу в этом признаваться. Мне следует сказать что-то еще. Я чувствую, как Иван стоит по ту сторону двери, ожидая чего-то еще. Но я не могу придумать, что сказать, и после долгой паузы я слышу, как он уходит.

Я снова вытираю лицо и начинаю выполнять движения. Хотелось бы, чтобы у меня был мой мобильный телефон, чтобы включить музыку и отвлечься, или чтобы я не возражала против того, чтобы Иван наблюдал за мной, чтобы я могла открыть дверь и послушать то, что показывают по телевизору, но вместо этого я просто сжимаю зубы и пробираюсь сквозь это, чувствуя легкое головокружение от паров отбеливателя на полпути. К тому времени, как все заканчивается, и я включаю горячую воду, чтобы смыть первую порцию, я начинаю задумываться, не сожжет ли сочетание пара и отбеливателя больше, чем только кончики моих волос. К концу второй порции я немного кашляю, и мои глаза слезятся.

Мои волосы кажутся сухими, как солома. Я выливаю весь кондиционер, который был в комплекте, на ладони, приглаживаю мокрые волосы назад к голове и провожу им по всей длине, впервые игнорируя совет «от ушей вниз», которому я следовала всю свою жизнь, когда речь шла о кондиционере. Я жду десять минут, сопротивляясь желанию сесть на пол в душе, где плитка пожелтела, и мысль о том, чтобы сидеть на нем голышом, немного сводит меня с ума, а затем смываю все это.

Я заворачиваюсь в халат, достаю дешевый фен из-под раковины и начинаю сушить волосы.

В этом есть что-то, что кажется окончательным. По словам Ивана, моя жизнь, какой я ее знала, разрушена. Я не смогу вернуться домой еще долгое время, если вообще смогу. Каждый раз, когда я вспоминаю это, я чувствую, как в моей груди разверзлась зияющая яма, чувство настолько темное и грустное, что мне приходится постоянно отрываться от него и не думать о нем слишком долго, иначе я не смогу продолжать.

Но во всем этом есть что-то, несомненно, захватывающее. Если я игнорирую, насколько все это реально, я чувствую, как в животе подкатывает адреналин, намек на волнение от того, насколько все вдруг изменилось. Теснота в мотелях, дешевая еда, новый цвет волос, даже угнанный автомобиль — все это как будто из фильма, что-то, в чем я просто играю роль, захватывает. То, чего я никогда, никогда не представляла, что произойдет со мной.

Это механизм преодоления, я прекрасно это осознаю. Это реально. Это происходит. Но мне нужно как-то с этим справиться, и если позволение себе притворяться, что все это временно, и ощущение этого волнения помогают, мне придется просто смириться с этим на некоторое время.

Реальность снова наступает, когда пар рассеивается со стекла, когда я заканчиваю сушить волосы феном, и я впервые вижу их в зеркале.

Я блондинка. Не салонный блонд — брюнетке это невозможно сделать с помощью коробочной краски, но тонер, который я купила, помогает. Он не такой оранжевый, как я боялась. Но он не совсем подходит моему тону кожи, и плохое освещение в мотеле не помогает. Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, снова борясь со слезами. Мои волосы не выглядят слишком поврежденными — у меня все еще дорогая стрижка, они все еще выглядят густыми и довольно блестящими. Но я не похожа на себя.

Я чувствую себя уродливой. Мои глаза снова горят, и я слышу шаги Ивана, как раз перед тем, как он снова постучит в дверь.

— Шарлотта? Ты там отключилась от паров? Я чувствую запах краски.

Я с трудом сглатываю, набираясь смелости открыть дверь. Я могу сказать себе все, что мне нравится, что мне все равно, хочет ли меня Иван, что между нами больше ничего не должно быть, что было бы проще, если бы он больше меня не хотел. Мысль о том, чтобы открыть дверь ванной и увидеть тревогу или, что еще хуже, отвращение в его глазах, заставляет мой желудок и грудь сжиматься.

— Шарлотта. Я слышал, как фен работал, но я все еще волнуюсь. Ты можешь что-нибудь сказать? — Он звучит обеспокоенно, как будто ему действительно не все равно, и я заставляю себя игнорировать это. Худшее, во что я могла себе позволить поверить, это то, что Иван действительно заботится обо мне, и что он хотел бы, чтобы все было по-другому, потому что у него есть настоящие, искренние чувства ко мне.

Я хватаюсь за ручку двери и толкаю ее, едва не ударив его в процессе. Я скрещиваю руки на передней части тонкого халата, глядя на него так, чтобы бросить вызов, ожидая, что он скажет мне, что это выглядит плохо. Но то, как он смотрит на меня, мгновенно говорит мне, что он думает что угодно, но не так.

Он делает шаг вперед, положив одну руку на дверной косяк, словно боится, что я захлопну дверь перед ним. Его взгляд скользит по моему лицу, по моим волосам, и я вижу, как его горло движется, когда он сглатывает.

— Ты всегда была великолепна, — бормочет он, и его рука сжимает дверной косяк, словно он пытается удержаться от того, чтобы протянуть руку и коснуться меня. — Ничего в этом не изменилось.

— Тебе не нужно лгать. — Ответ выходит резким и горьким. Было бы намного проще, если бы он лгал. Если бы не было этого густого, сырого чувства в воздухе, которое возникает каждый раз, когда один из нас приближается к другому, которое без вопросов говорит мне, что он не лжет. То, как он смотрит на меня, его голубые глаза потемнели, то, как напрягаются его мышцы, когда он стоит в дверях, — все это говорит мне, что он хочет меня так же сильно, как и два дня назад. Так же сильно, как и вчера вечером. Так же сильно, как и всегда… к моей погибели.

И, возможно, его тоже.

— Шарлотта. — Его голос падает, грубеет на краях, посылая жар, обдающий меня. Я делаю шаг назад, и он делает шаг вперед, готовый последовать за мной в ванную. Тревога резко вспыхивает в моей груди, потому что я знаю, что произойдет, если он это сделает. Я чувствую, как меня охватывает растущее желание, и я болезненно осознаю, как мало на мне одежды. Тонкий халат — ничто. Он мог бы прижать меня к стене, а затем…

Я смотрю вниз и вижу, как он тверд, напрягаясь спереди своих джинсов. Он отталкивается от дверного проема, тянется ко мне, чтобы коснуться меня, засунуть руку мне в волосы и притянуть меня к себе, и я инстинктивно, почти отчаянно, шлепаю его по руке, достаточно сильно, чтобы он отшатнулся.

В эту долю секунды я ныряю под его руку, выскакивая из ванной, толкая дверь на ходу и вижу, как Иван поворачивается, открывая рот, в тот момент, когда я резко захлопываю дверь за собой, отрезая его.

Я стою по ту сторону, тяжело дыша, крепко обхватив себя руками. Я жду, когда она откроется, когда он вырвется, схватит меня, положит на кровать и начнет все заново, что произошло между нами два дня назад, когда я проснулась в том первом гостиничном номере.

Но дверь не открывается. Наступает тишина, а затем я слышу звук включающегося душа и открывающейся и закрывающейся занавески. И я чувствую себя почти разочарованной.

Это смешно. Я не могу быть разочарована тем, что Иван не ворвался и не изнасиловал меня, потому что это не то, чего я хочу. Я хочу, чтобы он оставил меня в покое, чтобы я нашла выход из этого как можно скорее, и я получаю первую часть этого. Я не сказала ему нет, но мои действия говорили довольно громко, и он это уважал.

Я должна быть рада этому.

Другой вопрос, почему мужчина, который преследовал меня и лгал мне, вдруг начал уважать мой невысказанный отказ, я игнорирую эту мысль, и стою несколько секунд, слушая шум душа, а затем иду туда, где на кровати лежат сумки с моей новой одеждой, достаю пару джинсов и свободную футболку, которая завязывается спереди, с выцветшим на ней скелетом динозавра. Не мой обычный стиль, но я одеваюсь, закусывая губу, глядя на балкон прямо за нашей комнатой.

Я знаю, что Иван не хотел бы, чтобы я выходила на улицу. Но мне нужен свежий воздух. Не только из-за того, что я вдыхала пары отбеливателя и красителя большую часть последнего часа, но и из-за всего. Я помню, что случилось в последний раз, когда я вышла из комнаты, пока Иван был внутри, и прямо сейчас он не сможет мне помочь, пока он в душе. Но эта мысль не останавливает меня от того, чтобы схватить ключ от комнаты и двинуться к двери.

На столе пачка сигарет Ивана, рядом с его теперь бесполезными ключами от машины. Я останавливаюсь и, повинуясь импульсу, тянусь за пачкой и зажигалкой, вытаскивая одну из сигарет, прежде чем выйти на балкон.

Ночи становятся холоднее, приближается конец октября. Я немного дрожу, прислоняясь к стене, глядя на тонкую сигарету в своих пальцах. Я никогда раньше не курила, и я думаю о своих сожалениях ранее, о том, что не так много веселилась с друзьями, как могла бы, когда у меня была возможность.

Я щелкаю зажигалкой, подношу сигарету к губам и делаю глубокий вдох.

Резкий запах и жжение мгновенно поражают мои легкие, отчего в груди становится тесно, и я кашляю. Упрямо затягиваюсь еще раз, как раз, когда слышу, как за мной открывается дверь.

— Какого черта ты делаешь? — Быстрый, как змея, Иван выхватывает сигарету из моих пальцев, бросает ее на бетон и тушит. — Это дерьмовая привычка — начинать…

— Не говори мне, что, черт возьми, делать! — Часть той злости, которую я подавляла, выплескивается наружу, такая же едкая, как дым, все еще в моих легких. Я собираюсь протиснуться мимо него и вернуться в номер отеля, но Иван сдвигается, блокируя меня, когда он прижимает обе руки к стене по обе стороны от моей головы, его большое тело нависает надо мной. Мое сердце колотится, мою кожу покалывает, когда Иван смотрит на меня сверху вниз, его темно-синие глаза ловят мои с обещанием. Обещанием закончить то, что он начал всего несколько минут назад, в ванной.

Его взгляд удерживает меня, и я чувствую, как застываю, как олень, попавший в свет фар. И затем, прежде чем я успеваю подумать или пошевелиться, он бросается ко мне так же быстро, как выбил сигарету из моей руки, и его губы накрывают мои.

Поцелуй грубый, требовательный, жесткий. Его рот прижимается к моему, его язык скользит по моей нижней губе, вдавливается в мой рот, когда он стонет. Он прерывает его на кратчайший момент, останавливаясь почти так же быстро, как и начал, в его темных глазах пылает ненасытный голод, когда он смотрит на меня сверху вниз.

— Ты на вкус как я, — рычит он, а затем снова целует меня.

Каждая часть моего тела хочет поддаться. Он прижимается ко мне, горячий и голодный, и я чувствую, как на мгновение выгибаюсь в нем, желая этого. Я знаю, как хорошо он может заставить меня чувствовать, что он может сделать со мной, и я чувствую себя особенно восприимчивой к этому сегодня вечером. Стресс, потрясения моей жизни, перемены, которые продолжают сильно и быстро меня обрушивать, — все это заставляет меня чувствовать, будто я нахожусь на краю пропасти, и ощущение горячего, твердого тела Ивана напротив моего заставляет меня хотеть спрыгнуть с нее, даже если я знаю, что потом мне придется ползти обратно.

— Шарлотта… — Он стонет мое имя мне в губы сквозь поцелуй, и я чувствую, как оно вибрирует на моей коже. Его бедра прижимаются к моим, его твердая длина втирается в мое бедро, и я внезапно инстинктивно осознаю, где мы находимся — на дорожке снаружи номера мотеля, на виду у любого, кто может подойти. Мы также в дюйме от двери, ведущей в нашу комнату, и искушение сказать ему, чтобы он провел меня внутрь, велико. Опрокинуться обратно на эту кровать и позволить себе на некоторое время погрузиться в фантазию о том, что все это — то, чего я хочу. Что это просто приключение, от которого я рано или поздно проснусь.

Его язык снова скользит по моей нижней губе, дразня. Одна из его рук все еще упирается в стену рядом с моей головой, но другая опускается на мое бедро, проталкиваясь под ткань моей футболки, чтобы провести большим пальцем по полоске голой кожи чуть выше пояса моих джинсов. Его темп замедлился, теперь он почти смакует меня, но он все еще ощущается таким же голодным. Таким же отчаянным. И если я сдамся, будет сложнее сказать «нет» в следующий раз, и в следующий раз, и после этого всю дорогу до Вегаса, где мне придется решать, какой будет моя новая жизнь.

Как я могу это сделать, если Иван сбивает меня с толку, отвлекает, затуманивает меня таким образом?

Этого ли он хочет, утащить меня на дно удовольствием и похотью, пока я не смогу принять четкое решение уйти от него в конце всего этого?

Эта мысль отодвигает мое растущее возбуждение в сторону ровно на столько, чтобы гнев успел захлестнуть меня и занять его место. Я упираюсь руками ему в грудь, отталкивая его от себя. Он больше меня, но он так потерян в поцелуе, что я застаю его врасплох, и он отступает.

— Шарлотта… — Его глаза темные, его губы покраснели и слегка припухли от поцелуя со мной, взгляд такой потребности на его лице, что я чувствую, как эта похоть грозит снова нахлынуть, и я почти сдаюсь. Никто никогда не смотрел на меня так. Как будто, если он снова меня не поцелует, он умрет.

Он манипулирует мной. Пытается заставить меня забыть, что он сделал.

Я отталкиваюсь от стены, хватаю ключ в кармане и открываю дверь.

— Возможно, мне придется положиться на тебя ради моей безопасности прямо сейчас, — выплевываю я, втискиваясь в комнату, глядя на него, стоящего там. — Но ты никогда, никогда больше не прикоснешься ко мне.

Я захлопываю дверь, оставляя его стоять на холоде. И я чувствую, как горячие, влажные слезы текут по моим щекам, когда я слышу, как она за мной закрывается.

ИВАН

У меня есть другой ключ, так что я могу вернуться в комнату. Но я этого не делаю, не в течение нескольких долгих минут после того, как Шарлотта вбегает обратно и хлопает дверью.

Во-первых, очевидно, что ей нужно пространство. Я бы предпочел, чтобы она была внутри, а я снаружи, пока она успокаивается, а не наоборот. Здесь опаснее находиться, если кто-то наблюдает. Или если кто-то найдет нас здесь.

Во-вторых, мне тоже нужна минутка побыть одному. Я все еще чувствую потребность в ней, пульсирующую во мне как требование, и ее трудно подавить. Я хочу ее с яростью, которая кажется болезненной.

Изменение цвета волос не сделало ее менее красивой для меня. Она все еще выглядит такой же великолепной блондинкой, как и когда была брюнеткой. И мне наплевать, что это не какая-то салонная работа. Не только внешность Шарлотты заставляет меня хотеть ее. Это все в ней.

И это что-то неосязаемое тоже.

Химия, связь, которую я никогда не чувствовал ни с кем раньше. Даже когда она злится на меня, даже когда мы ссоримся, я хочу ее больше, чем кого-либо в своей жизни. Когда она шлепнула меня в ванной, клянусь, у меня на это чертовски встал. Мне пришлось принять душ, чтобы остыть, чтобы, когда я вернусь, я мог мыслить здраво. А потом я вышел и увидел, как она курит, и мысль о том, чтобы почувствовать на ее губах вкус дыма, который я уже пробовал во рту, так возбудила меня, что я не мог мыслить здраво.

Ее крик на меня после того, как я сказал ей остановиться, тоже не помог. И я знаю, что она не хочет, чтобы я говорил ей, что делать. Но я не собираюсь быть причиной того, что она подхватит такую плохую привычку. Я и так достаточно испортил ей жизнь.

Я провожу руками по мокрым волосам, чувствуя, как они цепляются за мои пальцы, когда я откидываюсь к стене, глядя на пустую парковку. Это не жизнь для такой, как она. Она не принцесса, я имел в виду, когда сказал ей это ранее, и она держится на удивление хорошо. Но Шарлотта заслуживает лучшего, чем мотели на задворках и ужины в фастфуде. Лучше, чем жизнь, проведенная с оглядкой через плечо, ожидая, когда горячий кусок пули положит конец всему этому, когда дерьмо наконец настигнет ее.

Я родился в этом. Она нет. И я не должен продолжать пытаться тащить ее вниз за собой.

Я оглядываюсь назад в комнату, где вижу ее очертания под одеялом, лицом в сторону от того места, где я стою. Она выключила все огни, кроме одного маленького с другой стороны кровати, и моя грудь сжимается, когда я задаюсь вопросом, ради меня это или ради нее. Ее ли это маленькая, подсознательная доброта для меня — оставить мне свет, или это потому, что все, что произошло, заставило ее бояться темноты.

Я хочу заползти к ней в эту кровать, обнять ее и позволить ей уснуть, чувствуя себя в безопасности. Я хочу быть тем, кто заставляет ее чувствовать себя так. Но я почти гарантирую, что больше никогда не буду тем, кто заставит ее чувствовать себя так.

Я с сожалением смотрю на потушенную сигарету на бетоне и подумываю зайти и взять свою собственную. Никотин был бы хорош прямо сейчас. Что-то покрепче было бы еще лучше, но у меня нет на это времени. Мне нужно быть начеку, чтобы уберечь ее. Чтобы убедиться, что никто другой не причинит ей вреда.

С тяжелым вздохом я тянусь за ключом и тихо вхожу в комнату, стараясь не разбудить ее. Когда я тянусь, чтобы выключить свет, я бросаю один долгий, томительный взгляд на ее лицо, мягкое и прекрасное, пока она спит.

Даже с плохо окрашенными светлыми волосами она прекрасное виденье.

Шарлотта снова молчит, когда мы уезжаем из мотеля утром. Ее волосы собраны в небрежный пучок на макушке, и мне пришлось бороться с желанием протянуть руку и провести пальцами по ее затылку, где, как я знаю, ее кожа была шелковой. Еще сложнее было сопротивляться желанию обхватить пальцами затылок, притянуть ее к себе и не поцеловать, как я сделал вчера вечером.

Она — постоянное искушение. Наказание за все, что я сделал. И пока мы ехали по шоссе в тишине, я пытался думать о Вегасе. О моем контакте. О том, что я буду делать после этого.

О чем угодно, кроме того, как сильно я хочу прикоснуться к ней.

Распорядок тот же. Остановки на заправке и длинные участки тихого шоссе. Сегодня у нас была лучшая еда, благодаря нашему походу в продуктовый магазин, и я могу сказать, что Шарлотта была рада съесть немного фруктов и чего-то, не приготовленного на жире. Видя улыбку на ее лице, когда она съедает горсть клубники, я чувствую, что ограбил бы весь продуктовый магазин, если бы мне нужно было сделать это, чтобы она так улыбалась. Впервые я вижу ее улыбку с тех пор, как забрал ее из ее квартиры.

Мне кажется, что я бы отдал все, чтобы быть тем, кто делает ее счастливой.

Это чувство не покидает меня, пока мы едем через Миннесоту, каждый раз, когда я бросаю на нее взгляд. Она наблюдает, как меняется пейзаж, когда мы въезжаем в Южную Дакоту, и я вижу, как она немного приподнимается, ее глаза расширяются от брызг цвета на деревьях.

— Я люблю осень, — тихо говорит она, а затем смеется, звук одновременно ироничный и горький.

— Что? — Я смотрю на нее с любопытством, и она снова смеется.

— Каждый год, сколько себя помню, я говорила себе, что в это время года уеду из города и отправлюсь в путешествие. Куда-нибудь далеко, где я могла бы смотреть на листья и природу и просто немного побыть в тишине. Я думала о том, чтобы уговорить Джаз, Зои и Сару поехать со мной, или иногда я думала просто уехать одна. — Снова этот смех, теперь ирония стала гуще. — Я никогда не думала о том, чтобы пригласить Нейта. А теперь посмотри на меня. Я в осеннем путешествии с мужчиной, который обманом заставил меня это сделать.

В моей груди пронзает боль, на этот раз сильнее. С каждым днем, когда она говорит такие вещи, становится все больнее, и я знаю почему. Потому что с каждым днем я все больше влюбляюсь в нее, и одновременно теряю ее. Но я думаю, что у меня есть идея, как заставить ее снова улыбнуться… Всего на минуту.

Я ничего об этом не говорю. Я просто жду, пока мы не войдём в нашу дневную поездку, а затем снова раскладываю карту на коленях, высматривая дороги, по которым мне нужно будет ехать. Шарлотта ничего не говорит, когда я съезжаю, вероятно, предполагая, что мы останавливаемся, чтобы заправиться или поесть, или направляемся в какой-нибудь отдаленный мотель, который поможет нам укрыться от моих братьев и ФБР, если они не догадались, что мы едем в Вегас, и не направились прямо туда, чтобы устроить нам засаду. Что, в обычной ситуации, было бы правильно.

Но на этот раз я продолжаю ехать. Дальше, в сторону одного из национальных парков, в которых я бывал раньше. Пейзаж меняется, становится более диким, но все еще полным красок, украшенным красными, желтыми и оранжевыми цветами осени. Я сворачиваю на небольшую боковую дорогу и паркуюсь на крошечной, едва засыпанной гравием парковке, выходя, чтобы отсоединить провода, чтобы машина заглохла.

Шарлотта настороженно наблюдает за мной из машины. Ее взгляд все время перескакивает с меня на свое окружение и обратно, и я не могу не задаться вопросом, о чем она думает. Я не думаю, что это что-то хорошее, и я снова чувствую этот укол боли в груди.

Я открываю ее дверь. Ее руки сжаты на коленях, и я протягиваю одну из своих.

— Пойдем прогуляемся со мной?

Одна из бровей Шарлотты медленно поднимается, но она выходит из машины, не взяв меня за руку. Она проходит мимо меня, к тонкой тропе, которая едва видна, а затем останавливается, оглядываясь на меня.

— Здесь есть медведи? — Она звучит неуверенно, глядя на тропу и яркий лес.

— На самом деле, есть, но их здесь не так много.

— Но должны же быть какие-то хищники, верно? — Она смотрит на меня слишком долго, и у меня возникает неприятное чувство, что это подкол в мой адрес. — Это безопасно?

— Здесь есть несколько разновидностей змей и горных львов. Но у меня есть пистолет. — Я похлопываю себя по бедру. — Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось.

— Горные львы? — Шарлотта слегка бледнеет, и я иду к ней, сопротивляясь желанию прикоснуться к ней. Я хочу, очень хочу, но у меня такое чувство, что это расстроит ее, а этого я не хочу.

— Ты все время говорила, каждый раз, когда мы были вместе, как ты хотела быть более спонтанной. Меньше беспокоиться об опасности вещей. Меньше быть той, кому нужно планировать и думать о каждом результате.

Я жду, что она скажет, и смотрю, к чему это меня привело. Но вместо этого она закусывает губу и кивает.

— Ладно.

Я не забыл, как мы гуляли вместе раньше, когда она еще не знала правды о том, кто я. Когда она намекнула, что хочет, чтобы я прижал ее к дереву, и я сказал ей, что это обязательно будет. Но я не делаю никаких намеков на это сейчас, хотя эта мысль вертится у меня в голове, все то, что я все еще так сильно хочу сделать с ней. Я не хочу, чтобы она думала обо всем этом прямо сейчас. Если она вообще собирается думать о чем-то, я хочу, чтобы она думала о том, что могло бы быть, а не о том, что было.

Это прекрасная прогулка. Воздух свежий и прохладный, и недалеко от меня Шарлотта накидывает джинсовую куртку, которую она купила во время нашего маленького похода по магазинам. Я вижу, как ее рука дергается один раз, как будто она вот-вот потянется к моей, но останавливается, и я стараюсь не думать о том, каково было бы, если бы она действительно потянулась, чтобы взять меня за руку, и чтобы это значило.

— Думаешь, что это действительно хорошая идея, просто так гулять? — Холодный ветер проносится мимо нас, и Шарлотта убирает прядь волос за ухо. — Мы же бежим, да? Разве мы не должны, двигаться, пока нам не придется остановиться на ночь?

— Мы довольно далеко. И я не думаю, что они ожидали бы, что я пойду этим путем. Насколько известно моей семье, я предпочитаю город, чем бродить по лесу, но они не так уж хорошо меня знают. Но, с другой стороны, Лев может быть хитрым, когда он тратит время на то, чтобы потереть все свои мозговые клетки вместе. Так что, возможно, он подумает, что я мог выбрать этот маршрут, потому что он подумает, что я сделаю противоположное тому, чего он ожидает. Но в любом случае… — Я провожу рукой по волосам, вдыхая полной грудью свежий, чистый воздух. — Не было никаких признаков того, что кто-то следит за нами уже довольно долго. Поэтому я подумал, что нам стоит немного отдохнуть.

Шарлотта кивает, засовывая руки в карманы, пока мы идем.

— Ты просто выбрал случайное место? — Спрашивает она, и я качаю головой.

— Я уже был здесь раньше. Может, лет пять назад, или немного больше. Когда дерьмо моей семьи в первый раз стало для меня слишком тягостным, я понял, что не хочу быть их частью до конца своей жизни. Делать то, о чем они меня просили до конца. Я уехал один на неделю или около того, летом пригнал сюда «Мустанг» и провел некоторое время, просто думая. Я действительно видел горного льва, — добавляю я со смехом. — Спугнул его.

Шарлотта фыркает на это, и я понимаю, что она мне не верит.

— Ты спугнул горного льва?

Я пожимаю плечами.

— Я выстрелил в него.

— Ты что просто выстрелил в него?

— А зачем его убивать? — Я снова пожимаю плечами, отводя взгляд, чтобы она не увидела выражение моего лица, и надеюсь, что она не попытается копнуть глубже. Она знает достаточно о худших моих сторонах и недостаточно о лучших. Я не хочу, чтобы она знала, что я не хотел стрелять в эту горную львицу, какой бы смертоносной она ни была, потому что я и так достаточно убиваю в своей повседневной жизни. Я не хотел убивать то, что не должно было умирать. Особенно когда я был тем, кто вторгался в его пространство.

Шарлотта задумчиво смотрит вперед, пока мы продолжаем идти.

— Значит, ты уже был здесь раньше. Куда мы идем?

— Терпение. — Я криво улыбаюсь ей. — Просто подожди. Мы будем там через минуту.

Она смотрит на меня искоса, но продолжает идти. Несколько минут спустя мы обходим рощу деревьев и выходим к огромному, зеркально-гладкому озеру, окаймленному более яркими деревьями, отражающимися в мерцающем озере. Я останавливаюсь, засовываю руки в карманы куртки, глядя на него, чувствуя то же самое, что и пять лет назад, когда я сюда приехал. Ощущение, что на какое-то мгновение с моих плеч свалился груз.

— Как прекрасно, — тихо говорит Шарлотта.

— Не правда ли? — Между нами едва ли половина длины вытянутой руки, но это похоже на пропасть. Мне так хочется протянуть руку и обнять ее за талию, притянуть к себе. — Иногда мне кажется, что я мог бы остаться здесь навсегда.

— Почему ты этого не сделал? — Она бросает на меня взгляд, и я вижу в ее глазах намек на любопытство.

— Это недостаточно далеко. — Я сжимаю руки в карманах, размышляя, что из этого я действительно хочу ей рассказать. — Они придут за мной. За три штата? Можно просто подойти к отцу и сказать ему в лицо, что я ухожу из семейного бизнеса. Это принесет мне столько же пользы, когда дело дойдет до того, что он сделает со мной. — Я качаю головой. — Мне придется бежать гораздо дальше Южной Дакоты, чтобы сбежать от отца.

Шарлотта медленно выдыхает.

— Это ужасно, — тихо говорит она, и намек на сочувствие в ее голосе — это то, за что мне хочется ухватиться и удержать этот небольшой проблеск ее чувств ко мне. — Мне жаль, что твоя семья такая, какая она есть.

— Я родился в этом. — Я пожимаю плечами. — Я сам сделал несколько плохих выборов, Шарлотта, в этом нет сомнений. Но я не выбирал эту часть. И я хочу уйти. И я…

Слова застревают у меня в горле. Я должен сказать ей, что мне жаль, что я потащил ее за собой. Но я не хочу лгать ей. Я бы хотел, чтобы все получилось не так, но я не могу жалеть о времени, проведенном с ней.

— Нам, наверное, стоит вернуться. — Шарлотта ерзает рядом со мной. — Если только ты на самом деле не привез меня сюда, чтобы избавиться от меня и оставить мое тело в лесу.

Она шутит, но я чувствую, как холод разливается по моим венам при мысли о том, что с ней что-то может случиться.

— Я никогда не причиню тебе вреда. — Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее, мое выражение лица серьезное. — Я никогда не причиню тебе вреда, и пока я имею к этому хоть какое-то отношение, я сделаю все, что в моих силах, чтобы никто другой этого не сделал.

Шарлотта тихо смеется.

— Я пошутила. Но ты хотел притвориться, что причинил мне вред. Помнишь, что ты сказал мне, будучи Веномом? О том, как он преследовал меня по яблоневому саду в маске и прижимал меня к земле?

Все мое тело напрягается. Я помню, и это воспоминание наполовину приятное, наполовину ненавистное, потому что оно напоминает мне, что мои отношения с Шарлоттой начались со лжи.

— Это не совсем яблоневый сад.

— Нет, но ты можешь преследовать меня по лесу. — Она ухмыляется мне, и я не могу понять, говорит ли она серьезно или дразнится. В любом случае, это не смешно. Не для меня. Не тогда, когда я чувствую, что это какой-то способ проверить меня, используя фантазии, которыми мы когда-то делились друг с другом, как способ вонзить этот нож глубже.

— Я не хочу об этом говорить. — Я отворачиваюсь от нее, оглядываясь на тропинку. Возможно, я не хочу говорить об этих фантазиях, но мое тело сжимается от одной мысли об этом, а член напрягается в джинсах только от воспоминания о том разговоре с Шарлоттой.

Она тихо стоит позади меня. Я начинаю идти и слышу шорох, когда она следует за мной, догоняя меня по тропинке. Я чувствую, как ногти впиваются в ладони, где мои руки все еще засунуты в куртку, пока я борюсь с желанием прикоснуться к ней. Иногда мне кажется, что я все еще чувствую ее вкус на своих губах с того момента, как я поцеловал ее в мотеле, сразу после того, как она украла мою сигарету.

Сладкое и едкое одновременно, как то, что между нами.

Что-то, чего я так отчаянно хочу, что-то, что ощущалось в каждый момент, как единственное хорошее, что у меня когда-либо было. И я чувствую, как она использует это как оружие. Оборачивает против меня, чтобы напомнить, что все это было связано с паутиной лжи, за которую она хочет меня наказать.

Я заслужил это. Эта мысль крутится у меня в голове, всю дорогу обратно к машине, осенние цвета каким-то образом потускнели от того, что мы покидаем это место. Хотел бы я остаться здесь навсегда. Я бы хотел остаться здесь с ней.

Но я причинил ей боль, и теперь она хочет причинить боль мне в ответ.

ИВАН

Нежелание говорить о тех старых фантазиях, нежелание напоминать ей о том, что я лгал ей и притворялся кем-то другим, не означает, что меня не возбуждает это воспоминание. Напряжение между нами становится все сильнее, когда мы едем обратно в мотель, и с бурлящими эмоциями в моем животе трудно справиться.

Я расстроен, что она разбила вдребезги то, что было нежным моментом между нами, потому что она боится позволить себе беспокоиться обо мне. Потому что она боится того, что произойдет, если она позволит себе признать, что все еще что-то чувствует ко мне, даже если она по праву злится на меня как черт. Я расстроен, что мы не можем попытаться выяснить, что это такое, из-за всех моих прошлых ошибок. И я так болезненно, мучительно возбужден, что не могу начать разбираться во всем этом.

В ту минуту, когда мы вернулись в мотель и оказались в нашей комнате, я направился в маленькую ванную, закрыл дверь и лихорадочно расстегнул переднюю часть джинсов. Я резко свистнул сквозь зубы, когда моя рука обхватила мой член, ощущение ладони на напряженной плоти — не то удовольствие, которого я хочу, но все же удовольствие.

Я сжимаю край раковины одной рукой, а другой глажу себя по всей длине, не утруждая себя смазкой. Мне нужно кончить больше, чем что-либо еще прямо сейчас. Мне нужно иметь возможность мыслить здраво. Если бы это был кто-то другой, я бы смог думать. Сосредоточиться на том, что нужно сделать, а не на том, как сильно я хочу просто взять Шарлотту и бежать как можно дальше, через границы штатов и стран, на другой континент, в другой чертов мир, если бы я мог, просто чтобы уберечь ее.

И, если быть совсем честным — просто чтобы удержать ее.

То, что я делаю сейчас, не связано с удовольствием. Речь идет о том, чтобы прочистить голову, удовлетворить потребность, например, поесть или попить, потому что Шарлотта доводит меня до точки отвлечения. Мне просто нужно кончить, и я стискиваю зубы, так сосредоточенный на том, чтобы достичь этого, что не слышу, как открывается дверь, пока не становится слишком поздно.

— О. — Мягкий, испуганный звук голоса Шарлотты почти сбивает меня с ног, просто услышав его. Единственное, что меня останавливает, — это шок от того, что я слышу ее здесь, достаточный, чтобы оттащить меня от пропасти. Я оглядываюсь через плечо, моя рука все еще сжимает мой член, как будто я не могу ее оторвать, жар устремляется по моей шее.

— Я… — Я не знаю, что сказать. Я закончу через минуту? В следующий раз стучись? Боже, позволь мне трахнуть тебя, пожалуйста, потому что это все, о чем я могу думать? Но я не просто хочу трахнуть ее. То, чего я хочу, гораздо больше этого. И то, чего я хочу, она мне не даст.

К моему полному изумлению, она не уходит. Вместо этого она заходит в ванную, закрывая за собой дверь, и смотрит на меня, широко раскрыв глаза и думая о чем-то, чего я не могу понять.

— В тот первый раз, когда я общалась с тобой в сети. — Ее язык высовывается, скользя по ее нижней губе, и мой член пульсирует в моем кулаке. Я должен отпустить, спрятать его и положить этому конец, прежде чем это заведет во что-то нехорошее для нас обоих. Но мой кулак остается сжатым, как будто я коснулся электрического провода и застыл там, и я смотрю на нее, мое сердце колотится о мои ребра. Я думал, она оставит это в покое, после того как я не купился на ее попытки поднять этот вопрос у озера, но, похоже, она полна решимости снова все это открыть. И прямо сейчас моя сила воли к сопротивлению слабеет.

— Ты рассказал мне о своей фантазии. О том, как ты прокрался в мою квартиру и ждал меня. Приказал мне встать на колени перед тобой, потому что я заставила тебя ждать весь день. — Ее взгляд скользнул вниз на мой напряженный член, все еще сжатый в моих пальцах. — Это из-за меня, не так ли?

Я сглотнул, странное чувство, что я сейчас рассмеюсь, сжимая горло.

— Никто не делал меня твердым, кроме тебя, с той ночи, как я встретила тебя, Шарлотта. — Слова вылетают напряженными, грубыми, царапающими мои губы. — Каждый раз, когда это происходит, это из-за тебя.

Ее язык снова высовывается, и я чувствую влажность своего предэякулята на кончиках пальцев, когда мой член снова пульсирует от этого зрелища, умоляя меня снова начать ласкать. Закончить то, что я начал. Но я не могу пошевелиться. Я слишком заворожён тем, что происходит передо мной, зная, что я должен положить этому конец, и отчаянно желая всего этого одновременно.

— Скажи мне встать на колени, — тихо говорит она. — Прикажи мне позаботиться об этом для тебя. Прикажи мне…

— Отсосать мне? — Мой голос хриплый, полный желания и немного гнева, который прорывается сквозь похоть. — Зачем, Шарлотта? Чтобы ты могла ненавидеть меня ещё больше за то, что я приказал тебе сделать то, что ты обещала больше не делать? Чтобы ты могла увеличить расстояние между нами? Чтобы ты могла напомнить мне, что всё это началось со лжи, и свести это к холодным сексуальным отношениям, которые больше ничего не значат?

Она вздрагивает с каждым словом, стоя у двери, и каждая клеточка моего тела дрожит от смеси похоти и разочарования, граничащей с гневом.

— Ты не хочешь меня? — Она шепчет, и я стискиваю зубы, глядя на нее, как будто она сошла с ума.

— Шарлотта, я так сильно хочу тебя, что едва могу дышать. Я здесь сейчас, потому что я так сильно хочу тебя, что не могу думать, а мне нужно думать, чтобы я мог защитить нас. — Я снова резко и разочарованно вздыхаю, и в то же время уголок моего разума удивляется, что я все еще так чертовски возбужден. Как будто мое тело не получает сообщения о том, что мы с Шарлоттой сейчас спорим. Что она… я даже не знаю. Ненавидит меня так сильно, может быть, что она нашла другой способ причинить мне боль, обратив то, что я хочу, против меня.

И я так чертовски близок к тому, чтобы просто сказать «к черту все» и сдаться.

— Знаешь, сколько раз я представлял себе это? — Рычу я, глядя на нее. — Ты на коленях, твои красивые губы обхватывают мой член. Я уже однажды это почувствовал, и буду мечтать об этом всю оставшуюся чертову жизнь.

— Так прикажи мне сделать это. — Она приподнимает подбородок, отвечая на мой взгляд. — Прикажи мне встать на колени перед тобой, и я позволю тебе кончить мне в рот. Я даже проглочу. — Маленькая, насмешливая улыбка изгибает уголки ее губ, и я смотрю на нее, пытаясь понять, что она здесь делает. Это какое-то наказание, я уверен в этом. Какой-то способ для нее вернуть меня. И я также почти уверен, что она пытается воздвигнуть стены между нами, делая это. Напоминая мне о том, как все началось. Только ложь и секс. — Это то, чего ты хотел, не так ли? — Она отталкивается от двери, приближаясь ко мне. Я чувствую запах ее кожи, чистой, мягкой и теплой, без каких-либо лосьонов или духов, которыми она пользовалась раньше. Только она, и этого достаточно, чтобы заставить меня почувствовать себя наполовину безумным от желания. — Ты лгал ради этого. Придумал совершенно другую личность ради этого. Обманул меня и сблизился со мной ради этого. — Она приближается на дюйм с каждым словом, мед с примесью кислоты, и все это время мой член пульсирует под моей ладонью, как будто в этом есть что-то, что должно меня завести.

Я не могу перестать хотеть ее, даже когда я злюсь на нее. Даже когда она злится на меня. Это одержимость, зависимость, и неважно, насколько этот разговор должен был сделать все наоборот, а не заставлять меня хотеть ее еще больше, принятие плети ее языка, кажется, просто заставляет меня хотеть ее еще больше.

— Так сделай так, чтобы это того стоило, — шепчет она, теперь так близко, что она почти касается меня. — Прикажи мне встать на колени, Иван. После всего этого, разве ты не должен хотя бы получить то, что хотел?

Ее рука обхватывает мою, ее пальцы касаются моего члена, и я теряюсь. Ощущение кончиков ее пальцев между моими, прижимающихся к горячей, напряженной плоти, достаточно, чтобы сломать остатки самообладания. Я должен сказать ей, что это не то, чего я хочу, что это не то, для чего я это сделал, что даже если все началось так, то, чего я хочу от нее, стало намного больше, и просто иметь ее рот вокруг моего члена настолько недостаточно, что это смешно.

Но ее пальцы скользят по мне, ее губы капают на искушение, к которому я стал таким слабым с ней, и я чувствую, как моя другая рука тянется вверх, чтобы скользнуть в ее волосы, оттягивая ее голову назад так, чтобы она смотрела на меня.

— Хорошо. Ты так сильно хочешь мой член во рту, что тебе приходится дразнить меня, Шарлотта? Встань на колени и отсоси его.

Она падает как выстрел, опускается на колени на плитку, и я знаю, что дал ей то, что она хочет, а не наоборот. Еще одна причина верить, что я не кто иной, как извращенец, который лгал ей, который хочет ее тело и ничего больше, который разрушит ее жизнь только ради шанса разрушить ее. И хотя это могло быть правдой когда-то, я не даю ей повода сейчас думать, что это больше не так. Но я также не могу думать сейчас. Не когда она стягивает резинку для волос со своего запястья, собирает свои теперь уже светлые волосы на голове и обматывает их черной резинкой, обнажая свою шею, чтобы я мог обхватить ее пальцами сзади. Не когда ее полные губы раздвигаются, и она отталкивает мою руку, обхватывая основание моего члена своей, наклоняясь, чтобы провести губами по его головке.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику от этого легкого прикосновения. Боже, это так чертовски приятно: мягкость ее губ, прижатых к кончику, ее теплое дыхание на моей чувствительной коже, обещание ее языка, касающегося меня. Мои бедра выгибаются вперед, проталкиваясь между ее губами, и она скользит ими по головке моего члена, посасывая достаточно сильно, чтобы мои глаза закатились, прежде чем она скользит назад и отпускает меня с резким хлопком.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — выдыхает она, ее пальцы скользят по толстым, пульсирующим венам на моем стволе. — Скажи мне, как ты хочешь, чтобы я сосала его, Иван.

Прекрати это. Ты должен остановить ее. Эта мысль крутится у меня в голове, но я не могу думать достаточно ясно, не за пределами ощущения ее пальцев вокруг меня и ее губ, снова скользящих по моей головке члена, ее языка, выходящего наружу, чтобы дразнить нижнюю часть.

— Вот так, — хрипло выдыхаю я. — Боже, ты уже так чертовски хороша в этом. Будто ты знаешь, чего я хочу. Вот так, детка. Блядь…

Ее губы снова скользят по мне, горячие и плотные, вбирая меня своим влажным, теплым языком. Я чувствую, как она обхватывает меня, скользя по моей длине, ее губы сжимаются, когда она движется вниз, и мой кончик вдавливается в заднюю часть ее горла.

Она смотрит на меня, широко раскрыв глаза, и я тяжело сглатываю, одной рукой тянусь, чтобы схватить край раковины. Мои колени слабеют, весь мой мир сузился до восьми напряженных дюймов между ее губами, и как чертовски хорошо ощущается ее рот на мне.

— Не останавливайся. Не останавливайся, черт возьми. — Я сильнее сжимаю пальцы на ее затылке и чувствую, как она дрожит. Я чувствую, как она стонет вокруг моего члена, и это то, что отправляет меня за край.

У меня нет времени предупредить ее. Я чувствую, как я становлюсь напряженным, этот жар разворачивается у основания моего позвоночника, когда мои яйца напрягаются, а мои колени почти подгибаются, когда удовольствие прорывается сквозь меня с силой взрыва. Я чувствую, как моя сперма выплескивается на ее язык, чувствую, как она берет меня глубже, пока ее горло сжимается вокруг меня, мой член пульсирует у нее во рту с каждым толчком раскаленного добела ощущения. Она сосет, сильно, и я беспомощно стону, когда она глотает все это, дрожа, когда я чувствую, как я выливаюсь ей в рот.

Она смотрит на меня, широко раскрытыми и влажными глазами, когда глотает каждую каплю моей спермы, а затем она отстраняется, ее язык скользит по слишком чувствительной плоти и заставляет меня вздрагивать, когда она отпускает меня.

Я чувствую почти головокружение, нахлынувшее на меня, когда удовольствие убывает, уступая желанию опуститься и рухнуть. Это похоже на облегчение, как будто я мог бы спать целую неделю, но я вижу, как Шарлотта вытирает рот тыльной стороной ладони, действие, которое настолько откровенно грязное, что само по себе возбуждает, и когда она начинает вставать, я точно знаю, что она собирается сделать.

Она думает, что может загнать меня в угол, соблазнить меня приказать ей отсосать у меня, чтобы она могла увеличить расстояние между нами, чтобы она могла сказать себе, что я всего лишь тот мужчина, который лгал ей, чтобы заставить ее трахнуться с ним, а затем уйти. Но я не позволю ей сделать это.

Если она собирается заставить меня столкнуться с самыми темными сторонами меня, я собираюсь сделать то же самое с ней.

Когда она встает и поворачивается, чтобы уйти, моя рука вытягивается, и я хватаю ее за запястье, дергая ее назад.

— Куда это ты собралась?

ШАРЛОТТА

Я все еще чувствую его вкус на своих губах, густой и соленый, когда Иван оттаскивает меня от двери и обнимает, прижимая к груди одной рукой, а другой рукой скользит по моей шее сзади. Его глаза впиваются в мои, жесткие, похотливые и злые, а его пальцы сжимают мой затылок, когда его рот обрушивается на мой.

Ощущение того, как он сжимает мою шею, пронзает меня, жар расцветает в каждом дюйме моего тела, когда он резко поворачивает меня, прижимая меня к раковине. Его язык проталкивается между моих губ, грубо вдавливаясь в мой рот, как будто ему все равно, что я только что проглотила его сперму. Как будто все, чего он хочет, это попробовать меня на вкус, даже если это означает попробовать и себя.

Я чувствую, как начинаю дрожать, когда он целует меня, его язык скользит по моему рту, его тело прижимает меня к раковине. Он знал, что я делаю, с того момента, как я сказала ему приказать мне встать на колени. Он знает меня слишком хорошо, лучше, чем следовало бы, и, может быть, я думаю, пока Иван пожирает мой рот, заставляя меня стонать, когда он покусывает мою нижнюю губу, может быть, это потому, что, какая бы темная часть его не искала меня, она есть и во мне. Может быть, именно поэтому я изначально пошла искать то, что нашла.

Он был прав, говоря, что я пыталась установить дистанцию между нами. Я делала то же самое раньше, когда прервала то, что могло бы быть милым моментом, напомнив ему о Веноме. Я не хочу думать об этом человеке. Я не хочу чувствовать к нему больше, когда он так много отнял у меня. Когда он такой чертовски запутанный, что я не знаю, ненавижу ли я его или влюбляюсь в него, потому что человек, который разрушил мою жизнь, также кажется человеком, который хочет быть хорошим.

Я хотела свести его обратно к этому. К тому, кто просто хотел меня для секса. Кому было все равно, разрушит ли он мою жизнь в процессе. Но сделав это, подтолкнув его к этой грани, я просто напомнила себе, как сильно я тоже его хочу.

Его грубый, хриплый голос, велящий мне встать на колени, возбудил меня. Его рука на моей шее заставила меня заболеть, заставила меня вспотеть, пока я стояла на коленях, и это доставило и мне удовольствие, которое я только могла себе представить. И когда я заставила его застонать, когда я почувствовала, как он кончил мне в рот, это мгновенное чувство власти, похоти было так хорошо, что мне захотелось продолжать. Умолять его дать мне то, что я только что дала ему.

Поэтому я попыталась убежать, и, как и в любой другой раз, когда я пыталась убежать от него, он не позволил мне. И теперь он заставит меня признаться в том, чего я хочу, так же, как я сделала это с ним.

Иван снова проводит языком по моей губе, зубы скользят по ней, прежде чем он отстраняется.

— Ты заставила меня сказать тебе, чего я хочу, — рычит он, его рука крепко удерживает меня на месте. — Так ты собираешься сделать то же самое, Шарлотта. Не думай, что тебе сойдет с рук напоминание мне о вещах, о которых я фантазировал, и тебе не придется делать то же самое.

Он разворачивает меня так, что я стою лицом к зеркалу, и от взгляда на его лице у меня по спине пробегает дрожь. Рука, которая не лежит на моей шее, скользит по моей спине, по моей рубашке, к краю моего бедра.

— Ты хотела заставить меня кончить, а потом уйти. Притвориться, что ты можешь низвести меня до моих самых низменных желаний, и притвориться, что у тебя нет своих собственных. Но когда я спущу твои джинсы, Шарлотта, я знаю, что найду. — Его рука скользит к пуговице спереди, расстегивая ее большим пальцем, пока его пальцы упираются в молнию. — Ты мокрая, милая? Ты попытаешься сказать мне, что ты не истекаешь для меня влагой?

Я впиваюсь зубами в нижнюю губу, отказываясь отвечать. Желая узнать, что он сделает. Это одна из игр, в которые мы тоже играли, когда он был Веномом, а я была его голубкой. Игра где он будет говорить мне, что он со мной сделает, если я буду бороться. Как он накажет меня. И эта темная, тайная часть меня хочет узнать.

Что, если я перестану стыдиться этого? Что, если я признаю, что хочу Ивана, плохого и хорошего, лжеца и романтика, дьявола и ангела? Что, если…

Он медленно скользит вниз по молнии, дразня меня. Его взгляд все время удерживает мой в зеркале, насмехаясь надо мной так же, как я насмехалась над ним.

— Ты будешь смотреть на меня, пока я заставляю тебя кончать, Шарлотта. И ты скажешь мне, как сильно ты этого хочешь, пока я это делаю. Теперь ответь мне. Ты мокрая для меня?

Я упрямо качаю головой, молча, и слышу позади себя темный, хриплый смешок Ивана, когда он расстегивает мою молнию.

Его руки скользят по моим бедрам, широкие ладони сжимают меня на мгновение, прежде чем он хватает пояс моих джинсов и трусиков вместе и дергает их вниз, до самых колен. Одна рука снова упирается мне в затылок, пальцы потирают почти успокаивающе, прежде чем он обхватывает ими мой затылок.

— Держись за края раковины, Шарлотта, — бормочет он, его голос шелковистый, полный обещания и угрозы одновременно. — Не отпускай, или тебе будет намного хуже.

Дрожь пробегает по моему позвоночнику, когда я подчиняюсь, мои зубы все еще впиваются в нижнюю губу, мои пальцы сжимают прохладные края стойки, когда Иван поднимает мою рубашку так, что нижняя часть моей спины, вплоть до моей голой задницы, становится видна. Я чувствую прохладный воздух комнаты на своих ногах, между ними, и я издаю стон, когда его пальцы скользят по моему позвоночнику.

Я хочу этого. Я могу притвориться, что не хочу, я могу сказать ему не трогать меня, но я не могу не думать, что какая-то маленькая часть меня знала, что это произойдет, когда я войду в комнату. Что Иван не тот мужчина, который позволит мне спуститься к нему, а затем не ответит тем же, и позволит мне просто уйти, не признавшись, что у меня есть собственные желания.

— Я думал об этой мокрой киске с того самого первого утра в отеле, — бормочет Иван, его пальцы скользят ниже, его ладонь на мгновение упирается в изгиб моей задницы. — Но ты настаиваешь, что ты не мокрая для меня, милашка. Так что давай узнаем.

Мне требуется все силы, чтобы не застонать, когда он погружает два пальца между моих ног, ловко скользя ими между моих складок и вверх к моему клитору, через мокрое месиво моего возбуждения. Я мокрая, такая мокрая, что я могу это чувствовать, и Иван стонет, когда он трет двумя пальцами вперед и назад по моему набухшему клитору, за чем следует темный смешок.

— Ты мокрая для меня. Как я и знал. Моя милая маленькая шлюшка, мокрая от моего члена во рту, как хорошая девочка. — Он снова трет пальцы вперед и назад, от удовольствия у меня почти подгибаются колени, и я стискиваю зубы, чтобы не застонать. — Но ты также и плохая девочка, не так ли, Шарлотта? — Он сжимает пальцы вокруг моего клитора, все еще потирая, но теперь этого недостаточно. Теперь я чувствую, как опухшая плоть ноет, требуя более прямого контакта, и я сжимаю раковину так сильно, что она впивается мне в ладони, пытаясь не сопротивляться его прикосновениям. Не дать ему понять, как сильно я этого хочу. — Ты солгала мне. Солгала о том, какая ты мокрая. А теперь ты лишаешь меня возможности слышать эти твои прекрасные стоны. Держишься неподвижно, чтобы ты могла притвориться, что не умираешь от желания, чтобы я трахал тебя пальцами, пока ты не кончишь, лизал твою киску, пока ты не намочишь мой рот, а затем трахал тебя своим членом, пока ты не закричишь.

Его рука убирается от моей киски, и мне хочется кричать. Я сжимаю бедра вместе, отчаянно нуждаясь в трении, и внезапно издаю испуганный вскрик, когда чувствую горячее жжение ладони Ивана на задней стороне бедра.

— Хочешь вернуться к фантазиям, о которых мы говорили, голубка? — Он снова шлепает меня по бедру, не так сильно, чтобы было больно, но достаточно сильно, чтобы ужалить. — Я помню то, о наказании. Что бы я сделал, если бы ты солгала мне о том, как сильно ты меня хочешь, голубка. Так что теперь, я думаю, пришло время поговорить об этом.

Дрожь пробегает по мне, когда его рука скользит вверх, снова ладонью по моей заднице.

— Я чувствую, как ты дрожишь. И, может быть, это страх, может быть, немного, но это также и желание. Ты хочешь этого. Ты хотела этого, когда мы говорили об этом, поздно ночью, когда ты думала, что я безликий человек, которого тебе никогда не придется видеть. Но это ведь не было ложью, не так ли, Шарлотта? Ты хотела, чтобы я шлепал тебя, пока ты не потечет по бедрам, пока ты снова не станешь хорошей девочкой для меня? И это не было ложью, что я хотел это сделать.

У меня едва хватает времени, чтобы собраться с мыслями, прежде чем его рука опускается на мою задницу, достаточно сильно, чтобы обжечь.

— Раздвинь для меня ноги, голубка. Так широко, как только можешь. — Его рука снова опускается, с другой стороны, с резким треском, пока я колеблюсь. — Я хочу увидеть, как твоя киска становится мокрой для меня, пока я шлепаю тебя. Я хочу видеть, как тебе нравится твое наказание. — Еще один шлепок, на этот раз сильнее, и беспомощный всхлип срывается с моих губ, сквозь сжатые зубы. — Шарлотта.

Я ничего не могу с собой поделать. Жжение распространяется по мне, растворяясь в горячей потребности, которая заставляет меня раздвигать ноги, раскрываться для него, чтобы он мог видеть самые интимные части меня, опухшие, капающие и жаждущие его. Его рука снова опускается, — два резких шлепка, и я стону, моя голова падает вперед, когда я чувствую, как его пальцы сжимаются вокруг моей шеи.

— Блядь, голубка… — стонет Иван, снова опуская руку, а затем скользя ею между моих бедер, обнаруживая, что я еще более мокрая, чем раньше. — Боже, ты так чертовски меня заводишь.

Его пальцы погружаются в меня, два пальца глубоко вдавливаются внутрь, пока я сжимаюсь вокруг него, и беспомощно стону.

— Смотри на меня, — рычит он, его пальцы обхватывают мои волосы и тянут. — Смотри на меня, пока я заставляю тебя кончать, Шарлотта.

Я поднимаю глаза, его глаза широко раскрыты и ослеплены желанием, а свирепость похоти на его лице заставляет меня сжиматься вокруг его пальцев, все мое тело дрожит, когда я выгибаюсь в его руке. Мне нужно кончить, и все остальное отходит на второй план, когда я откидываюсь назад на его руку, наблюдая, как он отпускает мою шею и скользит другой рукой под меня, чтобы поиграть с моим клитором, продолжая ласкать меня пальцами.

— Кончи для меня, голубка, — рычит он. — Я чувствую, как сильно ты в этом нуждаешься. Позволь себе кончить для меня.

Я не смогла бы остановиться, даже если бы все еще хотела яростно кричать ему, что он больше никогда ко мне не прикоснется, кажется, что это происходило в какой-то другой жизни, в какой-то другой вселенной. Мой мир сузился до ощущения его пальцев, проникающих внутрь меня, извивающихся по моему клитору, и того, как его темно-синие глаза все время смотрят на меня в зеркало, наблюдая за мной, пока он толкает меня через край.

— Не отводи взгляд, — рычит он, чувствуя, как я напрягаюсь. — Смотри на меня, голубка. Смотри на меня, пока ты кончаешь. Или я буду шлепать твою красивую задницу, пока тебе не станет слишком больно сидеть до конца поездки.

Оргазм настигает меня, удовольствие напрягает каждую мышцу моего тела, искрится по моим венам, становясь в тысячу раз интенсивнее от того, что я все время смотрю ему в глаза, наблюдая за ним в зеркале, пока я трясусь и стону, качаясь от ощущений, и цепляясь за столешницу изо всех сил.

Иван стонет, и я чувствую обе его руки на своих бедрах, когда он опускается на колени позади меня, и я чувствую внезапное горячее скольжение его языка между моих ног, прежде чем я полностью отойду от своего первого оргазма. Я задыхаюсь, мои колени почти подгибаются, и он толкает меня вперед к столешнице, удерживая меня там, пока его язык безжалостно хлещет по моей чувствительной плоти.

Это самое горячее, что я когда-либо испытывала. Никто никогда не опускался на меня так раньше, почти как будто это было полностью для его удовольствия, а не для моего, как будто он так отчаянно хочет попробовать меня на вкус, что не может удержаться от того, чтобы не поглотить меня. Его язык извивается на моем клиторе, потирая, облизывая, и я издаю крик, который является чем-то средним между стоном и криком, когда я чувствую, как второй оргазм нарастает, обрушиваясь на меня, как волна, которая утаскивает меня вниз, и я задыхаюсь и почти падаю, даже несмотря на то, что руки Ивана поддерживают меня.

Он поднимается, и когда я смотрю в зеркало, его взгляд темный и голодный, его рот все еще влажный от меня. Я чувствую горячее, тяжелое нажатие его твердого как камень члена на мою поясницу, а затем я чувствую, как он наклоняет его вниз, скользя опухшей головкой по моим капающим складкам.

— Я такой чертовски твердый, — рычит он. — Как будто я не кончил тебе в рот десять минут назад. Как будто я не кончал гребаные месяцы. Вот как сильно ты меня возбуждаешь, Шарлотта, как сильно я, черт возьми, хочу тебя.

Он трётся головкой члена о мою киску, вниз между моими складками, по моему клитору и снова вверх, и я стону, выгибаясь назад. Я забыла, что ненавижу его, забыла, что он лгал, забыла всё, помня лишь о том, как сильно я хочу, чтобы эта толстая, твёрдая длина наполнила меня, как сильно я хочу, чтобы он трахнул меня ею, и как я хочу кончить на всю его длину…⁠

Иван смеётся, снова этот тёмный, хриплый звук.

— Ты так сильно хочешь мой член, не так ли, голубка? — Он толкается в мой вход, недостаточно, чтобы проскользнуть внутрь, и когда я выгибаюсь назад, чтобы принять его, он отстраняется. — О нет, маленькая голубка. — Он снова трётся об меня, стиснув зубы, как будто он принимает всё, что в нём есть, чтобы не вонзиться в меня. — Я просто хотел дать тебе попробовать. Напомнить тебе, каков мой член на ощупь. Но в следующий раз, когда я трахну тебя, Шарлотта, это будет потому, что ты хочешь, чтобы я трахнул тебя. А не из-за этой фантазии, за которой ты хочешь спрятаться.

Он резко отступает назад, заталкивая свою эрекцию, все еще блестящую от моего возбуждения, обратно в джинсы. А затем, не говоря больше ни слова, сжав челюсти, он выходит из ванной и хлопает дверью.

Мы едва ли говорим друг другу хоть слово за всю оставшуюся ночь. После этих двух бурных оргазмов я чувствую себя опустошенной и смущенной из-за того, как он меня бросил. Злость, обида и другие эмоции, которым я даже не могу дать названия.

Я принимаю душ и снова одеваюсь. Иван выходит на дорожку, и я игнорирую его, доставая остатки еды, которую мы купили. Я не беспокоюсь, чтобы спросить его, хочет ли он есть, и не вижу, чтобы он ел. Он долго остается снаружи, пока я не выключаю свет и не забираюсь в постель.

Я не могу легко заснуть. Я притворяюсь, слушая, как он застилает постель на полу, и снова чувствую укол вины из-за того, что он спит там внизу, когда он весь день вел машину. Я думаю о том, как он отвез меня на озеро, и как это явно что-то для него значило.

Я не могу думать о нем. Не могу. Он солгал мне. Он разрушил мою жизнь. Я кусаю губу, закрывая глаза, сосредотачиваясь на этих последних двух вещах, а не на этом мужчине, который в стольких тихих моментах кажется тем, кого я могла бы полюбить. Не на этом мужчине, который доставляет мне удовольствие, о существовании которого я и не подозревала до этого.

Этот мужчина, который лжет. Мужчина, — который убивает. Мужчина, который несет ответственность за все ужасные вещи, с которыми я сталкиваюсь сейчас.

Это Иван. Это настоящий Иван.

Но мне все труднее и труднее в это верить с каждым днем.

Я просыпаюсь, чувствуя себя больной и не в своей тарелке, моя задница в синяках от шлепков, которые мне дал Иван. Поскольку удовольствие давно прошло, это делает меня раздражительной, и я напряжена, и держусь от него на расстоянии. Он ничего не говорит, и я не могу не задаться вопросом, о чем он думает, пока мы загружаем машину и делаем еще одну остановку за продуктами, возвращаясь на шоссе. Он стиснул челюсти, глядя на дорогу, и я смотрю на острые, красивые линии его профиля, мою кожу покалывает, когда я вспоминаю, что произошло вчера.

Через несколько часов я больше не могу выносить его напряженное молчание. Даже гул старой рок-станции, которую он включил на заднем плане, не может ослабить тяжелое чувство между нами.

— Зачем ты отвел меня на то озеро? — Резко спрашиваю я, неловко ерзая на сиденье.

Иван долго не отвечает.

— Зачем ты зарегистрировалась на том сайте, где ты встретила Венома?

Я стиснула зубы. Я чувствую, как он рвется в бой, все еще злясь на меня со вчерашнего дня.

— Я же говорила тебе, почему.

— Потому что Нейт изменил тебе, а ты хотела отомстить ему. Потому что ты хотела безопасного места для исследования своих фантазий. Так? Потому что я на самом деле не верю в это, Шарлотта. Я не думаю, что ты действительно верила, что это безопасное место. Я думаю, ты умнее этого.

Я тяжело сглатываю.

— Я думала, что это безопасно.

— Нет, не думала. — Его руки сжимают руль. — Если ты хочешь злиться на меня за ложь, Шарлотта, то перестань лгать себе. Перестань лгать мне.

— Я не…

— Ты сделала это из-за опасности. Потому что опасность была тем, чего ты хотела. Ты на самом деле не думала, что заходить в темную паутину и обсуждать первобытные фантазии с человеком, который называл себя Веномом, было безопасно или умно. Ты хотела острых ощущений. Ты хотела быть плохой. И ты просто не верила, что худшее из этих последствий когда-либо вернется к тебе.

Я резко разворачиваюсь, сердито глядя на него.

— Не смей говорить, что твоя ложь была моей виной! Что все это было моей виной…

— Я не виноват. — Иван тяжело вздыхает. — Я лгал. Я, черт возьми, понимаю. Каждый возможный аспект того, как я узнал тебя, был неправильным, Шарлотта, и я знаю это, даже если я не могу сказать, что я бы взял свои слова обратно, если только я не хочу снова солгать тебе. И я делал все возможное, чтобы не лгать тебе сейчас. Но ты не можешь сидеть здесь и говорить мне, что ты сделала все это, думая, что это безопасно. Что ты не хотела опасности. — Его челюсть работает, мускул там дергается. — Я должен снова отшлепать тебя за то, что ты солгала мне.

— Блядь, только попробуй. — Я откидываюсь назад, смотрю в окно, и гнев бурлит в моем животе. Я злюсь, что он осмелился сказать хоть слово о том, что я сделала, когда все, что он сделал, намного хуже, но я также злюсь, потому что он прав, и я не хочу признаваться в этом себе больше, чем ему.

Я действительно хотела опасности. Острых ощущений без каких-либо последствий. Это не делает лживого Ивана лучше, но я тоже не совсем без вины.

А что, если бы это был кто-то другой, а не Иван? Мой живот сжимается, и я закусываю губу. Я никогда не собиралась встречаться с Веномом, пока не узнала, кто он, но Иван не может быть единственным человеком в мире, достаточно талантливым, чтобы выследить меня. Шансы на то, что кто-то другой мог обойти мои меры предосторожности и найти меня, малы, но это могло произойти. Кто-то с гораздо худшими намерениями.

Это не делает все правильным. Я скрещиваю руки, смотрю в окно, отказываясь смотреть на Ивана. Я не хочу отдавать ему ни единого дюйма. Потому что чем больше я позволяю себе верить, что в нем есть что-то большее, чем я хочу признать, тем ближе я подхожу к признанию правды, которой не должно быть.

Я все еще продолжаю влюбляться в него, несмотря на всю его ложь.

Несмотря ни на что.

ИВАН

Эта женщина медленно убивает меня.

Когда день переходит в вечер, мы находим другой мотель, останавливаемся и ложимся спать. Мы близко к Монтане, самому длинному из отрезков пути до Айдахо, а затем Вегаса. И я ловлю себя на мысли, что с ужасом жду, когда мы наконец подъедем к городу.

После того, как мы получим свои поддельные документы, ее больше ничто не будет держать рядом со мной. Насколько я знаю, она покажет мне средний палец и уйдет в закат, и она будет иметь на это полное право. Я почти уверен, что именно это она и собирается сделать. Но от этой мысли у меня скручивает живот, боль, которую я никогда не чувствовал.

Бегать от Братвы и ФБР — это совсем не нормально, но последние несколько дней наполнили меня желанием быть именно таким. Нормальным. Для меня это не было возможностью, но с каждым днем все труднее и труднее отталкивать фантазии о том, каково это, быть для Шарлотты, тем мужчиной, которого она хотела бы.

На длинных участках дороги, когда она сидит в тишине или дремлет, а радио гудит белым шумом, я представляю себе разные поездки с ней. Поездки, в которые мы отправляемся намеренно. Более хорошие отели, места, которые мы выбираем. Приключения с женщиной, которая, как я понимаю, сложнее, чем она или я могли себе представить. Дом, в который можно вернуться, который мы выбрали вместе.

Я думаю о том, что она сказала, когда я повел ее на озеро, что годами она говорила себе, что отправится в путешествие, уедет из города, но так и не сделала этого. Я могу только представить, сколько других приключений она могла бы придумать и отодвинуть на другой месяц, на другой год, пока они в конечном итоге не станут другой жизнью.

У меня много денег. Я мог бы дважды обогнуть весь мир, и у нас все равно было бы достаточно, чтобы прожить остаток наших дней. Я мог бы показать ей все, о чем она когда-либо мечтала, исполнить все ее желания и баловать ее сверх самых смелых мечтаний. И Бог знает, я хочу этого. Но это не то, что нужно Шарлотте. И это то, что я осознаю с болью, пронизывающей мои кости, то, что я начал понимать с нашего самого первого свидания, когда я повез ее в ресторан, отмеченный звездой Мишлен, на Aston Martin, пытаясь произвести на нее впечатление.

Шарлотте не нужно, чтобы ее баловали, впечатляли или поили вином и кормили дорогими обедами. Ей нужен честный мужчина. Заслуживающий доверия. Подлинный. Тот, кто будет доверять простым, маленьким моментам с ней, кто построит с ней жизнь, которая будет ощущаться как дом.

Я хочу быть для нее таким. Хотел бы я сделать все по-другому. Я бы хотел сказать ей все с самого начала, отвезти ее в свой маленький дом в пригороде Чикаго и сказать ей: да, я преступник, и да, я часть организации, которая может преследовать меня до самой смерти, но это все, чего я действительно хочу. Что-то простое… и тебя.

Интересно, изменило бы это что-то или она бы просто сбежала, не успев узнать меня?

Такой ход мыслей мог бы свести мужчину с ума. Кажется, он сводит меня с ума на протяжении всего долгого дня в дороге, в отеле этой ночью, пока я лежу на жестком полу, пока Шарлотта спит на другой стороне комнаты.

Я хочу оказаться с ней в этой кровати. Даже не ради секса — просто чтобы обнять ее. Просто чтобы почувствовать ее, теплую и мягкую, рядом с собой. Я не могу вспомнить, когда в последний раз проводил ночь рядом с женщиной. А теперь единственная женщина, с которой я хочу это делать, — это Шарлотта. Та, которая оставит меня всего через несколько коротких дней.

— Давай что-нибудь придумаем на завтрак, — предлагаю я, когда мы собираемся в машину. — Остановимся где-нибудь и поедим.

Шарлотта поднимает бровь.

— Я думала, ты сказал, что слишком опасно выходить. Я думала, ты сказала, что если кто-то нас увидит…

— Я знаю, что я сказал. Это звучит резче, чем я хотел, и я мгновенно смягчаю голос, когда вижу, как она сужает глаза. — Я просто…

Звучит глупо, когда мы в такой опасности, и что я хочу сидеть и есть с ней, в общественном месте, как будто все в порядке. Это не в порядке, как она напоминала мне так много раз, и это риск. Это глупый риск ради чего-то столь незначительного. Но для меня это не кажется таким уж незначительным. И тикающие часы того, сколько времени мне осталось с ней, звучат так громко, что я почти отчаянно пытаюсь выцарапать те маленькие моменты, которые могу получить. Даже если рациональная часть меня знает, что это неправильный выбор.

Я должен защищать ее. Это небезопасно.

Это всего лишь завтрак.

Шарлотта вздыхает, проводя рукой по волосам. При дневном свете я вижу оттенок оранжевого в ее блондинке, но мне нравится. Очевидно, что это покраска на скорую руку, но на фоне ярких листьев на деревьях в дальней части парковки мотеля в этом есть что-то очаровательное. Что-то индивидуальное.

Она пристально смотрит на меня мгновение, как будто пытается понять, для чего я это делаю. Я не могу сказать, понимает ли она это или что именно видит на моем лице, но она наконец кивает, снова тяжело вздыхая.

— Ладно, — говорит она, направляясь к машине. — Я бы хотела горячий завтрак, который не был сначала вывален в жиру.

Машина — еще одна проблема, думаю я, когда сажусь и завожу ее. Скоро нам придется ее поменять, не в последнюю очередь потому, что может пойти снег так далеко на севере, как мы забираемся, и Королла может не справиться с ней до конца пути. Я уже чувствую некоторую дрожь и слышу какие-то странные звуки из-за того, как далеко мы на ней проехали — эта машина определенно приближалась к концу своей жизни, прежде чем я ее угнал. Но я не жду с нетерпением реакции Шарлотты, когда она услышит, что мы собираемся совершить крупное угон автомобиля во второй раз.

— Куда мы поедем? — Спрашивает она, когда мы отъезжаем от мотеля. — На завтрак, я имею в виду, — добавляет она, и я пожимаю плечами.

— По дороге из города обязательно будет закусочная. Такие места всегда самые лучшие. Несколько раз, когда я отправлялся в путешествие, они никогда не разочаровывали.

Шарлотта издает тихий хриплый звук удовольствия несколько минут спустя, когда я подъезжаю именно к такой, домашней закусочной с большими окнами, выходящими на виниловые кабинки, и длинной стойкой в глубине помещения.

— Обещаю, будет вкусно. — Говорю я ей, и тень улыбки кривит уголки ее рта.

— Ты не такой, каким я представляла себе человека в мафии. — Говорит она, ее губы сжимаются, словно она пытается сдержать улыбку. Я хочу вытащить ее из нее, увидеть, как она расплывается по ее лицу. Кажется, ее улыбка освещает меня изнутри.

— Что ты имеешь в виду? — Думаю, я уже знаю, но хочу услышать, как она это говорит. Мне нужно ее объяснение.

Шарлотта пожимает плечами, все еще борясь с улыбкой.

— Не знаю. На нашем первом свидании я бы непременно поверила тебе, если бы ты мне рассказал. Дорогая машина, шикарный ужин в ресторане — все это соответствует тому, что я себе представляю. Но это? — Она указывает на закусочную. — Ты предпочел бы ездить на своем Мустанге, а не на Aston Martin. Ты предпочел бы пойти сюда, чем съесть тот приготовленный шеф-поваром ужин. Ты предпочел бы надеть то, что на тебе сейчас, а не тот костюм, который был на тебе. Это не то, чего я ожидала.

— Мне кажется, ты представляешь себе итальянскую мафию. — Ухмыляюсь я. — Хотя моему отцу нравится его элегантность. Но это никогда не работало со мной, Шарлотта.

Она вдыхает, изучая меня, и я вижу, как она думает. Хотел бы я слышать ее мысли в этот момент. Хотел бы я знать, думает ли она, что хотела бы узнать меня получше. Понять, кто я на самом деле.

— Пойдем поедим, Шарлотта. — Говорю я ей мягко, и она кивает, словно вырываясь из задумчивости. — Я голоден, и я уверен, что ты тоже голодна.

Она тянется к двери, открывает ее и выскальзывает на холодный воздух. Я делаю глубокий вдох, когда мы выходим, наполняя легкие его свежестью. Он кажется чистым и свежим, и мне хочется задержаться здесь, вместо того чтобы продолжать путь в Вегас.

В Вегасе есть и другая привлекательность, та, которая мне очень нравилась в прошлом. Это город огней, излишеств и греха, вихрь разврата и излишеств, и там можно получить массу удовольствий. Это место кажется местом вне времени, в своем собственном пограничном пространстве, и я бы с радостью отвез туда Шарлотту, если бы это не было местом, где я ее потеряю.

Здесь она все еще со мной. Здесь все еще кажется, что есть шанс, что мы все еще можем быть вместе, даже если я знаю, что это всего лишь фантазия. Здесь кажется, что есть возможность спрятаться навсегда.

Каждая граница штатов приближает меня к тому факту, что ничто из этого не будет нашей реальностью.

Теплый запах свежеприготовленной еды, дерева, винила и кофе ударяет мне в нос, когда мы заходим в закусочную, маленький колокольчик над дверью звенит, когда я держу ее открытой для Шарлотты. Возле стойки администратора висит рукописная табличка с приглашением сесть, и я с некоторым облегчением замечаю, что закусочная почти пуста. Я прекрасно понимаю, что это был не самый мудрый выбор, и чем меньше людей здесь, чтобы увидеть нас, тем лучше. Я еще не видел своего лица или лица Шарлотты в новостях, когда я включал телевизор ночью в наших номерах мотеля, а это значит, что Брэдли пока держит эту конкретную погоню в тайне, вероятно, по каким-то своим причинам. Но я не хочу, чтобы слишком много людей могли описать нас кому-либо.

Особенно моим братьям.

Однако на данный момент я почти уверен, что они ждут нас в Вегасе. Тот факт, что мы не видели ни намека на них с тех пор, как они выследили нас до того первого мотеля, заставляет меня думать, что Лев узнал о моем контакте и решил затаиться. Это не соответствует тому, что я знаю о моем брате, он любит охоту, погоню, любит дразнить, мучить и играть со своей едой. Но возможно, эти указания исходили от моего отца, которого Лев не ослушался бы, даже если бы он не согласился.

Шарлотта напряженно оглядывается, пока мы идем к одной из кабинок. Но я вижу, как она расслабляется мгновение спустя, когда мы садимся, и женщина подходит, чтобы принести нам меню, с кофейником в руках.

— Кофе вам обоим? — Спрашивает она, и я киваю в то же время, что и Шарлотта. — Сливки?

— Пожалуйста, — говорим мы оба в унисон, и я вижу, как Шарлотта впивается зубами в нижнюю губу, пытаясь не рассмеяться.

Эта улыбка все еще дрожит в уголках ее губ, когда официантка уходит, и Шарлотта смотрит вниз на меню. Она пытается не расстраиваться из-за того, что мы это делаем, потому что она, как и я, знает, что это плохая идея, но она колеблется.

Я рискую и протягиваю руку, чтобы коснуться ее руки.

— Нам это было нужно, — тихо говорю я. — Мне это было нужно.

Шарлотта резко поднимает глаза, но не убирает руку.

— Зачем? — Просто спрашивает она. — Зачем эта поездка на озеро? Зачем это? Зачем тебе нужно что-то еще, кроме как добраться до Вегаса и получить то, что тебе нужно, чтобы очистить наши личности, чтобы ты мог начать все сначала? Это то, чего ты всегда хотел, верно? Или, по крайней мере, то, чего ты хотел долгое время.

Я слышу след горечи в ее голосе. Она все еще злится на меня, и я не могу ее винить. Но, черт возьми, чего бы я не отдал, чтобы услышать, как она говорит со мной так, как она говорила до всего этого, когда она еще не знала, кто я такой.

— Это не то, что я хотел сделать. Это не то, что я планировал. — Я постукиваю пальцами другой руки по ламинированному меню, мой живот урчит, когда я смотрю на список предлагаемых блюд. Как бы я ни был против быстрой еды в дороге, что-то горячее, что мы должны сесть, чтобы съесть, кажется невероятным.

Шарлотта на мгновение замолкает, закусывая нижнюю губу, глядя в окно, как будто она что-то решает.

— Хорошо, — наконец медленно говорит она. — Тогда расскажи мне, как ты это планировал.

ИВАН

Это шанс, и я это знаю. Возможность сказать ей, чего я действительно хотел, подчеркнуть, что я никогда не планировал украсть ее, чтобы потянуть за собой, и не желал ей судьбы в бегах.

Я думаю о том, что хочу сказать, пока официантка возвращается и принимает наши заказы — бельгийские вафли с фруктами и гарниром из яичницы-болтуньи для Шарлотты и солониной с жареными яйцами и тостами для меня. Шарлотта просит еще апельсиновый сок, в ее глазах веселье, когда официантка приносит его.

— Полагаю, мне нужно поддерживать себя в форме, если мы собираемся бегать. — Она делает глоток, глядя на меня с ноткой любопытства, которая вселяет в меня надежду. — Ну? Рассказывай, что ты хотел мне сказать.

Я колеблюсь на мгновение.

— Ты уже знаешь, что у меня три брата. — Говорю я наконец. — Ты с ними встречалась.

— Встречалась. — Она делает кавычки пальцами, закатывая глаза. — Это было не совсем то знакомство с семьей моего нового парня, которое я ожидала. Хотя, полагаю, к тому времени мы уже расстались, не так ли? — Юмор в ее голосе отдает сарказмом.

Она не собирается уступать мне ни дюйма. Это впечатляет меня, также, как и странно заводит. Я никогда раньше не искал особенно воинственных женщин, хотя, клянусь, когда Шарлотта кричит на меня, это делает меня твердым, и мне нравятся сильные женщины. Женщины, которые знают, что у них на уме. И хотя Шарлотта, возможно, изначально была неуверенной в своих желаниях, все это пробудило в ней силу, которая заставляет меня еще быстрее падать по скользкой дорожке к влюбленности в нее.

Звук того, как она называет меня своим парнем, даже с сарказмом, даже когда она говорит, что мы больше не вместе, делает что-то странное с моими внутренностями. Мне хочется дотянуться до нее, притянуть ее через стол к себе, запутаться пальцами в ее волосах и сказать ей, чтобы она повторила это снова, даже если это больше не правда.

Даже если это никогда не было правдой.

Официантка возвращается, ставит перед нами наши тарелки, и я прочищаю горло.

— Я самый младший, — медленно говорю я, когда женщина уходит, взглянув на Шарлотту, которая разворачивает свое столовое серебро. — А мои братья — мои единокровные братья. Я четвертый сын своего отца и незаконнорожденный.

Она сжимает губы.

— Это архаичное слово.

— Преступные семьи могут быть архаичными. Договорные браки, иерархии, наследства. Мы живем по кодексам, традициям и наборам правил, которые остальной мир оставил после себя. И хотя Братва может быть более откровенной в своей жестокости, мы далеко не единственная организация, подобная этой.

Шарлотта с трудом сглатывает, но медленно кивает.

— Это кажется таким странным, — наконец говорит она. — Значит, ты никогда ничего не унаследуешь от своего отца.

Я пожимаю плечами.

— Вероятно, немного денег. Он человек жесткий и жестокий, и если он и любит меня, то это связано с ожиданиями и гордостью, которые душат любовь. Но я думаю, что он, вероятно, оставит мне какой-то остаток своего наследия, не то чтобы я этого хотел. Что касается богатства и бизнеса, которые он построил, и большей части того, что принадлежит ему, а также его положения, это перейдет ко Льву, когда моего отца, не станет.

Шарлотта морщится.

— Из того немногого, что я знаю о Льве, я не могу себе представить, что он мог бы хорошо управлять чем-либо.

— Он и не мог бы. — Я могу сказать это уверенно. — Он жесток и не особенно умен, мстителен и тот, кто получает удовольствие от причинения вреда другим.

— Ты не получаешь? — Она смотрит на меня, в ее взгляде то же самое любопытство. — Разве это не то, что делают мужчины вроде тебя?

— Не могу сказать, что я никогда не получал от этого удовольствия. — Это самое близкое, что я могу сказать ей, чтобы рассказать правду о том, каким мужчиной я был, не ужаснув ее так сильно, что она даже не захочет ехать со мной в одной машине. — Но я не жду этого с нетерпением. Иногда, есть люди, которые этого заслуживают, Шарлотта. Я не думаю, что ты можешь это понять, и я действительно не хочу, чтобы ты это понимала.

Ее челюсть сжимается.

— Я не ребенок, Иван.

— Я знаю. — Я упираюсь руками в край стола, размышляя, как объяснить ей все это, и остаюсь ни с чем. Не то чтобы я считаю ее глупой или ребенком, просто я не знаю, как начать объяснять ей разницу между желанием причинить кому-то боль и умением делать это хорошо. Причины, по которым мужчина может заслуживать той боли, которую я причинил.

— Я не настолько неосведомлённая, что…

— Нет, но ты прожила совсем другую жизнь. И я уже заставил тебя признать больше мира, в котором я живу, чем я когда-либо хотел. — Я тяжело вздохнул. — Ты спросила, кто унаследует от моего отца.

Я хочу сменить тему. Шарлотта кивает, втыкая вилку в вафлю.

— Это как-то связано со всем этим?

— В каком-то смысле. — Я не собираюсь торопиться, не тогда, когда у меня наконец-то появилась возможность объяснить ей что-то о себе, и она меня слушает. Я задавался вопросом, стоит ли вообще пытаться, не станет ли от этого только хуже. Но эти тикающие часы заставляют меня чувствовать, что я должен попытаться. Хотя бы для того, чтобы надеяться, что, когда она уйдет, у нее будет ясная картина того, кто я. Или настолько ясная, насколько я могу ее нарисовать, во всяком случае, без того, чтобы она убежала от меня еще до того, как мы доберемся до Вегаса.

— Лев — наследник моего отца, — медленно объясняю я, пока мы занимаемся едой. — Остальные трое из нас — инструменты. Ники и Антон в особенности, потому что они законные продукты союза моего отца с его женой Катериной. Ники и Антон делают то, что им говорят, из слабой надежды, что однажды Лев настолько разозлит отца, что вместо этого кто-то из них окажется на его месте. Если бы это сделал один из них, они бы быстро набросились друг на друга, точно так же, как Лев легко набрасывается на них, если они не подчиняются.

Шарлотта делает медленный вдох, сжимает губы и кивает.

— И это оставляет тебя… где именно?

— Если Лев — правая рука моего отца, то я был его левой. Той, которую он использует для мести, чтобы держать других в узде, чтобы навязывать свои правила, потому что, хотя Лев жесток и немного глуп, а Ники и Антон слабы, я не такай. И я думаю, в глубине души он хотел бы, чтобы я был достаточно законным, чтобы унаследовать от него. Он… — Я делаю паузу, думая о том, сколько именно я должен сказать. — Он часто напоминает об этом Льву. Ники и Антону тоже, напоминая, если они не будут осторожны, он отдаст все мне, и вместо них унаследует бастард.

Глаза Шарлотты расширяются.

— Может ли это произойти на самом деле?

— Это сложно. Технически мой отец может делать все, что пожелает. Но он не монолит. Есть и другие паханы — патриархи других преступных семей, которые увидят в этом причину, чтобы прийти и попытаться забрать то, что он построил. Я бы унаследовал войну, это точно, если бы он сделал такой выбор. Но это неважно, потому что я этого не хочу, и никогда не хотел.

— Тогда зачем оставаться? Зачем ты вообще что-то делал, чтобы помочь ему? — Брови Шарлотты сходятся вместе. Выражение ее лица можно было бы расценить как осуждение, но я предпочитаю интерпретировать его как любопытство. В основном, я полагаю, потому что мысль о том, что она осудит меня за жизнь, которую я вел, причиняет мне боль.

— Нельзя уйти из Братвы, Шарлотта, — тихо говорю я ей. — Нельзя легко уйти из любой преступной семьи. Задолго до того, как я стал достаточно взрослым, чтобы понять или сделать этот выбор самостоятельно, я был замешан в преступлениях моего отца. Трудно уйти, не столкнувшись с законом или другими членами организации. Они опаснее любого полицейского или агента ФБР. А для побега нужны связи и деньги, которые нарабатываются годами. — Я выдохнул, на мгновение задержав взгляд Шарлотты. — Легкого выхода нет. Я планировал свой побег годами, только когда мой отец начал делать вещи, которые я считал бессовестными, я решил попытаться убрать его по пути. Наркотики, разжигание войны, я мог бы с этим справиться. Это грехи, в которых множество мужчин по всему миру участвуют каждый день, и я не могу остановить их всех. Моя собственная свобода была для меня важнее… воспринимай это как хочешь. Но продажа женщин была слишком большим шагом. Поэтому я вмешался.

— Вот почему ты работал с Брэдли. — Шарлотта откладывает вилку на полпути к вафле, как будто у нее пропал аппетит. — Но он думает, что ты недостаточно ему дал. Он сам так сказал.

— Он возмущен тем, что я мог бы выйти из этого безнаказанным, если бы предоставил им достаточно информации. Поэтому он продолжает двигать ворота ради этого. — Я провожу рукой по волосам. — Он хочет увидеть, как я падаю вместе с отцом. И я не собираюсь этого допускать.

Шарлотта кусает нижнюю губу, и боль от поцелуя с ней снова охватывает меня. Я представляю, что ее рот сейчас на вкус как сироп, как фрукт, и одна только эта мысль заставляет мой член дергаться в джинсах. Я хочу ее так сильно, что это все время причиняет боль. Я хочу, чтобы она была моей. Эта одержимость, это чувство, что она единственное, что может облегчить мою потребность, это ощущение потребности в ударе, который может дать только она, — ничего из этого не исчезло. Я просто держу это в узде крепче, и, как любая зависимость, ломка причиняет боль.

— Ты плохой человек, — тихо говорит она, и я чувствую этот острый укол в груди, эту боль, которую, кажется, может причинить только она.

— Нет, — соглашаюсь я. — Я не хороший. Но я никогда не хотел причинить тебе боль. Я никогда не хотел, чтобы ты оказалась втянута во все это. Я лгал тебе, Шарлотта, и я признаю это, но это всегда было правдой.

— Значит, ты собиралась заставить меня влюбиться в тебя, а потом бросить. Использовать меня и разбить мне сердце. — Она крутит салфетку в кончиках пальцев. — Это не лучше.

— Нет, не лучше. — Мое сердце сжимается, когда я слушаю ее, потому что она права. И я понятия не имею, что я могу сделать, чтобы искупить свою вину в ее глазах, и что заставит ее почувствовать, что я достоин прощения.

Я поднимаю взгляд, собираясь сказать ей, что мы должны попросить счет и двигаться, как бы мне этого ни хотелось, и останавливаюсь. Слова замирают на языке, когда я вижу черную машину в дальнем конце парковки, и слишком знакомую фигуру, выходящую из нее.

— Черт. — Я роюсь в кармане в поисках денег, чтобы оплатить еду и еще немного, и бросаю их на стол. — Нам пора.

Шарлотта замирает, не отрывая губ от стакана апельсинового сока. Она с трудом сглатывает, с грохотом роняя его на стол, и прослеживает мой взгляд в окно.

— Черт, — эхом отзывается она, и я встаю, беря ее за локоть.

Она отталкивает меня, прежде чем я успеваю вытащить ее из кабинки, встает сама и быстро поворачивается спиной к большому окну. Я впечатлен ее быстрой реакцией, но времени говорить ей об этом нет. Брэдли шагает к закусочной, и я понятия не имею, думает ли он на самом деле, что мы здесь, или просто не вовремя решил остановиться и поесть в том же месте, что и мы. Чертовски неудачное совпадение, если так, но не невозможное.

Шарлотта быстро движется к заднему входу, не утруждая себя тем, чтобы ждать меня. Я догоняю ее в два шага, моя рука касается ее поясницы, но она снова отталкивает меня. Это заставляет меня стиснуть зубы, потому что нет ничего большего, чего я хочу, как защитить эту женщину. Я хочу уберечь ее, убедиться, что мужчины вроде Брэдли никогда не смогут поднять на нее руку.

Я надеялся, что то, что я только что сказал ей, немного смягчит ее по отношению ко мне. Но это, кажется, только усилило ее решимость оттолкнуть меня.

— Мы обойдем закусочную, как только он войдет, — бормочу я, когда мы выбегаем через боковую дверь закусочной, дверь за нами закрывается как раз в тот момент, когда я слышу звон открывающейся входной двери. Я не уверен, что это был Брэдли, и я останавливаюсь, морща нос от запаха мусорного контейнера рядом с нами. Прямо впереди — ряд деревьев, слева — мусорный контейнер, под ногами — бетон, усеянный окурками от персонала. Это не очень приятно, но я колеблюсь, медленно двигаясь к углу, чтобы посмотреть, есть ли еще Брэдли на парковке.

Его там нет. Я поворачиваюсь к Шарлотте, собираясь сказать ей, чтобы она украдкой заглянула за спину, чтобы посмотреть, не проскользнул ли он туда, чтобы поджидать нас, но она уже прижалась к углу, едва заметно оглядываясь.

И снова я полностью впечатлен. Это чувство переплетается со всеми другими сложными эмоциями, которые она заставляет меня испытывать, и я сжимаю пальцы в ладонях, подавляя желание пересечь пространство между нами, прижать ее к стене закусочной и целовать ее, пока она не забудет свое имя и не вспомнит только мое.

Обстановка не совсем романтичная, но прямо сейчас мне все равно.

Шарлотта оглядывается на меня. Я говорю одними губами «ты видишь его», и она качает головой, покусывая нижнюю губу. Я снова смотрю в сторону парковки, и когда она снова смотрит, она все еще поднимает руки, как будто говоря, что не знает, куда он ушел.

Он внутри. А наша машина припаркована у входа.

Глупо. Но я не думал о том, что Брэдли идет прямо за нами по пятам, когда совершил эту ошибку. Я думал о часе с женщиной, которая, кажется, единственная в мире, кто сбивает меня с толку и заставляет меня делать что-то только потому, что я хочу провести с ней еще несколько секунд.

Она может легко меня свести с ума. Но я, кажется, не могу заставить себя беспокоиться. В любом случае, недостаточно.

Я осторожно подхожу к ней, готовясь к тому, что боковая дверь откроется и Брэдли выскочит наружу.

— Когда я скажу тебе, — тихо бормочу я, — обойди здание с другой стороны, а я заведу машину. Беги как можно быстрее и запрыгивай в нее. Брэдли нас увидит, и нам нужно будет рвануть вперед. Просто беги. Не останавливайся.

Шарлотта кивает, и я вижу, как она слегка бледнеет. Ее губы сжаты в тонкую линию, но она ничего не говорит, снова оглядываясь за угол. Я медленно двигаюсь обратно на другую сторону, и когда вижу, что на парковке все еще нет людей, я оглядываюсь на нее.

— Иди, — говорю я, и она срывается с места, не споря, бежит за здание, пока я бегу к машине.

Другой боковой двери не было, поэтому я уверен, что с той стороны ее не застанут врасплох. Я мчусь к машине со своей стороны и мельком вижу Брэдли, сидящего в одной из виниловых кабинок. Он еще не поднял глаз, и у меня перехватывает дыхание, когда я рывком открываю дверь.

Мне уже приходилось спешно заводить машины, но никогда под таким давлением. Я бросаюсь на водительское сиденье как раз в тот момент, когда Шарлотта прибегает с другой стороны закусочной, позволяя себе еще раз взглянуть, смотрит ли Брэдли на свое меню, прежде чем я пригибаюсь и тянусь к проводам, чтобы завести машину.

Шарлотта бросается на пассажирское сиденье как раз в тот момент, когда двигатель заводится. Я сажусь, и в тот момент, когда я это делаю, я вижу, как глаза Брэдли встречаются с моими через два комплекта стекол.

Звук двигателя насторожил его.

— Запри дверь! — Резко говорю я, переключая передачу как раз в тот момент, когда вижу, как Брэдли поднимается из своей будки, уже тянется за ключами. Мое сердце колотится, адреналин заливает все мое тело, и я слышу, как Шарлотта тяжело дышит рядом со мной. Краем глаза, когда я резко поворачиваю машину влево, я вижу, как она одной рукой сжимает сиденье, а другой — дверцу машины. Она застыла, и мне кажется, я слышу ее содрогнувшийся вздох, когда голос Брэдли кричит через парковку.

Я не слышу, что он говорит, и мне все равно. Все, что меня волнует, — это как бы нам выбраться отсюда.

Шарлотта дрожит на своем сиденье рядом со мной. Я слышу, как она пытается дышать, вдыхая носом, выдыхая ртом, и мне хочется остановиться и успокоить ее. Но сейчас все, на чем я могу сосредоточиться, — это как можно дальше от него уйти.

Я ехал по наземным дорогам и проселочным дорогам, стараясь сделать наш маршрут как можно дальше от проторенных дорог, чтобы сбить с толку любой след. Но, судя по всему, этого оказалось недостаточно, и на этот раз я поехал по шоссе, хотя бы для того, чтобы как можно больше отдалиться от начавшейся погони.

— Он ведь нас поймает, не так ли? — Спрашивает Шарлотта дрожащим голосом, и я резко качаю головой в быстром рывке.

— Нет, если я имею к этому какое-то отношение, — мрачно говорю я ей, вдавливая педаль газа в пол, когда мы вливаемся в поток машин на шоссе.

Шарлотта издает пронзительный писк, когда машина дергается вперед, и я стискиваю зубы от разочарования. Я разгоняю маленький седан, на котором мы едем, до предела, и я бы отдал все сейчас за свой Мустанг, или Aston Martin, или хотя бы Акуру, которую мне пришлось оставить брошенной в деревьях. Эта машина ничем не лучше машины Брэдли, может быть, даже хуже, и единственное преимущество, которое у нас есть, — это то, что я получил фору.

Я все время смотрю в зеркало заднего вида, ожидая, когда черная машина Брэдли приблизится к нам. Мне кажется, я вижу одну, которая может принадлежать ему, но она слишком далеко, чтобы сказать наверняка. Вместо этого я виляю в потоке машин, пытаясь как можно дальше уйти от возможной погони. Шарлотта с побелевшими губами сидит рядом со мной, обеими руками вцепившись в сиденье, но я не могу думать об этом.

На следующем съезде я съезжаю с шоссе, пульс у меня колотится в горле, пока я жду, когда черная машина сделает то же самое. Но когда я поворачиваю направо, выезжая на боковую дорогу, в моем заднем зеркале ничего не появляется. Еще через десять или пятнадцать минут я чувствую, как мои плечи начинают опускаться от ушей, а пульс замедляется. Мы ни в коем случае не в безопасности, но на некоторое время мы выехали из леса.

Когда я оглядываюсь, Шарлотта взволнованно жует нижнюю губу.

— Ты в порядке? — Тихо спрашиваю я, и она долго молчит, прежде чем наконец кивает.

— Это было ужасно, — тихо говорит она. Она смотрит в окно, ее ногти царапают край сиденья, как при нервном тике. — И захватывающе.

Последнее сказано тихо, так тихо, что я почти не слышу, так тихо, что думаю, что мне это чуть ли не послышалось. Я вижу слабый румянец на ее бледной коже и понимаю, что это то, с чем она борется. Она чувствует, что должна быть в ужасе от всего этого. Но есть часть ее, маленькая часть, которая нашла все это захватывающим. Которая не ненавидела это. И я знаю ее достаточно хорошо, чтобы увидеть вину, написанную на ее лице из-за этого.

Она облизывает губы, глядя в окно, но больше ничего не говорит.

— А как насчет твоих братьев? — Спрашивает она через некоторое время. — Мы не видели их с первого нападения.

— Я думаю, Лев понял, куда мы направляемся. — Я сжимаю руль немного крепче, вращая руками вперед и назад. — Я думаю, они ждут нас в Вегасе. И это то, с чем мне придется разобраться, когда мы туда доберемся. — Я бросаю на нее взгляд. — Я не позволю им причинить тебе боль, Шарлотта. Несмотря ни на что.

— Ты продолжаешь это говорить. — Она по-прежнему не смотрит на меня. — Но ты один мужчина, Иван. Их трое.

После этого она снова замолкает, и я не знаю, что сказать в ответ. Я хочу убедить ее, что я лучше, чем тот мужчина, которым она меня считает, я хочу защитить ее, и все же все попытки сделать это кажутся отброшенными в сторону. Как будто ничего из этого недостаточно хорошо, недостаточно убедительно, чтобы заставить ее поверить мне.

Это одержимость, хотеть продолжать пытаться? В моей жизни еще не было женщины, с которой я бы пошел на такие меры, чтобы заставлять ее хотеть меня. Чтобы она доверяла мне. Но с Шарлоттой я не могу отпустить. Я не могу смириться с тем, что она всегда будет думать обо мне как о злодее в ее истории, как о том, кто разрушил ее жизнь, как об ошибке.

Должен быть способ, это исправить, и мне просто нужно выяснить, что это может быть.

Мы едем, пока не стемнеет, и я нахожу другой маленький, тенистый мотель, где мы можем провести вечер. Шарлотта молчит, пока я плачу за номер, а мой пульс бьется быстрым стаккато в моем горле, потребность прикоснуться к ней после дня, который у нас был, настолько сильна, что это кажется болезненным.

Это не просто сексуальная потребность. Я хочу от нее большего. И я хочу, чтобы она это почувствовала. Я хочу, чтобы она знала, что это больше, чем просто то, как сильно я хочу ее трахнуть.

Я борюсь с этим желанием всю дорогу до нашего номера. Но как только мы входим внутрь, и я чувствую, как она касается меня, когда она идет закрывать дверь, ее теплый запах наполняет мой нос… я не могу удержаться и тянусь к ней.

Моя рука скользит вокруг ее талии, притягивая ее к себе. Я не прижимаю ее к двери, я вообще не двигаюсь быстро или грубо. Я просто держу ее, обхватив одной рукой, а другой скольжу в ее волосы, прежде чем она успевает сделать что-то большее, чем просто издать тихий вздох удивления, наклонив свой рот к ее губам.

Это не грубый поцелуй и не страстный, хотя потребность и желание, бурлящие во мне, хотят потребовать и того, и другого. Вместо этого я целую ее так, как, я уверен, никогда раньше не делал этого.

Я нежно касаюсь ее губ своими, провожу языком по ее нижней губе, когда я тяну ее между своими, моя рука раскинута по ее бедру, когда я прижимаю ее к себе. Поцелуй нежный, сладкий, и я вкладываю в него каждую частичку эмоций, которые я чувствую, мои пальцы нежно запутываются в ее волосах, моя грудь поднимается и опускается напротив ее груди. Я влюбился в нее, и если бы я сказал это вслух, она бы отвернулась от меня и назвала это очередной ложью. Но это не то, что я могу подделать, и поэтому я хочу, чтобы она почувствовала это вместо этого.

Я ожидаю, что она отстранится, начнет бороться, ударит меня. Но вместо этого я чувствую, как она напрягается, ее губы раздвигаются под моими, и мой язык проникает в ее рот. Она на вкус такая же сладкая, как всегда, как имбирная газировка и конфеты, и я углубляю поцелуй, переплетая свой язык с ее языком, вдыхая ее.

Я так чертовски тверд, просто от ее поцелуя. Я знаю, что она чувствует, как мой член прижимается к ее животу, но я не давлю сильнее. Я просто хочу поцеловать ее прямо сейчас, и я знаю, что она остановит меня через минуту, когда придет в себя. Нет никаких шансов, что она трахнет меня сегодня ночью, и я не думаю, что я бы это сделал, даже если бы она умоляла. Я хочу верить, что я бы не стал, по крайней мере, придерживаясь того, что сказал ей в последний раз, когда она была мокрой и кончала на моих пальцах: в следующий раз, когда я трахну тебя, это будет потому, что ты хочешь, чтобы я трахнул тебя. Не та фантазия, за которой ты хочешь спрятаться.

Я имел это в виду тогда, и я все еще имею, даже если каждая клеточка моего тела кричит, что мне нужно быть внутри нее. Если это когда-нибудь снова произойдет между нами, я хочу, чтобы это было по-настоящему. Потому что она хочет меня именно таким, какой я есть, именно таким, каким она меня теперь знает.

На кратчайший миг я чувствую, как ее язык скользит по моему, чувствую, как ее пальцы впиваются в мои бицепсы, когда она целует меня в ответ. Я чувствую, как она выгибается на мне, как ее бедра прижимаются к моим, как мой твердый член трется между нами, когда из ее рта в мой вырывается тихий стон.

А затем она отстраняется, как я и предполагал, тяжело дыша, когда она проводит рукой по задней части рта. Непреднамеренная похотливость этого жеста заставляет мой член подпрыгивать, и я стискиваю зубы, сдерживая волну желания, которая грозит утащить меня под воду, когда Шарлотта яростно качает головой.

— Нет, — резко говорит она, только одно слово, словно оно имеет неприятный привкус во рту. А затем она разворачивается на каблуках, направляясь к ванной, хлопая за собой дверью.

Я опускаюсь на потрескавшийся стол на одной стороне комнаты, наклоняюсь, чтобы поправить джинсы. Я стону себе под нос, чувствуя, как шевелюсь под тканью, этого ощущения достаточно, чтобы заставить меня пульсировать, и предэякулят стекает по моему стволу. Я слышу, как включается душ, и на короткую секунду я думаю о том, чтобы высвободить свой член и дать себе облегчение, в котором я так отчаянно нуждаюсь.

Но последнее, что мне нужно, — это чтобы Шарлотта вышла и застала меня за этим. Поэтому вместо этого я неохотно сжимаю себя, опускаясь в соседнее кресло со вздохом.

Однако одно можно сказать наверняка.

Я определенно приму душ после того, как она закончит.

ШАРЛОТТА

Я все еще чувствую поцелуй Ивана, обжигающий мои губы, когда я с силой открываю краны душа, слушая, как вода журчит в трубах, прежде чем, наконец, включается струя. Он никогда не целовал меня так раньше. Я ожидала, что он прижмет меня к двери, посадит на край стола, подтолкнет к кровати и снова бросит на нее. Я ожидала страсти, силы, чтобы он взял то, что он так явно хочет от меня.

Но он этого не сделал. Он просто поцеловал меня, и это было почти… сладко?

Это чертовски сбивает меня с толку. Иван — сильный мужчина, мужчина насилия и жестокости. Теперь я это знаю. Но со мной он другой. Он осторожен, внимателен, и когда я сказала «нет», он тут же остановился, хотя я видела, как сильно он хотел, чтобы это было «да». Я чувствовала это, когда он целовал меня.

Я никогда не спала ни с одним мужчиной, который бы так возбуждался от меня, как Иван, и который бы так отчаянно хотел меня. И с каждым днем все труднее игнорировать, как сильно это меня заводит. Он самый запутанный мужчина, которого я когда-либо знала. Я должна его ненавидеть. Я ненавижу то, что он сделал. Я ненавижу то, что он мне лгал, и то, что он взорвал мою жизнь.

Но я не ненавижу мужчину, который отвез меня на озеро и рассказал мне о себе. Который рискует всем, чтобы доставить меня в некое подобие безопасности, когда он мог бы просто вырваться и оставить меня с Брэдли, или даже до этого, когда его братья приходили за мной в мою квартиру. Он мог бы тогда сбежать, но не сбежал. Он пришел за мной, и даже если по моему мнению, он сделал все неправильно, он все равно спас меня.

Какого черта, Шарлотта? Я закрываю лицо руками, и стону в ладони. Мой разум явно сбивается с толку от дней, проведенных с этим мужчиной, и от умопомрачительного удовольствия, которое приходит каждый раз, когда я поддаюсь тому, что он мне предлагает физически. Я сейчас ищу ему оправдания, ищу в этом лучшее, и не могу поверить, что я действительно это делаю.

Но что, если есть что-то хорошее? Я думаю о том, что я сказала ему в закусочной сегодня утром, что он нехороший человек, и о том, как он не спорил со мной. Я увидела тень на его лице, когда я это сказала, но он принял мое суждение. И разве по-настоящему плохой человек не попытался бы спорить со мной, чтобы оправдать себя?

Я уже не совсем та хорошая девочка, которой была раньше. Хорошая девочка, — практичная, рациональная, безопасная девочка, какой я была раньше, не рассказывает о фантазиях о том, как ее преследуют, ловят и шлепают в темной паутине безликому незнакомцу. Она не трахается с мужчиной, который так удачно оказался у нее в квартире в ту же ночь, когда ее похитили, не один, а два раза за одно утро. Она не позволяет этому мужчине ласкать ее, наклонив ее над раковиной в ванной, узнав, что он все это время лгал.

И она определенно не промокает до нитки, когда он целует ее, словно любит ее, в очередном захудалом мотеле.

Он не может любить ее. Это невозможно. Прежняя я считала бы, что такой человек, как Иван, не способен на настоящую любовь. Но я уже знаю, что мир не такой черно-белый, как я когда-то думала.

Я хочу того, чего не должна. Получаю острые ощущения от того, что нахожусь в бегах от закона. Адреналин от того, как мы бежим из закусочной, возбудил меня больше, чем я хотела признать, фантазии о том, как Иван останавливается на обочине дороги и дергает меня к себе на колени, заполнили мой разум, пока мы мчались по шоссе. Я представляла, как наклоняюсь и расстегиваю его молнию, заставляя его кончать моим ртом, пока он едет. Я представляла, как он трахает меня еще до того, как мы вышли из машины, когда мы подъехали к парковке сегодня вечером.

Я была мокрой еще до того, как он меня поцеловал. И теперь…

Я тянусь вниз, проводя пальцами между ног. Я скользкая, горячая, мой клитор пульсирует под кончиками моих пальцев. Я хочу выключить воду и выйти к Ивану голой и мокрой, сесть на край кровати и втянуть его рот между моих бедер. Я хочу, чтобы он наклонил меня, как он сделал это после того, как я спустилась на него, только на этот раз я хочу его член, а не его пальцы. Я хочу…

Я хочу того, чего мне не следует. То, о чем я не должна думать, что делает меня лицемеркой, даже представляя это.

Упираясь рукой в стену, я скольжу пальцами вниз, просовывая два внутрь себя. Я чувствую, как мгновенно сжимаюсь вокруг них, бедра выгибаются в мою ладонь, отчаянно желая освобождения. Но это не моя собственная рука, которую я хочу, чтобы она терлась между моих ног, даже когда я засовываю эти два пальца между своими складками, и тру ими по моему клитору.

Иван был твердым как камень, когда целовал меня. Интересно, он сейчас там, неистово дрочит себе до быстрого, грязного оргазма, прежде чем я выйду из душа. Прежде чем я кончу⁠…

Я сильно кусаю губу, дыхание перехватывает. Я могла бы кончить вот так. Я так близко. Но в последнюю секунду, когда я провожу пальцами по своему опухшему клитору, я отдергиваю их. Я должна бороться с этим. Я не могу сдаться. Я так близка к тому, чтобы позволить Ивану сорваться с крючка. Придумывая для него оправдания, что я не должна этого делать. И каждый раз, когда я заставляю себя думать о нем, я приближаюсь к черте, которую не должна переступать. Которая отправит меня в его объятия и сделает почти невозможным вытащить себя снова.

Заставив свои мысли уйти от пульсации между бедрами и возможности того, что Иван делает снаружи, я заканчиваю принимать душ, вытираясь тонким, грубым полотенцем на крючке снаружи, натягиваю на себя пару спортивных штанов и свободную футболку, которую купила, когда мы ходили по магазинам, надеясь, что не совсем сексуального наряда будет достаточно, чтобы удержать Ивана от поцелуя меня снова. От желания меня. Но в ту минуту, как я выхожу из ванной, он поднимает на меня глаза, и я вижу, как его взгляд темнеет.

Когда он встает, я вижу очертания его эрекции, все еще напряженно прижатой к ширинке его джинсов. Я вижу, как дергается мускул его челюсти, когда он проходит мимо меня, и у меня перехватывает дыхание от того, насколько он несправедливо великолепен.

Он будет дрочить в душе. Я знаю это. Он ни за что не откажет себе в этом облегчении. Дверь за ним с трудом закрывается, и я опускаюсь на край кровати, сжимая ее края, как будто мне требуется физическое усилие, чтобы не последовать за ним в душ.

Я могла бы иметь его внутри себя прямо сейчас. Я чувствую эту пульсацию между ног, сжимающую грудь, от этой мысли у меня перехватывает дыхание.

Я не могу притворяться, что не хочу его. Но я могу с этим бороться.

Я плюхаюсь на кровать, выключая все лампы, кроме той, что рядом со мной, и пролистываю книгу, не особо сосредотачиваясь ни на чем на страницах. Примерно через двадцать минут я слышу, как выключается душ, и выходит Иван, все еще вытирая мокрые волосы полотенцем. Он надел пару спортивных штанов и больше ничего, его футболка перекинута через подлокотник кресла, и мой живот сжимается при виде его без рубашки, его точеного торса, покрытого завитками черной краски.

Мои пальцы зудят, чтобы провести по этим линиям, скользить по ним, пока он не станет твердым и не будет умолять меня прикоснуться ниже. Я хочу прорисовать эти узоры пальцами, пока я скольжу губами по нему, чувствуя, как дергается каждая мышца, когда я провожу губами и языком по его члену. Я хочу…

Блядь. Блядь, блядь, блядь.

Я переворачиваюсь на бок, стараясь не смотреть на него, пытаясь выбросить этот образ из головы. Я не знаю, почему сегодня вечером мне сложнее, чем когда-либо, игнорировать свое влечение к нему, но мое тело словно кричит, чтобы он прикоснулся ко мне. Чтобы я прикоснулась к нему. Чтобы мы оба забыли все причины, по которым мы больше не должны этого делать, и просто чувствовали.

Я слышу знакомый звук, как он достает одеяла и подушки, чтобы спать на полу, и меня снова охватывает чувство вины. Это несправедливо, и я знаю, что это так.

— Иди спать в кровать. — Я переворачиваюсь к нему лицом, чувствуя небольшой всплеск облегчения, когда вижу, что он надел рубашку. — Тут достаточно места для нас обоих. Тебе не следует продолжать спать на полу.

В тусклом свете я вижу, как Иван сжимает челюсти, расстилая одеяло.

— Все в порядке. — Говорит он кратко, его голос такой напряженный, что я задаюсь вопросом, кончил ли он в душе? Если, он все еще так же расстроен, как и я.

Или, может быть, ему этого тоже недостаточно.

Эта мысль заставляет мышцы моего живота напрягаться, желание нарастает, по коже пробегает знакомая покалывающая дрожь. Я заставляю себя ее отогнать, сосредоточившись на текущем разговоре.

— Ты постоянно за рулем. — Возражаю я. — Тебе тоже стоит поспать в кровати. Я могу положить подушки между нами, если мысль о том, что ты случайно коснешься меня ночью, так тебя беспокоит. — Последнее звучит более едко, чем я хотела, и я вижу, как руки Ивана замирают, пока он расправляет одеяло.

— Проблема не в этом, и ты это знаешь. — Его голос — напряженный, хриплый рык, и я чувствую, как тепло снова расцветает во мне при звуке этого звука.

— Тогда я посплю на полу. — Я поднимаюсь. — Тебе нужно как следует выспаться, Иван. Я сижу на пассажирском сиденье весь день. Могу вздремнуть, если захочу. Это ты не должен так сильно себя напрягать.

Теперь его руки ритмично двигаются по одеялу, снова и снова разглаживая одно и то же место.

— Похоже, тебе раньше было насрать.

Раздражение, другой вид жара, смешивается с теплом моего желания.

— Похоже, тебя просто возбуждает то, что все сложно, — резко отвечаю я, и Иван резко поднимает глаза, его темный взгляд ловит мой.

— О, это не то, что меня возбуждает, Шарлотта, — бормочет он, и от его хриплого голоса у меня перехватывает дыхание.

Я должна это прекратить. Я не должна позволять этому мужчине делить со мной постель. Если он согласится спать на кровати, я должна спать на полу. Но в этом есть что-то еще, в чем я никогда ему не признаюсь, и едва ли могу признаться себе.

Я одинока. Ночь за ночью он спит на полу, так близко и все еще так далеко, день за днем, проведенным с ним, колеблясь между спорами, напряженным молчанием и редким перемирием, заставляют меня жаждать более нежной человеческой связи. Это заставило меня жаждать именно того, что он дал мне раньше, когда он целовал меня, как будто он заботится обо мне. Как будто он любит меня. И этот поцелуй заставил меня хотеть большего. Не просто секса, а близости. Утешения.

Я хочу, чтобы он был рядом со мной в постели, потому что это заставит меня чувствовать себя менее одинокой. Хотя бы ненадолго.

Я тяжело вздохнула.

— Просто ложись в кровать. Я буду спать на полу, если хочешь. Но тебе нужно…

— Хорошо. — Иван поднимается с пола, его мускулистое телосложение выглядит еще более угрожающе в почти полной темноте. — Мне лучше поспать. Поэтому я не могу провести всю ночь, споря с тобой.

Я начинаю вставать, но он качает головой.

— Нет, — твердо говорит он. — Если я сплю в кровати, то и ты. Не волнуйся, я не буду к тебе прикасаться.

Кровать — королевская, так что теоретически места достаточно для нас обоих. Но кажется, что места гораздо меньше, когда я снова заползаю под одеяло и чувствую прогиб матраса, когда Иван скользит рядом со мной.

Между нами все еще расстояние вытянутой руки. Но я чувствую его присутствие рядом со мной, как будто он касается меня. Мой пульс застревает в горле, воздух между нами густеет от осознания того, что, если он протянет руку, я почувствую, как он коснется моей кожи.

Может быть, это была не лучшая идея, думаю я, лежа здесь, слушая его дыхание, чувствуя, как тепло его тела заполняет пространство между нами. Не думаю, что кто-то из нас сможет так заснуть.

Но каким-то образом нам это удается.

Я просыпаюсь от тонкого солнечного света, пробивающегося сквозь занавески и над кроватью, и от тепла тела Ивана, прижатого к моему, его руки на моей талии. Его грудь медленно поднимается и опускается у меня за спиной, его дыхание ерошит мелкие волоски на затылке, и я чувствую, как желание пронзает меня, как молния, когда я замечаю его жесткий, твердый член, прижатый к моему позвоночнику через его спортивные штаны.

Я замираю, не желая двигаться. Я пока не хочу его будить. Я хочу остаться в этом моменте еще немного, в этом чувстве объятий, в этом пограничном моменте, когда я могу притвориться, что все в порядке, и что Иван просто обнимает меня, как любимую женщину. Где я могу притвориться, что я еще не проснулась полностью, и я все еще не осознаю, что последний мужчина, которому я должна позволить прикоснуться ко мне, обвился вокруг меня, как будто я его.

Это так приятно. Его сильное, мускулистое прижатие ко мне, тепло его кожи, его мужской запах наполняют мои чувства. Не желая того, я немного извиваюсь, и в мгновение ока Иван перекатывается на меня, прижимая меня к спине, утыкаясь носом в мою шею.

Я замираю, мое сердце колотится, когда он вдыхает, его щетина касается чувствительной кожи моего горла и заставляет все мое тело напрягаться. Его бедра прижаты к моим, его член твердый у моего живота, и я чувствую, как колотится его сердце у моего.

Я не совсем уверена, что он проснулся. Он опирается на локти по обе стороны от меня, дышит неглубоко, его бедра мягко покачиваются, когда он втирается в меня. Это пульсирующее желание, которое продолжает переполнять меня при каждом его прикосновении, отвечать ему, и я понимаю с приливом жара, который ползет по моей шее, что, если бы я могла раздвинуть ноги шире, я бы это сделала.

— Шарлотта… — Мое имя — сонный шепот, выдыхаемый мне в шею, и я чувствую, как мое сопротивление ему исчезает. Я мокрая, жаждущая его, и с последними остатками самообладания я тянусь вверх, пихая руки ему в грудь, пытаясь и полностью разбудить его, и оторвать от себя.

— Отвали, — рявкаю я, и Иван поднимает голову, сон исчезает с его лица, когда он моргает на меня.

Он принимает наше положение, — он плотно прижат ко мне, мои ноги зажаты между его, а его член прижат ко мне. Медленная, насмешливая ухмылка дергает уголки его рта, и я смотрю на него, когда он улыбается мне сверху вниз.

— Почему? — Лениво спрашивает он, и я начинаю говорить ему, что это не его дело. Но темное веселье в его выражении лица говорит мне, что он не будет удовлетворен этим, пока не услышит, как я говорю ему правду.

После того, как я так разозлилась на него за всю его ложь, я думаю, это меньшее, что я могу сделать.

— Если ты не перестанешь трогать меня… — Слова вылетают шепотом, сдавленно и напряженно. — Я попрошу тебя снова меня трахнуть.

Иван резко втягивает воздух, его бедра качнулись в меня, как будто то, что я только что сказала, ударило его физически. Я чувствую, как он пульсирует напротив меня, чувствую, как его тело на мгновение прижимается к моему, его глаза темнеют от той же отчаянной потребности, которую я чувствовала с прошлой ночи. Это похоже на пытку, и есть странное удовлетворение в том, что он чувствует то же самое.

Я хочу использовать это против него. Использовать это как оружие, поставить это между нами, как щит, как я пыталась сделать, когда я опускалась на него. Свести то, что между нами, к низшей, грязной потребности. Но он не позволит мне этого сделать. Я уже знаю это с того последнего раза. И я чувствую, что то, что есть, может слишком легко выйти из-под контроля.

Это больше, чем это, и мы оба это знаем, даже если никто из нас не скажет этого вслух.

Иван тяжело сглатывает, его горло движется, когда он смотрит на меня сверху вниз, его тело внезапно становится неподвижным напротив моего.

— Ты поверишь, что все было по-настоящему, если я это сделаю?

Вопрос звучит как хриплый хрип, но в нем есть мягкость, искренность, которая ранит меня за живое. И снова я не могу дать ему ничего, кроме правды, даже когда он лгал мне так много раз.

Даже если было бы приятно на мгновение наказать его, сказав ему «да», когда я знаю, что ответ «нет». Это было бы больно мне позже, после. Когда он поймет, что я солгала. Что я что-то отняла у него в отместку за то, что он отнял у меня. Я должна хотеть этого больше, чем сейчас. Я должна это сделать. Но я не могу заставить себя, и поэтому я знаю, что все зашло намного дальше, чем следовало.

Моя нерешительность — это все, что нужно Ивану в ответ. Но он не двигается, его взгляд становится жестче.

— Ответь мне, — грубо говорит он, и его пальцы касаются моего подбородка, заставляя меня посмотреть на него. — Это было бы правдой для тебя?

Я прикусываю губу, покачивая головой, одним быстрым, коротким движением. И так же быстро Иван отстраняется от меня, скатываясь с кровати. Я вижу свидетельство его возбуждения, нависающее спереди его штанов, но он игнорирует это, шагая туда, где его одежда разбросана по стулу. Он хватает ее в руку, направляется в ванную и сильно хлопает за собой дверью.

Я чувствую, как слезы жгут мои глаза, глядя, как он уходит. И я не могу понять, почему я собираюсь плакать из-за мужчины, к которому я вообще никогда не должна была испытывать чувств.

ИВАН

Я спал лучше, чем когда-либо за долгое время. Я не был уверен, почему так, пока не проснулся на Шарлотте и не понял, что, должно быть, произошло.

Я провел ночь, свернувшись калачиком вокруг нее. Впервые, насколько я помню, я спал рядом с женщиной всю ночь, и это ничего не значило. Ничего для нее, по крайней мере.

Когда я спросил, будет ли это по-настоящему, ее покачивание головой было похоже на нож, который снова прорезал меня, такой горячий и острый, что я почти ожидал увидеть свою кровь на ее руках. Физический порез, возможно, был бы менее болезненным.

Напряжение между нами так же сильно, как и всегда, когда мы уходим. Я резок с ней, мое разочарование сводит меня с ума, и нет никакого решения. Ни одного, которому я готов поддаться, во всяком случае. Я кончил в душе вчера вечером и снова этим утром, прежде чем одеться, после того как оставил ее в постели, но это как поглаживание зудящего места, которое хочется почесать. Это едва снимает остроту.

Все, что меня удовлетворит, — это она. И я отказываюсь трахать ее снова, пока она не признает, что хочет именно меня. Вот так, таким, какой я есть.

Эти мысли терзают меня весь день, только разжигая мое и без того горькое настроение. Но все это вылетает из моей головы, когда мы останавливаемся в мотеле «Звездный вид» на ночь, единственном в городе с одним красным фонарем, через который мы только что проехали, и я вижу две знакомые фигуры, прислонившиеся к серебристой Акуре.

Я знаю эту машину. И я узнаю своих братьев, даже с того расстояния, на котором мы находимся, когда я замедляюсь.

Я резко ставлю машину на парковку, и Шарлотта ахает.

— Разве мы не должны бежать? — Шепчет она, и я резко качаю головой, вытаскивая пистолет.

— Я собираюсь убедиться, что они больше не будут за нами гнаться, — рычу я, эта разочарованная потребность, которая грызла меня весь день, превращается в жажду насилия. Мне сейчас нужен либо секс, либо кровь, а там, где одно невозможно, другое — вполне достойная замена.

— Они твои братья…

— Оставайся здесь. — Слова произносятся резко, отрывисто, и я оставляю машину работающей, открываю дверь и выхожу на тротуар, пистолет виден рядом со мной, когда я шагаю к ним двоим.

Ники и Антон отталкиваются от машины, делая шаг ко мне. Я прищуриваюсь, когда вижу, что ни у кого из них, похоже, нет оружия в руках.

— Иван, — первым кричит Ники, слегка поднимая руки, чтобы показать, что они пусты. — Поговори с нами.

— Единственное, чего я хочу, чтобы у тебя изо рта текла твоя собственная кровь, — рычу я, мой палец касается курка моего пистолета, когда я подхожу ближе. — Я покончил с этим дерьмом, Ники. Я заканчиваю с преследованием.

Ники слегка бледнеет.

— Зачем…

— Не твое собачье дело. — Я поднимаю пистолет, целясь в него. — Я сказал, я покончил с этим.

— Иван…

Я настигаю его еще одним шагом, отступая к машине. Я вставляю пистолет ему в ямку горла как раз в тот момент, когда вижу, как Антон вытаскивает руку из кармана, держа в пальцах нож. Одним быстрым движением я протягиваю левую руку, одновременно хватая рукоятку и пальцы Антона, и поворачиваю так сильно, что слышу, как они хрустят.

Антон издает пронзительный вопль, отступая назад, и я сильнее прижимаю пистолет к горлу Ники.

— Я гоняюсь за дикими гусями с тех пор, как мы покинули Иллинойс, — рычу я. — Как вы нас находите? Как вы вообще нас догнали так быстро? — Я вижу, как Антон снова движется ко мне, и поднимаю палец, глядя на него сбоку. — Продолжай двигаться, и я разнесу ему горло.

Честно говоря, я не знаю, сработает ли угроза. Если бы это был Лев, он бы сказал мне убить его, черт возьми. Но у Антона и Ники всегда была общая нить, они были бонусными детьми моего отца, теми, кого он игнорирует, пока ему не нужно будет их использовать для чего-то, и у меня такое чувство, что это создало между ними связь. Я на это и рассчитываю, и, видя, как колеблется Антон, я понимаю, что это был правильный выбор.

Антон медленно поднимает руки, отступая.

— Ладно, — коротко говорит он. — Лев сумел получить запись с камер видеонаблюдения дома Шарлотты. Он видел, как ты уезжал с ней в машине, на которой ты ездил раньше. Он послал нескольких парней, чтобы проследить за твоими следами, и когда никто из них не привел его к тебе, он решил, что ты просто увез Шарлотту из города и сбежал. И он был прав, очевидно.

— И как все же он нас вычислил? — Я снова приставляю ствол к горлу Ники, и он кашляет.

— Теперь трудно исчезнуть. Весь гребаный мир постоянно на виду, мужик. — Антон качает головой. — Дорожные камеры, охрана заправки, и Лев не остановится, чтобы получить то, что хочет. Он чертовски жесток, и он причинит боль любому, будет угрожать чем угодно, чтобы получить результат. Ты это знаешь.

Я знаю это. Жестокость Льва делает его неэффективным палачом, но она дает результаты практически во всех остальных аспектах мира Братвы. Если ему что-то нужно или он чего-то хочет, на его пути нет никаких моральных норм. Он не остановится ни перед чем.

— Ну, теперь он не с вами, идиотами. — Я медленно опускаю пистолет, держа его наготове на случай, если у кого-то из них появятся какие-нибудь идеи. — Так где он? И как вы нас нашли?

— Я не полный идиот, — выдавливает Ники, потирая основание горла. — И я, блядь, не скажу тебе, где Лев. Это не стоит моей жизни. Но было не так уж сложно понять, где вы двое будете. Каждый раз, когда мы сталкивались с тобой или почти догоняли, ты останавливался в самых дерьмовых мотелях из существующих. В этом городе был только один такой, и, судя по тому, сколько времени ты двигался, ты, вероятно, собирался остановиться здесь. Мы рискнули, и все получилось. — Он пожимает плечами.

— Но это не так, — огрызаюсь я. — Потому что я не позволю вам, двум придуркам, просто уйти отсюда.

Ники смотрит на меня спокойно.

— Почему нет? — Он продолжает говорить, прежде чем я успеваю ответить, его взгляд прищурился на меня. — Отдай нам девчонку. Она тебе уже наверняка надоела. Мы отвезем ее к отцу, как и положено. Лев хочет первым заполучить ее, но мы позаботимся о том, чтобы он этого не сделал. Мы скажем, что выполняем приказы отца, и вернем ее обратно в Чикаго. И тогда это будет не самое худшее. Ты знаешь, каким клиентам продает отец. И она великолепна. Она окажется игрушкой какого-нибудь миллиардера или в гареме принца. Она будет жить роскошной жизнью, а ты сможешь пойти своей дорогой, написав себе новое будущее. Этого ты хотел, да? — Ники прищурился. — Уйти? Сделай это, пока мы все отвлечены тем, что вернем девчонку к отцу. Убирайся к черту.

— Отец будет зол на вас за то, что вы меня не вернули. И Лев тоже.

— Мы с этим разберемся. Девчонка — вот чего он действительно хочет. Он поверит, что она заманит тебя обратно. А когда она этого не сделает, он продаст ее и попытается найти тебя каким-то другим способом. Но к тому времени ты уже исчезнешь.

Не так давно, с кем-то другим, я бы поддался искушению заключить сделку, даже такой отвратительной, какой я нахожу торговлю плотью моего отца. Мои усилия остановить торговлю моим отцом — это попытка хоть какой-то малой меры искупления, в конце концов, а искупление никогда не приходит без искушения. Но в конце концов я знаю, что все равно сказал бы «нет». Я не зашел так далеко и не подверг себя такой большой опасности, чтобы в конце концов позволить моему отцу уйти безнаказанным.

А когда Шарлотта в центре всего этого, у меня нет ни единого шанса.

— Иван? — Слышу я ее голос секунду спустя, слишком близко, чтобы она все еще была в машине, и у меня такое чувство, что она услышала больше разговора, чем мне бы хотелось. Моя грудь сжимается при мысли, что она могла хотя бы на секунду подумать, что я передам ее им, и я двигаюсь быстро, как змея, снова приставив пистолет к горлу Ники.

— Это то, чего вы действительно хотите? — Шиплю я, вдавливая ствол в его кожу. — Ты и Антон оба? Быть лакеями Льва, запасными частями отца, использованными и выброшенными, и заботиться только о тех мелких услугах, которые вы можете оказать семье? Вам тоже следует бежать, хотя бы потому, что это единственный шанс для вас обоих не быть перемолотыми в утилизации прихотей Льва, когда отец умрет, и вы больше не будете нужны.

Я чувствую, как горло Ники движется против пистолета, но его взгляд полон презрения, когда он смотрит на меня.

— Я не настолько глуп, чтобы думать, что короткое время, которое мы будем свободны, стоит той смерти, которую устроит Лев, когда нас поймают.

— Я же бегу. А ты только что пытался заставить меня отдать Шарлотту, говоря, что к тому времени, как отец снова придет за мной, я уже исчезну. Так, как ты думаешь, можно выбраться или нет?

Ники вздрагивает, и его взгляд скользит в сторону. Это единственное, что удерживает меня от того, чтобы быть полностью сбитым с ног бросающимся на меня Антоном, крик Шарлотты, предупреждающий меня, прозвучал на секунду позже.

Как бы то ни было, меня отбрасывает в сторону, мой палец нажимает на курок моего пистолета, и пуля попадает в тротуар. Шарлотта кричит, и я слышу топот ее ног, когда она начинает бежать к машине. Антон поворачивается к ней, направляясь прямо, чтобы схватить ее, и я, не задумываясь, разворачиваюсь и всаживаю пулю ему в колено.

Он падает на землю, крича, хватаясь обеими руками за ногу, которую я только что ранил. Я вижу краем глаза, как Ники идет на меня, в одной руке нож, а другой он вытаскивает пистолет из-за пояса, и я размахиваю рукой в его сторону, стреляя не глядя.

Я не хочу убивать его. Я действительно не хочу. Но в этот момент единственное, что имеет значение, — это добраться до Шарлотты. Я слышу крик боли Ники, смешивающийся с криком Антона, и слышу, как он отшатывается и ударяется о тротуар, и я смотрю назад, чтобы увидеть Шарлотту, уже почти подходящую к машине, бросающуюся внутрь.

Я оглядываюсь назад, всего один раз. Ники держится за живот, кровь течет между кончиками его пальцев. Это может убить его, я знаю это, и я также знаю, что могу убить его прямо сейчас.

Я могу убить их обоих. Я могу положить конец одной трети угрозы для Шарлотты и для меня. Лев все еще был бы там, где он сейчас, вероятно, уже в Вегасе, и Брэдли все еще гнался бы за мной, но Ники и Антон были бы мертвы.

Мой палец касается курка. Я должен это сделать. Но я чувствую, как мои внутренности скручиваются при мысли о том, чтобы положить конец их несчастным жизням, которые они провели в качестве не более чем пешек, как ножи моего отца во тьме, и даже не особо острые.

Я мог бы сказать, что это было бы милосердием, но это не особенно похоже на это. И больше всего на свете я эгоистично не хочу, чтобы Шарлотта видела, как я их убиваю. Я не знаю, будет ли она смотреть на меня так же после этого. Сомневаюсь, что она это сделает. Любая искра желания и заботы, которая заставила ее поцеловать меня в ответ прошлой ночью, предложить мне кровать вместо того, чтобы оставить меня спать на полу, погаснет, увидев, как я делаю что-то столь жестокое.

Поэтому вместо этого я поворачиваюсь и бегу к ожидающей машине.

Шарлотта мертвецки молчит, когда я выезжаю со стоянки, оставляя двух мужчин, когда я выезжаю на открытую дорогу. Правда в том, что Ники, скорее всего, умрет к завтрашнему дню. Но, по крайней мере, она не видела, как я всадил в него последнюю пулю.

— Нам придется продолжать. — Я крепко сжимаю губы, глядя вперед на темную дорогу. Мой адреналин высок, поэтому сейчас я не чувствую усталости, но до того, как мы въехали на ту стоянку, я был измотан. Это снова настигнет меня в ближайшее время, и я действительно не знаю, что с этим делать. — Я не хотел просить тебя вести машину, тем более, что всегда есть вероятность, что кто-то будет у нас на хвосте, но это может быть неизбежно. Ники и Антон некоторое время будут не в строю, но Лев все еще может быть там, и они выяснили, в каких мотелях мы останавливаемся.

— Так давай остановимся в более хорошем отеле? С картами-ключами и охраной?

Я качаю головой.

— Во-первых, нам будет трудно найти что-то подобное здесь. Во-вторых, это открывает целый ящик других проблем: людей, которых можно допросить о нас, камеры, все это дерьмо, которое можно использовать, чтобы следить за нами.

— Мы не можем просто продолжать ехать прямо. — Шарлотта проводит рукой по волосам. — Даже если остановиться отдохнуть, мы будем истощены.

— Это возможно. Это будет неприятно, но мы можем это сделать. — Я пожимаю плечами, как будто каждая клеточка моего тела не стремится лечь прямо сейчас. Я бы даже с радостью лег на пол. Дни в бегах настигают меня, и я чертовски измотан.

— Почему бы нам не разбить лагерь? — Внезапно спрашивает Шарлотта, предложение приходит совершенно неожиданно. — Где-нибудь вдали от проторенных дорог. Мы же в Монтане, должны же быть места для этого, верно?

Предложение поражает меня, и я искоса смотрю на нее.

— Больше не боишься медведей?

Шарлотта морщится.

— Они уже в спячке, да? Скоро Хэллоуин.

Я пожимаю плечами.

— Большинство из них, наверное. Но ты серьезно? Ты хочешь этого?

Она опускает взгляд на свои колени, и я тут же жалею, что отнесся к этому легкомысленно.

— Я никогда этого не делала, — наконец говорит она. — Еще одна из тех вещей, которые я всегда хотела сделать, но не сделала. Например, настоящий кемпинг. Я, наверное, могла бы уговорить Джаз, Сару и Зои пожить в глэмпинге, но разбить палатку, собрать дрова и все такое? Они бы все покрылись крапивницей.

Моя грудь сжимается, когда я слышу, как она говорит о них. Я слышу печаль в ее голосе, тоску от осознания того, что она больше никогда не увидит своих друзей. И это моя вина. Эта мысль ощущается как дубина, избивающая меня до тех пор, пока я не чувствую постоянную боль в костях.

— Одно из тех дел из списка желаний, я полагаю. — Говорит Шарлотта, пожимая плечами. — И я понятия не имею, как будет выглядит моя жизнь после того, как я уеду из Вегаса с новым именем, так что…

Она замолкает, и я слышу в ее голосе напускную небрежность, когда она это говорит. Я вижу, что она боится того, какой будет ее жизнь после этого. И я едва ли могу ее за это винить.

— Давай сделаем это. — Говорю я ей и вижу, как она резко смотрит на меня, явно удивленная моим согласием. — Почему бы и нет? Немного холодно, но еще не слишком. — И мы можем обняться, чтобы согреться. Я почти говорю это, но останавливаюсь в последний момент. Я не хочу портить то, как она внезапно начинает улыбаться, с проблеском волнения на ее лице.

— Правда? — Спрашивает она, и я киваю.

— Нам придется остановиться за припасами. Я не думаю, что эта машина была оборудована для кемпинга. — Я ухмыляюсь ей, и она поднимает бровь.

— Мы их тоже украдем? — Лукаво спрашивает она, и я усмехаюсь, качая головой.

— Нет, я думаю, их мы можем просто купить.

Мы останавливаемся в следующем приличном городе, через который проезжаем, и заходим в круглосуточный Walmart, где должны продаваться палатки, фонари и все остальное, что нам может понадобиться. Я собираю все это вместе с едой и бутылкой вина, которые я спрятал среди припасов, и мы возвращаемся в машину, загружая все в багажник, прежде чем я снова заведу ее.

В воздухе определенно чувствуется прохлада. Это не совсем идеальная погода для кемпинга, но я не собираюсь отговаривать Шарлотту. Я смотрю на дорожный атлас в поисках ближайшего кемпинга, который не имеет домика, удобств и камер, а является просто отдаленным местом, где путешественник может остановиться. Я надеюсь, что там больше никого не будет, если есть другие туристы, нам придется продолжать движение. Я не могу рисковать, что нас увидят другие, или подвергать других опасности, находясь поблизости, если нас найдут. Но когда я еду по тропинке, ведущей через деревья к открытому пространству, в округе совершенно пусто.

Все полностью наше, только на сегодня.

Это прекрасный вид. Ровное открытое пространство окаймлено деревьями, озеро видно прямо за ними, мерцающее черным под ночным небом, на котором лишь мерцает лунный свет. Шарлотта немного дрожит, когда мы выходим из машины, и когда я смотрю на нее, она быстро качает головой.

— Мне не так уж холодно. — Говорит она так быстро, что ее слова почти спотыкаются друг о друга. — Не беспокойся об этом.

Ее нетерпение не уходить говорит мне, как она рада, что мы приняли это решение. И я не собираюсь его портить ни за что на свете.

— Мы согреемся, как только все подготовим. — Говорю я ей с ухмылкой.

— Я вообще не знаю, как это делать. — Ее рот кривится, когда она смотрит на сумку с палаткой и колышками. — Не думаю, что я буду очень полезна.

— Я не против, чтобы ты смотрела. — Я поднимаю бровь, в моих словах явный намек, и Шарлотта отводит взгляд, краснея.

Она достает из машины оставшиеся припасы, когда я начинаю устанавливать палатку, и мы оба сначала работаем в относительной тишине. Слышен шум ветра, шелестящего в деревьях, и плеск озера вдалеке, и все так мирно, что я почти подпрыгиваю, когда Шарлотта заговаривает мгновение спустя:

— Ты в порядке? — Тихо спрашивает она, и я замираю, пораженный как самими словами, так и искренней заботой, которую я слышу в ее голосе.

— Я в порядке. — Это звучит более резко, чем я хотел бы, защита от того, как сильно я хочу ее заботы. — А что?

— Я просто… — Она замолкает на секунду. — Я просто хотела знать. После…

— Я в порядке, — повторяю я, на этот раз мягче. — Я не чужд такого рода насилию, Шарлотта.

Она жует губу, откладывая купленные мной дрова для растопки.

— Ты действительно убил бы своих братьев? — Спрашивает она мгновение спустя, глядя на меня.

— Они убили бы нас, если бы я их не остановил, — тихо говорю я. Я опускаю молоток, вбивая кол сильнее, чем нужно. — Но я их не убил.

— Нет, но ты… — Она снова замолкает, явно пытаясь придумать, что сказать. — Ты причинил им боль.

— Ты разве не слышала, что они мне предложили? — Я вбиваю еще один кол, сильно. — Что они сделали бы с тобой? У меня не было другого выбора.

— Они твои братья. — Шарлотта тяжело садится, когда я заканчиваю устанавливать палатку, глядя на место, где я разведу костер через минуту. — Я просто…

— Я знаю, ты не можешь себе этого представить. — Я подхожу к ней, к месту для костра в кемпинге, и начинаю складывать дрова и доставать растопку. — Но, Шарлотта…

Вот и все, понимаю я. Мы скоро будем в Вегасе, и нам придется успеть поговорить в течение следующих нескольких дней. Сегодня я смягчился, потому что Шарлотта так хотела отправиться в поход, и я хотел подарить ей этот опыт. Если честно, я хотел поделиться им с ней. Я хотел быть здесь, с ней, в лесу, только я и она, хватаясь за проблески романтики в этот момент.

Но на самом деле это шанс рассказать ей всю правду.

Кто я, что я сделал. Каким мужчиной я был. Потому что, в конце концов, я спрашивал ее, было бы ли это реально, если бы мы снова были вместе, не давая ей увидеть, как это будет выглядеть. Даже если бы она сказала «да», это не могло бы быть правдой, если бы она не знала всей правды. И поэтому я делаю глубокий вдох, глядя на нее, когда дрова начинают загораться.

— Есть еще кое-что, что я должен тебе рассказать, — тихо говорю я. — Если ты готова слушать.

ШАРЛОТТА

Если ты готова слушать.

Часть меня хочет сказать «нет». Она хочет оттолкнуть его. Я не знаю, хочу ли я это слышать, хочу ли я, чтобы мое мировоззрение было подвергнуто сомнению, хочу ли я услышать об остальных ужасных скелетах в шкафу Ивана.

Но я также могу видеть это таким, какое оно есть. Я знаю, что мы недалеко от нашего места назначения, недалеко от места, где моя личность будет очищена дочиста, и я буду освобождена, чтобы делать то, что захочу, новой женщиной с новой личностью и ужасающе чистым листом для жизни. А это Иван, обнажающийся передо мной, раздевающийся не только догола, но и обнажая душу, прося меня выслушать, как он наконец скажет мне, кто он на самом деле.

К лучшему или к худшему.

Я медленно киваю, сплетая пальцы вместе, как будто они холодные. На самом деле огонь на удивление хорошо справляется с холодом, но мне нужно что-то сделать со своими руками.

— Ладно, — тихо говорю я. — Расскажи мне.

— Я уже говорил тебе, что я был исполнителем воли моего отца. — Говорит он низким и грубым голосом. — Но я не уверен, что ты понимаешь, что это значит на самом деле.

— Ты сказал, что обеспечивал соблюдение его правил. Я предполагаю, с применением насилия. — Я сжимаю пальцы крепче, чувствуя, как быстрое биение моего пульса формирует комок страха в моем животе. — Я предполагаю… — много насилия.

— Я собирал для него информацию. — Иван с трудом сглатывает, движение его горла видно в свете костра. — Лев жесток и порочен, но он позволяет этой жестокости ускользать вместе с ним. Я способен контролировать свои эмоции, точно и беспристрастно. Я не получаю удовольствия от боли так, как он. И вот что… — Он снова сглатывает, его пальцы впиваются в джинсы у колена, когда он смотрит прямо перед собой на пламя. — Вот что должен уметь делать человек, который пытает других мужчин для Братвы.

Холодок, не имеющий никакого отношения к температуре, пробегает по моей спине. Я даже не могу повторить вслух то, что только что услышала.

— О, — тихо шепчу я, мое горло так сжалось, что я почти боюсь, что даже не смогу говорить. — Это…

— Ужасно. За пределами того, что ты себе представляла, я уверен. И это меня утомило. Ты помнишь, я сказал тебе, что не убивал того горного льва, когда отправился в ту поездку? — Он ждет, пока я кивну, а затем продолжает. — Я так устал от смерти, Шарлотта. Так измотан насилием…

— Но ты это делал. Долгое время. — Я пытаюсь не выдать осуждения в своем голосе, но это трудно. Я не могу представить, что я готова сделать это. Я не могу представить, что нужно, чтобы кто-то столкнулся с этой задачей и не бежал в ужасе. Какой человек должен это делать.

— Сначала я был в ужасе. Но выхода не было. Мне тогда было семнадцать, и убежать от отца было невозможно. Никаких денег, которые принадлежали бы мне, никакого пути к свободе. — Челюсть Ивана сжимается, и я чувствую внезапный укол вины за собственное суждение.

— Семнадцать? Это… это ужасно. — Я впиваюсь зубами в губу. Я не могу понять, какой отец мог бы сказать своему сыну-подростку сделать это. В какой мир погрузился Иван. Мы из двух таких разных жизней… мы могли бы быть с разных планет. И все же мы оба сидим здесь, холодной октябрьской ночью, мир безмолвен, за исключением нас двоих, как будто мы единственные, кто существует в этот момент.

— Это нормально для Братвы. — Иван резко выдыхает. — Со временем я оцепенел. А потом тот факт, что я оцепенел, стал ужасающим по-своему. Я начал думать о выходе. Я начал строить планы, искать собственные контакты, закладывать фундамент для побега. На это ушли годы. Крови было так много, что я не могу перестать ее видеть. Но в конце концов я был близок. А потом я узнал, что мой отец начал торговать женщинами. — Он переворачивает руки ладонями вверх, поднимает их и снова опускает. — Я не мог оставить это в покое. Я не мог бежать, зная, что этот новый ужас был частью моей семьи. Поэтому я решил остановить его. Я заключил сделку с ФБР. Сливая информацию для того, чтобы мое собственное досье было полностью стерто, и дало мне новую личность. Все мои деньги были переведены на счета, которыми я мог бы пользоваться и после. Чистый лист для меня и операция моего отца сорвана.

— Но ты еще не успел. — Я думаю о Брэдли, говорящем, что информации Ивана недостаточно.

Иван качает головой.

— Я был близок, — тихо говорит он. — Но я также отвлекся.

Ударение на последнем слове не оставляет сомнений относительно того, что он имеет в виду.

— Со мной.

Он кивает. Медленно наклоняется ко мне, его точеный силуэт сверкает в свете костра, когда он смотрит на меня.

— Ты была единственным, чего я не учел, Шарлотта, — тихо говорит он. — То, чего я не планировал. Я пошел в «Маскарад» той ночью, потому что это было место, куда я ходил с друзьями. Где-то, где я мог выпустить пар, и никто не знал, кто я. Там я не был внебрачным сыном пахана Братвы, или мучителем Кариева, или информатором ФБР. Я был просто человеком, ищущим удовольствия, как и все остальные там. Я планировал пойти туда, развлечься и уйти, как и в любую другую ночь.

Он делает медленный вдох, глядя на свои руки.

— Я никогда не пытался узнать личность кого-либо, кого я там встречал. Я никогда не выслеживал ни одну женщину, как выслеживал тебя. — Он с трудом сглатывает, и я вижу, что он не может встретиться со мной взглядом. — Ты застала меня врасплох. Я даже не могу полностью объяснить, почему. Причины, по которым ты была там, как ты отреагировала на меня, звуки…

Иван замолкает, его руки сжимают колени, и я вижу, как он содрогнулся. Он смотрит на меня, его глаза наконец встречаются с моими, синие, такие же темные, как ночь вокруг нас.

— Просто мысли о той ночи все еще заводят меня, Шарлотта. Я мог бы кончить, просто вспоминая, как ты стонала, и какая ты была на вкус. Я мог бы провести остаток своей жизни, используя это как свою единственную фантазию, и никогда не устать от этого. Ты…

Он резко качает головой.

— Я хотел, чтобы ты поняла, — наконец говорит он. — Вот и все. Я никогда не планировал разрушать твою жизнь. Я вообще ничего не планировал для тебя. Я просто… потерял контроль. Я увидел тебя, и всю эту точность, все это терпение… я потерял его. И это моя вина, а не твоя.

— Этот мир, который ты мне описываешь, он не кажется реальным, — шепчу я, глядя на огонь. Звучит как что-то из другого места, чуждое и невообразимое. Мир такой жестокости, полный традиций и иерархий, которые не имеют смысла в мире, в котором я живу, ничто из этого не кажется реальным. Но Иван пережил это. И теперь он здесь, со мной.

Из-за одной ночи. Одной ночи, которая превратилась в нечто большее.

— Я должна бояться тебя, — тихо говорю я, все еще глядя в пламя. — Ты знаешь, что должна.

Его рука сгибается, как будто он хочет дотянуться до меня, но он этого не делает.

— Я никогда не причиню тебе боль, — бормочет Иван. — Я хотел уйти из той жизни, а не усугублять ее. Я больше не хочу причинять боль кому-либо, если мне не придется. И я никогда, никогда не причиню тебе боль. Не такую, как если бы ты хотела.

Вспышка тепла пробегает по моему позвоночнику от этого последнего напоминания о его руке на изгибе моей задницы, об ожоге, согревающем мою кожу, который превратился в другой вид тепла. Я закусываю губу, отталкивая нежелательное желание.

— Ты все время просишь меня верить тебе, — шепчу я. — И я хочу. Но…

— Я знаю.

Пока мы сидим здесь, рядом с нами мерцает огонь, я чувствую что-то холодное на тыльной стороне ладони. А затем, мгновение спустя, еще одно и еще, пока я не поднимаю глаза и не понимаю, что начал тихо идти снег.

— О, боже. — Я смеюсь, прикрывая рот рукой. — Только я могу решиться на поход, и пошел бы снег.

— Это неидеально, — соглашается Иван со смехом. — Но это не самое худшее. И огонь теплый.

— Это… красиво, на самом деле. — Я не задумываясь придвигаюсь к нему, наклоняясь к теплу его тела, когда он наклоняется вперед, чтобы подбросить немного дров в огонь. Он вспыхивает, посылая несколько искр на землю, освещая медленно плывущие снежинки, мерцающие в воздухе.

Я знаю, что это, вероятно, даже не прилипнет. Утром все свидетельства этого исчезнут. Но каким-то образом это делает момент еще более волшебным. Его мимолетность, тот факт, что он здесь и сейчас, для нас, заставляет меня чувствовать что-то настолько опасно близкое к эмоции, которую я не должна называть, что я пытаюсь резко оттолкнуть ее.

Но я не могу. Ночь прекрасна, а момент романтичен, и я никогда не испытывала ничего подобного ни с кем другим. Я не могу удержаться от того, чтобы протянуть руку, провести пальцами по тыльной стороне ладони Ивана и вставить их между его, и я чувствую, как он напрягается рядом со мной, колеблясь, прежде чем его пальцы сомкнутся вокруг моих.

Мое сердце сильно бьется в груди, и я чувствую себя немного задыхающейся, просто от этого маленького прикосновения. Мы будем спать рядом друг с другом, здесь, в этой мирной тишине, настолько изолированными, что кажется, будто все, что здесь происходит, не реально.

И это опасное, очень опасное чувство.

— Я знаю, что буду рада, когда вернусь в город, — тихо говорю я, думая обо всем том, что будет в Вегасе, чего я пропустила. — Но сейчас — это действительно здорово.

— Так и есть. — Пальцы Ивана все еще сжимают мои. — И мне еще предстоит произвести на тебя впечатление своими кулинарными навыками на открытом воздухе.

— Это впечатляет. — Я позволяю ему убрать свою руку от моей, когда он тянется за термопакетом с едой, в комплекте с сковородой-гриль, предназначенной для использования на костре. — Подожди, ты и вправду собираешься приготовить мне стейк? Это совсем не похоже на то умение, которым должен обладать человек с Aston Martin. Разве тебе не полагается иметь повара, который все это делает за тебя?

— На самом деле, нет. — Говорит Иван с ухмылкой. — Честно говоря, я большую часть времени жил за счет еды на вынос. Но иногда, когда я решал, что хочу еду, которая не продается в пенопластовом контейнере, я научился готовить ее сам.

— Я уже впечатлена. — Я не могу сдержать улыбку на своем лице. Я старалась не улыбаться ему всю поездку, не показывать, что мне нравится его общество, но сейчас, в этой обстановке, я ничего не могу с собой поделать. Я знаю, что он делает все это для меня. Что все это для того, чтобы сделать меня счастливой, в то время как Иван просто пробирался бы в следующий город, а потом еще в следующий, пока усталость не одолела бы его.

— Я взял только пару специй. Это не сравнится с тем, что я мог бы приготовить для тебя дома. Но это будет лучше того, что мы ели в дороге до сих пор. — Иван тянется за небольшой емкостью с какой-то приправой для стейков, посыпает ею мясо, и от запаха потрескивающего масла и измельченного чеснока, который он туда положил, у меня текут слюнки.

— Уверена, в твоем пентхаусе в Чикаго полно всех известных человеку специй, приправ и кухонных принадлежностей, — поддразниваю я.

Рука Ивана замирает на сковороде, и я вижу, как его челюсть внезапно напрягается. Это не та реакция, которую я ожидала, и я с любопытством смотрю на него.

— Я что-то не так сказала?

Иван качает головой.

— Я просто… есть место, куда я хотел бы тебя отвести, Шарлотта. С самого начала. — Он смотрит на сковороду, бросая в нее мясо, не глядя на меня. — Я хотел бы сказать тебе, кто я, позволить тебе самой принять решение, и в то же время я рад, что не сказал, потому что ты бы сбежала, как только услышала первые несколько слов. Я бы никогда не смог поделиться с тобой ничем из того, что я сделал. Это то, чего я никогда раньше не испытывал. — Его челюсть сжимается еще сильнее, мышца там подергивается. — Сожаление, и в то же время, ни капли сожаления, даже если бы я должен был сожалеть.

— О чем ты? — Я потираю ладони о джинсы, чувствуя, что мои руки вспотели, несмотря на прохладу вечера. — Братва? — Мне не хочется признавать, что он прав. Если бы он сказал мне правду о том, кто он с самого начала, я бы никогда не дала ему шанса. Я бы сбежала и списала его со счетов, как увернутую пулю. И я бы упустила… Его, пробуждающего во мне чувства, о которых я и не подозревала, что они возможны в ту ночь в «Маскараде». Я бы упустила смех на кухне, пока он чистил яблоки. Прогулку по саду, пока мы их собирали. Его, целующего меня на моем диване под фоновую музыку Beetlejuice. Из-за того, чтобы в очередной раз, почувствовать, что быть собой достаточно. Как будто я не скучная, или меня просто терпят, или я слишком простая для того, чтобы кто-то интересный хотел меня.

Иван заставил меня почувствовать, на то короткое время, что я была всем, что он мог хотеть от женщины. И он продолжает настаивать, что это было по-настоящему. Что из всей лжи и обмана, то, что он чувствовал ко мне, было единственной правдой. Причиной всей лжи в первую очередь.

Я не знаю, как позволить себе уложить это в голове. Потому что, если это правда⁠… Как я просто уйду от мужчины, который чувствует ко мне такие чувства? Который именно то, чего я хотела, за исключением той части, где он не мог сказать мне, кем он был на самом деле.

Но если бы он это сделал, я бы никогда не узнала.

У меня от этого болит голова. Иван замолчал, по-видимому, осознавая борьбу, которую я переживаю в своей собственной голове. Он переворачивает мясо, затем смотрит на меня.

— Не Братва, — тихо говорит он. — Я же тебе обо всем этом рассказывал. Но… — Он тяжело сглатывает, снимает сковороду с огня и отставляет ее в сторону, чтобы дать стейкам немного постоять. — Ты шутишь о пентхаусе, но у меня он есть. На Золотом побережье, все шикарно и выглядит, вероятно, именно так, как ты ожидаешь. Но я на самом деле не провожу там времени. Если только не думаю, что мой отец или братья следят за мной, или водителю моего отца нужно место, чтобы забрать или высадить меня. Мне нравится, чтобы он думал, что я живу там, но на самом деле это не так.

Я хмурюсь, глядя на него, в полном замешательстве.

— Что ты имеешь в виду? Где же ты тогда живешь?

Иван откидывается назад, отряхивая руки о джинсы.

— В месте, фотографии которого я хотел бы тебе показать, если бы у меня все еще был телефон. Хотел бы я тебя туда отвезти. Мне следовало бы это сделать, и, может быть, ты бы все-таки дала мне шанс, хотя бы потому, что это не то, чего ты ожидала.

Я все еще растеряна, и Иван видит это по моему лицу. Он вздыхает.

— Дом, Шарлотта. В пригороде. Просто обычное место. Два этажа и подвал, типичное ранчо Среднего Запада, все такое. — Он глубоко вздыхает, приподнимая плечо, когда возвращается к еде. — Я думаю, что больше никогда его не увижу.

Я долго смотрю на него, пытаясь осознать, что он говорит. Обычный дом. Его дом, судя по тоске в его голосе, так же, как я знаю, звучу, когда говорю о своих друзьях или своей квартире, которые теперь для меня потеряны. Но снова это не вписывается в мой образ того, каким должен быть Иван.

— Зачем тебе такой дом? Когда у тебя также есть… — Я чувствую, как хмурюсь так сильно, что у меня почти болит голова. Все хотят той роскоши, которую, как утверждает Иван, он имеет, но не использует. Все. Джаз сделала бы грязные вещи для человека, у которого есть пентхаус. Или почти каждый, я полагаю, но я не особо этого хотела бы. И Иван говорит так, будто он тоже этого не хочет. — Это потому, что ты надеялся завести семью? Чтобы растить детей… нормально? — Это единственное объяснение, которое я могу придумать. Но Иван качает головой.

— Нет. Честно говоря, когда я сказал, что не ожидал тебя, Шарлотта, я не ожидал того, что почувствую к кому-то такие чувства. Я никогда не хотел больше нескольких ночей ни с одной женщиной. Даже те, с кем я проводил больше, это всегда было чем-то обыденным. Я никогда не видел, чтобы долгосрочные отношения вписывались в мою жизнь, и уж точно не семья. До того, как я решил уйти, я не мог себе представить, как это произойдет. Ни одна женщина, связанная с Братвой, не захочет выйти замуж за внебрачного сына пахана Кариева, не тогда, когда на выбор будет так много лучших мужчин. И я не хотел тащить женщину из этого мира в этот ад. — Его челюсть сжимается. — И как только я ушел бы, я не смог бы себе представить, что когда-либо смогу оправдать то, что подвергаю кого-то, кто мне дорог, такой опасности, которая всегда будет меня преследовать.

Это больно.

— Кроме меня. — Я отстраняюсь от него, суровая реальность оседает, все тепло, которое я чувствовала, рассеивается и оставляет меня болезненно уязвимой для холода внутри и снаружи. — Или тогда тебе на самом деле все равно на меня.

— Нет. Это не… — Иван проводит рукой по волосам, глядя на меня так, словно отчаянно ищет способ заставить меня понять. — Ты была неизбежна, Шарлотта. Я не мог тебе противиться. Я знал, что это неправильно, я знал, что не должен делать то, что делаю, и я не мог себя остановить. Это не оправдание, но… — он яростно качает головой, глядя на меня своими темными глазами. — У меня есть этот дом, потому что это мое убежище, Шарлотта. Это что-то мое, о чем не знает мой отец. О чем теперь не знает никто, кроме тебя. Ты первый человек, которому я когда-либо рассказал об этом. И ты также единственный человек, который когда-либо заставлял меня чувствовать себя так, как это место.

Признание повергает меня в шок, заставляя на мгновение замолчать. Я смотрю на него, потрескивание огня и далекий шум ветра затихают в эхе, и я с трудом сглатываю.

— Я думаю, еда готова.

Челюсть Ивана напрягается, и на секунду мне кажется, что он собирается на меня наброситься. Я чувствую тяжесть того, что он мне только что сказал, и я отодвинула это в сторону. Но я не знаю, что с этим делать. Я не знаю, что делать, когда слышишь от мужчины, которого я должна ненавидеть, что он чувствует себя со мной как дома. Особенно, когда он заставляет меня чувствовать себя так же.

Иван поворачивается, ставя между нами сковороду.

— Я не взял пластиковую посуду. — Сказал он. — Забыл тарелки. И у нас нет гарниров, кроме этого. — Он смущенно достает пакет чипсов. — Не совсем пятизвездочный ужин.

— Стейк восхитительный. — Я поражена тем, насколько он хорош, на самом деле, мясо нежное и ароматное. Он отличается по вкусу от всего, что я ела раньше, как будто что-то в том, что его готовят на открытом воздухе, на костре, каким-то образом делает его лучше. Я жадно разрываю свою порцию, не беспокоясь о том, чтобы выглядеть женственно, когда я ем. Я не думаю, что Ивана это волнует, и я хочу отвлечься на еду. Это также лучшее, что я ела за последние дни.

— Я рад, что тебе нравится. — Иван ест медленнее, и я чувствую его напряжение. Я не могу притворяться, что не знаю, откуда оно взялось, что это не из-за того, что он сказал, и моего отсутствия ответа. — Нам, наверное, скоро стоит поспать. Станет холоднее, и завтра нам нужно встать пораньше, прежде чем сюда кто-то еще придет.

Я киваю. Часть меня хочет что-то сказать, что угодно, чтобы исправить ситуацию. Но я понятия не имею, что я могу сказать в ответ. Знание того, что Иван чувствует ко мне, ужасает. Моя реакция на это, то, как я себя чувствую, ужасает.

Внутри палатки Иван расстелил мягкий коврик из пены с эффектом памяти, накрытый простыней. Там две подушки и пара тяжелых одеял, и я тяжело сглатываю, осознавая, насколько тесно мы будем спать. Это ничем не отличается от прошлой ночи, но все равно ощущается по-другому. Это что-то о том, как далеко мы, как изолированы, что кажется романтичным и пугающим одновременно.

Иван следует за мной в палатку через несколько минут, и я понимаю, что он дал мне возможность переодеться, пока он убирается снаружи. Я надеваю свои спортивные штаны и футболку так быстро, как только могу, учитывая холод внутри палатки, и чувствую неприятное стеснение в груди, когда вижу, как он расстегивает свою дорожную сумку.

Отвернувшись, я скольжу под одеяло, но болезненно осознаю каждое движение, которое он делает позади меня. Звук его молнии, движение одежды по коже, осознание того, что на расстоянии вытянутой руки он полуголый. Мне хочется перевернуться, просунуть руки ему под рубашку, почувствовать всю эту твердую, мускулистую плоть на своих ладонях. Но я остаюсь твердо неподвижной, думая о том, что он сказал, и о том, как невозможно для меня даже начать это осознавать.

Он не может испытывать ко мне таких чувств. И я определенно не могу испытывать к нему таких чувств.

Но мое дыхание перехватывает, когда я чувствую, как одеяла сдвигаются, Иван скользит в нашу импровизированную кровать с другой стороны от меня. Мой пульс застревает в горле, сильно бьется в его ложбинке, и я сжимаю руки в кулаки, борясь с желанием перевернуться и посмотреть на него всем своим существом.

Он тоже напряжен. Я слышу это в его дыхании, чувствую это в каждой черточке его тела. Я чувствую, как он борется с тем же желанием, и внезапно я не могу вспомнить, почему мы оба вообще боремся с этим.

Я хочу его.

Оставив эмоции, оставив гнев на него, я не могу ухватиться за ту уверенность, которая была у меня раньше, что мы не должны наслаждаться телами друг друга хотя бы еще раз, прежде чем мы приедем в Вегас и расстанемся навсегда. Иван заставил меня почувствовать то, что я никогда не думала, что смогу, чего не могла достичь ни с одним другим мужчиной. И прямо сейчас желание кажется таким сильным, что я не могу вспомнить, почему это плохая идея — сделать это еще раз. Похоже ли это на зависимость от чего-то? Я не знаю, но могу себе представить, что это должно быть так. Это похоже на голод, и это похоже на то, с чем я не могу бороться.

Должно быть, это похоже на зависимость, то, что Иван имеет в виду, когда говорит, что я стала для него одержимостью. Потому что прямо сейчас я не могу вспомнить, почему это плохая идея.

Прежде чем я успеваю остановиться, я переворачиваюсь к нему лицом. Иван лежит на спине, уставившись в потолок, скрестив руки на груди. Я вижу, как он дышит, вижу, как напряжены его челюсти, и меня пронзает горячая волна желания при мысли, что он борется с теми же побуждениями, что и я.

Видимо, с большим успехом.

— Иван, — шепчу я его имя, но оно звучит громко в тишине палатки. Он двигается, его челюсти сжимаются сильнее, и только когда я шепчу его имя снова, он поворачивается, чтобы посмотреть на меня.

В его глазах читается предупреждение, когда он это делает.

— Шарлотта⁠…

Я придвигаюсь ближе, через мягкую фланелевую простыню, которую он положил на коврик, к твердому теплу его тела, словно притянутая магнитом.

— Мне холодно, — тихо говорю я, и мне кажется, что это первый раз, когда я лгу ему.

На самом деле мне не холодно. Безудержное возбуждение, пронизывающее меня, не позволило бы мне замерзнуть, даже если бы тепло тела Ивана уже не излучалось под одеялом достаточно, чтобы согреть нас обоих. Но я хочу быть ближе к нему, и я хочу, чтобы он сдался.

Этот мускул в углублении его щеки подпрыгивает. Я вижу, как его горло движется, когда он сглатывает, слегка придвигаясь ко мне, его руки все еще обхватывают грудь. Он не смотрит на меня, и я протягиваю руку, кладу руку ему на грудь, когда приближаюсь, моя грудь касается его руки.

Иван так быстро поворачивается, что я вздыхаю от испуга, его рука скользит по моим волосам. Одна рука упирается в коврик, когда он перекатывает меня на спину, его колено раздвигает мои ноги, когда он наклоняется надо мной.

Он смотрит на меня сверху вниз, что-то яростное и горячее в его глазах, и его рот прижимается к моему.

Да. Это то, чего я хочу. Не сложные эмоции или долгие разговоры о том, что было раньше. Это. Поцелуй Ивана вытесняет все мысли из моей головы, все чувства из моей груди, кроме этой напряженной, отчаянной потребности в большем. Я обхватываю его ногами, притягиваю его ближе, стону в поцелуй, когда чувствую, как он прижимается ко мне, сильно и так же нетерпеливо, как и я.

Его зубы прикусывают мою нижнюю губу, всасывая ее в рот, рука, которая была в моих волосах, опускается, чтобы обхватить мою грудь через мою футболку. Он стонет, когда чувствует, что на мне нет бюстгальтера, продавливая мягкую плоть сквозь ткань, его бедра трутся об меня, как будто он не может дождаться, чтобы войти в меня.

Я задыхаюсь у его рта, все мысли о смущении из-за всего этого ускользают под натиском его губ и рук, его тела против моего. Он ощущается таким чертовски хорошим, твердым, мужественным, и я сжимаю ноги вокруг него, выгибая бедра, когда я тру себя по одетой длине его члена.

— Трахни меня, — задыхаюсь я у его губ, слишком отчаянно, чтобы чувствовать стыд. Эта потребность неуклонно скручивалась во мне с того дня в отеле, когда я опустилась на него, пытаясь воздвигнуть стену секса и ничего больше между нами, и он заставил меня признать, как сильно я его хочу. Это воспоминание преследует меня, потребность снова почувствовать такое удовольствие, такое освобождение, нарастающее до тех пор, пока не останется никаких причин для моей мольбы, кроме как отчаяние. Я больше не играю с ним, не пытаюсь использовать его похоть против него, не пытаюсь свести нас к самому низменному, самому грязному желанию друг к другу.

Он мне просто нужен внутри меня.

— Иван, пожалуйста. — Я запускаю руки ему под рубашку, по выступам его пресса, ногти царапают его спину, когда он стонет у моих губ, прерывисто дыша. Он кажется таким чертовски твердым, зажатым между моих бедер, и я хочу избавиться от слоев одежды между нами. Даже так я чувствую давление его толстой длины на мой клитор, трение ткани моих трусиков о меня так, что я могла бы кончить, если бы он просто не остановился. — Пожалуйста. Трахни меня.

Я снова надавливаю на него, впиваясь ногтями в его плечи, извиваясь в попытке получить больше этого восхитительного трения, и Иван издает еще один беспомощный стон, надавливая на меня, когда его лоб прижимается к моему, а его язык скользит в мой рот.

А затем, как раз, когда его рука скользит вниз по моей талии, пальцы зависают на моем поясе, как раз, когда я думаю, что он собирается стянуть мои спортивные штаны и скользнуть пальцами внутрь меня или, еще лучше, стянуть свои и сделать это своим членом, он отстраняется, тяжело дыша, так что я вижу, как его дыхание превращается в пар в холодном воздухе.

— Скажи мне, что ты веришь мне, — рычит он. Он смотрит на меня своим темно-синим взглядом, его глаза настолько пронзительны, что это заставляет меня вздрагивать. — Скажи мне, что это реально, Шарлотта. Скажи мне, что ты веришь, что то, что я чувствую к тебе, реально. Скажи мне, что ты чувствуешь то же самое.

Я смотрю на него, пытаясь осмыслить то, что он говорит, сквозь туман похоти, застилающий мой разум. Я вся мокрая, мои трусики липнут ко мне, промокшие насквозь. Все мое тело пульсирует от неудовлетворенной потребности, и я на грани того, чтобы сказать что угодно, если это заставит его кончить. Если бы он дал мне свой язык, или свои пальцы, или… Боже, пожалуйста — свой член. Я вижу, как он напрягается спереди его брюк, твердый как камень, и я сажусь на полпути, тянусь к их талии. Мои пальцы скользят по его коже, между рубашкой и брюками, а Иван отстраняется, как будто я его обожгла.

— Я же говорил тебе, — выдыхает он прерывисто. — В следующий раз, когда я буду с тобой заниматься сексом, это будет по-настоящему, Шарлотта. Это будет потому, что ты хочешь меня. Такого, какой я есть. Потому что ты веришь, что, хотя я и лгал, то, что я чувствовал к тебе, всегда было правдой.

Я с трудом сглатываю.

— А если я скажу «да»?

Выражение его лица темнеет, и он бросается вперед, снова прижимая меня к коврику, его пальцы ерошат мои волосы.

— Если ты скажешь «да», — выдыхает он, — я не знаю, как я когда-либо снова тебя отпущу.

Его губы прижимаются к моим, и на этот раз поцелуй другой. Он больше похож на тот поцелуй сразу после того, как мы сбежали от Брэдли, тот, когда он, казалось, говорил мне, что любит меня, не говоря ни слова, поцелуй такой интенсивный и нежный одновременно, что я задаюсь вопросом, не поняла ли я его неправильно. Его рот скользит по моему, покусывая, облизывая, смакуя меня, и я чувствую, как его твердый член зажат между нами.

— Пожалуйста, — хнычу я ему в рот. — Ты мне нужен во мне, Иван. Пожалуйста.

Его руки скользят по моим рукам, и я чувствую, как он снова вздыхает.

— Скажи это, — шепчет он мне в губы, открывая глаза. — Скажи это.

Проходит мгновение. Еще одно. Я открываю глаза и смотрю в его глаза. И я не могу заставить слова соскользнуть с моих губ.

Я слишком боюсь сказать «да». Я не знаю наверняка, во что я верю.

Я не могу лгать ему.

— Я боюсь, — шепчу я, и выражение лица Ивана такое, будто я только что дала ему пощечину.

Он отстраняется, глядя на меня с выражением крайней боли, отчаяния, как будто он голодает, а я только что сказала ему, что он не может есть. Его челюсть сжимается, и он испускает долгий, дрожащий вздох, прежде чем он разворачивается, рывком распахивает полог палатки и выходит в ночь.

Я слышу, как он отдаляется. Я вижу его силуэт, идущий обратно к тлеющему костру. Я слышу звук его стонов и вижу, как он поворачивается спиной, я знаю, что он делает.

Что-то вроде ревности пронзает меня. Я хочу его удовольствия. Я хочу, чтобы он издавал эти звуки со мной, чтобы он кончал из-за меня. Но секса ему недостаточно. Еще одной ночи дарения и получения невообразимого удовольствия, которое мы, кажется, находим друг с другом, недостаточно. Он хочет чего-то, чего я не могу дать.

Чего-то, что я боюсь дать.

И почему? Я знаю ответ еще до того, как закончу думать над вопросом. Всю свою жизнь я была той, кто делает безопасные, рациональные, размеренные вещи. Я ставила галочки и составляла списки, и всегда, всегда делала то, что должна была.

Позволить преступнику любить меня, сбежать с ним, любить его в ответ — это не то, что я должна делать. Этого нет ни в каком списке, ни в моем пятилетнем плане. Трахаться с кем-то — это уже достаточно плохо, но слышать, как он говорит, что он одержим тобой, что ты его дом, что он не может тебя отпустить, и верить в это? Хотеть этого? Это так далеко от того, какой я всегда была, что я не знаю, как позволить себе признать, что это может быть именно то, что я чувствую. И если я не могу признаться в этом себе, я определенно не могу сказать это ему вслух.

Мое тело умоляет об освобождении. Я напряжена, все еще задыхаюсь, и не нужно многого, чтобы столкнуть себя с края. Дать себе именно то, что Иван делает прямо сейчас, на холоде. Но я хочу, чтобы не мои пальцы заставили меня кончать. Этого будет недостаточно. И эмоции в моей груди, спутанные и болезненные, заставляют меня перевернуться на другой бок, свернуться калачиком под одеялом, закрыть глаза и пожелать, чтобы он вернулся.

Мне холодно без него.

И у меня такое чувство, что так будет всегда.

ИВАН

Я редко злился на Шарлотту. Даже сейчас я не знаю, на кого я злюсь — на нее или на себя. Но когда она шепчет, что боится, эта эмоция пронзила меня, сжимая мою грудь и заставляя меня кричать.

Я не знаю, имеет ли она в виду, что боится меня или своих чувств. Логически я понимаю, что, скорее всего, последнее. Говоря мне это, она дает мне знать, что чувствует то, что я хочу, чтобы она сказала. Но мне нужно услышать это вслух. И пока я этого не сделаю, я отказываюсь давать ей то, в чем мы оба так отчаянно нуждаемся.

Единственное, что я могу сделать, — это уйти от нее. Если я этого не сделаю, я сдамся и потом буду ненавидеть себя. Я разрываю палатку, спотыкаясь, выхожу в холодную темноту, имея достаточно присутствия духа, чтобы закрыть палатку от холода для нее, оставляя ее в покое.

На улице прохладно, но это не имеет значения. Желание, бушующее во мне, достаточно горячо, чтобы отогнать холод. Моя голова раскалывается, мышцы напряжены, когда я сдергиваю переднюю часть своих спортивных штанов, сжимая свой член в кулак, прежде чем он едва вылез наружу, прежде чем я даже почувствую холод от горячей, напряженной плоти.

Я стону, когда моя ладонь касается его, мои пальцы обхватывают всю мою длину. Я скользкий от предварительной спермы, такой мокрый от того, что она капает по моему стволу, что мне даже не нужна смазка, если бы она у меня была. Я провожу рукой вниз к основанию и вверх по головке, задыхаясь, когда ощущение сгибает мои пальцы ног, потребность кончить, выталкивает все остальные мысли из моей головы.

Нет ничего медленного или целенаправленного в том, как я кончаю. Просто неистовая, отчаянная потребность кончить, прежде чем я сдамся, вернусь в эту палатку и дам Шарлотте то, о чем она меня умоляла. Мои бедра вдавливаются в мой кулак, отчаянно желая чего-то более мягкого, влажного, горячего. Мой член пульсирует, отчаянно желая ее. Я больше никого не захочу так, как хочу ее. Я уверен в этом, когда трахаю свой кулак, словно схожу с ума, снова и снова ударяя рукой по своей длине, чувствуя, как напрягаются мои яйца, и этот горячий всплеск удовольствия высвобождается у основания моего позвоночника.

Я собираюсь провести остаток своей гребаной жизни, думая о ней, когда кончаю. Как она пахнет, какова она на вкус, как она ощущается вокруг моих пальцев и вокруг моего члена, издавая сладкий, скулящий звук, который она издает, когда кончает…

— Блядь! — Рычу я, когда мой член извергается, пульсируя в моих пальцах, когда моя сперма выплескивается на землю, вырываясь из кончика, когда я вонзаюсь в свою руку. Я хватаюсь за бревно рядом со мной, чтобы не наклониться вперед, сжимая свой член, когда я грубо сжимаю его кулаком, выплескивая струи за струями, пока я стону имя Шарлотты себе под нос и дико дышу, удовольствие и потребность продлевают мой оргазм. Я все еще пульсирую, когда отпускаю, сперма капает с моего члена, когда я задыхаюсь, холодный воздух смягчает меня, когда я наклоняюсь и убираю член в штаны.

Я жду, когда отчаяние отступит, чтобы не чувствовать себя таким неистовым. Чтобы вспомнить, что будут другие женщины и другие кровати, в которых я окажусь в Вегасе, где больше великолепных женщин, чем я мог бы отыметь за год, если бы хотел спать с каждой из них каждую ночь, чтобы облегчение от оргазма прояснило мою голову, и чтобы я вспомнил, что Шарлотта не единственная женщина в мире, которую я мог бы хотеть.

Этого не происходит. Мне все равно, что ждет меня в Вегасе. Мне все равно, кого я смогу взять в свою постель. Я не хочу никого, кроме нее, и это знание, в сочетании с тем, что я сказал ей ранее сегодня вечером, врезается мне в грудь, как кулак.

Я сказал ей, что с ней я чувствую себя как дома. Она мой дом.

Я люблю ее.

Сидя здесь на бревне, когда мое дыхание клубиться передо мной, я больше не могу притворяться, что это неправда. Здесь, в темной тишине ночи, это неизбежно. Я люблю ее и хочу, чтобы она поверила, что то, как мы начали, не так, как все должно продолжаться. Что даже если я не могу сожалеть о том, что нашел способ сделать ее своей на некоторое время, я не могу сожалеть о времени, которое мы провели вместе, я действительно сожалею о том, как все обернулось. Я сожалею, что не нашел другого способа.

Даже если его не было. Даже если это просто сожаление о том, что меня поймали, а не сожаление о том, что я действительно лгал. Я не знаю, как это совместить, но я знаю, что провел бы остаток своей чертовой жизни, пытаясь сделать все лучше, если бы она мне позволила. Пытаясь показать ей, что я больше никогда не буду ей лгать.

В моей груди нарастает разочарование, горячее и густое. Она хочет меня. Она пыталась заставить меня трахнуть ее, пытаясь получить от меня удовольствие, не признаваясь в своих чувствах. Не заставляя себя смотреть в лицо своим чувствам. И я не могу сдержать волнение, которое нарастает во мне, зная, что она отталкивает меня, потому что не может принять то, что хочет меня таким, какой я есть.

Она не может принять то, что хочет преступника. Что преступник любит ее, и что она тоже любит меня.

Я бы поспорил, что она любит. Иронично, учитывая, куда мы направляемся. Но она планирует оставить меня там, как только сможет.

Я упираюсь руками по обе стороны, сгибая пальцы в грубую древесину бревна. Я почти сдался. Почти дал ей то, чего мы оба хотим. Но если я это сделаю, это будет все, чем мы когда-либо будем.

Взглянув на палатку, я чувствую прилив вины. Я должен быть там, помогать ей согреваться. Теперь, когда худшая часть бури похоти прошла, у меня нет реального оправдания быть здесь, оставляя ее одну.

Я проскальзываю обратно в палатку, под одеяло рядом с ней, оставляя расстояние между нами. Я не могу понять, спит она или просто притворяется, отвернувшись от меня на боку, ритмичное движение ее дыхания видно под одеялом.

Очень мало шансов, что я вообще засну. Я лежу на спине, глядя в потолок палатки, моя грудь болит. Я хочу заснуть, отдохнуть перед предстоящими днями, но все, что я могу сделать, это пробежаться по череде воспоминаний, которые у меня есть с Шарлоттой, вспоминая каждый момент, когда я мог бы сделать что-то по-другому. Когда я мог бы изменить то, как все сложилось между нами.

Утром я просыпаюсь раньше нее, как будто тихий холод нашего отдаленного лагеря убаюкал ее, и она заснула глубже, чем ей удавалось за последние дни. Есть определенная безопасность в том, где мы находимся, чувство, что нас не найдут, и независимо от того, правда это или нет, я понимаю, как это могло бы принести ей лучший ночной сон.

Хотел бы я сказать то же самое.

Я просыпаюсь, свернувшись калачиком рядом с ней, мое тело искало ее ночью, несмотря ни на что, моя рука обнимает ее за талию. Я лежу так несколько мгновений, неподвижно, желая впитать ощущение того, что она так близко ко мне. После того, что случилось вчера вечером, я намерен больше не спать с ней в одной постели. Несмотря на ее протесты, я не думаю, что смогу выдержать еще одну ночь, проведенную так близко к ней, еще одно утро, прижатое к ней, как сейчас. Каждая часть меня жаждет быть ближе к ней, до такой степени, что даже мой твердый член кажется чем-то второстепенным. И сегодня утром я переполнен чем-то очень близким, о чем сожалею.

Я никогда никому не открывался так, как ей вчера вечером. И теперь, в холодном дневном свете, я не уверен, что мне следовало это делать. Я позволил ей увидеть меня больше, чем кому-либо другому, и это ничего не изменило. Сегодня утром я чувствую себя ободранным, как открытая рана, и нет ничего, что могло бы ее залечить. Даже ее близость в этот момент только ухудшает мое состояние, — напоминание о том, чего я почти могу коснуться, но никогда не коснусь.

Мне следовало бы знать лучше, прежде чем начинать что-либо с ней. Я хочу оттолкнуть эту мысль, как только она приходит мне в голову, но она остается, нежелательной тяжестью на моем разуме и моем сердце.

Она так хороша, прижатая ко мне. Теплая и мягкая, как обещание чего-то, чего у меня никогда не будет. Мечта, к которой я хочу возвращаться снова и снова.

Я чувствую, как она начинает шевелиться, и я отстраняюсь, сжимая зубы от волны потребности, которая накрывает меня. Я не хочу собираться и возвращаться в дорогу. Я не хочу продолжать ехать, всю дорогу до того места, где Шарлотта Уильямс будет стерта и заменена женщиной, которая уйдет от меня и сделает все возможное, чтобы забыть, что все это когда-либо было.

Я хочу остаться здесь с ней. Прямо здесь, притворяясь, что мир может пройти мимо нас, пока я теряюсь в ней, снова и снова.

Поднявшись с коврика, я подавляю стон, когда тянусь к своей сумке. Я далеко не старый, но столько ночей сна на полу, а теперь и на коврике на земле, не говоря уже о днях вождения, делают настоящую работу для моей спины. Я тянусь к своей сумке, тихо расстегивая ее, чтобы достать одежду, и слышу, как она шевелится позади меня.

— Иван? — Ее голос сладкий, сонный, и что-то сильно тянет в моей груди от этого звука. Но я отталкиваю это, отказываясь позволить себе снова смягчиться для нее. Это не приближает меня к ее прощению, и кажется, что это разрывает меня на части.

— Нам нужно отправляться в путь. — Даже я вздрагиваю от того, как резко звучит мой голос, но говорю себе, что это к лучшему. Если все, что она хочет от меня, — это временное удовольствие, пока мы не расстанемся, это не то, что я могу ей предложить. Продолжая притворяться, что все остальное не продолжит причинять боль нам обоим.

Я слышу, как она шевелится позади меня, тишина тяжело опускается в палатку. Краем глаза я вижу, как она обхватывает себя руками, отводя взгляд, как будто мой комментарий глубоко ранил ее.

Выхватив одежду из сумки, я наклоняюсь вперед и расстегиваю молнию палатки, выскальзывая. Я предпочту одеться холодным утром на улице, чем продолжать задыхаться в напряженной боли между нами.

Я уже заполнил машину к тому времени, как Шарлотта выскользнула из палатки, надев узкие джинсы, из-за которых мне трудно оторвать взгляд от ее ног, мягкий на вид серый свитер с капюшоном и джинсовую куртку поверх него. Ее наряд проще, чем все, что я когда-либо видел на ней в Чикаго, но она все равно выглядит такой прекрасной, что мне приходится сжимать руки в кулаки, чтобы не подойти к ней, и ощущение ногтей на ладонях возвращает меня в настоящее.

Шарлотта была создана, чтобы мучить меня. Это единственное, о чем я могу думать, когда собираю палатку быстрыми, резкими движениями, пытаясь не думать о прошлой ночи или о том, как я проснулся рядом с ней этим утром, или о том, как сильно через несколько дней я буду скучать по ней.

Кажется, немыслимым, что она уйдет из моей жизни. Но я не могу заставить ее остаться.

Она уже сидит на пассажирском сиденье машины, когда я бросаю последнюю сумку в багажник и обхожу ее, чтобы залезть на свою сторону. Она не смотрит на меня, и я стискиваю зубы, когда завожу машину, сдерживая все, что хочу сказать.

Все кончено, Иван. Просто, черт возьми, прими это.

Я могу сделать то, что я намеревался, и безопасно доставить ее в Вегас. Я могу получить ее новое удостоверение личности, дать ей то, что ей нужно, чтобы начать новую жизнь. Может быть, она никогда не сможет оставить позади все, что она потеряла из-за меня, но это не моя проблема.

Это не моя проблема.

— Прости за вчерашнюю ночь. — Говорит она немного позже, ее голос такой тихий, что я почти не слышу его из-за рычания Guns & Roses по радио. Я сглатываю, размышляя, стоит ли мне просто притвориться, что я этого не расслышал.

— И ты меня. — Говорю я наконец, и Шарлотта не произносит больше ни слова.

В середине дня я заезжаю на заправку, чтобы заправиться и купить чего-нибудь попить. Я бросаю взгляд на Шарлотту, когда подъезжаю к машине, но она не двигается и не подает мне никаких признаков того, что хочет выйти. Поэтому я просто захожу сам, следя за ней каждые несколько секунд, чтобы убедиться, что она все еще в безопасности.

И все хорошо, пока я не отвожу взгляд на секунду дольше, чем нужно, и не оглядываюсь назад, чтобы увидеть черную машину, подъехавшую к Королле, и Брэдли, выскальзывающего из машины с водительской стороны.

Я замираю, пакет с картофельными чипсами выпадает из моей руки и падает на кафельный пол. Рука Брэдли вытягивается вперед, хватая дверь Шарлотты, но она заперта. Я вижу, как сжимается его челюсть, вижу, как он прижимает кулак к стеклу, наклоняясь вперед.

Лицо Шарлотты бледное. Я вижу это даже с того места, где стою. И я вижу, как он открывает рот, что-то говорит ей, пока она хмурится, извиваясь на сиденье.

Мой пульс подскакивает к горлу, каждый нерв в моем теле внезапно напрягается. Я проклинаю себя за то, что не заставил ее зайти со мной в магазин, мои мысли лихорадочно вертятся вокруг того, как я мог это предотвратить. Между этим и стычкой с моими братьями, которые, несомненно, не остановятся, пока они живы, я чувствую, что не могу уберечь ее. Как будто я терплю неудачу в единственном, что для меня осталось важным.

Но в мире, где есть камеры на заправках и светофорах, где даже со сломанными мобильными телефонами невозможно полностью избежать технологий, я не могу все время быть впереди всего, но все равно чувствую, что потерпел неудачу, видя Брэдли, наклонившегося над ее окном.

Я чувствую, как моя рука невольно дергается в сторону того места, где, как я знаю, спрятан мой пистолет, ожидая, когда он сделает неправильное движение. Попытаться разбить окно. Напугать ее и заставить уйти.

Застрелить агента ФБР было бы худшим решением, которое я принял до сих пор. Но никто, даже он, не заберет Шарлотту.

Если она собирается уйти от меня, это будет ее решение.

И ничье другое.

ШАРЛОТТА

Только когда тень падает на мою пассажирскую дверь, я понимаю, что там стоит Брэдли. Я поднимаю глаза, когда вижу это, думая, что Иван вернулся, чтобы спросить меня, не нужно ли мне чего-нибудь, когда я вижу высокого темноволосого агента ФБР, и мой желудок резко падает к ногам.

Черт.

Моя первая реакция — посмотреть и проверить, заперты ли двери. Вторая — вздрогнуть, услышав звук, с которым он пытается открыть мою дверь.

Слава богу. Иван всегда запирает двери, когда оставляет меня одну в машине даже на несколько секунд. Раньше я ничего об этом не думала, но теперь я так благодарна, что почти готова плакать. Теперь Брэдли не может добраться до меня, и к тому времени, как Иван видит, что происходит…

Кулак Брэдли с сильным звуком ударяет в окно, и его лицо наклоняется близко к стеклу, такое угрожающее, что он пугает меня почти больше, чем братья Ивана.

Все это неправильно.

Мой живот сжимается, мои мысли борются со смятением того, как Брэдли инстинктивно заставляет меня чувствовать, и что я знаю, что я должна чувствовать. Он агент ФБР. Он должен быть одним из хороших парней. Он должен помочь мне. Но когда я смотрю на выражение его лица — сжатые челюсти, ярость, которую он направляет на меня, я ужасаюсь.

— Открой дверь! — Рычит он, его голос приглушенный, но все еще слышный. — Сейчас же!

Я качаю головой, мои руки дрожат, когда я сжимаю их на коленях, с трудом сглатываю, отчаянно размышляя о том, что делать. Мое сердце колотится так сильно, что я едва слышу что-либо еще. Я смотрю на вход в магазин, молчаливо желая, чтобы Иван поспешил вернуться. Сколько времени прошло? Конечно, он выйдет в любую секунду. Но что он собирается сделать? Он не может застрелить агента ФБР. Это было бы самоубийством.

Но так ли это? Я думаю о том, что Иван рассказал мне вчера вечером, о том, что он делал для своей семьи. Мучитель Братвы. Это все еще кажется нереальным, если бы это было так, я не знаю, как бы я села с ним в машину сегодня утром. Но после этого расстрел такого человека, как Брэдли, кажется мелочью по сравнению с этим. Я не могу себе представить, чтобы Иван так уважал закон. И между ними нет никакой любви, я уверена в этом. Кроме того, когда мы приедем в Лас-Вегас, его контакт сотрет его личность, если то, что он мне сказал, верно.

Так имеет ли значение, что он на самом деле сделает с Брэдли?

Иван, поторопись блядь.

Кулак Брэдли снова ударяет в окно, на этот раз сильнее. Я подпрыгиваю, и с моих губ срывается тихий вскрик. На ужасный момент мне кажется, что стекло действительно может разбиться.

— Я сказал, открой дверь! — Рычит он, и я снова вздрагиваю, мое сердце все еще мучительно колотится в груди.

Я не знаю, видел ли его Иван. Я не знаю, чего он может ждать. Но, несмотря ни на что, я доверяю ему. Я доверяю ему свою безопасность, и что как только он увидит, что происходит, он положит этому конец. Мне просто нужно быть храброй до тех пор.

Я поднимаю подбородок, глядя на Брэдли.

— Я не хочу идти с тобой. — Говорю я ему прямо. — Я уже приняла решение.

Брэдли поднимает бровь, на его лице все еще еле сдерживаемый гнев, но ясно, что он пытается смягчить его. Пробуя мед вместо уксуса.

— Послушай, Шарлотта, что бы тебе ни сказали, что бы ты ни думала…

— Я думаю, — резко говорю я, — что ты придурок, который привел с собой моего бывшего на передачу. Мужчину, который изменил мне, который…

— Это едва ли преступление, — хихикает Брэдли, и я чувствую, как мое горло сжимается, мой собственный гнев грозит взять верх над моим здравым смыслом.

Иван может быть гребаным преступником, но он не переубеждал меня. Он не сказал мне, что знает лучше. Он не обращался со мной, как с ребенком, которого нужно нянчить, как с чем-то хрупким, что можно спрятать, пока оно не понадобится. И Нейт и Брэдли, мне надоели до чертиков.

— …который присылал мне текстовые сообщения, граничащие со слежкой, — продолжаю я, как будто он ничего не говорил. — Он заставлял меня чувствовать себя неуютно и небезопасно. К кому же ты ясно дал понять, что я вернусь к нему, поскольку он работал с тобой. Ты агент ФБР. Ты знаешь статистику домашнего насилия. Вся эта ситуация заставляет меня думать, что я стала бы жертвой этого, если бы вернулась к Нейту, если бы ему разрешили находиться где-то рядом со мной. И я не думаю, что ты защитишь меня от этого. Я не думаю, что я бы доверила защиту одному чертовому ублюдку со значком в этот момент. Так что… — Я показываю ему средний палец.

Глаза Брэдли сужаются, его лицо искажается от ярости. Он бьет ладонью по окну, заставляя меня снова подпрыгнуть.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — шипит он. — Ты понятия не имеешь, с кем имеешь дело. Этот человек — убийца, Шарлотта. Монстр. Думаешь, ему есть до тебя дело? Думаешь, он не сделает с тобой хуже, чем ты можешь себе представить, когда ему наконец надоест та игра, в которую вы двое играете?

Холодная уверенность в его голосе заставляет меня холодеть по спине, но я заставляю себя смотреть прямо на него, тоже сжав челюсти. Я не хочу, чтобы он видел, как я его боюсь, как я запуталась в Иване, в этой ситуации, во всем.

— Я точно знаю, с кем имею дело, — лгу я, и мой голос звучит ровнее, чем я себя чувствую. — И я лучше рискну с Иваном, чем с тобой.

Смех Брэдли холодный, безрадостный.

— Ты глупая девчонка. Ты понятия не имеешь, что делаешь. Когда он закончит с тобой, ты пожалеешь, что не пошла со мной. — Он смотрит на меня через стекло, его приглушенный голос звучит так же угрожающе, как если бы он был чистым и неотфильтрованным. — Ты пожалеешь, что у тебя нет такой защиты, которую я могу тебе предложить. Потому что если не он заставит тебя осознать, какой глупый выбор ты сделала, то это сделает его семья. — Дрожь все же распространяется по моей коже, заставляя меня чувствовать холод до костей, и по тому, как этот безрадостный тон переходит в ухмылку на лице Брэдли, он это видит. Я, может, и не боюсь Ивана, но я чертовски боюсь его семьи. Его братья не кажутся самыми способными яблоками на семейном древе, но я достаточно видела Льва, чтобы знать, что я должна его бояться. И я знаю, что отец Ивана, хочет сделать со мной, если им удастся заполучить меня.

Я лучше умру, чем позволю семье Ивана продать меня какому-то миллиардеру. Я лучше приму предложение Ивана о чистой идентификации и новом начале в Вегасе. По крайней мере, это реальный шанс. Потому что если Братва поймает меня и продаст, кто меня спасет?

Агент, мать его, Брэдли? Маловероятно.

Я открываю рот, чтобы ответить, мое горло сжимается, пока я не уверена, что смогу выдавить слова Я инстинктивно защищаю Ивана, и это кажется безумием. Потому что из всего, что он мне рассказал, — он убийца. Он монстр, или, по крайней мере, он им является по меркам той жизни, которой я всегда жила.

Но часть меня, часть, от которой я продолжаю бежать, потому что это пугает меня больше, чем все, что произошло до сих пор, признаться, не может остановить мысль, которая вертится у меня в голове.

Он мой монстр.

И в каком-то смысле это абсолютная правда. Я создала его, невольно, так же тщательно, как Виктор Франкенштейн когда-либо создавал своего, если верить тому, что сказал мне Иван. По его словам, он даже не думал преследовать женщину так, как преследовал меня до нашей встречи. Что бы это ни было между нами, эта химия, это магнитное притяжение, которое снова и снова тянет нас друг к другу, оно создало все, что сделал Иван. И теперь я чувствую себя настолько запутавшейся в этом, что когда я оглядываюсь назад и представляю, что никогда не встречала Ивана, никогда не чувствовала ничего из того, что у меня есть с ним, даже если бы это означало вернуть мою жизнь… Я больше не знаю, какой выбор я бы сделала. Я должна знать, но не знаю.

И вот поэтому я не могу сказать Ивану, что верю ему. Я не могу сказать «да» ни на один из его вопросов. Потому что произнести это вслух сделало бы это реальностью.

— Шарлотта. — Голос Брэдли теперь уговаривающий, и я вижу, как он поднимает взгляд на окно заправки, как будто ему интересно, почему Иван еще не вышел. Он наклоняется, подпирая предплечьем край окна, как будто мы друзья. — Слушай, просто пойдем со мной. Нейта здесь нет. Я объясню тебе больше об Иване и Братве, и почему ты здесь в опасности. Почему я продолжал преследовать тебя. Это для твоего же блага. И ты можешь рассказать мне больше о Нейте. Может, ты права, и мне стоит взглянуть на него еще раз…

Он прерывается на полуслове, когда внезапно появляется Иван, его рука обхватывает горло Брэдли и швыряет его назад к немаркированной машине ФБР, его вес тела опирается на руку, которая удерживает Брэдли прижатым. Мое сердце подпрыгивает к горлу, когда я вижу лицо Ивана, когда он бросается вперед и отрывает Брэдли от моего окна, на его лице маска холодной ярости.

— Какого хрена ты творишь? — Рычит Иван, его голос низкий и опасный.

Брэдли сопротивляется хватке Ивана, его рука нащупывает пистолет. Иван резко отталкивает руку Брэдли, край его ладони касается запястья Брэдли. Агент вскрикивает от боли, и его лицо краснеет от смущения, эта яростная ненависть снова заполняет его взгляд. Я застыла на своем месте, мое дыхание перехватило, мои руки сжимают мои бедра так сильно, что я чувствую давление моих ногтей через джинсовую ткань.

— Отпусти меня, русский кусок дерьма! — Рявкает Брэдли, слюна пузырится с его губ. Иван наклоняется, его предплечье скользит по трахее Брэдли, когда он прижимает его к машине. — Кто-то… увидит тебя…

Его слова выходят сдавленными, теперь еще более приглушенными, и я чувствую чувство удовлетворения, которое пугает меня. Я не должна радоваться, видя, как Иван прижимает агента ФБР к машине, швыряя в него угрозы. Насколько меня учили всю жизнь, это не то, чего я должна хотеть. Иван — преступник, и Брэдли — тот, к кому я должна бежать за помощью.

Но Иван — единственный, кто когда-либо заставлял меня чувствовать себя в безопасности.

Иван наклоняется ближе, его спина прямая как шомпол. Я едва слышу, что он шипит Брэдли, слова слабые, но я все равно могу их разобрать.

— Держись от нее подальше. Она сделала свой выбор.

Выбор? О каком выборе он говорит? Немного той неразрешенной злости, которая все еще во мне из-за ситуации, в которую меня поставил Иван, вспыхивает, потому что правда в том, что мой выбор исчез, когда я стала одержимостью Ивана. Когда эта одержимость сделала меня мишенью для его семьи. Мой выбор исчез, когда он напал на Нейта и сделал его еще большей частью всего этого.

Выбор исчез, когда стереть свою жизнь дочиста и начать все заново стало моим единственным вариантом.

Или он имеет в виду себя? Потому что я не выбирала его. Я не выбирала. Я уйду, как только получу то, что мне нужно. Прошлая ночь ничего не изменила. Ничто не изменит этого. Но голос, который шепчет это, кажется более хрупким, чем когда-либо.

Брэдли фыркает.

— Она не знает, что выбирает, если это правда, — выплевывает он. — Но она такая же глупая, как я и думал, если это действительно так.

Я с ужасом наблюдаю, как Иван так быстро меняет хватку, что я почти не замечаю движения, его другая рука сжимает горло Брэдли так сильно, что костяшки его пальцев начинают белеть. Он тянется другой рукой к пистолету Брэдли, выдергивает его из кобуры и бросает на тротуар, отбрасывая его ногой, когда лицо Брэдли начинает приобретать тревожный оттенок фиолетового. Его глаза выпячиваются, и он тянется вверх, царапая руку Ивана, пока тот сопротивляется. Я никогда не понимала, насколько силен Иван, до этого момента. Его рука согнута, мышцы напряжены под рубашкой, и это было бы возбуждающе, если бы этот момент не был таким чертовски ужасающим.

Какого хрена я только что так подумала? Что со мной не так?

— Иван! — Кричу я, мой голос приглушён через стекло. — Стой! — Я вижу, как он на грани того, чтобы задушить Брэдли, собираясь сделать выбор, который он не сможет отменить. Я знаю рационально, что он делал это уже десятки раз, сотни раз, и он идёт по дороге, которая исчезает за ним уже долгое время. Но это первый раз, когда я вижу это лично. Первый раз, когда я становлюсь свидетелем чего-то, что он не может отменить.

Это может быть лицемерием, но я искренне боюсь за него.

На мгновение мне кажется, что он меня не услышал. Он не двигается, и я мельком вижу его лицо в боковом зеркале машины Брэдли. Его глаза прикованы к Брэдли, в них холодная ярость, от которой у меня по спине пробегает новая волна озноба. Он выглядит вполне способным убить человека, убить этого человека, и я вижу ту его сторону, о которой он мне рассказывал вчера вечером- жестокого человека, способного на пытки и убийства.

Я открываю рот, чтобы снова накричать на него, в ужасе от того, что произойдет, если Иван переступит черту, убив копа, агента ФБР, когда хватка Ивана слегка ослабевает, и Брэдли судорожно втягивает воздух, задыхаясь, когда он испускает поток яростного кашля.

— Слушай меня очень внимательно, — слышу я шипение Ивана, его лицо в нескольких дюймах от лица Брэдли. — Приблизишься к ней еще раз, или хотя бы посмотришь в ее сторону, я тебя убью без предисловий. Если ты попытаешься убедить ее в своей ерунде, я тебя застрелю. Я покончу с тобой и твоим жалким существованием, и единственным моим чертовым сожалением будет то, что у меня не было времени сделать это медленнее. Мы понимаем друг друга?

Сомневаюсь, что Брэдли согласится. Но я этого не узнаю. Иван снова пинает пистолет, отправляя его по тротуару парковки достаточно далеко, чтобы Брэдли смог его догнать. Он хватает Брэдли за переднюю часть куртки, дергает его вперед и швыряет его назад к машине с такой силой, что голова Брэдли отскакивает назад к стеклу, а затем он бросает на меня быстрый взгляд через плечо, прежде чем броситься к передней части машины.

Она все еще работает. Я надеюсь всем своим существом, что правильно читаю его сигналы, когда я бросаюсь вперед и ударяю по замку со стороны Ивана, отпирая дверь как раз в тот момент, когда он хватает ее, бросаясь на сторону водителя. Он даже не заканчивает закрывать дверь, прежде чем его рука оказывается на рычаге переключения передач, переключая ее на первую передачу, когда он нажимает на газ, шины крутятся, когда мы сжигаем резину по парковке с пронзительным визгом. Запах едкий, заставляющий меня кашлять, и я не смею оглядываться, когда Иван захлопывает дверь, ускоряясь по парковке, направляясь к дороге.

— Это когда-нибудь закончится? — Пытаюсь пошутить я, чувствуя, что начинаю трястись, когда Иван выезжает на дорогу, мчась к выезду. — Эти постоянные погони? У нас было сколько… три за столько же дней? Или я неправильно считаю? Это новый рекорд для тебя, или…

Взгляд Ивана на долю секунды метнулся ко мне, прежде чем вернуться на дорогу. Его челюсть сжата, костяшки пальцев на руле побелели.

— Это не шутки, Шарлотта. — Говорит он низким и напряженным голосом. — Это было слишком чертовски близко. — В его голосе та же жесткость, что и сегодня утром, когда я пыталась поговорить с ним, когда мы только проснулись. Как то, что произошло прошлой ночью, воздвигло между нами стену. Стену, которую, по иронии судьбы, несколько дней назад я отчаянно пыталась воздвигнуть. Вчера вечером я пыталась ее разрушить. Чтобы почувствовать момент связи с ним, чтобы встретить то, что он мне сказал, тем, что я могла ему дать. Но этого было недостаточно.

Я тяжело сглатываю, моя попытка пошутить замирает на моих губах. Он прав, конечно. Мое сердце все еще колотится, адреналин, циркулирующий по моим венам, заставляет меня нервничать, и я чувствую себя так уже несколько дней, и никакие ночи, проведенные в тихих, холодных дебрях Монтаны, не смогут иссушить это из меня, я начинаю бояться. Мне интересно, сколько времени потребуется после начала моей «новой жизни», чтобы я снова почувствовала себя в безопасности, почувствовала себя просто нормально.

Может быть, никогда.

— Прости, — шепчу я. — Я просто… я не знаю, как все это переварить.

Иван резко поворачивает, шины визжат по тротуару. Я хватаюсь за дверную ручку, чтобы удержаться, мой желудок сжимается.

— Тебе нужно кое-что понять. — Говорит он, его голос напряжен от едва сдерживаемого гнева. — Эти люди, они не играют в игры. Брэдли, моя семья, они причинят тебе боль, Шарлотта. Они…

Я смотрю на него мгновение, не понимая.

— Я знаю это, — шепчу я. — Конечно, я знаю это, иначе я бы не…

Его челюсть сжимается, его взгляд устремлен на дорогу впереди, когда он поворачивает к следующему съезду, и я понимаю, что он говорит это не мне. Не совсем. И он также не сердится на меня.

Он сердится на себя.

Он сердится, что оставил меня одну. Что у Брэдли вообще был шанс добраться до меня. Я вижу, как работают мышцы его челюсти, боль на его лице, и часть меня, которую я не смогла подавить, прорезается сквозь весь гнев и всю боль, желая утешить его.

Я протягиваю руку, касаясь его предплечья.

— Иван, я…

Слова вырываются из моего рта, когда тяжелый груз врезается в нашу машину, отбрасывая меня в сторону, выбивая все дыхание из моих легких. А затем мы летим, катимся, падаем… и я уверена, что все кончено.

И он никогда не узнает, что я собиралась сказать дальше.

ШАРЛОТТА

Мир вращается вокруг меня. Больно. Болит все: от ударов моего тела о дверь, сиденье и приборную панель, от прикосновения разбитого стекла, и даже от гнущегося металла, когда машина переворачивается и катится вниз по склону в сторону съезда. Я не видела, что было за этим, и закрываю глаза, чувствуя горячие слезы на щеках, когда думаю об ужасных возможностях. Деревья. Овраг. Еще одна дорога, по которой движение будет бить нас, пока мы не превратимся в пасту…

Моя голова ударяется обо что-то твердое, и боль взрывается за моими глазами. Я смутно слышу голос Ивана, выкрикивающего мое имя, но его голос звучит далеко и приглушенно, как будто он кричит через то стеклянное окно, по другую сторону которого он был с Брэдли. Каждое слово приглушается звоном в ушах.

Когда машина останавливается, мне требуется минута, чтобы осознать это. Я вишу вниз головой, удерживаемая ремнем безопасности, который больно впивается мне в бедра и грудь. Но, боже, я так чертовски благодарна, что он был на мне, что я не сняла его, пока сидела на парковке. Я почти уверена, что это единственная причина, по которой я все еще жива сейчас.

Хоть я и забываю заниматься безопасным сексом с преступником, но очки в мою пользу за то, что я не забыла пристегнуть ремень безопасности. Мне хочется смеяться, но, когда я пытаюсь, это слишком больно. Кровь приливает к голове, голова кружится голова, мое зрение плывет передо мной. Я моргаю, пытаясь сосредоточиться на чем-то, на чем угодно, сквозь дымку боли и смятения. Я слышу Ивана, но пока не могу его разобрать.

— Шарлотта! — Иван звучит более паникующим, чем я когда-либо слышала. — Шарлотта, скажи что-нибудь, пожалуйста! — Настойчивость в его голосе, и неприкрытый страх пронзают меня до костей. Я никогда не слышала, чтобы кто-то произносил мое имя таким образом. Никогда не слышала такой отчаянной мольбы, которая сейчас в нем.

Я пытаюсь сказать ему, что да, я в порядке или, по крайней мере, что я жива, все еще не определено, но все, что выходит, — это слабый стон. Я не могу сделать полный вдох и чувствую, как что-то теплое стекает по моему лицу.

Вероятно, моя собственная кровь.

Иван ругается по-русски, возясь с защелкой своего ремня безопасности. Мое зрение достаточно проясняется, чтобы я поняла, что он рядом со мной, вылезает со своего места.

— Я вытащу тебя отсюда, Шарлотта, — обещает он. — Я…

— Иван!

Громкий голос с русским акцентом наполняет воздух со стороны Ивана в машине, и новый страх заполняет пустоту в моей груди. Я задавалась вопросом, на одну безумную секунду, не Брэдли ли сбил нас с дороги. Действительно ли он был настолько сумасшедшим, чтобы сделать это. Но теперь я знаю, что это не так. Это были братья Ивана. Один или несколько из них. Лев? Моя грудь сжимается от возможности, что это мог быть он. Из них троих я больше всего боюсь его.

Иван поворачивается рядом со мной, оставляя попытки вытащить меня, и начинает выползать из разбитого окна со своей стороны. Я даже не понимаю, что он вытащил пистолет, пока не слышу выстрел, достаточно близко, чтобы понять, что это он, звук только усиливает звон в ушах, когда я беспомощно кричу. Это заставляет меня чувствовать себя слабой, но я не могу сдержаться. Это слишком. Все это было слишком долго, и это похоже на переломный момент, момент, после которого я больше не могу притворяться, что со мной все в порядке.

Все это не нормально, как я и говорила Ивану с самого начала.

Выстрел раздается снаружи машины, когда Иван вырывается, мои уши болят от шума, и я смутно слышу приглушенный крик боли. Мое сердце колотится, грудь болит от пронзительного ощущения, которое пугает, и я не знаю, адреналин это или реальная травма. Я борюсь с ремнем безопасности, отчаянно желая увидеть, что происходит, но я в ловушке вверх ногами, абсолютно беспомощная.

— Иван! — Мне удается прохрипеть его имя, мой голос хриплый и еле слышный. — Иван!

Никакого ответа, только звуки возни и хрипов снаружи машины. Я напрягаю слух, пытаясь разобраться в хаосе. Раздается еще один выстрел, затем еще один. В ушах звенит, и я не могу понять, кто стреляет и попал ли кто-нибудь в кого-нибудь.

Внезапно в треснувшем окне с другой стороны от меня, на периферии моего зрения, появляется лицо. Широкая рука тянется, чтобы схватить меня, и я вырываюсь, снова крича. Я не думала, что могу бояться больше, чем уже боялась, но теперь я знаю, что ошибалась. Этот страх, страх перед тем братом, который пытается вытащить меня из обломков, новый и острый и усугубляет все остальное в стократ.

— Нет! — Кричу я, дико борясь с ремнем безопасности, пытаясь вырваться от него подальше. Это движение посылает толчки яркой, раскаленной добела боли по всему моему телу, но я не могу перестать бороться. Я больше всего боюсь быть схваченной. Из этого выхода не будет.

Рука на мгновение отдергивается, затем возвращается с чем-то, сверкающим в тусклом свете. Нож. Мое сердце подпрыгивает к горлу, я боюсь, что нож пронзит меня, но я быстро понимаю, что он не собирается причинять мне боль. Он собирается меня освободить.

Я возобновляю борьбу, игнорируя мучения, которые она вызывает, отчаянно желая остаться там, где я есть. По крайней мере, здесь Иван все еще может прийти за мной. Я все еще свободна от его семьи. Будущее, ожидающее нас в Вегасе, не то, чего я хотела, но это лучшее будущее, чем то, которое я нашла бы в руках семьи Ивана.

— Не двигайся, — приказывает грубый голос на английском с сильным акцентом. — Будет больнее, если я ударю тебя этим. И отец будет недоволен, если ты будешь ранена.

— Я не понимаю о ком ты — огрызаюсь я, все еще извиваясь, как рыба на крючке. — Но мне, черт возьми, все равно.

Мужчина усмехается, все равно протягивает руку и начинает пилить мой ремень безопасности, другой рукой сжимая мою шею с такой интимностью, что я вздрагиваю.

— Перестань трогать меня!

— Перестань извиваться, — парирует он, продолжая пилить. — Лучше, если ты…

Он так и не заканчивает фразу. Нож дергается назад, едва не задев мой живот, когда мужчину оттаскивают назад, подальше от машины, и я мельком вижу Ивана, окровавленного и держащего пистолет в другой руке, пистолет, теперь приставленный к виску его брата. Того самого брата, которого он пригвоздил к машине возле нашего мотеля тем самым пистолетом.

Я задыхаюсь, мое сердце колотится так же сильно, как и моя голова, когда я смотрю, как Иван тащит своего брата дальше в траву, размазывая кровь по нему, когда он это делает. Другого не видно, и я понимаю с тоской, что это значит, что Иван либо вырубил его, либо убил.

Я не знаю, что это говорит о моей наивности, но я надеюсь, что я все поняла правильно, из всего, что мне рассказал Иван, я должна была бы уже знать, что их смерть наступит тогда, когда они не откажутся от преследования нас, и Иван дал им обоим единственный шанс, когда не убил их в прошлый раз.

Лицо Ивана сейчас — та же маска холодной ярости, которую я видела у Брэдли. Он не собирается никого щадить. Холод окутывает мое тело, и я задаюсь вопросом, впадаю ли я в шок или это просто естественная реакция на то, что я наблюдаю за мужчиной, с которым я спала, с которым я проводила дни и ночи, в которого я могла бы влюбиться, приставившим пистолет к голове собственного брата.

Кровь стекает по лицу Ивана, пачкая воротник рубашки, только добавляя дикости происходящему передо мной. Но он, кажется, не замечает этого, все его внимание сосредоточено на человеке, которого он схватил перед собой.

— Я сказал тебе цену, которую ты заплатишь, если снова придешь за нами, — рычит Иван низким и опасным голосом. Он никогда не был таким хищником, как сейчас, жестоким и диким, — жестоким существом на грани убийства. — Мне не нравится убивать свою собственную семью. Но все закончится здесь. Я больше не буду рисковать.

Ники, я думаю, я помню. Тот, кто больше. Я думаю, я помню, как Иван произнёс его имя. Ники смеётся, как будто к его голове не приставлен пистолет, звук холодный и пустой.

— Или что, младший брат? Ты застрелишь меня? У тебя нет, блядь, яиц. Ты бы уже сделал это, если бы хотел. И отец никогда тебя не простит, если ты меня убьешь.

— Как будто мне есть дело, — выплевывает Иван. — Мое прощение ушло в тот момент, когда я с ней сбежал, и ты это знаешь. И я не хочу возвращаться. Я больше не хочу принимать в этом участия. Кроме того, — добавляет он, его голос надламывается от горького смеха. — Отцу на самом деле будет плевать, если ты умрешь.

Я наблюдаю, сквозь свое затуманенное зрение, и вижу, как Ники бледнеет от этой жестокости. И это жестоко, достаточно, чтобы я почти на мгновение почувствовала жалость к нему, прежде чем я вспоминаю, что он и его другой брат столкнули нас с гребаной дороги.

Я также вижу, что Иван может быть более ранен, чем он показывает. Струйка крови течет из пореза на его лбу, а его плечо выглядит немного странно, как будто он вывернул его при столкновении. Но он держит пистолет неподвижно у виска Ники, и я вижу, как другой мужчина бледнеет, когда, кажется, понимает, что Иван не блефует. Больше нет.

— Ты сделал это с собой сам, — рычит Иван. — Ты и Антон оба. Лев тоже, когда втянул ее в это. Когда вы затронули что-то, кроме наших семейных проблем…

— И что ты знаешь о семье?

Третий, более грубый голос заставляет мое сердце забиться в горле. Он грубее, резче, с более сильным русским акцентом, который я помню с того единственного раза, когда я слышала, как Лев говорил, в ту первую ночь.

Я снова дергаю ремень безопасности, игнорируя горячие толчки боли, и вижу, как Лев стоит позади Ивана, его пистолет направлен ему в затылок.

— Я же говорил, что не позволю тебе причинить ей боль, — выплевывает Иван, не оборачиваясь, чтобы оглянуться. — Я же сказал тебе оставить ее в покое.

Лев усмехается, звук низкий и угрожающий.

— Мальчик, когда я когда-нибудь слушал? Особенно тебя. Отец иногда слушал. Но теперь, после всего этого, я думаю, он усвоил урок. Тебе конец, Иван. И я сделаю с ней то, что захочу.

— Это не имеет к ней никакого отношения, — выплевывает Иван, и впервые, мне кажется, я слышу в его голосе нотку страха. — Мы поговорим об этом как братья. Отпусти ее. Дай мне вытащить ее, и она сможет уйти.

Лев снова смеется.

— Ты втянул ее во все это, когда выбрал ее, братец.

— Иван… — снова хриплю я его имя, не уверенная, слышит ли он меня. Мой голос — надтреснутый шепот, мир снова дрожит, размываясь по краям. Я понятия не имею, так ли сильно я ранена, или это просто стресс и истощение в сочетании с аварией настигли меня, но я чувствую, что вот-вот потеряю сознание. — Иван⁠.

Я вижу напряжение, пробегающее по каждой линии тела Ивана, легкую дрожь в его руке, как будто он тоже истощается. И впервые, мне кажется, я вижу, как он колеблется, как будто он больше не совсем уверен, что делать. Это больше всего заставляет меня чувствовать, что я сломаюсь. Я не осознавала, насколько я полагалась на уверенность Ивана, до этого момента, когда я вижу, как она тает. И я хочу дотянуться до него, сказать ему⁠…

Я не знаю, что я ему хочу сказать. Не то, чтобы убить его брата. Но я тоже не хочу идти с ними. И я не хочу видеть, как они причиняют боль Ивану.

Это невыносимо.

Взгляд Льва метнулся ко мне, жестокая улыбка дразнит уголки его губ.

— А, она проснулась. Наблюдает за всей этой мелкой драмой. Скажи мне, девочка, — рычит он, его холодный голубой взгляд встречается с моим. — Он стоил всех этих проблем? Стоил ли он того, чтобы выбросить свою жизнь? А это была хорошая жизнь, не так ли? Хорошая работа, красивая квартира. Друзья, которые заботились о тебе. Такая жизнь, о которой мечтают все женщины вроде тебя. Стоило ли это все, ради несколько ночей с моим братом-ублюдком?

Мне хочется выплюнуть ему что-нибудь в ответ, послать его к черту, и кричать, что каждый момент того стоил, и что я ничего не буду менять. Я хочу стереть эту гребаную ухмылку с его лица, чтобы дерзко защитить Ивана перед лицом этого гораздо более жестокого человека.

Но все, что я могла бы сказать, умирает на моих губах. Потому что, в конце концов, именно этот вопрос я задавала себе все это время. Стоило ли оно того? Стоило ли время, проведенное с Иваном, то, что он пробудил во мне, то, что я чувствовала с ним, стоило ли оно всего, что я потеряла?

Когда я уйду от него и начну жизнь с чистого листа, будет ли оно все еще ощущаться стоящим того, даже если сейчас так кажется?

— Я дам тебе последний шанс, — рычит Иван. — Отпусти ее. Отпусти ее сейчас, или…

— Пошел ты, брат. — Лев обрывает его, и на одну ужасающую долю секунды мне кажется, что я сейчас увижу, как Иван умрет у меня на глазах.

Но вместо этого он нажимает на курок.

Я кричу, звук поглощается выстрелом, когда голова Ники взрывается красным, его последние слова тоже теряются в эхе звука и звоне в ушах. Иван наклоняется вперед, нажимая на курок, отскакивая в сторону, когда Лев тоже стреляет.

Я с ужасом наблюдаю, как пуля попадает в мертвое тело Ники, труп движется так, что кажется совершенно неправильным, когда Иван бросается вперед, отталкиваясь одной ногой и зацепляя лодыжку Льва своей. Лев разворачивается, падая, снова стреляет в Ивана, но Иван откатывается, вскакивает на ноги и дважды стреляет в Льва.

Я не вижу, куда приземляются пули. Я не вижу, мертв ли Лев. Все, что я вижу, это Ивана, карабкающегося по окровавленной траве, выхватывающего нож из руки Ники и бегущего к моей стороне машины.

— Шарлотта. — Он выдыхает мое имя, распиливая ремень безопасности, пытаясь закончить то, что начал Ники. На этот раз я не сопротивляюсь. Не думаю, что смогу пошевелиться, даже если захочу, настолько я в шоке.

Я только что видела, как умер человек. Может быть, двое. Я видела, как Иван убил его — их. Я видела…

Я крепко закрываю глаза и чувствую руку Ивана на своей щеке.

— Мне жаль, — шепчет он, и я чувствую, как ремень безопасности поддается, его рука обнимает меня, когда он пытается смягчить мое падение на крышу машины. — Мне жаль, что тебе пришлось это увидеть. Я не знаю, насколько сильно ты ранена, Шарлотта, но сейчас… — Он смотрит вверх, поверх машины, словно ищет что-то. — Сейчас нам нужно бежать.

Я едва могу осознать то, что говорит Иван сквозь туман боли. Это превратилось из трясущего, раскаленного добела укола в какое-то тяжелое, густое ощущение, которое окутало меня, глубоко замораживая и давая мне ощущение, что я могу снова потерять сознание.

— Шарлотта.

То, как он шипит мое имя, прорывает оцепенение. Я слабо киваю, пытаясь собраться. Должно быть, я впадаю в шок. Должно быть, это то, что я чувствую.

— Ты можешь двигаться? — Спрашивает Иван напряженным от беспокойства голосом. — Могу ли я переместить тебя? Тебе нужна помощь?

Мне приходит в голову, что, если Лев не умер, нам нужно выбираться отсюда как можно скорее. Не говоря уже о том, что Брэдли не отставал от нас и видел нашу машину. Эта авария может вскоре привлечь его внимание. Я ерзаю в тесном пространстве, остерегаясь разбитого стекла, пытаясь проверить свои конечности как можно сильнее.

— Думаю, да, — шепчу я. — Я имею в виду… думаю, я смогу выбраться.

Иван помогает мне выползти из обломков дюйм за дюймом. Я вижу, как он морщится, когда я шиплю от боли, слезы текут из уголков моих глаз. Моя ладонь царапает битое стекло, и я кричу. В тот момент, когда он слышит звук, его мускулистые руки обхватывают меня, вытаскивая меня на свободу, пока он помогает мне подняться на ноги в окровавленной траве.

Мир вокруг меня тревожно наклоняется, и я покачиваюсь на месте, хватаясь за перед его рубашки. Я чувствую, как он напрягается от моего прикосновения, втягивая воздух, но я слишком хорошо осознаю то, на что смотрю, в этот момент, чтобы слишком много думать о том, что это значит.

— Спокойно, — бормочет Иван, обнимая меня за талию. Его взгляд скользит по мне, выискивая что-нибудь сломанное, что-нибудь, что, я предполагаю, может означать, что я не могу бежать. — Нам нужно идти, Шарлотта. Прямо сейчас.

Я сглатываю, глядя на неподвижное тело Ники, лежащее лицом вниз в траве. На Льва, лежащего на спине, смотрящего в небо, или… Мне кажется, я вижу, как он движется, шевелится, и клянусь, я слышу, как он стонет. Может, мне это мерещится. Но этого достаточно, чтобы я отвернулась и начала ковылять мимо машины. Я вижу еще одно тело, другого брата Ивана, и не могу сказать, жив он или мертв. Не думаю, что хочу знать.

— Прямо по дороге есть заправка, — мрачно говорит Иван, все еще обнимая меня за талию, подгоняя меня двигаться быстрее. — Нам нужно туда. Я видел знак…

— А как же люди… — начинаю я спрашивать, но он меня обрывает.

— У людей есть машины, — коротко говорит он. — И нам нужна машина.

Я уже слишком задыхаюсь от боли, чтобы задавать еще вопросы или слишком усердно думать о том, что он имеет в виду. Думаю, я знаю, что он имеет в виду, и сейчас это кажется слишком большим количеством.

Нам придется угнать еще одну машину. И мы сделаем это вот так.

Мы отходим от машины, мои ноги кажутся такими, будто их окунули в свинец, каждый шаг посылает все больше этих раскаленных добела ударов боли по моему телу, пронзая туман. Иван поддерживает большую часть моего веса, пока мы наполовину бежим, наполовину спотыкаемся к дороге, держась немного в стороне от обочины, пока Иван ведет меня к заправке вдалеке. Я вижу, как загораются огни, словно маяк в темноте, сгущающейся вокруг нас.

— Мы почти на месте, — бормочет Иван, его голос звучит напряженно. Он напряжен, каждая мышца в его теле напряжена, и я чувствую, как это исходит от него. Он постоянно оглядывается по сторонам, оглядываясь каждые несколько футов, как будто ожидает, что Лев материализуется позади нас, преследуя нас.

За исключением этого момента, я не думаю, что Лев будет преследовать. Я думаю, он просто пристрелит нас. Может быть, даже меня одну. Я думаю, что я могла стать большей проблемой, чем позволяет любая моя ценность. И в любом случае, Иван однажды сказал, что они хотели, посредствам меня, отомстить ему, причинить ему боль, причинив боль мне. Если он мертв, это не имеет значения.

Эта мысль кажется мне настолько дерзко чуждой, что она заставляет меня почти смеяться, звук горько застревает в горле. Она зацепляет, и я вижу, как Иван обеспокоенно смотрит на меня краем глаза. Он, вероятно, думает, что я теряю контроль. Может быть, я и теряю контроль. То, что я пережила за последние несколько дней, стало бы испытанием для любого. Особенно когда это так далеко от всего, что я когда-либо представляла себе в своей жизни.

Я едва могу думать о том, что нас ждет впереди. Все, о чем я могу думать, это о том, что позади — разбитая машина, тела, размазанная кровь, окрашивающая траву в красный цвет. Это кажется совершенно сюрреалистичным, как кошмар, от которого я не могу проснуться, как история из чьей-то чужой жизни. Я все время вижу поток красного, когда голова Ники открылась, выражение лица Льва, когда он направил пистолет на Ивана, тот факт, что Льву, похоже, было совершенно все равно, что один из его братьев был мертв прямо перед ним, и что все трое могли бы быть такими.

Но опять же, если послушать Ивана, он никогда не заботился ни об одном из них. Их смерть просто означала бы, что их отец больше не мог бы навешивать на свою голову возможных преемников. Он был бы единственным наследником, его место не оспаривалось бы.

Моя голова кружится, пока я пытаюсь осмыслить все это — мир, который не имеет для меня абсолютно никакого смысла.

Когда заправка полностью появляется в поле зрения, там стоят три машины. Две выключены, пустые, их владельцы явно внутри платят. Третья, черная Субару, тоже выключена, но водитель стоит рядом с ней, собираясь нажать кнопку на насосе, чтобы начать заполнять бак.

— Иван… — Я начинаю говорить, но он резко качает головой.

— Нам нужна машина, Шарлотта. — Решимость в его голосе похожа на пощечину. Он звучит холодно и жестко. Но он прав.

Мы не уйдем далеко без машины. И так же, как разница между знанием того, что Иван убивал раньше, и тем, что я увидела это сегодня, я только больше расстроена из-за этого, потому что я вижу реальность этого вблизи. Я могу признать это, по крайней мере.

Я сглатываю, чувствуя, что меня может вырвать, когда мы приближаемся, за спиной ничего не подозревающего мужчины у заправки. Тот факт, что это мужчина, заставляет меня чувствовать себя лишь немного лучше, это может быть неправильно, но было бы хуже, если бы Иван угрожал женщине.

Мужчина, пожилой с круглым, румяным лицом и редеющими волосами, одетый в джинсы и футболку, оборачивается на звук наших шагов. Его лицо мгновенно морщится, когда он видит наш потрепанный вид, осторожность и беспокойство борются за главенство на его лице.

Он вставляет насадку обратно в насос, его движения нерешительны. Но его лучшая натура, кажется, побеждает, отчего мне становится только хуже.

— Вы двое в порядке? — Спрашивает он, окидывая нас взглядом, и рука Ивана скользит к краю его рубашки, где, как я знаю, спрятан его пистолет. Мое сердце замирает в груди. Пожалуйста, не стреляй в этого человека.

Взгляд мужчины тоже следует за мной, и я вижу страх, который мерцает в его глазах.

— Эй, я не хочу никаких проблем…

— И их не будет, — легко говорит Иван. — Только если ты отдашь ключи от своей машины. Сейчас, — добавляет он, его пальцы дергаются по бокам, и глаза мужчины расширяются, а лицо бледнеет. — Никаких резких движений или призывов на помощь. И тогда мы оставим тебя в покое.

Я вижу, как мужчина тяжело сглатывает, его взгляд мечется между мной и Иваном. Я вижу, как он взвешивает свои варианты, размышляя, какой выбор лучше. Стоит ли ему согласиться, или попытаться позвать на помощь или убежать — это вариант. Если Иван действительно сделает то, что говорит, он сделает.

У меня скручивает живот, и я смотрю на мужчину, желая, чтобы он просто отдал ключи. Я не думаю, что Иван причинит вред этому человеку. Я думаю, он просто перейдет к другому варианту. Но я не хочу это выяснять.

Мужчина тяжело вздыхает.

— Ладно, — говорит он, его голос напряжен от страха, белки его глаз закатываются, как у испуганной лошади. — Просто… не причиняй мне вреда. Пожалуйста.

— Бросай ключи сюда, и все будет хорошо. — Пальцы Ивана остаются на краю его рубашки, предупреждая. — И не вызывай полицию. Если вызовешь кого-то, и посадишь кого-то нам на хвост, ты пожалеешь об этом.

Это не может быть правдой. Мы уезжаем из штата, а семья Ивана не отвечает на его просьбы. Но мужчина слишком напуган, чтобы сомневаться, говорит ли Иван правду или нет. Он просто быстро кивает, бросая ключи на тротуар.

— Возьми их и передай мне. — Голос Ивана все еще резкий, неестественно холодный для того, как он обычно разговаривает со мной. — А потом садись в машину, когда я ее открою.

Он не называет меня по имени, и я могу догадаться, почему. Я ненавижу это, я могу догадаться, почему, потому что это означает, что я привыкаю ко всему этому. Что все это начинает иметь для меня смысл.

Я подхватываю ключи, и передаю их Ивану. Почти сразу он нажимает кнопку, чтобы отпереть машину, и я иду, не задумываясь, хромая, к пассажирской стороне. Я бросаюсь в машину, не смея посмотреть, заметил ли нас кто-нибудь еще, и смотрю на свои исцарапанные, ушибленные руки, заставляя себя не слушать. Не пытаться услышать, что еще говорит Иван.

Секундой позже он уже в машине рядом со мной. Он нажимает кнопку на панели, машина набирает обороты, и он ударяет ногой по педали газа, выезжая с заправки немного быстрее, чем нужно.

— Он собирается кому-то позвонить, — шепчу я. Мое горло першит и пересыхает, и я отчаянно хочу воды. — Он собирается сообщить о машине…

— Нет, он не будет, — мрачно говорит Иван.

— Откуда ты знаешь…

— Он слишком напуган, чтобы сделать что-либо, кроме как следовать инструкциям. И к тому времени, как он поймет, или его жена, или внуки, или кто-то еще вызовет для него полицию, мы оставим эту машину и возьмем новую. Но в то же время… — Иван стиснул зубы, выезжая на шоссе, его глаза устремлены прямо вперед на дорогу. — Теперь мы на шаг впереди. Еще немного.

Я откидываюсь на сиденье, не желая думать о том, что произойдет, когда Брэдли догонит. Если Лев все еще жив. О том, что между нами и Вегасом еще много миль, и когда мы там будем, нам все равно придется закончить то, что мы собираемся сделать.

Осталось еще много времени, чтобы все пошло не так.

— Теперь я соучастник, — шепчу я. — Убийство. Угон автомобиля. Наверное, что-то еще, о чем я сейчас не могу думать⁠…

— Это наименьшая из твоих забот на данный момент, — мрачно говорит Иван. Он не отводит взгляд от дороги, и я тупо смотрю на него, гадая, не ударилась ли я головой сильнее, чем думала.

— Убийство — наименьшая из моих забот? — Мой голос становится выше, и Иван испускает долгий вздох, сжимая переносицу.

— Мне жаль, — наконец говорит он. — Я не пытаюсь преуменьшить это. И полагаю, что я немного онемел ко всему этому, после стольких лет. Но вскоре мы будем в Вегасе, и мы отчистим все достаточно хорошо, чтобы закон не смог нас поймать. И Брэдли, и местная полиция, я их не боюсь. Но…

Он замолкает, и что-то в моем животе болезненно сжимается при мысли, что он чего-то боится. Иван, как мне кажется, почти непобедим. Я никогда не встречала никого, кто бы жил так, как он, не извиняясь и, до сегодняшнего дня, казалось бы, бесстрашно. Но я вижу сморщенные белые уголки его рта, взгляд в его глазах, который говорит мне, что это не совсем так.

— Я боюсь, что они поймают тебя, — наконец говорит он. — Боюсь отца. Льва, если он не умер. Черт, даже Антона, если он выжил. Он глупый, но он все еще достаточно полезный инструмент. Это пугает меня. И это должно пугать тебя тоже, больше, чем любые преступления, которые мы совершили. Те, которые я могу стереть. Но если они поймают нас до того, как мы доберемся до безопасности…

Иван тяжело вздыхает.

— Все будет хорошо, — бормочет он, и я почти задаюсь вопросом, говорит ли он это мне или себе. — Все будет хорошо.

Он смотрит на меня через мгновение, машина движется лишь немного выше разрешенной скорости.

— Ты сможешь продержаться некоторое время? Пока я не найду безопасное место, где мы сможем остановиться?

Мои глаза кажутся тяжелыми.

— Могу ли я поспать?

— Тебе, наверное, не стоит. Если ты ударилась головой…

Иван все еще говорит. Но остаток его голоса уходит в небытие, когда тяжелый туман окутывает меня, погружая в самый крепкий сон, который у меня был с тех пор, как Иван украл меня из моей квартиры.

ИВАН

Я размышляю, наблюдая, как Шарлотта засыпает, стоит ли ее будить. Я знаю, что ей не стоит спать. Авария была жестокой, есть все шансы, что у нее может быть сотрясение мозга. Мне следует ее разбудить, но она выглядит такой умиротворенной, что я чувствую почти физическое отвращение при мысли о том, чтобы потревожить ее.

Сегодняшний день намного превосходит то, что я когда-либо хотел, чтобы она испытала, пока была со мной. День, полный боли, насилия и вещей, которые, я знаю, она никогда не сможет развидеть. И это моя вина.

Я не должен был оставлять ее одну в машине, когда ехал на ту заправку.

Логически я знаю, что все это не только из-за этого. Даже если бы я мог избежать Брэдли таким образом, в чем нет никакой уверенности, Ники и Антон были бы совершенно другой ситуацией. Они явно шли за нами по пятам, и немного больше времени и пространства между нами не имели бы достаточного значения… И Лев.

Я стиснул зубы, думая о том, что только что произошло. Антон не умер, я не думаю. Я вырубил его, достаточно сильно, чтобы нанести серьезный ущерб, но я не уверен. Он самый слабый, самый глупый и самый легко контролируемый из троих. Я чувствовал себя виноватым при мысли о том, чтобы убить его хладнокровно, как если бы я застрелил преданного пса, который должен был давным-давно укусить своего хозяина. Но Ники…

Вид того, как он пытался вырезать Шарлотту из машины и забрать ее с собой, ослепил меня яростью, и мне захотелось сделать с ним ужасные, жестокие вещи. Я редко, когда хотел причинить боль и хотел смотреть, как долго я смогу продлить страдания человека, но сегодня я хотел причинить ему боль. Если бы у меня было время, я бы это сделал.

Надеюсь, Шарлотта никогда не узнает этого обо мне.

Ники мертв. В этом нет никаких сомнений. Часть его головы, оторванная выстрелом, была достаточным доказательством, и если бы он каким-то образом все еще дышал, пуля, которую Лев случайно всадил ему в спину, прикончила бы его. Но Лев⁠… Я не уверен, что Лев мертв. И это значит, что на данный момент он все еще представляет опасность.

Мне нужно преодолеть как можно больше миль между тем, что только что произошло, и нами. Когда мы въезжаем в Айдахо, у меня есть идея, что мы можем сделать, чтобы найти место для ночлега. Но нам нужна еда, и нам нужно привести себя в порядок, начиная с чистой одежды. Все, что у нас было, было в Королле, а теперь разбросано в беспорядке среди обломков.

Шарлотта не просыпается, пока я не останавливаюсь у круглосуточного «Walmart», вдали от проторенных дорог. Она даже не просыпается, когда машина останавливается, мне приходится протягивать руку и осторожно трясти ее, остро ощущая боль в собственном плече, когда я касаюсь ее.

— Шарлотта, — тихо произношу я ее имя, внезапно пронзаясь болью вспоминая, как нежно она произнесла мое имя этим утром. Кажется, что это было несколько дней назад. И я хочу вернуться туда с внезапным отчаянием, которое пугает меня. Я хочу, чтобы она сидела в тонком холодном дневном свете и шептала мое имя за моей спиной.

Я не могу себе представить, чтобы она когда-нибудь снова произнесла его так.

— Мм? — Она шевелится, открывая глаза, словно они липкие. Вероятно, так оно и есть.

— Нам нужна одежда. Еда. — Я смотрю на яркую надпись на вывеске. — Я думаю…

— Кто-то вызовет полицию, как только увидит нас.

Я провожу рукой по волосам, морщась, когда чувствую, как мои пальцы цепляются за засохшую кровь.

— Ты, наверное, права. Но…

— Я зайду, — предлагает она. — Я избита, но не так уж все и плохо. Я скажу, что попала в аварию, если кто-нибудь спросит. Разбила байк или что-то в этом роде, и что мне просто нужна сменная одежда.

— Я никуда тебя одну не отпущу.

— Если Брэдли или… — она тяжело сглатывает. — Или Лев появятся, ты лучше подготовлен к тому, чтобы справиться с ними, чем я. Если здесь буду только я, то это будет просто повторение того, что произошло раньше.

Я не спрашиваю, почему она думает, что Лев жив. Не думаю, что хочу знать.

— А если они увидят тебя и последуют за тобой внутрь?

— Тогда я закричу. Подниму шум. Заявлю, что это они причинили мне боль, и поэтому я вся в крови. Пока будет суматоха, я убегу. — Она бросает на меня уверенный взгляд, который, я уверен, она имитирует. — Все будет хорошо.

Я колеблюсь. Все мои инстинкты кричат мне, чтобы я не выпускал ее из виду снова, напоминая мне о том, что случилось ранее, когда я оставил ее всего на несколько минут. Но она права. Нам нужна еда, первая помощь и одежда, и в моем состоянии я, скорее всего, подниму тревогу.

— Ладно, — наконец говорю я. — Но просто возьми это. — Я достаю из кармана складной нож, меньший из двух ножей, которые я ношу с собой, его легче спрятать и Шарлотте будет с ним легче обращаться. — Я не ожидаю, что тебе придется его использовать. Но я бы предпочел, чтобы у тебя было что-то с собой на всякий случай.

Глаза Шарлотты расширяются, ее зубы впиваются в нижнюю губу, но она кивает. Ее пальцы касаются моих, когда она берет нож, и я чувствую, как мое сердце колотится в груди, желание сжать ее руку и притянуть к себе почти непреодолимо. Но я откидываюсь назад, наблюдая, как она кладет нож в карман.

— Я быстро. — Говорит она, нервно глядя в сторону магазина. — Войду и выйду.

Я протягиваю ей пачку наличных, все еще борясь с желанием окликнуть ее, когда она выскальзывает из машины и начинает спешить к магазину, ее походка все еще немного не такая, как от того, насколько она, должно быть, больна. Я думаю, что она не слишком сильно ранена, но я все еще беспокоюсь о том, что могло еще не дать о себе знать.

Ждать ее возвращения в миллион раз хуже, чем сходить самому. Я пытаюсь отвлечься, пока жду, думая о том, что будет дальше. Нам нужно держаться подальше от главных дорог и найти место, где можно переночевать. Нам обоим нужен отдых, чтобы как можно лучше выспаться после травм. Я беспокоюсь о том, чтобы ехать в мотель после последних нескольких опасных ситуаций, которые у нас были, и лучшее, что я могу придумать, — это свернуть с проторенной дорожки в один из парков и найти безопасный домик.

Это будет не самое удобное место для сна, но мы справимся. И это будет лучшим вариантом, который я могу придумать, чтобы оставаться вне радаров тех, кто может за нами следить.

Я смотрю на вход в магазин, пока прокручиваю в голове возможные сценарии, думая о том, что мы будем делать завтра и послезавтра, пока не доберемся до Вегаса. Я постоянно осматриваю парковку, высматривая машину Брэдли, и зловещие очертания мускулистой массы моего брата, любые признаки неприятностей. Каждая минута кажется часом, хотя, когда я смотрю на часы, я вижу, что прошло всего около пятнадцати минут.

Когда двери открываются, и я вижу, как она выходит, я чувствую волну облегчения, выдыхая, хотя даже не осознавал, что задерживаю дыхание. Она переоделась, теперь на ней простая серая футболка и джинсы, поверх которых наброшена тонкая черная толстовка с капюшоном. В руках у нее два пухлых пластиковых пакета, и я вижу, что она идет немного увереннее, может быть, приняла обезболивающее. Это чувство облегчения только растет, но я не могу полностью расслабиться, пока она не скользит обратно на пассажирское сиденье машины, кладя пакеты на пол и плотно закрывая за собой дверь.

Я тут же запираю их, не сводя с нее глаз ни на секунду.

— Все нормально?

Шарлотта кивает.

— Уже так поздно, что сотрудников было немного. Я получила пару странных взглядов, но только один из них спросил, все ли со мной в порядке. И я просто сказала им, что упала на байке и мне нужно привести себя в порядок, чтобы не пугать свою семью, когда вернусь домой. Они достаточно легко на это купились. — Она наклоняется, открывая сумки, чтобы я мог заглянуть внутрь. — Я взяла немного одежды, аптечку первой помощи, еще немного еды и бутилированной воды. И это. — Она достает два предоплаченных телефона. — Я подумала, что тебе нужны новые горелки.

Я чувствую, как мои глаза расширяются. Я более чем немного впечатлен ее предусмотрительностью в этом, она явно обращала внимание.

— Ты прирожденная преступница, — дразню я ее, улыбаясь. По крайней мере, это должно было быть поддразниванием, но, судя по тени, которая пересекает ее лицо, я не думаю, что она так это воспринимает. — Я просто хочу сказать… ты хорошо поработала, Шарлотта. Все хорошо.

Она слегка улыбается мне, но до ее глаз улыбка не дотягивается. Я вижу усталость в каждой черточке ее лица, на самом деле, теперь она стала еще более очевидной из-за того, что кровь смыта. В ее глазах все еще есть страх, когда она устало откидывается на сиденье и смотрит на меня.

— Что теперь? — Тихо спрашивает она, и я тяжело вздыхаю, заводя машину.

— Нам скоро нужно будет где-то остановиться. Мы оба измотаны, ранены и, вероятно, в некотором шоке. Нам нужно поспать. — Я провожу рукой по волосам, снова морщась от того, как они ощущаются, спутанные от крови. — Честно говоря, нам нужен день, чтобы отдохнуть, но я не думаю, что мы сможем его позволить. Нам нужно добраться до Вегаса как можно скорее.

— Ладно, так куда? — Шарлотта хмурится, мне даже не нужно смотреть на нее, чтобы понять, что это написано на ее лице. — В последний раз, когда мы были в мотеле, нас поймали твои братья. И если Антон и Ники это выяснили…

— Я думаю, Лев это выяснил, — перебиваю я. — И послал их. Когда они слишком долго возились, он пришел проверить, что происходит, и это привело к тому, что произошло вчера.

— Это так же плохо. — Шарлотта тихо и прерывисто вздыхает. — Значит, он знает, чем мы занимаемся. И ты уже говорил, что крупные отели закрыты для посещения, потому что там слишком много людей. Возникает вопрос: какого черта мы будем делать в Вегасе?

— Там мы найдем самый лучший отель из возможных. С охраной, ключами-картами и всем остальным. Там мы сможем снять номер, где Льву будет сложнее добраться до нас, и где я смогу платить людям, чтобы они держали рты закрытыми. — Я бросаю взгляд на нее. — В таком месте, как Вегас, где много преступной деятельности, подобной той, в которой участвует моя семья, молчание имеет свою цену. Но в глуши Айдахо или в любом из мест, по которым мы проезжали до сих пор, мы просто подвергнем людей опасности.

Шарлотта кивает.

— А сегодня вечером?

— Сегодня вечером, я думаю, нам следует отправиться в один из национальных лесов. Там есть безопасные домики, убежища для туристов и кемпингов, которым нужно место, чтобы переночевать во время шторма или какой-то другой чрезвычайной ситуации. Я думаю, это считается чрезвычайной ситуацией, — добавляю я с усмешкой, раскладывая новый дорожный атлас, у себя на коленях, который Шарлотта прихватила и включаю верхний свет. — Они довольно необычны. Трудно найти, если только ты не ищешь их специально.

— И ты думаешь, Брэдли не будет искать именно это? Или Лев? — В голосе Шарлотты слышна неуверенность, и это заставляет клубок смешанных чувств всплывать в моем животе. С одной стороны, я горжусь тем, что она обдумала это, подвергла все сомнению и приняла в этом активное участие. Но с другой стороны, я бы хотел, чтобы она доверяла мне. Я бы хотел, чтобы все это сблизило нас, а не, казалось бы, отталкивало еще дальше. Прямо сейчас я не могу не чувствовать, что больше, чем когда-либо, она все еще со мной только потому, что это ее лучший вариант. И что как только у нее появится возможность безопасно уйти, она это сделает.

Я делаю глубокий, медленный вдох, отбрасывая эти мысли. Сейчас они бесполезны. В данный момент я ничего не могу с этим поделать, и сейчас Шарлотте больше всего нужно от меня, я знаю, чтобы я сосредоточился на нашем текущем кризисе, и необходимость в безопасном месте для сна и убежище, чтобы мы могли восстановиться до утра.

— Это возможно, — признаю я. — Им обоим или кому-то из них может прийти в голову мысль попытаться найти нас где-нибудь вот так. Но нам нужно где-то остановиться. Мы не можем ехать всю ночь, не в нашем нынешнем состоянии.

— Это автомат, — указывает Шарлотта. — Я могу водить ее.

— Да, можешь. Но не стоит. — Я качаю головой. — Раньше ты была в шоке, Шарлотта. Я позволил тебе спать только потому, что не мог тебя разбудить, но ты, вероятно, ударилась головой. Мы оба избиты, и наши тела не могут выдержать слишком много. Мы не выживем, если упадем в обморок до того, как доберемся до Вегаса.

Шарлотта молчит, и я делаю глубокий вдох.

— Эти домики разбросаны по всему парку. Брэдли и Лев не знают, чью машину мы угнали и по каким дорогам ехали. У них еще не было времени выяснить это. Может быть, если бы тот парень сообщил об угоне, Брэдли смог бы добраться до нас быстрее, но, честно говоря… — Я качаю головой. — Каждый день угоняют много машин. Может, здесь их меньше, но ему все равно придется решить, какую из них он считает нашей. Ему придется выяснить, какой домик мы выбрали. Наши шансы так же хороши, как в мотеле, может, даже лучше.

Она кивает, ее губы все еще сжаты, тонкие от беспокойства.

— Ладно, — наконец говорит она на долгом выдохе. — Я доверяю тебе.

Эти три коротких слова, три из шести, которые я никогда не ожидал услышать от нее, ударили по мне сильнее, чем я ожидал. Я чувствую, как будто на мгновение из моих легких выбили весь воздух, и я с трудом сглатываю, пытаясь сохранить самообладание. Я не осознавал, насколько сильно я хотел услышать это от нее, пока она это не сказала. Теперь я просто хочу услышать это снова.

Я киваю, чувствуя себя неспособным говорить, глядя на дорогу впереди, следуя по ней, пока не сворачиваю на боковую дорогу, отмеченную в атласе, в сторону одного из парков. Мы оба молчим, пока я еду, ночь смыкается вокруг нас, становясь глубже, чем дальше мы от цивилизации. Единственными звуками являются гул двигателя и мягкое прикосновение ветра через деревья снаружи, а также случайный шелест одежды Шарлотты, когда она ерзает на сиденье или задевает сумки на полу.

Проходит около часа, прежде чем я вижу знаки на домик. Я сворачиваю на узкую, тонкую дорогу, благодарный за то, что угнал машину с полным приводом, и веду нас дальше в лес. Деревья нависают над нами, создавая темный навес, от которого у меня пробегает дрожь по спине, закрывая ночное небо над нами и мерцание звезд.

В этом есть что-то немного жуткое, особенно в это время года. Но я отгоняю от себя мурашки, которые ползут по моей коже, сосредотачиваясь на текущей задаче. Лес может быть тихим и темным, но там есть гораздо, гораздо более опасные вещи. И это, надеюсь, защитит нас от них на ночь.

Как я и ожидал, когда мы доберемся до хижины, там будет не так уж много. Я останавливался в таких местах один или два раза, когда отправлялся в длительные походы, чтобы сбежать от семьи и проветрить голову. Это примитивно, без электричества и водопровода, но насколько я знаю о таких местах, там будет фонарь, простые постельные принадлежности, немного бутилированной воды и камин с дровами, оставшимися от смотрителей парка, которые следят за тем, чтобы эти хижины были заполнены. Достаточно, чтобы пережить ночь, и после такого дня, как мне кажется, это место выглядит не хуже пятизвездочного отеля.

Я паркую машину сзади, где ее не сразу заметят, если Брэдли или смотритель парка приедет и случайно посмотрит на номерной знак. Мы не сможем долго держать эту машину, просто на случай, если человек, у которого я ее угнал, решит сообщить о краже. Но прямо сейчас я отодвигаю это на второй план в списке вещей, о которых нужно беспокоиться.

— Давай заберем вещи и пойдем внутрь, — бормочу я Шарлотте, оглядываясь по сторонам. Никого не видно, и нет причин думать, что за нами следят, но я все равно чувствую беспокойство. — Нам не следует тусоваться на открытом воздухе, на всякий случай.

Она кивает, хватая сумки с пола выскальзывая на холодный ночной воздух. Я слышу, как она делает глубокий вдох, и не могу не улыбнуться, несмотря на адский день, который у нас был. Здесь приятно. Чисто и свежо, воздух холодный и свежий, и мне хочется задержаться на мгновение. Но я вижу, как Шарлотта дрожит, когда она обходит машину сзади, и я спешу выхватить сумки из ее рук, когда мы идем к домику.

Дверь не заперта, как я и предполагал, поскольку эти домики предназначены для туристов, которым нужно укрытие в чрезвычайных ситуациях. Внутри темно, и я топаю ботинками, когда мы заходим, желая наверняка отпугнуть любых существ. В это время года штабеля дров и любые трещины в стенах или под дверями — излюбленные места для змей.

Когда я не слышу сухого шелеста чешуи по дереву или щебетания енотов, или других маленьких пушистых созданий, которым может не понравиться, когда их беспокоят, я нащупываю фонарь, который, как я знаю, должен быть около двери, с уже вставленными батарейками. Моя рука касается холодного металла, и я нахожу выключатель, щелкаю им и заливаю комнату теплым, мягким светом.

Внутри домик тоже не очень. Он скудный, маленький, с двумя кроватями, застеленными одеялами, деревенским столом, стульями и дровяной печью рядом с камином. Я бросаю взгляд на Шарлотту, криво улыбаясь.

— Дом милый дом? — Я пожимаю плечами, и она выдавливает в ответ легкую улыбку.

— Мне он даже нравится, — признается она.

— Лучше, чем наша палатка в том кемпинге? — Вопрос вырывается прежде, чем я успеваю его остановить, прежде, чем я успеваю напомнить себе, что это не тот разговор, на который мне нужны ответы. Я сказал себе, что оставлю это в покое, что отброшу все дальнейшие мысли о том, что я чувствую к ней. Она дала мне свой ответ, когда не смогла дать его мне.

Но очевидно, что, хотя я и закончил мучить других, я еще недостаточно помучил себя.

— Может быть, немного лучше, — тихо говорит она, ее взгляд все еще сканирует комнату. — Я думаю, здесь будет мило и уютно, с горящим огнем. Тепло.

— Тогда я займусь этим, — обещаю я ей. — Посмотри, нет ли в том шкафу одеял, пока я буду заниматься огнем?

Шарлотта кивает, ставит сумки и идет, чтобы проверить, пока я опускаюсь на колени у камина. Я чувствую, как каждый дюйм моего тела протестует, когда я раскладываю хворост и поленья. Мое плечо снова начинает пульсировать. Адреналин, который вел меня, давно выветрился, и я болезненно ощущаю каждый синяк и царапину.

Огонь вспыхивает как раз вовремя, чтобы я услышал мягкие шаги Шарлотты позади себя.

— Я нашла еще одеял, — тихо говорит она, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. В свете костра она выглядит еще красивее, чем обычно, и моя грудь болит.

Ее взгляд скользит по мне, и я вижу беспокойство в нем, когда она дергает уголок губы между зубами.

— Тебе нужно привести себя в порядок, — тихо говорит она. — Эта рана на лбу… и на плече. — Она снова смотрит на меня, оценивая. — Иди, сядь на кровать, я помогу.

Что-то в моей груди сжимается при мысли о том, что она так ко мне прикасается. Заботится обо мне. Сексуальные прикосновения для меня не новость, но привязанность, забота — это вещи, с которыми я не знаком. То, чего я никогда не позволял себе хотеть или иметь. Желание привязанности опасно. Захватывающе.

Как и сама Шарлотта.

— Я могу сделать это сам. — Говорю я ей, с трудом поднимаясь с пола. Но слова произносятся слабо, неуверенно. Легко понять, что на самом деле я хочу, чтобы она ко мне прикоснулась. Хочу снова почувствовать ее руки на себе, хотя бы на несколько минут.

Шарлотта долго смотрит на меня и качает головой.

— Позволь мне помочь, — мягко настаивает она, снова указывая на кровать. — Тебе больно. Ты не должен сам с этим разбираться, не тогда… когда я могу и хочу помочь.

Что-то в этих последних словах ударило меня, как удар, словно она сказала, что доверяла мне раньше. Я с трудом сглатываю, слегка киваю ей, иду к кровати, осторожно садясь на край. Шарлотта роется в одном из больших пластиковых пакетов, достает аптечку и кладет ее рядом со мной.

Она колеблется, открывая ее, снова бросая на меня взгляд.

— Ты можешь снять рубашку? — Медленно спрашивает она, сжимая губы. — Чтобы я могла увидеть, насколько все плохо на самом деле.

Проходит мгновение. Я чувствую, как она напряжена рядом со мной, пока я размышляю, стоит ли мне это делать. Но в конце концов мне придется сменить одежду, рассуждаю я, хотя я знаю, что это совсем не то же самое, что сидеть здесь без рубашки в свете огня, пока Шарлотта помогает мне обработать раны.

Я смотрю на нее, ища повод сказать «нет», сказать ей, что это плохая идея. Я вижу царапины на ее руке, уже очищенные, но все еще красные и злые, и жестикулирую в их сторону.

— Тебе нужно подлатать себя, — начинаю я говорить, и она поджимает губы, пристально глядя на меня.

— Пока что я в порядке. Просто сними рубашку, Иван.

Я колеблюсь еще секунду, но наклоняюсь, медленно снимая рубашку.

ИВАН

Движение дергает мое травмированное плечо, и я вздрагиваю, стараясь не думать о том, как будут ощущаться долгие часы вождения, которые мне еще предстоит провести. Глаза Шарлотты расширяются, когда я отбрасываю рубашку в сторону, и как бы мне ни хотелось думать, что это из-за моей мускулистой груди и давно приобретенных татуировок, она уже видела их раньше. Я знаю, что это из-за того, что она еще видит.

— Черт, — выдыхает она, и я опускаю взгляд, следуя за ее взглядом. На моей груди и ребрах расцветают синяки от того места, где мы с Антоном подрались, и я чувствую, как из раны на лбу снова начинает сочиться кровь, прорываясь сквозь засохшую кровь.

Каким-то образом вид синяков заставляет чувствовать себя еще хуже. Я втягиваю воздух, когда Шарлотта молча тянется за антисептической салфеткой, разрывает ее и начинает проводить ею по царапинам и ссадинам на моей коже. Она смотрит на ту, что на лбу, в последнюю очередь, морщась, когда начинает наклоняться.

— Это будет больнее, — извиняется она, разрывая новую салфетку. — Но мне нужно ее протереть.

— Я знаю, — мрачно бормочу я, пытаясь сосредоточиться на чем-то, кроме спирта, который она собирается прижать к моей открытой ране. К сожалению, самое близкое, на чем можно сосредоточиться, — это грудь Шарлотты, круглая и мягкая на вид под тонким хлопком ее футболки, и очень близко к моему лицу, когда она наклоняется, чтобы нанести антисептик на мой лоб.

Я могу с идеальной точностью вспомнить, как хорошо она ощущалась в моих руках, как идеально она прилегала к моим ладоням, как твердые соски терлись о мою кожу, и какие она издавала звуки, когда я наклонялся и проводил языком по…

Мой член дергается, напрягаясь в тот же момент, когда Шарлотта крепко проводит тампоном по окровавленной ране, и на мгновение резкое столкновение возбуждения и боли заставляет мой мозг полностью замереть, мое тело не знает, как это обработать. Мне никогда не нравилось, когда мне причиняли боль в спальне, и раскаленный добела ожог алкоголя на моей обнаженной плоти нисколько не возбуждает. Но на короткую секунду мой член пульсирует, все еще застревая на том, как близко находится грудь Шарлотты, прежде чем боль полностью сосредоточивается, и мое возбуждение мгновенно угасает.

Это, мрачно думаю я, пока Шарлотта продолжает вычищать запекшуюся кровь, накопившуюся за несколько часов, войдет в историю как один из самых запутанных моментов моей жизни.

— Возможно, придется наложить швы. — Говорит Шарлотта, нахмурившись, отстраняясь и глядя мне на лоб. — Но нам придется обойтись повязками-бабочками. Подожди⁠…

Она поворачивается, роется в аптечке, и я чувствую легкое головокружение, когда движение ее тела приносит волну ее запаха, теплого и сладкого, прямо в мой нос. Она не пользуется никакими духами — это просто ее собственная кожа и пот, но это вызывает что-то первобытное в моем мозгу, и мне приходится прилагать все усилия, чтобы не протянуть руку и не схватить ее за бедра, притянув ее к себе на колени.

Шарлотта выпрямляется, и я стискиваю зубы, желая, чтобы моя эрекция не вернулась. Она снова наклоняется, ее грудь отвлекающе шевелится под рубашкой, и я хватаюсь за край кровати, пока она большим пальцем наносит антибактериальную мазь на рану, натягивая бинты-бабочки на кожу мгновение спустя.

— Вот. — Она отступает назад, осматривая свою работу. — Этого будет достаточно. — Она закусывает губу, как будто хочет сказать что-то еще, но через секунду отворачивается и начинает собирать аптечку, повернувшись ко мне спиной.

Я пробно двигаю плечом. Оно не вывихнуто, что хорошо, потому что Шарлотта, как бы быстро она ни училась, не думаю, что она сможет вправить мне плечо, если понадобится.

— Спасибо, — тихо говорю я, глядя ей в спину, поскольку она, кажется, тратит больше времени, чем строго необходимо, на сборку аптечки. Воздух между нами кажется густым от напряжения, и я знаю, что она тоже это чувствует. Я знаю, что именно поэтому она не смотрит на меня.

Шарлотта на мгновение замирает.

— Не за что, — тихо говорит она. — Тебе нужна была помощь.

Кажется, в этом утверждении гораздо больше. Больше, чем я могу начать пытаться распаковать, она измученная и испытывающая такую же боль, как и я. Я с трудом сглатываю, желая спросить ее, о чем она сейчас думает, что чувствует и изменилось ли что-нибудь с прошлой ночи.

Но этот вопрос будет только болезненным, когда я получу ответ, который, я знаю, последует.

— Нам нужно немного отдохнуть. — Говорю я наконец. — Завтра нас ждет еще один длинный день, а потом еще один, прежде чем мы доберемся до Вегаса.

Произнесение этого вслух вызывает у меня боль, которая никак не связана с моими травмами. Два дня. Еще два дня с ней в машине, в поездке через всю страну, притворяясь, что тикающие часы не становятся громче с каждым часом. Еще два дня до того, как мы доберемся до Вегаса, и это уже не тикающие часы, а обратный отсчет до того момента, как она меня покинет.

Шарлотта закрывает аптечку, пересекает комнату, распаковывая сумки на маленьком столике, выкладывая наши принадлежности — сложенную одежду, батончики мюсли, вяленое мясо, связку бананов и несколько бутылок воды. Она ничего больше не говорит, отступая в заднюю часть комнаты, держа в руках пару сложенных спортивных штанов, и я инстинктивно отвожу взгляд, когда она начинает расстегивать джинсы.

Этот толчок желания снова покалывает мою кожу, мой член дергается, когда я ложусь на кровать, тянусь к одному из одеял здоровой рукой и трясу им над собой. Огонь сделал комнату теплой, и я чувствую, как мои веки тяжелеют, сон овладевает мной еще до того, как я вижу, как Шарлотта пересекает комнату и направляется к другой кровати.

Я не уверен, что именно разбудило меня несколько часов спустя. Возможно, это были мягкие шаги Шарлотты по деревянному полу, потому что, когда мои глаза открываются, я вижу, как она стоит у одного из окон хижины, обхватив себя руками и глядя наружу. Темно, огонь сгорел до углей, лунный свет — главный источник света, освещающий ее, когда она стоит спиной ко мне.

— Шарлотта? — Я поднимаюсь в сидячее положение, игнорируя пульсацию в плече. — С тобой все в порядке?

Она кивает, и я вижу, как ее плечи поднимаются и снова опускаются с тяжелым вздохом.

— Тебе нужно немного отдохнуть, — тихо говорю я ей. — Завтра будет долгий день. У тебя будет еще много долгих дней, прежде чем все это закончится. Тебе нужно как можно больше спать.

Шарлотта молчит еще мгновение.

— Я не могу уснуть, — бормочет она. — Я пыталась. Кажется, я задремала на некоторое время. Но мне все время снится… — Она замолкает, ее голос слегка надламывается, и мне кажется, я догадываюсь, что ей снилось.

Мне нужно снова сказать ей, чтобы она ложилась спать. Мне нужно спать, готовиться к тому, что, несомненно, будет мучительным и утомительным днём завтра, но вместо этого я обнаруживаю, что выскальзываю из кровати, молча иду через комнату, чтобы присоединиться к ней у окна.

Когда я протягиваю руку, касаясь кончиками пальцев её поясницы, она не отстраняется.

— Я скучаю по ним, — шепчет она, всё ещё не глядя на меня. — Джаз, Сара, Зои. Я скучаю по своей квартире. Я скучаю по своей жизни. Чёрт, моя работа была скучной большую часть времени, но я скучаю даже по ней. По крайней мере, я не… — Она тяжело сглатывает. — Я не боялась всё время. Я не чувствовала себя так, будто меня избили до полусмерти из-за автокатастрофы. Я не чувствовала…

Она качает головой, крепче обхватив себя руками.

— Я даже по тебе скучаю, — шепчет она. — По нам. Когда я думала, что будет «мы». Разве это не безумие? — Она поворачивается, наконец, глядя на меня, и мне кажется, я вижу мерцание слез в ее глазах. — Ты преследовал меня. Лгал мне. Причинял мне боль. Похитил меня. А я все еще лежала там, желая… желая, чтобы ты был рядом со мной. Чтобы я не спала одна.

Уязвимость в ее голосе грозит сломать меня. Разрушить все стены, которые я пытался возвести с прошлой ночи. Моя рука все еще лежит на ее пояснице, и желание обнять ее, прижать к себе, несмотря на мои травмы, и не отпускать до утра почти непреодолимо.

Но какой в этом смысл? Это ничего не изменит. Это только продлит боль для нас обоих. И я провел всю свою жизнь, избегая именно этого чувства, только чтобы быть поглощенным им из-за женщины, которая не хочет иметь со мной ничего общего, кроме временной защиты.

— Ты сказал, что тебе жаль, — шепчет она. — В машине, когда ты вытаскивал меня. Ты сказал, что тебе жаль за все это. Ты это имел в виду?

Я знаю, о чем она спрашивает. И я знаю, что не могу дать ей именно тот ответ, который она хочет. Думаю, в этот момент никто из нас не может сделать этого для другого.

— Мне жаль, что все так вышло, — тихо говорю я, моя рука против воли касается ее позвоночника. Я чувствую, как она дрожит, и меня пронзает желание. — Мне жаль, что мы в бегах, и что это я виноват в том, что у тебя отняли все, что тебе дорого.

— Но ты не жалеешь о том, что нашел меня. О том, что встретил меня. О том, что втянул меня в свою паутину… — Шарлотта замолкает, резко отводя взгляд, и я на мгновение закрываю глаза, эта боль вклинивается в мое сердце.

— Я не могу жалеть о том, что встретил тебя. О всем времени, что я провел с тобой. За… — За то, что влюбился в тебя. Слова вертятся у меня на языке, но я не могу заставить себя их произнести. Я не смогу вынести, как она отметает их, игнорирует, потому что она больше не может позволить себе верить, что все, что я говорю о своих чувствах к ней, — правда.

— Что ты собираешься делать, когда все это закончится? После того, как мы получим новую идентификацию, и мы…

И мы разойдемся. Она не хочет говорить это вслух, но это правда.

Я думаю об этом мгновение. Я думал об ответе на этот вопрос годами, на самом деле, и он всегда казался мне миражом, мерцающим где-то вне досягаемости. Я никогда не был полностью уверен, что буду делать, когда наконец доберусь туда, когда обрету свободу от своей семьи, только то, что в конце концов я ее обрету.

И в последнее время я вообще не мог думать ни о чем, кроме Шарлотты. Быть с ней. Желать ее. И теперь, доставив ее в Вегас в целости и сохранности, я могу исправить то, что я сделал неправильно. Сделать все правильно, как смогу. Все мое внимание было сосредоточено на том, чтобы мы оба были живы, чтобы убежать от преследующих нас опасностей, чтобы добраться до своего контакта. Все, что дальше, было туманно.

— Мне не нужны деньги. — Я пожимаю плечами, думая о том, что я спрятал на своих многочисленных банковских счетах. — Поэтому я всегда думал, что сделаю что-то ради развлечения. Подружусь с несколькими татуировщиками и уговорю их дать мне уроки. Научусь серфингу. Займусь резьбой по дереву. Открою собственную автомастерскую, просто потому что мне нравится работать с машинами. Заведу небольшое собственное местечко где-нибудь у воды, где я смогу чувствовать запах соли. — Я глубоко вздыхаю, проведя рукой по волосам. — Все, что действительно имело для меня значение все это время, так это то, что у меня были деньги и связи, чтобы освободиться от своей семьи. После этого я решил, что останусь в движении на некоторое время. Не попадаясь на глаза, пока я не решу, где хочу обосноваться, когда спадет жара.

Шарлотта сглатывает, ее горло движется, когда она кивает, все еще глядя на темный лес за окном. Ее взгляд отстраненный, далекий, как будто она ищет что-то и не находит.

— Я все время думаю о том, что я могла бы делать. Куда бы я хотела пойти. Но все это кажется нереальным. Я не могу хотеть ничего из этого. Такое ощущение, что я планирую чужую жизнь.

Я вздрагиваю, осознание того, что это моя вина, снова ложится тяжким грузом на мои плечи. Я хочу сказать ей, что так не должно быть ни для кого из нас. Что если мы собираемся потеряться в том, что влечет за собой наше будущее, мы можем потеряться вместе. Мы могли бы найти способ заставить это работать. До всего этого, до того, как она узнала правду, мы были счастливы во все моменты, которые мы проводили вместе. Но я потерял ее доверие. Она может доверять мне, когда дело касается нашей общей безопасности, но она не доверяет мне свое сердце. И я не знаю, что я могу сделать, чтобы вернуть его снова.

— Я знаю план, — медленно говорит Шарлотта, все еще глядя на деревья за окном. — Я знаю, что мы едем в Вегас, и что какой-то мужчина даст мне новую карточку социального страхования, водительские права и все остальное, что мне может понадобиться, чтобы начать все заново. Меня никто не найдет, даже те люди, которые хотели бы найти. — Ее голос немного дрожит, и я подавляю желание снова притянуть ее к себе. — Я должна двигаться вперед после всего этого, но я не знаю, как, — шепчет она. — Все кажется… испорченным. Я чувствую, что не могу доверять собственному суждению. — Она наконец полностью разворачивается, глядя на меня, откидываясь на подоконник, обхватив себя руками. — Ты лгал мне, Иван, но я позволила себе поверить во все это, потому что хотела. И теперь я обнаруживаю, что сомневаюсь во всем, что думаю.

Эта острая боль снова пронзает мою грудь, чувство вины нарастает во мне, горячее, густое и удушающее.

— Прости, — шепчу я. — Я никогда не хотел, чтобы ты чувствовала себя так.

Шарлотта тяжело сглатывает, горькая улыбка изгибает уголки ее рта.

— Что говорят о благих намерениях? А твои были даже не такими уж хорошими с самого начала.

Мне нечего на это сказать. Между нами повисает тишина, такая же густая, как и чувство вины, тяготеющее надо мной, и я хочу сказать ей, что все будет хорошо. Что в конце концов все будет хорошо. Но я не могу этого знать, и я давно уже не могу давать ей такие обещания.

— Нам нужно снова поспать, — наконец говорю я, засовывая руки в карманы и отступая назад. Я не знаю, как долго я смогу сопротивляться ее притяжению. Это как гравитация, умоляющая меня обнять ее, прикоснуться к ней, влить в нее все, что я к ней чувствую, а это именно то, чего мне не следует делать. — Впереди еще пара долгих дней за рулем. И я уверен, что тебе так же плохо, как и мне.

Мое плечо болит. Я знаю по предыдущим травмам, что второй день всегда хуже первого. Завтра будет отстойно, но я вытерплю любую боль, чтобы убедиться, что она в безопасности. Я просто не хочу, чтобы ей тоже было больно.

Шарлотта кивает.

— Я не помню, чтобы мне когда-либо было так больно, — признается она, и мое сердце сжимается в груди. — Я постараюсь немного поспать.

Она проходит мимо меня, и мне требуется все силы, чтобы не потянуться к ней, не схватить ее за локоть и не притянуть к себе, не засунуть пальцы в ее волосы и не притянуть ее губы к своим. Каждая часть меня жаждет поцеловать ее, но я отпускаю ее, стоя там, пока она отступает к своей кровати.

Я смотрю, как она скользит под одеялом, переворачиваясь лицом к стене. Я смотрю на ее лицо в тусклом лунном свете, и моя грудь болит, мое тело взывает к дозе наркотика, на который я наконец-то подсел.

Разлука будет сукой. И я не думаю, что когда-нибудь действительно смогу ее забыть.

ШАРЛОТТА

На следующее утро нас разбудил солнечный свет, пробирающийся в хижину. Когда я откидываю одеяла, оставаясь в тонкой футболке, становится прохладно, и я обхватываю грудь руками, внезапно чувствуя себя беззащитной. Иван тоже садится, проводит руками по все еще окровавленным волосам, моргая, чтобы смыть сон, и что-то в том, как его лицо все еще мягкое и уязвимое в этот промежуточный момент, заставляет меня почти встать и подойти к нему.

Сейчас он мне напоминает Ивана до всего этого. Мужчину, которого я думала, что знаю. Того, в кого я почти влюбилась.

Разве я сейчас не влюбилась в эту версию его?

Я отбрасываю эту мысль, встаю, чтобы пойти и взять батончик мюсли и бутылку воды из кучи наших припасов на столе. В тот момент, когда мои ноги касаются пола, и я полностью выпрямляюсь, я издаю стон боли, сжимая зубы от глубокой боли в костях.

Иван вскакивает в мгновение ока, так быстро, что я даже не заметила, как он подошел ко мне. Я слишком сосредоточена на том, как чертовски плохо я себя чувствую.

— Шарлотта? — Его голос напряженный, панический. — С тобой все в порядке?

— Да, — выдавливаю я слово, с трудом сглатывая, пытаясь заставить себя двигаться. — Мне просто очень, очень чертовски больно. Я занималась пилатесом с Сарой, и мне еще никогда не было так больно.

Иван издает резкий, удивленный смех, но все, что я чувствую, — это внезапная пустота в груди, новый вид боли в дополнение к физической. Потому что больше не будет занятий пилатесом с Сарой, или сидения в сауне после, или стонов от боли вместе, когда мы используем пенные ролики, чтобы проработать оставшиеся изгибы. Передо мной только неизвестное, пустое будущее.

Найду ли я другую Сару? Еще одну подругу, с которой можно тренироваться? Кого-то еще, с кем я разделю свои дни, с кем я буду счастлива познакомиться, кто сделает меня счастливой, не жалея ни о чем? Еще одну Джаз для счастливых часов? Еще одну Зои, с которой можно ходить по магазинам? Эта мысль кажется предательством, и горячие слезы выступают из моих глаз, словно из ниоткуда, тяжесть давит на мою грудь.

— Эй. — Голос Ивана пронизан беспокойством, и он тянется ко мне, но я не хочу ничего из этого сейчас. Я прохожу мимо него, скованно ковыляя к столу, хватаю батончик мюсли с шоколадной крошкой и сердито откручиваю крышку бутылки с водой.

Я бы отдала все за горячий душ прямо сейчас. Мои мышцы кажутся мне одной большой судорогой, а голова болит. Иван выглядит ненамного лучше, его лоб покрыт синяками вокруг пореза, и я уверена, что синяки, разбросанные по его туловищу, ярко-багровые. Я вижу те, что на моих предплечьях, царапины на моей правой руке все еще открытые и кричащие.

Я позаботилась о нем вчера вечером. Но сейчас я даже не хочу с ним разговаривать. Я никогда не была такой угрюмой, такой переменчивой. Но, полагаю, в данных обстоятельствах это можно простить.

Иван с трудом сглатывает, долго смотрит на меня, прежде чем схватить пару бутылок со стола.

— Я пойду помоюсь на улице, — наконец говорит он. — Нам нужно будет выехать через тридцать минут, максимум.

Сегодня утром лес выглядит иначе, когда мы проезжаем через него обратно на дорогу. Вчера вечером он был темным и пугающим, смыкаясь вокруг нас, пока мы изнуренно пробирались к домику безопасности. Теперь, при свете, он выглядит прекрасно. Открыто. Свободно.

Может быть, я поеду куда-нибудь вроде этого, потом, я думаю. В горы. Колорадо. Куда-нибудь, совершенно не похожее на то, где я прожила всю свою жизнь. В конце концов, я начну с чистого листа. Я могла бы сделать все совершенно заново. Стоит подумать, но это не приносит мне никакой радости. Мое сердце становится тяжелым, когда Иван выезжает обратно на шоссе, а я опускаюсь на пассажирское сиденье, пытаясь не думать о том, как мне больно.

— Скоро нам придется оставить эту машину. — Говорит Иван, глядя на дорогу. — Сегодня вечером, наверное. Я сделаю то же, что и раньше — найду какую-нибудь паршивую стоянку для маленьких машин и поменяю пару номерных знаков. Завтра мы будем в Вегасе и избавимся от этой машины. А потом вскоре обретем свободу.

Я киваю. Я не доверяю себе говорить прямо сейчас. Я роюсь в одной из сумок, которые я перепаковала ранее, чтобы найти еще обезболивающего, запивая его водой. Я все еще измотана, и реальность угона еще одной машины, тот факт, что за нами все еще охотятся ФБР и Братва, — все это заставляет меня чувствовать натиск эмоций, с которыми я не готова справиться прямо сейчас.

Братва хочет, чтобы Иван был мертв, а я мертва или использована для получения прибыли для них. ФБР хочет бросить Ивана в самую темную яму, и на данный момент я почти уверена, что они посадили бы и меня, если бы я не рассказала им все, что они хотят знать об Иване. И хотя я должна быть готова сдать Ивана после всего, что он меня заставил пережить, я не знаю, готова ли я это сделать.

К лучшему или к худшему, он мне небезразличен. И такое предательство кажется неправильным.

Мили пролетают молча. Я смотрю, как лесной пейзаж сменяется открытыми полями, тепло машины наконец-то убаюкивает меня на некоторое время. Из полудремы меня вытаскивает голос Ивана, который говорит, что нам нужно скоро остановиться.

— Нам нужно топливо, и нам нужно что-нибудь поесть. — Говорит он. — Наверное, нам также следует размять ноги. После того, что случилось, сидеть так долго без движения не очень здорово.

Я киваю, не желая думать о том, каково это будет, когда я наконец встану и пойду. Я чувствую, что все начало напрягаться, пока я сидела и спала, и я уверена, что это не будет хорошо.

Я брожу по заправке, пока Иван покупает что-нибудь попить и платит за бензин, ища закуски, которые мне могут понадобиться. Я чувствую себя скованной и болезненной, и ходить одновременно больно и хорошо. Взглянув на календарь на стене у окна, я понимаю, что до Хэллоуина осталось всего несколько дней.

У меня сжимается грудь. Джаз, Зои и Сара уже наверняка определились с костюмами на этот год. Решили, на какую вечеринку в баре лучше всего пойти, или хотят ли они пройтись по барам в центре города, и посмотреть, во скольких конкурсах костюмов они смогут принять участие и сколько бесплатных напитков они смогут получить. Я буду скучать по этому в этом году.

И через год… всегда.

Я беру небольшой пакетик кукурузных палочек и бутылку холодного чая, не особо обращая внимания на вкус. К этому моменту мой интерес к закускам исчез. Когда я подхожу к прилавку, чтобы положить покупки рядом с покупками Ивана, я вижу стойку с открытками рядом с кассой, и что-то в них заставляет меланхолию, овладевающую мной, казаться еще тяжелее.

Они все безвкусные: раздутые фотографии пейзажей и большие лозунги, объявляющие о нашем отъезде с Великих равнин и нашем предстоящем входе на Тихоокеанский Северо-Запад — технически. Но, конечно, вместо того, чтобы продолжать путь к побережью, мы резко поворачиваем и направляемся в Вегас. Комок поднимается у меня в горле, когда я смотрю на них, осознавая, что мне сейчас некому отправить открытку. Если бы я это сделала, если бы я связалась с кем-то из своих друзей или семьи, с которыми я не так уж много общалась в последние несколько лет, я бы подвергла их опасности.

Иван платит за еду и бензин. Я могу сказать, что он старается не выглядеть так, будто осматривает парковку, но я вижу, как он наблюдает краем глаза, вижу напряжение в его плечах, когда он ждет, что что-то произойдет, еще один инцидент, теперь, когда наступил новый день.

Но на этот раз, по крайней мере, все в порядке. Мы возвращаемся к машине, не встречая никого, кого мы не хотим видеть. Иван заправляет бак и садится обратно, бросая взгляд на меня, когда я со стоном откидываюсь на спинку сиденья. Обезболивающие, которые я принимала, начинают действовать, но это была всего лишь комбинация ибупрофена и напроксена, так что они не делают ничего, кроме как снимают напряжение. Мое тело все еще протестует против каждого движения.

Иван бросает на меня взгляд, когда начинает выезжать с заправки, на его лице отражается беспокойство.

— Тебе нужен более длительный перерыв? — Тихо спрашивает он. — Мы можем, если нужно. Я найду для нас безопасное место, где мы сможем остановиться…

— Нет. — Я качаю головой. — Давай просто продолжим. Чем раньше мы доберемся до Вегаса, тем лучше.

Я вижу боль на его лице, когда говорю это. Он не отрывает взгляда от дороги, и тишина между нами кажется тяжелее, чем когда-либо, полной невысказанных вещей, которые, я не знаю, скажем ли мы когда-нибудь друг другу.

Какой в этом смысл, если все это закончится всего через пару дней?

Мы едем часами, останавливаясь лишь пару раз, чтобы сходить в туалет. Тишина длится почти столько же, нарушаемая лишь тихим гулом радио и редким шуршанием обертки от закуски или хрустом пластиковой бутылки с водой. В этот момент я не знаю, кто из нас должен попытаться преодолеть пропасть между нами. Иван причинил мне боль способами, которые должны быть непростительными, которые должны были навсегда разрушить доверие между нами, но я знаю, что я тоже причинила ему боль. Он сделал себя уязвимым ради меня, пытаясь искупить то, что он сделал, а я не позволяю этому быть достаточным.

Я не знаю, смогу ли я.

Когда закат начинает полосовать небо, освещая его оранжевыми, желтыми и розовыми цветами, стоящими палитры художника, я пытаюсь сосредоточиться на этом, а не на боли в моих мышцах и в моем сердце. Слишком скоро голос Ивана, ровный и бесцветный, прорезает мое отвлечение.

— Я собираюсь скоро остановиться и поменять машину. — Говорит он, меняя полосы движения, глядя на атлас у себя на коленях. — Это будет последний раз, прежде чем мы доберемся до Вегаса.

Он говорит это почти успокаивающе, как будто пытаясь загладить вину передо мной за то, что нам придется угнать еще одну машину. Еще одну. Но, честно говоря, в этот момент, после того, как я увидела, как один из братьев Ивана погибает у меня на глазах, угон машины кажется менее ужасным, чем поначалу.

Я киваю, все еще не доверяя себе, чтобы заговорить, все еще слишком уставшая, чтобы думать, что сказать. Когда закат гаснет и небо начинает темнеть, Иван съезжает с шоссе, следуя по боковой дороге к другому маленькому городку.

Он останавливается на стоянке подержанных автомобилей, очень похожей на ту, с которой мы угнали первую машину, тускло освещенную и безлюдную в поздний час. Я чувствую стеснение в груди, когда Иван разворачивает машину, скрываясь от дороги, его взгляд быстро окидывает взглядом ряд машин, припаркованных в задней части стоянки.

В первый раз, когда он это сделал, я была напугана и шокирована. Теперь я просто чувствую себя оцепеневшей, наблюдая, как он умело меняет номера на Форде Бронко и Хонде Цивик, двигаясь в резком темпе и оглядываясь через плечо, высматривая кого-нибудь еще.

Теперь я тоже знаю эту рутину. Я сажусь на водительское сиденье Субару, в которой мы ехали, пока Иван заводит «Бронко», думая о списке преступлений, которые Брэдли с радостью перечислит мне, если нас поймают. Угон автомобиля. Соучастие в убийстве. Соучастие в угоне автомобиля. Опять угон автомобиля. Начнет угрожать, заставляя меня говорить и делать, то что он хочет, чтобы избежать тюремного срока, то, на что я понятия не имею, как отреагирую, потому что до недавнего времени мне и в самых смелых мечтах не приходило, что мне придется беспокоиться обо всем этом.

Я следую за Иваном из города, пока мы не проезжаем последний светофор, и дорога снова не темнеет. Он везет меня по нескольким боковым дорогам, в район, где нет ничего, кроме пустующей собственности, и сворачивает с дороги, проезжая через поле до рощи деревьев.

Когда я останавливаюсь прямо за ним, каждый мускул протестует против подпрыгивания машины на протяжении всего пути, он выходит из «Бронко» и идет к водительской стороне машины, которую я веду. Он открывает дверь, жестом приглашая меня выскользнуть.

— Я собираюсь протереть ее. — Говорит он. — Избавлюсь от любых отпечатков пальцев. Затем мы снова отправимся в путь.

Я устало киваю, выпрыгиваю из машины и неловко иду к другой. Я закрываю глаза, ожидая возвращения Ивана, и прежде чем я это осознаю, я крепко засыпаю.

ШАРЛОТТА

Мы прибываем в Вегас около одиннадцати утра, за три дня до Хэллоуина. Мы провели еще одну ночь в самом отдаленном мотеле, который смогли найти, а Иван спал у двери на случай неприятностей. Но на этот раз проблем не было. Ночь прошла без происшествий, и хотя я плохо спала, мне все же удалось немного поспать.

Я снова уснула после завтрака, задремав, когда Иван свернул на шоссе, которое должно было привести нас в Вегас. Моя толстовка с капюшоном была брошена на заднее сиденье, день был достаточно теплым, чтобы она мне больше не понадобилась. Быстрый взгляд на приборную панель сказал мне, что температура на улице поднялась до двадцати одного градуса цельсия — совершенно приятно и комфортно после дней и ночей, проведенных за рулем по северной части страны.

Через некоторое время меня разбудил яркий солнечный свет, прямо за городом. Я смотрю в окно, и мои глаза расширяются, когда я вижу окружающий нас пейзаж.

Красная грязь — пустыня и скалы тянутся по обе стороны дороги. Я прислоняюсь лбом к стеклу окна, глядя на него, и слышу, как Иван рядом со мной хихикает.

— Великолепно, не правда ли? — В голосе Ивана есть что-то мягкое, что заставляет меня думать, что он говорит не только о пейзаже.

— Я никогда ничего подобного раньше не видела. — Я никогда не видела пустыню, кроме как в кино. Я всегда представляла ее пыльной и плоской, но, хотя там есть приличное количество ровного пространства, красноватые скальные образования и вид, простирающийся до горизонта, удивительно красивы. — Это намного лучше, чем я думала. — Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. — Ты ведь уже был здесь раньше, да?

— В Вегасе? Много раз. — Иван вращает руками на руле, хрустя шеей. — Дела, удовольствия, как хочешь. Я знаком с городом. И это хорошо.

Я стараюсь не думать об искре ревности, которую зажигает во мне то, как он говорит «удовольствие». Мне должно быть все равно, с кем он был, какие удовольствия он искал в других поездках. Это не должно иметь для меня никакого значения. Но я все равно чувствую острый укол.

Я поворачиваюсь к окну, пытаясь снова переключить внимание на вид, чтобы подавить бурлящие эмоции. Пустыня простирается на мили вокруг нас, бесконечная и более завораживающая, чем я могла себе представить, но мои мысли продолжают возвращаться к тому, какие удовольствия Иван мог искать в Вегасе раньше.

Что также заставляет меня задуматься, что он будет искать после того, как я уйду. Независимо от того, насколько он был одержим мной, независимо от всего, что он мне говорил, Иван не святой. Он найдет другую женщину. Он забудет обо мне. И мысль о нем в постели с кем-то другим, его руках и губах, скользящих по чьей-то коже, вызывает у меня тошноту.

Я прочищаю горло, заставляя себя отвлечься от этого и переключиться на другую, более важную тему.

— Итак, какой план, когда мы прибудем? — Мой голос звучит напряженно, даже для моих собственных ушей, но я надеюсь, что Иван этого не заметит.

Иван бросает взгляд на меня.

— Мы заселимся в отель. В «Уинн» первоклассная охрана, этажи, где останавливаются миллиардеры, куда можно попасть только по ключ-карте. У Брэдли должен быть ордер, чтобы получить какие-либо записи с камер, а Лев должен будет обратиться за серьезными услугами, если он захочет добраться до нас. И даже если у Брэдли будет ордер, и даже если Лев будет демонстрировать свое влияние, я заплачу кому-нибудь, чтобы он следил за нами. Нас предупредят, если кто-то придет. Деньги решают все в Вегасе, а у меня их предостаточно.

Холодная уверенность в его голосе что-то делает со мной. Я чувствую переворот в животе, прилив адреналина, и я с трудом сглатываю, стараясь не думать о возможности остаться наедине с Иваном в роскошном номере. Номере, предназначенном для греха и излишеств, предназначенном для всех удовольствий, на которые он намекал ранее.

— А после этого?

— Как только мы зарегистрируемся, я свяжусь со своим коллегой. Потом мы сможем привести себя в порядок, хорошо поесть, и я узнаю, сколько времени пройдет, прежде чем мы сможем получить новые удостоверения личности и все такое. — Иван бросает на меня взгляд. — Мы уже на финишной прямой. Все будет хорошо.

В том, как он произносит последние слова, есть что-то напряженное, и это заставляет меня нервничать.

— Ты уверен, что этот человек сможет нам помочь? — Он должен быть уверен, я думаю, иначе мы бы не проделали весь этот путь. Но теперь, когда момент почти настал, я чувствую то пугающее чувство подавленности, которое грозило поглотить меня раньше. Это звучит опасно, как что-то из фильма. Не то, во что я когда-либо думала, что буду вовлечена. — Ты доверяешь ему?

Иван ухмыляется.

— Доверие — сильное слово в моем мире. Но я хорошо его знаю. Я уже имел с ним дело раньше. И он считает своей работой делать именно то, что нам нужно. То, что я ему плачу, окупит его усилия, чтобы гарантировать, что мы получим это без особых проблем.

Я киваю, прокручивая все это в голове. Прошлые дни фастфуда, круглосуточных продуктовых магазинов и паршивых мотелей заставили меня забыть, что Иван безумно богат. Не знаю, насколько он богат, но у того, у кого есть Aston Martin и другие машины, денег должно быть много. А то, как он говорит о деньгах, заставляет меня думать, что мы могли бы остаться в Вегасе надолго и не беспокоиться об этом.

Мое сердце колотится, когда перед нами появляется город, сверкающий мираж на краю пустыни. Даже при ярком дневном свете он ошеломляет, почти шокирует после дней длинных открытых дорог и маленьких городков в глубинке. Такое ощущение, будто тебя резко вытолкнули обратно в цивилизацию, и это странно.

— Посмотри на это. — Говорит Иван с ухмылкой. — Город грехов во всей своей красе.

Шум тоже шокирует, когда мы выезжаем на переполненную автостраду, машины проносятся мимо нас. Дорога впереди внезапно заполняется элегантными спортивными автомобилями и роскошными седанами, и я прикусываю губу, глядя в окно, часть меня желает, чтобы у нас было больше времени на исследование.

— Мы не сможем сделать многого, не так ли? — Задумчиво спрашиваю я, и Иван хмурится.

— Посмотрим. В зависимости от того, сколько времени нам понадобится, чтобы встретиться с моим контактом, у нас может быть день или два в городе. А что касается того, что мы можем сделать… — Иван барабанит пальцами по рулю. — Это большое место. Шумное, яркое и полное людей. Это место, где можно спрятаться, но это также место, где нас могут удивить. Так что нам просто придется играть в слепую.

Даже при ярком дневном свете Лас-Вегас-Стрип — это карнавал света и звука. Я не новичок в небоскребах и городских пейзажах, я прожила большую часть своей жизни в центре Чикаго, но все в этом месте гораздо больше. Кажется, все здесь должно выделяться — воссоздание Эйфелевой башни, пирамида, огромный фонтан, американские горки, кружащие вокруг одного из курортов. Как и окружающая его пустыня, Вегас — это то, что я видела в фильмах, но ничто не сравнится с тем, что вижу в реальности.

— Я действительно хочу исследовать здесь все. — Я закусываю губу, оглядываясь и пытаясь впитать как можно больше, когда Иван сворачивает с главной дороги. — Конечно, если мы будем осторожны…

— Посмотрим, — твердо повторяет Иван. — Мы проделали весь этот путь не для того, чтобы подвергать себя ненужной опасности, Шарлотта. Это последний шаг перед тем, как мы освободимся. Но… — Он замолкает, и я понимаю, что он хочет сказать «да». Что он хочет сделать меня счастливой. — Я сделаю все возможное, чтобы это стало возможным.

Я киваю, подавляя разочарование, которое я чувствую от возможности, что мне, возможно, придется просто запереться в нашей комнате. Я знаю, что веду себя немного по-детски, комната, несомненно, будет лучше, чем все, в чем я когда-либо останавливалась раньше. Возможно, лучше, чем моя квартира. Но я отчаянно хочу исследовать все блестящие достопримечательности и красочные казино, которые может предложить Вегас, и я не могу не чувствовать укол разочарования от того, что могу оказаться всего в пределах досягаемости, но не иметь возможности исследовать.

Новый опыт уже здесь, и я хочу насладиться им. Но Иван прав. Мы не тратили все это время на то, чтобы замести следы и совершать преступления, только чтобы в последний момент нас застукали в Вегасе.

Мы проезжаем мимо нескольких курортов, включая тот, что имеет форму полумесяца, с надписью — «Уинн» наверху изогнутым шрифтом, и я хмурюсь.

— Разве мы не туда направляемся?

— Так и есть. Но я вряд ли смогу отдать угнанный, заведенный автомобиль парковщику. — Иван смотрит на меня, ухмыляясь. — Мы собираемся оставить его где-нибудь в менее населенном месте, в старой части Вегаса. А потом мы вернёмся сюда на такси.

— О. — Это имеет смысл. Я чувствую себя немного глупо, что не подумала об этом, но Иван больше ничего не говорит об этом. Он просто продолжает ехать, а пейзаж становится менее отполированным и блестящим, и более выветренным. Мы проезжаем мимо казино под названием «Золотой Самородок», мимо нескольких менее гламурных магазинов, и Иван сворачивает в район, который выглядит гораздо более обычным, чем всё, мимо чего мы проезжали до сих пор с момента прибытия в Вегас.

— Мы оставим машину здесь. — Говорит Иван, выходя из машины, чтобы отсоединить аккумулятор. — Я протру ее, а затем мы поймаем такси обратно на Стрип. Бери всё, что хочешь.

Я корчу рожицу, глядя на пластиковые пакеты «Walmart», в которых все еще лежит наша единственная смена одежды, оставшееся обезболивающее и единственный телефон, которым Иван еще не пользовался. Он следит за моим взглядом и ухмыляется мне.

— Мы сходим за покупками. — Говорит он, и хотя я никогда не считала себя такой же шмотницей, как Зои, мысль о новой стильной одежде заставляет мое сердце подпрыгивать в груди. — У меня много денег, и мы можем хотя бы это сделать. У тебя будет одежда, которая тебе действительно будет нравится.

— Звучит потрясающе, — честно говорю я ему, и его усмешка мгновенно расплывается в улыбку, которая выглядит так, будто он сделал меня счастливой, и это сделало весь его день. Это заставляет меня остановиться, потому что меня пугает, что мое счастье может так сильно повлиять на него.

— Пошли.

Ивану не требуется много времени, чтобы быстро убраться внутри, стирая все следы нашего присутствия. Я хватаю сумки, снова оглядываюсь на машину, прежде чем мы быстро уходим, Иван следит за тем, кто мог увидеть нас возле «Бронко». Мне не нравится думать о том, что он мог бы сделать, если бы кто-то нас увидел, поэтому я вытесняю эту мысль из головы, прежде чем она полностью обретет форму. Это последнее, о чем я хочу думать.

День теплый, приятный после холода последних нескольких дней. Воздух намного суше, чем я привыкла, и я клянусь, что чувствую статику, чувствую, как мои волосы вьются, когда я следую за Иваном обратно к главной дороге, где мы можем поймать такси.

— Держись рядом. — Говорит он, поднимая руку, когда из-за угла появляется желтое такси.

Я не могу не оглядеться, тревога бурлит в моем животе, наполовину ожидая, что Брэдли или Лев выскочат из-за угла в любой момент. Но они этого не делают, и через секунду мы благополучно устраиваемся в такси, а Иван дает водителю указания отвезти нас в «Уинн».

Я знаю, что мне следует сохранять спокойствие, но я не могу перестать смотреть на пейзаж. Даже здесь, в том, что Иван назвал «старой» частью Вегаса, это привлекает внимание по-другому. В этой части города есть какая-то старая, ретро-атмосфера, с уличными музыкантами и артистами, тусующимися под неоновыми вывесками, которые еще не зажглись, казино и рестораны, выдержанные до такой степени, что все еще кажутся экзотичными.

А потом, когда мы возвращаемся на Стрип, я втягиваю воздух, снова все это воспринимая.

Водитель такси смотрит в зеркало заднего вида, явно удивленный. Он ловит мой взгляд, и я заставляю себя не морщиться. Последнее, что нам нужно сделать, это привлечь к себе внимание, и вот я здесь, уже делаю это.

— Впервые в Вегасе? — Спрашивает он, и я начинаю автоматически отвечать, но Иван вмешивается.

— Впервые для нее. — Говорит он с дружеской ухмылкой. — У нас годовщина. Я хотел сделать ей сюрприз.

Ложь настолько гладкая, что я бы почти поверила, если бы не знала лучше. Я заставляю себя улыбнуться, подыгрывая.

— Сюрприз удался. Я так счастлива.

Полагаю, первая часть — не совсем ложь. Я была удивлена, проснувшись в том первом гостиничном номере, и узнав, что еду в Вегас с Иваном.

Водитель останавливается перед «Уинн», и Иван протягивает ему толстую пачку денег. Гораздо больше, чем, как мне кажется, оправдала поездку, но этого достаточно, чтобы я могла поспорить, что водитель забудет, что видел нас.

Я хватаю пластиковые пакеты, уставившись на огромный изогнутый фасад казино. Я чувствую себя приливом смущения от мысли, что зайду в это шикарное место с двумя сумками из «Walmart», но я забываю об этом, как только мы заходим.

Я никогда ничего подобного не видела. Вход почти напоминает мне свадебный проход, гладкий белый мрамор, окаймленные арки деревьев, обернутые гирляндами огней, огромные, ярко окрашенные шары размером с пляжные шары, свисающие с крыш ветвей, а также оплетенные огнем. Повсюду зелень в горшках и цветы, наполняющие вестибюль густым цветочным ароматом, пока Иван ведет меня к мраморной стойке, где я немного задерживаюсь, пока он снимает нам номер. Я вижу барную стойку, красную с черными стульями и стеклянными столешницами, вижу все это, и мне интересно, не могли бы мы пойти туда выпить, с какой-то тоской, которая возникала раньше.

Я никогда не верну свою прежнюю жизнь, по крайней мере, не такой, какая она была до этого.

Две арочные лестницы ведут на второй этаж. Иван дает мне знак, смотрит на меня, и я следую за ним, пока он берет ключи-карты у администратора.

— Лифты могут быть опасны, — тихо говорит он себе под нос, пока мы идем к двери. — Кто-то может поймать нас на остановке, войти, и мы окажемся там в ловушке вместе с ними. Здесь более открыто. Немного безопаснее.

Мои мышцы ног, все еще болеющие после аварии, не в восторге от идеи подниматься по лестнице, но я не спорю. Вместо этого я плетусь, оглядываясь по сторонам, пока мы поднимаемся, любуясь необходимой, пышной обстановкой. Мы проходим мимо магазинов и через главный этаж казино, в воздухе раздается звонок игровых автоматов. Также в воздухе витает дымка, что меня удивляет, я никогда не была в таком месте, где можно было бы курить.

Иван ведет меня через этаж казино к вип-лифту.

— Для доступа к нему нужна карта-ключ, которая сделана из прочного пластика. — Сказал он, проводя нашу карту. — Это безопаснее. Он доставит нас в один из люксов для крупных игроков. Там мы будем в большей безопасности, чем где-либо еще.

Судя по тому, что на этаже, откуда мы выходим, есть вооруженная охрана, которая ждет, когда Иван покажет свою карту-ключ, я ему верю. Он показывает ее, ведя меня по коридору к двери, где снова поднимает карту, и загорается зеленый свет. Когда он открывает дверь, мы заходим в комнату, которая не похожа ни на одну из тех, в которой я когда-либо была.

— Добро пожаловать в один из люксов для хайроллеров в Вегасе. — Говорит Иван с ухмылкой, входя внутрь. — Возвращаемся в круг роскоши.

ШАРЛОТТА

Мне требуется минута, чтобы полностью осознать, насколько прекрасна комната, в которой мы находимся. Мои ноги шлепают по толстому ковру, и я делаю несколько шагов вперед, оглядываясь по сторонам. Номер размером с мою квартиру в Чикаго, с отдельной зоной «гостиной» с кожаными диванами и стеклянным столом, отделанным золотой окантовкой. Есть бар из красного дерева, огромный телевизор, утопленный в одну стену, и три стены в гостиной стеклянные, с видом на город. Сейчас это захватывает дух, и я могу только представить, как красиво это должно выглядеть ночью.

Я стараюсь не смотреть на кровать размера «king-size», которая занимает большую часть прилегающего пространства, установленную в центре этой комнаты у одной стены. Она выглядит огромной, удобной и мягкой, и все, о чем я могу думать, это тот факт, что Иван, скорее всего, будет спать на ней рядом со мной. Она достаточно большая, чтобы мы могли провести целую ночь, ни разу случайно не коснувшись друг друга, но это неважно. Это будет мучением для нас обоих, в любом случае.

— Почему бы тебе не принять душ? — Предлагает Иван. — Я спущусь в один из магазинов и куплю нам что-нибудь из одежды. Мы сможем купить больше позже. Но сейчас будет приятно привести себя в порядок.

Я испытываю искушение поспорить, хотя бы потому, что хочу исследовать все с ним. Но мысль о горячем, роскошном душе соблазнительна, и я киваю, глядя на ванную.

— Ладно.

Иван улыбается.

— Я скоро вернусь. Если кто-то постучит в дверь, — добавляет он, снова становясь серьезным, — не открывай. У меня есть ключ-карта. Я войду сам. Не открывай никому, что бы они ни говорили.

— Я не буду, — обещаю я.

После многих дней в паршивых мотелях ванная комната настолько роскошна, что мне хочется плакать. Я скидываю обувь, прежде чем войти, поджимаю пальцы ног на холодном мраморном полу, осматриваясь по сторонам. Здесь есть огромная ванна, отдельный душ, занимающий всю стену, и длинная двойная раковина с позолоченным подносом с различными туалетными принадлежностями. Я откручиваю крышку геля для душа и вздыхаю, вдыхая запах цветущих яблонь и меда.

Я не знаю, что сначала принять: душ или ванну. Я думаю, что мне следует начать с душа, поэтому я включаю краны на самую горячую воду, которую я могу выдержать, встаю под многочисленные душевые лейки и издаю стон, как только на меня попадает горячая струя. Секс с Иваном — лучшее, что я когда-либо чувствовала, и мои эмоции по поводу того, что он сделал, я отбрасываю в сторону, но этот душ идет очень близко к этому.

Я стою под душем, пока не теряю счет времени, просто впитывая жар. Вода смывает дневную грязь и напряжение, и я чувствую, как мои мышцы медленно распускаются, стресс тает. Я тянусь за бутылкой шампуня, какой-то люксовой марки, которую, я уверена, Джаз узнала бы, и намыливаю его в руках, вдыхая сладкий аромат, пока втираю его в кожу головы. Я издаю еще один стон, ощущение настолько приятное, что я на мгновение прислоняюсь к стене, впитывая волнение от того, что я чистая и вымытая.

Это почти опьяняет, как хорошо это ощущается. Я снова начинаю чувствовать себя человеком, и роскошь всего этого резко контрастирует с опасностью, от которой мы бежали днями напролет. Немалая часть меня хочет, чтобы мы могли просто остаться здесь, чтобы это роскошное пространство могло стать нашим убежищем, и мы могли бы спрятаться здесь навсегда.

И что? Думаю я, смываясь. Ничто из этого не меняет того, что сделал Иван. Ничто из этого не меняет того факта, что он причинил мне боль, что он лгал, и моя жизнь перевернулась из-за него. Все, что он сделал, чтобы попытаться загладить свою вину передо мной, не поможет, потому что уже ничего не исправишь.

Правда?

Я с некоторым сожалением выключаю воду, выхожу и обматываю себя плюшевым полотенцем, вздыхая от еще одного простого удовольствия, о котором я забыла. Зеркало запотело, и я подхожу к стойке, вытирая руку небольшим кругом по стеклу. Мое отражение смотрит на меня — худее, чем видела себя в последний раз, уставшая, с темными кругами под глазами. Я выгляжу так, будто мне нужно проспать неделю.

Я слышу, как открывается дверь, и немного подпрыгиваю, прижимая руку ко рту, чтобы заглушить вырывающийся крик.

— Это я, — слышу, как Иван кричит из комнаты прямо за дверью, и я закусываю губу, смущаясь, что я такая нервная.

Я сильнее заворачиваюсь в полотенце, внезапно осознавая, насколько я уязвима, даже когда оно закрывает меня. Мое сердце колотится, когда я слышу шаги Ивана в другой комнате, а также шуршание сумок. Я делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

Это просто Иван. Не то чтобы мы никогда раньше не видели друг друга голыми. Но каким-то образом, в роскоши этой комнаты, с уединением и внезапно появившимся временем, это ощущается по-другому.

— Я принес кое-какую одежду, — кричит Иван через дверь. — Я оставлю ее на кровати. Не торопись, спешить некуда.

Никакой спешки. Я выдыхаю, услышав эти слова, и меня охватывает облегчение, которого я не ожидала. Я слышу, как он уходит, и я выдыхаю, тяжело сглатывая, когда думаю о том, чтобы выйти в ту комнату, где он находится. Мое отражение в зеркале выглядит покрасневшим, и у меня такое чувство, что это не только от горячего душа. Я быстро заканчиваю вытираться, обертывая мокрые волосы вторым, меньшим полотенцем, прежде чем выскользнуть в главную комнату.

На кровати меня ждет сумка, гладкая розовая сумка с завязками из лент. Такое чувство, будто Иван сделал мне подарок, и мое сердце странно переворачивается в груди. Я подхожу и открываю ее, видя внутри пару мягких на вид джинсов и черную футболку. Когда я их достаю, я вижу внутри новую пару, черного хлопкового нижнего белья и соответствующий бюстгальтер, и мои щеки вспыхивают от мысли о том, как Иван выбирает мне нижнее белье. Я внезапно радуюсь, что его нет в комнате со мной, чтобы увидеть мою реакцию.

Вся одежда идеально подходит. То, как джинсы облегают мое тело, заставляет меня думать о том, как Иван сжимает мои бедра, и я краснею еще сильнее, пытаясь игнорировать колотящееся сердце, когда я натягиваю футболку через голову. Я чувствую намек на запах Ивана на ткани, и мой живот трепещет, мои предательские эмоции снова превращаются в клубок смущения.

Иван находится в соседней гостиной, стоит у окна спиной ко мне. Он бросает взгляд на меня, и я вижу вспышку тепла в его глазах, прежде чем он смотрит в сторону ванной.

— Моя очередь. — Говорит он, и его слова звучат странно напряженно, когда он проходит мимо меня, прямо в ванную, неся с собой свою чистую одежду.

Он закрывает за собой дверь, и через несколько минут я слышу звук включающейся воды. Я опускаюсь на край кровати, стараясь не думать о том, как он раздевается, о его голом теле под горячей водой, и как он будет выглядеть, омывая всю эту упругую мускулистую плоть.

Соблазн зайти и присоединиться к нему силен. Но он ясно дал понять, что хочет этого только в том случае, если я скажу ему, что верю ему. Что верю, что его чувства ко мне реальны. Что верю, что за этим стоит нечто большее, чем просто его ложь и обман.

И если я признаю это, все изменится.

Когда Иван возвращается немного позже, на нем узкие черные джинсы и серая облегающая кофта, которая подчеркивает его широкую грудь и мускулистые плечи. Я чувствую, как у меня пересыхает во рту, когда я вижу его, и я с трудом сглатываю, пытаясь игнорировать все грязные мысли, кружащиеся в моей голове.

— Пойдем по магазинам. — Говорит он, указывая на дверь одной рукой, а другой проводя по своим влажным темно-русым волосам. — Купим что-нибудь, что ты действительно сможешь выбрать для себя.

Я чувствую, что Иван нервничает, когда мы направляемся в магазин. Он вертит головой, постоянно осматривая наше окружение, не привлекая к себе внимания, пока мы идем по роскошному курорту. Его рука парит рядом со мной, так и не коснувшись моей поясницы или не взяв меня за руку, но я чувствую тепло, исходящее от его ладони, каким-то образом даже большее, чем если бы он на самом деле касался меня. Он напряжен, и это заставляет меня тоже напрягаться.

Я замечаю нас, идущих бок о бок, в одной из витрин магазина. Мы выглядим так, будто мы любая пара, вместе отправившаяся за покупками в Вегас или даже на каникулы в честь нашей годовщины, как сказал Иван таксисту. Но я знаю лучше.

— Ты уже поговорил со своим контактом? — Тихо спрашиваю я, когда мы заходим в первый магазин.

— Пока нет. — Голос Ивана такой же тихий. — Когда мы вернемся в номер. — Он говорит громче, оглядывая магазин. — Выбирай, что хочешь. Не забудь также купить купальник, здесь есть великолепный бассейн. И что-нибудь красивое, чтобы надеть, если мы выйдем. Не беспокойся о цене.

Я неплохо устроилась в своей жизни, но не беспокойся о цене — это то, чего мне никогда не приходилось делать раньше. Я чувствую легкое волнение, на мгновение забыв о ситуации, в которой мы находимся. Магазин полон дизайнерской одежды, обуви и аксессуаров, которые заставили бы Зои и Джаз пускать слюни, просто глядя на них, и я знаю, что Иван имел в виду именно это, когда сказал, что я могу выбрать все, что захочу.

Часть меня чувствует себя виноватой за то, что я поддалась его идее. Я планирую уйти от него, и я знаю, что его щедрость заключается не только в том, чтобы обеспечить мне безопасность здесь. Ему не нужно покупать мне модную одежду, чтобы сделать это. Речь идет о попытке искупить все, что он сделал. Я не собираюсь прощать его, поэтому не должна пользоваться тем, что он предлагает.

Но искушение есть, и сейчас я слишком слаба, чтобы его игнорировать.

Я хватаю несколько вещей, пока Иван околачивается возле одной из полок, наполовину наблюдая за мной, наполовину высматривая кого-нибудь подозрительного. Я проскальзываю в одну из примерочных, интуитивно осознавая тот факт, что Иван находится снаружи. Что он, несомненно, думает о том, как я раздеваюсь здесь, примеряя вещи, которые я принесла с собой, так же, как я думала о нем в душе ранее. Горячий толчок напряжения пронзает мой позвоночник, и я дергаю изумрудно-зеленое коктейльное платье с вешалки, пытаясь не задаваться вопросом, что именно он представляет себе прямо сейчас.

Я не могу не думать о том, какой была бы его реакция, если бы он увидел меня в этом прямо сейчас. Я могу представить, как его глаза темнеют от желания, как его пальцы сжимают ладони, пытаясь не коснуться меня. Моменты, которые мы разделили вместе, — это интимность, которая означает, что я узнала о нем мелочи, которые не могу забыть, и я понимаю, что заметила больше, чем когда-либо хотела.

А если я надену его на настоящее свидание с ним? Как те, на которые мы ходили раньше? Фантазия слишком соблазнительна. Со стольким неизвестным передо мной, Иван — это нечто знакомое, к чему я хочу прикоснуться и за что ухватиться. И мне приходится постоянно напоминать себе о том, что он сделал.

Я выхожу из примерочной через несколько минут, сжимая в руках зеленое платье и еще несколько вещей. Взгляд Ивана тут же метнулся ко мне, как магнит, его глаза скользнули по мне напряженно, как будто он представлял все, что я только что примерила. Он увидел полоску зеленой ткани, и я увидела, как сжалось его горло.

— Нашла что-нибудь, что тебе нравится? — Спрашивает он, его голос тихий и хриплый.

Я киваю, не доверяя себе, чтобы заговорить. Иван берет одежду из моих рук, его пальцы касаются моих. От короткого контакта меня пронзает электрический разряд.

— Я отнесу это на кассу. — Говорит он. — Почему бы тебе не выбрать туфли к этому платью? — Легкая улыбка изгибает уголки его губ, и мое сердце против воли трепещет.

Когда я просматриваю отдел обуви, пытаясь сосредоточиться на туфлях на шпильках вместо Ивана, я не могу избавиться от ощущения, что за мной наблюдают. Я нервно оглядываюсь, но не вижу никого подозрительного. Но волосы на затылке встают дыбом. Я беру пару туфель на каблуках телесного цвета, а также пару черных ботинок в тон выбранным джинсам и снова оглядываюсь. Я не вижу никаких признаков кого-либо, похожего на Брэдли или Льва, но мне все равно не по себе. Раньше я хотела выйти, но теперь мне хочется вернуться в комнату.

Я спешу к Ивану, который как раз заканчивает работу на кассе. Его глаза сужаются, когда он видит мое выражение лица.

— Что случилось? — Спрашивает он тихим голосом, оглядываясь по сторонам.

— Я не уверена, — шепчу я в ответ, снова чувствуя, как холодок покалывает мою шею. — Я просто… мне кажется, что кто-то за нами наблюдает.

Челюсть Ивана напрягается. Он кивает один раз, затем небрежно обнимает меня за плечи, притягивая к себе. Его губы касаются моей головы, посылая по моему позвоночнику дрожь другого рода. Для кого-то другого мы, вероятно, выглядим как пара, разделяющая интимный момент. Но я чувствую напряжение в его мышцах.

— Держись рядом, — шепчет он мне на ухо. — Мы уйдем отсюда очень небрежно. Не смотри по сторонам. Просто веди себя естественно. Мы просто ходили за покупками, и возвращаемся в нашу комнату перед ужином.

Мое сердце колотится, когда мы выходим из магазина. Рука Ивана остается крепко обнимающей меня, и как бы мне ни не хотелось позволять ему прикасаться ко мне, как бы сильно это ни вызывало во мне бурю эмоций, с которыми я не готова справиться, я не отстраняюсь. Прямо сейчас он — единственное, что у меня есть в безопасности.

Я не расслабляюсь, пока мы не возвращаемся в комнату. Иван плотно закрывает за нами дверь, бросая на меня взгляд.

— Я собираюсь сделать звонок. — Говорит он, входя в ванную и закрывая за собой дверь, отрезая меня от того, чтобы слышать, что он говорит.

Я опускаюсь на край кровати, внезапно снова чувствуя себя измотанной. Я слышу тихий шепот голоса Ивана из ванной, но не могу разобрать ни слова, и нервно постукиваю ногой по ковру, пытаясь не думать о том, что говорится. Этот контакт — тот, до кого мы пытались добраться, разница между тем, чтобы начать все сначала и быть пойманными, и моя грудь сжимается. Я не хочу оставлять свою старую жизнь позади, но я также не хочу оказаться в руках Брэдли или Льва. Этот контакт — единственный человек, который может гарантировать, что этого не произойдет.

Я пытаюсь отвлечься, распаковывая только что купленную одежду, но мои мысли бешено мечутся. Что, если контакт не поможет нам? Что, если Брэдли или Лев уже нашли нас? Что, если они просто выжидают, готовясь нанести удар? Комната, которая еще совсем недавно казалась такой огромной, внезапно кажется маленькой и клаустрофобной, и я чувствую, что мне хочется мерить ее шагами, и посмотреть в окно, чтобы посмотреть, не наблюдает ли за нами кто-нибудь снаружи.

Кажется, прошла целая вечность, прежде чем Иван наконец вышел из ванной. Выражение его лица непроницаемо, а мой живот скручивает от беспокойства.

— Что он сказал? — Я прикусываю губу, пытаясь сдержать дрожь в голосе.

Иван, должно быть, видит, как я встревожена, потому что его лицо смягчается. Он быстро пересекает комнату, подходит и встает передо мной, положив одну руку на комод, куда я только что положила свою одежду, как будто я переезжаю. — У нас назначена встреча, — успокаивающе говорит он. — Но он не сможет встретиться с нами в течение нескольких дней.

Я резко выдыхаю:

— Несколько дней? Что мы будем делать до этого?

Легкая улыбка дергает уголки рта Ивана.

— Ну, я думаю, нам стоит остаться сегодня вечером, и я думаю, что, по крайней мере, мы можем исследовать этот курорт. Я не знаю, стоит ли нам выходить в город, но в этом отеле есть много развлечений. И если я увижу кого-то подозрительного, мы сможем быстро подняться в свой номер.

— Ты уверен, что это не снова, как в той закусочной? — Я приподнимаю бровь. — Мы снова попытаемся сделать что-то «нормальное», и это закончится тем, что нас чуть не поймают?

Иван фыркает.

— Я так не думаю. Надеюсь, что нет. — Он проводит рукой по волосам. — Ты действительно хочешь оставаться здесь взаперти до встречи?

Я качаю головой.

— Нет. Я просто… — Я почти говорю «боюсь», но не хочу в этом признаваться.

Я чувствую, что близка к тому, чтобы слететь с катушек, честно говоря. И, честно говоря, я думаю, что несколько дней, проведенных в этой комнате и не выходя из нее, могут просто свести меня с ума. Несмотря на всю ее роскошь, у меня будет слишком много времени на размышления.

— Мы закажем обслуживание в номер сегодня вечером. — Говорит Иван. — Завтра мы выйдем и немного осмотримся. И довольно скоро мы получим то, что нам нужно, и уберемся отсюда.

Только мы отсюда не уйдем вместе. Он знает это так же хорошо, как и я. Мы пойдем разными путями.

Иван берет меню обслуживания в номере и протягивает его мне, и я вижу, как его губы сжимаются, глаза внезапно затеняются, как будто он тоже понял, что сказал. И тяжесть в груди заставляет меня снова задуматься, приняла ли я это решение, потому что действительно этого хочу… Или просто потому, что я считаю, что должна так поступить.

ШАРЛОТТА

Когда я просыпаюсь на следующее утро, несмотря на то, что опасность все еще нависла над нами, я чувствую себя так, будто впервые за несколько недель по-настоящему выспалась.

Иван настоял на том, чтобы спать на диване в другой комнате, поэтому двуспальная кровать была в моем полном распоряжении. После того, как мы заказали еду в номер — бургеры с грибами и трюфелями и самую хрустящую картошку фри, которую я когда-либо ела, я не могла больше бодрствовать. Я отключилась посреди кровати, а когда проснулась, почувствовала запах вафель.

Рядом с кроватью стоит поднос с завтраком, ждущий меня. Когда я сажусь, сонно моргая и откидывая волосы с лица, я вижу Ивана в гостиной с тарелкой на коленях, когда он ест свой завтрак. Я откидываюсь назад на мгновение, роскошно потягиваясь, наслаждаясь чувством пробуждения на мягких простынях и плюшевом матрасе. На одну короткую секунду я позволяю себе притвориться, что я действительно в отпуске, а не в странном замешательстве между жизнями, размышляя, появятся ли в любую минуту те, кто хочет моей смерти.

Иван поднимает глаза, услышав, как я шевелюсь, и я вижу легкую улыбку в уголках его губ.

— Хорошо спала? — Спрашивает он с другого конца комнаты, и я киваю.

— А ты?

Он пожимает плечами.

— Лучше, чем где-либо, где я спал в последнее время. Этот диван удобнее моей кровати дома, я думаю. — Он говорит это небрежно, но я замечаю легкое подергивание его челюсти, когда он говорит «дом». Он хорошо это скрывает, вероятно, потому, что не хочет, чтобы я это осознавала, но ему тоже было больно покидать свой дом. Этот дом много для него значил, я знаю это после того, что он сказал мне в ту ночь, когда мы ночевали под открытым небом.

Какое имеет значение, это сейчас? Это все его вина… Я отгоняю эту мысль. После всего, что он сделал, чтобы уберечь меня, это кажется неоправданно подлым и жестоким. Но в то же время, разве это не правда?

Я на мгновение зажмуриваюсь, прежде чем снова открыть глаза и потянуться за подносом с едой. Я слишком ошеломлена, чтобы разбираться в этом прямо сейчас. И я также умираю от голода, вдыхая запах еды.

Завтрак, который заказал Иван, состоит из яиц-пашот с голландским соусом, вафлей, которые идеально мягкие и хрустящие во всех нужных местах, хрустящего бекона и стакана того, что определенно является свежевыжатым апельсиновым соком. Я тихонько вздыхаю, делая глоток, позволяя вкусу еды немного снять мое напряжение. Это были долгие несколько дней, и даже если я не могу расслабиться полностью, я заслуживаю немного.

— Я думаю, мы могли бы спуститься к бассейну сегодня днем, — небрежно говорит Иван. — Есть один на открытом воздухе, но также и один внутри, который абсолютно великолепен. Открытый бассейн ничем не отличается от тех, что ты, вероятно, видела раньше, просто больше, но крытый — это что-то особенное.

Я тут же начинаю спорить о целесообразности того, чтобы позволить ему увидеть меня в купленном мной бикини. Не знаю, разумно ли мне видеть его в одних плавках. Сексуальное напряжение между нами кипело с той ночи в палатке, и Иван — тот, кто остановил нас в прошлый раз. Остановит ли он меня снова, если дело зайдет так далеко? И должен ли? Но если я скажу ему «нет», он точно поймет, почему. И мои щеки горят только от мысли, что Иван знает, что я так боюсь напряжения между нами, что даже не могу надеть купальник.

— Конечно, — смело говорю я. — Думаю, я приму еще один душ после завтрака. А потом переоденусь, и мы сможем спуститься.

Иван усмехается.

— На самом деле, сейчас бранч. Посмотри на время.

Взглянув на часы, я понимаю, что проспала до после полудня. Я знала, что устала, но не осознавала, насколько.

Я доедаю остатки еды, прежде чем выскользнуть из кровати и пойти к комоду за одеждой. Вчера я купила длинную свободную рубашку, чтобы спать, и краем глаза вижу, как Иван замер с вилкой на полпути ко рту, его взгляд метнулся к моим голым ногам.

Если он так отвлекается на мои ноги, надо пересмотреть целесообразность ношения купальника. Но я все равно хватаю его, быстро отступая в ванную.

Переодевшись, я смотрю на себя в зеркало, закусывая губу. Прошло много времени с тех пор, как у меня была причина надеть купальник. Я похудела с последнего раза, и не совсем в хорошем смысле, но моя грудь и бедра все еще имеют изгиб. Королевское синее бикини, которое я выбрала, с легким бирюзовым блеском на ткани, все еще облегает меня более соблазнительно, чем, вероятно, разумно.

Я хватаю бирюзовое покрытие, которое идет в комплекте, накидываю его и обматываю талию парео. По крайней мере, будет лучше, если Иван не увидит этого, пока мы не выйдем на публику.

Я чувствую нервозность, когда мы направляемся в казино. Даже в этот ранний полуденный час в казино все еще есть люди, которые играют в игровые автоматы, бросают кости и карты. Нью-Йорк называют городом, который никогда не спит, но из того, что я видела, я думаю, что это можно применить и к Вегасу. Я следую за Иваном вниз по лестнице в другую часть отеля, запах хлорки бьет мне в нос, прежде чем я вижу зону бассейна. И когда я это делаю, я на мгновение останавливаюсь, глядя на него.

Это невероятно. Огромный, мерцающий круглый бассейн, наполненный темно-синей водой, является центральным элементом комнаты, с беседкой, увенчанной ракушкой, на одном конце, большими золотыми светильниками, свисающими с потолка, и золотыми бархатными занавесками, отодвинутыми по обе стороны в центре. Плитка под моими ногами гладкая темно-синяя, а вокруг бассейна стоят золотые и темно-синие бархатные диваны. В одном конце есть бар, и все это представляет собой картину такой экзотической роскоши, что все, что я могу сделать, это смотреть на него мгновение.

— Разве он не великолепен? — Спрашивает Иван, и я киваю, все еще впитывая все это.

Особенно после времени, проведенного нами в дороге, это кажется самым роскошным, что я делала за долгое время. Иван заказывает нам два фруктовых напитка из бара, и я опускаю ноги в прохладную воду, прежде чем развязать свое парео и снять его.

В тот момент, когда я это делаю, я ловлю взгляд Ивана. Его рот открывается на короткую секунду, прежде чем он снова его закрывает, опускаясь, чтобы сесть на один из диванов у края бассейна. Он кажется на мгновение безмолвным, и я скольжу в воду, позволяя воде покрыть меня до середины груди, пытаясь отогнать любую неловкость.

Но это не неловко. На самом деле нет. Это не то чувство, которое потрескивает в воздухе между нами, когда Иван отворачивается, по-видимому, пытаясь вернуть себе самообладание.

Я отплываю от края бассейна, позволяя прохладной воде омывать меня, пытаясь замедлить свое бешено колотящееся сердце. Напряжение между Иваном и мной ощутимо, и я чувствую его взгляд на себе, даже когда не смотрю на него. Я делаю глубокий вдох, вдыхая запах хлорки и тропических цветов из близлежащих горшечных растений.

— Вода отличная, — кричу я ему с того места, где стою, теперь на более комфортном расстоянии между нами. — Ты собираешься войти?

Иван колеблется мгновение, затем, кажется, понимает, что именно для этого мы и здесь.

— Полагаю, мне следует это сделать. — Говорит он, и в его голосе слышится хрипотца, когда он встает и тянется к краю рубашки. Я инстинктивно отвожу взгляд, но не могу вечно оторвать от него глаз, и мельком вижу его мускулистую грудь и пресс, черные чернила, кружащиеся по его коже, когда он скользит в воду. Синяки на его торсе начали немного бледнеть, желтовато-зеленые в золотистом свете люстр.

— Не покажется ли кому-нибудь странным, если они увидят синяки? — Спрашиваю я, оглядываясь, чтобы увидеть, смотрит ли кто-нибудь на нас. В зону бассейна начинают просачиваться другие гости, и я чувствую вспышку напряжения. Мы так долго пытались оставаться вне поля зрения, что кажется странным, что это ограничение теперь ослабили. Но я не вижу никого, кто бы выглядел подозрительно, или кого-то из мужчин, которых мы пытаемся активно избегать.

— Нет. — Иван откидывается на край бассейна, и мне снова приходится попытаться оторвать взгляд от его груди. — Они просто подумают, что я боец ММА или что-то в этом роде. Здесь проводится много боев.

— О. Это имеет смысл. — Я провожу пальцами по воде, задерживаясь на мгновение, прежде чем вытащить себя из бассейна, стараясь не думать о том, как отчетливо я чувствую на себе взгляд Ивана, когда иду туда, где ждут наши напитки.

К черту все, думаю я, делая большой глоток фруктового коктейля с водкой. Если мы собираемся остаться здесь на несколько дней, я хочу насладиться этим, если смогу. И я не могу делать это постоянно, беспокоясь, не разжигаю ли я угли влечения, которое мы с Иваном испытываем друг к другу.

Я делаю еще один глоток напитка и растягиваюсь на бархатном диване. Ткань приятно трётся о мои ноги, и я закрываю глаза, выдыхая долгий, медленный вздох. Я чувствую, как часть напряжения уходит из моих плеч, и я думаю, что могу задремать, потому что следующее, что я помню, я чувствую влажную ладонь на своём плече.

Я возвращаюсь в сознание, на грани того, чтобы отползти назад, когда открываю глаза, и вижу, что Иван сидит на краю дивана рядом со мной. Мне требуется мгновение, чтобы увидеть беспокойство в его глазах, и я замираю, настороженно наблюдая за ним.

— Что происходит?

— Кто-то следит за тем местом где ты сидишь, он даже порывался приблизится. — Голос Ивана тихий, едва слышный. — Я наблюдал за ним. Мне нужно, чтобы ты встала, и мы вместе поднимемся в номер отеля. Медленно, как будто ничего не случилось. — Его голос становится напряженным, и я вижу, как он смотрит в сторону, предположительно туда, где находится мужчина, который пытался приблизиться.

Медленно звучит как невозможное в этой ситуации. Но в последнее время я научилась делать много вещей, которые казались невозможными.

Я стараюсь выглядеть нормально, когда сажусь. Мое сердце колотится, но я заставляю себя двигаться небрежно, все время задаваясь вопросом, не делает ли это каким-то образом еще более очевидным, что я пытаюсь заставить себя вести себя естественно. Я надеваю обратно свое парео дрожащими руками, встаю, когда Иван стоит рядом со мной.

Мы начинаем идти к выходу, и я чувствую тепло руки Ивана на своей спине, его пальцы напрягаются на моем позвоночнике. Я сопротивляюсь желанию обернуться, чтобы посмотреть, не следует ли кто-то за нами.

Когда мы доходим до коридора к лестнице, я слышу шаги позади нас, теперь более быстрые. Рука Ивана плотно прижимается к моей спине, как будто подталкивая меня вперед, и мы оба идем быстрее. Лифты справа от нас, и я слышу приближающиеся шаги.

— Лифты, — резко говорит Иван. — Бежим!

Мы бежим к лифтам. Иван достает свою ключ-карту и показывает ее машине, двери милостиво открываются немедленно. Когда я вбегаю внутрь, я вижу мужчину позади нас, отражающегося в зеркале — крупного, мускулистого мужчину с черными волосами и крепко сжатыми губами. Он не выглядит злым или мстительным, просто — сосредоточенным. Как будто его наняли для этого.

Иван уже разговаривает по своему одноразовому телефону.

— Да, — говорит он, когда машина взлетает, его голос напряженный и резкий. — Один человек. Понятия не имею. Хорошо. Так и сделаем. Время встречи то же. Да. Больше денег, я понимаю. Это не проблема.

Он засовывает телефон обратно в карман, и я смущенно смотрю на него.

— Больше денег?

Иван пожимает плечами, как будто это наименьшая из его забот. Может, так и есть.

— Если на нас активно направлено тепло, это представляет большую опасность для моего контакта. Поэтому цена растет.

— И тебя это просто… устраивает?

Иван снова пожимает плечами.

— Так устроен этот мир. По крайней мере, мой. Я об этом не беспокоюсь. — Лифт доезжает до нашего этажа, и он выходит первым, держа в одной руке ключ-карту, а другую кладя около кармана плавок, где, я уверена, лежит нож. Наверное, тот самый складной нож, который он мне дал, когда я пошла в продуктовый магазин одна. — Пошли.

Мы спешим по коридору в нашу комнату. Как только мы оказываемся внутри, Иван идет прямо к комоду и вытаскивает одежду, бросая ее на кровать.

— Что ты делаешь? — Я хмурюсь, сбитая с толку, и он оглядывается на меня.

— Нам нужно идти. Я получил инструкции от своего связного о том, что нам следует делать. Переоденься во что-нибудь и собери остальные вещи. Пять минут, Шарлотта. Нам нужно выбираться отсюда.

Его голос приобрел тон, который я слышу, когда он сосредоточен. Он начинает снимать с себя одежду, не говоря больше ни слова, и на этот раз в этот момент нет никакого напряжения. Просто абсолютная необходимость убраться отсюда, двигаясь с такой скоростью, что я понимаю, что он не думает ни о чем другом. Я надеваю джинсы и футболку, паника быстро поднимается к горлу.

Неужели так будет вечно? Дни и дни бега, пребывания в безопасности всего несколько коротких часов, а затем снова паники, все усугубляются до такой степени, что я не уверена, как долго я смогу это выдержать. Все это должно закончиться, когда у меня появится новая личность, но с каждым близким случаем мне все труднее и труднее верить, что этот день настанет.

Иван хватает рюкзак, который он, должно быть, купил, когда получил первый комплект одежды, и запихивает в него то, что лежит на кровати.

— Пойдем, — говорит он, сочувственно глядя на меня. — Я поймаю такси.

Ну, по крайней мере, нам не придется угонять еще одну машину. Странно цепляться за это, но это все, что у меня есть, когда Иван хватает рюкзак и ведет меня к двери, выглядывая в коридор, прежде чем выйти.

— Следуй за мной. — Говорит он кратко. — Не сбавляй скорость, не оглядывайся. Мы идем прямо через вход. Если сможешь, держись в толпе, ему будет сложнее тебя схватить.

Мое сердце колотится в горле, когда мы направляемся к лестнице. Когда мы выходим на этаж казино, двигаясь быстрым шагом, мне кажется, я вижу мельком черноволосого мужчину. Но это может быть кто угодно. Я не уверена, что это он.

Я следую за Иваном, мое сердце колотится в ушах, когда мы быстро спускаемся по лестнице в мраморный вестибюль, яркость деревьев над аркой кружится перед моими глазами, пока я пытаюсь сохранять спокойствие. Я чувствую, как мое дыхание сбивается в груди, и я прижимаю к ней одну руку, заставляя себя сохранять спокойствие. Чтобы не паниковать.

Тепло дня снаружи, резко контрастирующее с холодом в помещении, немного рассеивает туман в моей голове. Иван берет меня за руку, таща вперед к одному из такси, ожидающих у обочины, и рывком открывает дверь, подталкивая меня внутрь, в то время как он передает водителю деньги, называя ему название места, которое мне не знакомо.

Я не спрашиваю Ивана, куда мы едем. Я узнаю достаточно скоро, и я не доверяю себе говорить прямо сейчас. Мне кажется, что если я открою рот, то могу закричать.

Такси отъезжает от обочины, и я снова опускаюсь на сиденье, мое сердце все еще колотится, горло сжимает тошнота. Рука Ивана находит мою, и он нежно сжимает ее, жест, который должен был утешить, но я отдергиваю руку, моя паника внезапно превращается в гнев. Я бы позволила себе перестать думать о его роли во всем этом, но теперь это снова становится очевидным, и я крепко сжимаю губы. Я смотрю на него, вижу напряжение в его челюсти, то, как его глаза все время бросаются в зеркало заднего вида.

— За нами следят? — Я прослеживаю его взгляд, хотя и не уверена, что именно я ищу.

Иван качает головой.

— Я так не думаю. Но это не значит, что они все еще не работают над тем, чтобы выследить нас.

— Кто?

— Брэдли. Лев. Лев мог нанять других, чтобы помочь ему. Нет способа узнать наверняка.

Город проносится мимо, огромные знаки и возвышающиеся казино каким-то образом померкли. Вчера он выглядел захватывающе. Сегодня он кажется нависающим, как будто город смыкается вокруг меня. Я пытаюсь сосредоточиться на дыхании, медленно вдыхая и выдыхая, пока такси выезжает на автостраду. Паника немного отступает, но я слишком хорошо помню аварию, и каждый раз, когда машина, кажется, подъезжает слишком близко к нам, я снова вздрагиваю.

— Куда мы едем? — Наконец спрашиваю я устало, откидываясь на спинку сиденья.

— Еще в один отель. — Иван смотрит в окно. — В город поменьше, за пределами Вегаса. Место, где можно спрятаться на пару дней. У моего связного там есть несколько ребят, они помогут присматривать за нами.

— Больше денег?

Иван усмехается.

— Да. Но для меня это неважно. — Он оглядывается, на мгновение его челюсть сжимается, как будто он раздумывает, стоит ли говорить то, что у него на уме. — Я бы заплатил любую сумму, чтобы убедиться, что ты в безопасности, Шарлотта, — наконец говорит он.

А затем он снова переводит взгляд на окно рядом с собой, снова замолкая.

ШАРЛОТТА

Когда Вегас исчезает вдали позади нас, вид превращается в пустыню, простирающуюся по обе стороны, такси петляет по все более сужающимся дорогам. В поле зрения появляется небольшой городок, и когда я смотрю налево по мере приближения, я вижу то, что похоже на окружную ярмарку на окраине города.

Я наклоняюсь вперед, почти прижимаясь носом к стеклу, впитывая окружение, пока такси приближается. Ярмарка пока выглядит в основном пустынной — она, вероятно, не откроется еще несколько часов, но я вижу аттракционы, с оранжевыми лампочками, огромный дом с привидениями и стенды, которые устанавливают для игр и еды. Клянусь, я чувствую запах карамельных яблок, хотя знаю, что это всего лишь мое воображение.

— Смотри. — Я подталкиваю Ивана, на мгновение забыв, как я расстроена из-за него. — Это ярмарка. На Хэллоуин. — Я чувствую вспышку волнения, эта тяга к нормальности следует за мной по пятам. — Как думаешь, мы могли бы пойти туда сегодня вечером? Они не будут искать нас в таком месте.

— Я бы не стал рисковать. — Иван стиснул челюсти, но лицо ничего не выражало. — Нам просто нужно остаться в отеле до нашей встречи. Больше никаких рисков. Я ошибся, что выбрал тот, который был сегодня.

Решимость в его голосе жалит. И пока паника от нашего побега все еще бурлит в моей груди, мысль о том, чтобы оказаться взаперти в еще меньшем гостиничном номере с ним, заставляет меня чувствовать, что я хочу выпрыгнуть из такси. Я чувствую, что мне нужен воздух, пространство, мне нужно быть снаружи, а не запертой где-то в ожидании людей, которые преследуют нас, чтобы догнать.

Но выражение лица Ивана говорит, что он не услышит никаких возражений. Я закусываю губу, все еще наблюдая за ярмаркой из окна, пока мы проезжаем мимо нее в город, такси наконец останавливается перед небольшим мотелем, не сильно отличающимся от тех, в которых мы останавливались по дороге сюда.

Иван передает водителю еще наличных и выходит, хватая рюкзак.

— Давай устроимся. — Говорит он усталым и опустошенным голосом, и мне кажется, я слышу в нем разочарование. Мне не приходило в голову, что он, возможно, уже несколько дней с нетерпением ждет роскоши Вегаса, но очевидно, что он упускает возможность насладиться комфортом.

Номер очень похож на те, в которых мы останавливались в последние несколько дней. Простой, немного унылый, лишенный индивидуальности или каких-либо удобств. Я сажусь на край кровати, чувствуя, как меня снова охватывает желание выйти на ярмарку, а разочарование от того, что я снова заперта в комнате, только усиливает его.

За несколько дней вся моя жизнь перевернулась с ног на голову. Так ли плохо хотеть чего-то обычного? Я знаю, что немного неразумна. Но реальность становится слишком большой, и я хочу спрятаться от нее. Хотя бы на некоторое время.

Иван выходит на улицу, чтобы позвонить своему контакту. Я меряю шагами комнату, снова принимаю душ, переодеваюсь в чистую одежду. Минуты, кажется, тянутся слишком медленно. И когда начинает темнеть, и Иван исчезает в ванной, чтобы принять душ, я вспоминаю, что видела таксофон снаружи отеля. Я не могу вспомнить, чтобы когда-либо видела их раньше, но у меня есть общее представление о том, как они работают, и Иван оставил горсть наличных и мелочи на столе.

Он разозлится на меня, если я это сделаю. Я знаю это. Но я так отчаянно нуждаюсь в какой-то маленькой части моей старой жизни. Я скучаю по своим друзьям. Я скучаю по всему, что я потеряла, и прямо сейчас, когда я чувствую, что цепляюсь за свой рассудок кончиками пальцев, есть только один человек, с которым я действительно хочу поговорить.

Я сгребаю мелочь в ладонь, засовываю ее в карман джинсов и спешу на улицу.

У меня всегда хорошо получалось с цифрами — телефонными номерами, номерными знаками и тому подобным. Я знаю номер Джаз наизусть и бросаю пару четвертаков в таксофон, набирая ее номер, пока у меня перехватывает дыхание.

— Алло? — Она звучит растерянно, когда отвечает, и я не виню ее.

— Джаз. — Весь воздух вырывается из меня. — Джаз, это Шарлотта.

— Шарлотта? Что за… где ты, черт возьми? Мы так волновались. Что случилось? Мы вызвали полицию, но они сказали, что разбираются с этим, и они, кажется, что-то знают, но не дали нам никаких ответов, и…

— Я в порядке, — прерываю я поток ее сознания, моя грудь болит. Я могу только представить, как она волновалась, и я ненавижу, что это из-за меня. Я ненавижу, что я стала причиной этого.

Иван стал причиной этого. Тихий голос, который не дает мне забыть, что он организовал начало всего этого, эхом отзывается в моей голове, и я ненадолго закрываю глаза, отбрасывая клубок спутанных эмоций, которые всегда возникают, когда я думаю об этом.

— Я в порядке, — повторяю я. — Я не могу сказать тебе, где я. Я не могу рассказать тебе многого, и мне очень жаль. Я не… я не думаю, что вернусь домой. Но со мной все будет в порядке. Я знаю, что это бессмысленно, но…

— Это бессмысленно! — Кричит Джаз. — Это вообще бессмысленно, Шарлотта. Кстати, я видела Нейта. Там, на нашем бранче. Он не разговаривал с нами. Просто ухмылялся, как будто что-то знал. Ты не с…

— Я не с ним, — уверяю я ее.

— Это тот парень? Тот, что подошел к нам за обедом? Ты… сбежала с ним или что-то в этом роде?

— Не совсем так. — Я резко выдыхаю. Мне отчаянно хочется рассказать ей все, как можно больше успокоить ее и объяснить, почему я, вероятно, больше никогда с ней не поговорю после этого. Но я не знаю как. — Я просто… я не могу сказать тебе больше, Джаз. Я правда не могу. Просто знай, что…

Трубку резко выдергивают из моей руки и бросают на рычаг, прежде чем я полностью осознаю, что происходит. Я отскакиваю назад, мое сердце снова колотится, и я вижу Ивана, стоящего рядом со мной, его лицо пылает.

— О чем, черт возьми, ты думала? — Рычит он, его голос — низкий, сердитый рокот. Очевидно, что он делает все возможное, чтобы оставаться тихим, чтобы никто не услышал, как мы спорим. Потому что я могу сказать, что это будет именно то, чем это сейчас будет — спором.

— Мне просто… мне нужно… — Слова обрываются. Я знаю, что у меня нет никаких оправданий. Это было глупое решение. И оно могло подвергнуть Джаз опасности, если есть какой-то способ отследить звонок, который я только что сделала. Я не думаю, что есть, но я действительно не знаю. И я все равно это сделала.

— Тебе нужно оставаться в безопасности! — Резко говорит Иван. — Все это для того, чтобы защитить тебя, Шарлотта! Я мог бы исчезнуть гораздо быстрее, чем сейчас, в одиночку. Я мог бы уже давно уйти, но я защищал тебя, и теперь…

— Если ты хотел защитить меня, тебе следовало бы держаться от меня подальше с самого начала!

Слова повисли между нами, тяжелые и обвиняющие. Лицо Ивана бледнеет, и он тяжело сглатывает.

— Я знаю это. — Говорит он напряженно. — Блядь, я знаю это, Шарлотта. Но я этого не сделал. Я не могу взять это обратно сейчас…

— … и ты бы не сделал этого, даже если бы мог. Я знаю эту историю, ты рассказывал мне все это чертово время. — Я смотрю на него, гнев горит в моем горле. — Но это не меняет того, что я потеряла!

— И ты все это время мстила мне, — огрызается Иван. — Дразнила меня. Использовала меня для своей защиты, и чтобы кончать, когда хотела, наслаждаться тем, что заставляла меня страдать, чтобы отомстить мне за то, что я сделал. И я не говорил ни хрена, потому что я, блядь, это заслужил. Я знаю, что заслужил. Но не притворяйся, что я ничего не сделал, чтобы попытаться искупить вину…

— Это неважно! — Я отворачиваюсь от него, бросаясь обратно в комнату, и он хватает меня за локоть, таща меня назад. Толчок и рывок вырывают меня из равновесия, прижимают к его груди, и на одну короткую секунду руки Ивана обнимают меня, его тепло и запах окружают меня, когда я чувствую, как его твердая грудь прижимается к моей.

— Я пытался, — тихо говорит Иван, его взгляд останавливается на моем, скользит вниз к моему рту, а затем снова поднимается. — Но ты права. Может, это неважно.

Он отпускает меня, и я снова бегу в комнату. Я слышу, как он следует за мной, но я не оборачиваюсь, чтобы посмотреть на него, когда он входит, схватившись за край стола, пока я пытаюсь вернуть себе самообладание. Он проходит мимо меня в ванную, это единственный способ создать между нами хоть какое-то расстояние.

Но у меня есть другое решение.

Это его разозлит. Возможно, даже больше, чем телефонный звонок. Но сейчас меня это волнует еще меньше. Я зла, измотана и напугана, и мне уже все равно, что произойдет. Я не могу оставаться в этой комнате ни секунды дольше.

Я хватаю наличные на столе, засовываю их в карман и выбегаю из комнаты, прежде чем Иван успевает появиться из ванной, закрывая ее за собой как можно тише. Такси нигде не видно, поэтому я иду навстречу музыке ярмарки вдалеке.

Дорога пыльная, а ночь холодная, но мне все равно. Я вдыхаю полные легкие холодного, сухого воздуха, ощущая открытое пространство вокруг себя с облегчением, от которого мне почти хочется плакать. Приятно быть снаружи, гулять, быть одной впервые за много дней. Моя голова начинает немного меньше затуманиваться, и я ускоряю шаг, направляясь к ярким огням и звенящей музыке карнавала.

Ярмарка оживает от смеха и красок, когда я вхожу, в оазис тихой пустынной ночи, окружающей ее. Сейчас она так же полна, как и была пуста раньше, толпы семей, подростков и пар всех возрастов толпятся по пространству. Я чувствую запах жареной еды и сахара, жира и масла от аттракционов, и я делаю глубокий вдох, чувствуя себя на мгновение лучше.

Я не должна была быть здесь. Я знаю это. Но мысль о возвращении в номер мотеля, к напряжению между Иваном и мной кажется почти невыносимой. Мне нужно пространство и прочистить голову, и это лучший способ, который я могу придумать, чтобы получить его прямо сейчас — делать то, что я хочу делать.

Шум карнавала окутывает меня, когда я прохожу мимо игр и киосков с едой, напряжение постепенно уходит из меня, когда я окружаю себя видами и запахами, которые заставляют меня улыбаться. Я наблюдаю, как мимо меня пробегают двое детей, их измученная мать сразу за ними, их рты липкие от сладкой ваты. Пара смеется у колеса обозрения, девушка наклоняется, когда мужчина обнимает ее за талию и прижимается губами к ее губам, и я чувствую странную боль в груди.

Нащупывая деньги в кармане, я теряюсь в веселье карнавала. Я покупаю итальянскую сосиску и лимонад, ем их, просматривая игры, и наконец останавливаюсь на той, в которой мне нужно бросать дротики в серию воздушных шаров. Я бросаю мячи в кольцо, пытаюсь сбить клоуна и ем воронкообразный торт. Я иду в дом с привидениями, смеясь, когда на меня выпрыгивают «призраки» и «убийцы», искусственные страхи кажутся пустяками по сравнению с тем, с чем я сталкивалась последние несколько дней. На самом деле, это даже мило по сравнению с этим. Весело.

Я позволяю себе потерять счет времени, бродя по аттракционам, пока не понимаю, что толпа начинает редеть. Я решаю сделать последний круг по дому с привидениями, прежде чем он закроется, и к тому времени, как я выхожу, ярмарочная площадь почти пуста.

Я останавливаюсь, чувствуя некоторое беспокойство впервые с тех пор, как вошла. Когда шум и цвета стихают, я вспоминаю, что это была плохая идея. Что я здесь одна, и мне придется идти обратно в мотель в темноте.

Все в порядке, говорю я себе, начиная идти к выходу, стараясь не идти слишком быстро. Ярмарочная площадь сейчас практически безлюдна, и некоторые верхние огни начинают гаснуть, отбрасывая на нее густую тень. Никто не подумает искать меня здесь, из всех мест. Все будет в порядке. Но мое сердце бьется немного быстрее, набирая обороты, пока пульс не начинает трепетать в горле, а во рту не пересыхает.

И тут краем глаза я, кажется, вижу фигуру мужчины.

Покалывание пробегает по затылку, и я резко оборачиваюсь, мое дыхание перехватывает в груди. Я прижимаю руку ко рту, делая шаг назад, зажатая между страхом и воспоминанием о фантазии, которая заставила меня ныть от возбуждения, трепещущего по моим венам вместе с ужасом.

Мужчина, одетый в черные джинсы, черную футболку и толстовку с капюшоном, стоит в нескольких футах от меня, на его лице маска скелета, которую я узнаю.

Я узнаю ее, потому что это та же самая, которая была на Веноме, когда он присылал мне свои фотографии.

Теперь мой пульс учащается по совершенно другой причине. Я отступаю еще на несколько шагов, и мужчина движется вперед, приближаясь ко мне, когда я слышу темный смешок, который, клянусь, эхом разносится вокруг меня.

Я знаю, что мне не мерещится, когда слышу голос Ивана, ясный, как колокол в холодном ночном воздухе.

— Беги, голубка.

ШАРЛОТТА

Я делаю, как он говорит.

Я бегу.

Я не уверена, куда именно я бегу. Я бегу через ярмарочную площадь, мои ботинки шлепают по земле, но Иван идет со мной в ногу. Я быстро понимаю, что он не просто идет со мной в ногу, он намеренно остается позади меня. Он наклоняется, чтобы направить меня в определенном направлении, и через мгновение я понимаю, что это к соединенным домам в задней части карнавала. Дом с привидениями. Лабиринт. Дом зеркал.

Страх бьется в моих венах чисто инстинктивно, но под ним есть что-то еще. Что-то более темное. Иван не причинит мне вреда. Я знаю это в глубине души, он никогда этого не сделает. Не физически, даже если душевные раны, которые он оставил, все еще свежи. И если он на самом деле не причинит мне вреда, значит, дело в чем-то другом.

В чем-то, чего мы оба хотели долгое время.

Я помню, как Веном сказал мне, что хочет преследовать меня по яблоневому саду. Это далеко от того, но это как-то лучше: тесная, теневая темнота теперь заброшенного карнавала, накануне Хэллоуина, добавляющая слой страха и атмосферы, от которого мой пульс учащается, жар в моей крови поет во мне, пока не распространяется по всему моему телу, другой вид жара, который заставляет меня задыхаться к тому времени, как я ныряю в первый из домов.

Шаги Ивана тяжелы позади меня.

— Беги, голубка, — рычит он, его голос разносится по пространству, пока я клянусь, что слышу его со всех сторон, не зная, откуда он собирается на меня напасть.

Я хочу бежать. И я хочу, чтобы меня поймали.

Дом теперь пуст, в комнатах не осталось ни убийц, ни призраков, ни скелетов, только украшения. Я почти спотыкаюсь о фальшивый надгробный камень, пробегая через одну из комнат, и слышу, как Иван приближается, так близко, что, когда я обхожу медицинский стол, пропитанный фальшивой кровью, мне кажется, что он собирается меня схватить.

Я думаю, единственная причина, по которой он этого не делает, заключается в том, что он еще не готов к окончанию погони.

Я мчусь через дом с привидениями, по коридору, соединяющему его со следующим, в лабиринт. Мое сердце бьется так сильно, что почти причиняет боль, а замкнутость лабиринта, изгибы и повороты только добавляют адреналина. Но это другой вид адреналина, чем тот, что я чувствовала последние несколько дней. Это адреналин, который ведет к тому, чего я хочу. Предвкушение чего-то, что мне нужно, и я думаю, что Ивану это тоже нужно.

Я слышу его шаги и поворачиваю налево, стремительно проносясь по следующему коридору, и выхожу в комнату зеркал, моя задыхающаяся, запыхавшаяся фигура видна со всех сторон.

Иван появляется в зеркале, темной тенью позади меня, и маска все еще плотно сидит на его лице. Я слышу, как за мной хлопает дверь, слышу щелчок чего-то, и он подходит ближе, эта маска скелета улыбается мне в напряженной гримасе.

— Маленькая голубка, — бормочет он, и когда его руки касаются моей талии, я вскрикиваю. — Похоже, я поймал тебя.

Я не могу дышать. Его руки скользят вверх по моей талии, к моей груди через мою тонкую футболку, формируя их в своих руках, когда он притягивает меня обратно к себе. Моя спина прижимается к его груди, моя задница прижимается к его паху, и я чувствую, насколько он тверд.

— Я был твердым с того момента, как начал преследовать тебя, голубка, — рычит мне на ухо Иван, опуская руки к подолу моей рубашки. — Я чертовски пульсирую, думая о том, что я буду делать теперь, когда поймал тебя. Моя маленькая птичка, вырвалась из своей клетки.

Он дергает мою рубашку через голову, оставляя меня в лифчике и джинсах. Я даже не поняла, что в комнате есть стул, но он протягивает руку и хватает тот, который я не видела в темноте, дергает его между нами и толкает меня на него. Я задыхаюсь, издавая испуганный писк, когда чувствую внезапный грубый скрежет веревки вокруг своих запястий, и Иван хватает их, тянет мои руки за спину и связывает их вместе за стулом.

— Моя милая маленькая пленница. Ты хочешь так злиться на меня за то, что я «похитил» тебя, да? За то, что я гонялся за тобой и пытался сделать тебя своей. Я пытался быть терпеливым, голубка. Я пытался показать тебе, что знаю, что я все сделал неправильно. Но ты все равно на меня злишься. Будь я проклят, если сделаю это, будь я проклят, если не сделаю. Так что… — Иван усмехается за маской, и я вижу блеск ножа, отраженный, кажется, в сотне зеркал. — Я решил сделать это.

Он не причинит мне вреда. Это игра. Он не причинит мне вреда. Я знаю это логически. Но мои инстинкты говорят мне, что есть человек с ножом, мускулистый, опасный человек, который может причинить мне вред, если захочет. Что я связана и беспомощна, и что я в опасности.

Я пинаю его, извиваясь и открывая рот, чтобы закричать, но Иван бросается вперед, наклоняясь надо мной, когда он хлопает меня рукой в перчатке по рту.

Ощущение кожи на моих губах возвращает поток воспоминаний, и я задыхаюсь, возбуждение впитывается между моих бедер, когда я издаю невольный, беспомощный стон.

— Это моя хорошая девочка, — бормочет Иван. — Я заплатил сторожам, чтобы они не обращали внимания на любые звуки, которые они слышат. И заплатил им хорошо. Так что я не думаю, что нам нужно беспокоиться об этом. — Я чувствую холодное скольжение лезвия по моей спине, а затем внезапное ослабление моего бюстгальтера, когда он разрезает его, срезая бретельки, пока одежда не падает на пол.

Мои соски мгновенно твердеют на холодном воздухе, и Иван опускается, вставая на колени между моих ног. Он поднимает руку, не держащую нож, обхватывая изгиб моей груди, его большой палец в перчатке прокатывается по моему соску.

В ту секунду, когда он касается меня, я издаю хныканье, мои бедра выгибаются вверх. Иван мрачно хихикает, наклоняя голову, и его белая маска смотрит на меня. Мои щеки вспыхивают от моей реакции на него, но прошло уже слишком много времени. Напряжение кипело несколько дней, нарастало с того момента, как он в последний раз наклонил меня над раковиной, отказываясь трахать меня. Мы подошли так близко, дразнились прямо до края, и теперь я отчаянно нуждаюсь в нем. Отчаянно нуждаюсь в большем, отчаянно нуждаюсь в нем, чтобы он заставил меня кончить.

— Маленькая голубка. — Иван тянется, прижимая кончик ножа к моей груди, пока он кружит вокруг моего соска. Не настолько сильно, чтобы пустить кровь, или даже не настолько, чтобы причинить боль, но достаточно, чтобы я почувствовала жжение. Он проводит кончиком ножа вокруг, между моей грудью к другой, гладя мой сосок ножом, наклоняясь и захватывая другую твердую, жгучую точку между пальцами в перчатках.

Острый кончик ножа и давление его пальцев на мои соски почти невыносимы. Мои бедра снова выгибаются, и я стону, моя голова откидывается назад, а ноги раздвигаются. Нож вдавливается глубже, и я чувствую, как Иван сильно сжимает мой сосок между кончиками пальцев, достаточно сильно, чтобы заставить меня вскрикнуть.

— Держи глаза открытыми, Шарлотта, — командует он. — Я хочу, чтобы ты все это видела. Я хочу, чтобы ты видела, что я с тобой делаю. Смотри, как сильно тебе это нужно. Смотри, как ты извиваешься и умоляешь, пока я тебя раздеваю. И каждый раз, когда ты закроешь глаза… — Он снова крутит нож вокруг моего соска, перекатывая противоположный, заставляя меня содрогнуться. — Я сделаю тебе больно. Но тебе это тоже понравится, не так ли, грязная девчонка?

Я смотрю на него сверху вниз, упрямо отказываясь отвечать. Но Иван только хихикает, щипая мой сосок, когда он вонзает кончик ножа прямо в центр другого, толкая меня дальше.

Ощущение рывком устремляется прямо к моему клитору, поток смешанной боли и удовольствия заставляет меня кричать.

— Пожалуйста, — задыхаюсь я, и Иван отстраняется, глядя на дело своих рук. Мне не нужно смотреть вниз, чтобы знать, что мои соски покраснели и набухли, затвердели, как алмазы, от его внимания.

— Пожалуйста, что, голубка?

Я даже не знаю, о чем просить. Я хочу кончить, но я еще недостаточно далеко, чтобы просить об этом. Иван мрачно смеется, роняя нож на колени и наклоняясь, чтобы дотянуться до пуговицы моих джинсов.

— Я так и думал. Но мы доберемся до этого. Теперь скажи мне, голубка, если ты не хочешь снова быть наказанной. Насколько ты мокрая для меня? Ты уже промочила свои трусики?

Я плотно сжимаю губы, все еще глядя на него. Какая-то маленькая часть моего разума, в глубине моей головы, знает, что я делаю это нарочно. Что я хочу боли. Что это грязная, извращенная вещь, за которой я гонялась, когда зашла на тот сайт в первую очередь, когда я разговаривала с Веномом, когда все это началось.

Я хотела этого. Я хотела всего этого. И Иван собирается заставить меня признать это. Я наказывала его за это, поэтому он собирается наказать меня в ответ.

Он тянется обеими руками, сильно скручивая мои соски. Я кричу, звук заканчивается стоном, когда я чувствую, как сжимаюсь, мои бедра выгибаются, как будто я могу получить какое-то трение таким образом. Мои руки бесполезно крутятся в веревках позади меня, и я отчаянно хочу освободить их, чтобы получить удовольствие, в котором я так отчаянно нуждаюсь. Но Иван — единственный, кто может мне его дать.

— Ты ответишь, прежде чем я закончу с тобой. — Он тянется вниз, дергает мою молнию и сгибает пальцы на талии моих джинсов, проводя ими по моим бедрам до моих сапог. Он раздвигает мои ноги, наклоняется, стягивая одну перчатку, его голые пальцы скользят по моему центру между ног, прижимаясь к мокрому хлопку моих трусиков.

— Такая чертовски мокрая, — стонет он. — Моя хорошая маленькая голубка. Вся приятная и мокрая для моего члена. Но ты его пока не получишь. Пока не скажешь мне то, что мне нужно услышать.

Он снова тянется за ножом, и я вздрагиваю, когда чувствую, как холодный металл скользит под краем моих трусиков, проводя по тугой плоти моего живота, когда он разрезает ткань. Я издаю тихий, беспомощный стон, когда он отбрасывает трусики в сторону, раздвигая мои бедра шире, проводя кончиком ножа по опухшим складкам моей киски.

— Тебе так сильно нужно кончить, не так ли, голубка? — Бормочет Иван, его голос хриплый от похоти. Я содрогаюсь, глядя на него, стоящего на коленях между моих ног, в маске, когда он снова надевает перчатку и перекладывает нож в левую руку. Эти пальцы в перчатках гладят мои складки, мягкое прикосновение следует за жгучей лаской ножа, и я снова всхлипываю, мои ноги теперь раздвигаются сами собой.

Я чувствую, насколько я мокрая. Я вся мокрая, пульсирующая, жаждущая его. Мне отчаянно нужно кончить, и я могу сказать, что он собирается это мне дать, но он собирается заставить меня умолять.

Его пальцы в перчатках касаются моего клитора, и я задыхаюсь, рыдающий звук вырывается из моего горла.

— Ты бы кончила прямо сейчас, если бы я позволил тебе. Но я хочу услышать это, Шарлотта. — Голос Ивана резкий, грубый под маской. — Я хочу услышать, как ты умоляешь. Я хочу услышать все, о чем прошу, и тогда я позволю тебе кончить. Тогда я дам тебе то, что тебе нужно.

Каким-то образом я обретаю свой голос.

— А что мне нужно? — Саркастически огрызаюсь я, пытаясь найти свой гнев, свою боль. Я пытаюсь вытащить это наружу сквозь желание, но я хочу его слишком сильно, и это трудно найти. — Если бы ты знал, что мне нужно, ты бы никогда не преследовал меня. Не тогда, и не сегодня ночью…

Я задыхаюсь, когда два пальца Ивана в перчатках вонзаются в меня, крепко пронзая меня, пока он их сгибает, зацепляя меня за руку, пока его большой палец начинает тереть мой клитор.

— Я знал, что тебе было нужно в ту первую ночь, — рычит он, покачивая рукой во мне так, что я чувствую толщину его пальцев внутри себя, кожа усиливает ощущения. — Я знал, чего тебе никто не давал. Я заставил тебя кончить мне на лицо, сильнее, чем любой другой мужчина когда-либо заставлял тебя кончать. И я дал тебе другие вещи, в которых ты нуждалась. Я сделал много неправильного, Шарлотта… — Он сильно толкает пальцы, и я кричу. — Но я всегда знал, что тебе было нужно. И сегодня ночью ты дашь мне то, что нужно мне. А потом я заставлю тебя кончать на моем члене, как ты умоляла. Я заставлю тебя кончать, пока ты не сможешь ходить, а потом я отведу тебя домой.

Домой.

— Этот грязный мотель — не дом, — выплевываю я, слова выходят слабее, чем мне бы хотелось, поскольку Иван продолжает ласкать меня, катая большой палец по моему клитору. — Ты не можешь отвести меня домой.

— Ладно. — Теперь его голос тоже пронизан гневом. — Я заберу тебя с собой. Но сначала, Шарлотта… — Его большой палец в перчатке прижимается к моему клитору, а затем скользит прочь. Я чувствую острый укол ножа и кричу, страх и возбуждение смешиваются в эхо-звуке удовольствия, когда Иван одной рукой держит нож у моего клитора, а другой его пальцы сильно толкаются. — Умоляй меня заставить тебя кончить.

— Я… я не могу… я собираюсь… — Каждый мускул напряжен, и я на грани падения, удовольствие устремляется сквозь меня к своей вершине. Я открываю рот, крича, чувствуя, как прилив нарастает, и тут Иван внезапно выдергивает из меня пальцы, оставляя меня пустой и опустошенной, только острие ножа все еще прижато ко мне. — Нет! Пожалуйста, пожалуйста. — Я чувствую, как настоящие слезы наворачиваются на глаза, мое тело корчится от потери оргазма. — Иван!

— Вот что я чувствую, — рычит он. — Каждый раз, когда ты отказываешься сказать мне, что веришь мне. Каждый раз, когда ты снова и снова вырываешь мое чертово сердце, Шарлотта. Ты единственная женщина, на которую я когда-либо действительно обращал внимание. Единственная женщина, которой я когда-либо открывался. Я облажался, заполучив тебя, и я, черт возьми, это знаю, но я не могу сожалеть. Я не могу сожалеть, потому что, если бы я этого не сделал, я бы никогда не узнал единственную женщину, которую я когда-либо полюбил.

Его пальцы снова врезаются в меня, жестко и беспощадно.

— Блядь, умоляй об этом, голубка.

Мой разум затуманен, потребность вытесняет все остальное, даже тот факт, что я могла бы поклясться, что только что слышала, как он сказал, что любит меня, я не хочу умолять, но все, что выходит, это рыдающий стон, когда я сдаюсь и умоляю.

— Просто заставь меня кончить. Пожалуйста, Иван. Пожалуйста, заставь меня кончить. Мне это нужно, пожалуйста⁠…

Он наклоняется, скользкая, холодная маска касается моего лица, когда он осторожно вращает острие ножа у моего клитора, его пальцы сгибаются в грубом контрапункте внутри меня.

— Тогда кончи для меня, голубка.

Оргазм взрывается во мне. Каким-то образом мне удается держать глаза открытыми, образ Ивана, наклонившегося надо мной, прижимающего меня к стулу, когда он заставляет меня кончать между ножом и его пальцами, только усиливает ощущения. Мои ноги широко расставлены, мои бедра подпрыгивают вверх, боль и удовольствие сотрясают меня вместе, когда я кричу его имя, крича от силы этого.

Я никогда так не кончала в своей жизни. Я все еще задыхаюсь, моя киска сжимается, когда он вытаскивает из меня пальцы и рывком поднимает меня со стула, мои руки все еще связаны за спиной, когда Иван толкает меня вперед к зеркалам. Его рука на моем плече, он прижимает меня к одному из них, стекло холодное у моей щеки, когда я слышу звук его молнии, которая расстегивается.

Его толстая, набухшая головка члена вжимается между моими скользкими складками, и он стонет. Он наклоняется, прижимая кончик к моему входу, и я вижу парящую форму маски на его лице, отраженную во всех зеркалах, когда он смотрит на меня.

— Ты же этого хочешь, маленькая голубка, — бормочет он. — Ты хочешь, чтобы я трахнул тебя вот так. Ты хочешь, чтобы я наполнил тебя. Ты хочешь смотреть, как я трахаю тебя, вот так, чтобы ты могла видеть, как ты кончаешь на моем члене.

— Да, — хнычу я, слишком далеко зайдя, чтобы отрицать это дальше. — Да, пожалуйста…

— Тогда скажи мне. — Он покачивается на мне, его член так близок к тому, чтобы проскользнуть внутрь. Только его другая рука на моем бедре, крепко удерживающая меня на месте, удерживает меня от того, чтобы качнуться назад и принять его внутрь себя. — Скажи мне, что ты веришь, что это реально. Скажи мне, что ты знаешь, что я не хотел причинить тебе боль. Скажи мне, что ты знаешь, что я пытался… — Его голос надламывается, и я не думаю, что на этот раз от гнева. — Я чертовски люблю тебя, Шарлотта, — шепчет он. — Скажи мне, что ты знаешь.

Я закрываю глаза на одну короткую секунду, а затем снова их открываю. И я наконец, наконец тоже говорю ему правду:

— Я знаю.

Бедра Ивана резко дергаются вперед, его член погружается в меня по самую рукоятку одним жестким толчком. Я кричу от его растяжения, толстого, длинного и твердого, и Иван стонет, содрогаясь, когда он погружается так глубоко, как только может, и удерживается там мгновение.

— Держись, голубка, — шепчет он и дергает веревку, развязывая мои руки. — Приготовься. Потому что я собираюсь жестко тебя трахнуть. — У меня есть только секунда, чтобы упереться руками в зеркало передо мной, прежде чем Иван сдержит свое обещание. Он дергает меня назад, положив одну руку мне на бедро, наклоняя меня еще сильнее, когда он начинает толкаться, врезаясь в меня. Я кричу, когда он набирает темп, трахая меня сильнее, чем когда-либо прежде, одна рука на моем плече, а другая на моем бедре, когда он врезается в меня снова и снова. Поток стонов льется с моих губ, ощущение того, как его толстый член колотит меня, подталкивая меня к новому оргазму, и тот факт, что я могу видеть все это, отраженное вокруг меня, только добавляет удовольствия.

Иван скользит рукой вниз, его пальцы поглаживают мой клитор.

— Я не продержусь долго, — рычит он. — Кончи на моем гребаном члене, голубка. Дай мне почувствовать, как ты, блядь, сжимаешь его, прежде чем я тебя заполню.

Это все, что нужно. Моя спина выгибается, когда я выкрикиваю его имя, звук разносится эхом во второй раз, когда я сжимаюсь вокруг него, рябью по напряженной длине, когда стон Ивана наполняет воздух, его бедра жестко щелкают по моей заднице.

— Блядь, блядь… — стонет он, а затем он резко толкается вперед, его руки сжимают меня почти болезненно, пока он содрогается, и я чувствую, как горячее, брызжущее тепло наполняет меня. — Блядь, я должен кончить в тебя, я должен…

Я даже не думаю о том, какая это ужасная, черт возьми, идея. Я не думаю ни о чем, кроме того, как это ощущается, как пульсация его оргазма толкает меня в третью, меньшую кульминацию, как я чувствую, как он кончает, когда я сжимаюсь вокруг него, как он наполняет меня так полно, что я уже чувствую, как его сперма стекает по моим ногам. Я чувствую, как его пальцы снова скользят по моему клитору, скользя вниз, как будто чтобы поймать сперму, капающую из меня, а затем, когда его член выскальзывает, я чувствую, как его два пальца в перчатках проталкиваются внутрь, удерживая его сперму там, пока он тянется вниз, чтобы натянуть мои джинсы.

Он натягивает их на мои бедра, высвобождая пальцы только тогда, когда они полностью надеты. А затем его другая рука тянется вверх, обхватывая мое горло, когда он тянет меня вверх и назад к себе, так что я могу видеть свое отражение в зеркале.

Я выгляжу чертовски потрепанной. Иван полностью одет, за исключением его размягчающегося члена, прижатого к моему позвоночнику. Его лицо все еще скрыто маской, но я вся мокрая и покраснела, голая, за исключением расстегнутых джинсов. Мои груди набухли и порозовели, рот приоткрыт, волосы в беспорядке.

— Моя милая маленькая шлюшка, — бормочет Иван, и волна удовольствия пробегает по мне. — Будь хорошей девочкой и убери это.

Он прижимает два пальца в перчатках, покрытых его и моей спермой, к моим губам, проталкивая их мне в рот. И без лишних раздумий, одурманенная похотью и многократными оргазмами, я сосу их между губами, слизывая с них наш смешанный вкус.

— О, черт, — стонет Иван, и я мгновенно чувствую, как он начинает твердеть на моей голой спине. — О боже, Шарлотта… твою мать.

Он снова засовывает мне пальцы в рот, и прежде чем я успеваю что-то сделать, кроме как беспомощно застонать, он разворачивает меня лицом к себе, толкая меня на колени перед собой.

Его член снова тверд, как камень, кончик касается моих губ, и Иван хватает мои волосы одной рукой в перчатке.

— Соси его, голубка, — приказывает он, глядя на меня сверху вниз, и вид того, как он приказывает мне из-за маски, заставляет мой набухший клитор пульсировать. — Я хочу смотреть, как ты сосешь меня, когда вокруг нас столько зеркал. Заставь меня кончить в твой прекрасный ротик.

На этот раз я подчиняюсь без вопросов. Я не хочу не подчиняться. Я хочу его, и я перестала притворяться, что это не так. Я хочу всего этого, и я открываю рот, наклоняюсь вперед и обхватываю одной рукой основание его члена, пока сосу головку между губами, упираясь другой рукой ему в бедро.

— О, черт возьми… — стонет Иван, когда я начинаю сосать, и я чувствую прилив удовольствия от этого звука.

Я не дразню его. Я иду ва-банк, скользя губами по его толстому стволу, беря от него столько, сколько могу. Я позволяю своей слюне покрывать его ствол, делая это быстро и грязно, облизывая и жадно посасывая, когда я заталкиваю его член в заднюю часть горла, постанывая вокруг него, когда я чувствую, как мое собственное возбуждение растет, чтобы встретиться с его. Рука Ивана напрягается в моих волосах, и даже с маской я вижу, как он наблюдает за нами в зеркалах.

Это просто заводит меня еще больше.

— Наклонись, просунь руку в джинсы и потри свой клитор, — хрипло говорит он. — Используй мою сперму, чтобы смочить его. Я хочу услышать, как она хлюпает. Трахни себя моей спермой.

Мне не нужно повторять дважды. Я просовываю руку в свои мокрые джинсы, моя киска уже мокрая от его спермы, которая капает из меня. Я протираю ей свой клитор, скользкий и горячий, и влажные, смешанные звуки от того, как я сосу его член и ласкаю себя, наполняют воздух, пока Иван стонет.

— Я собираюсь кончить тебе в рот, голубка. Пойдем со мной. Черт возьми, кончай…

Его член напрягается между моих губ, и я чувствую, как мой клитор пульсирует под кончиками моих пальцев, все мое тело напрягается, когда наступает еще один оргазм. Я стону вокруг него, его звуки удовольствия смешивались с моими, и Иван задыхается, его рука смыкается вокруг его члена, когда первые горячие струи его спермы, покрывают мой язык, и он отстраняется.

— Откройся, — командует он. — Открой свой чертов рот…

Я раздвигаю губы, открывая рот, и краем глаза, в зеркале, я вижу, как он выстреливает мне на язык. Это зрелище настолько грязное, настолько эротичное, что я чувствую, как меня сотрясает еще один всплеск удовольствия, мои пальцы все еще неистово гладят мой клитор, пока Иван снова и снова кончает мне на язык.

— Оставь ее там… — стонет он, сильно лаская себя, последние капли выливаются, прежде чем он поворачивает меня, держа руку в моих волосах, так что я оказываюсь лицом к зеркалу. — Блядь, посмотри на себя, голубка. Такая хорошая шлюшка, с собственной рукой в штанах и ротиком, полным моей спермы.

Я выгляжу грязно. Моя рука между ног, мой рот полон его липкой белой спермы. Она покрывает мой язык и мои губы, до такой степени, что начинает капать с уголка моего рта.

— Глотай, — приказывает Иван, и я подчиняюсь, облизывая губы, пока проглатываю каждую каплю.

А затем, когда он тянется другой рукой, чтобы спрятаться, его поведение как будто меняется в одну секунду.

Он срывает маску, бросает ее на стул, наклоняется, чтобы взять мою рубашку. Он осторожно помогает мне встать, застегивает мне джинсы и надевает рубашку через голову, пока я смотрю на него, чувствуя себя немного шокированной.

— Ты в порядке? — Спрашивает он, выражение на его теперь видимом лице выражает беспокойство. Он снимает перчатки, нежно вытирая уголок моего рта, когда откидывает мои волосы назад. — Ты в порядке?

Я киваю, чувствуя себя сбитой с толку.

— Ты… любишь меня? — Это единственное, что я могу придумать, то, что застряло у меня в голове, пойманное в паутину похоти, которой меня окутал Иван. — Ты…

— Ты сказала, что веришь мне. — Его тон сдержанный, его лицо на мгновение застыло, как будто он думает, что я могла солгать.

— Я верю. Я… — Я действительно верю. В тот момент то, что я сказала, было непреложной правдой. Но сейчас, после всего этого, мне сложнее с этим смириться.

Иван выглядит неуверенным, но он обнимает меня за талию.

— Пошли, — тихо говорит он. — Давай вернемся в мотель.

Я чувствую себя почти трясущейся, когда мы начинаем идти обратно. Я верю ему. То, что он сказал, то, как он это сказал, было слишком искренне, чтобы не верить. Но я не знаю, что с этим делать.

Неважно, что он чувствует, он лгал мне и похитил меня.

Но он также рисковал своей жизнью ради меня, снова и снова. Он пытался доказать мне, что хочет, чтобы все было по-другому. Что он хочет, чтобы все изменилось.

И правда в том, что я думаю, что я тоже этого хочу.

ИВАН

После этого я не могу не задаться вопросом, не сделал ли я все это еще хуже.

Когда я вышел и обнаружил, что Шарлотта ушла, я немного потерял рассудок. Я последовал за ней, полный решимости отомстить ей за побег, полный решимости заставить ее перестать бегать от всего. И я получил то, что мне было нужно.

Думаю, мы оба это сделали. Но я могу сказать, что она все еще пытается это принять.

Она молчит, когда мы возвращаемся в мотель. Впервые мы вместе принимаем душ, втискиваясь в небольшое пространство, и мне хочется пошутить о том, насколько больше места было бы для этого в «Уинн». Но я этого не делаю, потому что не уверен, что сейчас такая шутка — хорошая идея.

Вместо этого я помогаю ей вымыться, пытаясь показать ей тем, как я прикасаюсь к ней, как я смотрю на нее, что я чувствую. Что я имел в виду все, что сказал. Я не постелил постель на полу, вместо этого я проскользнул рядом с ней, нежно положив руку ей на бедро поверх одеяла. Шарлотта не оттолкнула ее, но и ничего не сказала.

Она в растерянности, и я могу ей посочувствовать. Но когда мы садились в такси на следующее утро, чтобы отправиться на встречу с моим контактом, она все еще сказала мне всего несколько слов. И моя грудь сжималась от мысли, что к концу дня ее уже не будет.

Любовь к ней не дает мне права обладать ею. Я это знаю. Но я надеялся, что это признание что-то изменит. Я надеялся, что то, что мы сделали в доме зеркал, станет катарсисом для прошлого, достаточным, чтобы открыть возможность будущего.

Я уже не уверен, что так и будет.

Мы встречаемся с моим контактом в жилом доме, на дальней стороне старого района Вегаса. Мы как раз вовремя, и я дважды резко стучу, Шарлотта стоит молча прямо за мной. Я не уверен, чего она ожидала, но я слышу ее быстрый вдох, когда дверь открывается, и мужчина средних лет с редеющими каштановыми волосами, одетый очень похоже на бухгалтера, открывает дверь.

— Я — Дэйв. — Говорит он, отступая и впуская нас. — По крайней мере, сейчас. Можете называть меня так.

— Я… — начинает говорить Шарлотта, и Дэйв качает головой, поднимая руку.

— Ты здесь, чтобы получить новую личности. Не рассказывай мне о своей старой. Я знаю Ивана, потому что знаю его много лет. Но ты… не рассказывай мне ничего, что мне не нужно знать.

— Конечно. — Шарлотта краснеет, явно смущенная. — Прости.

— И не нужно извиняться. Пошли.

Дэйв ведет нас обратно в кабинет, в задней части дома. Он садится за деревянный стол, достает две папки.

— Вот. — Он двигает их через стол к нам, по одной перед каждым. Шарлотта тянется к своей, ее руки заметно дрожат.

Она открывает ее, и я вижу, как ее губы сжимаются. Я смотрю на свою, убеждаясь, что все в порядке, а затем толкаю деньги через стол Дэйву. Шарлотта смотрит на пачки купюр, и ее глаза расширяются, но она ничего не говорит.

— Все там. — Говорит Дэйв, прежде чем взять деньги. — Новые паспорта, социальное обеспечение, свидетельства о рождении, все, что вам может понадобиться, чтобы начать новую жизнь где угодно. Все настолько официально, насколько может быть.

Шарлотта тяжело сглатывает и кивает, явно не в силах произнести ни слова. Я встаю, беру документы и кладу их в карман, возвращая ему теперь пустые папки.

— Спасибо. — Я натянуто улыбаюсь ему. — Возможно, это последнее, что ты услышишь от меня на какое-то время. Если не навсегда.

— Позор. — Дэйв тоже встает, и Шарлотта медленно поднимается. — Было приятно иметь с тобой дело. Приятно было познакомиться, — добавляет он Шарлотте. — Ненадолго.

Она кивает, отходя от стола. Я начинаю идти к двери, и на полпути слышу, как ее шаги останавливаются, и слышу, как Дэйв тихо говорит.

— Не знаю, что у вас двоих происходит, или что вы планируете после этого, — бормочет он. — Но он хороший парень. Или, по крайней мере, пытается быть таковым.

— Я не знаю, — тихо говорит Шарлотта, и Дэйв усмехается.

— Девушка, только тот, кто хочет стать лучше, чем он есть сейчас, работает против Братвы на ФБР. Не думаю, что ты знаешь, что они с ним сделают, если поймают, но это точно не было бы хорошо. Есть много способов сохранить жизнь человеку, у которого совсем немного кожи, если ты понимаешь, о чем я.

— Я не…

— Хорошо. Я просто хочу сказать, что Иван изо всех сил старался искупить то, во что они его превратили. Если ты хочешь быть частью этого, ты не должна чувствовать себя плохо из-за этого. Вот и все.

Я слышу, как он скрипит, откидываясь на спинку стула, и шаги Шарлотты быстро догоняют меня. Она ничего не говорит, пока мы не выходим на улицу и не отходим на приличное расстояние от дома, а затем она бросает на меня взгляд, резко выдыхая сквозь сжатые губы.

— Итак… вот и все. — Она выглядит неуверенной, и я могу сказать, что она понятия не имеет, что будет дальше.

— Какое имя указано в твоем новом удостоверении личности? — Я смотрю на нее с любопытством, и Шарлотта моргает, неуверенность на ее лице растет.

— Сказать тебе? Я имею в виду…

Эта острая боль, к которой я привык больше, чем когда-либо думал, снова пронзает мою грудь. Если она не хочет мне говорить, значит, ничего не изменилось в ее уходе. Она все равно уйдет от меня. И я ничего не могу с этим поделать.

— Нет. Наверное, не стоит.

Слова произносятся резче, чем я хотел, и я вижу, как Шарлотта немного вздрагивает. Я не хочу причинять ей боль, но мысль о том, что после всего этого ничего не изменилось, режет, как нож.

— Шарлотта…

Мой голос теряется во внезапном, резком треске выстрела, и горячая, обжигающая боль пронзает мое плечо. Шарлотта кричит, и я наклоняюсь вперед, хватая ее и начинаю бежать, несмотря на боль.

— Что происходит…

— Я не знаю! Просто беги!

Шарлотта вцепилась в мою руку, и мы оба несемся по улице. Я слышу, как еще одна пуля свистит по тротуару, еще одна ударяет в стену здания слишком близко к нам, но я не смею останавливаться. Я не смею оглядываться, чтобы посмотреть, Лев это, или ФБР, или кто-то еще, кого послал мой отец, даже когда я слышу звук ботинок, ударяющихся о бетон позади нас. Они звучат близко, но нет времени, чтобы узнать наверняка. Еще дальше я слышу звук ревущего двигателя автомобиля, и мои внутренности сжимаются, гадая, не будет ли вскоре еще больше преследователей.

Еще один горячий порез разрывает мой бок, и я кричу, чувствуя, как моя рука и мой бок начинают напитываться кровью. Я не уверен, насколько сильно я истекаю кровью, или застряла ли во мне пуля, или насколько сильно я ранен. Но я знаю, что нам нужно выбираться отсюда.

— Поймай такси. — говорю я Шарлотте, и мой голос звучит хрипло и, пугающе. — Лови…

Еще одна пуля свистит рядом, и Шарлотта кричит, все еще обнимая меня за руку, дико оглядываясь по сторонам. Из-за угла выезжает такси, и она машет ему рукой, мы оба движемся по тротуару ему навстречу. Глаза водителя расширяются, когда он видит нас, и он начинает поворачивать, но Шарлотта выскакивает перед такси, заставляя его резко нажать на тормоза.

— Мы заплатим вам столько, сколько вы захотите, — выдыхает она. — Сколько угодно. Просто вытащите нас отсюда.

— Пять тысяч, — выплевывает водитель, дико глядя на что-то позади нас. — Наличными.

Он выкладывает то, что считает невозможным числом, я знаю это. Ожидая, что мы будем смотреть на него с открытыми глазами, чтобы он мог свернуть и уехать, бросив нас на произвол судьбы. Но я киваю, задыхаясь, прислоняясь к двери.

— Договорились. — Хрипло говорю я, и глаза водителя расширяются еще больше.

— Отлично. Садитесь.

Звук шагов приближается, когда Шарлотта рывком открывает дверь, запрыгивая в такси. Она разворачивается, помогая мне сесть, пока все больше пуль усеивают тротуар, и водитель нажимает на газ, дергаясь вперед, когда Шарлотта втаскивает меня в машину. Она тянется, закрывая дверь, и я чувствую, как мир вокруг меня переворачивается, когда водитель мчится по дороге.

— Куда? — Рявкает он. — Деньги вперед, сейчас же!

— В моем… кармане. — Кажется, говорить становится сложнее. Я знаю, что это нехорошо, но я отгоняю эту мысль, пытаясь сосредоточиться на настоящем. На том, чтобы Шарлотта была в безопасности.

Это все, чего я хотел все это время.

Шарлотта лезет в мой карман, доставая пачку денег. Она пролистывает ее, бросает на пассажирское сиденье, прежде чем вытащить еще одну и бросить ее вслед за первой. — Вот, — резко говорит она. — Пять тысяч. — Краем глаза я вижу, что деньги окровавлены, но водитель, по крайней мере, не жалуется на это.

Где-то в глубине моего медленно угасающего сознания я безмерно горжусь ею. Она сильнее, чем я когда-либо думал, и даже в этот ужасный момент она держит себя в руках.

Она также не бросила меня. Хотя могла бы.

Водитель снова кричит, спрашивая, куда мы едем. Я открываю рот, пытаясь назвать ему место, но не могу говорить. Боль невыносима, и я чувствую, как кровь пропитывает мою одежду. Головокружение накрывает меня, и я смотрю на Шарлотту, ее лицо плывет перед моими глазами.

— Я… люблю тебя, — хрипло выдавливаю я. — Мне… жаль. Ты… сделала меня… счастливым. Но я… втянул тебя… в… это. Ты никогда… не… должна…была… оказаться в этом. Мне… жаль.

— Не извиняйся, — тихо говорит она, так глухо, что я сомневаюсь, слышал ли я это вообще. В моих ушах раздается рев, и я чувствую ее руку на своем лице, но в то же время я немею, и мое зрение сужается.

Такси поворачивает за угол, и все становится черным.

ШАРЛОТТА

Иван падает у меня на коленях, и я смотрю на него, в ужасе замолчав. Он все еще дышит, я это вижу, но надолго ли?

К счастью, рюкзак с нашими вещами все еще был на Иване, когда мы забирались в такси. Он упал на пол, окровавленный снаружи, но аптечка там. Мне просто нужно куда-то добраться, и я смогу попытаться подлатать Ивана. Я могу попытаться…

Я понятия не имею, насколько сильно он ранен. Я знаю, что лучше не ехать в больницу. Даже с нашими новыми документами, пока мы все еще в Вегасе, это плохая идея. Водитель все еще кричит на меня, чтобы я выбрала место, и я наклоняюсь, выхватывая дорожный атлас из рюкзака. Я открываю его, ищу первое название небольшого городка за пределами самого Вегаса и говорю ему ехать туда.

А затем я откидываюсь на сиденье, прижимая Ивана к себе на колени, пока такси мчится дальше.

Когда мы въезжаем в город, водитель оглядывается на меня.

— Куда ты хочешь поехать? — Коротко спрашивает он, и я щипаю переносицу, изнеможение охватывает меня.

— В мотель. В любой отдаленный мотель.

Он кивает, едет дальше, пока мы не находим двухэтажный придорожный мотель. Он останавливается перед ним, и я лезу в карман Ивана, нахожу еще несколько купюр и достаю их.

— Еще триста. — Говорю я ему, — если подождешь, пока я сниму комнату и поможем мне устроить его там.

— Конечно. — Он начинает тянуться за деньгами, и я отдергиваю руку.

— Ты сможешь получить их, как только заведешь его в комнату, и выйдешь обратно, не причинив никому из нас вреда. Понял? — Мой голос даже не похож на мой собственный. Пару недель назад я бы не смогла представить, что скажу что-то подобное. Но сейчас это кажется просто здравым смыслом.

Водитель прищурился, потом кивнул.

— Хорошо. Снимай номер. Поторопись.

Я выскальзываю из-под Ивана, стараясь не толкать его. Мои ноги дрожат, когда я спешу в офис, молясь, чтобы у них был свободный номер. Судя по тому, что я вижу на пустой парковке, я была бы удивлена, если бы его не было. Скучающий клерк едва взглянул на меня, когда я попросила номер на первом этаже, заплатив наличными, которые немного слиплись от крови, когда я их передала. Клерк, похоже, не обратил на это внимания, что не сулит ничего хорошего для этого конкретного места, но у меня нет времени беспокоиться об этом. Я оглядываюсь назад, ожидая ключ, и каждый раз, когда я смотрю, я боюсь, что водитель все равно уедет, несмотря на то, что я вытащила все деньги из карманов Ивана, чтобы избежать любого стимула для него сделать именно это.

Клерк вручает мне ключ на ржавой белой бирке, и я хватаю его, бормоча быстрое «спасибо», и спешу обратно к такси.

Водитель помогает мне наполовину нести, наполовину тащить Ивана в номер, всего в нескольких ярдах от того места, где он припарковался. Это как любой другой номер мотеля, в котором мы с Иваном останавливались по дороге сюда, только немного хуже — грязноватый, и этот пахнет сигаретами. Но это лучшее, что я могу сделать прямо сейчас. Иван дышит неглубоко, и я боюсь, что в любой момент это может прекратиться.

— Деньги? — Водитель высовывает руку, и я указываю на дверь.

— Снаружи.

Как только он выходит, я сую ему триста долларов. Он берет их, и я так быстро захлопываю дверь, что она чуть не придавливает его руку, запирая и защелкивая ее, мое сердце колотится.

Я одна. Не физически, но Иван не сможет мне помочь прямо сейчас, если что-то случится. Я даже не знаю, смогу ли я ему помочь.

Я должна. Я должна ему помочь.

По одной вещи за раз, рассуждаю я. Я достаю аптечку из рюкзака и начинаю снимать с Ивана одежду. Длинная хенли, которая была на нем, идет первой, и я натягиваю пропитанную кровью ткань на его голову, подавляя крик, когда вижу повреждения, нанесенные пулями.

Одна из них пронзила его плечо. Насколько я могу видеть, она оставила чистое выходное отверстие, хотя я не знаю достаточно о таких вещах, чтобы быть уверенной. Кровь засохла вокруг нее, и Иван бледный, его кожа кажется восковой.

Другая разорвала его бок, оставив разорванную плоть свисать из открытой раны. Слезы наполняют мои глаза, когда я смотрю на это, и я знаю, что это выше моих сил. Это выше дешевой аптечки, стоящей на кровати. Это выше любых навыков или материалов, которые у меня есть, но я должна сделать все возможное.

Я — все, что есть у Ивана прямо сейчас.

И он — все, что есть у меня.

Теперь это правда. У меня новое удостоверение личности, все, что мне нужно для моей новой жизни. Паспорт, свидетельство о рождении, права, на имя Анны Блэквуд, имя, которое не кажется реальным и которое я бы точно не выбрала для себя. Но это простое имя. Простое имя, которое есть у тысячи других людей, которое может позволить мне исчезнуть.

Я думала, что все равно оставлю Ивана позади. Когда Дэйв дал мне мое новое удостоверение личности ранее, я думала, что уйду. Но если я чему-то и научилась из того, что только что произошло, так это тому, что мне придется столкнуться с единственной, невозможной правдой, которую я знала уже некоторое время и просто не хотела признавать.

Я тоже люблю Ивана. И я не могу уйти от него.

Я открываю аптечку, достаю то, что у меня есть, чтобы его подлатать. Антисептические салфетки, крем с антибиотиком, марлевые подушечки, бинты. Я раскладываю все по кровати, подбирая каждую вещь по мере необходимости, и, приступая к работе разговаривая с ним.

Надеюсь, он каким-то образом услышит это, и это не даст ему ускользнуть.

— Извини, что я не сказала тебе этого раньше, — тихо говорю я, начиная вытирать кровь. — Мне следовало сказать тебе это сразу, как только ты сказал мне это в доме зеркал. Но я испугалась. Я уже давно боюсь, наверное. Боюсь того, что я чувствую к тебе, боюсь того, что это значит, и боюсь признаться, как давно, как мне кажется, я знаю.

Я начинаю вытирать спиртом раны, морщась от мысли о том, как он касается голой плоти. Но Иван так глубоко отключился, что не шевелится, даже не вздрагивает. Но я продолжаю говорить, надеясь, что какая-то часть этого дойдет до него.

— Все это произошло неправильно. Мы оба это знаем. То, что ты сделал, было неправильно. Но ты был прав, когда сказал мне, что я ищу опасности. Что я ищу чего-то другого, чего, как я знала, мне не следовало бы. И хотя я опустошена из-за всего, что я потеряла, сегодня я поняла, может быть, слишком поздно, что я буду опустошена, если потеряю тебя.

Я открываю мазь с антибиотиком, и начинаю наносить ее на раны.

— Моя жизнь была бессмысленной и серой до тебя. У меня были люди, которые что-то значили для меня, которые значили для меня очень много, такие как Джаз, Сара и Зои. У меня были другие, которые придавали моей жизни смысл, но я не придавала ей никакого смысла для себя. Я была слишком напугана, чтобы дать себе что-то, чего я хотела. А потом я встретила тебя, и ты не просто придал этому смысл. Ты заставил меня почувствовать, что я могу сделать это для себя. Как будто я могла протянуть руку и взять то, что хотела, не стыдясь этого. Как будто я могла прожить свою жизнь, не извиняясь за то, кем я была, авантюристкой или нет. И в процессе этого я поняла, что на самом деле я намного храбрее, чем я думала.

Я разворачиваю марлевую повязку, прижимаю ее к ране на его плече, и заклеиваю ее медицинским пластырем.

— Я чувствую себя живой, сейчас. Напуганной и немного потерянной, но живой. Я не знаю, как мы будем двигаться дальше, но я хочу. Я не хочу идти разными путями, и я не хочу оставлять тебя позади. И даже если все было не так с самого начала, я верю тебе, Иван. Я верю, что ты любишь меня. Я верю, что ты заботишься обо мне. Я верю, что ты хочешь меня… и я тоже хочу тебя.

Я заканчиваю перевязывать его бок, откидываюсь назад и смотрю на него. Он очень неподвижен, дышит неглубоко, и его кожа все еще имеет этот восковой серый оттенок. Но мне ничего не остается, как ждать.

Я собираю все, что осталось в аптечке, и откладываю ее в сторону. Я мою руки, снимаю с себя окровавленную одежду и быстро принимаю душ, не желая оставлять Ивана одного надолго.

Когда я выхожу, он все еще без сознания, но все еще дышит. Я заползаю в кровать рядом с ним, снова осторожно, чтобы не толкнуть его. Я измотана, но не хочу засыпать. Я боюсь, что, когда проснусь, он уже не будет дышать.

Я больше ничего не могу сделать, кроме как остаться с ним, но я все равно долго лежу и борюсь со сном. Сон все равно приходит, усталость последних недель и только что прожитого дня наверстывает упущенное, и в конце концов это затягивает меня вниз.

Когда я снова просыпаюсь, уже совсем темно. Часы рядом с кроватью показывают, что уже второй час ночи. Мой желудок пуст, урчит от голода, но в комнате нет еды, и я не решаюсь выйти ни за чем. Я приподнимаюсь на локте, откидываю волосы с лица, и мое сердце подпрыгивает, когда я вижу, как Иван моргает.

— Ты проснулся! — Громко выдыхаю я, и Иван издает низкий стон, открывая глаза немного шире.

— Кажется. — Он сглатывает, и это звучит липко. — Воды?

— О! Подожди. — Я вскакиваю, нащупывая в рюкзаке бутылку. — Ибупрофен?

— Все, что угодно. — Он кашляет и издает стон боли. — О, боже. Быть подстреленным — это так чертовски отстойно.

Я смотрю на него мгновение.

— Ты собираешься сказать мне, что это не твой первый раз, не так ли?

— Это точно не так. Но я не думаю, что это когда-либо было так плохо. Или, может быть, я просто заблокировал это. — Он забирает у меня воду и ибупрофен. — Спасибо.

— Я пыталась тебя подлатать. Не знаю… — Я хмурюсь, глядя на бинты, которые немного порозовели от струйки крови. — Думаю, это помогло.

— Я чувствую, как моя смерть согрелась, и я жив, так что я бы сказал, что это определенно помогло. — Иван выдавливает кривую улыбку. — И ты сказала, что любишь меня, так что это тоже помогло. И что ты будешь… как это было? Опустошенной, если потеряешь меня.

Мои глаза расширяются.

— Ты все это слышал? Я думала, ты отключился?

— Может, моей следующей карьерой будет актерство. — Улыбка Ивана становится шире, хотя она все еще слабее обычного. — Оставаться тихим, пока ты обрабатываешь огнестрельные раны чистым спиртом, было определенно непростым испытанием. Но оно того стоило, чтобы заставить тебя говорить.

— Ты… — Я бросаюсь к нему, останавливаясь как раз вовремя, прежде чем случайно ранить его. — Я отомщу тебе за это позже. Когда тебе станет лучше.

— Готов вытерпеть все, пока ты все еще со мной. — Взгляд Ивана скользит по мне, и я вижу, как в его глазах мелькает голодный взгляд, которого я не ожидала в его нынешнем состоянии. Он все еще без рубашки, и когда я позволяю себе мельком оглядеть его, говоря себе, что просто проверяю, не пострадал ли он в остальном, я вижу, как гребень его члена утолщается на передней части его джинсов.

— Иван. — Я смотрю на него. — Ты потерял слишком много крови, чтобы это действительно произошло.

— Можно подумать. — Иван двигается, морщась. Он начинает поднимать руку, как будто хочет дотянуться и поправить свой быстро твердеющий член, но, кажется, это слишком больно, и он снова ее опускает. — Блядь. Боже, один взгляд на тебя делает меня твердым.

Я смотрю на себя.

— На мне футболка и спортивные штаны.

— Это неважно, — уверяет он меня. — Того, что ты находишься в одной комнате, достаточно, чтобы возбудить меня. Каждая последняя унция крови, которая все еще была в моем теле, сейчас находится в моем члене. Боже, я так тверд, что это чертовски больно. — Он морщится, а затем смотрит на меня с намеком на озорство в глазах. — Ты же не хочешь, чтобы мне было больно, правда? Ты приложила много усилий, чтобы меня подлатать.

Я прищуриваюсь на него.

— Что ты хочешь, чтобы я с этим сделала?

Я хотела подразнить, но Иван смотрит на меня с полной, отчаянной искренностью в лице и голосе.

— Твой ротик, — выдавливает он, задыхаясь. — Пожалуйста, маленькая голубка. Дай мне свой ротик.

То, как он это говорит, посылает мне волну горячего возбуждения, затопляющую меня. Я киваю, внезапно потеряв дар речи, и перемещаюсь между его ног, скользя вниз, когда я тянусь к пуговице его джинсов.

— Ты скажешь мне остановиться, если тебе будет больно, да? — Осторожно спрашиваю я, и Иван кивает.

— Я скажу, но… черт возьми, пожалуйста, Шарлотта.

Он стонет, когда я расстегиваю пуговицу его джинсов, его бедра выгибаются вверх, его член становится твердой линией, грозящей вырваться из молнии.

— Услышав, как ты говоришь мне, что хочешь меня, — задыхается он, — я так чертовски нуждаюсь. Мне нужно, чтобы ты заставила меня кончить. Зная, что ты хочешь остаться со мной… боже, как же ты мне сейчас чертовски нужна. Если бы я мог, я бы прижал тебя к кровати и трахал, пока ты не начнешь выкрикивать мое имя. Но я не могу, так что… — Он снова стонет, когда я расстегиваю его молнию, его член выскальзывает из боксеров, прежде чем я успеваю дотянуться и вытащить его. — Заставь меня кончить. Пожалуйста. Заставь и себя кончить, пока ты отсасываешь мне. Пожалуйста… — Звука, который он издает, когда я обхватываю губами его набухшую головку, достаточно, чтобы послать поток возбуждения, пропитывающий мои ноги. Его бедра слабо дергаются вверх, умоляя о большем, когда я скольжу ртом по его длине, его кончик уже мокрый от предварительной спермы. Я приподнимаю бедра достаточно, чтобы просунуть другую руку под себя, просовывая пальцы в трусики, когда я начинаю лизать и сосать свой путь вверх и вниз по твердому стволу Ивана. Я вся мокрая, покрывая свои пальцы в ту секунду, когда я провожу ими по своему скользкому клитору, и я задыхаюсь, когда скольжу ртом вверх, сильно посасывая головку его члена, прежде чем снова опуститься, позволяя ему толкнуться в мое горло.

Я уже близко. Я тру рукой, быстрее потирая клитор, когда я провожу языком вверх и вниз, порхая им прямо под его кончиком. Иван стонет, закрыв глаза, его голова откидывается назад, когда я работаю с его членом, обхватывая рукой его основание, пока я сильно сосу.

— Блядь, да… — Он задыхается, и я стону, чувствуя приближение собственного оргазма. — Садись на меня. Я хочу почувствовать, как ты кончаешь вокруг моего члена. Я хочу заполнить тебя.

— Иван…

— Просто сделай это. Пожалуйста, голубка. Мне нужно почувствовать, как ты кончаешь на мне.

Его голос такой отчаянный, такой полный желания ко мне, что я не могу сказать ему нет. Я сажусь, отпуская его член, и он стонет, глядя на меня глазами, потемневшими от похоти.

— Сними с меня джинсы, — приказывает он, и приказ в его голосе заставляет меня дрожать.

— Мне ничего не нужно делать, — дразню я его, снимая футболку через голову. — Ты не можешь заставить меня прямо сейчас.

— Я мог бы попробовать. — Говорит он предупреждающим голосом. — Но я скажу «пожалуйста» один раз, голубка. А потом я накажу тебя позже, когда мне станет лучше.

— Я буду ждать этого с нетерпением. — Я заставляю его ждать, пока не сниму с себя всю последнюю одежду, а затем поднимаю руку, стаскивая с него джинсы и боксеры, когда его член торчит, капая предэякулятом и блестя от моей слюны. — Ты хочешь, чтобы я села на твой член, Иван? Ты хочешь, чтобы я трахнула тебя?

Его глаза немного расширяются при этих словах. Я никогда раньше не говорила ему ничего подобного, и этот голод усиливается в его взгляде, мускул на его челюсти дергается.

— Трахни меня, маленькая голубка, — стонет он. — Пожалуйста.

Осторожно, не желая задеть повязку на его боку, я оседлала его бедра. Я выгибаюсь, обхватываю его рукой и веду его между своих бедер, задыхаясь, когда чувствую его набухший кончик между своими складками. Он ощущается так хорошо. Лучше, чем все, что я когда-либо могла себе представить, до него. И когда я скольжу по нему вниз, дюйм за дюймом, я вижу по мучительной похоти на его лице, что он чувствует то же самое. Что это лучшее, что он когда-либо испытывал.

Это пьянящее чувство.

Я начинаю ездить на нем, медленно, волоча себя вверх и вниз по его члену, раздвигая складки пальцами, чтобы он мог смотреть, как я тру свой клитор. Иван стонет, его бедра выгибаются навстречу мне с каждым моим качательным движением, пока мы оба не оказываемся на грани.

— Я сейчас кончу, — стонет он. — Я собираюсь…

Я начинаю отходить от него, и он качает головой.

— Мне нужно кончить в тебя. Позволь мне заполнить тебя, голубка. Позволь мне…

— Мы не должны. — Каким-то образом от того как он это говорит, мой оргазм устремляется навстречу его, когда я лихорадочно тру свой клитор. — Я не должна позволять тебе кончать в меня.

— Нет, не должна. — Он стонет вслух, бедра толкаются вверх, вся его боль к этому моменту забыта. — Я куплю тебе таблетку завтра. Все будет хорошо. Просто позволь мне…. голубка, позволь мне, кончить в тебя. Я хочу…

— Я тоже хочу, — шепчу я. И хотя я знаю, что это безрассудно, я опускаюсь на него, сжимаясь вокруг него, когда мой оргазм настигает меня, и я запрокидываю голову назад, трусь по его члену, когда я сильно кончаю.

— Блядь, Шарлотта! — Иван выкрикивает мое имя, пока его член пульсирует внутри меня, горячие струи спермы наполняют меня, когда он запрокидывает голову назад, снова выкрикивая мое имя. — Блядь… — Его пальцы впиваются в кровать, стоны вырываются из его губ, когда я качаюсь на нем, и он задыхается, когда я наконец замираю, с его горячей спермой внутри меня.

Я долго сижу на нем, пытаясь отдышаться, прежде чем соскользнуть.

— Дай-ка я посмотрю, — задыхается он, и я подчиняюсь, не задумываясь, откидываясь назад и раздвигая ноги так, чтобы он мог видеть, как его сперма капает с меня, стекая по моим влажным складкам.

— Блядь, — стонет Иван. — Как только мне станет лучше, я больше никогда не выпущу тебя из постели. Я буду трахать тебя весь день. Я заставлю тебя кончать очень много раз.

— Я буду держать тебя за это. — Я сдвигаю ноги, скользя вверх, чтобы лечь рядом с ним, мы оба голые на кровати. — Но прямо сейчас мне нужно, чтобы ты поправился. И нам нужно придумать, что делать дальше.

Иван тихонько храпит, и я смеюсь, понимая, что он уже уснул, еще до того, как я закончила говорить. Я кладу между нами подушку, желая убедиться, что случайно не толкну его во сне, и закрываю глаза.

Нам придется придумать, что делать утром. Но пока этого достаточно.

Пока что я просто хочу спать рядом с ним.

Утром Иван скован, от ломоты и боли, но он жив. Несмотря на его возражения, я иду в ближайшую закусочную и покупаю нам еду, так как никто из нас не ел уже почти двадцать четыре часа. Он умудряется съесть немного яиц и тостов, а я съедаю остальное, прежде чем выбросить мусор и снова устроиться на кровати рядом с ним.

— Что теперь? — Тихо спрашиваю я, и Иван проводит рукой по волосам здоровой рукой, морщась, когда она дергает повязку на боку.

— Нам придется добраться до Мексики. Это займет большую часть оставшихся у меня денег, но я смогу получить больше, когда мы выедем из страны. А потом… — Он хмурится. — А потом мне нужно будет сделать еще несколько звонков.

— По поводу? — Я с любопытством смотрю на него, и Иван колеблется.

— Если мы действительно собираемся сделать это вместе, ты должна мне доверять.

— Но я хочу знать? — Настаиваю я.

Иван смотрит на меня с опаской.

— Мы найдем место, где спрятаться. Мне понадобится пара дней, чтобы во всем разобраться. Но я думаю, что смогу вернуть тебя домой.

— Что? — Я моргаю ему. — Но ты сказал…

— Я знаю. — Он резко вздыхает. — Но у меня есть кое-что, что я могу попробовать…

— Иван, тебе не нужно ничего делать. — Я наклоняюсь вперед, ловя его взгляд. — Я уже смирилась с тем, что не вернусь. И если я с тобой…

— В этом то и дело. — Он качает головой. — Я должен это исправить, Шарлотта. И я это сделаю.

— Иван…

— Я не позволю тебе потерять всю свою жизнь из-за меня. — Он смотрит на меня, и я могу сказать, что, что бы он ни думал, его не переубедить. — Не тогда, когда ты стала всей моей жизнью.

ИВАН

Шарлотта не знает, что я планирую. Если бы знала, она бы никогда не позволила мне это осуществить. Но я не собираюсь рассказывать ей подробности. Только то, что я сделаю все возможное, чтобы исправить то, что я сломал.

Нас перевозят через границу в Мексику — дорого, учитывая, с кем мне нужно связаться, чтобы получить это, еще одним сообщником Дэйва, который не из дешевых. Но мы справляемся, и хотя я вижу страх в глазах Шарлотты, когда мы отдаем наши поддельные паспорта, они проходят без проблем.

Мы свободны. Она больше ничего не говорит о моем обещании вернуть ее домой, и, как ни странно, мне кажется, что она надеется, что я забыл об этом. Как будто она хочет, чтобы я забыл, потому что она боится того, что я сделаю, чтобы это произошло.

Честно говоря, я тоже боюсь того, что произойдет. Но я отказываюсь заставлять ее ехать в изгнание вместе со мной. Она отказалась от всего, чтобы стать моей, и как бы мне ни хотелось уехать с ней в закат, мне придется разыграть эту последнюю карту. Я не хочу, но я не могу с чистой совестью держаться за нее. Не тогда, когда я знаю, как сильно я ее люблю сейчас. Не тогда, когда я знаю, что есть шанс, что я действительно смогу все исправить.

Если я могу вернуть ей ее старую жизнь, то мне нужно быть готовым пожертвовать своей новой. И я сделаю это ради нее.

Я понял, что нет ничего, чего бы я не сделал ради нее.

— Здесь прекрасно, — выдыхает Шарлотта, когда мы заходим на виллу на берегу моря, которую я арендовал для нас. Она выходит на воду, с песчаным частным пляжем, простирающимся перед крыльцом, а внутри просторно и светло, все полы из светлого дерева и огромные окна. Снаружи красивый белый камень, терракотовая крыша и цветущие вокруг цветы, и моя грудь болит по причинам, которые не имеют никакого отношения к огнестрельным ранениям в плечо и бок.

Я хочу остаться здесь с ней. Я хочу выбросить все планы, которые я только что построил, обнять ее и сказать ей, что это наш новый дом, пока она не решит, что хочет переехать куда-то еще. Я хочу сказать ей, что дам ей все, что она захочет, пока мне не придется ее потерять. Но она с самого начала дала понять, что на самом деле хочет вернуться домой. Что она хочет своих друзей. Жизнь, которую я у нее украл. И мне нужно вернуть ей это, даже если она думает, что готова отдать это сейчас ради меня.

Однако остаток вечера я притворяюсь, что этого не произойдет. Мы принимаем душ в огромном открытом душе сзади. Шарлотта опускается на колени, беря меня в рот, пока я провожу руками по ее мокрым волосам, пока я не могу больше этого выносить. Я опускаюсь на деревянную скамейку у стены, откидываюсь назад, а она забирается ко мне на колени и скачет на мне, пока мы оба не кончаем. Она продолжает позволять мне кончать в нее, и хотя я схватил какие-то контрацептивы в последней аптеке, в которой мы смогли остановиться, я знаю, что нам нужно остановиться.

Но я не хочу. Я хочу наполнять ее, каждый раз, когда я ее трахаю. И никто из нас, кажется, не хочет слишком много думать о возможных последствиях.

Когда мы заканчиваем, мы вытираемся, одеваемся и идем в магазин, который находится в нескольких кварталах отсюда. Я покупаю нам бутылку текилы, лайм и все, что мне нужно, чтобы приготовить Шарлотте ужин со стейком, на этот раз не на костре. Она сидит на маленьком острове в просторной кухне, потягивая текилу с содовой и лаймом, пока я готовлю стейк с грибами и луком, уличной кукурузой и салатом. Мы едим на острове, с соленым бризом от воды, и идем спать на удобной двуспальной кровати в главной спальне, еще больше соленого бриза дует вокруг нас. Я думал, что захочу оказаться внутри Шарлотты столько раз, сколько смогу, прежде чем сделаю то, что мне нужно, чтобы все это исправить, но я обнаруживаю, что сегодня вечером, по крайней мере, я хочу обнять ее вместо этого. Еще будет немного времени, и сегодня вечером я просто хочу ее в своих объятиях.

Я даю себе этот один день, с того момента, как мы в Мексике, и до следующего утра, чтобы просто быть счастливым с ней. Чтобы почувствовать, каково это, если бы я мог жить этой мечтой вечно. Я засыпаю, зная, что она любит меня, и просыпаюсь с ее волосами, рассыпанными по моему плечу, ее сладким запахом в носу и ее мягкой кожей на моей.

И я наконец знаю, действительно знаю, — что значит быть счастливым.

Я встаю, медленно, пока она не проснулась, и выхожу на заднее крыльцо, чтобы позвонить. Я выясняю, сколько времени в Чикаго, и набираю номер.

Дари, один из людей моего отца, отвечает на втором звонке.

— Дари, — быстро говорю я, оглядываясь назад в дом, чтобы убедиться, что Шарлотта еще не встала. — Это Иван. Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал.

Он звучит грубо, немного сонно.

— Что такое, Иван? Что именно?

— Мне нужно, чтобы ты выяснил, на какой из следующих партий женщин будет лично мой отец. Ники, Антон, Лев, пытаются поймать меня, я в бегах. Ты знаешь это, да?

Раздается звук, как будто он чешет щетину на подбородке.

— Да. Я знаю это. Я говорю с тобой сейчас только потому, что мы были близкими друзьями.

— И ты тоже ненавидишь то, что делает мой отец, так же сильно, как и я, да? Ты говорил мне об этом раньше.

— Да, — соглашается он. — Наркотики, оружие — это одно. Женщины — это другое. Это неправильно.

— Именно так. Если ты сможешь узнать точную дату и время следующей партии, которую мой отец будет лично контролировать, и если ты сможешь убедиться, что он там будет, чего бы это ни стоило, я заплачу тебе десять миллионов. Переведу на счет, как только я буду уверен, что он там будет.

— Десять… Иван, что происходит?

Я делаю глубокий вдох. В этот момент, я думаю, сказать Дари правду о том, чем я занимаюсь, сейчас это не несет никакого риска. Он не знает, где я. Скорее всего, мой отец уже понял, что я информирую ФБР.

— Я работал над тем, чтобы его поймать, — признаюсь я. — Мне пришлось уйти, прежде чем я смог закончить работу. Но если ты сможешь достать место для меня, и если ты сможешь убедиться, что он там, ФБР его поймает. И если я смогу передать им пахана Кариева напрямую, я смогу просить все, что захочу.

— Блядь. — Дари звучит неуверенно. — Грёбаное ФБР, сопляк? Что будет со мной, если я их туда приведу? Они меня тоже посадят? У меня нет желания садиться в тюрьму.

— Нет. Амнистия для нас обоих, за то, что мы работали с ними. За то, что я сдал пахана им в руки. Я позабочусь об этом и для тебя. А когда мой отец и Лев закончат, мы сможем собрать осколки. — Я делаю медленный вдох, размышляя. — Я буду единственным оставшимся Кариевым. Другие паханы захотят бросить мне вызов, если я приму все это. Но я этого не хочу. Если ты это сделаешь, империя моего отца твоя. Я передам все тебе, пока я могу сохранить свои собственные деньги, которые я накопил. Ты можешь управлять всем этим, пока ты хочешь головной боли, которая с этим связана.

— Ты не хочешь быть паханом? — В голосе Дари все еще слышно сомнение.

— Нет, — твердо говорю я ему. — Абсолютно нет. Я хочу уйти. Это то, чего я всегда хотел. Но я дам тебе все, что ты захочешь, если ты поможешь мне с этим.

Дари делает медленный вдох. На мгновение мне кажется, что он мне откажет. И если он это сделает, то у меня останется только одна карта, которую я совсем-совсем не хочу реализовывать.

Но я сделаю это, если придется. Ради Шарлотты.

— Хорошо, — наконец говорит он. — За твоего отца я хочу десять миллионов. Амнистию. И ты переписываешь его бизнес, когда он будет на твое имя. Я получаю титул пахана. Полные полномочия. У тебя больше не будет права голоса.

— Договорились. — Я соглашаюсь без колебаний. — Перезвони мне с информацией. Как только она у тебя будет. Я рассчитываю на тебя. Сколько времени?

— Конец дня. — Говорит Дари. — Самое позднее — завтра утром.

— Хорошо. Спасибо, приятель. Это значит больше, чем ты думаешь.

Когда я вешаю трубку, Шарлотта все еще не проснулась. Я оглядываюсь, чтобы убедиться, а затем звоню второй раз.

На этот раз Брэдли.

— Алло? — Он звучит раздраженным, когда отвечает. Я не беспокоюсь о том, чтобы ходить вокруг да около или обмениваться любезностями.

— Это Иван Кариев. У меня есть для тебя сделка.

Долгая пауза, которая затягивается настолько, что я почти думаю, что он повесил трубку.

— Продолжай, — говорит он наконец, и по его тону ясно, что он успокаивает меня.

— Я сдамся. — Говорю я категорически. — Если ты сохранишь Шарлотту в безопасности. Ты можешь делать со мной все, что захочешь. Я возьму на себя полную ответственность за все это. Но с ней ничего не случится. Никаких обвинений, никаких сделок о признании вины, никаких последствий вообще. И ты получишь запретительный судебный приказ против Нейта. Он не должен приближаться к ней. — Я замолкаю на мгновение, давая этому осознать. — Ты знаешь так же хорошо, как и я, что он выместит на ней свой гнев, как только снова сможет ее достать.

Брэдли снова долго молчит.

— Это большая просьба, — наконец говорит он.

— Нет, не большая. Приведи своего босса. Держу пари, ты получишь повышение за то, что взял меня. Это будет для тебя большой прибавкой. Я соглашусь со всем, что ты хочешь мне навязать. Только не вмешивай ее в это.

Мне приходится заставлять себя не задерживать дыхание. Присутствие босса Брэдли играет большую роль. Мне это нужно, иначе план не сработает. Я не могу быть уверен, что он будет там, но у меня такое чувство, что Брэдли восприимчив к наводящим предложениям.

— Хорошо, — говорит Брэдли. — Договорились. Но никаких глупостей, ладно?

— Без глупостей, — соглашаюсь я. — Встретимся в долине реки Тихуана завтра в полдень. Я приведу к тебе Шарлотту, и ты сможешь меня взять. Мы оба получим то, что хотим.

Брэдли снова молчит, и я вижу, что он обдумывает это, ищет дыру в плане. Ищет причину не доверять мне.

— Я буду там, — наконец говорит он, и линия отключается.

Я роняю телефон на колени, тяжело вздыхая. Если Дари не подведет меня, этот план может сработать. Если он этого не сделает, то мне грозит жизнь за решеткой или что-то похуже. Но если и есть хоть один мужчина из моей прошлой жизни, которому я доверяю, так это он.

И если все рухнет, я решил, что это не имеет значения.

Я поднимаю глаза, слышу шаги и вижу Шарлотту через окно, с растрепанными волосами и сонными глазами, идущую в одной из моих футболок на кухню, и я в очередной раз убеждаюсь, когда вижу ее, что сделаю все, чтобы она была в безопасности.

Я всегда боялся тюрьмы больше смерти. Конец предпочтительнее жизни в клетке. Но сейчас важно только то, что она может вернуться домой. Я достаточно отнял у нее. И теперь я сделаю все, что нужно, чтобы вернуть ей это.

ШАРЛОТТА

Я провожу два блаженных дня с Иваном, прежде чем он сообщает мне, что мы отправляемся в путешествие. На этот раз он арендовал машину за наличные, не украл, и мы собираемся поехать в Калифорнию.

— Уверен, что это хорошая идея? — Я закусываю губу, глядя на него, натягивая шорты и футболку с длинными рукавами. — Мы только что уехали из Штатов, чтобы затаиться. Может, нам вернуться?

Он смотрит на меня, нерешительно, и я знаю, что мне не понравится то, что он скажет.

— Просто скажи мне, — наконец говорю я, и Иван тяжело вздыхает, опускаясь на край кровати.

— Я позвонил Брэдли, — медленно говорит он. — Я заключил сделку.

— Что? Ты что сделал? — На минуту мне кажется, что я его неправильно расслышала. — Что ты имеешь в виду?

— Просто послушай. — Иван встает, хватая мои руки и держа их в своих. — Мне нужно, чтобы ты мне доверяла. Ты хочешь вернуть свою жизнь, верно? Свой дом, своих друзей, ты хочешь снова увидеть их, верно? Я отнял у тебя все это.

Я прищуриваюсь, глядя на него.

— Я простила тебя за это, — медленно говорю я. — Мы говорили об этом. Я понимаю. И да, я хочу всего этого, но я хочу и тебя, Иван. И всего этого…

— Это может быть не взаимоисключающим. — Он проводит большими пальцами по моим костяшкам, его выражение лица умоляет меня выслушать его. — Доверься мне, Шарлотта, как до сих пор. Я заключил сделку с Брэдли, но если все пойдет хорошо, то все сложится в мою пользу, а не в его. И мы оба будем свободны делать то, что захотим.

Я подозрительно смотрю на него.

— А если нет?

— Тогда я сяду в тюрьму. Но ты все равно будешь свободна. Ты получишь свою жизнь обратно. Это азартная игра, но… — Иван усмехается, в его глазах появляется озорной взгляд. — Мы же доехали до Вегаса, верно? Нам нужно сделать хотя бы одну ставку.

Я качаю головой, закусывая губу.

— Мне это не нравится.

— Я знал, что тебе не понравится, но ты же сделала все это. — Тихо говорит Иван. — Пожалуйста. Поверь мне еще раз.

Он прав, что я это сделала. И это завело нас так далеко. Я медленно киваю, хотя все еще чувствую неуверенность. Но Иван играет в эту игру гораздо дольше меня. Я должна верить, что он сможет довести ее до конца.

— Хорошо, — шепчу я, и он притягивает меня для поцелуя.

Я наклоняюсь, смакуя ощущение его губ на моих, зная, что это может быть последний день, который мы проведем вместе. Эта мысль словно царапает что-то в моей груди, и я хочу передумать, сказать Ивану нет. Сказать ему, что это слишком опасно, что мы должны остаться здесь, в Мексике, в этом маленьком солнечном пузыре, который мы создали для себя за последние пару дней.

Это было похоже на сон. На рай. Когда гнев и обида ушли, нас осталось только двое, в нашем маленьком убежище.

Но я знаю, чего боится Иван. Что в конце концов блеск померкнет. Что я снова начну скучать по своим друзьям. По своей жизни. И начну злиться на него. Я не думаю, что так будет. Но я могу понять, почему он этого боится. И хотя я бы никогда не попросила его рискнуть своей свободой, чтобы вернуть мне мою жизнь, — если бы он мог вернуть нам все это… Я могу признать, что это заманчиво.

Пальцы Ивана остаются сплетенными с моими на протяжении всей поездки в долину реки Тихуана. Я пытаюсь впитать все это: солнечный свет, часы с ним, тот факт, что что бы сейчас ни случилось, все между нами уже решено. Он любит меня, а я люблю его. И если по какой-то причине этот план пойдет наперекосяк, говорю я себе, я не позволю Брэдли победить. Я найду адвоката, хорошего. Я найду способ вытащить его.

Мы встречаемся с Брэдли на парковке, как раз, когда въезжаем в Долину, сразу за границей. Это пустая парковка напротив старого закрытого мебельного магазина, напротив In-and-Out. Брэдли стоит прямо возле своей машины, в темных очках, по-видимому, один. Я чувствую, как напрягается Иван, когда мы въезжаем на парковку, и он медленно выдыхает.

— Если что-то пойдет не так, — тихо говорит он, — я люблю тебя, Шарлотта.

— Я тоже тебя люблю, — шепчу я.

А потом, когда Иван начинает открывать дверь, я вижу, как из машины Брэдли выходит второй мужчина, этот выше, старше, с осанкой, которая предполагает, что он может быть начальником Брэдли. Я чувствую, как напряжение немного уходит из Ивана, и я делаю вдох, надеясь, вопреки всему, что все пойдет по плану.

Мы идем туда, где стоят Брэдли и другой мужчина. Брэдли выпрямляется, снимая очки.

— Ну, — говорит он с ухмылкой. — Пришел сдаться, Кариев?

— Не совсем так. — Иван переключает внимание на другого мужчину. — Специальный агент Шелби, да? Начальник Брэдли?

Брэдли застыл, на его лице замешательство.

— Ты говоришь со мной, — резко говорит он. — Это мое…

— Нет. — Прерывает Иван. — Специальный агент Шелби, у меня есть доказательства того, что мой отец, пахан Кариев, будет сегодня вечером по вот этому адресу в Чикаго, чтобы перевезти партию женщин, которые продаются разным покупателям во многих странах. Моего брата, Льва, скорее всего, там не будет, так как он был занят моим выслеживанием, а мой другой выживший брат, Антон, если он жив, также будет занят, пытаясь найти меня. Но их будет достаточно легко выследить, как только вы получите моего отца. Вы можете взять его и накрыть этот бизнес одним махом сегодня вечером.

Шелби смотрит на сообщения от Дари на телефоне Ивана, его выражение скептически.

— И почему ты не дал эту информацию Брэдли, когда отчитывался перед ним?

— Потому что я не доверяю ему, — категорически говорит Иван. — Мой план всегда был найти способ передать эту информацию вам, как только я ее получу. Брэдли с самого начала невзлюбил меня и то, что я делаю. Он возмущен тем, что я могу обменять свою свободу на информацию. Он возмущен до такой степени, что пытался манипулировать мисс Уильямс, чтобы повесить на меня фальшивые обвинения в похищении и использовать бывшего парня мисс Уильямс, чтобы угрожать ей и предоставить неверную информацию.

Я делаю шаг вперед, прежде чем Иван успевает меня остановить.

— У меня есть сообщения от Натаниэля Тейлора, которые доказывают, что он мне угрожал. Брэдли никогда не должен был привлекать его помощь в чем-либо, связанном со мной. Но агент Брэдли, похоже, не слишком заботился о моем благополучии, по крайней мере, не до той точки, когда это могло бы ему помочь.

— Я планировал получить эту информацию как можно скорее, — продолжает Иван. — Но все пошло к чертям пару недель назад, как вы, я уверен, знаете. Брэдли, похоже, вышел из-под контроля, поэтому моей целью было оставаться впереди него и моих братьев, пока я не смогу доставить Шарлотту в безопасное место.

Шелби все еще смотрит на Ивана, прищурившись.

— И почему ты сегодня организовал эту передачу?

— Иначе я бы не получил эту встречу. — Иван пожимает плечами. — Мне нужно было, чтобы ты был здесь, иначе Брэдли бросил бы меня в самую глубокую яму, какую только мог, и сфабриковал бы достаточно, чтобы никто не узнал, как он себя вел.

— Это… — Брэдли начинает лепетать, но Шелби поднимает руку.

— Это не первый раз, когда Брэдли осуждают за его поведение, — медленно говорит он. — Чего ты хочешь, Кариев?

— Я хочу, чтобы все возможные обвинения против Шарлотты были сняты. Я хочу, чтобы она смогла вернуться к прежней жизни, как только моего отца и его сообщников арестуют, без страха и с защитой, если понадобится. Я хочу, чтобы против Нейта был подан запретительный судебный приказ, чтобы он не мог ей угрожать. И я хочу амнистии для себя и человека, который предоставил эту информацию. Я назову его имя, когда у меня будут гарантии. — Иван стоит на своем, не дрогнув, пока он перечисляет все это.

Шелби делает медленный вдох, размышляя, глядя на телефон.

— Я отвезу тебя и мисс Уильямс в отель, — медленно говорит он. — А когда мы произведем аресты, если все это сработает, я попрошу агента принести вам соглашение для подписания. Если нет, если это окажется бесполезным… — Он пожимает плечами. — Вас задержат и предъявят обвинение, а мисс Уильямс допросят. Это справедливо?

Иван колеблется, и я смотрю на него.

— Это хорошо, да? — Шепчу я. — Информация?

Он кивает, тяжело сглатывая.

— Если только ничего не пойдет не так. Если только Дари справится.

— Стоит ли это того шанса? Чтобы все вернуть? — Мне хочется сказать Ивану, чтобы он прыгнул ко мне в машину, и мы снова побежали. Но он все еще полон решимости довести это дело до конца.

Он кивает.

— Думаю, да. Ты будешь в безопасности, несмотря ни на что. Я в этом уверен.

— Хорошо. — Я закусываю губу. — Я доверяю тебе.

— Это приемлемо. — Говорит Иван, поворачиваясь к Шелби. — Мы принимаем это предложение.

Рядом с ним Брэдли лепечет, пытаясь вставить слово. Но Шелби снова поднимает руку, пристально глядя на него.

— Мы закончили, — коротко говорит он. — Мы поговорим о твоем будущем в офисе.

И, на этот раз, когда Шелби возвращается в машину и жестом приглашает Брэдли следовать за ним, Брэдли нечего сказать.

Отель, в который нас отвезли, комфортный и чистый, с огромной кроватью, застеленной белыми простынями, и великолепным видом. Я даю властям свой бывший номер телефона, чтобы они вытащили сообщения от Нейта, и мы с Иваном ждем в номере, чтобы услышать о нашем будущем.

Невозможно усидеть на месте. Мы заказываем обслуживание номеров и ковыряемся в еде. Иван включает телевизор, но никто из нас его не смотрит. А потом, как раз, когда мы оба чувствуем, что сходим с ума, когда ночные часы уже пролетают, Иван получает сообщение на телефон, с которым он остался.

— Сработало. — Он смотрит на экран, его лицо расслаблено от недоверия. — Не могу поверить, что это происходит на самом деле. Сработало. У нас все будет хорошо. — Он повторяет это снова, в его тоне слышится удивление, и я вскакиваю, оглядываясь через плечо, чтобы прочитать сообщение.

Произведены аресты. Пахан Дмитрий Кариев и другие под стражей. Агент Колдуэлл приедет в отель, чтобы подписать соглашение об амнистии.

Я опускаюсь на край кровати, осознание того, что все почти кончено, настигает меня… мы будем в безопасности. Отец Ивана арестован, и если его братья еще не арестованы, те, что еще живы, то скоро будут арестованы. Агент, который придет поговорить с нами, расскажет мне о том, как держать Нейта подальше от меня. И мы с Иваном… мы будем свободны жить своей жизнью. Не в бегах, не как другие люди, а своей полноценной жизнью.

— Ты все исправил, — тихо шепчу я, все еще наполовину пораженная. — Ты все исправил.

Иван улыбается мне, кладя трубку.

— Я же говорил, что так и будет.

— И что будет после соглашения?

Иван медленно вздыхает.

— Мы вернемся домой. Мне дадут амнистию, если я буду придерживаться любого испытательного срока, который мне дадут, я уверен, мне придется избегать некоторых уголовных действий. Но я думаю, что я справлюсь с этим.

— Ты уверен? — Я не могу не ухмыльнуться, вставая с кровати, когда я иду к нему, обхватив его шею руками. — Тебе придется перестать преследовать меня. Это, вероятно, в списке.

— Мне больше не нужно. Ты здесь. — Иван ухмыляется в ответ, его руки на моей талии. — А если ты убежишь, голубка, я поймаю тебя.

Я резко вдыхаю, когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня, нежно и медленно. Когда он разрывает поцелуй после долгой паузы, он смотрит на меня сверху вниз, его руки все еще нежно сжимают меня.

— Что ты хочешь делать после этого? — С любопытством спрашивает Иван. — Ты, наверное, просто хочешь домой, да?

Я улыбаюсь, чувствуя себя легче, чем когда-либо за долгое время.

— Увидеть всех и дать им знать, что я в безопасности, конечно. Но не остаться.

Иван наклоняет голову.

— Нет?

— Нет. — Я наклоняюсь, снова целуя его. — По крайней мере, пока нет. Есть так много приключений, в которых я еще не участвовала.

Я наклоняюсь, прижимаясь своим лбом к его лбу, мои руки все еще обнимают его, пока я вдыхаю его запах.

— И я хочу пройти их все с тобой.

ШАРЛОТТА

Снаружи Карибское небо ярко-синее, почти как ослепительная синева воды. Сахарный пляж простирается под балконом нашего пляжного люкса, соленый бриз спутывает мои волосы, когда я смотрю наружу, наслаждаясь звуком плеска волн и ароматом морского воздуха и тропических цветов.

Позади себя я слышу хлопок пробки, когда Иван открывает бутылку шампанского, а вскоре после этого раздается звук того, как он разливает его по бокалам. Он подходит ко мне сзади, протягивает мне мимозу, опираясь на перила рядом со мной, глядя на пляж внизу.

Зои и Жасмин уже на пляже, лежат на полотенцах, наслаждаясь вниманием мужчин, которые проходят мимо и глазеют. Сара, я уверена, спит, как и всегда во время каждого отпуска, в который мы когда-либо ездили.

— За новые начинания, — тихо говорит Иван, постукивая своим бокалом мимозы по моему. Наши пальцы соприкасаются, когда он это делает, и я чувствую, как искра покалывает мою кожу, зажигая меня, хотя мы оделись всего час назад. Мы наслаждались ленивым вечером в постели вчера вечером после ужина, и он разбудил меня таким же образом сегодня утром, скользнув под простыни, чтобы подразнить меня до медленного, сонного оргазма.

— И все приключения, которые мы можем себе представить. — Я потягиваю мимозу, глядя на песок. — Мы должны присоединиться к ним поскорее. Мы же сами пригласили их в эту поездку, мы не можем все время сидеть в комнате.

— Я знаю. — Иван усмехается. — Может, мне стоило подождать. Я все еще хочу, чтобы ты была только со мной. Но я также хотел, чтобы твои подруги узнали меня. В конце концов, мы начали не с той ноги.

— Ты имеешь в виду всю эту историю с похищением? Да, Зои понадобится некоторое время, чтобы это пережить. И Саре. А Джаз… — Я смеюсь. — Джаз сама по себе авантюрная натура. Она считает это захватывающим. И она доверяет моему мнению.

— А другие не доверяют? — С любопытством спрашивает Иван, и я качаю головой.

— Дело не в этом. Просто… мы с Джаз всегда были самыми близкими. Я не очень близка со своей семьей, а она отдалилась от своей. Это другое. Сара и Зои просто более оберегают. Но после вчерашнего вечера ты им нравишься гораздо больше, — обещаю я.

Вчера вечером у нас был ужин на пляже с большим количеством вина, приватный только для нас пятерых. Иван заплатил за все, и это было самое веселое время, которое я провела за долгое время. Мы смеялись, пили и разговаривали, и к концу я могла сказать, что мои подруги стали относиться к нему гораздо теплее. Они были скептически настроены, когда он предложил нам всем отправиться в отпуск. Но никто из моих подруг не из тех, кто отказывается от бесплатной экзотической поездки, а Иван умеет быть убедительным.

Я знаю это не понаслышке.

— Я люблю тебя, — тихо говорю я, прислонившись бедром к перилам и улыбаясь ему. — Вот что важно. Остальное придет со временем.

— Я надеюсь на это, — соглашается Иван. — Потому что я не хотел бы ничего меньшего, чем чтобы все твои лучшие подружки согласились быть на твоей свадебной вечеринке.

— Что? — Я моргаю, сбитая с толку. — Моей…

Я задыхаюсь, когда он опускается на одно колено на балконе, засовывает руку в карман и достает маленькую черную коробочку. Когда он ее открывает, я вижу самое потрясающее обручальное кольцо, которое я когда-либо видела.

Это бриллиант в форме воздушного змея цвета соли и перца с черными бриллиантами по обеим сторонам, на платиновом ободке, усыпанном более мелкими белыми бриллиантами. Мой рот открывается, и на мгновение я не могу говорить.

— Я люблю тебя, Шарлотта, — тихо говорит Иван. — И, может быть, это слишком рано… я пойму, если это так. Но ты же знаешь, я был одержим тобой с того дня, как увидел тебя. С того самого первого мгновения я понял, что не смогу жить без тебя. И если ты чувствуешь то же самое, я хочу быть твоим до конца наших дней, так же сильно, как хочу, чтобы ты был моей.

Слезы наворачиваются на глаза, и я киваю, прежде чем снова обретаю способность говорить.

— Да, — наконец шепчу я. — Да. Это безумие, но… да. Я выйду за тебя замуж. Я тоже люблю тебя, Иван, я…

Его глаза тоже затуманены, когда он надевает кольцо мне на палец, бриллиант сверкает на ярком солнце. Он встает, притягивает меня для поцелуя, его губы смыкаются с моими, а затем он поднимает меня, мои ноги обхватывают его талию, когда он несет меня обратно на кровать. Он опускает меня обратно на нее, подтаскивает к краю, где он стоит, и стягивает мои леггинсы вниз, когда я чувствую, как он трется об меня, уже твердый как камень.

— Еще разок, — бормочет Иван, его губы уже опускаются на мои, когда он раздевает нас обоих догола. — Еще один раз, а потом мы спустимся и найдем остальных.

Мой ответ — поцелуй, когда я обнимаю его за шею и тяну его вниз к себе, обхватывая ногами его бедра, когда я чувствую, как он скользит внутрь меня на этот первый дюйм, дразня меня тем, в чем мы оба так сильно нуждаемся.

— Еще один раз, пока, — шепчу я, когда он скользит в меня, стонет, когда его губы находят мою шею, и он начинает толкаться. — И после этого… на всю оставшуюся жизнь.

Толчки Ивана медленные и глубокие, каждый из них посылает волны удовольствия по моему телу, подталкивая меня ближе к краю. Я выгибаю спину, прижимаясь к нему, желая чувствовать каждый дюйм его кожи на своей. Ни с кем не было так хорошо, как с Иваном. Было легко сказать «да» навсегда. Я никогда не хотела так сильно никого другого.

— Я твой, — выдыхает он мне на кожу, его голос хриплый от желания. — А ты только моя.

Я стону, выгибаясь ему навстречу, когда его зубы касаются моей шеи, так близко к краю. И затем, как раз, когда я чувствую, что мой оргазм на грани переворота, раздается стук в дверь.

— Эй, голубки! — Раздается голос Сары с другой стороны. — Вы спуститесь на пляж?

Иван замирает, а я прикусываю губу, пытаясь не рассмеяться.

— Мы сейчас выйдем! — Кричу я, пытаясь, чтобы мой голос не звучал напряженно.

— Не жди нас, — добавляет Иван, его бедра покачивались напротив моих, и я прижимаю руку ко рту, чтобы подавить стон.

Я слышу смех Сары, и ее шаги затихают. Иван снова ускоряет темп, подталкивая меня дальше по кровати, когда он забирается на нее вместе со мной, его толчки теперь неторопливы, снова наращивая удовольствие.

Я крепче обхватываю ногами талию Ивана, подталкивая его, втягивая его глубже в себя. Прерывание только усилило мое возбуждение, и теперь я отчаянно хочу кончить. Иван толкается сильнее, его руки прижимают мои запястья надо мной, когда он трется своими бедрами о мои.

— Посмотри в зеркало, — бормочет он, подталкивая мою голову к огромному зеркалу на комоде рядом с кроватью. — Помнишь ту ночь?

— Как я могла забыть? — Задыхаюсь я. — Это было не так уж и давно.

— Той ночью я сделал тебя своей, — рычит он. — И теперь ты будешь моей навсегда. Моя маленькая голубка. Моя одержимость. Моя жена.

Каждое слово подталкивает меня ближе к краю. Иван стонет, когда я сжимаюсь вокруг него, и я выгибаюсь вверх, тяжело дыша.

— Пожалуйста… — Я покачиваюсь на нем, отчаянно желая немного большего трения, немного большего его. Он такой приятный, и ощущение его пальцев на моих запястьях, вид его, мускулистого и великолепного, растянутого на мне, когда он снова и снова наполняет меня, опьяняют.

— Пошли со мной, голубка, — шепчет он, и я чувствую, как он начинает дрожать, на грани вместе со мной. — Сожми мой член, и я тоже кончу для тебя.

Волна удовольствия накрывает меня, утягивая меня под воду, когда я стону его имя, и я слышу, как он выкрикивает мое. Его пальцы переплетаются с моими в последний момент, сцепляя нас вместе, мое кольцо касается его кожи.

Я чувствую каждый толчок, каждый горячий прилив его спермы внутри меня, и Иван крепко прижимается своим ртом к моему, звуки поглощаются нашим поцелуем, пока мы оба, наконец, не замираем, переплетаясь на белых простынях.

— Я рада, что ты нашел меня, — тихо шепчу я, пока солнечный свет струится по нам обоим, все еще связанным, когда я смотрю на бриллиант, сверкающий на моем пальце. — К лучшему или к худшему, я рада.

— Хорошо, — шепчет Иван и наклоняется, чтобы снова поцеловать меня. — Потому что, голубка, я никогда тебя уже не отпущу.

ПЕРЕВОДЧИК — t.me/HotDarkNovels

КОНЕЦ