Richard Paul Evans

The Noel Stranger

Как могло со мной такое случиться?

Однажды какая-то женщина сравнила свою жизнь с автомобилем со спущенными колесами. Мне бы такую жизнь – я была бы счастлива. Увы, состояние моего метафорического автомобиля куда хуже – колеса сняли, ветровое стекло вдребезги, а в баке вместо бензина грязь. Хочется думать, что жизнь разрушилась в считаные месяцы, но это не так. Она рассыпалась постепенно в течение последних трех лет замужества. Просто я не замечала.

Вы, наверное, уже читали об ужасах моей жизни в газетах или на просторах интернета. Это одна из тех трагических историй, над которыми любят повздыхать и притворно посочувствовать пострадавшему, а сами с вожделением пересказывают друг другу самые омерзительные подробности. Так человек описывает автомобильную аварию, когда становится ее свидетелем.

До того как правда выскочила наружу, словно гнойный прыщ, (прошу прощения за столь мерзкое сравнение, но здесь оно как раз кстати), моя жизнь казалась счастливой и беззаботной, по крайней мере, со стороны. У меня процветающая – и выжимающая все соки – кейтеринговая[1] компания «Просто десерты». На самом деле мы занимаемся не только десертами. Я унаследовала бизнес от женщины, которая пекла на заказ именинные и свадебные торты – прежнее название так и не сменили.

Мой муж, Клайв, с которым мы женаты без малого девять лет, и которого я безумно любила, был партнером в известной в Солт-Лейк-Сити адвокатской конторе и уже почти четыре года сидел в городском совете. Я дважды проходила с ним через все тяготы избирательной кампании: выступала перед женскими сообществами, нянчилась с детьми и все такое. Будучи интровертом, подобный образ жизни давался мне нелегко, но делала это ради Клайва, потому что любила его и безоговорочно верила: муж и жена – одна сатана. В отличие от меня, Клайв чувствовал себя как рыба в воде. Его боготворили. Он умел сделать так, чтобы каждый присутствующий в зале ощущал свою значимость. Наверное, и привлек меня именно этим талантом – показал, что я тоже на многое способна.

Меньше года назад имя Клайва попало в итоговый список кандидатов на пост мэра Солт-Лейк-Сити, выборы которого должны состояться в следующем году. По версии одной из газет он даже вышел в лидеры, вокруг него, словно пчелы у банки с медом, стали кружить лоббисты и политики. Так было. Но все изменилось. Корабль пошел ко дну. Как и наш брак.

Обычно жизнь рушится из-за событий, которых совсем не ждешь – опаздываешь, к примеру, в парикмахерскую, психуешь, и тут тебя таранит мусоровоз, проехавший на красный.

Мой мусоровоз выехал из телефонной трубки – во вторник, в девять утра. Клайва не было в городе. Я только вернулась с занятий пилатесом и собиралась на работу, как вдруг раздался звонок. Определитель номера показывал, что звонили из местной газеты «Дезерт ньюс». Я решила, это по поводу нашей подписки или как-то связано с моим бизнесом – последнее время они часто заказывали у нас статьи на кулинарную тематику. В прошлый Хэллоуин я поделилась с журналистами своим любимым рецептом сухариков с перцем чили – «Ужин для вампира».

Я ответила:

– Алло?

– Миссис Уолтер?

– Слушаю.

– Меня зовут Карл Фахвер, я политический редактор газеты «Дезерт ньюс». Как бы вы прокомментировали сегодняшний арест вашего мужа?

У меня перехватило дыхание.

– О чем вы?

– Разве вы не знаете, что сегодня утром вашего мужа арестовали?

– Мой муж в командировке. Я понятия не имею, о чем вы говорите.

– Простите, я думал, вы в курсе. Ваш муж арестован за двоеженство.

– Двоеженство? Вы хотите сказать, у него несколько жен?

– Да, мэм.

Мои мысли вертелись словно пляжный мячик, который крутится на экране компьютера, извещая пользователя о запущенном процессе. Я ничего не понимала.

– Не смешите. Я его единственная жена. Вы ошиблись.

Журналист замешкался. А когда заговорил снова, в голосе его послышалось сочувствие.

– По данным полиции, у вашего мужа есть другая семья в Колорадо.

В трубке раздался гудок, звонили по второй линии. Это был Клайв.

– Муж звонит. Мне надо ответить…

– Миссис Уолтер…

Я отключила журналиста и переключилась на Клайва.

– Это правда?

Клайв молчал.

– Клайв…

– Прости меня, Мэгги. Я хотел, чтобы ты узнала об этом от меня.

– Ты хотел сам рассказать о другой жене? – Я заплакала. – Как ты мог?

Тишина.

– Не молчи.

– Что мне сказать, Мэгги?

– Скажи, что это неправда! Скажи, что ты никогда бы так не поступил с женщиной, которая во всем тебя поддерживает. Скажи, что никогда бы так не поступил, потому что любишь меня.

Снова длинная пауза. Я продолжала плакать, не в силах остановиться. Наконец, взяв себя в руки, взмолилась:

– Скажи хоть что-нибудь, прошу тебя.

– Прости, мне пора идти. – Он повесил трубку.

Я сползла на пол и зарыдала.

Газеты писали о жене и двух детях в городе Торнтон, штат Колорадо. Судя по фотографии, она была невысокой – округлое лицо, на плече татуировка в виде розы, обесцвеченные волосы.

Когда история вирусом разлетелась по интернету, появился вредоносный сайт, где моя фотография была помещена рядом с фотографией «другой жены». Посетителей просили выбрать, кто из нас сексуальнее. Больше двенадцати тысяч голосов. Победа осталась за мной: восемьдесят семь процентов. Лучше бы ничего этого не знала. Такой результат должен был немного меня утешить, но я еще больше разозлилась. Из уважения Клайв мог бы изменить мне с фотомоделью – все знают, с ними не в силах конкурировать ни одна нормальная женщина. Тогда люди хотя бы говорили: «Его можно понять», а не «Должно быть, у него ужасная жена».

Клайва выпустили под залог, и он пока живет у родителей в Хибере, в Юте. Сомневаюсь, что с его-то связями он вообще когда-нибудь побывает в камере, если только не попадется судья, которому он в былые времена перешел дорогу. Как бы то ни было, у меня такое ощущение, будто это я под домашним арестом – боюсь выходить из дома, даже в магазин. Не хочу, чтобы на меня показывали пальцем.

Буквально вчера бегала до ближайшего продуктового. За мной тут же увязалась какая-то тетка. Сначала я уверяла себя, что все придумываю, но женщина не отставала даже в магазине и, не скрываясь, наводила на меня камеру.

Все это пройдет, правда ведь? Я понимаю, любая новость – лишь временное явление. Скандалы как волны, они обрушиваются на берег и тихо отступают, превращаясь в пену. Но когда дело касается тебя, кажется, что других новостей в мире не существует. Будто все прожектора направлены в твою сторону, а зрители, скрывая в темноте лица, затаив дыхание, с интересом наблюдают за драмой, происходящей в твоей жизни.

Очевидно, я слишком много обо всем этом думала. Дело в том, что я просто не могла перестать думать о случившемся. Из-за моих навязчивых состояний, так и крутилась бы в вихре безумия до полного изнеможения. К счастью, случилось непредвиденное. Вернее, непредвиденный. Незнакомец. Он появился в самое Рождество.

9 ноября, среда

В сопровождении мириад снежинок в кофейню вошла Карина, опоздав на пятнадцать минут. На ней были красные кожаные перчатки, теплая парка и красный шерстяной шарф в цвет берету, который бережно защищал идеально подстриженные светлые волосы. Она всегда одевается так, словно все на нее смотрят. Все действительно смотрят, наверное, из-за ее внешнего вида. Карина красотка. Несмотря на то что она младше меня на семь лет, нам часто говорят, будто мы похожи, и даже спрашивают, не сестры ли мы. Правда, сейчас вряд ли кто-то мог так подумать. Мне стало неловко за свой внешний вид.

Подруга обвела взглядом кофейню, нашла меня и пошла к столику, разматывая по дороге шарф:

– Привет, зайка. Прости, что опоздала. На дорогах просто ужас творится. – Она наклонилась и поцеловала меня в щеку. – Видела три аварии и не меньше десятка машин в кювете.

– И я чуть не оказалась в их числе, – кивнула я.

– Неудивительно, даже моя стиральная машинка больше твоего «фиата».

– Нет, просто надо было сидеть дома.

– Нет, – возразила Карина, расстегивая куртку. – Тебе ни в коем случае нельзя сейчас киснуть дома, – она наконец уселась, – поэтому я и пригласила тебя сюда. Чтобы ты перестала уже страдать в своей мрачной темнице.

– И начала страдать при ярком солнечном свете? – Я показала ей фотографию Клайва в газете.

– Ну и видок. – Она покачала головой и перевела взгляд на меня. – Раз уж мы об этом заговорили, насколько ты, говоришь, похудела?

– Отличный переход.

– Выглядишь, как бродяжка. Тебе надо побольше есть. И почаще выходить на улицу.

Я откинулась на спинку стула.

– У меня нет сил куда-то ходить.

– Дорогая моя, это называется депрессия. Ты не избавишься от нее, если будешь сидеть взаперти.

– Не хочу никуда ходить. Я превратилась в парию.

Карина дотронулась до своей чашки с кофе.

– Даже слова такого не знаю.

– Стала отверженной. Социальным изгоем.

Подруга помотала головой.

– Не говори ерунду.

– Все шарахаются от меня.

– Я не шарахаюсь.

– Кроме тебя. Но ты ничего не понимаешь в людях.

– С чего бы это?

Я вскинула брови.

– Ну, разве что в мужчинах, – смягчила тон подруга, – и в отношениях.

Карина дважды выходила замуж: первый раз за человека, у которого до нее уже было семь жен, а второй муж просто сбежал, больше она его не видела. Позже мы узнали, что его разыскивают в одиннадцати штатах за мошенничество.

– Знаешь, что тебе поможет?

– Таблетка цианида?

Карина поморщилась.

– Тебе нужно заняться чем-то, кроме себя. Вернуться, например, к работе.

– Ну уж нет. Я еще не готова.

– Тогда хотя бы смени обстановку. Вчера вечером проезжала мимо твоего дома, в окнах темно. А ведь было всего восемь часов.

– Надо было просто позвонить в дверь.

– Звонила, – она показала мне три пальца, – три раза.

– Видимо, я спала. Последнее время у меня очень странный график. Я перепутала день с ночью. Ты знала, что бобры зимой почти не выходят из своих хаток? Поскольку снаружи мало света, и неясно, день сейчас или ночь, они вырабатывают собственный циркадный ритм, который длится двадцать девять часов.

Карина секунду молча смотрела на меня, а потом сказала:

– Даже не пойму, что больше беспокоит: то, что ты знаешь об этом, или то, что говоришь. – Она прищурилась. – Зачем ты рассказала про бобров?

– Я смотрела документальный фильм…

– Пока пряталась в своей хатке, – закончила она за меня.

– Да, пока пряталась в своей хатке. А рассказала, потому что у меня тоже нарушился циркадный ритм. Просыпаюсь посреди ночи и не могу уснуть.

Карина не сводила с меня глаз.

– Ты замыкаешься в себе. И сравниваешь себя с бобрами.

– Знаю, – нахмурилась я.

– Хорошо, раз из дома выходить не собираешься, то хотя бы вдохни в него немного жизни.

– Предлагаешь пригласить в гости других лесных обитателей?

Карина усмехнулась.

– Я хочу сказать, что тебе нужно встряхнуться. После первого развода мне в руки попалась книга о том, как восстановить эмоциональное состояние, автор – Бенжамин Харди, кстати – советует изменить окружающую обстановку. Мне помогло. Сделай генеральную уборку, купи новую мебель, укрась дом. Рождество на носу, развесь, в конце концов, гирлянды какие-нибудь. У тебя есть елка?

– Елку ставят на праздник.

– Сейчас как раз праздник. Купи елку.

Я отпила кофе.

– Ни за что.

– Почему нет?

– Начнем с того, что у меня совсем непразднетское настроение.

– Есть такое слово?

– Теперь есть

– Ладно, но празднетского настроения нет, потому что ты ведешь себя не по-празднетски. Это, кстати, глагол, а не существительное.

– Вообще-то прилагательное.

– Ой, вот только не надо умничать. Тебе просто одиноко. А одиночество опасно. Исследования показали, что оно наносит даже больший вред здоровью, чем курение или лишний вес. Особенно во время праздников. Именно поэтому в праздники так много самоубийств.

– Это миф, – возразила я. – Больше всего самоубийств весной. Так было всегда.

Подруга с подозрением покосилась на меня.

– Откуда ты знаешь?

– Я не собираюсь сводить счеты с жизнью, если ты этого боишься.

Карина еще раз с сомнением посмотрела на меня и махнула рукой.

– Заметь, ты сама сказала, не я.

Мы замолчали. Через секунду она продолжила:

– Знаешь, что прежде всего нужно сделать, если потеряешься в лесу?

Я безучастно подняла на нее глаза.

– И ты еще смеешься над моими бобрами?

– Я не просто так спросила.

– Ну-ну, посмотрим, куда это тебя приведет.

– Первым делом необходимо развести костер. Догадываешься, зачем?

– Чтобы не замерзнуть.

– Нет, чтобы заняться делом, отвлечься и не паниковать. Вот, что тебе нужно.

– Предлагаешь поджечь машину Клайва?

– Вот то-то и оно, Мэг. О чем бы мы ни говорили, тебя словно магнитом снова тянет к нему. Тебе надо выбраться из этого замкнутого круга. Речь о тебе, а не о нем. Нужно вернуться к нормальной жизни. – Ее голос стал мягче. – Послушай, я понимаю, почему ты замыкаешься. Правда, понимаю. Но это не поможет. Покажи Клайву, что ему не отнять у тебя жизнь.

– Он уже отнял.

– Нет, он отнял лишь часть. Ты все еще жива. И будешь жить дальше. Никогда не знаешь, что ждет тебя за углом.

– Этого-то я и боюсь.

Она потянулась через стол и взяла меня за руку.

– Милая моя, все пройдет. Ты прячешься от людей, и это нормально. Никто не вправе винить тебя. Просто я не хочу, чтобы ты падала духом.

Я на мгновение потупила взгляд и снова посмотрела на полное сочувствия лицо Карины. Внезапно мои глаза тоже наполнились слезами, и я наконец сказала то, о чем думала уже несколько недель:

– Чем я ему не угодила?

– Ты тут ни при чем, ему бы никто не угодил. – Подруга придвинула стул ближе ко мне. – Есть такие люди, которым все мало. Тебе тяжело это осознать, ведь ты не такая. Клайв всегда был ненасытным. Ему всегда хотелось большего. Он все время искал чего-то. Хотел, чтобы как можно больше людей его любили. Не понимал, что любовь одного человека выше симпатии толпы.

Я совсем расплакалась, и Карина нежно меня обняла.

– Ну, ну, дорогая. Все пройдет.

Справившись со слезами, я спросила:

– Ты думаешь?

– Обязательно пройдет, надо только этого захотеть, – ответила она. – Попробуй изменить свою жизнь. Уверена, тебе станет лучше. – Подруга посмотрела мне в глаза. – Попробуешь?

Я кивнула.

Она улыбнулась.

– Вот и умница. Так когда ты возвращаешься на работу?

Я не смогла ответить на ее вопрос. Мне было стыдно, что в самый сезон работы я оставила подругу одну. По иронии судьбы предыдущая владелица компании поступила со мной точно так же, лишив всякой поддержки.

Но забросив работу, я не просто пряталась от людей. Я запуталась. Бизнес, поломанное детство и Клайв – все завязалось в один тугой узел. Я тщетно пыталась выбраться из какого-то бесконечного лабиринта, снова и снова возвращаясь к началу.

К началу. Я родилась и выросла в Ашленде, штат Орегон, всего в шестнадцати милях к северу от границы с Калифорнией. Необычное местечко. Очень либеральное – настолько, что соседние города называют его Ашлендской народной республикой. Вероятно, они забыли, в былые времена отцы-основатели проводили в центре парады ку-клус-клана, называя свой город раем для «всех граждан Америки, кроме негров и японцев».

Но времена меняются. Меняются люди и города. Там чудеснейшая природа: кругом леса да горы. Казалось бы, лучшего места для мальчишек и девчонок не найти. Я должна была расти в счастливом беззаботном мире, но увы. Мое детство было невыносимым.

Если бы меня попросили выразить всю свою боль одним словом, я бы сказала: «Мой отец» (ну, хорошо, двумя словами). Отцу нельзя было иметь. Конечно, тогда на свет не появились бы мы с братом, но иногда кажется, что так даже лучше.

Отцу даже жениться было противопоказано. Для меня до сих пор загадка, зачем он вообще в это ввязался. Он постоянно изменял маме. Невозможно даже сказать, сколько раз, потому что процесс был беспрерывным. Иногда они ссорились, и на лице матери отражалась вся боль и обреченность. До сих пор не понимаю, почему она просто не ушла от него. В конце концов, это, конечно же, произошло, но совсем иначе, чем я себе представляла.

Их брак закончился, когда мне было четырнадцать. Мама пошла в хирургический центр, чтобы пройти простую, плановую колоноскопию. Но что-то пошло не так, и она умерла. До сих пор помню лицо врача, когда он сообщал нам о случившемся. Я до последнего не верила, пока собственными глазами не увидела бездыханное тело матери. Помню, как злилась на нее за то, что не взяла меня с собой.

Тогда я узнала: каждый переживает горе по-своему. Брат Эрик пропал, сначала замкнувшись в себе, а несколько лет спустя исчез по-настоящему. Не знаю, как переносил потерю жены отец. Никаких эмоций, кроме ярости, он не проявлял. Подозреваю, он винил во всем себя. А может, мне просто хотелось в это верить, верить в то, что папа вел себя, как любой нормальный человек. Еще, кажется, он почувствовал свободу – не то, чтобы мать мешала ему встречаться с другими женщинами, но ее присутствие определенно их отпугивало. По крайней мере, тех, у кого оставалась хоть капля достоинства. Мне так и не удалось понять, почему сначала отец неистово добивался расположения женщин, а потом так жестоко с ними обходился.

В нашей жизни отец был просто для галочки. Через полгода после смерти мамы, он обвинил врача в халатности и отсудил все, что только можно было отсудить. И купил себе огромную лодку, на которой хоть океан переплывай. Мне же приходилось постоянно клянчить у него деньги на продукты.

Я хотела поступить в колледж, но знала, отец не станет платить за учебу. Однажды заикнулась о своем желании. Он ответил: в колледжах ничему не учат, а лишь промывают мозги – всему, что нужно для жизни, он уже меня научил.

Я рано поняла, всего нужно добиваться самой. К счастью, или к несчастью, я быстро повзрослела и выглядела старше своих лет. В неполные пятнадцать, окружающие давали мне все двадцать. Устроилась официанткой в местное кафе. Изо дня в день ко мне клеились сидящие там старики. Сейчас думаю, что они были не такими уж старыми, лет по тридцать – сорок, но тогда казались мне стариками.

Когда я училась в старших классах, сбежал Эрик. Оставил только записку: «Прости и прощай». И все. Ни адреса, ничего. Я его понимаю. Тоже хотелось сбежать из дома. Правда, отец обращался с ним еще хуже, чем со мной. Кажется, он постоянно пытался доказать Эрику свое главенство, мнил себя вожаком стаи.

Через две недели после окончания школы я переехала в Юту. Никогда не думала, что останусь здесь надолго. Если честно, то еще за полгода до переезда я совершенно ничего не знала об этом штате. Моя жизнь круто повернулась, и я вылетела из седла.

Как-то раз в кафе я разговорилась с дальнобойщиком – у нас их сотни – он вез пиломатериалы в свой родной город Солт-Лейк-Сити. Я спросила, нравится ли ему там. Он ответил, что да. Солт-Лейк больше Ашленда, но меньше Портленда. Там есть Университет Юты, в котором учиться не очень дорого, если иметь местную прописку, к тому же в городе много работы. Низкая стоимость жизни, никто к тебе не лезет, кроме мормонов, да и те угостят разве что разок домашним хлебом и пригласят в церковь. Но самое главное, Солт-Лейк-Сити находился в семистах милях от моего отца.

Теперь, когда Эрик уехал, в Ашленде меня больше ничто не держало. Был симпатичный приятель, Картер. Я его не особенно любила, и хотя он уже заикался о свадьбе, что даже тогда казалось немного странным для восемнадцатилетнего юноши, я понимала, – это не тот человек, с которым мне хотелось бы провести остаток жизни.

Страха не было. После всего, через что пришлось пройти, я не боялась почти ничего. Нужда научила меня экономить. В тайне от отца умудрилась накопить пять тысяч долларов, работая официанткой, получая чаевые и изредка подрабатывая няней. Если бы он прознал, то наверняка вытянул бы из меня все до последнего цента, хоть и был неплохо обеспечен. Потом, как водится, назвал бы это уроком жизни.

Где-то за месяц до выпускного я начала подыскивать в Юте жилье. И случайно наткнулась на объявление одной девушки, которая искала себе соседку. Ее звали Венди Нильсен. Она только что уволилась из кейтеринговой компании. Аренда стоила всего триста семьдесят пять долларов в месяц, но Венди не могла себе ее позволить.

Судя по фотографиям квартира была неплохая. Я поинтересовалась у новой знакомой насчет работы. У меня был небольшой поварской опыт в ресторане, к тому же я готовила дома, поэтому спросила, нет ли вакансии в той кейтеринговой компании, откуда ушла Венди.

– Там всегда требуются люди, – ответила та. – Хозяйка сущая ведьма. Всех выгоняет. Ростом не больше пяти футов, а на левой щеке огромная бородавка. Ее зовут Марж.

Я на секунду замешкалась и спросила:

– Она назвала свою бородавку Марж?

Венди так сильно смеялась, что убежала в туалет. Мы подружились с ней еще до того, как встретились вживую.

Насчет работы Венди оказалась права. Им требовались люди. Постоянно. Там можно было неплохо зарабатывать – восемнадцать долларов и пятьдесят центов в час, а это в два с лишним раза больше, чем я когда-либо получала, плюс чаевые. Иногда очень хорошие. Да еще и страховка.

– За такую работу и ста долларов в час будет мало, – предупредила Венди. – Сплошное психологическое насилие. В итоге все спустишь на психотерапевта.

– А пособия на восстановление психического здоровья у них не предусмотрено? – полюбопытствовала я.

Тогда я уже никого не боялась, к тому же мне хотелось зарабатывать больше, чем официантки. И я решила, что смогу потерпеть хотя бы годик, ведь строить карьеру в ресторанном бизнесе не собиралась.

Если честно, то я понятия не имела, какой будет моя жизнь: совершенно не задумывалась о том, чего хочу, сосредоточив все свои силы на том, чего не хочу. Работа в ресторане пришлась кстати на то время, пока я собираюсь с мыслями.

Других забот у меня не было – поступить в университет я не могла, так как сначала надо было оформить прописку и подать заявление на грант. Выпустившись из школы, я зашла в тупик: деньги на учебу у отца были, но тратить их на меня он не собирался. Я оказалась в безвыходном положении.

Венди несколько недооценила заработную плату, но насчет бывшей работодательницы оказалась права. Марж Уотсон не щадила сотрудников, как не щадят свои болиды гонщики «Инди-500». Профессионализм не позволял ей журить работников перед клиентами, но тут надо отдать должное и ее внутренней дисциплине. Марж особенно ни с кем не церемонилась. У нее это отлично выходило, а так как работали в основном вчерашние дети, еще не имеющие никакого опыта, то надолго никто не задерживался.

Ее выходки меня нисколько не напрягали. По сравнению с отцом, новая работодательница была котенком. И в отличие от отца не могла меня ударить, хотя Венди рассказывала, как однажды Марж врезала кому-то по лицу. Обиженный подал в суд, и пощечина обошлась ей в несколько тысяч долларов. С тех пор она руки больше не распускает.

Все же я понимала, что это вопрос времени – рано или поздно она докопается до меня – поэтому просто ждала своего часа, испытывая лишь любопытство и никакого страха. Мне было интересно посмотреть на собственную реакцию.

Помимо меня и карусели временных сотрудников, постоянно в компании работали две мексиканки: Фрида и Эйса. С ними Марж тоже обходилась не самым лучшим образом, но они, казалось, пропускали ее вопли мимо ушей. Не знаю, может, это какая-то культурная особенность или им позарез нужны были деньги, а может, они просто не понимали, что говорит хозяйка, так как обе плохо владели английским.

Наконец мой день настал. Я повздорила с одной богатенькой «брайдзиллой», которая, должно быть, выпила лишку и внезапно решила, что заказывала четырех-, а не трехъярусный торт. Уж не знаю, чего она хотела от меня – может, надеялась, что мы быстренько допечем ей четвертый ярус – только я не стала терпеть эти выходки и все ей высказала.

Она недолго думая толкнула меня. Зря, конечно. Я пригвоздила ее к стене и, удерживая одной рукой за шею, прошипела:

– Еще раз меня тронешь, и на свадебных фотках будешь выглядеть, как героиня ужасов Стивена Кинга.

Когда я отпустила ее, она убежала вся в слезах. Естественно, мать невесты спустила всех собак на Марж, а та, само собой, на меня. Побагровев от злости, начальница орала так, что мне показалось, у нее вот-вот полопаются кровеносные сосуды. Я, сохраняя хладнокровие, равнодушно слушала этот концерт. Наверное, она думала, я тут же уволюсь, как делали это все до меня. Я же решительно хотела, чтобы хозяйка уволила меня сама, тогда можно было рассчитывать на пособие по безработице.

Ни того, ни другого не произошло. Дав ей выговориться, я спокойно сказала:

– Попейте «Прозак». Да и освежитель дыхания не помешает. – И вышла через заднюю дверь.

Я еще не дошла до машины, как из-за двери показалась голова Марж и крикнула:

– Я пью «Прозак». В понедельник не опаздывай.

После этого случая Марж больше ни разу на мне не срывалась. Пожалуй, я была первой сотрудницей, которая смогла ей противостоять и тем самым заслужила уважение. Марж будто бы испытывала меня, как в конце старого фильма про Вилли Вонка. Отличный, кстати, фильм.

Когда я начинала, пекарня «Просто десерты» специализировалась исключительно на свадебных тортах и время от времени обслуживала бар-мицвы. Последние в Юте были редкостью, учитывая религиозную культуру штата, чего не скажешь о свадебных торжествах, которые проводились в несметных количествах. Потом нас стали приглашать на корпоративы и разные вечеринки. По мере расширения Марж учила меня всему, что знала о своем ремесле.

Спустя год хозяйка предложила солидную прибавку к жалованью, лишь бы я не поступала в колледж и все свое время посвящала компании. Непонятно, зачем Марж вообще затеяла весь этот бизнес, ну разве что хотела независимости и не желала жить в тени мужа. Ее супруг, Крейг, руководил местной компанией, поставляющей сантехнику. Я видела его всего пару раз: приятный, аккуратный человек, одет всегда с иголочки. Знаете, такой лоснящийся мужчина, как Клайв. С Марж они подходили друг другу так же, как майонез и кленовый сироп.

Даже не представляю, что свело их вместе. Он был тихим, добросердечным, вежливым, а Марж была Марж. Она не считала мужа за человека. Мне всегда было немного его жаль.

Невероятно, но только через год с лишним после знакомства с Марж я узнала, что у нее есть дочь. Табита. Неудивительно, что они не ладили. Насколько я поняла, Табита хотела посвятить себя театру и жила на деньги отца, в Нью-Йорке, работая за кулисами небродвейских постановок.

Со временем стало ясно, что кроме меня подруг у Марж нет. Вскоре она устала от бизнеса и постепенно начала перекладывать ответственность на мои плечи, пока однажды я окончательно не встала у руля. Где и нахожусь по сей день, только теперь с Кариной. Еще через два года Марж удвоила мне зарплату и назначила заведующей производством – вообще-то я продолжала выполнять ту же работу, что и раньше, но теперь получала за нее деньги.

Одним снежным февральским утром, когда я уже собиралась на работу, вдруг позвонила Марж. Хриплым, чуть более жестким, чем обычно, голосом она сообщила:

– Крейг ушел.

– Куда ушел? – не поняла я.

– Сердце прихватило, пока чистил снег возле дома. Его больше нет.

Она так бестрепетно это произнесла, что я не знала, как реагировать.

– Мои соболезнования.

– Меня сегодня не будет, – так же спокойно сказала она.

Ее не было почти два с половиной месяца. И вот через две недели после моего двадцать третьего дня рождения Марж пригласила меня пообедать в своем любимом ресторанчике-бистро, который принадлежал немцам, людям таким же грубым, как и она сама.

Я приехала на несколько минут раньше. Марж еще не было, официантка проводила меня за столик и принесла напиток. Через десять минут вошла начальница. Ее трудно было узнать. Я не могла поверить, что человек может так измениться за короткое время. Она и раньше была худой, теперь же и вовсе казалась тощей, щеки втянулись и придавали ей старушечий вид. Волосы полностью поседели. То ли от стресса, пережитого после потери мужа, то ли оттого, что она перестала их красить. А может, и то, и другое.

– Уже заказала что-нибудь? – спросила она, усаживаясь. Мне показалось странным таким образом начинать разговор с тем, кого не видел больше двух месяцев.

– Нет. Ждала вас.

– Кто нас обслуживает?

Я показала на молоденькую светловолосую женщину у соседнего столика.

– Она.

– Эй! – крикнула ей Марж. – Мы хотим сделать заказ.

– Сейчас подойду, – с раздражением и в то же время ошеломленно бросила официантка. Через минуту она уже была рядом с нами. – Будете заказывать?

– Я же сказала, что будем, – отрезала Марж. – Давай, доставай уже свой блокнотик. Сначала один красный хумус на двоих, потом мне тарелку супа с бататом, и скажи там повару, что если и на этот раз переборщит с куркумой, сам будет есть свою бурду.

Девушка кротко вздохнула, записала заказ и обратилась ко мне:

– А вы что будете?

– Изволите, – прервала ее Марж. – «Что вы изволите». Дорогая моя, ты же профессионал. Если работаешь с людьми, то и говори, будь добра, на их языке.

Официантка густо покраснела. Меня вовсе не удивляло полное отсутствие деликатности у Марж, но девушку все равно стало жаль.

– Что вы изволите? – заметно мягче произнесла она.

– Мне, пожалуйста, весенний салат, и соус отдельно, – заказала я. – Спасибо.

Официантка забрала меню.

– Хорошо, сейчас принесу закуску.

Как только девушка ушла, Марж сказала:

– Прости, я забыла про твой день рождения.

Просто удивительнейшая черта Марж. Она помнила дни рождения всех сотрудников, какую бы должность они ни занимали, пусть даже самую незначительную, и каждый раз приходила пораньше, чтобы испечь для именинника свой миндально-малиновый торт.

– Ничего страшного. На вас столько всего навалилось, – успокоила я ее.

Она глубоко вздохнула.

– Как же это тяжело – скорбеть. – Голос ее звучал раздраженно, будто смерть мужа принесла ей больше неудобств, чем она ожидала. – Я чуть с ума не сошла.

– Я испытала то же самое, когда потеряла маму.

– У меня для тебя подарок. – Она достала из сумочки конверт и протянула его. Я надеялась найти внутри деньги. Но нет. Там были лишь поздравительная открытка и наша визитная карточка с моим именем. Кроме слов «С Днем рождения» в открытке ничего написано не было.

Я не совсем поняла, зачем она подарила мне мою визитку, но все равно поблагодарила:

– Спасибо.

– Ты не прочитала, – возразила она.

– Прочитала.

– Я имею в виду визитку. Прочитай.

Я снова посмотрела на карточку и увидела: «Просто десерты. Владелец: Мэгги Уолтер».

Владелец. Я подняла глаза на Марж.

– Я больше не хочу этим заниматься, – объяснила она.

Странно было слышать подобные слова, ведь, по сути, Марж уже несколько месяцев не прикасалась к делам.

– Заниматься чем?

– Бизнесом. Пора на пенсию. Я терпеть не могу наших клиентов, к тому же у меня нет никакого желания до конца дней морозить кости в Юте. Я переезжаю в Сан-Сити, который в Аризоне. – Я впервые слышала это название, но мне понравилось. – Больше мне некому оставить дело.

– А как же Табита?

– Умоляю тебя.

– Компанию можно продать, – подсказала я.

– Кому? Какой-нибудь идиотке, которая угробит дело всей моей жизни? Да потом еще начнет названивать при каждой неурядице. Ты же знаешь, я не нуждаюсь в деньгах. Крейг оставил после себя больше, чем я могу потратить. К тому же ты мне роднее, чем собственная дочь.

Ничего приятнее она мне еще не говорила. Возможно, не говорила никому.

– Спасибо.

– Только благодаря тебе последние несколько лет прошли относительно неплохо.

– Спасибо, – повторила я. – Я буду скучать.

– Вот только не надо этих соплей. Ты же знаешь, я не люблю.

Вернулась официантка с нашим заказом. Она чуть ли не бросила тарелки на стол и тут же убежала. Я в предвкушении смотрела, как Марж пробует суп. Она зачерпнула вторую ложку – значит, мы в безопасности.

– Когда вы уезжаете?

– В прошлый понедельник выставила на продажу дом. Контракт уже подписан.

– Вы про кухню? – испугалась я. Наша компания располагалась в старом доме, который Марж перевела в нежилой и организовала там кухню и пекарню. Обычно она его так и называла: «Дом».

– Да нет же. Кухня тебе еще пригодится. Я про свой дом.

– Быстро, – удивилась я. – Это хорошо.

– Продала за бесценок, – покачала она головой. – Что сделано, то сделано. Покупатель хочет закончить все до третьего апреля, поэтому завтра лечу в Аризону подыскать что-нибудь для себя. Попрошу Скотта оформить все документы по передаче компании, пока я еще здесь. Нужно будет переписать все банковские счета на твое имя. Оставлю для тебя небольшую подушку, но думаю, ты и так справишься. Шесть тысяч нам еще должны. И сама кухня стоит не меньше пятидесяти.

– Я все отдам, как только смогу, – пообещала я.

– Не надо мне ничего отдавать. Считай, что это подъемные. У нас уже подписаны контракты на сто с лишним тысяч. У тебя все получится.

– Даже не знаю, что сказать.

– Просто ешь салат.

После этой встречи я видела Марж лишь однажды. Через четыре с половиной месяца она умерла от рака матки. Позже я узнала, что у нее была уже четвертая стадия, когда она передавала мне дело. Но тогда Марж об этом умолчала. Она терпеть не могла, когда ее жалеют. На похоронах нас было всего трое. Табита так и не появилась.

С Клайвом мы познакомились за полгода до того, как компания полностью перешла в мои руки – мы тогда обслуживали политический ужин в честь выборов мэра Солт-Лейка. Мероприятие проходило в конференц-зале Национального общества сынов пионеров штата Юта. Все присутствующие носили исключительно строгие костюмы – истые карьеристы. Был там и Клайв, несмотря на свою молодость он чувствовал себя в этой толпе непринужденно, плескался в ней как рыбка в пруду. В то время он уже учился на втором курсе юрфака и подрабатывал в фирме, где потом стал партнером.

Мне он понравился, хотя и не походил на тех парней, к которым я привыкла. Большинство моих прежних ухажеров носили длинные волосы, а их тела покрывали татуировки. Клайв же казался самим совершенством: от безупречно завязанного галстука до дорогих туфлей. Да и прическе, было видно, он уделял больше времени, чем я. По опыту знала, такие парни обычно долго присматриваются к девушке, и не назначают вторых свиданий. Наши глаза встретились, когда я несла в зал поднос с закусками.

Он тут же остановил меня.

– Попробую-ка вот это. – Он взял с подноса каштан, завернутый в бекон.

Я, должно быть, начала флиртовать. Уже не помню.

– Только это?

– Посмотрим-посмотрим. – Клайв закинул в рот другой кусочек, прожевал и взял еще один. – Вы готовили?

– Нет.

– Значит, просто разносите еду?

– Нет, еще занимаюсь выпечкой. Я готовила другие блюда.

– Что вы думаете о сегодняшнем вечере?

– Это моя работа.

– У всех работа, – возразил он. – Сплошная бутафория. Кучка прихвостней. Вы на чьей стороне?

– На стороне слабых, – выпалила я.

Клайв разразился громким смехом.

– Это лучшая шутка за сегодняшний вечер. А я сильный лев. Король джунглей.

– Каких джунглей?

– Тех, что трепещут от одного моего рыка, – произнес он, и при этих словах губы его изогнулись в легкой улыбке. – Слабые и сильные. Совместимые противоположности.

– Мне надо работать, – напомнила я ему.

– Долго еще?

– Намного дольше, чем вы будете здесь развлекаться.

– Это отказ?

– Нет. Это факт.

– Не дадите свой номер?

– Вы даже имени моего не знаете.

– А ведь точно, – опомнился он. – Как вас зовут?

– Мэгги. А вас?

– Клайв. Как Клайва Дэвиса.

– Дэвис – это ваша фамилия?

– Нет. Клайв Дэвис известный музыкальный продюсер.

– Первый раз о таком слышу, – пожала я плечами.

– Он работал с величайшими музыкантами. Дженис Джоплин, «Аэросмит», Билли Джоэл, Брюс Спрингстин, «Грейтфул дэд».

– Не мое поколение, но понятно.

– Так вы о них слышали?

– Слышала. Записывайте номер.

Он достал телефон.

– Диктуйте.

– 555-2412.

– Это же настоящий номер, да?

– Женщины часто дают вам выдуманные номера? – Он промолчал. – Если бы я не хотела, чтобы вы звонили, то так и сказала бы.

– Достойно уважения, – сказал Клайв и что-то напечатал в телефоне. – Отправил вам сообщение. – Я сразу поняла, он хочет проверить, звякнет ли у меня что-нибудь. – Тишина.

– Мне нельзя носить с собой телефон.

– Это все объясняет.

– Разговаривать с гостями тоже не положено. Пора возвращаться к работе.

– Я позвоню вам завтра.

– Буду ждать.

Клайв улыбнулся и снова исчез в толпе. А я пошла выставлять закуски на стол. На кухне меня встретила Марж.

– Что это за мужик?

– Да так.

– Но ты дала ему свой номер.

– Дала.

– Не лучшее место для знакомства, скажу я тебе.

Зря я ее тогда не послушала. Клайв позвонил рано утром. Я еще лежала в постели. Мы работали до полуночи. До кровати я добралась только в полвторого.

– Алло, – сказала я заспанным голосом.

– Проснись и пой, принцесса, – раздалось из трубки.

Я протерла глаза.

– Кто это?

– Клайв. Мы познакомились вчера на ужине. Можно пригласить тебя на завтрак?

– Который час?

– Семь.

– Я еще сплю. Зачем звонить в такую рань?

– Прости. Никак не мог о тебе забыть.

– Даже не знаю, испугаться мне или обрадоваться.

– Наверное, лучше еще поспать, – предложил он. – Сделаем вот что: я заеду за тобой в двенадцать и мы пообедаем в «Лакайле».

Дорогой французский ресторан «Лакайль» находился где-то в каньонах.

– Ладно, – согласилась я.

– Тогда до встречи.

– Постой. Ты же не знаешь, где я живу.

– Знаю, не беспокойся. Увидимся в полдень. – И он повесил трубку.

Откуда он знает мой адрес? Но я слишком устала, чтобы думать, поэтому просто перевернулась на другой бок и снова уснула.

Клайв приехал точно в назначенный час. Мы пообедали, потом поужинали, потом позавтракали. Через два месяца он уже сделал мне предложение, на которое я ответила «да».

По дороге домой – по крайней мере в те моменты, когда не боялась улететь в кювет или погибнуть в автомобильной аварии – я думала над тем, что сказала Карина. Она права. Пора уже выбираться из скорлупы. Или хотя бы из спальни. Бо́льшая часть меня жаждала возвращения к нормальной жизни. Идея сменить обстановку и заняться приготовлениями к празднику не была лишена смысла. Ведь я всегда любила Рождество.

Хотя бы в этом наши с Клайвом взгляды совпадали. Он тоже обожал Рождество. (Почему-то вместо слова обожал хочется сказать оболгал.) Но, как и во всем, Клайв и здесь перегибал палку. Мы не просто украшали дом к празднику, а заказывали какие-нибудь особенные декорации. И перед нашим домом собирались толпы зевак, чтобы сфотографироваться. А счета за электричество вырастали втрое.

Год от года становилось только хуже. Я в ужасе ждала, когда наш дом превратится в наряженный к Рождеству универмаг «Мейсис» с красочными витринами, длинными очередями зрителей и тележками с брецелями[2].

На деле же вся эта мишура была не для нас. А для пустобрехов Клайва – я их так называла, не он – которые приходили к нам ужинать. Клайв любил застолья, составлял длинные списки гостей, внимательно их просматривал и вычеркивал тех, кто неугоден. Он даже врагов приглашал, следуя известной мудрости: «Держи друзей близко к себе, а врагов еще ближе».

Если не считать малознакомых жен других адвокатов, никого из гостей я не знала. В своем же доме я была как на работе, только теперь выступала еще и в роли хозяйки. Приходилось мило улыбаться, показывать дорогу в туалет, принимать верхнюю одежду, ставить под бокалы подставки.

В минуты слабости представляла, как выглядит дом другой жены Клайва на Рождество. От этой мысли сводило живот.

Приехав к себе, я обнаружила, что и подъезд, и проход, как впрочем и весь остальной мир, завалены снегом. Поставила машину в гараж, взяла лопату, потом целый час разгребала тротуар с дорожкой, пока не заболела спина.

Но не успела я закончить, как снова пошел снег. Сначала закружились легкие, кружевные снежинки, их становилось все больше и больше. Наконец они полностью закрыли собой небо. За считаные минуты только что очищенный бетон опять оказался под слоем снега. Побежденная, я вернулась в дом и забралась под одеяло. Не стоило сегодня никуда ходить. Весь мир был против меня.

Стихия бушевала все сильнее. Все-таки включила местные новости – вдруг мир стоит на пороге ледникового периода, а я ни сном, ни духом. Говорю «все-таки», потому что впервые за долгое время подошла к телевизору. По понятным причинам я старалась избегать новостей, но прогноз погоды узнать хотелось. По словам слишком энергичной телеведущей, в ближайшие часы буря не прекратится и даже не начнет утихать. При неблагоприятном раскладе жизнь в городе на время остановится. Так даже лучше. У меня хотя бы будет уважительная причина оставаться дома.

После новостей телевизор стал рассказывать о какой-то чокнутой тетке, которая убила своего мужа, а потом попыталась скормить труп соседским свиньям – ни дать ни взять мое настроение.

Около десяти вырубилось электричество. Пришлось освещать себе путь мобильным телефоном, пока не нашлись свечи. Я целый день ничего не ела и была голодна как волк. Сделала сэндвич с индейкой и чеддером – романтики этому блюду не в силах были придать даже свечи.

Потом я просто улеглась на диван в ожидании света. Свет не загорался. Спустя час электричество не дали, и хотя отопление было газовое, система управления была электронной, поэтому в доме становилось все холоднее и холоднее.

Я подняла шторы и выглянула в окно. Несмотря на то что часы почти пробили полночь, на улице было пугающе светло – снежную ночь заливал свет полной луны. Повсюду высились сугробы глубиной не меньше двух футов.

Я забеспокоилась, что дом совсем остынет. Когда живешь в полном одиночестве, мозг начинает создавать собственную реальность. В памяти всплыли истории, которые газеты рассказывают каждый раз. В одной из них город оказывается во власти стихии – выключается отопление, и замерзшего насмерть хозяина находят лишь спустя несколько дней.

В подвале стояла старинная дровяная печь, которую мы не разжигали ни разу. Она досталась вместе с домом и служила просто украшением: аккуратно уложенные в отполированную до блеска медную дровницу поленья из нее не вынимались. На мгновение я задумалась, пригодны ли еще дрова или у них давно вышел срок годности – это была, пожалуй, наиглупейшая мысль, когда-либо приходившая в голову, ну, если не считать веры в абсолютную любовь мужа.

Больше двадцати минут я тщетно пыталась развести огонь, пока наконец совсем не отчаялась.

– Как же мне надоело быть одной!

Уж не знаю, причем здесь огонь, но внезапно одиночество навалилось всем своим весом и стало холодным, как воздух вокруг. Я кое-что поняла. Брак меня изменил. Раньше мечтала, чтобы меня оставили в покое и дали побыть одной. Теперь же наоборот – боялась этого состояния.

В конце концов я натолкала в очаг газет, сверху положила поленья и щедро полила жидкостью для розжига, которая нашлась в гараже. (Клайв считал себя «мастером» барбекю. Он жарил мясо исключительно в старом мангале с решеткой и на углях). От такой смеси печь чуть не взорвалась, но огонь все-таки вспыхнул.

Я принесла подушку, одеяло и улеглась на диване перед пылающим очагом. Глядя на мерцающие языки пламени, вспомнила слова Карины: заблудившись в лесу, прежде всего надо развести костер. Я потерялась в дебрях эмоций и вряд ли смогу выбраться без помощи.

Я проснулась около трех часов ночи, когда дали электричество, зажглись лампы и заработал телевизор. В комнату падал лишь свет с лестницы, да в печи еще продолжали тлеть угольки.

Поднялась наверх, задула свечи, погасила везде свет и выключила телевизор. Проверила термостат. Температура в доме опустилась до шестидесяти трех[3], но отопление уже заработало. Забралась в холодную постель и закрыла глаза. Несмотря на всю злость, ненависть к Клайву, сейчас мне его не хватало – не хватало тепла родного тела, его успокаивающего сопения. В голове крутились три вопроса, выпрыгивая поочередно, словно боксеры из своих углов, и нанося мне болезненные удары. Почему он меня предал? Что со мной не так? Почему меня ему было мало?

Этой ночью мне приснился странный сон. Я шла за Клайвом, босиком, по заснеженному лесу. На мой вопрос «Куда мы идем?» он ответил: «Никуда». «Зачем же тогда мы идем?» – не унималась я. Клайв обернулся. На нем была маска. «Сними ее». – «Ты точно этого хочешь?» – «Да». Он открыл лицо, а там пустота.

Я проснулась, сердце бешено колотилось. Яркие солнечные лучи просачивались сквозь приоткрытые деревянные пластины жалюзи. Было слышно, как по улице едут снегоуборочные машины, как ревут и пыхтят их двигатели, с трудом справляясь с выпавшим за ночь снегом, – значит, за границами моего затаенного мирка жизнь идет своим чередом.

Тело ныло не меньше, чем сердце. Я заставила себя выбраться из кровати и подняла жалюзи. Меня ослепил свет утреннего солнца, отражающийся от свежевыпавшего снежного покрывала. Вверху безоблачное голубое небо, бури как не бывало, и только тридцатидюймовые сугробы напоминали о пронесшейся стихии. Соседский «фольксваген», припаркованный на улице, больше походил на иглу, нежели на автомобиль.

Двор опять занесло снегом, а у меня еще болела спина после вчерашней попытки привести все в порядок. Выходить на люди не хотелось, но никуда не денешься. Я должна была доказать себе, что мир надо мной не смеется. Знаю, звучит дико. На то есть причины. Когда вскрылась история Клайва, я зачем-то принялась читать в интернете комментарии к той самой газетной статье. Многие были адресованы мне: одни насмехались, другие винили. Поразило, насколько злыми могут быть люди. Ведь мы друг друга даже не знаем.

Говорят, скрываясь за маской анонимности, человек способен на поступки, которые открыто никогда бы не совершил – известный факт еще со времен первых маскарадов. Когда же наше общество стало таким надменным?

Я выглянула за дверь, чтобы оценить, насколько сильно двор завалило снегом. С улицы повеяло бодрящим морозным воздухом. Из-за яркого ослепляющего света не сразу поняла, что происходит. Кто-то почистил подъездную дорожку, тротуар и подход к дому. На пороге стоял стакан с красной свечкой, к стакану была приклеена записка. Я нагнулась, чтобы поднять ее.

Вернувшись домой, я раскрыла везде шторы и включила радио. Заговорила местная новостная станция. Я торопливо начала переключать каналы, пока не наткнулась на рождественскую музыку.

Праздничные мелодии всегда действовали на меня исцеляюще. Я снова подумала о милосердных соседях, как они смогли превзойти свое горе. Невозможно найти свет, если искать его в темноте, и осознанно или нет, но последние полгода я жила в кромешном мраке, словно таракан, прячась от малейших отблесков. И вот наконец я решилась высунуться из этой темноты. Открытые занавески в буквальном смысле стали первым шагом навстречу солнцу.

«Have a holly, jolly Christmas», – пел Берл Айвз[4]. Мои губы растянулись в улыбке – еще один большой шаг. Когда я улыбалась в последний раз? Карина права: надо сменить обстановку. Что может быть лучше елки?

Я прибралась на кухне, натянула длинное шерстяное пальто и пошла к машине. Елки продавали на парковке рядом с «Крогерсом», куда я незамедлительно и отправилась.

В Солт-Лейке, как и во всех крупных городах, елочные базары начинали появляться еще в ноябре – обычно рядом с торговыми центрами и супермаркетами. Помню, как в детстве на одном из таких базаров в Ашленде был огороженный загончик, где стоял олень Санты. Это одно из немногочисленных сказочных воспоминаний, которое удивительным образом сохранилось в моей голове, несмотря на все детские травмы.

Машин на дорогах почти не было, не прошло и десяти минут, как я уже добралась до места. Елочный базар расположился на площади в полакра, его окружал временный забор из сетки-рабицы. По верху тянулись разноцветные гирлянды, которые крепились на белых деревянных столбах, обернутых красными лентами словно мятные леденцы.

У входа стоял обитый алюминиевым сайдингом фургон, на крючках висели всевозможные венки, на каждом виднелся ценник.

Из колонки гремела музыка, но не рождественская, а рок семидесятых. Take the Long Way Home в исполнении группы «Супертрэмп»[5]. Неужели кто-то до сих пор слушает «Супертрэмп»?

Торговля шла вяло – кто будет в три часа дня покупать елку? – за забором стояло всего несколько машин.

Через главный вход я вошла в импровизированный лес. Помимо меня там оказалось еще четыре покупателя: пара преклонного возраста и пожилой мужчина, по всей видимости, с внуком. Мимо меня тащил к выходу елку худощавый молодой человек в джинсовой куртке, надетой поверх толстовки с капюшоном. За ним семенила пожилая пара.

– Могу я чем-то помочь? – обратился он ко мне, отпустив покупателей.

– Мне нужна елка.

– К вам сейчас подойдут.

– Я покажу, Шелби, – раздался другой голос.

Я повернулась и увидела, как ко мне приближается симпатичный мужчина. Примерно моего возраста, немного за тридцать, под густыми бровями живые карие глаза. Короткие, зачесанные назад темно-каштановые волосы наполовину скрываются под шерстяной шапочкой. Подбородок украшает бородка, хотя на скулах просто щетина, будто он только начал ее отращивать или хотел походить на Хью Джекмана.

У Клайва никогда не было волос на лице. Вообще не уверена, что он способен отрастить бороду. Как-то раз я предложила ему попробовать, на что тут же последовал ответ: «Бородатый политик не вызывает доверия». Когда же я возразила, мол, Линкольн ведь носил бороду, Клайв парировал: «И посмотри, что из этого вышло».

По мне так, если уж говорить о растительности на лицах политиков, то бояться нужно, скорее, усов. Только вспомните Сталина и Гитлера.

Мужчина подошел ближе и улыбнулся.

– Привет! Я Эндрю. Вам помочь?

Внутри меня что-то затрепетало.

– Здравствуйте! Мне… Мне нужна елка.

– Так я и думал, – сострил он. – И к гадалке не ходи.

Я почувствовала себя дурочкой.

– Видимо, сюда приходят только за елками.

– Бывает, кто и случайно забредет, – возразил он. – Вам какая елка нужна?

– Обычная. А что бывают еще разные?

– Конечно. Одним одну елку подавай, другим другую, ту, что из детства, например. Бывает европейская ель, пихта Нордмана, ель голубая, пихта Фразера, Дугласова пихта, сосна…

Я понятия не имела, как выглядят все эти деревья, и показала на ближайшее ко мне.

– Вот эта как называется?

– Пихта Фразера.

– Хорошая?

– У меня все елки хорошие.

– Я хотела спросить: какая из них лучше?

– Ну, многое зависит от человека. Вот для вас, например, что важнее: приятный запах или минимальный уход?

– Минимум ухода – здорово. Не хочу, чтобы дерево погибло из-за меня, – добавила я. – Этот год и так выдался непростым.

Продавец с сочувствием посмотрел на меня и повторил:

– Значит, минимум ухода. Тогда такая вам не подойдет. – И он пошел прочь от идеального, на мой взгляд, варианта.

– Но она мне нравится, – остановила я его.

– Разонравится, когда довезете до дома. Это европейская ель. Дерево красивое, но иголки острые и очень быстро опадают. Придется каждый день пылесосить. Вам ведь не нужны лишние хлопоты?

– Да, вы правы. Хлопот и так хватает, – подтвердила я.

– А какой высоты вам нужна ель?

– Обычной.

Он нахмурился.

– Значит, обычной. Какой высоты у вас потолки?

– Не знаю. Нормальной высоты.

Эндрю усмехнулся.

– Обычной и нормальной. Сколько у вас футов от пола до потолка: восемь или девять?

– Я, правда, не знаю.

– В каком году был построен ваш дом?

– Какое отношение это имеет к моей елке?

– В домах до 1995 года потолки обычно восемь футов. Потом стали строить девять футов. У вас новый дом?

– Дом старый. Мне кажется, еще семидесятых годов.

– Золотое время. Значит, вам нужна елка высотой шесть футов. Еще место под звезду.

– У меня нет звезды.

– Не важно. Не обязательно ставить звезду. Можно взять шпиль, шишку или снежинку. Дже как-то Звезду Смерти видел.

– Вот только Звезды Смерти мне и не хватает, – язвительно бросила я.

– Кстати, есть, кажется, макушка в виде Йоды. Меня на елку сможешь поставить ты.

Я скривила лицо.

– Это вы сейчас Йоду изобразили?

– Да, неважно получилось, – усмехнулся он.

– Елка должна быть надежной, – подытожила я, – симпатичной, аккуратной, подтянутой. В хорошей форме.

– Симпатичный, подтянутый, шесть футов росту, в хорошей форме. Вы сейчас про елку?

– Да, – засмеялась я и внезапно залилась румянцем. – Как насчет этой? – ткнула я пальцем в ближайшее дерево.

Продавец подошел ближе.

– Хороший выбор. Бальзамическая пихта. Классический вариант, приятный аромат, и иголки не особо осыпаются. Единственный недостаток – нельзя вешать тяжелые украшения, у нее тонкие ветки.

– У меня нет тяжелых игрушек. Сколько стоит?

Он достал рулетку и измерил дерево.

– Девять долларов за фут, получается пятьдесят четыре доллара. Округлим до пятидесяти.

– Спасибо, – поблагодарила я. – Беру.

Эндрю взял дерево за ствол и потащил к верстаку, земля вокруг которого была сплошь покрыта опилками. Я последовала за ним.

– Отпилю немного ствол, освежу, так сказать. Тогда она дольше простоит.

– Мне бы тоже не мешало освежиться, – пробурчала я себе под нос. Он украдкой взглянул на меня, потом уложил дерево на стол так, чтобы край ствола нависал над землей. Надел защитные пластиковые очки и включил электропилу, визг которой заглушил все другие звуки. Помню, как отец тоже пилил деревья. Я попыталась представить с пилой Клайва, но не смогла. У него были слишком нежные руки.

Эндрю отпилил от ствола три дюйма, заглушил инструмент и поставил дерево передо мной.

– Готово.

– Но елка теперь короче на три дюйма.

– И?

– А это целых два доллара, – пошутила я, но он, похоже, не понял.

– Хорошо, пусть будет сорок пять. Будете еще что-нибудь брать?

– Что, например?

– Подставка нужна?

– Думаю, нет. Кажется, была какая-то в сарае. Если я смогу ее найти. Не знаю, куда муж, точнее бывший муж, ее прибрал.

Мужчина молча кивнул.

– Без подставки никак. Если хотите, могу одолжить на время, пока не найдете свою.

– Не откажусь.

– Какую вам?

– Выберите, пожалуйста, сами.

Он вытащил из-под фургона огромную зеленую подставку в виде пластикового ведра с алюминиевыми ножками.

– Вот эти самые лучшие. Большие, но вмещают много воды. Не надо будет поливать елку каждый день и переживать, как бы она не высохла. Гирлянды нужны?

– Нет. У нас миллион гирлянд. В смысле, у меня. Теперь у меня, – как дурочка, добавила я.

– Хорошо. – Он достал калькулятор. – Итого, пятьдесят пять долларов с учетом скидки. С налогами получается пятьдесят восемь сорок три. Десять за подставку.

– Спасибо. Но скидку делать не стоит. Это была шутка.

– Уже поздно, – возразил он. Я достала кошелек и подала ему кредитку. Эндрю провел ее через терминал и протянул мне айпад. – Подтвердите оплату. Просто приложите палец.

Я подтвердила и вернула ему планшет.

– Спасибо, – сказал он. – Где вы оставили машину?

– Здесь, прямо у ворот.

– Если возьмете подставку, то донесу елку.

Подставка оказалась тяжелее, чем я думала. Эндрю захватил моток шпагата, взял елку и пошел за мной к машине. Когда я открыла переднюю дверь, он остановился, не дойдя футов десять.

– Это ваша машина?

Я уже привыкла, что все, кому не лень, подкалывают меня по поводу размеров моего транспортного средства.

– Да.

– Она немного… маловата.

– Предпочитаю слово «миниатюрная». А самое главное, она съедает галлон на сорок миль и паркуется где угодно.

– Это хорошо, – согласился он, – потому что парковаться на ней намного безопаснее, чем ездить. Белка под колеса прыгнет, и пиши пропало.

Я выдавила из себя улыбку.

– Вы надо мной смеетесь.

– Смех смехом, но с привязанным наверху деревом вы далеко не уедете. Вернее, даже с места не сдвинетесь.

– Другой машины у меня нет. Наверно, лучше было обзавестись искусственной елкой, которая разбирается.

Он помотал головой.

– Искусственные елки для слабаков. Ни у кого из знакомых грузовичка нет?

– На ум приходит только Fed Ex.

Эндрю расплылся в улыбке.

– Где вы живете?

– Миль сорок отсюда. Сразу за «Таргетом».

Он посмотрел на рынок.

– Мы сегодня работаем до восьми. Могу привезти вашу елку после закрытия. Не поздно?

– Сколько будет стоить доставка?

– Одна кружка кофе.

Цена мне понравилась.

– Договорились. – Я написала ему адрес. – Буду ждать с восьми до полдевятого. Потом выхожу из строя.

Уголки его губ чуть приподнялись.

– Тогда постараюсь застать вас в строю.

Я села в машину, еще разок взглянула на продавца в зеркало заднего вида и выехала на слякотную улицу. Почему-то было приятно, что он ко мне зайдет.

Выхожу из строя? Как вообще эти слова пришли на ум? Не пойму, почему я так сказала. Никаких планов у меня не было. Видимо, я просто защищалась, но от чего – непонятно.

По дороге заехала в продуктовый, купила кофе, шоколадное печенье и кое-что для дома. Если честно, набралась полная тележка. Как же давно я не была в магазине.

Добравшись до дома, расставила все по местам и в ожидании гостя навела порядок, даже зажгла подаренную соседями свечу. Теперь в гостиной пахло глинтвейном.

Стул с мягкой обивкой, занимавший угол комнаты, я отодвинула, чтобы было куда поставить елку. Потом пошла в гараж посмотреть, не положил ли Клайв подставку там. Ее там не оказалось, поэтому, наметив место, я установила ту, что взяла напрокат.

Я все думала об этом продавце. Об Эндрю. Он был красив, даже очень. Особенно глаза. В них было что-то завораживающее: ясные, но в то же время томные, может, даже грустные – какая ирония, учитывая его обаятельное чувство юмора и заразительную улыбку.

Себе на ужин я приготовила омлет с овощами, развела огонь в газовом камине в гостиной, взяла книгу и уютно устроилась на диване – большие напольные часы в коридоре пробили шесть.

Уже два часа как стемнело. Перед моим домом остановился красный грузовик с желтым плугом впереди, начал сдавать назад и заехал на подъездную дорожку. За рулем сидел Эндрю. Я открыла дверь и без куртки вышла ему навстречу, скрестив на груди руки, чтобы было теплее. Эндрю взглянул на меня, заглушил мотор и выбрался из машины.

– Вы меня нашли! – крикнула я, выпустив в морозный воздух облачко пара.

– Хорошо, что вы вышли. А то я не был уверен, там ли останавливаюсь. Сложно найти дом, когда все бордюры и почтовые ящики занесло снегом. – Он обошел грузовик и откинул борт. – Заносить через парадную дверь?

– Да. Вам помочь?

– Нет, я справлюсь. – Эндрю вытащил елку из кузова и понес к дому.

– Заходите. – Я открыла дверь пошире. – Поставьте ее там, в углу. Он наступил на коврик.

– Я вам весь ковер истопчу. Наверное, обувь лучше снять?

– Ерунда, – возразила я.

Эндрю занес дерево, оставляя за собой еле заметный след из опавших иголок. Вставил елку в металлическое кольцо подставки и слегка повернул, чтобы зеленая красавица встала на место. Затем сделал шаг назад и оценил проделанную работу.

– Отлично. – Он повернулся ко мне. – Надо только украсить.

– Это я уже сама. Спасибо, что привезли елку. Сколько я вам должна?

– Думал, мы договорились на чашечку кофе.

Я улыбнулась.

– Побудете на кухне, пока я готовлю?

– Конечно.

– Сюда. – Он прошел за мной. – Садитесь за стол.

Эндрю выдвинул стул и сел.

– У вас красивый дом.

– Спасибо.

– Вы давно здесь живете?

– Чуть больше трех лет. Буду скучать по нему.

– Переезжаете?

– Придется. Для меня одной дом слишком большой. – Я взяла кофейник и налила две чашки. – Вы как пьете?

– Со сливками и сахаром.

– У меня только молоко со сливками.

– Так даже лучше.

Я поставила чашки на стол. Достала из холодильника молоко со сливками, из ближайшего шкафчика сахарницу с рафинадом. И только потом села рядом с гостем.

– Спасибо, – поблагодарил он.

– Пожалуйста. Часто вам приходится развозить елки?

– Не очень.

– Вот сахар. – Я пододвинула к нему сахарницу. – Значит, мне повезло.

– Это точно. – Он взял кусочек сахара. – Розовые сердечки, надо же.

– Я добавила розовую воду, а потом высушила.

– Вы это сами сделали?

– Я думала, все делают.

Эндрю засмеялся.

– Если честно, даже не помню, когда последний раз видел фигурный сахар. – Он зажал один кусочек между большим и указательным пальцами. – Какая… красота. Прямо как у Марты Стюарт.

– Вы хотели сказать: какая бесполезная трата времени?

Он усмехнулся.

– Это же искусство. Время, потраченное на искусство, никогда не проходит впустую. Такую красоту жалко использовать по назначению.

– Не бойтесь, – подначила я его.

Эндрю опустил в кружку два сердечка.

– Чем вы занимаетесь, когда не продаете елки? Или это ваша основная работа?

Гость заулыбался.

– Да нет, так, экспериментирую. Это ведь всего три месяца в году. Применяю, так сказать, предпринимательский талант. По специальности я финансовый консультант. Бывший. Раньше у меня была своя инвестиционная фирма, но я оставил дело, когда переехал в Юту.

– Откуда вы?

– Из Колорадо.

Мои мысли сразу перескочили на вторую семью Клайва. Но я сразу их прогнала.

– Что вас привело в Юту?

– Захотелось сменить обстановку, – поделился он. – Сначала проблемы с бизнесом, потом тяжелый развод.

– Очень жаль, – посочувствовала я. – Мы с вами похожи. По крайней мере, по части развода. В каком городе вы жили?

– В Торнтоне, недалеко от Денвера.

Ну разве бывают такие совпадения? Я задумалась. В этом же городе живет вторая семья Клайва. Эндрю вполне может быть знаком с той женщиной – вероятность небольшая, но она есть. Снова погнала прочь дурные мысли.

– Как продвигается елочный бизнес?

– Неплохо. Национальный долг я, конечно, не выплачу, но для себя немного отложу. А потом займусь чем-нибудь еще.

– И чем же?

– Не знаю. Подумываю снова открыть фирму.

– Это сложно?

– Сложно. Хотя у меня неплохо получалось. Я зарабатывал до тридцати миллионов, пока все не пошло наперекосяк.

Я ошарашенно посмотрела на него.

– Тридцать миллионов… долларов?

– В песо было бы не так впечатляюще.

Я отпила кофе.

– Вы говорите, дела пошли плохо?

– Дела пошли ужасно, – подтвердил он. – Не буду портить рассказом наш вечер. А чем вы занимаетесь?

– У меня своя кейтеринговая компания.

– Так вот откуда этот чудный сахар. Что обслуживаете?

– Свадьбы, корпоративы, частные вечеринки. Бывают даже мероприятия с кинозвездами. Короче говоря, все подряд.

– Сейчас, наверное, самая горячая пора.

От этих слов стало немного не по себе – я вспомнила, что Карина трудится по семьдесят часов в неделю. Из-за моего отсутствия все хлопоты легли на нее.

– Полный аврал. Бизнес процветает.

– Это хорошо, – сказал он и допил кофе.

– Будете еще?

– Нет, спасибо, – отказался он, – я лучше пойду, раз у вас много дел.

Меня захлестнуло невольное чувство досады. Но Эндрю продолжал сидеть.

– Не волнуйтесь. Я никуда не спешу. Еще раз спасибо, что привезли елку. Я вообще в этом году ее не собиралась ставить. Настроение совсем непраздничное.

– Понимаю. Сам до сих пор елку не поставил.

– Продаете, а у самого елки нет?

– Сапожник без сапог, как говорится. К тому же я живу один.

– И я одна.

– Что же заставило вас решиться на елку?

– Подруга. Она считает, подготовка к празднику поможет мне эмоционально. Проникнуться, знаете ли, духом Рождества.

– Получается?

– По всей видимости, да. Хотя бы не лежу сейчас в позе эмбриона – уже хорошо.

Он участливо посмотрел на меня.

– Жизнь порой бывает жестокой. Кажется, праздничные дни только усиливают нашу боль.

– Да, наверное, – согласилась я. Отпила кофе и вдруг неожиданно для себя сказала: – Вы, скорее всего, знаете моего мужа. О нем во всех новостях трубят.

Он отрицательно покачал головой.

– Простите, не смотрю новости.

– Но имя Клайв Уолтер-то вы слышали?

– Нет. А должен был?

– Удивительно. Вы, пожалуй, единственный во всей Юте, кто о нем не слышал.

– Ну, я здесь не так давно.

– Тогда лучше вам все рассказать.

Он на мгновение остановил на мне взгляд, а потом спросил:

– Зачем?

Отличный вопрос. Человек сидит, получает удовольствие от кофе и приятной беседы, а я сейчас возьму и вывалю на него все ужасы своего замужества.

– Вы хотите об этом поговорить?

Я не знала, как ответить. Казалось, я должна обязательно рассказать каждому новому знакомому об измене Клайва: Привет! Меня зовут Мэгги Уолтер. У моего мужа есть другая жена и семья.

– Да нет. Не очень.

– Тогда не будем затрагивать тяжелые для вас темы. – Он окинул меня добрым взглядом.

– Спасибо.

В воздухе повисла неловкая пауза. Я никак не могла придумать, о чем говорить. Наконец Эндрю нарушил тишину.

– Ну ладно, пожалуй, пойду. Надо еще выручку за сегодня подсчитать.

– Да, конечно, – отозвалась я, мысленно ругая себя за сказанное. – Совсем не хотела вас задерживать.

– Рад, что задержали. Спасибо за хорошую компанию и вкусный кофе.

Эндрю поднялся, и мы вместе пошли к выходу, остановившись только на пороге.

– Спасибо за елку. Она чудесна.

– Чудесная женщина достойна чудесной елки, – улыбнулся он. Комплимент вышел несколько банальным, но мне все равно было приятно. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – пожелала и я.

На улице было градусов пятнадцать[6], не выше. Несмотря на холод, я стояла в дверях и смотрела, как мой новый знакомый садится за руль и заводит двигатель. Я помахала, он помахал в ответ. Сдал назад, выехал на дорогу, а я все смотрела и смотрела ему вслед, пока машина не завернула за угол, и не исчезли огни задних фар.

Надеюсь, мы еще увидимся.

11 ноября, пятница

Во вторник я проснулась ни свет ни заря с мыслями об Эндрю. Честно сказать, думать о нем было куда приятнее, чем о Клайве и семейной драме, развернувшейся вокруг меня. Интересно, думал ли хоть раз Эндрю о нашей встрече. А если нет? Что если он и вовсе меня забыл? Одна мысль об этом наводила уныние, но даже оно не могло удержать меня от поездки на базар.

Эндрю я заметила почти сразу же. В восточной части базара он помогал семье с двумя маленькими ребятишками, которые были так тепло укатаны, что напоминали пасхальные яйца.

Эндрю увидел меня и, к моему облегчению, замахал, приглашая подойти.

Когда я оказалась рядом, он повернулся ко мне, позволив семье спокойно осмотреть дерево.

– Только не говорите, что елка уже погибла.

– Нет, выходные она пережила. Но я не могу добраться до гирлянд. У вас же есть гирлянды, да?

– Больше, чем вы можете себе представить, – обнадежил он. – Сейчас, только закончу здесь, и потом сразу же к вам.

Эндрю вернулся к покупателям, а я принялась разглядывать елки, опасаясь увидеть лучше моей. Есть у меня такая черта.

Шелби снова поинтересовался, нужна ли помощь. Я сказала, что подожду.

Через десять минут Эндрю нашел меня уже на другом конце базара.

– Еще раз спасибо за кофе.

– Еще раз спасибо, что привезли елку, – откликнулась я.

– Рад был помочь, – улыбнулся Эндрю. – Значит, вы все-таки решились на гирлянды.

– Мои погребены под снегом в сарае. Не могу до них добраться.

– А какие гирлянды вам нужны?

– Красивые.

Он улыбнулся.

– Таковые имеются. Идемте. – Я пошла за ним к фургону, который использовался и в качестве офиса. Мы остановились перед витриной с гирляндами. – У нас есть пятимиллиметровые светодиодные гирлянды на зеленом проводе, есть гирлянды с маленькими вытянутыми светодиодами, светодиоды в виде сосулек и большие керамические мигающие лампочки с теплым светом, – показывал он то на одну, то на другую коробку, стоя в приятной близости от меня. От него пахло хвоей и деревом.

– А куда подевались самые обычные гирлянды? – удивилась я.

– Мы живем в сложном мире, – посетовал он.

– Какую бы выбрали вы?

– Ну, цвет-то вы хотя бы знаете?

– Что-нибудь веселенькое.

– Веселая и красивая гирлянда. – Он взял одну из коробок. – Возьмите вот эту с разноцветными пятимиллиметровыми светодиодами и несколькими режимами.

– Звучит заманчиво, – согласилась я.

– Просто дух захватывает, – ответил Эндрю. – Никто не останется равнодушным. Они постоянно меняют цвет. Если возьмете вот эту на сто лампочек, то ваша елка каждый раз будет выглядеть по-разному.

– Не уверена, что смогу выдержать такое мельтешение.

– Знаете, возьмите на пробу. Если покажется чересчур, принесете обратно, а я верну деньги, все просто.

– Правда? Так просто?

– Проще некуда.

– Хорошо. Я согласна. Сколько коробок этих чудо-огоньков мне понадобится?

– Тут правило такое: сто лампочек на каждые полтора фута елки, ваша шесть футов минус три дюйма, которые я отпилил, получается около четырехсот лампочек. Значит, четыре гирлянды.

– Сколько я должна?

– С учетом скидки для друзей и членов семьи, – начал он, – всего по десять долларов за коробку. Обычная цена – семнадцать.

– Спасибо, – протянула я ему кредитку. – А установка входит в стоимость? – Слова вырвались сами собой.

– Нет, – пожал плечами он. – Только за дополнительную плату.

– Сколько на этот раз?

Эндрю улыбнулся, и у меня екнуло сердце.

– Ужин.

Я тоже улыбнулась в ответ.

– Ужин так ужин. Договорились.

– Значит, ужин. – Он провел мою карту и дал подписать чек. – Когда прийти?

Как бы ни хотелось скрыть свое нетерпение, я не смогла.

– Может, сегодня вечером?

– Сегодня так сегодня. У меня график открытый, как рот у политика.

Вряд ли он понимал, как важна его улыбка.

– И у меня открытый.

– Вернулся второй напарник, поэтому я смогу уйти пораньше.

– Насколько раньше?

– Около семи.

– В семь будет просто замечательно. Любите пасту?

– Я на четверть итальянец. Паста – это сила. – Он сложил коробки с гирляндами в пакет и вышел из фургона. – Донесу их до машины. Уж они-то должны в нее поместиться.

– Ну почему все так и норовят обидеть мою малышку?

– Потому что это легко. – Уже у машины он спросил: – Положить назад?

– Можно вперед. – Я открыла дверцу.

Эндрю нагнулся, уложил гирлянды на сиденье и снова встал.

– Отлично. Увидимся в семь.

– Отлично, – повторила я, помедлила немного и добавила: – В пятницу все вышло так неожиданно. Было очень приятно с вами поболтать. Я уже давно…

– Вы прямо мои мысли читаете. У меня здесь совсем нет друзей. Только эти работнички, которым лишь бы в игрушки порубиться.

Говорить было больше не о чем.

– Ну, спасибо вам. До вечера. – Я села за руль и захлопнула дверь.

– Чао, – попрощался он.

Я поехала домой. Даже не помню, когда последний раз была такой счастливой.

По дороге домой я заехала в магазин и купила необходимые для ужина продукты. Вся вторая половина дня прошла у плиты. Как же здорово было снова оказаться на кухне. В привычной обстановке. Я даже приготовила на десерт тирамису по рецепту Марж. Закончила около пяти. Немного вздремнула, привела себя в порядок и накрыла на стол.

Эндрю приехал примерно без пяти семь, у него в руках был бумажный коричневый пакет. Я поторопилась открыть дверь.

– Входите.

– Благодарю.

Он вошел и достал из пакета бутылку.

– Вот, принес вино. Это «Кьянти». «Антинори Маркезе».

– Спасибо. Не терпится попробовать.

– Что бы вы там ни испекли, пахнет потрясающе.

– Рагу с грибами и колбасками. И аранчини ди ризо.

– Аранчини ди ризо?

– Это жаренные рисовые шарики с начинкой из мяса и моцареллы. Очень похожи на небольшие апельсины.

– Украсим елку или сначала поедим?

– Конечно, поедим, – сказала я. – Осталось только макароны сварить. Не хотела, чтобы они слиплись. Пока варится паста, попробуйте закуски.

Он прошел за мной на кухню, и я пододвинула к нему тарелку с салями, сырами, крекерами и кусочками медовых сот. Кажется, ему понравилось.

– Где вы достали такую салями?

– Недалеко отсюда есть небольшой итальянский гастроном. Называется «Гранатос».

– Точно, я же проезжал мимо, – вспомнил Эндрю. – Хотел как-нибудь заглянуть, но пока не получилось. А мед в сотах?

– Там же. Хозяин гастронома держит пчел.

– У меня тоже как-то были пчелы. Лет десять назад. Думал, они подействуют на меня исцеляюще.

– Подействовали?

– Когда тебя облепляют тысячи пчел, пропадает всякий лечебный эффект. Не лечение, а кошмар.

Я засмеялась.

– Почему вы решили, что они вам помогут?

– Прочитал статью в «Нью-Йоркере». Некий менеджер с Мэдисон-авеню хвалился, как поймал с пчелами дзен. Я повелся. У меня тогда была сотрудница, Меделла, ее родители держали пчел, и она предложила помочь.

– Пчеловоды назвали дочь Меделла?

Эндрю улыбнулся и кивнул.

– К несчастью, – продолжил мой гость, – меня не было в городе, когда привезли пчел, поэтому я попросил брата забрать посылку, но не предупредил, что в ней. Напуганный, он позвонил из магазина: «Ты не сказал, что это пчелы». «Правильно, – подтвердил я. – Побоялся. Ты мог отказаться их забирать». Когда же он попытался слинять, я назвал его слабаком.

– То есть вы взяли брата на понт, лишь бы тот забрал пчел, – поняла я.

– Можно и так сказать. Главное, это сработало. Пчелы сидели в фанерном ящике размером с обувную коробку. Через прозрачные стенки было видно, как они жужжат и роятся. Брат изрядно трухнул.

Когда я вернулся, пришла Меделла. Мы натянули защитные костюмы, и она помогла мне переселить пчел в улей.

Я удивился, насколько они послушны. Решил, самонадеянный дурак, будто обладаю особой властью, возомнил себя заклинателем пчел. Осмелел настолько, что снял перчатку. Сказал еще тогда Меделле, мол пчелы знают, я им вреда не причиню, да и костюм мне, пожалуй, в будущем не понадобится. Она тогда только улыбнулась и сказала: «Это ты сейчас так думаешь».

Я спросил у нее, где матка. Она показала на спичечный коробок, прикрепленный к верхней крышке коробки. Коробок этот тоже был прозрачным, с одной стороны закрыт пробкой. Я уточнил: «Матку будем выпускать?», а она ответила: «Нет, если выпустить сейчас, пчелы ее убьют. Им надо привыкнуть к запаху». Потом Меделла вытащила затычку и поставила вместо нее кусочек зефира, а мне объяснила: «К тому времени, как она его съест и откроет себе выход, пчелы уже привыкнут к ее запаху и примут как королеву».

Мы поставили коробок в улей, накрыли платком и ушли. Через неделю я вернулся с братом. Тот хотел посмотреть, но держался на расстоянии. Я хвастался, что пчелы приняли меня за своего и мне даже костюм не нужен. Открыл улей, а те будто с ума посходили. Облепили меня с ног до головы. Я стоял и кричал, а брат ржал, снимая все на телефон. Ролик потом стал вирусным. Набрал тысяч двести просмотров.

– Теперь я просто должна его увидеть! – воскликнула я.

– Я заставил брата все удалить, – сказал Эндрю. – Короче, позвонил потом Меделле, спросил, в чем дело. Ее первые слова были: «Это же женщины, у них бывает дурное настроение». Потом она рассмеялась и объяснила: «Когда мы их заселяли, им еще нечего было защищать. Когда ты пришел во второй раз, у них уже были соты и детки, и королева».

– Поэтому вы это дело забросили? – поинтересовалась я.

– Если честно, то они меня бросили. Однажды пришел к улью, а там пусто. Все пять тысяч пчел улетели. Королева улетела и подданных своих забрала. Обидно. Я же их заселял, дом им купил, кормил их. Они взяли и улетели. Тогда я сказал себе, моей вины нет, это все они.

Я засмеялась.

– Конечно, они.

– А когда ушла жена, то там уже был виноват я.

«Как же с ним хорошо», – вдруг пронеслось у меня в голове. Я еще несколько минут поварила макароны, потом достала одну штучку вилкой и попробовала.

– Аль денте, – произнесла я. – Готово.

Откинула макароны на дуршлаг, переложила в глубокую миску и поставила на стол. Когда села, Эндрю открыл вино и наполнил бокалы.

– За что будем пить? – спросил гость.

– Ваше вино, вам и решать.

Он на секунду задумался и произнес:

– Предлагаю выпить за одиночество.

– За одиночество?

– Если бы не одиночество, вы не пригласили бы меня на кофе.

– Ну, если уж на то пошло, то надо выпить и за мой «фиат». Будь у меня внедорожник, у вас не было бы повода ко мне заехать.

Он улыбнулся.

– Хорошо, тогда за «фиат». Да не придется ему никогда противостоять машине большей, чем он сам.

– Аминь, – подхватила я.

Мы чокнулись и выпили. Вино оказалось восхитительным, с фруктовыми нотками, с тонким ароматом шоколада и аниса. Идеальное для нашего ужина.

Какое-то время мы молча ели. Не знаю почему, но я вдруг засмущалась. Последний раз была на свидании больше десяти лет назад. Но свидание ли это?

– Вы превосходно готовите, – нарушил тишину Эндрю. – А как иначе. Это же ваша профессия.

– Спасибо.

– Любите готовить? Ну, знаете, как бывает, работа может быть страстью, а может так осточертеть, что смотреть на нее тошно.

– Нет, я люблю.

Он улыбнулся и кивнул.

– А вы готовите?

– Бывает. Последнее время, правда, питаюсь в основном не дома, поэтому за сегодняшний ужин особое спасибо.

– Вас всегда называют Эндрю? – полюбопытствовала я. – Или, может, друзья зовут вас Энди?

– Никогда, если хотят и дальше со мной дружить.

Я рассмеялась.

– Полезно иметь имя, которое можно сократить. Бывает кто-нибудь звонит в офис и, чтобы обойти секретаря, говорит, мол, я друг Энди. А она ему: «Если бы вы и правда были друзьями, то знали бы, его никто и никогда не зовет Энди. Всего доброго!»

– Значит, такой секретный пароль?

– Точно. А вы? Вас действительно зовут Мэгги или это сокращенно от Маргарет?

– Ни то, ни другое, – ответила я. – Все очень запутано. На самом деле меня зовут Агнета.

– Агнета. Похоже на норвежское имя. Какая-то семейная традиция?

– Это шведское имя. И не имеет ни малейшего отношения к семье. Отец фанател от группы «АББА». Знаете «АББУ»?

Эндрю кивнул.

– Агнета, симпатичная блондинка.

– Отец был от нее без ума, вот и меня назвал так же. В Орегоне имя не прижилось, все стали звать меня просто Эгги. Потом я переехала сюда, оказалось, что в Юте так называют университетские спортивные команды. Все, кому не лень, подкалывали меня, сравнивая с их талисманом, синим быком. Я терпела целый год, но потом сдалась и добавила к имени букву «М». Говорю же, все очень запутано.

– Всегда воспринимал имена как нечто эфемерное, – поделился Эндрю.

– Серьезно?

– Абсолютно. У каждого должно быть как минимум еще по паре запасных имен.

– Думаете?

– Уверен. Так как мне вас называть?

– Мэгги, – воскликнула я, радуясь такому вопросу.

– Мэгги так Мэгги.

Мы снова замолчали и начали есть, и вдруг я решилась спросить.

– А можно узнать, что случилось с вашим браком?

– С браком? – вздохнул он. – Наверное, она поняла, что я не так хорош, как ей думалось.

– Значит, у нее были неоправданно завышенные ожидания.

– Спасибо, – улыбнулся он. – Я пытался ей это объяснить. Но она была непреклонна.

Я засмеялась.

– Простите.

– Я должен был это предвидеть. Нельзя связывать свою жизнь с человеком красивее тебя. По общепринятой шкале привлекательности она обходила меня на полтора пункта.

– Общепринятая шкала привлекательности? Даже не знала, что такая существует.

– Еще как существует. Ее разработку спонсировал фонд Коко Шанель «Внешность прежде всего». – Я снова рассмеялась. Эндрю не унимался. – Вот будь я чуточку поумнее, встал бы сейчас и ушел, потому что вы впереди меня как минимум на пункт с четвертью.

Я усмехнулась.

– Всего на пункт с четвертью? То есть вы хотите сказать, что ваша бывшая жена красивее меня?

Эндрю скривился.

– Вот черт. Снова говорю лишнее. Нет же, пожалуй, я немного преувеличил насчет нее.

Я примирительно улыбнулась.

– Мне с вами хорошо.

– Очень этому рад. После меня она вышла за богатого мужика, вылитый Джордж Клуни в молодости. Она всегда искала БЦП.

– Что еще за БЦП?

– Более ценное предложение.

– Ясно. – Я отправила в рот очередную порцию макарон и запила их вином. Пожалуй, в Клайве я тоже видела для себя БЦП. – Кстати, по мне, так вы намного симпатичнее Джорджа Клуни.

– Ну вот, теперь вы потеряли всякое к себе доверие. Но все равно спасибо, что попытались утешить.

– Я не утешаю, я действительно так думаю.

– Ну, спасибо, – отозвался он. – Сколько пунктов набирает ваш бывший по шкале привлекательности?

– Клайва, моего бывшего, скорее, можно сравнить с Кеном, куклой, если вас это устроит.

– Вас устраивало? – задал он вопрос.

– Думала, что да.

– А сейчас?

Я улыбнулась и покрутила в бокале вино.

– Не люблю гладко выбритых мужчин.

Было похоже, что Эндрю задумался.

– Если он Кен, кто тогда я?

– Вы солдат Джо. Тот, который с бородой.

– Зачет, – с облегчением выдохнул он. – У меня был такой солдатик в детстве. С настоящими волосами. И мог держать что-нибудь в руках.

– Всегда хотела иметь мужчину, умеющего держать что-нибудь в руках.

Эндрю рассмеялся.

– К слову сказать, сколько вы были женаты?

– Девять лет. Но наш брак был обречен с самого медового месяца.

– Почему?

– Это был полнейший ужас. Клайв хотел увезти меня на Тайвань, он был там миссионером. Мне лично хотелось чего-то более романтичного, но муж настоял на своем.

Сначала отменили рейс из Сан-Франциско, и мы четырнадцать часов просидели в аэропорту. Потом нам пришлось лететь через Японию, где мы застряли из-за тайфуна. В итоге, четыре дня прождали в токийском отеле, а потом полетели обратно, потому что все сроки уже вышли, и Клайв приступил к новой работе. С самого начала все было против нас.

– У меня медовый месяц прошел еще хлеще, – начал Эндрю.

– Похлеще тайфуна?

– О, да, – закивал он. – У нас с Джеми был самый отвратный медовый месяц. Настолько отвратный, что об этом можно книгу написать.

– Какую книгу?

– Трагикомедию.

– Звучит интересно. Расскажите.

– Ну, ладно, слушайте. Джеми мечтала провести медовый месяц на Бора-Бора. Вы наверняка видели эти картинки – чистейшая изумрудная вода, белые песочные пляжи, соломенные хижины.

– И я бы не отказалась.

Он улыбнулся.

– Одним словом, мечта. Но я пошел еще дальше и достал нам билеты на частный остров. Добраться туда можно было только на лодке.

– Прям как в сказке, – снова не удержалась я.

– Мне тоже так казалось, – подхватил Эндрю. – Когда наша лодка уже подплывала к берегу, мы увидели, что на причале стоит женщина в розовых ковбойских сапогах.

– В ковбойских сапогах?

– Причем розовых. И все, больше на ней ничего не было.

– Ничего себе.

– Выглядела она как модель. В смысле, будто ее отфотошопили. И тут вышла еще одна такая же. Оказалось, мы прибыли на остров в то время, когда «Плейбой» снимал там новый выпуск журнала «Девушки с Бора-Бора». Они оккупировали почти весь остров. Каждый ресторан, каждый пляж, никакого тебе дресс-кода. Ни маек, ни обуви, ни проблем.

– Бьюсь об заклад, вы себя возненавидели.

– Еще бы, – согласился он. – Мы приехал на медовый месяц. Джеми постоянно твердила, что чувствует себя куском мяса. Я же, оказавшись в таком щекотливом положении, пытался делать вид, будто ничего не замечаю. В итоге, почти весь отпуск мы просидели в номере. Джеми не отходила от зеркала и обвиняла меня в том, что я заглядываюсь на других женщин. Она потом со мной еще несколько дней не разговаривала.

– И правда, – согласно закивала я, – ситуация похлеще тайфуна.

Он отпил вино, потом снова посмотрел на меня.

– Можно спросить про разрыв с мужем? Отвечать не обязательно.

– Не думаю, что у вас есть такие вопросы, на которые я бы еще не отвечала.

– Просто интересно, кто подал на развод: он или вы?

– Я. Но из-за него.

– Изменил?

– Если бы все было так просто. Он переплюнул всех. Точно ничего не слышали о моем муже?

Эндрю покачал головой.

– Клайв Уолтер? Не припоминаю.

– У него не просто другая женщина, у него целая семья в Колорадо.

Собеседник нахмурился.

– Где именно в Колорадо?

– В Торнтоне.

– В моем Торнтоне?

Я кивнула. Он на секунду задумался, а потом добавил:

– Стойте-ка. Не тот ли это политик…

– Член городского совета.

Эндрю вздохнул.

– Кажется, я все же что-то слышал. Мне очень жаль.

– Просто все это так унизительно.

– Для него.

– Не только. Люди считают меня либо неудачницей, либо дурочкой.

– Какие люди? – Он озадаченно взглянул на меня.

– Ну, эти. – Я неопределенно махнула рукой. – Все.

– Общество хотите сказать?

– Оно самое.

Эндрю положил салфетку на стол.

– Вы же понимаете, общественное мнение всего лишь туман? Сегодня ты герой, а завтра неудачник, и наоборот. Громче всех обычно кричат те, у кого жизнь не задалась. Вот они-то и радуются, когда у других дела идут хуже, чем у них.

К тому же толпа, как золотая рыбка, не в состоянии долго удерживать внимание на чем-то одном. Случившееся кажется вам сейчас чуть ли не концом света, но на самом деле, вы просто оказались на траектории движения урагана. Поверьте, они уже переключились на новый скандал.

Странно, никто мне еще не говорил настолько ободряющих слов.

– Надеюсь, вы правы.

Он серьезно посмотрел на меня.

– Я знаю, что прав. Я бывал в вашей шкуре.

– Вы оказывались в центре публичного скандала?

Эндрю запнулся на секунду, но потом собрался с мыслями.

– Оказывался. Только связан он был с бизнесом, а не с семьей. Жаль. вам пришлось рассказывать о своем горе прессе. Мне кажется, иногда они забывают, что пишут про реальных людей.

– Забывают или плюют на это, – добавила я.

– Может, и то, и другое. Увы.

– Все пройдет, – приободрилась я. – Не устаю твердить себе об этом.

Эндрю нахмурился.

– Простите, что поднял такую тему. Хочется ассоциироваться у вас только с хорошим.

– Мне, правда, с вами хорошо.

– Вот и отлично. Значит, больше никаких грустных разговоров.

– Поддерживаю, – обрадовалась я.

Мы снова взялись за вилки. Доев пасту, Эндрю попросил добавки, чем очень меня осчастливил. Когда он покончил с макаронами, я сообщила:

– На десерт тирамису.

– Обожаю тирамису.

– Очень хорошо. Я приготовила целый таз и собиралась завернуть остатки вам с собой.

Я встала, убрала грязные тарелки, отрезала по квадратику тирамису и принесла на стол. Эндрю попробовал и восхищенно воскликнул:

– Вкуснотища.

– Знаете, что значит «тирамису»?

– Понятия не имею.

– С итальянского tiru переводится как «тяни», mi – «меня», а su – «вверх». Получается «тяни меня вверх» или «взбодри меня».

– Неудивительно, в нем же столько эспрессо.

– Именно, – подтвердила я. – Магия кофеина.

– Теперь, когда весь кофеин уже во мне, – сказал Эндрю, – не пора ли нам помыть посуду?

– С этим я справлюсь сама, – возразила я.

– Знаю, но может, все-таки помоем?

– Уверены, что у вас есть время?

– Времени у меня хоть отбавляй.

– Ну, хорошо, помогите. Вы будете мыть, а я вытирать и расставлять все по местам.

Эндрю стал убирать со стола. Я тем временем налила в раковину горячей воды.

– Вы до сих пор носите обручальное кольцо, – заметил он, пока я передавала ему тарелки.

Я пожала плечами.

– Никогда его не снимаю, – и взглянула на кольцо: простенькое, из белого золота, с бриллиантом «маркиз» в полкарата. – Может, по той же причине, почему люди носят на шее зубчики чеснока.

– Кто носит чеснок на шее?

– Тот, кто боится вампиров.

– То есть вы сравниваете мужчин с вампирами?

– Некоторых. Мне даже доводилось встречать вампирш.

– Не удивлен.

– По-моему, в каждом человеке есть и плохое, и хорошее. Просто в ком-то больше плохого, а в ком-то – хорошего. – Я подняла на него глаза. – Ну, если только он не кровопивец.

Эндрю кивнул.

– Если только не кровопивец.

Мы дружно засмеялись. Я посмотрела ему в глаза.

– Вы вампир?

Он встретил мой взгляд.

– Настоящий вампир никогда в этом не признается. А как думаете?

Я помотала головой.

– Думаю… вы очень милый.

К моему удивлению, его губы исказила разочарованная ухмылка.

– Милый. Как девчонка?

– В вас нет ничего девчачьего.

Мне вдруг нестерпимо захотелось, чтобы он меня поцеловал. Надеюсь, он хотел того же.

– Последняя. – Он протянул мне тарелку и улыбнулся. – Давайте я довытираю, а вы убирайте все по местам.

– По рукам, – медленно выдохнула я.

Закончив в кухне, мы отправились украшать елку.

– Сначала повесим гирлянды? – спросила я.

– Да, только надо убедиться, работают ли они.

– Неплохая идея. Продавец, действительно, показался каким-то мутным.

Он расплылся в улыбке.

– Да уж. Никогда не доверял этим бродягам, работающим на елочных базарах.

Эндрю разложил коробки, открыл их и осторожно достал аккуратно уложенные нити гирлянд.

– Есть удлинитель?

– Сейчас принесу.

– Может, включим рождественскую музыку? Создадим, так сказать, настроение.

– Будет сделано. – Я захватила из кладовки удлинитель, нашла на айподе подходящую музыку и подключила его к стереоколонкам на кухне. По дому разлились приятные мелодичные звуки. Я вернулась в гостиную. На полу уже были аккуратно разложены соединенные между собой гирлянды. Я протянула удлинитель.

– Спасибо. – Эндрю включил их в розетку, и лампочки весело замигали. Совсем забыла, что они горели разными цветами. – Работает.

– Очень красиво.

– Как вы хотели. – И он начал рассоединять гирлянды.

– Зачем вы это делаете?

– Затем, что, если разбить дерево на четыре части, вешать гирлянды будет проще.

– А начинать будете сверху или снизу?

– Только сверху. Представьте, вы уже дойдете до макушки, а у вас еще целый ярд лишний останется. Что тогда будете делать?

– Просто намотаю.

Эндрю неодобрительно покачал головой.

– Вам еще учиться и учиться.

Когда лампочки были развешаны, он отошел в центр комнаты, прищурился и уставился на елку.

– Что вы делаете?

– Ищу темные дыры.

– А прищурились зачем?

– Чтобы лучше видеть.

– Да вы педант, – отметила я.

– Нет, профессионал.

Украшать елку мы закончили уже за полночь. Наконец уселись на диван и стали любоваться своим творением.

– В рождественских елках есть что-то умиротворяющее, – поделилась я своим наблюдением. – Помню, как в детстве ложилась возле елки и смотрела на нее, пока не засну.

Эндрю медленно кивнул.

– Каким было ваше детство?

Я простонала что-то невнятное.

– Настолько плохим?

– Да. У меня был интересный отец.

– Интересный – в смысле, уникальный или сущий ад?

– Скорее, последнее. Но и уникальности ему было не занимать.

– Вы выросли в Юте?

– Нет. Я с юга Орегона. Из городка под названием Ашленд. Вряд ли вы о таком слыхали.

– Как же, я там бывал, – сказал он.

– Вы бывали в Ашленде?

– Лет шесть назад, мы с братом ездили на шекспировский фестиваль.

– Гордость Ашленда.

– Чем занимался ваш отец?

– Почти всем. Мастер на все руки, так сказать. В девятнадцать он приехал в Орегон работать на складе пиломатериалов. А закончил тем, что купил себе участок земли. Больше шестисот акров. В то время земля еще была дешевая, это было до того как стали приезжать калифорнийцы, – попыталась я сымитировать говор отца.

– Ваш отец еще жив?

– Да.

– Часто его видите?

– После свадьбы не видела ни разу. Удивительно, что он появился на торжестве.

– А мама?

– Мама была чудеснейшей женщиной. По крайней мере, такой я ее запомнила. Мне было четырнадцать, когда ее не стало.

– Как жалко, – посочувствовал Эндрю. – Отец еще когда-нибудь женился?

– Лет шесть назад. Женился на женщине, которая на несколько лет моложе меня. Официально сообщил, что переписал завещание. После его смерти все отойдет ей. У него земли на несколько миллионов.

– Так он богат?

– По нему не скажешь. Так и живет в бревенчатом домике, который построил сорок лет назад.

– Он живет в бревенчатом домике?

– Ну, не как у Авраама Линкольна, конечно. В доме есть канализация, джакузи и сауна. Почти три тысячи квадратных футов.

– А продавать землю он не собирается.

– Пока жив, нет. Это его пристанище. Он… как сказать… Выживальщик? У него собственный колодец, полный сарай динамита, целый арсенал. Он даже патроны сам делает. – Я снова застонала. – Отец ненавидит весь мир. Ненавидит, когда вторгаются на его территорию. Особенно защитники окружающей среды.

Как-то раз он вырубал на своей земле деревья, и соседи заявили в полицию. Только полицейский уехал, он схватил меня в охапку и отправился к их дому. Отец – человек большой, шесть футов и три дюйма, а в гневе и того больше.

Раньше он просто вызвал бы соседа на улицу, или выволок бы, и хорошенько бы его отдубасил. Но времена изменились. Отец далеко не дурак, понимал, что соседи его засудят, поэтому выбрал другую тактику.

Он начал колотить в дверь, даже весь дом закачался. Хозяева лишь нос осмелились в щелочку высунуть. Помню, как сильно они были испуганы. Спросили у отца, чего ему нужно. Тот спокойно объяснил: «Вы живете с подветренной стороны от меня. Восточный ветер с океана дует так, будто горный поток бежит».

«Ты прям поэт, – отозвался хозяин. – Зачем пришел?»

Отец тогда сказал: «Если еще раз вмешаетесь в мои дела, я построю свиноферму на границе с вашей собственностью. Прямо там, в двадцати ярдах от вашего дома. Бывали когда-нибудь на свиноферме, а, чистоплюи хреновы?» Женщина забормотала что-то бессвязное о веганстве и ужасах, которые творятся на свинобойнях. Отец ответил: «Запах разносится на милю вокруг, на две, если день ветренный. А летом будет стоять ужасная вонь, вы почувствуете ее вкус на губах. Всего двадцать ярдов – будет казаться, что вы сами живете в свинарнике. Вся еда свинячьим навозом пропахнет. И это я еще не говорю про мух. Будет библейское нашествие, обещаю. Потом я начну собственноручно забивать свиней и развешивать туши на крюки вдоль вашего забора. Больше жить здесь не захочется, а дом вы продать не сможете. Так и будете, черт возьми, маяться».

Сосед говорит: «Ты не имеешь права». Отец ему: «Иди, дорогой, проверь, правильно ли межа проведена». Жена туда же: «Ты не посмеешь». Отец захохотал: «Ну, давайте рискните, либералы жалкие. Давайте, попробуйте». Неудивительно, что они больше никогда не заявляли на него в полицию.

– Похоже, отец ваш действительно человек весьма интересный, – дослушав до конца, сказал Эндрю. – С удовольствием бы с ним познакомился.

– Вряд ли.

– Но он был очень умен.

– Он себя в обиду не давал. Это у него лучше всего получалось. – Я насупилась. – Порой думаю, как хорошо, что мама умерла молодой, и ей не пришлось провести всю жизнь рядом с ним.

– Во сколько вы уехали из дома?

– В восемнадцать. Работала официанткой, а потом один дальнобойщик рассказал про Юту. Мне так понравилось, что я переехала сюда.

– У вас есть братья или сестры?

– Есть. Младший брат. Он на Аляске, работает на нефтяной платформе.

– Часто с ним видитесь?

– Нет. Раз в несколько лет. Он уехал через пять лет после смерти мамы. Я его не виню. Отец записал сына в армию, чтобы увести у него подружку.

– Ваш отец увел девушку у собственного сына?

– Пытался. Такой уж он есть. Когда мама умерла, он начал встречаться с девчонками из старших классов моей школы. Я как-то шла домой с тренировки чирлидеров и видела, как он катает на своем «порше» одноклассницу. Если бы наш городок не был таким маленьким, его бы давно упрятали за решетку.

Эндрю покачал головой.

– Уму не постижимо.

– Вот так вот я и оказалась в Юте. Приехала поступать в университет, познакомилась с владелицей кейтеринговой компании, которой теперь и управляю.

– Вы большая молодец.

– Дела у компании идут хорошо. Но от меня в последнее время мало толку.

– Кто сейчас всем заправляет?

– Одна из моих сотрудниц. Вернее, она больше подруга, чем сотрудница. Ее зовут Карина. Работает у меня уже больше пяти лет. Когда случилась вся эта история с Клайвом, я раскисла, и Карина взяла все в свои руки. На нее столько всего навалилось, но она не жалуется. – Внезапно я зевнула. – Простите.

– Уже поздно, – спохватился он.

– Я-то в порядке, это вам с утра на работу. – Я посмотрела ему в глаза. – Устали?

– Немного. Но уходить пока не хочется.

Мне стало так тепло от этих слов. Мы продолжили разговор.

– А ваши родители еще живы?

– Нет, родители погибли в автомобильной аварии, когда я был маленьким. Меня и брата воспитали тетя с дядей. Своих детей у них не было, поэтому они усыновили нас.

– Вы близки с братом?

– Очень. Не физически. Он так и живет в Колорадо.

– Часто с ним видитесь?

– При каждой возможности.

Я снова зевнула. Вслед за мной зевнул и Эндрю. Мы рассмеялись.

– Я пойду, – решил он.

– Хорошо.

Он встал первым, нагнулся и помог мне подняться с дивана. Мы прошли к двери.

– Спасибо за ужин. И за приятную беседу. Все было очень вкусно.

– Спасибо, что пришли, – поблагодарила я.

Эндрю помедлил немного, а потом добавил:

– Могу я вам открыться?

– Конечно.

– После развода я зарекся больше ни с кем не встречаться. Но с вами мне было очень хорошо. – Он казался таким беззащитным. Беззащитным и красивым.

– Понимаю, о чем вы. Я тоже думала, что скорее в аду похолодает, чем проведу время с мужчиной.

Он улыбнулся.

– Похолодало знатно.

– И я живу в аду. Значит, как раз пришло время. – Мы рассмеялись. – Я даже не осознавала, насколько одинока. – Я подняла на него глаза. – В последнее время в моей жизни было так мало добра. Ваше появление оказалось неожиданным и приятным.

– Если вы не против, я бы хотел еще с вами встретиться.

– Не против.

Он дотронулся до моих волос, нежно убрал пряди с лица.

– Увидимся завтра?

– С удовольствием.

– Во сколько?

– В любое время. Хоть весь день, если захотите.

Эндрю заулыбался.

– Было бы прекрасно, но завтра некому работать. Что если я заеду в районе пяти и свожу вас на ужин?

– Звучит восхитительно.

– Любите суши?

– Люблю.

– Есть хорошее местечко в Бенче. Называется «Коуб». – Он замолчал. Потом нагнулся и легонько поцеловал меня в губы. Я закрыла глаза и замерла. Он выпрямился. – Спокойной ночи!

Я с тоской погладила его по щеке, потянулась и поцеловала в ответ.

– Спокойной ночи, Эндрю.

Он еще раз улыбнулся, открыл дверь и вышел. Я дождалась, пока он сядет за руль, помахала на прощание и зашла в дом. Был уже третий час ночи. Несмотря на позднее время, спать не хотелось, давно не была так счастлива.

На утро проснулась словно в сладостном дурмане. Это счастье. Мне с трудом удалось его распознать. Как же давно его не было в моей жизни. Блаженство нарушил телефонный звонок.

– Разбудила? – раздался голос Карины.

– Нет. Уже проснулась. Как прошла вчерашняя вечеринка? – Вопрос наверняка ее удивил. Я впервые за последние несколько недель интересовалась работой.

– Полный дурдом. Гостей было в два раза больше, чем заявлено.

– Они должны были знать, что в Юте никто и никогда не подтверждает приглашение. Как вы справились?

– К счастью, у нас было три листа лимонных пирожных и два листа эклеров на сегодняшнее мероприятие. Пришлось взять их. Теперь девчонки пекут все заново.

– Прости, взвалила все на тебя.

– Боевое крещение, – откликнулась она. – Помню, как отец бросил меня в самую глубокую часть бассейна – пытался научить плавать.

– Прости, – повторила я. – Не хотела, чтобы все так вышло.

– Знаю, – успокоила меня Карина и сменила тему: – Думала вчера к тебе заехать.

– Почему не заехала?

– У дома стоял грузовик.

– Во сколько это было?

– Около половины второго.

– Что ты делала возле моего дома в половине второго?

– Беспокоилась о тебе. Мне не нравится, когда ты совсем одна. Но теперь я знаю, что ошибалась.

– У меня был гость.

– Кто?

– Мужчина, познакомилась с ним несколько дней назад.

– Есть у этого мужчины имя?

– Эндрю.

– Ты познакомилась с ним после того, как мы попили с тобой кофе?

– Да.

– Где?

– Почему мне кажется, что это допрос?

– Потому что так оно и есть.

– Честно, однако. Мы познакомились, когда я покупала елку. Кстати, твоя идея.

– Только не надо валить все на меня…

– Не валю, просто говорю спасибо.

– Когда я советовала сменить обстановку, то имела в виду, что неплохо бы купить елку, а не знакомиться с продавцом этих самых елок.

– Мне казалось, ты обрадуешься, ведь я теперь не одна. Разве не об этом ты сейчас говорила? Разве не беспокоилась о моем благополучии?

– Так и есть. Но после развода прошло всего несколько месяцев. Ты еще не готова. Всего три дня назад ты проклинала мужиков и вдруг откуда ни возьмись любовь, как так?

– Я ни слова не сказала о любви.

– Он был в твоем доме в полвторого ночи.

– Вообще-то он был у меня до двух, – отрезала я.

– О том и говорю. Ты уязвима. Не хочу, чтобы кто-то этим пользовался. Ты хорошо его знаешь?

– Знаю, что он добрый, остроумный, с ним весело, и он очень интересный собеседник.

– Давно он безработный?

– У него есть работа.

– Временная. Он торгует елками. Это сезонный заработок. Сколько он раньше не работал?

– Елочный базар принадлежит ему, – стояла я на своем. – Он предприниматель.

– Другими словами бездельник.

– Я тоже предприниматель. И он не бездельник.

– Тогда почему одинок?

– Я тоже одинока, и ты одинока. К чему этот вопрос?

– Мы с тобой жертвы семейных обстоятельств.

– И он. Эндрю разведен.

– Давно?

– Не знаю. Несколько лет.

– Откуда он?

– Из Колорадо. В Юте живет всего несколько месяцев. Раньше работал финансовым консультантом в Денвере. Он очарователен.

– Очарователен?

– В том смысле, что красавчик.

– Ну вот мы и добрались до сути проблемы, – вздохнула Карина. – Этот жеребец тебя соблазнил.

– Все, больше не хочу говорить, – гневно заявила я.

– Подруга, не забывай: чем богаче упаковка, тем дешевле подарок.

– Хватит, закрыли тему.

– Люблю тебя, дорогая.

– И я тебя люблю. Пока!

Несмотря на разговор с Кариной, весь день я была счастлива в ожидании встречи с Эндрю. Хотя не могу не согласиться, уж очень все быстро получается, со скоростью света, но, с другой стороны, найдя воду в пустыне, не будешь же цедить ее по чуть-чуть.

Я облачилась в свой любимый наряд, который не надевала со дня развода. Накрасилась, даже выщипала брови – вот как сильно мечтала об этом свидании.

Время шло медленно. Без пятнадцати пять раздался звонок, у меня приятно защипало в груди. Хорошо, что он пришел пораньше. Я, не задумываясь, распахнула дверь. На пороге стоял Клайв.

– Прости, забыл ключ в полицейском участке, – сообщил он. – Сомневаюсь, что теперь мне его когда-нибудь вернут.

– Хочешь сказать, будь у тебя ключ, ты бы просто вошел? – возмутилась я. Клайв не ответил. – Что ты здесь делаешь?

– Нам надо поговорить.

– О чем?

– Это важно.

– Важно? А наш брак важен не был?

– Мэгги, не начинай.

Я помотала головой и сделала шаг назад, пропуская его в дом.

– У тебя десять минут. Мне надо идти.

– Куда?

– Не твое дело. Время пошло.

– Ты еще секундомер включи. – Он прошел мимо меня на кухню и открыл холодильник. – У тебя найдется что-нибудь поесть?

– Осталось девять минут. Чего ты хочешь, Клайв?

Бывший муж достал из холодильника грушу, сел за стол и жестом показал мне тоже присесть. Я прислонилась к стойке.

– Что тебе, Клайв?

– Назначили дату слушанья. – Он откусил грушу. – Четырнадцатое декабря.

– Поздравляю. А я тут при чем?

– Хочу, чтобы ты пришла. Была рядом со мной.

– Хочешь, чтобы я пошла с тобой в суд?

Клайв откусил еще раз.

– Да. В качестве поддержки.

– С чего бы это?

– Скажешь присяжным, что я не такой уж плохой.

– Даже не собираюсь врать.

– Врать? Разве я плохо с тобой обходился? Разве мы не были счастливы?

– Думала, были.

– Если думаешь, что счастлива, значит, счастлива. – Он посмотрел на меня. – Брось, Мэгги. Я больше ни о чем не прошу. Это важно для меня.

– Почему бы тебе не пригласить ту, другую жену? Уверена, ей бы хотелось занять мое место.

– К твоему сведению, Дженифер тоже была не в курсе, – отрезал он. – Послушай, знаю, я ошибся.

– Ошибся? Ошибиться можно дверью. Завести вторую жену можно только намеренно.

– Согласен, я конченный человек. Грешник. Ты это хочешь услышать?

– Хочу услышать, что ты уже уходишь из моего дома.

Он покачал головой.

– Ты имеешь в виду дом, который купил я?

– Дом, который купили мы, – не уступала я.

Клайв окинул меня взглядом.

– Знаешь, а раньше ты была добрее. Ты изменилась.

– Интересно, почему.

Бывший муж помолчал и сказал:

– Мэгги, мне, правда, нужна твоя помощь. Меня же могут посадить. Сделай это, и я не останусь в долгу.

– Как?

– Не знаю. Чего ты хочешь?

– Хочу, чтобы ты не вмешивал меня в свои дела.

Он вздохнул.

– Мэг, ну, кому будет лучше, если я окажусь за решеткой? Ты злишься, но у тебя же доброе сердце. Ты же не хочешь чувствовать себя виноватой из-за того, что я сяду в тюрьму.

– Теперь я еще и виновата? – простонала я. – Как это на тебя похоже, Клайв. Ты всегда умел повернуть все в свою пользу. Поэтому-то из тебя и вышел толковый адвокат.

– Делаешь комплимент?

Я помотала головой. И в этот момент в дверь позвонили.

– Ждешь кого-то? – удивился Клайв.

– У меня свидание.

– Свидание? – Он встал, забирая с собой грушу. – Шустрая ты, однако.

– Тебе пора.

Он пристально посмотрел на меня.

– Подумай об этом.

– Уже подумала.

– Когда ты стала такой бессердечной?

– Если бы у меня не было сердца, Клайв, ты не смог бы его разбить.

– Я никогда не хотел тебе зла.

– Конечно же, не хотел.

Клайв поднял руки, как бы сдаваясь.

– Ты права. Абсолютно права. Я никогда тебя не заслуживал. – Он пошел было к выходу, но вдруг вернулся. – Да, я любил другую женщину, только это не значит, что я перестал любить тебя. Нет. Я до сих пор тебя люблю и никогда не хотел разводиться. Ты знаешь.

– Тебе бы пришлось развестись с одной из нас.

– Не понимаю, что со мной. Видимо, болезнь. Я лечусь.

В дверь постучали.

– Тебе лучше уйти, Клайв.

Он тяжело вздохнул.

– Хорошо. Ухожу.

Я открыла дверь. На пороге появился Эндрю. Мужчины уставились друг на друга.

– Не обижай ее, – бросил Клайв.

– И не собирался, – ответил Эндрю.

Клайв снова повернулся ко мне.

– Подумай о моей просьбе, Мэг, – кинул он, потом украдкой взглянул на Эндрю и прошел мимо прямиком к машине. За стеклом новенькой «ауди» еще был приклеен листок с дилерскими номерами.

– Прости. Заходи, – обратилась я наконец к Эндрю.

– Клайв? – Эндрю вошел в дом.

– Собственной персоной.

– Как ты? – Он закрыл за собой дверь.

Я не знала, что ответить. Появление бывшего мужа стало для меня полной неожиданностью.

– В порядке.

– Точно? – Он не сводил с меня глаз.

У меня предательски выкатилась слеза. Я торопливо смахнула ее с щеки.

– Не знаю, – прошептала я и заплакала.

Эндрю взял меня за руку и повел к дивану.

Мы сели рядышком, соприкасаясь коленями.

– Чего он хотел? – Эндрю посмотрел прямо на меня.

– Он… – с трудом выговорила я. Слезы градом катились по щекам. Эндрю обнял меня и прижал к себе. Легла ему на плечо и заревела. Добрых пять минут он нежно поглаживал меня по спине, тихо приговаривая:

– Все будет хорошо.

Через некоторое время успокоилась и посмотрела на Эндрю.

– Он хочет, чтобы я пошла с ним в суд.

– Зачем?

– Говорит, мое присутствие положительно повлияет на мнение присяжных.

– Наверняка так оно и будет. Но почему он решил, будто вправе просить тебя об этом?

– Просто знает, что я соглашусь. Всегда ему уступаю.

– Ты не обязана. – Эндрю снова посмотрел на меня. – Или ты все еще его любишь?

– Не знаю, – сглотнула я. – Мы были женаты девять лет. Что такого, если где-то в душе я все еще к нему неравнодушна?

– Ничего, – пожал плечами Эндрю. – Ты остаешься ему верна несмотря на обман. Только не позволяй использовать это против себя.

«Ну, почему он так добр ко мне?»

– Спасибо.

– Я волнуюсь за тебя, – ласково проговорил он.

– Спасибо за это.

Эндрю аккуратно провел тыльной стороной ладони по моей щеке.

– Ты справишься. Обещаю. Я помогу тебе.

– Правда, поможешь? – доверчиво заглянула я ему в глаза.

– Помогу, – кивнул он. Его глаза, одновременно неистовые и спокойные, смотрели прямо на меня. Я придвинулась ближе, и мы поцеловались.

Я наслаждалась моментом, нежные губы и грубое, щетинистое лицо касались моего лица. Его любовь казалась бездонной. Хотелось утопить в нем все горе. Хотелось сбежать от своих страхов. Что я и делала в течение следующих нескольких часов. И не верила сама себе. Я влюбилась.

На следующее утро я проснулась поздно. Голодная как волк. Мы с Эндрю так и не поужинали. Проговорили до самого утра. Говорили и целовались.

Вибрировал телефон – пришло сообщение. Я перекатилась, взяла трубку, надеясь увидеть его имя. Это был он. Еще пропущенный вызов от Карины, она звонила двадцать минут назад.

Когда Эндрю уехал, в голове у меня крутился один единственный вопрос: «Что же ты, девочка, делаешь?» Я открыла в телефоне погоду и набрала: «Лос-Кабос». Приложение сообщило, что в регионе сейчас девяносто шесть градусов[7], и вовсю сияет солнце. «Что делаю? По-моему, это очевидно. Еду в Кабо-Сан-Лукас с совершенно незнакомым человеком, в которого по уши влюблена». На моем лице застыла улыбка. Я еду в Кабос с очаровательным незнакомцем. Впервые за долгое, долгое время я с нетерпением и трепетом смотрела в будущее.

Мне не терпелось с кем-нибудь поделиться счастьем – и выбор, конечно же, пал на Карину. Я села на кровать и набрала ее номер.

– Привет, куколка.

– Мэгги? – неуверенно, с некоторым замешательством спросила Карина.

– Да?

– Надо же, не узнала. Последний раз ты так радовалась, когда поняла, что любишь темный шоколад.

– Эндрю пригласил меня в Кабо.

– Торговец елками?

– Он самый. У его друга есть кондо на пляже, где мы и будем жить. Я уже посмотрела погоду. Сегодня там девяносто пять градусов.

– Ты уверена, что это хорошая идея?

– Буду мазаться кремом от загара.

– Речь не об этом. Ехать с чужим человеком в Кабо, я имею в виду.

– Он не чужой.

– Боже мой, Мэгги, сколько вы знакомы? Неделю?

– Восемь дней. Тебя я наняла на работу через двадцать минут после знакомства. Все хорошо, я абсолютно спокойна.

– А я нет.

– Он настоящий джентльмен, Карина. Сказал, мы будем жить в отдельных комнатах.

– А что он должен был обещать? Откуда ты знаешь, что он не опасен? Темное прошлое, только переехал в город. Сезонный рабочий на елочном базаре…

– Сделаю вид, будто тебя не слышала. И он не сезонный рабочий, Карина. Это его елочный базар. У него контракт с магазином.

– Ну да, ну да, к твоему сведению, он вполне может оказаться серийным убийцей.

– Не сходи с ума. Он слишком мил для убийцы.

– Все серийные убийцы милы. Так они и соблазняют жертв.

– Зачем ты меня пугаешь? Почему бы просто за меня не порадоваться? На прошлой неделе ты жаловалась, что я прячусь от людей. Теперь у меня есть бойфренд, но ты все равно не рада.

– В том-то и дело, Мэгги, прошла всего неделя. Ты совершенно не знаешь этого человека и слишком торопишься. Не хочу снова видеть, как ты страдаешь. Ты сейчас такая ранимая, такая беззащитная, что готова поверить первому встречному.

– Я никогда не была излишне доверчивой.

– У твоего мужа другая семья.

Я промолчала. Слова задели меня за живое.

– Прости. Я не это хотела сказать. Просто, Мэгги, зачем торопиться? Может, стоит получше узнать человека, прежде чем лететь с ним в другую страну?

– Он мне нравится. К тому же мы уже купили билеты.

– Серьезно? – не скрывая удивления, выдохнула она. – Значит, ты действительно едешь? И когда вы вылетаете?

– В воскресенье.

– В это? А возвращаетесь?

– Возвращаемся в пятницу, – стыдливо промямлила я.

– Ты бросаешь меня на День благодарения?

– Прости. Мне казалось, я к тебе навязываюсь.

– Это не так, – вздохнула Карина. – Ну, ладно. Пожалуй, я тебя прощаю. Только не давай ему свой паспорт. И еще: хочу знать адрес этого кондо.

– Очень надеюсь, что причина твоей паранойи кроется в сильной любви ко мне.

– Я тебя действительно люблю. Мне нужна информация на случай, если ты не вернешься.

– Если не вернусь, пожалуйста, не ищи меня.

В субботу снова пошел снег. Звонил Эндрю, узнать, все ли в порядке. По правде сказать, кажется, он просто хотел убедиться, не передумала ли я ехать.

– Нет, тебе так просто от меня не отвертеться, – засмеялась я. – Ты в Денвере?

– Да, как раз выезжаю из отеля.

– Разве ты останавливаешься не у семьи?

– Нет, это не совсем возможно, – невнятно пробурчал он.

– Сколько по времени ехать до Денвера?

– С соблюдением скоростного режима или на пределе?

– На пределе. Если у тебя он есть.

– Чуть больше семи часов.

– Во сколько сегодня вернешься?

– Зависит от дороги. По всей видимости, в районе Рок-Спрингс все замело. Но к тому времени, как я поеду, уже должны почистить.

– Здесь тоже снег. Ты совсем мало побудешь с семьей.

– Да, время посещения ограничено.

– В смысле? – не поняла я.

– Долго объяснять, – поспешил закончить разговор Эндрю.

Всю субботу шел снег. Еще больше хотелось очутиться в Кабо. Я переживала об Эндрю – ехать в такую погоду очень опасно. Если верить телефону, погода в Рок-Спрингс не сулила ничего хорошего. Я надеялась, он еще успеет заскочить ко мне, но теперь уже боялась, как бы он вообще где-нибудь не застрял. В лучшем случае доберется до дома часа в два-три ночи.

День тянулся мучительно долго. Правда, сегодня, удалось встать на беговую дорожку. Если не считать тех дней, когда пришлось чистить снег, я уже несколько недель не занималась спортом. Настроение улучшилось, но на удивление, я быстро устала.

Около двух часов приехали соседи, Стефенсы. Я видела, как они вышли из машины и, поддерживая друг друга, зашли в дом. У меня защемило сердце. Тут же отложила книгу и испекла для них печенье – на этот раз имбирное – оно было еще теплым, когда я отправилась в гости.

Дверь открыла миссис Стефенс. Она сразу же узнала меня.

– Здравствуйте, дорогая моя! Как вы? – поприветствовала меня соседка.

– Здравствуйте! Все хорошо. Спасибо. Вот, принесла вам печенье.

Она взглянула на тарелку.

– Но вы же уже приносили. Так приятно было обнаружить ваше угощение после приезда домой.

– Свежее печенье намного вкуснее, – поспешила вставить я. На самом деле, я боялась, что ее сестра уже все съела. – Ваша сестра рассказала про трагедию. Примите мои соболезнования.

Она подняла на меня серые, полные скорби глаза.

– Спасибо. Он был нашим единственным ребенком. Родители не должны хоронить детей.

– Мне очень жаль.

– Слава богу, у нас есть внуки. Они будут жить с нами.

– Хорошо, что у них есть вы.

– Хорошо, что у нас есть они. Теперь в них живет сын. – Мы на секунду замолчали, потом миссис Стефенс спросила: – А как вы поживаете?

– Уже лучше. Ваша помощь благотворно на меня повлияла. Мне было непросто выйти из дома.

– Ну, с таким сугробами всем нелегко выбираться на улицу. Этот год выдался очень снежным, – посетовала она. – По радио говорили, сейчас самая снежная зима за последние десять лет.

– Я не про снег. Мне просто не хотелось выходить.

– Мы рады были помочь, – сказала соседка, задумчиво посмотрев на меня. – Звоните в любое время, если понадобится что-то еще.

– Вы замечательные соседи, спасибо вам за это, – заметила я. – Хотя сама никогда такой не была.

– Вы занятой человек, – добросердечно утешила меня миссис Стефенс. – Сейчас самая горячая пора на вашей работе.

– Наверное, вы правы.

– Счастливого вам Дня благодарения, – пожелала мне миссис Стефенс. – И еще раз спасибо за печенье. Выглядит очень вкусно. Брайан будет в восторге.

– Безгранично рада.

По дороге домой я подумала, что очень хочу быть похожа на эту женщину.

Около полуночи я позвонила Эндрю, узнать, добрался ли он до Солт-Лейка. Но нет. На дорогах было настоящее месиво – хуже, чем мы предполагали, он только что проехал Рок-Спрингс, поэтому в городе будет не раньше трех или даже четырех. Как бы то ни было, Эндрю пообещал приехать ко мне в десять. Я попросила его быть осторожнее.

Проснувшись на следующее утро, мне вдруг стало тревожно. Может, и правда тороплюсь? Говорят, если хочешь узнать человека получше, отправься с ним в путешествие. Что если Карина права, и я ошибалась в Эндрю? Вдруг мы не поладим? Тогда я, вся в расстроенных чувствах, застряну с ним в другой стране.

Я быстренько прогнала из головы плохие мысли и повторяла себе: «Это просто поездка». Если у нас с ним ничего не выйдет, то хотя бы выберусь из Юты и из этого холода. Давно надо было так сделать.

Несмотря на смятение, я радовалась, что наконец-то уеду из города.

Эндрю подъехал без нескольких минут десять. Я сидела в гостиной и ждала его. На нем была лишь тоненькая джинсовка. Я накинула лыжную куртку, выключила свет и открыла дверь в тот момент, когда Эндрю подошел к крыльцу.

– В Кабо куртка тебе не понадобится, – сказал он, и мы поцеловались.

– Надеюсь. Прогноз обещает не ниже девяноста градусов.

– Лично я готов. – Он распахнул джинсовку и показал цветастую гавайскую рубашку.

Я закрыла дверь на замок.

– Сброшу куртку сразу же, как только сядем в самолет.

Эндрю подхватил мою сумку, и мы пошли к машине. Он открыл для меня дверь, поставил багаж на заднее сиденье, обошел вокруг и сел за руль.

Несмотря на снежную кашу дорога до аэропорта заняла всего полчаса. Мы оставили машину на парковке длительного пребывания. Эндрю понес наши чемоданы на ближайшую остановку, откуда нас должен был забрать шаттл.

На остановке, по другую сторону от нас, стоял всего один человек и разговаривал по телефону. На мужчине было пальто в елочку, на шее длинный шерстяной шарф, а на голове ушанка из искусственного меха, подвязанная под подбородком. Его нос был таким же красным, как и шарф, время от времени мужчина прерывал разговор, чтобы чихнуть в потрепанный носовой платок. Мне стало жаль его. Но я старалась держаться подальше – не хватало еще заболеть в поездке.

Ждать пришлось недолго, уже через несколько минут подъехал шаттл. Эндрю подхватил наши сумки и занес в салон. Автобус оказался полупустым, а в конце нашлись даже два свободных места рядом.

– Ты какая-то тихая, – подметил Эндрю, когда мы уселись.

– Немного нервничаю, – пожаловалась я. – Но нахожусь в приятном предвкушении.

– Когда ты последний раз отдыхала?

– В смысле, отдыхала по-настоящему, за пределами Юты? – задумалась я. – Года три с половиной назад. Клайв ездил по делу в Новый Орлеан, и я с ним.

– Обожаю Новый Орлеан, – поддержал он меня. – Лучшая кухня в мире.

– Не знаю. Я только заказывала в номер. Ни разу не выходила за пределы отеля.

Шаттл высадил нас во втором терминале. Аэропорт был полон людей, спешащих домой на День благодарения. Мы не стали стоять в очереди, а прошли к стойке регистрации ВИП-пассажиров.

– Нужен будет твой паспорт, – попросил Эндрю, пока мы ждали сотрудника авиакомпании. Я выудила документ из сумочки и протянула ему. Через несколько минут мы, сдав багаж, получили посадочные талоны. Эндрю повернулся ко мне и предложил: – Если хочешь, я положу твой паспорт к себе, рядом со своим.

Я тут же вспомнила бредовое предостережение Карины и забеспокоилась.

– Спасибо. Конечно, положи.

До вылета оставался еще целый час, поэтому пройдя проверку, мы остановились выпить кофе и только потом отправились в терминал D. К нашему выходу тянулась длиннющая очередь, у двери к телетрапу толпились люди. Не прошло и нескольких минут, как служащий аэропорта пригласил на посадку пассажиров первого класса.

– Это мы, – сообщил Эндрю.

– Мы летим первым классом?

Он отдал мне посадочный талон.

– Жизнь слишком коротка, чтобы экономить. Могу я тебя немного побаловать? – И добавил: – Или много.

– Не уверена, что заслуживаю этого. Хотя мне все равно приятно.

– Конечно, заслуживаешь, – развеял он мои сомнения.

Пока мы шли по телетрапу, я сняла куртку.

– Где тебе больше нравится: у окна или в проходе?

– Без разницы.

– Тогда садись у окна и наслаждайся видами Кабо.

Самолет был полон, но мы сидели свободно. Единственный раз в своей жизни я летала первым классом семь лет назад, когда Клайв встречался с клиентом в Питтсбурге, а поскольку тогда был праздник, клиент предложил купить билет и мне.

– Ты, наверное, отдал целое состояние.

– Около пятидесяти елок. Но ты того стоишь.

Я устроилась на просторном кожаном кресле.

– Мне нравится, как начинается наше путешествие.

– Хорошо. Потому что это только вступление.

Я достала телефон.

– Это мне тоже не понадобится, – и отключила его. – Теперь я по-настоящему свободна.

Через минуту подошел бортпроводник узнать, не хочу ли я чего-нибудь выпить. Я заказала клюквенный сок с 7Up и выглянула в окно. Снег не прекращался, и стекло иллюминатора затянуло тонкой коркой льда.

– Скорее всего, придется обрабатывать самолет от обледенения, – сообщил мне Эндрю.

– Это долго?

– Смотря сколько самолетов перед нами. Думаю, минут пятнадцать.

Эндрю оказался прав. Самолет отправили на обработку. По шуму процесс походил на автомойку. Когда мы наконец поднялись в воздух, Эндрю взял меня за руку и откинулся на спинку кресла. Я была счастлива. Интересно, будем ли мы держаться за руки на обратном пути.

Перелет до Кабо занял меньше трех часов. Почти весь первый час мы с Эндрю, пока ели завтрак, болтали. Когда подносы унесли, мой спутник взялся читать «Уолл-стрит-джорнал», а я отклонила спинку кресла и уснула. Проснулась только, когда мы начали снижаться и стюардессы готовили самолет к посадке. Эндрю укрыл меня одеялом. Как это мило.

Я посмотрела на голубую гладь моря, вспенивающуюся у берегов полуострова.

– Красиво, – произнесла я и поцеловала Эндрю в щеку.

Через несколько минут мы приземлились и вышли из самолета. Я удивилась, насколько в Кабо оказалось жарко. Даже без куртки одежды на мне было слишком много. В теплом и влажном воздухе витали цветочные ароматы духов. За посадочной полосой виднелась пустыня, а на горизонте вставали зубчатые силуэты гор.

К самолету подогнали передвижной трап, прикрепленный сзади грузового автомобиля. Осторожно ступая по заржавевшим ступеням, мы спустились на раскаленный асфальт. Эндрю задержался на мгновение у трапа, набрал полную грудь воздуха и выдохнул:

– Как же здорово снова сюда вернуться.

– Когда ты был здесь в последний раз? – полюбопытствовала я.

– Год назад, – ответил он.

Сотрудник аэропорта провел нас в иммиграционный центр, который располагался в современном здании с кондиционерами, и мы забрали свои сумки. Вместе с нашим сели еще несколько самолетов, поэтому к месту выдачи багажа тянулась длинная очередь.

Через полчаса мы уже прошли иммиграционный контроль. В зале главного терминала, нас окружила толпа англоговорящих торговцев. Эндрю легко отмахивался от них, повторяя:

– No estoy interesado, gracias.

– Что ты им говоришь? – спросила я.

– Сказал, что нас это не интересует.

– Это таксисты?

– Нет, они предлагают снять квартиру.

Мы забрали арендованный автомобиль, вишневый «мерседес» с откидным верхом.

– Отличная машина, – восхитилась я.

– Знал, что тебе понравится.

– Далеко до кондо?

– Около получаса. Нам предстоит проехаться по красивейшим местам.

Мы опустили крышу и отправились в кондоминиум[8], расположенный в Лас-Каскадас-де-Педрегал, районе, построенном на горных склонах вдоль пляжа Педрегал. Проехав через пункт охраны, мы оказались в закрытом комплексе. Дорога была вымощена темным камнем, а на аккуратно подстриженных газонах росли экзотические представители пустынной флоры. Я даже вообразить не могла, как тут красиво.

– Мы будем жить здесь? – удивилась я.

Эндрю кивнул.

– Casa, dulce casa.[9]

– Здесь шикарно.

– Sí.[10]

Мы поставили машину на зарезервированное место на парковке, взяли багаж, вошли через главный вход. Лифт поднял нас на третий этаж.

Остановившись на пороге квартиры, Эндрю предупредил:

– В доме очень тепло. Мы выключаем кондиционер, когда уходим. Слишком дорогое электричество. – Он повернул ключ и открыл дверь. Тут же раздался пронзительный писк.

– Прости, это сигнализация. – Он подошел к панели управления, набрал какой-то номер и включил в комнате свет. Под потолком тут же зажужжали с полдесятка белых блестящих вентиляторов. Шторы на дальних окнах были плотно задернуты.

– Заходи, – пригласил он меня внутрь. – Я занесу сумки.

Я вошла, Эндрю, управившись с багажом, прошел в дальний конец комнаты и нажал кнопку на стене. Шторы раздвинулись, обнажив огромный патио с панорамным видом на морской пейзаж и бухту Кабо-Сан-Лукас.

– Бог мой, – не скрывая изумления, выговорила я.

Эндрю улыбнулся.

– Неплохо, да? – Он распахнул стеклянные двери. – Лучший вид во всем Кабо.

– Просто дух захватывает, – подошла я к самому краю патио.

– Это ты еще закат не видела, – предостерег он. – После заката загораются городские огни. Кажется, будто под нами небольшая галактика. Шикарный вид и днем, и ночью.

Патио был просторным, пол выложен плиткой, а вдоль всего балкона тянулись перила из нержавеющей стали. Из высоких, до самой талии, ярко выкрашенных горшков свисала не менее прекрасная бугенвиллея. Легкий ветерок доносил свежий соленый аромат океана.

Трудно было поверить, что каких-то шесть часов назад, я тряслась от холода под темным пасмурным небом.

– Какой сегодня красивый день!

– Здесь каждый день красивый, – откликнулся Эндрю, вплотную подойдя ко мне. – Это пляж Медано. Здесь не может быть никаких сезонных расстройств. – Он посмотрел на меня и насмешливо добавил: – Однажды мы обязательно найдем лекарство.

– Думала, мы его уже нашли, – произнесла я взяла его за руку и посмотрела в глаза. – Спасибо, что привез меня сюда.

– Спасибо, что приехала. – Мы поцеловались. Он откинулся назад и зажмурился от удовольствия. – Пойдем, покажу тебе наше жилище.

Держась за руки, мы вернулись в комнату. Там, возле длинного обеденного стола из красного дерева стоял замшевый угловой диван.

Кухня выглядела новой и современной: гранитные столешницы, фартук, бытовая техника с фасадами из нержавеющей стали. На стенах настоящие произведения искусства – красочные, абстрактные картины выделялись на фоне тисненных, кремовых стен и пола, выложенного коричневой плиткой.

– Я и не подозревала, что мы будем жить в таких роскошных условиях. Здесь даже лучше, чем у меня дома.

– Просто небольшой приятный отпуск, – скромно отозвался Эндрю. – Этот район называют местным Беверли-Хиллз. Виллы здесь стоят по несколько миллионов долларов.

– Должно быть, у тебя богатый друг, – предположила я. – Давно у него этот кондо?

– Около пяти лет. Дом был здесь одним из первых, и мой друг купил его еще на стадии строительства. Вот почему, отсюда открываются лучшие виды.

– Выглядит так, будто этой квартире не больше пяти недель. Как новая.

– Ну, ей пользуются всего несколько недель в году, так что ты права во всех отношениях. – Эндрю поднял мою сумку. – Твоя комната там.

Я прошла за ним по небольшому коридорчику в просторную спальню с огромной двуспальной кроватью с кожаным изголовьем цвета слоновой кости, отделанным бордюром из красного дерева. Эндрю подошел к окну, раздернул шторы, и передо мной открылся очередной захватывающий вид на гавань.

– Это хозяйская спальня. Здесь ванная. – И он включил свет. Ванная комната была безупречна: плитка, стеклянная душевая кабина и шкафчики из темного вишневого дерева. В один из них врезаны две раковины – алебастровые чаши – с золотыми смесителями.

Я повернулась к Эндрю.

– В этой комнате должен жить ты.

– Ты же моя гостья, – возразил он.

Я обошла комнату и села на кровать. Она была жесткой, но удобной. Легла на спину, утонув в мягком покрывале.

– Ну как, пойдет? – спросил Эндрю.

Я чуть не рассмеялась.

– Еще бы, лучше быть не может. – Я снова села. – А где твоя спальня?

– В другом конце кондо. – Он огляделся. – Надо бы съездить за продуктами. Можешь прокатиться со мной или остаться здесь.

– Я поеду. Когда?

– Спешки нет. Отправимся, когда будешь готова. Распакуй пока вещи, освежись. Буду ждать тебя в гостиной. – И Эндрю вышел из комнаты. Я закрыла за ним дверь, разделась и пошла в душ. Намылила волосы мексиканским шампунем со сладким ароматом, села на пол душевой кабины и расслабилась, подставив тело под струи воды.

Неожиданно, сама не знаю почему, я вдруг заплакала. Возможно, произошло что-то вроде высвобождения: никогда не чувствовала себя настолько свободной. Ни боли, ни стыда. Никто, кроме Эндрю, меня не знал, никому не было до меня дела. Это больше чем свобода. Полная анонимность. Я чувствовала, как вместе с пеной в водосток утекают остатки стыда.

Но что еще лучше, рядом находился человек, которому я небезразлична. Почему он заботится обо мне? Я давно – даже не помню когда – не была так счастлива.

Разложив вещи в пустой комод, стоящий в спальне, я переоделась в более подходящую для мексиканского пекла одежду – ярко-голубую майку с открытыми плечами и узлом на талии.

Взглянула на себя в зеркало. Впервые на мне было надето что-то нарядное, и хотя чувствовала себя слегка не в своей тарелке, выглядела я довольно симпатично. Обычно я придерживаюсь более консервативных взглядов на одежду, ведь большую часть жизни провела среди мужчин. Но Эндрю был другим. Хотелось, чтобы он обратил на меня внимание и по достоинству оценил мой внешний вид.

Я откинула волосы за плечи и вышла в гостиную. Эндрю сидел на диване, читая деловой журнал. Когда вошла, он поднял глаза. Мгновенье смотрел на меня, а потом с благоговением произнес:

– Estás preciosa.[11]

Я улыбнулась.

– Полагаю, следует ответить Gracias[12]. – Я подошла чуть ближе к Эндрю и немного покружилась. – Как тебе? Нравится?

– Нравится. Особенно ты.

Эндрю тоже переоделся. Теперь на нем были шорты, а гавайскую рубашку сменила рубашка льняная с коротким рукавом. Он выглядел обворожительно.

– Прости, что так долго.

– В Кабо некуда торопиться. Кажется, здесь это даже запрещено законом, о чем я вспоминаю каждый раз, как попадаю в город. – Он встал. – Едем?

Мы спустились, сели в машину и проехали около трех миль в сторону прибрежного городка, лежащего внизу. Пляж с белым песком окаймляли пальмы и гигантские карнегии[13]. Вдалеке, сразу за гаванью, на якоре стоял круизный лайнер. Мы остановились на рыночной парковке.

Вернувшись в кондо, Эндрю сказал:

– Мне надо немного поработать. Буду занят несколько часов. Если хочешь, то на западной стороне комплекса есть бассейн.

– Ни слова больше, – прервала я его. – Не думала, что елочный бизнес требует столько времени и сил.

Он усмехнулся.

– Не требует. Но у меня есть и другие дела.

Я направилась было в свою комнату, но Эндрю остановил меня.

– На шесть часов у нас зарезервирован столик. Выходим в пять тридцать.

– Значит, у меня есть четыре часа на то, чтобы хорошенько обгореть.

– Кстати говоря, в шкафчике в твоей ванной есть крем от загара.

– Я не к этому… – улыбнулась я. – Спасибо.

Вернувшись в комнату, я надела бикини, потом вышла в гостиную. Эндрю сидел на диване и работал за ноутбуком. При моем появлении он оторвал взгляд от экрана.

– Обалдеть!

– Ну, да, – проговорила я. – Если бы не эта бледность…

Он предостерегающе поднял руку.

– Правильно отвечать: «Gracias, Señor».

– Gracias, Señor, – улыбнувшись, произнесла я.

– De nada.[21] Развлекайся.

Бассейн оказался роскошным, людей мало. Если это антидот от САР, то я легко могла принять лишнего. Свежий теплый воздух и прохладная вода действовали исцеляюще как на тело, так и на душу. Я намазалась маслом для загара и добрых полчаса пролежала под открытым солнцем, прежде чем укрыться. Кожа оставалась белой словно снег, но мне не хотелось получить ожог и испортить отдых. Устроившись в тени пальм, я читала до половины пятого, а потом пошла готовиться к ужину.

Когда вернулась в кондо, Эндрю разговаривал по сотовому. Увидев меня, он помахал.

Я прошла в спальню, приняла душ, уложила волосы и накрасилась. Приятно было осознавать, что есть человек, для которого хочется выглядеть красивой. Будучи замужем, я смеялась над Кариной, делившей своих ухажеров на тех, для кого надо брить ноги, и на тех, для кого не надо. Теперь я опять стала свободной, и до меня дошло, что она не шутила.

Когда я снова появилась в гостиной, Эндрю уже ждал меня.

– Тебе непременно понравится это место, – сказал он. – Оно называется «У Эдит».

– У меня была тетка, которую звали Эдит.

– Мексиканка?

– Нет, – улыбнулась я. – Мерзавка.

Ресторан «У Эдит» располагался на пляже Медано, недалеко от того рынка, где мы сегодня закупились продуктами. Я сразу поняла, чем он так приглянулся Эндрю. Здесь царила атмосфера настоящей мексиканской фиесты. По большей части столы стояли в открытых беседках с соломенными крышами, вокруг, по крайней мере, со стороны суши, высились пальмы, бамбук и пышные кусты бугенвиллеи.

С соломенных крыш свисали разноцветные стекляшки, жестяные фонарики и моравские светящиеся звезды – все эти побрякушки над головами посетителей напоминали пиньяты. По краям травяных навесов тянулись гирлянды. Столы застелены яркими скатертями самых разных цветов: от фуксии и оранжевого до лимонно-зеленого и алого. На плетеных стульях висели красочные мексиканские накидки.

Трио музыкантов – скрипка, гитара, контрабас – переходя от столика к столику, пели серенады и играли традиционную мексиканскую музыку, естественным образом вливаясь во всеобщую какофонию.

В добавок к шумной атмосфере в ресторане было очень много огня, не только от мерцающих свечей в центре каждого стола, но и от голубых струй, лившихся из бутылок и серебряных соусниц.

– Они здесь любят фламбированные блюда, – пояснил Эндрю. – Это часть представления. Больше огня – выше прибыль.

– Сам придумал?

– Боюсь, что да.

– Остроумно.

– Это как в газетах: больше крови – выше рейтинг.

– Журналисты выпили немало моей крови за последнее время, – серьезно произнесла я.

– Давай оставим эту тему в холодных краях, – остановил он меня.

Официантка усадила нас в главной беседке рядом с центральной кухней – открытое сооружение с кирпичными стенами, где толпились повара, все как один в высоких белых колпаках.

– Какое сказочное место, – восхитилась я.

– Это ты еще ничего не пробовала, – ответил Эндрю. – Они славятся своими стейками, морепродуктами и десертами.

Я открыла меню и громко охнула.

Эндрю рассмеялся.

– Увидела цены?

– Семьсот восемьдесят пять долларов за креветку?

– Песо, – успокоил он.

– Но тут значок доллара.

– Да, они пользуются тем же самым символом. Сбивает с толку, но на самом деле все просто. Если цена кажется возмутительно высокой, значит, песо.

– А сколько стоит песо?

– Когда я проверял последний раз, один песо стоил около десяти центов. Так что тарелка с креветками обойдется нам примерно в сорок долларов.

Мы решили заказать несколько разных блюд и разделить их. На закуску нам принесли карпаччо из тунца, сырные конвертики, затем салат «Флирт», заправленный медом, имбирем и ликером из цветов гибискуса. Все подавалось настолько же артистично, насколько колоритным было это заведение.

Прежде чем мы заказали горячие закуски, официант принес поднос с еще сырыми мясными блюдами, демонстрируя то, что подают сегодня. Мы взяли жаренного на гриле лобстера, энчиладас[22] с креветками и фаршированный перец чили.

– Давно ты сюда приходишь? – спросила я.

– С тех пор как впервые побывал в Кабо лет восемь назад. С тех пор бываю здесь постоянно.

– А Эдит на самом деле существует?

Эндрю кивнул.

– Существует. Я даже встречался с ней, когда пришел сюда в первый раз. У нее удивительная история. Она приехала в Кабо пятнадцатилетней девчонкой и устроилась официанткой. В то время ресторан, кажется, назывался «Эсмеральда у моря» или как-то так. Через двадцать лет она выкупила его у владельца и назвала своим именем.

– История грандиозного успеха.

– От таких рассказов теплеет на душе, правда ведь?

Эндрю настоял, а я не особо сопротивлялась, на том, чтобы заказать два десерта: банановый фламбе и их фирменный флан. Пока мы ели сладкое, к нашему столику подошли музыканты.

– Что вы позволите сыграть для вашей прекрасной дамы? – с сильным акцентом спросил гитарист.

– Что-нибудь романтическое, – предложил Эндрю.

Гитарист поднял брови.

– В таком случае мы сыграем Novia Mia.

– Как это переводится? – полюбопытствовала я.

– Моя девушка, – перевел Эндрю.

Музыканты заиграли быструю мелодию, гитарист загорланил на весь ресторан, время от времени ему подпевали друзья, не всегда попадая в ритм своими скрипучими голосами. После первого куплета Эндрю расхохотался.

– О чем он поет? – спросила я.

– Он поет: «Твое лицо так красиво, что станет для меня пыткой».

Мужчины закончили песню, в унисон выкрикнув что-то типа «оле!». Мы захлопали в ладоши. Эндрю протянул гитаристу двадцатидолларовую купюру, мужчины поблагодарили его и перешли к следующему столику.

– Как здорово! – воскликнула я.

– И, знаешь, это правда.

– Что правда?

– С самой нашей первой встречи твое лицо доставляет мне немало мук.

– Не похоже на комплимент.

Эндрю снова засмеялся.

– Прости. Ты права. Некоторые слова не поддаются переводу.

Поскольку спешить нам было некуда, мы еще долго сидели и не торопясь потягивали кофе. Вернувшись обратно в кондо, я сказала:

– Какой удивительный получился день. С трудом верится, что он начался в Юте.

– Это еще только разминка, – подмигнул Эндрю. – В буквальном смысле. Завтра целый день впереди, так что отдых нам не повредит.

– Чем займемся? – поинтересовалась я.

– Поедем на море.

Идея пришлась мне по душе.

– Во сколько выезжаем?

– Надо успеть на лодку, поэтому в полдевятого уже выходим.

Я взглянула на свои часы.

– Сколько сейчас здесь время?

– Одиннадцать. Кабос, как и мы, живет по зимнему времени.

– Спокойной ночи, – прошептала я.

– Sueños dulces, Linda.Сладких снов.

– Ты только что назвал меня Линдой.

– По-испански Linda значит «красотка», – пояснил он. – Я не оговорился.

– Ну, тогда ладно. Уж подумала было, ты спутал меня с предыдущей гостьей Кабо.

– Ты единственная женщина, которую я сюда привозил. Если, конечно, не считать моей бывшей жены, – не задумываясь, сказал он.

– Конечно, – эхом отозвалась я. Мы поцеловались, и я осторожно добавила:

– Не называй меня больше Линдой. Так зовут мою сотрудницу.

– Постараюсь.

Мы снова поцеловались, на этот раз страстно. Наш поцелуй начал переходить во что-то большее. И вдруг он отступил.

– Я должен остановиться.

– Почему ты думаешь, что я хочу останавливаться?

– Не хочу усложнять.

– Ах, вот оно что, – вздохнула я. – Спокойной ночи, красавчик.

– Спокойной ночи, Линда.

Я улыбнулась ему и отправилась в спальню, готовиться ко сну. Шторы все еще были открыты. Город раскинулся под нами словно покрывало со стразами. Я сняла часы, положила на ночной столик, забралась в постель, лежала и улыбалась. Простыни пахли свежестью. Сегодняшний день начинался в холоде, беспокойствах, а закончился теплом и счастьем. Мне не терпелось узнать, что ждет меня завтра.

Сегодня я проснулась, купаясь в лучах утреннего солнца. Возможно, это то же самое солнце, что светит дома, но здесь оно явно старается куда лучше.

Эндрю уже встал. Было слышно, как он бренчит посудой. В воздухе вовсю витали вкусные запахи. Я надела купальник, накинула сверху халат, собрала в хвост волосы и вышла из спальни.

Эндрю стоял у плиты и жарил на сковороде яйца. На нем были сине-белые купальные шорты, пляжные кроссовки, нежно-голубая льняная рубашка с коротким рукавом. Он был очарователен. Как и всегда.

– Доброе утро, cariña[23]! – поприветствовал он меня.

– Доброе! – Я подошла к нему. Мы поцеловались. Он протянул мне кофе. – Спасибо! Cariña?

– Это значит «дорогая».

– Ты не забыл, что мою лучшую подругу зовут Карина? Она тоже работает со мной.

– Второй промах, – посетовал он. – Линда и Карина. Может, огласишь весь список своих сотрудников?

– У меня их не так много. К тому же вряд ли в испанском языке есть слова Кайли и Нишель.

– Я это учту. Как спала?

– Лучше, чем обычно. – Я взглянула на плиту. – Что готовишь?

– Уэвос ранчерос[24] на кукурузных тортильях. Любишь авокадо?

– Обожаю авокадо. Почти так же сильно, как мужчин, умеющих готовить.

– Хорошо, – сказал он. – Потому что я отношусь и к тем, и к другим.

– Не поняла.

– Не бери в голову. – Эндрю взял со сковороды яйцо, потом опустил его на хрустящую тортилью, где уже лежали листик салата и пережаренные бобы. Посыпал все кориандром, добавил халопеньо[25]. – Это чтобы ты проснулась, – и подал мне тарелку.

– Мне казалось, ты говорил, что не любишь готовить.

– Если можно не готовить, я не готовлю, – подтвердил он.

– Еще и так красиво все оформил.

– Смотрю кулинарные шоу, когда нечего делать. – Эндрю поставил на стол тарелку и кувшин с соком гуавы.

– Мы сегодня едем на море?

– Да. И на пляж. До лучших пляжей можно добраться только на лодке.

Закончив завтрак, мы составили тарелки в раковину.

– Давай помою, – предложила я.

– Не надо, Джаззи все приберет.

– Джаззи?

– Прости. Вообще-то ее зовут Джазмин. Она убирает кондо, пока мы в городе.

Я сходила в комнату, взяла свою холщовую пляжную сумку, книгу, iPod и еще кое-какие вещи. Эндрю с огромным рюкзаком за плечами уже стоял в дверях.

– Я взял крем от загара, масло и полотенца. По пути заедем в продуктовый, надо докупить еды.

Мы снова поехали в mercado, купили хлеб, мясо, сыр и две большие бутылки воды. Затем пешком спустились к пирсу, где стояли экскурсионные лодки. Эндрю обнял невысокого крепкого мужчину с бородой и усами, на футболке которого красовался Дэвид Боуи.

– Мэгги, знакомься, мой друг Эль Капитан.

– Очень приятно. – Я пожала руку мужчине и посмотрела на Эндрю. – Ты назвал его капитаном?

– После шести лет знакомства могу называть его только так, – пояснил Эндрю.

Эль Капитан выдал нам спасательные жилеты и снаряжение для снорклинга, а затем его помощница, худощавая черноволосая девушка-подросток на ломаном английском зачитала правила безопасности. После чего мы и еще три пары – одна из Мексики и две из Штатов – поднялись на борт.

Одна из пар, американцы, казалась очень нелепой. Ему под шестьдесят, он грузный, с залысинами, в темных очках и несметным количеством толстых золотых цепей, свисающих с шеи до самого живота. Женщина молоденькая, на вид не больше тридцати, стройная, но не худая, с идеальным загаром, в вызывающем купальнике-стрингах. У нее были длинные светлые волосы, одна рука полностью покрыта татуировками, почти на всех пальцах по массивному кольцу с бриллиантом. Вероятно, это и сближало ее с мужчиной.

Наше судно представляло собой длинную, с навесом и стеклянным дном лодку, по краям которой стояли старые деревянные лавки. Лодка называлась «АББА», что не ускользнуло от нашего внимания.

– Твоему отцу бы понравилось, – сказал Эндрю, когда мы расселись по местам.

– Уверена.

– Может, мне называть тебя Агнета?

– Ну, уж нет, спасибо, – состроила я недовольную гримасу. – Только попробуй.

Как только все были на борту, Эль Капитан запустил лодочный мотор, к соленому аромату морского воздуха примешался резкий запах бензина и выхлопных газов. Девочка отвязала нас от пирса. Освободившись от каната, мы вышли из гавани и направились в открытое море.

Нашим первым местом назначения стала скала Пеликан. Лодка остановилась в ста ярдах от берега, и были вывешены дайв-флаги[26]. Почти полчаса мы провели в спокойной бирюзового цвета воде, наблюдая за многочисленными разноцветными экзотическими рыбами.

Пожилой мужчина остался на лодке, тогда как его страстная спутница погружалась вместе со всеми. Я ведь не ехидничаю, нет? Она постоянно жалась к Эндрю, даже несколько раз «случайно» его задела. Если она не терлась около него, то вела себя так, будто позирует, и постоянно вызывающе поправляла под водой купальник, чтобы все, кто был в маске, мог это увидеть. Я изо всех сил старалась сосредоточиться на морской жизни, но блондинка упорно вылезала на середину сцены.

Уже на лодке Эндрю спросил меня:

– Знаешь, какая из обитающих здесь тварей самая опасная?

«Блондинка», – подумала я, а вслух сказала:

– Звучит, как вопрос из викторины. Наверное, акула.

– Акула-молот, – влезла в наш разговор белобрысая.

– Кальмары, – сам ответил Эндрю. – Раз в год кальмар Гумбольдта приплывает в воды Калифорнийского полуострова в поисках пищи. Рыбаки называют его diablorojo, красный дьявол. Эти кальмары достигают девяти футов в длину. Известны тем, что хватают людей, плавающих на поверхности, и утягивают их под воду.

– Ты это выдумал, – не поверила я.

– Нет. Как-то смотрел о них документальный фильм.

– Я тоже смотрю документалки, – сказала я. – Про бобров, например, смотрела.

Эндрю разразился смехом.

– Не шучу. Это правда.

– Я… – Он замотал головой. – Короче, съемочная группа спустила ночью под воду оператора в кевларовом жилете.

– Что за кевлар? – опять влезла блондинка. – Типа Гуччи, что ли?

Я с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза.

– Пуленепробиваемый жилет, – объяснил Эндрю. – В общем, они ждали, когда приплывет кальмар. А кальмары умеют менять цвет в зависимости от окружающей среды, поэтому практически невидимы, пока не подплывут к тебе вплотную.

– Типа маскируется, – догадалась блондинка.

– Точно, – подтвердил ее догадку Эндрю. – Но в голодном угаре они начинают мерцать, быстро сменяя цвет с красного на белый. Так вот, кальмар напал на дайвера и своим клювом проткнул ему жилет.

– У кальмаров есть клювы? – спросила я.

– У кальмара Гумбольдта очень острый клюв, похожий на клюв попугая. Только у кальмара он черный, а по силе укуса их можно сравнить с африканскими львами. Они даже металл могут прокусить. У них восемь щупальцев, на каждой больше сотни присосок с острыми как бритва зубцами.

– Кошмар, – ужаснулась блондинка.

– Самое страшное, эти кальмары передвигаются косяками по тысяче и больше особей. Ночью можно видеть, как из воды, словно листья агавы, высовываются сотни щупалец.

– Что такое агава? – недоуменно спросила блондинка.

– Суккулент, – сказала я, напоминая ей о своем существовании. – С длинными и острыми шипами. Вряд ли бы вам захотелось на такой наткнуться. – Я заметила, как Эндрю ухмыльнулся. – Из них делают текилу.

– Текилу я люблю, – протянула она, еще ближе придвигаясь к Эндрю. – Не знала, что ее делают из кальмаров.

Эндрю не стал пускаться в объяснения.

– Это правда? Делают из кальмаров?

Эндрю кивнул.

– Можете не сомневаться. – Потом он повернулся ко мне и вытянул руку. – Если представить, что пальцы – это ноги, то клюв будет находиться прямо здесь. – Он ткнул в центр ладони. – Вот так они нападают. – И Эндрю выставил руку перед моим лицом.

– Прямо фильм ужасов, – сказала я.

– Смотри-ка, сколько нового ты от меня узнала, – подмигнул Эндрю.

– О чем болтаете? – подошел к нам папик этой блондинки, наконец-то заметив, что его женщина оказывает слишком много внимания Эндрю.

– О кальмарах и агаве, – сообщила ему блондинка.

– Агава, – повторил мужчина. – Из нее делают текилу.

– Просто чудища какие-то, – наклонилась девушка к Эндрю.

– Это еще не все, дальше еще хуже, – сказал Эндрю. – Кальмар утащил оператора почти на шесть футов. Только веревка, которой тот был привязан, помогла ему высвободиться из лап чудовища. Кальмар был такой сильный, что дайвер вывихнул плечо и сломал запястье в пяти местах. Если бы этот зверь успел схватить его клювом, пришлось бы ампутировать руку.

– Спасибо, что не рассказывал всех этих ужасов до погружения, – поблагодарила я. – Больше в воду ни ногой.

– Причин для беспокойства нет. Кальмар Гумбольдта кормится только ночью.

– Звучит, как название какого-нибудь фильма ужасов, – снова встряла блондинка и ногой прижалась к ноге Эндрю. – «Они кормятся только ночью».

«Это она, видимо, про себя», – подумала я.

Эндрю отодвинулся от нее.

– К тому же живут кальмары только на глубине, – успокоил он меня. – Не стоит ждать их возле берега.

– Все равно не буду больше купаться, – настаивала я на своем.

От скалы Пеликан наша лодка отправилась к Краю земли, то есть к мысу Калифорнийского полуострова, по пути мы встретили колонию морских львов, а потом поплыли посмотреть на знаменитую каменную арку Кабо-Сан-Лукаса, Эль Арко.

– Каждые четыре года или около того, уровень воды здесь меняется, и под аркой образует проход, – рассказал Эндрю.

– А сейчас под ней нельзя проплыть? – спросила я.

– Нет. Может быть, в следующем году.

Через минуту мы подошли к пляжу, где Эль Капитан объявил:

– Друзья мои, сейчас мы высадимся на Плайа-дель-Амор, который еще называют Пляжем любви. Здесь очень приятный песок, нет волн, можно спокойно поплавать. Рядом находится Пляж разлуки. Там уже не так спокойно, есть опасные обратные течения. Плавать там не советую. И помните, что название ему дано не просто так.

Все засмеялись.

– Это я уже проходила, – сказала я.

– Я тоже, – кивнул Эндрю.

– Я подведу лодку к берегу, и вы выйдете через нос. На часах почти одиннадцать. Встречаемся на этом же самом месте в четыре часа. Не забывайте, что наша лодка называется «АББА». Пожалуйста, не опаздывайте, не заставляйте других пассажиров вас ждать.

Лодка подплыла к пляжу и не остановилась, пока не уткнулась корпусом в песок. Мы один за другим спустились через нос на берег. Я постаралась высадиться после блондинки. Не хотелось, чтобы она и тут увязалась за нами.

Безупречно чистый, мягкий, теплый песок был обрамлен красивейшими каменными образованиями, которые, словно скульптуры, поднимались над пляжем.

Эндрю перенес наши вещи на свободное место ярдах в тридцати от воды. Мы разложили пляжные полотенца и намазали друг друга кремом от загара. Следующие два часа мы плескались, ныряли на Пляже любви, но когда людей прибавилось, пришлось перебраться на менее оживленный Пляж разлуки, где мы продолжили нежиться на солнышке и в уединении съели привезенный с собой ланч. У местных торговцев купили спелые манго, сок маракуйи. Короче говоря, отдыхали на полную катушку.

Назад, на пляж Медано, наша лодка вернулась уже к закату. На пирсе ждала блондинка со своим ухажером. Они пригласили нас выпить на свою виллу – девушка показала пальцем на гору. Их вилла была всего вполовину меньше того комплекса, где остановились мы. Эндрю поблагодарил новых знакомых, но вежливо отклонил приглашение, объяснив отказ тем, что у нас медовый месяц.

– Поздравляю, – обрадовался мужчина. – Надеюсь, вы как можно дольше задержитесь на Пляже любви. Пляж разлуки слишком дорого обходится.

Блондинка молча пожирала Эндрю глазами.

– Медовый месяц? – спросила я, когда мы пошли.

– Просто хотел им вежливо отказать.

Мы по-простому поужинали в небольшом баре под названием «Баха-Кантина»: заказали суп из морепродуктов в хлебных мисках, креветки в кокосовом кляре и мои любимые тако с рыбой.

В кондо вернулись уже затемно. Я немного сгорела и устала, но была счастлива. В квартире стояла прохлада – все это время работал кондиционер.

Я быстренько приняла душ, чтобы смыть с себя соль с песком, и вышла к Эндрю на патио. В воде, как на полотнах Ван Гога, блестела луна. На улице хорошо дышалось – воздух был умеренно влажным.

– Какие планы на завтра?

– Я подумал, после такого путешествия лучше отдохнуть. Выспимся, съездим в магазин, пообедаем, а после обеда я забронировал время в спа-салоне «Эсперанса». Это один из лучших спа в Латинской Америке.

– День ото дня лучше, – восхитилась я.

– Даже лучше, чем в Юте?

– Где это? Никогда не слышала.

Эндрю усмехнулся.

– Будешь клубничный дайкири[27]?

– Буду.

– Сейчас вернусь.

Он встал и пошел на кухню, пока его не было, я любовалась раскинувшимся внизу городом. Минут через пять Эндрю вернулся с двумя бокалами, на ободках красовались половинки лайма. Один бокал он протянул мне и уселся рядом.

– Спасибо. А я все смотрю на воду и жду, когда оттуда появятся ноги кальмара.

Он захохотал.

– Не ноги, а щупальца. Прости, что напугал. Не хотел, чтобы ты боялась воды.

– Значит, все правда?

– Каждое слово.

– Та блондинка, кстати, положила на тебя глаз.

Он удивленно поднял брови.

– Ерунда, это она по-дружески.

Я отпила дайкири и добавила:

– Ну да, ну да. Задержись мы там чуть дольше, она оказалась бы у тебя на коленях. Так хотелось заехать ей по физиономии.

– Рад, что сдержалась, – сказал Эндрю. – Мужик этот точно мафиози. – Он сделал небольшой глоток и поставил бокал на стол. – А мне приятно, когда ты ревнуешь.

– Это не ревность, – лукаво возразила я. – Ну, если только чуть-чуть.

Он снова взялся за бокал.

– Хочешь попробовать? У меня безалкогольный.

– Пьешь безалкогольный дайкири?

Эндрю кивнул.

– Я уже заметила, ты почти не пьешь.

– Раньше пил. Особенно, когда дела шли плохо. – Он печально посмотрел на меня. – Тогда все шло плохо.

– Что все?

– Брак. Семья. Бизнес. Все, что было для меня важно.

– Мне жаль, – сказала я. – Но сегодня у нас был просто великолепный день. Еще раз спасибо, что уговорил меня на эту поездку.

– Я знал, что тебе здесь будет лучше, – ответил он. – И мне.

– Ты хорошо меня знаешь.

– Хотелось бы.

Я посмотрела на залив, потом закрыла глаза и подставила лицо теплому ветру, позволив ему растрепать волосы. Глубоко вдохнула и поняла, все будет хорошо. Помолчав несколько минут, снова заговорила.

– Как давно я не была такой…

– Какой?

– Счастливой. – Я посмотрела ему прямо в глаза, вдруг слова вырвались сами собой: – И влюбленной.

Он, не отрываясь, глядел на меня. Мне вдруг стало не по себе.

– Прости, я…

– Я хотел сказать то же самое, – произнес он. – Просто ты меня опередила.

Его слова радостью разлились по всему моему телу. Поставила бокал и уютно устроилась у него на коленях. Мы просидели так почти час, пока я не сказала:

– Я так устала. Наверное, пора идти спать.

Он поцеловал меня в лоб.

– А я еще посижу. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Мы поцеловались, и я пошла к себе. Уже лежа в кровати, никак не могла поверить, что призналась ему в любви. Надеюсь, ничего не испортила.

Несмотря на предложение Эндрю выспаться, проснулась я рано. Эндрю, должно быть, совсем вымотался, потому что, заглянув в его комнату, увидела, как он, растянувшись поверх одеяла, мирно похрапывает.

Я натянула прогулочные шорты, майку на бретельках и вышла прогуляться, сначала вокруг комплекса, потом спустилась к самому пляжу и вернулась обратно. По пути мне попался сад кактусов с более чем тридцатью видов этого растения. Даже не представляла, как кактусы, оказывается, красивы. Для меня это всегда были лишь колючки, к которым не стоит приближаться. Возможно, здесь кроется метафора.

Когда я вернулась в кондо, Эндрю уже сидел на патио и потягивал кофе.

Увидев меня, он улыбнулся:

– Где ты была?

– Просто гуляла. Ходила до пляжа и обратно.

– А я было испугался, что ты сбежала от меня с другим мужчиной.

Я подошла, села к нему на колени и поцеловала.

– Мне тоже приятно, когда ты ревнуешь.

Уже через полчаса мы были в центре города. Машину оставили чуть левее от mercado. Кругом было полно туристов, они переходили от одного уличного торговца к другому, входили и выходили из магазинов одежды и ресторанов. Мы немного побродили вокруг, оказались на блошином рынке, раскинувшемся на несколько акров. Его наполняли торговцы, они продавали гончарные изделия, одежду, дешевую бижутерию, электронные безделушки, всякую дребедень, обычно популярную у туристов. Я ничего не купила, только фруктовый лед и шляпу, потому что солнце пекло нещадно.

Погуляв по блошиному рынку, мы направились к пристани, нашли уютное местечко в тени пальмы и присели отдохнуть.

– Как здесь много лодок.

– Однажды я их все посчитал, – сказал Эндрю. – Это, конечно, ничего не значит, так как их количество меняется каждый час. Но тогда я насчитал сто сорок семь штук.

– И что заставило тебя это сделать?

– ОКР, обсессивно-компульсивное расстройство. Я всегда все считаю. Наверно, поэтому и занялся финансами.

– Ты когда-нибудь выходил в море?

– Раньше да, – поделился он. – Причем часто. Когда у меня была лодка.

– У тебя была своя лодка?

Он кивнул, и лицо его приняло ностальгический вид.

– Тридцать пять футов в длину. Я назвал ее «Встреча».

– «Встреча»?

– Да, удобное название. Уехал отдыхать, а секретарь говорит клиентам: «Он на встрече».

– Умно, – усмехнулась я.

– Отличная была лодка. Когда дела пошли плохо, пришлось ее продать, – вздохнул он. – У меня есть мечта: поселиться на пенсии где-нибудь у моря и купить себе рыбацкую лодку, небольшую, но чтоб на ней можно было выходить в открытое море. Как Хемингуэй.

– Хемингуэй-писатель?

Эндрю кивнул.

– Хемингуэй любил море. У него был тридцативосьмифутовый катер, который он назвал «Пилар» в честь своей второй жены. Он был заядлым, совсем незаурядным рыбаком. Говорят, всегда брал с собой на борт пистолет-пулемет Томпсона, чтобы стрелять в акул, если они вдруг решат полакомиться его добычей.

Как-то раз они с другом поймали марлина, тянувшего на тысячу фунтов – крупнейший улов для обоих. Пока друзья пытались затянуть рыбину на лодку, приплыли акулы. Хемингуэй достал свой томми-ган и давай по ним палить, но план его не сработал. Кровавое месиво в воде приманило сотни голодных акул. В итоге рыбакам досталась лишь половина такого дорого сердцу улова.

Дружба кончилась, приятель обвинил Хемингуэя в том, что из-за его стрельбы он потерял самую большую из пойманных им рыб. С другой стороны, весь остальной мир от этой истории только выиграл, так как она легла в основу книги «Старик и море».

– Ты столько всего знаешь, – восхитилась я.

– Много читаю.

– Меня всегда удивляла связь между мужчинами и лодками.

– Меня тоже, – согласился он. – Может, страсть к путешествиям заложена в нас природой, а море – последний жизненный рубеж.

– У тебя тоже тяга к странствиям?

– Иногда я мечтаю просто исчезнуть, – не глядя на меня, тихо произнес Эндрю.

Я снова посмотрела на море.

– У моего отца была похожая лодка. – Я показала на элегантное, двадцати с лишним-футовое судно, стоящее прямо напротив нас. – Насколько помнится. Я видела ее всего лишь раз.

– Почему?

– Она была не для нас. Он купил ее на страховые выплаты после смерти мамы. С тех пор я редко его видела.

Следующие полчаса мы просто наблюдали, как лодки приходят к пристани и отходят от нее.

– Посмотри, какая большая вон там яхта, – сказала я. – Интересно, сколько она стоит.

– Пару миллионов, – ответил Эндрю. – Здесь много денег. – Он показал на яхту, покачивающуюся в ярдах ста от пирса. – Видишь вон ту?

– С парусами или ту, что рядом, огромную черно-золотую?

– Которая черно-золотая. Раньше она принадлежала моему приятелю.

– Гигантская. Это тот же приятель, кому принадлежит кондо?

Эндрю кивнул.

– Внутри очень красиво. Жалко, я не могу тебе ее показать. Мраморные столешницы, деревянный пол из твердых пород, отдельный обеденный зал. Даже танцпол есть.

– Сколько стоит такая яхта?

Эндрю улыбнулся.

– Раз спрашиваешь, значит, она тебе не по карману.

– Я и так знаю, что не по карману.

– Чуть больше трех миллионов.

– Твой приятель очень богат.

– Был. Теперь он просто богат. – Эндрю снова перевел взгляд на лодку. – Они сменили название. Раньше яхта называлась «Волнение».

– В смысле, переживание?

– Да, но только морское.

– Интересно.

– Он умел играть словами. Одно время яхта называлась «Вольный ветер», это как раз про него, он любил свободу.

– Сорвиголова?

– Кто?

– Твой приятель.

– Раньше был. Но сейчас уже угомонился.

– Вот бы мне с ним познакомиться.

Эндрю повернулся ко мне.

– Я не хочу, чтобы вы встречались.

– Почему?

– Потому что ты ему понравишься.

– Тебе не о чем беспокоиться. – Я поцеловала его в щеку.

Мы пообедали в небольшом морском ресторанчике и пабе прямо в гавани, после решили прогуляться по округе, пока не подойдет время спа-процедур.

Спа-салон «Эсперанса» вполне оправдывал свой высокий ценник. Первые полчаса мы провели в их фирменном терапевтическом бассейне, Pasajede Agua – своего рода контрастная ванна, когда чередуется горячая и холодная вода. Сначала мы посидели в бассейне с горячими источниками, потом перешли в термальный грот и в конце ополоснулись под прохладными струями водопада.

Затем нам выдали толстые махровые халаты и велели дожидаться массажистов в специальной комнате. Эндрю заказал для нас особую процедуру под названием «Каменная романтика» – сначала массаж нагретыми камнями, потом джакузи и, наконец, массаж кожи головы и ступней. Все это продолжалось три часа – не помню, когда последний раз так расслаблялась и отдыхала. Все мои мышцы будто размякли и превратились в пластилин.

На выходе из спа я увидела, что все это удовольствие обошлось в тысячу долларов на каждого.

– Ну, и как тебе? – спросил Эндрю, когда мы вышли.

– Будто в раю побывала, – со счастливым видом произнесла я.

– Рад, что сводил тебя туда.

Мы поужинали недалеко от кондо, в ресторане «Эль Фаралльон» в районе Педрегал.

– Что такое Farallón? – спросила я.

– Farallón – это скалистый выступ.

Ресторан располагался на каменном уступе.

– Вот от почему такое название.

– Да, поэтому, – подтвердил Эндрю.

Я заказала морковный суп на кокосовом молоке с карри и козьим сыром, потом мы разделили на двоих севиче из лобстера с жареными на гриле кусочками ананасов. На второе у меня был морской окунь, рис с шафраном и болгарским перцем, жареная кукуруза с майонезом из эпазота. На десерт мы взяли одно пирожное «Три молока» с малиной.

Как обычно бывает в латиноамериканских ресторанах, здесь никто никуда не спешил, поэтому мы ели, болтали и смеялись почти до одиннадцати. Я выпила слишком много вина, Эндрю помог мне дойти до машины, подняться в кондо и проводил до самой кровати. Я села и подняла ноги.

– Сними, пожалуйста, туфли.

Он встал на колени и снял мне обувь.

– Твои ноги свободны, – объявил Эндрю, поднялся с колен и сел на кровать рядом.

– Это был самый лучший день в моей жизни, – прижалась я к нему.

– Пока да, но подождем до завтра, – сказал он.

– А что у нас завтра?

– Что бы ты хотела?

Я прикоснулась пальцем к его лицу и провела по щетинистому подбородку.

– Быть с тобой.

– Само собой. Я подумал, мы могли бы съездить в Тодос-Сантос. Мексиканская деревушка всего в часе езды к северу от нас. Тебе понравится. Есть в ней какое-то неповторимое очарование.

– Если это лишь просто неповторимое очарование, то я бы предпочла остаться здесь с тобой.

– Еще у них готовят замечательные тако с рыбой, – добавил он.

Просто невероятно, как сильно я его полюбила.

На завтрак у нас были кофе, черная хурма – по вкусу этот местный фрукт напоминает шоколадный пуддинг – и запеченные рулетики, фаршированные ветчиной, сыром и чипотле[28].

Закинув в сумку купальники с полотенцами, мы сели в машину и отправились на север в Pueblo Mágico Тодос-Сантос. Приставка Pueblo Mágico или «волшебный город» появилась лет десять назад с легкой руки секретаря по туризму Мексики и извещала об исторической значимости этого колониального поселения.

По дороге Эндрю вкратце поведал историю города. Тодос-Сантос построили в восемнадцатом веке иезуитские миссионеры, они пришли сюда, чтобы основать сельскую общину и обеспечивать провизией находящийся поблизости город Ла-Пас. Успешная деятельность общины привела к появлению миссии Санта-Роза-де-лас-Пальмас. Время шло, население росло, и городок превратился в крупного производителя сахарного тростника. Здесь же состоялось последнее сражение в Американо-мексиканской войне.

Мы ехали по 19-му шоссе – узкой, петляющей в пустыне дороге, которая тянется вдоль тихоокеанского побережья Южной Нижней Калифорнии. Дорога была спокойной, за окнами сменялись пустынные пейзажи, деревья Джошуа[29], яркие цветы и кактусы. Машин практически не было, поэтому мы с Эндрю беззаботно болтали.

– У Тодоса есть свой девиз, – сообщил мне Эндрю, когда на горизонте появился город. – «Здесь не случается ничего плохого».

– Тогда мне стоит переехать сюда, – сказала я.

– Я всерьез над этим подумываю. За последние несколько десятков лет город стал пристанищем для творческих личностей. Со всех уголков сюда съезжаются художники, писатели, музыканты. Их привлекали уединение и дешевизна, но вслед за ними потянулись люди. Теперь здесь полно народу, и не так уж дешево. Такая вот ирония судьбы. – Он взглянул на меня. – Жизнь художника полна мучений.

– Ты художник?

– Меня называли художником с деньгами, – покачал он головой. – Я всегда хотел писать романы. Была раньше такая мечта.

– И что же стало с этой мечтой?

– Разбилась о суровую реальность. – Он снова посмотрел на меня. – А у тебя? Были творческие порывы в свободное от кухни время?

– Рисовала немного.

– Хорошо получается?

– Разве у меня нет постоянной работы?

– Не знаю, – нахмурился он.

– Ты говоришь, как Карина. – Мы как раз въезжали в город, и я добавила: – В глубине души ты все еще мечтаешь писать?

Он задумался и ответил:

– Думаю, у меня есть, что рассказать. – Потом посмотрел на меня и улыбнулся. – Не знаю, правда, захочет ли кто-то это читать.

– Я буду читать.

– Отлично. Тогда сообщу издателям, что нашел своего читателя.

Тодос-Сантос оказался колоритным старинным городком. Миссионерская церковь немного напоминала Аламо, если судить по тем фотографиям, которые мне доводилось видеть. Вдоль мощеных улочек висели разноцветные флаги.

На такой маленький городишко, впрочем как и во всех туристических местах, приходилось неимоверное количество ресторанов. «Мекка для гурмана», как выразился Эндрю, и это хорошо, ведь в Кабо я дала волю живущему внутри меня гурману. Не набрать вес при таком раскладе просто невозможно.

– Тут есть один трейлер, где можно вкусно поесть, им владеют две подруги, – рассказывал Эндрю, пока мы шли в город. – Несколько лет назад о них написал журнал «Конде Наст Трэвелер»[30] и прославил их на весь мир. Одна из владелиц известная в Мексике актриса, а другая шеф-повар. Они утверждают, будто у них самая наисвежайшая рыба в городе, потому что рыбаки не в силах устоять перед красотой двух подруг.

– Нам определенно надо туда зайти, – сказала я.

– Я еще ни разу не разочаровался.

– В еде или в хозяйках?

– В обоих, – улыбнулся мой спутник.

Мы нашли трейлер недалеко от главного городского парка. Он носил подходящее название La Chulita, что на мексиканском сленге означает «секси-мамочка». Нам посчастливилось застать одну из прославленных хозяек, Дафну. Это была симпатичная женщина, одетая в стиле ретро, волосы убраны так, как носили в пятидесятых. Главным блюдом здесь считался севиче – лучший во всей Мексике, как утверждали многие. Мы заказали два разных вида: один с моллюсками, гребешками, марлином, кукурузой, перцем поблано[31] и авокадо; другой с креветками, манго и ананасом. Оба были превосходны.

Весь день мы гуляли по главным улицам городка, заглянули в три галереи искусств и в две пекарни.

– Как ты отыскал это место? – спросила я, еще не прожевав пирожное со сладким сливочным сыром.

– Прочитал в книге о путешествиях, – ответил он. – Тогда была моя третья или четвертая поездка в Кабо. Бывает, курортная жизнь немного наскучивает. Я приезжал сюда на мотоцикле.

– Рискованное предприятие.

– Ездить в Мексике всегда рискованно, – подхватил он. – Но в то время я просто вел себя как бунтарь.

– Ты был бунтарем?

– И до сих пор им остаюсь. Мне только дай повод.

Эндрю рассказывал интересные подробности обо всех местах, мимо которых мы проходили. Наконец, я не выдержала.

– Откуда ты так хорошо знаешь этот город?

– Я хотел сюда переехать.

– Значит, ты тогда говорил серьезно. О том, что мечтаешь на пенсии поселиться у моря?

Он кивнул.

– Там на пляже, к югу от города, продается небольшая гасиенда[32]. В придачу еще и рыбацкую лодку отдают. Хочу ее купить.

– На выручку от продажи елок?

– Угадала, – улыбнулся он.

– Если ты ее купишь, то будешь жить здесь…

– Таков план.

– А я буду там. В снегах.

Эндрю нахмурился.

– Да, проблема. – Он посмотрел на меня. – Но не та, которую нельзя решить.

Я не нашлась, что ответить, поэтому попросила:

– Мне бы хотелось увидеть место твоей мечты.

– Я покажу его, когда поедем домой.

До самого вечера мы бродили по городу. Потом Эндрю повез меня показать гасиенду. На несколько миль вокруг не было ни единой души. Сам же домик был очарователен, выкрашен в коралловый цвет, сзади просторное крыльцо, на котором можно сидеть и смотреть на море. Владение все еще продавалось. Лодки не было.

– Она, видимо, в море, – предположил Эндрю.

– Кто?

– Лодка. Она называется El Sueño.

– Что это значит?

– Мечта, – улыбнулся он в ответ.

Мы тронулись в обратный путь до Кабо, но сначала решили свернуть на пляж Серритос, примерно в десяти милях к югу от Тодос-Сантоса. Дорога до Серритос оказалась немного неровной и слишком ухабистой. К счастью, Эндрю не только прекрасно знал местность, но и убедил меня, что оно того стоит.

И действительно. Пляж был шикарен. Несмотря на вечерний час, немноголюден в отличие от всех других пляжей, где мы бывали. Лишь несколько местных серферов скользили по волнам, да вдалеке виднелись рыбацкие лодки.

– Кажется, это она. – Эндрю показал на море. – El Sueño.

Я надела в машине купальник, и мы пошли окунуться. Когда солнце коснулось горизонта, Эндрю расстелил полотенце. Мы уселись на пляже полюбоваться закатом и на добрую четверть часа замолчали. Страшно было вспугнуть царившую вокруг безмятежность. Когда солнце наполовину скрылось, Эндрю обнял меня.

– Я могу проводить так хоть каждый вечер. Мне это никогда не надоест.

«И мне», – подумала я про себя.

– Завтра День благодарения, – напомнил он.

В суматохе последних дней я совсем забыла про праздник.

– В Мексике празднуют День благодарения?

– Не все. Это американский праздник, но он набирает популярность.

– У нас есть какие-то планы?

– У меня всегда есть план, – отчеканил Эндрю. – Не всегда хороший, но какой-никакой план.

– Посвятишь меня?

– Нет.

– Ну и ладно. – Я улеглась ему на колени.

Еще час после захода солнца мы провалялись на пляже. В кондо вернулись уже за полночь и сразу легли спать.

– Доброе утро, – сказал Эндрю и раздвинул шторы.

Открыв глаза, я увидела его силуэт в лучах утреннего солнца.

– Доброе утро. Который час?

– Почти десять. Я решил, что лучше тебя разбудить. – Он подошел к столу и взял поднос. – Твой завтрак.

– Завтрак в постель?

– Прости, можешь съесть его на кухне, если так удобнее. Или на патио.

– Не извиняйся, – засмеялась я. – Просто мне никто никогда не приносил завтрак в постель.

– Это хорошо, – повеселел он, – только в кровати есть не очень удобно. Боишься лишний раз повернуться, чтоб ненароком не разлить сок или кофе.

– Вот и Клайв всегда так говорил – оправдывался.

Эндрю принес мне тарелочку йогурта с малиной и черникой, нарезанную кусочками дыню и диковинное пирожное, которое я никогда раньше не видела.

– Что это?

– Конча, – пояснил он. – С испанского переводится как ракушка.

– Выглядит как ракушка.

– Очень популярный здесь десерт. Внизу булочка с корицей, а сверху корочка из печенья.

Я попробовала. Восхитительный вкус, чему я уже не удивилась.

– С Днем благодарения! – поздравил он.

– И тебя! Ты говорил, у нас есть планы.

– У меня есть традиция. Надеюсь, ты не против, если сегодня буду командовать я.

– Ты командуешь каждый день, как мы сюда приехали. И мне это нравится.

– Отлично. Тогда, как будешь готова, выдвигаемся.

– Куда мы едем?

– A bendecir vidas[33], – произнес он и удалился из комнаты.

Я быстренько приняла душ, оделась и вышла на кухню. Эндрю сидел на диване, читая книжку.

– Поехали, – увидел он меня.

– Куда? – снова спросила я. – Только на этот раз по-английски, por favor[34].

– Снова в mercado.

– В магазин в День благодарения?

– Так точно.

– Надо составить список.

– Уже составил.

Лишь только мы вошли в mercado, Эндрю тут же обняла женщина, с которой он разговаривал в первый день. Эндрю прошел за ней на кассу, и она вручила ему исписанный с обеих сторон листок. Он изучил бумагу и протянул свою кредитку, что показалось мне несколько странным, ведь мы еще ничего не купили.

Когда он подписал счет, женщина передала ему связку ключей. Эндрю повернулся ко мне.

– Готово.

– Мы же еще ничего не купили.

– Они сами обо всем позаботятся.

Мы вышли из магазина. Но вместо того, чтобы пойти к машине, Эндрю направился к небольшому грузовичку, на борту которого было выведено название mercado.

– Сменим транспорт. Запрыгивай.

– Мы поедем на грузовике?

– Нам нужен простор, – заявил Эндрю. – К тому же приехать на машине туда, куда мы направляемся, будет некрасиво.

– А куда мы направляемся?

– Будем благо дарить. – Его лицо озарила широченная улыбка.

– Кому?

Эндрю вынул листок, который дала ему женщина в mercado.

– По списку.

Мы поехали на восток. Постепенно роскошные закрытые поселки и ухоженные дворы туристической части Лос-Кабоса сменились бедными городскими районами с убогими домишками и неприглядными окрестностями.

Бедняки Лос-Кабоса живут всего в нескольких милях от яхт, полей для гольфа и шикарных курортов, но это расстояние для них целая вселенная.

– Перед тобой Сан-Хосе-дель-Кабо, – сказал Эндрю.

Я разглядывала исписанные граффити стены и заброшенные строения. Казалось, мы попали в зону военных действий.

– Здесь не опасно?

– Нет, – успокоил меня Эндрю. – Хулиганы обычно не трогают американских туристов. А нас тем более.

– Ты с ними знаком?

– На это ушло несколько лет, – кивнул он.

Мы ехали по району, который имел все признаки лагеря беженцев. Из земли торчали десятки столбов, с них клубками свисали запутанные электрические провода.

– Когда строят курорт, никто не думает о том, где будут жить рабочие, так и появляются эти поселки. – Эндрю заглушил двигатель. – Вот как выглядит спонтанно строящийся город. Идем.

Эндрю распахнул задние створки кузова. Грузовик был почти доверху забит коробками, десятками коробок. Он вытащил одну, ту, что поменьше.

– Ты возьмешь эту. Она для детей.

Я заглянула внутрь. Там лежали шоколадные плитки «Хершис». Себе Эндрю взял одну из больших коробок и захлопнул дверцы.

Мы подошли к первому дому, на пороге тут же появилась женщина с ребенком на руках.

– Señor Colina, me da gusto a verle. Pásele por favor. – Она пошире открыла дверь.

– Нас приглашают войти, – перевел Эндрю.

Мы вошли. Внутри я увидела пыльный бетонный пол и крашенные штукатуренные стены, правда, краска давно выцвела, а штукатурка местами отлетела. С одной стороны дома была кухня со столовой, в ней старый деревянный стол и рядом посудный шкаф. На деревянной плашке, прибитой к стене, на ржавых проволочных крючках висели алюминиевые сковородки. Одеяло по другую сторону комнаты служило перегородкой, скрывая спальню хозяев, где на кирпичах вместо ножек стояла единственная широкая кровать. Над головой на проводе болталась одинокая лампочка.

В противоположность бетону и штукатурке лежали красочные тканые накидки. На стенах висели картины, вносящие в интерьер пыльной комнаты цветовое разнообразие. Самой большой был образ Девы Марии, рядом с ним икона – деревянный крест с распятым Христом.

В углу, на выцветшем красном диване сидели двое чумазых ребятишек и девочка постарше с малышом на руках. Она казалась еще слишком маленькой, чтобы быть матерью. При виде нас глаза у детей загорелись. Они в возбуждении повскакивали со своих мест.

Эндрю поставил коробку с продуктами на стол и обратился к женщине:

– ¿Cómo está, Señora Abreyta?[35]

– Estamos bien. Mi hija ha regresado a vivir conmigo. Esta es su hija.[36]

– ¿Ella es su nieta?[37]

– Sí.[38]

– Ella se parece a usted.[39] – Эндрю обратился ко мне: – Это ее внучка.

– Bella[40], – сказала я.

Хозяйка улыбнулась и с сильным акцентом произнесла:

– Спасибо.

Дети стояли перед нами, не сводя глаз с моих рук.

– Они помнят эту коробку с прошлого года, – объяснил Эндрю. – Дай им несколько плиток.

Я открыла коробку и вручила каждому по шоколадке. Наверное, золотой слиток не вызвал бы у них такого восторга.

—¡Gracias![41] – закричали они, побежали обратно на свой диван и принялись разворачивать угощение.

– Que Dios le bendiga, Señor.[42]

– Ya lo hizo.[43]

Женщина поцеловала в щеку сначала Эндрю, а потом меня.

– Por favor comen con nosotros.[44]

– Gracias, – поблагодарил Эндрю, – pero no podemos. Tenemos que visitar a otros.[45] – Он повернулся ко мне. – Она приглашает нас остаться. Все будут об этом просить. Но нам надо идти.

– Cuidense mucho[46], – сказал он женщине и всей ее семье.

– Adiós[47], – попрощалась я.

Мы пошли на выход, в руках у меня была коробка со сладостями. Оказавшись в грузовике, не смогла сдержать слез.

Эндрю сел за руль, пристегнулся и посмотрел на меня.

– Все в порядке?

Я отвернулась.

– Не могу поверить, что считала себя несчастной.

– В один из Дней благодарения я понял, что прожил очередной бессмысленный день. Не испытывал ни благодарности, ни счастья. До меня дошло, несчастен я, потому что не умею благодарить. Тогда и начал этим заниматься. Больше для себя, чем для них.

– И сколько лет так делаешь?

– Шесть, – ответил он. – Несколько лет назад пропустил один год. Но, возможно, именно тогда я нуждался в этом больше всего. – Огрызком карандаша он отметил первое имя в списке. – Первый готов.

– А как составляется список?

– Мне помогает Роза из mercado. Когда я решился на это, то попросил ее составить список тех, кому нужна помощь. В первый год было всего три семьи.

– Твой список разросся.

Эндрю заулыбался.

– Вести разносятся быстро, а отказывать тяжело.

Эндрю завел двигатель и через несколько кварталов остановился у другого дома. Следующие два часа мы колесили по городу, постепенно опустошая грузовик. Все семьи были разные, одно их объединяло – они жили в скромных лачугах, собственноручно построенных из самых разных материалов, которые им удавалось достать или даже купить. Как Эндрю и предсказывал, каждая семья приглашала нас к столу, но он вежливо отказывался.

Когда все адреса из списка были вычеркнуты, Эндрю остановил грузовик посреди открытого грязного участка. Нас тут же окружила компания неопрятных молодых людей с татуировками. К моему удивлению, Эндрю заглушил мотор, взглянул на меня.

– Не бойся. Все в порядке. – И вылез из машины.

К нему подошел самый большой и старший из парней. Они, как ни странно, обнялись. Потом в сопровождении остальных проследовали к заднему борту грузовика. Вскоре мимо меня прошли несколько мужчин с коробками в руках, каждый в свою сторону. Минут через пять водительская дверь распахнулась, появился Эндрю.

– Раздали последнее.

– Это все?

– Не совсем, – сказал он и посмотрел на меня. – Ты в порядке?

– Да. Просто немного испугалась.

– Я бы не стал подвергать тебя опасности. – Он завел машину. – Поедем поужинаем с одной из семей, для которой привозили продукты. В четвертом доме по списку. Это семья Вильяльта.

Эндрю поехал обратно в один из тех районов, откуда начинался наш сегодняшний день. Мы остановились перед домом, в который уже заходили. Нам на встречу вышел невысокий мексиканец.

– Bien venido, amigo.[48]

Эндрю поторопился выскочить на улицу.

– Señor Villalta, regresamos.[49]

– Señor Colina, mi amigo, mucho gusto a verle de nuevo.[50] – Мужчины обнялись. Потом хозяин посмотрел на меня. – Tiene una compañera. ¿Es su esposa?[51]

– No. Solo una amiga.[52]

Когда я тоже вылезла из грузовика, мужчина спросил меня:

– ¿Habla español?[53]

Я повернулась к Эндрю.

– Он хочет знать, говорю ли я по-испански?

Эндрю кивнул.

– Un poco[54], – ответил он мужчине, что, конечно же, было большим преувеличением моих языковых способностей.

– Добро пожаловать, Señorita, – произнес хозяин дома с сильным акцентом. – Мое имя es Эдвард.

– Приятно познакомиться, – медленно выговорила я.

Он посмотрел на Эндрю и многозначительно поднял брови.

– Ella es muy bonita.[55]

– Sí, ella es muy bonita[56], – согласился Эндрю.

Эти слова я поняла.

– Мэгги, – обратился Эндрю ко мне, – там, за твоим сиденьем есть бумажный пакет, не могла бы ты его захватить?

– Sí, Señor[57], – попыталась я пошутить.

– ¡Mira! Habla español![58] – воскликнул сеньор Вильяльта.

Я взяла пакет – внутри лежала бутылка – и пошла в дом вслед за мужчинами.

Внутри оказалось чуть больше пространства, чем в первом доме, несмотря на узкие комнаты. Стены так же были когда-то оштукатурены и покрашены, но штукатурка почти вся отвалилась, обнажив бетон. Вдоль двух стен свисали электрические провода, на которые хозяева вешали картины – в основном это были старые фотографии родственников и один большой цветной постер папы римского. В дальнем конце комнаты, рядом с одним из двух помутневших окон стоял ржавый напольный вентилятор.

Из всей мебели в гостиной были лишь два приставленных друг к другу дивана, накрытые яркими накидками. Я заметила, что принесенные нами коробки, так и стоят на кухне. Потолок в кухне оказался выше, чем в остальном доме, да и крыша из гофрированного железа отличалась от основной. По всей видимости, кухню пристроили позже – штукатурка со стен облупилась, под ней виднелись шлакоблоки.

Что примечательно, в семье были и печь, и холодильник. Правда, таких маленьких я в США никогда не видела, но здесь и это было большой роскошью. Тесная комната наполнялась ароматом запеченной индейки и ветчины.

– Давай мне, Мэг. – Эндрю протянул руку, чтобы взять у меня пакет. Я отдала.

– ¿Dondé está la Señora Villalta?[59] – спросил Эндрю.

– Se fue ala tienda para comprar le sun refresco.[60]

– Ustedes son muy amables. Muchas gracias, amigo.[61]

Эндрю повернулся ко мне.

– Я спросил, где его жена. Он сказал, что она пошла в магазин, чтобы купить нам содовую.

– Вовсе не обязательно, – заволновалась я.

– Для них важно быть хорошими хозяевами. – Эндрю обратился к мужчине: – Тогда, позвольте, преподнести вам это. – И осторожно достал из пакета овальную бутылку с прозрачным ликером.

Мужчина с благоговейным трепетом смотрел на бутылку.

– ¡Señor es un milagro! Muchísimas gracias![62]

– De nada[63], — ответил Эндрю.

Я улыбалась, видя, как хозяин рад нашему подарку.

– Что это?

– Называется сотол. Особый ликер, который делают из пустынного растения типа текилы, он особенно крепок. Здесь говорят, что первый стакан обостряет чувства, а второй сознание. – Эндрю протянул бутылку мужчине, который почтительно принял дар. – На созревание требуется больше двенадцати лет, удовольствие не из дешевых.

– Откуда ты знал, что ему понравится?

– При первой нашей встрече он спросил меня, пробовал ли я когда-нибудь сотол. Я даже не слышал о таком. Тогда он сказал, что это néctar de los dioses. Нектар богов. Он пил его лишь раз, еще в молодости, а рассказывал так, будто потерял любовь всей жизни. Вот я и подумал, не исполнить ли его мечту.

Эндрю снова заговорил с мужчиной:

– ¿Y como está la familia?[64]

Не знаю, о чем шла речь, но настроение нашего собеседника резко изменилось.

– Estos son tiempos difíciles, amigo.[65]

– Он сказал, что его семья переживает непростое время, – перевел для Эндрю. – ¿Que pasó?[66]

Лицо хозяина исказило еще большей болью.

– Ángel se unió con una pandilla. Le dieron una coche y dinero. Le mataron por una pistola después de nueve días.[67] – Он показал на дверь. – Hace dos semanas que su hermana lo encontró tres calles por allá.[68]

Эндрю обнял мужчину и произнес:

– Mis condolencias.[69]

Не знаю, о чем они говорили, но по щекам мужчины текли слезы. Эндрю снова повернулся ко мне. К моему удивлению, глаза его тоже покраснели.

– Месяц назад их сын вступил в наркобанду. Через девять дней его убили. Тело нашла сестра.

Я перевела взгляд на мужчину.

– Мне очень жаль. – Я подошла к нему и обняла.

– Gracias, Señora.[70]

Он вытер глаза рукавом и добавил:

– No quitaré más de su visita. Estoya gradecido.[71]

Через несколько минут в сопровождении двух девочек-подростков вернулась миссис Вильяльта. Она несла бутылки газированной воды «Харритос»[72]. Хозяйка была почти такого же телосложения, как и ее муж, невысокая, полная, хотя цвет лица казался чуть светлее. Девочкам на вид было лет по двенадцать-тринадцать.

– Señor Colina, – воскликнула женщина, – nos dió tanto esteaño.[73]

– ¿Todavía está bien a cenar con usted?[74]

– ¡Sí! ¡Sí! Estamos listos![75]

– Она сказала: «Давайте ужинать».

На стол выставили те продукты, что принесли мы, а так же свежие тортильи и тамале[76]. Столовые приборы были из разных наборов, а вместо тарелок приспособили небольшие потертые алюминиевые формы для выпечки пиццы.

– Эдвард нашел эти жестянки в мусорном контейнере за пиццерией, когда наводил там порядок, – рассказал мне Эндрю. – Раньше они ели из картонок.

Пока мы рассаживались, я спросила:

– Почему все зовут тебя мистером Колина?

– Так переводится с английского моя фамилия, – пояснил Эндрю. – Я мистер Хилл.

– Nuestro hogares humilde[77], – обратился к нам мужчина.

– No, no. Esunhonorparanosotros[78], – возразил Эндрю. – Он сказал, что у него скромный дом.

– Oraremos[79], – сказала миссис Вильяльта, потом повернулась ко мне и добавила на английском: – Мы молиться.

Ничего из сказанного я не поняла, но она прочла длинную горячую молитву и начала плакать. Когда произнесли «Аминь», вся семья перекрестившись приступила к еде.

Наша индейка была такой огромной, что им хватило бы на несколько ужинов, поэтому несмотря на непрестанные уговоры хозяев я съела лишь маленький кусочек.

– Coma, coma[80], – сказала миссис Вильяльта. – Está delgada[81]. – И воззрилась на Эндрю, чтобы он перевел.

– Она говорит, ты должна поесть. Говорит, ты слишком худая.

– Поблагодари ее от меня, – сказала я.

Эндрю недоуменно посмотрел на меня.

– Вообще-то это не комплимент.

На десерт мы ели сладкие тамале с корицей, завернутые в кукурузные листья. В гостях мы провели несколько часов. Хозяева делали все возможное, чтобы удержать нас подольше. По дороге домой я спросила:

– Почему она заплакала во время молитвы?

– Она молилась за душу своего сына, – сказал Эндрю и тяжело вздохнул. – Это трагедия. Здесь в Кабо быть бедным особенно тяжело. Быть бедным везде нелегко, но здешние бедняки видят курорты, яхты и машины богатых иностранцев, они видят, какой может быть жизнь. И вот на их пути появляются богатые мексиканские наркоторговцы, кажется, будто продажа наркотиков – единственный выход из этой нищеты. Особенно грустно оттого, что я только-только пристроил Эдварда на хорошую работу, садовником в кондоминиумах. Дела в их семье пошли на лад. Девушка, которая убирает у нас, Джазмин, его племянница.

Мы вернули грузовик в mercado и решили прогуляться вдоль пляжа. Я сняла туфли. Может, это последняя возможность походить босиком по песку перед возвращением в Юту. Мне стало грустно от пободной мысли. Через какое-то время Эндрю вдруг спросил:

– Надеюсь, ты не против такого Дня благодарения? Конечно, надо было предупредить тебя обо всем.

– Это честь для меня, – возразила я. – Не думаю, что когда-нибудь забуду сегодняшний день.

– Очень надеюсь, мы проводим его здесь не в последний раз.

Я посмотрела на него и улыбнулась.

– И я надеюсь.

– Но очень утомительно.

– Как раз подумала, неплохо было бы вздремнуть. В индейке содержится триптофан. Он действует как снотворное.

– Вряд ли ты съела его столько, чтобы он подействовал, – засмеялся Эндрю. – Я тоже не прочь прилечь.

Мы вернулись в кондо. Пока поднимались к себе, Эндрю спросил:

– Не хочешь полежать вместе со мной?

– Хочу.

Мы пошли в его комнату. Я еще ни разу здесь не была. Спальня оказалась такой же большой, как и моя, так же красиво обставлена, а на стенах висели картины с видами Мексики.

Эндрю заметил, что я их разглядываю.

– Купил их в Тодос-Сантосе.

– Как мило с твоей стороны покупать предметы искусства для чужого интерьера.

Он улыбнулся.

– Меньшее, что я могу сделать.

Я проскользнула в свою комнату почистить зубы, сходить в туалет и ополоснуться. Когда вернулась, Эндрю уже лежал. Я с коленями забралась на кровать, подползла к нему и уютно устроилась у него груди. Не говоря ни слова, он обнял меня, прижавшись подбородком к моей голове. И я уснула под умиротворенный стук его сердца.

Мы проспали почти до шести вечера. Вернее, проспала я. Эндрю встал раньше и нежными прикосновениями пытался разбудить меня.

– Через десять минут нужно выходить, – прошептал он.

Я перевернулась на другой бок.

– Выходить?

– У нас заказан столик.

Села и зевнула, прикрывая рот рукой.

– Куда мы идем?

– Веду тебя в один из своих любимых ресторанов. Он называется «Мона Лиза на закате».

– Звучит романтично.

– Идеальное место для завершения нашего отдыха.

Завершение. Это слово больно резануло по сердцу. Я не хотела никакого завершения.

Ресторан «Мона Лиза на закате» находился недалеко от нашего кондоминиума. Оставив машину парковщику, мы вошли в здание, чтобы подтвердить, что пришли, хотя обеденная зона по большей части располагалась под открытым небом – несколько террасных патио с деревянным или выложенным плиткой полом, бассейны с ярко-синей водой, столы, застеленные белыми льняными скатертями, и чаши для огня.

– В этот ресторан нельзя прийти просто так, – сказал Эндрю, когда мы вошли. – Он очень популярен. Я заказал здесь столик в тот же вечер, когда ты согласилась поехать. Мне повезло, один оказался свободным.

– Получается, ты продумал все заранее.

– Не люблю полагаться на шанс.

Метрдотель, высокий, симпатичные мексиканец провел нас к столику на краю самой нижней террасы. Оттуда открывался чудесный вид на берег и Тихий океан, который теперь отступал вместе с солнцем.

Эндрю дал мужчине чаевые и с самодовольным видом уселся на стул. Тут же подошла пожилая благовидная мексиканка и выдала меню.

– Buenas tardes.[82]

– Buenas tardes, – повторил Эндрю. – ¿Qué tal?[83]

– Muy bien.[84] – Она взглянула на меня и перешла на чистый английский. – Что бы вы хотели выпить?

– Позволь заказать мне, – опередил Эндрю.

– Да, конечно.

– Принесите, пожалуйста, по бокальчику «Дом Перионьон» две тысячи четвертого года.

– Muy bien. Готовы сделать заказ?

– Мы еще посмотрим меню. А между тем не могли бы вы принести нам закуску из кальмара и карпачо?

– Sí.

– «Дом Периньон»? – воскликнула я, когда женщина ушла. – Шампанское?

– У нас же праздник.

– Что же мы отмечаем? – улыбнулась я.

Он показал на запад.

– Солнце. И избавление от САР.

Я взглянула на горизонт.

– Но солнце уходит.

– Завтра оно вернется.

– Тогда уйдем мы, – вздохнула я. – Интересно, какая сейчас дома погода.

– Не хочу пока говорить о возвращении домой.

– Прости. А о чем ты хочешь поговорить?

– Может быть, о настоящем? – спросил он.

– За это надо выпить, – поддержала я. – Лучше пить за это, чем за одиночество.

– Или твою машину, – добавил Эндрю и огляделся. – Ресторан «Мона Лиза на закате» считается одним из лучших в мире. Кажется, «Нью-Йорк таймс» поставила его на пятое место по крутости.

– Не знала, что у них есть рейтинг крутости ресторанов.

– Есть, есть. Это часть рейтинга общей атмосферы.

– Кухня у них не хуже атмосферы?

– Думаю, не хуже.

Я открыла меню.

– Что мне заказать?

– Советую взять гребешки или лингуине[85] с лобстером, но здесь на самом деле все вкусное.

Вскоре вернулась официантка с закусками и шампанским. Я сразу принялась за кальмаров. Они были слегка обжаренными и свежими.

– Божественно!

– Я подумал после страшных историй о кальмарах-людоедах, тебе будет приятно съесть одного из них.

Я сунула в рот колечко.

– Ты прав. Чувствую себя всемогущей.

Он тоже взял несколько колечек и сказал:

– Наисвежайшие. Скорее всего, их выловили в паре миль отсюда. Обожаю кальмаров, но пока они доберутся до Юты, превращаются в резину. С таким же успехом можно жевать покрышки.

– Точно, – согласилась я. – Но эти просто восхитительны. И мне так нравится, что их подают с пекорино. Один из моих любимых сыров.

– Всегда забываю, ты ведь профессиональный гурман.

– Кажется, я уже все перепробовала.

– От этого тебе только труднее угодить.

– Мне несложно угождать. Просто я… придирчива.

– Надеюсь, речь все еще идет о еде.

Я выпила, посмотрела на него и улыбнулась.

– Возможно.

Через несколько минут снова подошла официантка, чтобы взять у нас заказ.

– Решила, что заказать? – спросил Эндрю.

– Пожалуй, гребешки, – ответила я, – и домашний салат.

– А мне лингуине с лобстером.

Мы отдали женщине меню, и она ушла.

– Тридцать лет назад ресторан открыл один итальянец. Звали его Хорхио. Заведение свое он назвал Ristorante da Giorgio[86]. В нем не было ничего особенного. Правда, местечко было весьма популярно, но в 1991 году обрушился ураган и смыл его с лица земли.

На следующий год Хорхио продал, что уцелело, компании итальянских бизнесменов, которые отстроили ресторан заново и переименовали. С тех пор от посетителей нет отбоя. – Эндрю взглянул на меня. – Так много планов, так много людей, стремящихся к большему. – Он выпил шампанское. – Вот, что заставляет Землю крутиться.

– Кстати, о планах, – улыбнувшись, сказала я. – Ты уже решил, чем мы займемся после рождественских праздников?

– Есть пара идей. Как я уже говорил, у меня всегда есть план.

– В Юте?

Он задумался на мгновение и ответил:

– Не знаю. Кое-что зависит от брата. Возможно, мы снова откроем совместный бизнес.

– Тогда ты переедешь?

– Вполне возможно.

Но заметив мой печальный вид, тут же добавил:

– Ты всегда можешь поехать со мной.

– Надо будет подумать.

– Подумать или выпить?

– И то, и другое, – засмеялась я.

Он помедлил, а потом сказал:

– Если не захочешь поехать со мной, то я запросто могу жить на две семьи.

У меня отвисла челюсть.

– Не могу поверить, что ты так сказал.

– Что? Слишком быстро? – Он разразился хохотом. Я ударила его салфеткой и тоже засмеялась. Здорово было для разнообразия и посмеяться над ситуацией.

Через час, когда солнце стало опускаться в Тихий океан, где-то ударили в гонг и загудели морские раковины. Эндрю, опередив мой вопрос, сказал:

– И так каждый вечер. Они желают спокойной ночи солнцу. Это их изюминка. Отсюда название ресторана.

– Как круто, – удивилась я.

– Пятый в мире по крутости, – напомнил он.

После ужина мы съели фирменный десерт, tartufo nero – черные трюфели.

– В гастросмысле… – начала я.

– Разве есть такое слово?

– Иногда я придумываю слова, – невозмутимо ответила я. – Так вот, в гастросмысле, это, пожалуй, был лучший День благодарения в моей жизни. Если не считать того раза, когда отец приготовил енота.

– Ты ела енота?

– Мой отец живет по своим правилам.

– Ясно, – отозвался Эндрю и нахмурился. – Ну и как енот на вкус?

– Как курица, конечно.

Он засмеялся.

Спустя минуту я сказала:

– Можно спросить тебя о личном?

– Спрашивай, но не обещаю, что отвечу.

– За что ты меня полюбил?

Мой вопрос явно застал его врасплох.

– Ты меня раскусила.

– Ну, если ты хотел скрыть свои чувства, то плохо старался.

Эндрю медленно выдохнул.

– Я мог бы сказать, что считаю тебя самой красивой женщиной в мире, но это будет очень поверхностное объяснение. Согласна? К тому же не совсем правда.

– То есть я не самая красивая женщина в мире? – игриво спросила я.

– Нет, ты самая красивая, – улыбнулся он, – просто влюбился я в тебя не только поэтому. – Он задумался, и я поняла, что задала серьезный для него вопрос. – В молодости мотивацией для меня служила похвала. Приз. Подобный стереотип навязывается нам всем, мужчинам и женщинам. О нем твердят в каждом телевизионном шоу, в каждом фильме, в каждом журнале. Мужчины женятся на красоте, женщины выходят замуж за положение в обществе – и те, и другие преследуют свои интересы.

– Как та пара на лодке, – вспомнила я.

Он кивнул.

– Печально, но именно этим стереотипом я руководствовался, когда женился. Джеми была красива внешне. Умопомрачительная. Ее красота заставляла мужчин бросать все дела и пялиться на нее, а потом бросать завистливые взгляды в мою сторону.

Мне нравилось, я даже, можно сказать, самоутверждался за счет жены. Это своего рода доказательство моей победы. Только трофей оказался пластмасской. Красивая снаружи, пустая изнутри, она делала мою жизнь напрасной. Понадобилось несколько лет и множество шрамов, чтобы понять, – мне нужен кто-то настоящий. Со своими шрамами, полученными в жизненных боях. Пришлось многое потерять, но я не жалею. Словно пелена упала с глаз. Теперь многие красивые женщины кажутся уродливыми.

– Значит, та блондинка на лодке совершенно тебя не интересовала, – подразнила его я.

– Ну, я же не импотент, – усмехнулся он. – Раньше я наслаждался бы ее вниманием. Брак изменил меня. Я увидел в ней лишь то, что она не уважает своего мужчину. Полагаю, это у них взаимно. Такие игры мне больше не интересны. – Эндрю посмотрел в глаза. – В первую нашу встречу я увидел красивую, сильную женщину с беззащитным взглядом. Женщину, которая делала все возможное, чтобы справиться с обрушившимся на нее ураганом. Вот что привлекло тогда.

– Ты разглядел все в первую нашу встречу?

Он кивнул.

– Один друг, солдат, участвовавший в тяжелых сражениях, как-то сказал, что за милю узнает того, кто воевал. Однажды побывав в бою, ты становишься другим. Думаю, то же самое можно сказать и о любви.

– Ты воевал?

– Увы.

– Мне жаль.

– И мне было жаль. Но сейчас уж нет. Иначе я не оказался бы здесь.

– Где именно?

– Здесь с тобой.

Была уже почти полночь, когда мы вернулись в кондо. Эндрю проводил меня до комнаты, развернулся и уже хотел уйти.

– Останься, – попросила я.

– Понимаешь… – Он посмотрел на меня.

– Не надо ничего говорить. Просто полежи со мной, пока я не усну. Не хочу, чтобы ты уходил.

Он помедлил, но все же согласился.

– Хорошо.

– Только дай мне одну минутку.

Я скрылась в ванной, переоделась в футболку и пижамные шорты, потом стянула покрывало, потом забралась в постель. Эндрю снял рубашку, разулся и лег рядом.

– Обнимешь меня? – спросила я.

– Обниму.

Эндрю откинулся на спину, я устроилась рядом, прижав голову к его обнаженной груди, и он обнял меня своими сильными руками. Я почувствовала себя такой спокойной, такой счастливой, такой любимой.

– Никогда не оставляй меня, – нежно прошептала я.

– Никогда, – повторил он.

Ночь обернулась волшебной сказкой.

На следующее утро проснулась рядом с Эндрю. Он все еще спал. Я почувствовала теплое дыхание у себя на лице. Просто лежала и ощущала его.

До Мексики думала, узнаю об Эндрю что-то нехорошее. Пока же поездка больше откровение для меня, чем для него. Кажется, он тот, за кого себя выдает. Да, почти ничего не известно о прошлом этого человека, зато я знаю его настоящего. Он добрый и ранимый, честный и любящий, не только по отношению ко мне, но и к другим. Неудивительно, что мексиканцы его любят. Неудивительно, что его люблю я.

Я поцеловала Эндрю в шею, он заворочался. Посмотрела ему в лицо, поцеловала в подбородок, потом снова устроилась под боком. Всей душой и телом я желала остаться здесь, не хотелось никуда уезжать.

– Сколько время? – сонно спросил он.

– Почти восемь. Во сколько нужно выехать?

– В десять.

– Как бы мне хотелось остаться здесь.

– Мечтаю об этом каждый раз, – тихо произнес он. – Но сегодня не так сильно.

– Почему?

– Потому что самое лучшее возвращается со мной.

Я прижалась губами к его губам. Потом положила голову ему на грудь, и он крепко меня обнял.

– У нас еще целый час.

– Час, – эхом отозвалась я.

Больше не стала засыпать. Не хотела пропустить ни секунды. Лежа там, вспоминала, что случилось за год, думала о внезапном повороте судьбы. Что будет дальше? Я знала, чего хочу. Соединить наши жизни и вместе сражаться. Ведь об этом он мечтал. Мечтал ли?

Я прогнала все мысли. Подумаю потом. Часы идут слишком быстро, время летит. Казалось, прошло всего несколько минут, а Эндрю уже зашевелился и взглянул на будильник рядом с кроватью.

– Пора?

– Да. – Он поцеловал меня в лоб.

Я тяжело вздохнула.

– Все хорошее когда-нибудь кончается.

Он провел рукой по моей щеке.

– Не все. – Он поцеловал меня и медленно сел. – Пойду приму душ. – Встал, взял рубашку, туфли и вышел из комнаты.

Я тоже сходила в душ, потом принялась собирать вещи. Достала из шкафа куртку – символ того, что оставила позади, и того, к чему возвращаюсь. Теперь жизнь не казалась такой ужасной. Внезапно появилось столько энергии и сил, что никакая зима не могла напугать.

Часы показывали без пяти десять. Пора. Я вышла в гостиную.

– Я готова.

Эндрю сидел на диване и ждал меня.

– Уверена, что ничего не забыла?

– Абсолютно. Если забыла, значит, придется вернуться.

Он улыбнулся. Внезапно на лице его появился испуг.

– Паспорта! – воскликнул он. – Вот была бы засада. И не оставил чаевые Джазмин. Паспорта там, в верхнем ящике комода, – ткнул он пальцем в дальний конец комнаты. – Рядом с кладовкой. Я положил их под другие бумаги, чтобы никто не нашел. Принесешь?

– Конечно.

– Всегда оставляю Джазмин чаевые в своем шкафчике, для надежности. – Он вышел из комнаты.

Я подошла к комоду и выдвинула ящик. Внутри лежали какие-то документы. Порывшись, отыскала наши паспорта. Вдруг взгляд упал на самый верхний листок. Молния, а сверху зеленая полоса, на ней слова: AVISO RECEIBO[87].

Дорога до аэропорта оказалась длиннее, чем я помнила. Мы с Эндрю почти не разговаривали, хотя тишина его, похоже, ничуть не тревожила. Может, он воспринимал мое молчание как нежелание уезжать. Если бы. Уезжать, конечно, не хотелось, но главной причиной замкнутости все же стал страх, обуявший все мысли. То и дело поглядывала на Эндрю. Теперь он казался каким-то чужим. Я любила его. Почему же этого мало? Клайва я тоже любила. Доверяла ему. И чем все кончилось?

Наша поездка вызвала больше вопросов, чем принесла ответов. Эндрю оказался не таким, каким предстал передо мной в первую встречу – простой человек в сапогах и поношенных «левайсах», зарабатывающий на жизнь продажей елок. У него есть деньги, вкус, ум, прошлое, в которое мне удалось заглянуть лишь одним глазком. Кто он?

То, что первое время казалось безобидным, теперь пугало. Клайв это Клайв. Наш брак был сплошным «Шоу Клайва», где все прожектора направлены исключительно на мужа, где все лавры доставались только ему, всем же остальным отводилась роль группы поддержки или зрителей. Эндрю, который высоко ценил человеческие качества, был полной противоположностью Клайва. Казалось, он искренне ставит мои интересы выше своих. Поначалу это безумно нравилось. Теперь же я боялась, он что-то скрывает.

Смахивает на паранойю? Но у меня есть право подозревать. Я даже себе больше не доверяла. Мужу целых три года удавалось прятать другую жену и семью. Очевидно, что моя доверчивость просто зашкаливала.

Чувства внутри менялись словно окружающие нас пустынные пейзажи: страх уступал место злости, злость перерастала в ненависть к себе за то, что я своими же руками закапываю такую осязаемую возможность стать наконец счастливой. Я провела восхитительную неделю с веселым, щедрым, любящим меня Эндрю. Почему же этого мало?

Мы вернули машину, взятую напрокат в аэропорту, и на шаттле добрались до нужного терминала. Кругом толпились люди – иностранцы возвращались домой после проведенных в Мексике каникул.

Дождавшись своей очереди, мы с Эндрю подошли к стойке регистрации и передали сотруднику аэропорта, усатому краснолицему мексиканцу, паспорта. Значок на груди мужчины сообщал, что его зовут Хавьер де ла Круз.

Он открыл первый документ и поднял глаза на меня.

– Миссис Уолтер? – спросил мужчина без акцента.

Я вышла вперед.

– Я миссис Уолтер.

– Хорошо. У вас есть багаж?

– Да.

– Пожалуйста, поставьте его сюда. – Он показал на окошко рядом со стойкой.

Эндрю поднял сумку на весы, служащий тем временем распечатал мой посадочный талон. Он прикрепил бирку к сумке и поставил ее на конвейерную ленту у себя за спиной.

Затем Эндрю поставил на весы свою сумку.

– Это моя, – сообщил он.

Служащий распечатал еще один талон, прицепил бирку на сумку Эндрю и так же поставил ее на ленту.

– Ваш посадочный талон, Señora. – Он протянул мне билет вместе с паспортом. – Пройдите к выходу номер двенадцать. – Потом обратился к Эндрю и проделал то же самое. – Ваш паспорт, Señor. Выход номер семнадцать.

– У нас разные выходы? – Недоумевая, я смотрела на Эндрю.

– Прости. Забыл сказать, что лечу сразу в Денвер. Только так я мог побыть здесь подольше. Завтра утром нужно быть в Денвере.

– Чтобы навестить семью, – закончила я за него.

Он как-то странно посмотрел на меня.

– Я же говорил, что каждую субботу езжу в Денвер.

Мне стало еще страшнее. На глаза навернулись слезы. Я развернулась и направилась в сторону охранника. Эндрю бросился за мной.

– Мэгги? – Он схватил меня за руку, потом обогнал и преградил путь. – Что случилось?

Я взглянула на него, силясь сохранить самообладание.

– Почему ты мне не сказал?

– Прости. Просто забыл. Это какая-то глупая ошибка, честно.

Честно. Я вдруг всей душой возненавидела это слово. Эндрю не сводил с меня обеспокоенного взгляда.

– Не понимаю. Что так сильно тебя расстроило?

– Не люблю секреты.

Эндрю насупился.

– Никакого секрета, Мэгги. Просто забыл сказать. Думаешь, я что-то от тебя скрываю?

Я глубоко вздохнула, пытаясь подавить в себе ненужные эмоции. Потом посмотрела на него.

– Прости. Я просто перенервничала. Нелегко возвращаться домой.

– Понимаю, – сказал он и взял меня за руку. – Нам лучше поторопиться, иначе опоздаем.

Мы прошли предполетный досмотр, который несмотря на ВИП-регистрацию занял почти полчаса. Я старалась вести себя спокойно, но страх внутри бурлил как горный поток. Ну почему мне не удается с ним справиться?

Когда мы оказались у моего выхода, Эндрю заметил:

– Похоже, посадка уже началась. – Затем медленно выдохнул. – Послушай, Мэгги, мне, правда, очень жаль, что я тебе не сказал. Просто не подумал, а зря. – Он достал кошелек. – Тебе надо будет как-то добираться из аэропорта до дома, – и протянул сто долларов, – на «убер».

– Мне не нужны деньги, – возразила я. – Доеду как-нибудь.

– Мэгги, пожалуйста.

Я подняла на него глаза, больше не в силах сдерживать вопрос, прочно засевший в голове.

– Чей это кондо?

Он беспомощно посмотрел на меня.

– Почему ты спрашиваешь?

– Счет за электричество был на твое имя.

Вопрос явно застал его врасплох

– Из-за этого ты расстроилась?

– Не люблю секреты, – повторила я.

Секунду он не сводил с меня глаз, а потом сказал:

– Я тоже не люблю. – Эндрю глубоко вздохнул. – Тебе лучше пройти на посадку, – и несмотря на испорченное настроение, поцеловал меня в щеку. – Не забывай, что я люблю тебя.

– Знаю, – тихо пролепетала я.

– Надеюсь на это.

Я ничего не ответила. Он медленно выдохнул.

– Позвони, когда доберешься до дома, хочу знать, что все хорошо, – развернулся и пошел прочь. Я стояла, смотрела, как он растворяется в человеческом потоке, а по щекам текли слезы. Эндрю лучшее, что произошло со мной за последние годы. Может, даже за всю жизнь. А я понятия не имею, кто он такой.

Весь полет я была сама не своя. Временами не могла сдержать слез. После того как разревелась во второй раз, пожилой мексиканец, сидящий рядом, поинтересовался, все ли у меня в порядке. «Не беспокойтесь», – сказала я и тут же снова зарыдала. Он подозвал стюардессу и попросил ее принести чистые салфетки.

Я хотела было написать Карине, чтобы та забрала меня из аэропорта, но представив, что придется объяснять ей свое эмоциональное состояние, отказалась от этой идеи. Да и разве я могла жаловаться. Эндрю так много сделал для меня. Чувствовала себя неблагодарной. И все же, как бы чудесно не было в Кабо, где-то в глубине души раскаивалась, что согласилась на поездку. Сейчас просто хотелось поскорее добраться до дома, закрыть все двери и уснуть до самой весны.

В четыре часа дня я уже ехала по своему району. Город казался настоящей Антарктидой. «Убер» вез меня по длинным снежным коридорам, с обеих сторон дороги возвышались насыпи в пять футов высотой, оставленные снегоуборочными машинами. Оказавшись наконец дома, я бросила сумку на кухне и, не раздеваясь, пошла прямо в кровать.

Я проспала пару часов, потом долго ворочалась, почти до полуночи, наконец, встала, выпила две таблетки амбиена[89] и бокал вина. Проснулась только к полудню.

Голова раскалывалась. Я взглянула на часы и вылезла из постели. Подошла к окну, открыла шторы. На улице все было серое, за плотной завесой облаков горело бледно-оранжевое солнце.

Казалось, у меня эмоциональное похмелье. В свете нового дня чувствовала себя какой-то чокнутой теткой – будто ПТСР[90], вызванное Клайвом, оставило на сердце маленькие фугасные мины, которые только и ждали, чтобы их кто-то взорвал. К сожалению, этим кем-то оказался Эндрю. Почему я так разозлилась из-за того, что он летит в Денвер? Почему обвиняю его в скрытности, ведь он уже говорил, что каждую неделю летает в Денвер? И почему такая ерунда как счет за электричество вывела меня из себя? Да найдется с десяток убедительных объяснений. Это как минимум. Почему бы просто не быть чуточку снисходительнее?

Совсем забыла вчера позвонить Эндрю и сказать, что доехала. Телефон был отключен с самого Кабо. Я снова включила его в надежде увидеть заветное сообщение. Хотя после всей той драмы, которую я устроила, на это можно было не надеяться.

Телефон тут же запищал, извещая о новой голосовой почте и эсэмэсках. Только Карина оставила три голосовых и шесть текстовых сообщений. Еще два голосовых было от Клайва. Только потом я увидела, что поздней ночью писал Эндрю. Я тут же прочитала:

Я прорыдала почти весь день. Не знала, как поступить. Заводить ли разговор о том, что накопала Карина? Хватит ли у меня на это сил?

Эндрю приехал в начале восьмого. Он выглядел уставшим от всех перелетов, но счастливым от того, что мы снова встретились. Я лишь слегка приоткрыла дверь, и своим видом наверняка его напугала.

– Привет! – сказал он, но взглянув на меня, изменился в лице.

– Привет, – шмыгнула я носом.

– Все хорошо?

Я отрицательно покачала головой.

– Что случилось?

Я сглотнула.

– Плохо себя чувствую. У меня был ужасный день.

– Произошло что-то еще?

Я промолчала.

– В этом есть моя вина?

Снова ничего не ответила. Он секунду смотрел на меня, а потом сказал:

– Мне уйти?

Я запуталась. Хотелось, чтобы он утешил меня и защитил от себя. Собравшись духом, протянула:

– Наверное, так будет лучше.

– Ладно. – Он снова взглянул на меня. – Уверена, что дело только во мне?

Я мгновение помедлила и произнесла:

– Да.

Эндрю выжидательно смотрел.

– Ну, хорошо. Позвоню завтра. Спокойной ночи, – и пошел.

– Куда ты ездишь каждые выходные? – не удержалась я.

Он не понимающе обернулся.

– Ты же знаешь. В Денвер.

– Зачем?

– Повидать брата.

– Зачем?

В его глазах скользнула обида.

– Потому что в другое время не могу. – На секунду воцарилось молчание, которое нарушил он. – Не понимаю, почему ты перестала мне верить, но что-то определенно произошло. – Голос его надломился. – Мне тоже кстати нелегко. Не только у тебя, Мэгги, есть повод не доверять.

На мгновение его слова повисли между нами в воздухе, он смотрел так, будто хотел сказать что-то еще, только не решился. Развернулся и пошел прочь. Сердце подсказывало, надо его остановить, но я закрыла дверь. Поднялась в свою комнату и снова заплакала.

Следующие три дня прошли в атмосфере уныния и хандры. Весь мир блестел, искрился праздничными огнями, а в моем сердце, как и во всем доме, царила кромешная тьма. Я даже не включала гирлянды на елке. На ум вдруг пришла книга, которую читала много лет назад: «Зима тревоги нашей»[91]. Сейчас наступила зима тревоги моей. И не было видно ни конца, ни края этой зиме.

Эндрю не позвонил. Но зато звонил Клайв. Три раза. Я не брала трубку. Хотела, чтобы он исчез из моей жизни. Где-то в душе обвиняла его за то, что произошло между мной и Эндрю. Если бы не бывший муж, я бы не стала такой подозрительной. Может, он оказал мне услугу? Говорю же, я совсем запуталась. В понедельник вечером от Клайва пришло загадочное сообщение.

Около шести утра зазвонил телефон. Я перевернулась и прежде чем ответить посмотрела, кто звонит.

– Карина?

– Ты не спишь? – спросила она.

– Уже нет.

– Видела сегодняшние газеты?

– Я только проснулась.

– У Клайва была еще одна семья.

Понадобилось несколько секунд, чтобы до меня дошел смысл ее слов.

– В смысле…

– У него была третья жена и еще трое детей.

– Где? – не веря своим ушам, спросила я.

– В Юте, в Спаниш-Форк.

Мое и так уже порядком истрепанное сердце получило новый удар под дых. Еще одно предательство. Еще одно доказательство моей глупости. Все по новой. Когда же это кончится? Ответ очевиден. Весь этот цирк будет продолжаться до тех пор, пока Клайв не перестанет раскрывать журналистам пикантные подробности своей жизни. Или пока из продажи не исчезнут газеты.

– Что будешь делать? – спросила Карина.

– А что тут поделаешь? – вопросом на вопрос ответила я. – Пойду баррикадировать окна.

Не успела я договорить, как в подтверждение моих слов раздался звон разбивающегося стекла.

– Что это? – заволновалась Карина.

Я накинула халат и побежала в гостиную. В панорамном окне зияла огромная дыра, а весь ковер был усыпан осколками. В центре комнаты на полу лежал кирпич. Даже не сразу поняла, что произошло.

– Мэгги? Все в порядке?

– Кто-то разбил окно кирпичом. Надо позвонить в полицию.

– Мне приехать?

– Не надо. – Я повесила трубку и набрала 911. Сообщив о происшествии, уселась на кухне в ожидании полицейских. Сколько еще это будет продолжаться?

Десять минут спустя в дверь позвонили. На пороге стоял офицер полиции. Несмотря на плотное телосложение выглядел он совсем мальчишкой. Я даже подумала, что он слишком молод для формы.

– Это вы звонили по поводу разбитого окна? – спросил он.

– Да.

– Можно войти?

– Входите.

Я распахнула перед ним дверь. Полицейский вошел и посмотрел на стекло, разбросанное на ковре.

– Я офицер Хубер, – представился он, прошел в комнату и стал разглядывать кирпич. – Это тот самый кирпич, который бросили в окно?

«Нет, это другой кирпич, у меня тут везде кирпичи валяются».

– Похоже на то, – вслух ответила я.

– Вы его трогали?

– Нет. Он там и лежал.

Офицер достал блокнот и что-то в него записал.

– Когда вы заметили, что окно разбито?

– Когда услышала звон, – сказала я. – Минут пятнадцать назад.

– То есть вы были здесь, когда все произошло?

– Я была в спальне.

– Вы слышали, чтобы от дома отъезжала машина или мотоцикл?

– Нет. Слышала только, как разбилось стекло.

– Что-то еще из вашего имущества повреждено?

– Не знаю. Не выходила на улицу. По крайней мере, пока я ничего не заметила.

– Снаружи есть камеры?

– Нет.

– А у соседей?

– Понятия не имею.

Он кивнул.

– Проверю, может, они что-то видели. – Офицер снова сделал пометку в блокноте. – Кто-нибудь мог бы желать вам зла?

– Я таких не знаю.

– Бойфренд или бывший муж. Как правило, к подобному вандализму причастны знакомые потерпевших.

– У меня с обоими не очень хорошие отношения, – сказала я больше себе, чем офицеру. Он с любопытством взглянул на меня. – Но они на такое не способны.

Офицер приготовил блокнот.

– Лучше записать их имена.

– Мой муж засветился сегодня во всех газетах. Возможно, случившееся как-то связано с ним.

– То есть, вы думаете, что это его рук дело.

– Нет, думаю, окно разбили его ненавистники. Он был членом городского совета. Клайв Уолтер. Его арестовали за двоеженство.

– Член муниципального совета Уолтер, – повторил мужчина. – Я слышал о его аресте. – Он снова записал что-то в блокнот. – А ваш бойфренд?

– Он не совсем бойфренд. Не нужно вмешивать его. Это лишнее.

– Никогда нельзя знать наверняка.

– Он тут ни при чем. Не хочу, чтобы вы с ним связывались.

Через несколько минут в дверь снова постучали.

– Должно быть, детектив, – сказал офицер Хубер. – Можно его впустить?

– Конечно.

В дом вошел худощавый лысый мужчина в огромной зимней жилетке. В одной руке он держал камеру, на плече висел черный чемоданчик.

– Это миссис Уолтер, – представил меня офицер Хубер.

– Я детектив Фредериксон, – обратился ко мне детектив. – Жаль, что все так произошло. Я лишь сделаю несколько снимков и сниму отпечатки пальцев.

– Хорошо, – согласилась я, делая шаг назад.

Детектив подошел к кирпичу.

– Это его забросили в окно?

– Да.

– Вы к нему прикасались?

– Нет, – ответил за меня офицер Хубер.

– Нет, – подтвердила я. – С кирпича можно снять отпечатки?

– Иногда. Или ДНК. – Он наклонился, сфотографировал кирпич, потом сел на корточки и кисточкой нанес на него какой-то порошок.

Я сидела на диване, наблюдала за работой полицейских, будто смотрела криминальное шоу по телевизору. В гостиной стало холодно как в холодильнике, становилось все холоднее и холоднее. Я уже видела в воздухе свое дыхание.

– Пойду поговорю с соседями, – сообщил офицер Хубер. Потом показал на разбитое окно. – А это лучше чем-нибудь закрыть.

Я поинтересовалась у детектива, можно ли уже занавесить окно.

– Еще минутку, – отозвался тот. Несколько раз щелкнул фотоаппаратом и сказал: – Теперь можно.

Я нашла в гараже скотч, взяла из кладовки одеяло и принесла все в гостиную. Сначала попыталась повесить одеяло сама, но у меня ничего не вышло.

– Простите, вы мне не поможете? – попросила я детектива.

Он посмотрел на меня снизу вверх.

– Конечно.

Оставив инструменты на полу, мужчина подошел к окну. Встала на стул, детектив придержал одеяло на месте, а я тем временем прилепила его по бокам скотчем. В комнате сразу потемнело. Холод, конечно, еще проходил, но все равно стало чуточку лучше. Включила свет и принялась разводить в камине огонь.

Детектив еще несколько минут ходил по гостиной, делая снимки, потом сказал:

– Отлично. Я закончил. Спасибо.

– Спасибо вам, – ответила я и проводила полицейского.

Минут через пятнадцать вернулся офицер Хубер. Я как раз делала себе тост, когда он постучал и слегка приоткрыл дверь.

– Миссис Уолтер?

Я снова вернулась в гостиную.

– Проходите.

– Я обошел соседей. Никто ничего не видел, и камер ни у кого нет. – Он достал из кармана рубашки визитку и что-то на ней написал. – Вот мои данные и номер дела для страховой. Собственник жилья должен будет написать заявление. По какому номеру можно с вами связаться?

– Звоните на сотовый, – я дала ему свой номер.

– Если что-нибудь найду, мы вам позвоним.

– Думаете, найдете?

Он нахмурился.

– Постараемся. Хорошего дня.

Офицер ушел. Вернулась на кухню, чтобы съесть тост, который уже остыл. Мазать на него масло не было смысла. Я снова сунула его в тостер, и тут опять раздался стук в дверь.

– Что они еще забыли? – пробурчала я и пошла открывать. На пороге стояла молоденькая женщина с короткой стрижкой.

– Здравствуйте! Миссис Уолтер? Я из «Геральд». Мы узнали, что кто-то бросил кирпич в ваше окно. Ваш муж, член совета Уолтер, здесь?

– Его нет. И он бывший член совета и бывший муж. Из совета его выгнали, а мы развелись.

Она достала блокнот.

– Вы читаете, этот акт насилия был адресован вам?

– Кто станет кидать в окно кирпич из-за того, что мне изменял муж?

– Даже не знаю, – пролепетала журналистка.

– Я тоже не знаю. Всего хорошего. – Я закрыла дверь, оставив ее стоять на пороге, и вернулась в кухню. Тост уже обуглился и вовсю дымил. Бросив его в мусорку, начала все сначала. Не успела доесть, как в дверь опять позвонили.

– Оставьте меня в покое, – простонала я и снова пошла открывать. На крыльце стоял пожилой мужчина. Не сразу узнала в нем своего соседа, мистера Стефенса. Под мышкой у него был какой-то рулон, а в другой руке скотч.

– Миссис Уолтер, я Брайан Стефенс из дома напротив.

– Мистер Стефенс, проходите, пожалуйста.

– Зовите меня Брайан, – попросил он, заходя в дом. – К нам заходил полицейский, спрашивал, не видели ли мы, кто бросил кирпич в ваше окно.

– Простите, что он побеспокоил вас в такой ранний час.

– Ерунда, – возразил сосед. – Я рано встаю. Как раз пил кофе да разгадывал кроссворд. Только и хорошего, что осталось нынче в газетах. Жаль, мы не смогли помочь офицеру. Хотя бы заделаю дыру. – Он посмотрел на окно. – Вижу, вы уже повесили одеяло.

– Другого ничего не нашлось, – посетовала я. – Не очень-то оно помогает.

– У меня есть вот такая пленка. Она прекрасно справится с работой, пока вы не вставите новое стекло. Да и в комнату будет попадать немного света.

– Спасибо, – сказала я. – Вы так добры.

– Мне только в радость, что я могу быть полезным.

– Вам помочь?

– Не надо, дело плевое.

Он разулся и положил рулон на пол. Потом снял одеяло, измерил окно рулеткой, отмотал длинный прямоугольный кусок пленки и отрезал его острым ножом.

Глядя, как он работает, я вспомнила отца. Тот был рукастым, всегда что-то ремонтировал. Клайв не такой. По правде сказать, бывший муж вообще далек от бытовых забот. Когда мы только поженились, он вызывал сантехника прочистить унитаз. Пришлось учить его пользоваться вантузом.

– Хотите кофе? – предложила я.

– Не откажусь. Только без молока, пожалуйста. Ну, или добавьте пару ложечек, если есть.

Через несколько минут, когда я принесла кофе, одеяло уже было аккуратно сложено на диване, а пленка наполовину приклеена к окну.

– Очень хорошая пленка. Я купил ее двенадцать лет назад, когда переделывал подвал. Такую толстую сейчас уже не найдешь. Почти двадцать милов[92].

Я понятия не имела, что это значит, но благодарно кивнула. Брайан с трудом взобрался на стул, чтобы приклеить пленку сверху.

– Может, я лучше сама?

– Справлюсь.

Когда все было готово, холодный воздух больше не проникал в комнату. Я поставила кофе и подала соседу руку, чтобы помочь спуститься со стула.

– Теперь и кофейку можно выпить.

– Вы заслужили. – Я протянула ему чашку. Он присел на диван и сделал глоток.

– Хороший кофе.

– Спасибо. Это местная обжарка.

– Я положил одеяло вот сюда. – Он похлопал по нему.

– Спасибо. Вы даже его сложили.

Сосед сделал еще несколько глотков, потом посмотрел на окно.

– Это «Висквин»[93], отличное качество. Очень плотная. R-фактор почти как у оконного стекла, может, даже четыре.

Я снова ничего не поняла, но сказала:

– Спасибо. Вы очень добры.

– Для этого и нужны соседи, – ответил мистер Стефенс и опять отпил кофе. – Да, отличный кофе. Обязательно скажите Лейзе, что это за сорт, когда она вернет вам тарелки. Кстати, печенье, которое вы нам испекли, было просто восхитительным.

– Рада, что вам понравилось, – сказала я. – Примите мои соболезнования, это ужасная трагедия.

Брайан тут же изменился в лице, поставил кофе и показал на окно.

– Скотч должен продержаться несколько недель, правда я бы не стал тянуть так долго. – Он встал. – Пора возвращаться к Лейзе. А то будет волноваться, что я один на один с прекрасной дамой. У нее наверняка уже готов для меня список дел на день. Пора за работу. – Он надел скотч себе на руку, поднял рулон и вышел. – Всего вам хорошего, – сказал сосед на прощание. – С наступающим.

– Вас тоже, – ответила я. – И вашу жену.

– Спасибо. Передам.

Я проследила, как он осторожно ступает по моей заледеневшей дорожке, и закрыла дверь. «Как же сломило его горе», – подумала я.

Оставшуюся часть дня я провела в кровати, читала книгу, всеми силами стараясь убежать от той реальности, в которой меня кидало и крутило. Смогу ли пережить все еще раз? Я больше не могла прятаться от мира. Просто хотела убежать далеко-далеко. У меня появились мысли о том, чтобы уехать из штата. Наверное, надо было сделать это уже давно. Но я не знала куда. В голову тут же пришел Кабо. Стало только хуже.

Я подумала, а не вернуться ли в Ашленд. Может быть, Ашленд и ад, но, по крайней мере, я знаю, как в нем жить. Сейчас там вряд ли хуже, чем в Солт-Лейке. Незнакомые люди в Ашленде точно не будут осуждать мою жизнь.

С отцом мы не виделись уже девять лет – со дня свадьбы. Какой он сейчас? Многие мужчины с возрастом становятся мягче. Где-то в душе я все еще хотела завоевать отцовское одобрение. Психиатр наверняка усмотрел бы в этом повод подлечиться. А может, идея с переездом – всего лишь новая форма самобичевания за все мои глупые решения.

Интересно, что скажет отец, если я все-таки вернусь. Скорее всего: «Я же говорил». Ему даже рот открывать не придется: эти слова будут светиться в глазах. Он любил доказывать свою правоту. Помню, повторял: «Я никогда не ошибаюсь. Это факты путаются».

Клайв ему не нравился. Неудивительно. Отец никогда не приветствовал таких мужчин. Да и не считал Клайва за мужчину. Называл «мерзким льстивым политиканом» – самое обидное оскорбление, на какое был способен отец. Уверена. В день нашей свадьбы он сказал мне: «Твоему красавчику не помешало бы на недельку съездить со мной в горы, поохотиться на медведя. Тогда, гляди, и волосы на груди отрастут».

Как отец любил эту присказку. В детстве, когда я еще не достигла переходного возраста, он часто говорил: «Вот отрастут на груди волосы, тогда…» Когда я возражала, мол, не хочу, чтобы у меня на груди волосы росли, папа смеялся: «А что еще у тебя там может вырасти?».

Неужели я и, правда, хочу туда вернуться? Настолько ли велико мое отчаяние? У меня всю жизнь так: не бегу, а убегаю. И не могу выбраться из порочного круга. Я готова бросить все – дом, работу, жизнь в Юте – только бы избавиться от постоянных напоминаний о перенесенной боли, напоминаний, которые сначала были связаны лишь с Клайвом, а теперь и с другим мужчиной.

Эндрю. Или Аэрон, или как там его зовут. Никак не могла выбросить его из головы. Да, казалось бы, страх потерять Эндрю совершенно непропорционален времени, которое я его знаю. Только сердце не всегда подчиняется законам математики. Знаю людей, которые после пятидесяти лет брака расходились в разные стороны, ни разу не оглянувшись назад. Есть и такие, чьи сердца разбивались через неделю отношений. Мы знакомы всего три недели, а мое сердце уже рвется на куски. Я по уши влюбилась в этого человека. И все же лучше потерять его сейчас, чем потом. Есть такое выражение: «Лучше проститься с несчастной любовью на пороге, чем сначала впустить ее в свое сердце и позволить распаковать чемоданы». Ну почему он не мог быть таким, каким рисовало его мое воображение?

К полуночи я все же решилась вернуться в Орегон. Надолго ли, не знала сама. Может, на день, может, навсегда. Ехать предстояло чуть больше семисот миль или двенадцать часов. Если поеду в восемь, то к вечеру буду на месте. Отправлюсь в воскресенье утром.

На следующее утро я позвонила Карине, чтобы предупредить, что уезжаю.

– Долго тебя не будет? – спросила она.

– Пока не знаю.

– Ты же не думаешь переехать навсегда…

– Пока не знаю.

– Даже говорить об этом не хочу. Ты не можешь уехать.

– Меня здесь ничего не держит.

– Ничего? Здесь твой дом.

– Не имеет значения.

– Но у тебя пекарня.

– Ты прекрасно с ней справляешься.

– А как же друзья? – с отчаянием выпалила она.

– Всего лишь ты, – ответила я.

– Всего лишь? – повторила подруга. – Это было обидно.

– Ты же знаешь, что я не это имела в виду.

Последовала длинная пауза, после которой до Карины наконец дошел смысл происходящего, и голос ее надломился.

– Когда ты уезжаешь?

– В воскресенье утром, – сообщила я.

– Ты даже не попрощаешься?

– Мы обязательно увидимся до отъезда. К тому же все равно придется вернуться, – успокоила я ее. – Ведь тут остаются дела, которые нельзя просто так бросить. У нас еще будет время.

Мы обе на секунду замолчали, потом Карина произнесла:

– Даже не знаю, что сказать. Твое желание уехать понятно. Ты многое пережил. Не представляю, как бы я все вынесла. Просто так жаль, что тебе приходиться тащить эту ношу.

– Жизнь – тяжелая штука, – согласилась я. – Кстати, звонила Скотту, попросила, чтобы он выдал тебе рождественскую премию и за ноябрьскую, и за декабрьскую выручку.

– Это слишком много, – возразила Карина.

– Нет. Ты заработала.

– Мэгги?

– Да?

– Надеюсь, ты не всерьез собираешься остаться в Орегоне. Не только у тебя мало друзей.

Мы попрощались. Я пошла в душ. Когда уже сушила волосы, раздался стук в дверь. Не понимаю, почему никто не пользуется звонком. Мне, конечно, все равно. Но это какая-то загадка. Я быстренько натянула джинсы и свитер и вышла в коридор, внутренне молясь: только бы не журналисты. Я повернула замок и открыла дверь.

Это был Эндрю. В кожаной куртке и твидовом шарфе, руки в карманах. На секунду мы застыли, глядя друг на друга.

– Привет! – поздоровался он, выдохнув перед собой белое облако.

– Привет! – тихо ответила я.

Он неуверенно прокашлялся.

– Читал в газете про Клайва. Просто хотел убедиться, что ты в порядке.

– В порядке, – кивнула я.

Он шмыгнул носом.

– Хорошо. Это я и хотел узнать.

– Не хочешь войти?

Эндрю с опаской посмотрел на меня.

– Уверена, что хочешь этого?

– Нет, – сказала я. – Так ты войдешь?

Он на секунду замешкался, потом вошел. Не обнял и даже не прикоснулся ко мне. Я закрыла за ним дверь. Он заметил залатанное окно.

– Читал, кто-то швырнул тебе в окно кирпич.

Я кивнула.

– Ну да. Скрасили мое вчерашнее утро.

– Ты ведь не пострадала?

– Нет. Только испугалась.

– Да уж. Люди будто с ума посходили.

– Кофе будешь?

– Нет, я ненадолго, заскочил по пути на работу.

– Я соскучилась.

Он смотрел на меня, не зная, как реагировать. Наша последняя встреча явно сбила его с толку.

– И я соскучился.

– Сделаю нам кофе.

Мы прошли на кухню. Эндрю сел за стол.

– Поймали того, кто бросил кирпич?

– Нет, сомневаюсь, что поймают.

– Вероятно, этот человек думал, Клайв все еще живет здесь.

– Видимо, так. Даже не представляю, кто бы мог бросить в меня кирпич. – Я подняла глаза на Эндрю. – Только если ты. Ты бы, наверное, запустил в меня кирпичом.

Он не улыбнулся.

– Я пошутила.

Улыбка на его лице так и не появилась. Поставила кофе на стол и тоже села.

– Полиция интересовалась, нет ли у меня обиженного бывшего мужа или бывшего бойфренда. Я сказала, что есть и тот, и другой. Но твоего имени им не выдала.

– Значит, вот кто я? Твой бывший бойфренд?

Не зная, что на это ответить, сменила тему.

– Совсем забыла про сахар, – встала, достала сахарницу, поставила на стол и снова села.

– Спасибо, – не глядя на меня, произнес Эндрю. Взял два кусочка сахара и опустил в кофе. Какое-то время он просто молча пил, но вдруг спросил:

– Что случилось, Мэгги? Я не понимаю, что происходит. То ты говорила, что любишь меня, а теперь даже разговаривать со мной не хочешь.

– Знаю, – тихо сказала я. – Все очень сложно.

– Я не боюсь сложностей. Не понимаю только, в чем провинился. От этого становится страшно.

– Ты ни в чем не виноват, – проговорила я и медленно выдохнула. – Просто я испугалась. – Я посмотрела ему в глаза. – Испугалась, что снова станет больно. В моей жизни без того слишком много боли.

Он растерянно смотрел на меня.

– Ты думаешь, я сделаю тебе больно? Почему?

– Не знаю.

Эндрю наклонился поближе.

– Скажи мне.

– Боюсь, – сглотнула я.

– Чего боишься? Потерять меня? Но ты и так уже потеряла.

– Ладно. Расскажу тебе. – На глаза у меня навернулись слезы.

Эндрю снова сел на стул.

Я глубоко вздохнула, чтобы собраться с силами.

– Все началось в последний день в Кабо, когда ты попросил принести паспорта. В том ящике лежал счет за электричество. Никак не могла понять, почему он выписан на твое имя. Потом до меня дошло: это твой кондо, ты мне лгал. – Я опустила глаза. – А значит, можешь скрывать что-то еще.

Эндрю на секунду задумался.

– Потом я забыл сказать, что лечу в Денвер. – Он отпил кофе, посмотрел на меня и добавил: – Раньше кондо действительно частично был моим. Сейчас он принадлежит брату.

– Мне надо было просто спросить.

Выражение его лица не изменилось.

– Но это ведь не все, так?

– Так.

– Ну так говори все до конца.

Казалось, он просит меня шагнуть с высоченного обрыва. Я понимала, что как только переступлю черту, обратного пути не будет.

– Пожалуйста, – сказал Эндрю. – Дай мне возможность все объяснить.

Я поднялась, сходила в комнату за газетной статьей, которую дала Карина, вернулась и положила ее перед ним.

Эндрю поднял листок, прочитал и отодвинул в сторону.

– Теперь все ясно. – Он посмотрел на меня, его глаза помрачнели. – Думаешь, это я?

– Здесь твоя фотография.

– Ты внимательно прочитала статью?

– Да.

– Читала ту часть, где говорится, что выйти по УДО он сможет только через два года? – Он пододвинул статью ко мне. – Взгляни на дату. Двух лет еще не прошло. Мужчина, который запечатлен на фотографии, все еще в тюрьме. – Эндрю вздохнул. – Это мой брат. Мы однояйцевые близнецы. Через восемь дней он будет освобожден условно-досрочно. На девятый день.

Я потеряла дар речи.

– У тебя есть близнец?

– Причем однояйцевый, – подтвердил он.

Как я могла быть такой дурочкой?

– Пять лет назад мы с братом начали совместный бизнес. «Хилл Бразерз Менеджмент». Это была венчурная компания. Мы собирали деньги для стартапов – рискованных, неосуществимых предприятий. У нас отлично получалось, но мозговым центром был Аэрон. У него был особый нюх.

В первый год мы вложили деньги в проект, который не очень-то нравился инвесторам – это был такой пластиковый приборчик, который разделяет провода телефонной зарядки. Все вышло просто отлично. Намного лучше, чем мы надеялись. Наш клиент продавал их через интернет миллионами по пять долларов за штуку. К тому времени на рынке начали появляться и другие версии, но он продал больше двадцати миллионов этих ерундовин.

– У меня тоже такая есть, – вставила я.

– Знаю, заметил в тот вечер, когда привез тебе елку, – сказал он, уселся поудобнее и продолжил: – Мы прилично поднялись. Все, кто был в деле, неплохо зарабатывали. Только есть люди, которым всегда мало. Инвесторы стали жадничать, а так как Аэрон от сделок получал больше всех, они устроили переворот и выперли его из собственной же фирмы. Не нас обоих, а только брата.

– Как им удалось?

– Долго рассказывать, – не стал вдаваться в подробности Эндрю. – Короче, Аэрон был излишне доверчив. Ему и в голову не приходило, что люди, ради которых он столько сделал, первыми от него откажутся.

У меня защемило сердце. Он будто бы говорил обо мне.

– На этом беды не закончились, через неделю стало известно, что жена закрутила роман с одним из инвесторов. Все, кому брат доверял, от него отвернулись. Все.

Ему было очень плохо, но он не сдался. Открыл новую фирму. Свою собственную. Зная о прошлых достижениях, инвесторы пачками несли деньги. Тут все пошло наперекосяк. Огромные суммы и сломленный дух – вещи несовместимые. Дела шли плохо. Аэрон начал пить. Когда новые проекты перестали приносить прибыль, брат стал выводить деньги на офшорные счета. Прежде чем его поймали, он слил уже больше тридцати миллионов.

– А как его поймали? – поинтересовалась я.

– Сам сдался. Он ведь не мошенник. – Эндрю медленно выдохнул. – Первая компания быстро загнулась. Что и неудивительно. Ведь Аэрон был ее мозгом. Уже вскоре после его ухода они с трудом сводили концы с концами. После того, как все СМИ протрубили о судебных разбирательствах, фамилия Хилл стала не просто грязной, она стала ядовитой. Поэтому я и уехал из штата. Там мне нечего было больше делать.

Я молчала, переваривая услышанное.

– Как дела у твоего брата сейчас?

– Так же хорошо, как у любого, кто сидит в тюрьме. Слава богу, это не колония, где отбывают срок матерые преступники, но все равно тюрьма… – Он вдруг разволновался. – Кроме меня, у него никого нет. Мне разрешается навещать его только раз в неделю, в субботу утром. Поэтому каждые выходные и мотаюсь в Денвер.

Я посмотрела на него.

– Я не знала.

– Ты не спрашивала, – еле слышно произнес он.

– Просто боялась, что ты начнешь лгать. Как же глупо с моей стороны.

Эндрю задумался.

– Нет, не глупо. Ты защищала себя и правильно делала. Ты достойна правды. – Он резко поднялся. – Ты права, Мэгги. У нас ничего не выйдет, – и направился к выходу.

Я онемела от такого поворота событий. Встала, ринулась за ним, преграждая путь, не давая открыть дверь.

– Эндрю, прости. Знаю, я все испортила. Пожалуйста, дай мне еще один шанс. Пожалуйста. Я люблю тебя.

– Ты совершенно меня не знаешь.

– Знаю. Я видела, какое большое у тебя сердце.

Он поднял на меня свои грустные, опустошенные глаза и тяжело вздохнул.

– А что если я украл те деньги? Ты дала бы ты мне еще один шанс? Смогла бы простить?

Я задумалась на мгновение и ответила:

– Не знаю. Но ты этого не делал. Все не важно.

Эндрю еще сильнее нахмурился.

– Важнее, чем ты думаешь. – Он поцеловал мою щеку, развернулся и вышел, оставив меня в неведении. Что-то подсказывало, я больше никогда его не увижу.

На следующий день после обеда за столом напротив меня сидела Карина и молчала. Она пришла прямо с репетиции свадебного застолья и даже не успела переодеться. Между нами на столе лежала газетная статья.

– Значит, у него есть близнец, – наконец сказала она. – Ты ему поверила?

Ее вопрос вывел меня из себя.

– Аэрон Хилл, его брат-близнец, все еще находится в тюрьме, – произнесла я. – Это общеизвестный факт. Об этом написано вот здесь, прямо в статье. При всей нашей гениальности мы каким-то непостижимом образом упустили такую небольшую деталь.

– При всей моей гениальности, – поправила меня подруга. – Я во всем виновата.

– Вот почему каждую субботу Эндрю ездит в Колорадо: навестить брата. Десять часов туда, десять обратно, чтобы на несколько минут увидеться с родным человеком. Да на него молиться надо, а я выставила его каким-то демоном.

– Ты же не знала, – оправдывала меня Карина.

– Должна была знать. Вместо того, чтобы делать скоропалительные выводы, надо было просто спросить.

– Ну, дорогая, разве можно тебя винить после всего, что тебе пришлось пережить.

– Можно, – отрезала я. – Он наверняка обиделся. И вряд ли когда-нибудь вернется. Я потеряла лучшего из всех мужчин, – по щекам покатились слезы. – Потеряла лучшее, что было в моей жизни.

– Это я во всем виновата, – не унималась Карина. – Не надо было мне вмешиваться.

Я закрыла лицо ладонями и, немного успокоившись, спросила:

– Что теперь делать?

– Ты должна поехать к нему.

– А если он не захочет меня видеть?

– Не знаю. Думаю, мы спрыгнем с моста, когда подойдем к нему.

В пятницу вечером я подъехала к елочному базару. Уже стемнело. Я проигрывала в уме наш разговор, но все равно не знала, что сказать ему при встрече. Мне так хотелось снова понравиться Эндрю.

До этого я была на базаре только днем. Вечером же здесь оказалось куда многолюднее. На парковке мест не нашлось. Оставила машину у кафешки напротив и прошлась пешком. Все здесь выглядело по-другому. Горели натянутые над базаром разноцветные гирлянды, из динамиков раздавалась рождественская музыка. Кругом кипела жизнь, но только не для меня.

Я ходила по рядам между елками, высматривая Эндрю. Дважды сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда показалось, что я наконец-то его нашла, но оба раза это были лишь неизвестные мне посетители базара.

Сделала два круга, пока не наткнулась на Шелби, который помогал очередной покупательнице.

– Простите, – обратилась я к нему.

– Сейчас вам помогу, мэм, – ответил Шелби, но тут же меня узнал. – А, это вы. – Женщина, которую он обслуживал, уставилась так, будто я лезу без очереди.

– Я ищу Эндрю. Он здесь?

– Ответ отрицательный. Он не работает по выходным.

«Ну, конечно, – вспомнила я. – Сегодня же пятница».

– Значит, он выйдет в понедельник?

– Не уверен. – Шелби заорал кому-то: – Эй, Крис, когда босс вернется?

– Восемнадцатого, – последовал ответ.

– Ясень, братан. – Он снова повернулся ко мне. – Ну вот, не будет его здесь. Числа до восемнадцатого.

Сердце жалобно застонало. Эндрю не будет больше двух недель.

– Простите, – встряла покупательница. – Я возьму эту елку.

– Ясень, – произнес Шелби, даже не глядя на нее. И продолжил: – Ну, босс у нас, знаете, не особо-то пунктуален. Понимаете, о чем я? Если он сказал, восемнадцатого, то это еще не точно. Зависит от того, как там у него все пойдет. Слышал, его брат из тюрьмы выходит. Он хочет побыть с ним, к свободной жизни, так сказать, хочет помочь адаптироваться. Понимаете, о чем я?

– Понимаю, – кивнула я и тяжело вздохнула. – Ну, ладно. Не могли бы вы передать ему, что я заходила?

– Ясень, – выпалил он, а потом добавил: – У меня есть предложение получше. Если оставите свой номер, я напишу вам, когда он вернется.

Я заподозрила, что таким образом он просто хочет выманить мои контакты, но решила рискнуть. Продиктовала ему номер, который парнишка записал в телефон.

– Ясень, – снова повторил Шелби, и я поняла, что это его любимое словечко. – А, постойте. Мне же нужно ваше имя вписать. Как вас звать?

– Мэгги.

– Я не запомню. Запишу просто Мама Стейси. Крис вас так называет. Ну, знаете, как в песне.

– Ясень, – промямлила я и поплелась к машине, волоча за собой свое сердце.

Две последующие недели я провела в страданиях. Конечно же, шел снег. Уже устала сетовать на погоду. Как, собственно говоря, и на жизнь.

Я в буквальном смысле по полдня собиралась духом, чтобы позвонить Эндрю. Он не брал трубку и не отвечал на мои сообщения. Отправила несколько десятков эсэмэсок, прежде чем осознала всю ничтожность своего положения. Впервые до меня наконец-то дошло, что меня бросили. Удивляться было нечему. По-другому и быть не может, когда так небрежно обходишься с чужим сердцем.

Девятого декабря думала о нем весь день. Кого я обманываю? Я думаю о нем целыми днями, каждый день. Из нашего последнего разговора я помнила, что сегодня Аэрон выходит на свободу. Какой будет его жизнь теперь? Интересно, рассказывал ли Эндрю обо мне брату?

Наконец я устала жить одна и вернулась на работу. Карина здорово справлялась с клиентами, но бизнес вести совершенно не умела. В том не было ее вины. Ее никто никогда не учил управлять компанией, к тому же она не имела права оплачивать счета. Интернет у нас уже отключили, а через два дня должны были вырубить электричество на кухне.

Я работала только в пекарне и не посещала никаких мероприятий. Мне все еще было неловко находиться на людях. Впрочем выпечка и приготовления занимали все время, если не считать бумажной волокиты и офисных забот. Хорошо, что Карина перестала наконец спрашивать, дозвонилась ли я до Эндрю.

В четверг вечером, тринадцатого числа, когда я уже готовилась ко сну, вдруг объявился Клайв. Он сбросил фунтов двадцать, не меньше, одежда, будто неделями не глаженная, висела на нем как на вешалке. Он выглядел словно чучело, которое недокармливают. Несмотря ни на что, мне было его жаль.

– Можно войти? – скромно спросил он.

– Входи. – Я отступила, чтобы впустить его. – Есть будешь?

– Нет. А водки у тебя случайно не найдется?

– Есть апельсиновый сок.

– Пойдет, – вздохнул он.

Я налила ему стакан сока, и Клайв уселся за кухонным столом.

– В свете недавних разоблачений, – так бывший муж говорил о своем двоеженстве, чтобы не произносить это вслух, – обвинение решило перенести суд на шестое января.

– Ты уже выступал в свою защиту?

– Второе обвинение предъявили на прошлой неделе.

– И что ты сказал?

– То же, что и в первый раз. Не виновен.

– Но это неправда.

– Это такая тактика. Как только признаешь вину, то все. – Его глаза казались пустыми. – Дело получило большой резонанс в СМИ. Теперь обвинение играет на публику. Они сделают все, чтобы упрятать меня за решетку. Мне грозит до пяти лет.

Я с грустью смотрела на него.

– Больше никого нет, Клайв?

– Ты про женщин?

Я кивнула. Он опустил глаза.

– Других жен нет. – И добавил: – Есть женщина в Сан-Диего. Но мы не женаты…

Я не верила своим ушам.

– Почему, Клайв? Мы же так хорошо жили. Почему тебе было мало меня?

– Сам пытался понять. Как раз вчера читал о брачных ритуалах у приматов. Говорят, как только самец шимпанзе устанавливает свое главенство, он тут же начинает собирать вокруг себя гарем. Он тут ни при чем. Такова уж его природа: защищать и плодить потомство.

– Не стала бы использовать этот аргумент в суде, – посоветовала я.

Клайв выпил сок и стал перекатывать стакан в руках, будто о чем-то думал. Потом посмотрел на меня и спросил:

– Ты еще меня любишь?

Я молчала, подозревая, что за этим вопросом последует просьба. Наконец, ответила:

– Я любила того мужчину, за которого выходила замуж. Больше, чем ты думаешь.

Он растерялся.

– Зачем ты пришел, Клайв? Чтобы спросить меня об этом?

Клайв почесал лоб.

– Нет. Хотел попросить у тебя прощения. Ты лучшее, что было в моей жизни. Тогда я не понимал, а вот сейчас понял. Много же времени у меня на это ушло. Слишком много. На день опоздал и доллара не хватает, так у нас говорят?

– На девять лет опоздал, – сказала я.

– Ну да. – Клайв встал и выдохнул. – Как минимум. Просто хотел, чтобы ты знала. Береги себя, Мэг. – Он уже пошел было к двери, но вдруг остановился. – Кстати, как там у тебя дела с тем парнем?

Не знаю, почему он об этом спросил. И не знаю, зачем я ответила.

– Никак.

– Ты его бросила, или он тебя?

– Он меня.

– Дурак.

– Он не дурак.

– Любой, кто тебя бросит, дурак. – Он вышел за порог, развернулся и сказал: – Я пришлю кого-нибудь завтра днем, чтобы окно вставили. Завтра, надеюсь, удобно?

– Спасибо.

– Пустяки, – развернулся и наконец-то ушел.

На следующий вечер у дома Стефенсов стояла карета скорой помощи. Я вышла на крыльцо посмотреть: миссис Стефенс везли на носилках, а мистер Стефенс шел рядом.

Оказалось, миссис Стефенс перенесла инфаркт. Я хотела навестить ее в больнице, но не успела. Утром случился второй приступ, и она умерла.

В субботу ходила проститься с ней в мормонскую часовню неподалеку. Мистер Стефенс опустошенно стоял рядом с гробом жены. За одну зиму он потерял всю семью. Ненавижу эту зиму.

Несмотря на горе мистер Стефенс, казалось, обрадовался, увидев меня.

– Сначала сын, потом жена, – удрученно произнес он. – Лейза была моей жизнью. Ну, почему она, почему не я?

Мы вместе заплакали. Вот какой должна быть любовь.

Каждый день я думала об Эндрю. Все надеялась получить от него весточку, когда он вернется, или даже раньше. Но восемнадцатое пришло и ушло. Несколько раз проезжала мимо базара. Знакомого грузовика нигде не было. Мне уже казалось, я преследую его. Может, действительно преследовала. Почему бы уже не признать, что все кончено? Наверное, для меня наши отношения еще продолжались. Мне нужна была определенность. Топор, который разрубил бы связующую нить. А может, и мое сердце.

Около полудня двадцатого числа с незнакомого номера пришло сообщение. Всего два слова.

Эндрю подъехал к моему дому через девяносто минут – я ждала его целых полтора часа. Лишние тридцать минут показались вечностью. Стало страшно, не передумал ли он.

Я встретила его на пороге и впустила в дом. На этот раз он обнял меня. Не знаю, из любви или из сочувствия, не стала придираться. Чувствовать его прикосновения – уже счастье. Мы сели на диван – тот самый диван, где он меня утешал, а я в него влюбилась. Диван все тот же, только мир уже другой.

Несколько минут мы сидели в неловком молчании, не зная, с чего начать. Потом сказала:

– Можно я первая?

Он кивнул.

Я говорила тихо, с надрывом, не смея поднять на него глаза.

– Эндрю, я тебя люблю. Знаю, что наделала глупостей и не заслуживаю тебя, но надеюсь, ты сможешь меня простить и дашь возможность показать, как сильно я тебя люблю, – по моей щеке скатилась слеза. – Мое сердце разбито. – Он продолжал молчать. Я осмелилась и посмотрела на него. – Разве тебе плевать на это?

В его глазах тоже заблестели слезы. Он помотал головой.

– Верно, ты меня не заслуживаешь. Но не в том смысле, в каком ты подумала. – Он тяжело вздохнул. – Пришло время рассказать правду. – Эндрю слега отодвинулся и сел ко мне под углом. – Конечно же, мне не плевать на твое сердце. Мое тоже разбито. Легче не становится. Ты действительно заслуживаешь правды. А правда в том, что ты не знаешь, кто я. – Он посмотрел мне в глаза. – Мэгги, я устал притворяться. Я слишком тебя люблю.

Взяла его за руку.

– Я знаю, кто ты. Ты человек, который поддержал меня, когда моя жизнь разваливалась на части. Ты человек, который раздает еду бедным. Ты хороший, щедрый и добрый. Что еще нужно знать?

– Много чего, – вполголоса произнес он.

– Тогда расскажи. Что я пропустила?

Он долго-долго молчал, потом поднял на меня глаза и сказал:

– Спроси, как меня зовут.

Я недоумевающе смотрела на него.

– Спроси, как меня зовут, Мэгги.

Я не понимала смысла этой просьбы, но пугало то, как он ее произнес. Я сглотнула.

– Как тебя зовут?

– Меня зовут Аэрон Хилл.

Я не сводила с него глаз.

– Не понимаю.

– Эндрю – мой брат. А я Аэрон. Я украл миллионы долларов, которые доверили нам клиенты. Я, не брат.

– Но в тюрьме твой брат.

– Деньги взял я, а вину на себя взял он. Эндрю сел вместо меня.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать услышанное.

– Не верю.

– Не веришь или не хочешь верить?

– И то, и другое.

– Что мне сделать, чтобы убедить тебя?

– Расскажи, что случилось.

Он потер подбородок.

– Ну, хорошо, – помолчал пару секунд, собрался с мыслями и начал. – Я уже рассказывал тебе про следствие. Оно длилось почти две недели. В основном это была техническая работа: штат устанавливал, куда точно ушли деньги, сколько было проведено незаконных транзакций, в общем, криминальные подробности. Вся информация у них уже была, я сам ее предоставил. Можно сказать, собственноручно помогал возводить для себя виселицу.

Это был самый ужасный период в моей жизни. Тяжелее была только смерть родителей. Хотя нет, за смерть родителей мне не было стыдно.

Каждый день я думал свести счеты с жизнью. Несколько раз тщательно планировал самоубийство. Каждый день боролся с самим собой. Я был совершенно один. Друзья, вернее те люди, которых я считал друзьями, отвернулись от меня. Жена, которая и так изменяла, подала на развод, воспользовалась моим уязвимым положением, чтобы обвинить в насилии, надеясь забрать последнее. – Он с отчаянием посмотрел на меня. – Стоило мне упасть, и она начала добивать.

– А брат? Где был он?

Аэрон помотал головой.

– Я не видел Эндрю с тех пор, как он помог вышвырнуть меня из моей же компании.

– В этом был замешан твой брат?

Аэрон медленно кивнул, и я заметила, что ему все еще больно вспоминать случившееся.

– Без него это было бы невозможно. Большинство акций принадлежало нам двоим. Идея была не его, но он помог воплотить ее в жизнь. Инвесторы одурачили брата. А он повелся. – Аэрон тяжело дышал. – Как я и сказал: все меня предали.

Я с жалостью продолжала смотреть на него.

– Настало утро последнего дня суда. Я почти не спал, а когда встал с кровати, охватил такой страх, что меня стошнило. Я в буквальном смысле считал последние минуты, проведенные на свободе, предвидя все ужасы и унижение, которые предстояло перенести в тюрьме. Даже не могу описать свое состояние. К тому времени суд длился уже две недели, и вот осталось только сказать заключительное слово моему адвокату, да вынести решение присяжным.

Судебный процесс был, мягко говоря, проигран заранее. – Он мрачно улыбнулся. – Я уже признался в совершении преступления и больше не имел рычагов воздействия. У меня не было ничего, чтобы торговаться с ними.

Сразу вспомнила вчерашние слова Клайва: «Ни в коем случае нельзя признавать вину».

– Не было никаких сомнений в том, что меня посадят. Вопрос только: на сколько. Я ничего не соображал, меня мутило, мысли крутились словно волчок, думал лишь о том, когда снова увижу свой дом. Я будто сходил с ума, терял рассудок.

Вдруг посреди всего безумия появился Эндрю. Я не очень-то горел желанием его видеть. Даже хотел ударить, но, честно говоря, у меня просто не осталось на это сил. Спросил, зачем он пришел: позлорадствовать или что-нибудь украсть. Он сказал, что хочет поговорить. Я ему, мол, говорить больше не о чем, да и времени уже нет. В любую минуту за мной приедет адвокат, отвезет в суд. Он говорит: «Знаю. Поэтому я здесь».

Я ему: «Брат, я сажусь в тюрьму. Надеюсь, вы с дружками будете счастливы. – Вытащил кошелек и протянул сто долларов. – Вот, купи шампанского, подними за меня тост. За твоего негодяя братца. Да сгниет он в тюрьме».

Эндрю посмотрел на меня и говорит: «Ты не сядешь».

Я ему: «Ты явно не следил за процессом. – В этот момент за окном раздался гудок. – Это за мной. Закрой за собой».

Я уже пошел, но он меня остановил. «Я следил за процессом, Аэрон. Ты не сядешь в тюрьму, потому что сяду я. – Он выложил на стол свои водительские права, ключи и блокнот в кожаном переплете. – Я все продумал. Вот ключи от моей машины и дома. Номер сигнализации – последние четыре цифры твоего телефона. В блокноте все: банковский счет, имя пользователя, пароль, код. Все твое. В моей спальне за картиной с цветами есть сейф. В сейфе ключи от депозитных ячеек и кондо в Кабо. С остальным разберешься сам».

«Что ты делаешь?» – стал возражать я.

А он говорит: «Занимаю твое место. Уеду с адвокатом, а ты возьмешь мою машину, поедешь ко мне домой, и начнешь новую жизнь под моим именем. Теперь давай свои водительские права».

Я не мог поверить и повторял: «Ты не можешь этого сделать».

Из его глаз покатились слезы. «Я должен, – сказал он. – Я предатель. Тебя бы никогда не поймали, если бы я не позволил им так поступить с тобой». – «Ты не можешь этого сделать, я против».

Он посмотрел на меня и говорит: «Предполагал, что ты так скажешь. Предлагаю тебе выбрать самому. Или ты отдаешь свои права, и я сажусь в тюрьму, или садишься в тюрьму сам, а я еду домой дожидаться вердикта. Если тебе дадут реальный, не условный срок, я вышибу себе мозги тем самым «смит-вессоном», который ты подарил мне на двадцать пять лет. – Он смотрел мне прямо в глаза. – Можешь не верить, у твоего брата есть совесть. Я не смогу жить с тем, что натворил. Вина – тоже своего рода тюрьма. Это и есть ад.

Прости, брат, что налегаю, но тебе придется выбрать. Отпусти меня на несколько лет в тюрьму. Я попробую измениться и искупить вину, или садись сам, но смерть брата останется на твоей совести. Кажется, выбор очевиден. – Он протянул руку. – Побыстрее, пожалуйста, давай свои права. Полагаю, адвокат берет почасовую оплату».

Только я отдал ему кошелек, зазвонил телефон. Это был адвокат. Эндрю сказал, что сам возьмет трубку. Протянул свой телефон, а мой взял себе и ответил: «Уже выхожу». Потом посмотрел на меня и говорит: «Прости за все, что я сделал. Надеюсь, мой поступок поможет тебе». Он уже развернулся, чтобы уходить, но вдруг остановился. «И еще кое-что. Я не знал, что Скотт закрутил с Джеми. Иначе не допустил бы этого. Рассказал бы все тебе. Я еще не совсем конченный негодяй». Я поблагодарил его, а он говорит: «Спасибо, что дал такую возможность. Увидимся через пару лет». Эндрю надел темные очки, вышел из дома и уехал вместе с адвокатом.

Я отправился в суд, посмотреть, чем закончится процесс. Невыносимо было видеть, как обвинение выставляет меня чудовищем, а брат покорно все принимает. Когда присяжные вынесли вердикт, на лице Эндрю не дрогнул ни один мускул. Судья опустил молоток. Эндрю оглянулся, ища взглядом меня. Потом едва заметно кивнул и отвернулся. На него надели наручники и увели.

Аэрон глубоко вздохнул.

– Брат отдал мне свое имя. Последние два года я жил как Эндрю Хилл. – Он посмотрел на меня. – Теперь настоящий Эндрю на свободе. Еще какое-то время поживет в Колорадо, но не как осужденный. Я вернул ему имя. Теперь он снова Эндрю. А я Аэрон, бывший заключенный с судимостью.

Я молчала, осознавая услышанный рассказ, потом сказала:

– А если я люблю тебя независимо от того, что ты сделал и как тебя зовут.

– Я скажу, что ты дурочка. – Он наклонился и поцеловал меня в щеку. – Прощай, Мэгги.

– Куда ты?

– Туда, где не случается ничего плохого.

Коммерческий дух Рождества не давал сидеть сложа руки. Наша компания утопала в заказах – бывало, за день мы обслуживали до трех мероприятий.

Я давно отказалась от идеи вернуться в Орегон и переложила ее в папку «О чем я только думала?». Вот в каком отчаянном положении находилась тогда. Готова была на все, лишь бы сбежать от происходящего – так койот отгрызает себе лапу, чтобы высвободиться из капкана.

С нетерпением ждала окончания этого года. Несомненно, некоторые дни останутся в памяти навсегда, как бы сильно я ни хотела их забыть. Сейчас же просто жду, когда смогу оглядываться в прошлое легко.

Работа отвлекала, и я была рада. Но, как ни крути, это всего лишь отвлекающий фактор. Можно накинуть одеяло на то, что не хочется видеть, но все останется на своих местах.

Я думала о том, где он сейчас. Думала, как долго буду вспоминать его каждый день и когда наконец отпущу. Но у судьбы были на меня другие планы. Моя жизнь сделала крутой поворот.

До Рождества оставалось всего несколько дней. Я только вернулась домой с обслуживания деревенской свадьбы, которая временами напоминала «Сумеречную зону»[94]. Сначала пьяная и, очевидно, беременная невеста принялась кричать на своего, вот уже как шесть часов, мужа за то, что тот напился как свинья и испортил весь праздник. Одна из гостей начала голосить: мы, видите ли, не подали жареного цыпленка и кукурузу в початках. Невеста ничего подобного не заказывала. Попыталась объяснить все девушке. Она завопила, будто это не ее проблема, потом спросила, что я собираюсь по этому поводу предпринять. Я послала недовольную гостью в KFC, который расположен всего в нескольких кварталах отсюда, и даже согласилась нарисовать ей карту.

Поворачивая к дому, заметила припаркованную рядом красную, по всей видимости, дорогую спортивную машину. Я плохо разбираюсь в автомобилях, но почти уверена, это была «феррари». Интересно, чья она и почему стоит перед моим коттеджем.

Я заехала в гараж и закрыла за собой ворота. Как только вошла в гостиную, раздался звонок. Я подошла к двери. После происшествия с кирпичом попросила тех же людей, что вставляли новое стекло, установить глазок. Посмотрела, кто пришел. Это был Аэрон.

Я торопливо открыла замок, откинула защелку и распахнула дверь. Видимо, все чувства и эмоции были написаны у меня на лице, потому что мужчина вдруг поднял руку и сказал:

– Я не тот, кто вы думаете.

Я в замешательстве остановилась.

Он подошел ближе.

– Вы ведь Мэгги? А я брат Аэрона, Эндрю.

Он выглядел один в один, как его брат, как человек, которого я любила.

– Входите.

Эндрю прошел в гостиную. Даже походка у него была такая же. Я показала на диван.

– Присаживайтесь.

– Спасибо.

Сама села в кресло напротив. Эндрю посмотрел на елку и тоже сел.

– Красиво.

– Мы с Эндрю… – Я запнулась. – Мы с Аэроном украшали. Это его елка.

– Мне показалось немного странным, что он занялся подобным бизнесом. Но если кто и знает, как заработать на продаже елок, так это мой брат.

Становилось не по себе каждый раз, когда гость смотрел на меня, будто рядом сидел Аэрон, но в то же время и не он. Однажды я пекла банановый кекс. Кто-то в банку из-под сахара положил соль. На вид кекс получился такой же, а на вкус нет. Наконец я сказала:

– Простите, это что-то… невероятное. Вы с братом так похожи.

– Ну, я сейчас несколько понакачаннее его, – возразил Эндрю. – Последние два года много времени проводил в спортзале.

– Кстати, – опомнилась я, – как у вас дела?

– Я вышел, – ответил он. – Здесь хорошо. Свобода – хорошо.

– Не могу поверить, что вы пошли на такое ради брата.

– Поэтому и пришел с вами поговорить. Если бы вы знали, сколько он для меня сделал, вы бы не удивлялись моему поступку. Он всегда за мной присматривал. А у близнецов чувство ответственности друг за друга особенно высоко.

– Это как?

– Ну, например. Мы учились в средней школе, я безумно хотел играть за школьную баскетбольную команду. Конечно, Джордан или Леброн[95] из меня бы не вышли, но способности были. Постоянно тренировался, чтобы принять участие в отборе. В тот день, когда начались соревнования, какой-то пацан решил пошутить и в столовой надел мне на голову тарелку с чили. Я сломал ему нос. Меня отправили к директору. Тот назначил наказание в виде дополнительных занятий после уроков в течение двух недель. Я сказал, что у меня соревнования. А он говорит: «Надо был думать, а не махать кулаками».

Ситуация была безвыходная. Можно не ходить на отработку, но тогда выгонят из школы, и я в любом случае не смогу играть.

После уроков поплелся в библиотеку. Там уже сидел Аэрон. Он записался под моим именем. Увидев меня, стал подавать знаки, чтобы я уходил. Я побежал в спортзал и попал в команду. Для меня это было очень важно. Аэрон знал. Он всегда помогал.

К сожалению наше сходство заканчивается на внешности. Если же взять человеческие качества, то мы как соль и перец. При чем он соль, а я перец. Я вспыльчивый, он спокойный. Я легкомысленный, он дисциплинированный. Я драчун, а он, наоборот, убеждал всех не ввязываться в драки.

Он вообще самый умный из всех, кого я знаю. Чем бы мы ни занимались, Аэрон всегда был нашим мозгом. Я просто старался держаться рядом, ведь Аэрон всегда знал, что делает. Брат меня всегда прикрывал. И диплом я получил лишь благодаря ему. Только пока он сидела за учебниками, я развлекался.

На последнем курсе мне предстоял экзамен по мировой экономике. Предмет был кошмарным. Профессор – заносчивый, высокомерный тип, который не считал студентов за людей, а потом оправдывал свою жестокость «воспитанием». Я ненавидел его так же, как саму дисциплину. Ничего не смыслил в экономике. Да и не старался, если честно.

За день до настоящего экзамена, проходил пробный, где можно было испытать свои силы. Я с треском провалился и понимал, тест мне не сдать. А значит, не получить заветный диплом.

Вместо того чтобы готовиться, я отправился гулять и веселился всю ночь напролет. Проснулся уже к полудню, голова раскалывалась с похмелья. Вдруг вспомнил про экзамен: я его пропустил.

Рассказать об этом Аэрону не хватало духу. Было очень стыдно. Через пару часов, когда брат вернулся домой, я сказал, что пропустил тест. А он протянул зачетку и говорит: «Да нет же, ты все сдал. Теперь заслужи». Вот так всю жизнь.

Когда мы открыли компанию, я знал, что буду полностью зависеть от брата. Меня это устраивало. Так было всегда. Иметь свою фирму лучше, чем работать на чужого дядю. К тому же я умел находить общий язык с людьми, а Аэрон был больше сосредоточен на работе – такой своеобразный симбиоз. Аэрон никогда не относился ко мне как к тяжелой ноше.

Ему удалось привлечь супербогатых инвесторов, которые ставили на рулетку по десять тысяч и не парились. Аэрон брал у них деньги и делал еще богаче. Он был в ударе, принимал правильные решения, делал выгодные вложения. Но допустил одну ошибку: не кичился своими достижениями. Он так увлекся процессом, что никому не рассказывал об успехах. Один мой знакомый профессор говорил: «Порой в бизнесе лучше хорошо выглядеть, чем хорошо поступать». Может, в этом и есть доля правды.

Когда партнеры стали жадничать, они не знали, что мой вклад ничтожен по сравнению с работой Аэрона. Чаще всего инвесторы вообще нас не различали. Знали лишь, что Аэрону достается самый большой кусок пирога и не могли смириться.

Справиться с братом без меня им было не под силу, так как мы с ним владели контрольным пакетом акций. Они стали меня ублажать, поили, кормили и не говорили, что хотят избавиться от Аэрона, просто подговаривали меня стать управляющим партнером, сулили баснословные деньги, пообещали кондоминиум в Кабо-Сан-Лукасе. Тот, в котором вы отдыхали.

В итоге я повелся на их льстивые речи. Мне хотелось верить, что я не хуже брата. Хотелось доказать Аэрону, что я не лентяй и не халтурщик.

С моей помощью фирма перешла под контроль инвесторов. К сожалению, партнеры тут же вышвырнули Аэрона из компании, которую тот основал. – Эндрю покачал головой. – Никогда не забуду лицо брата, когда ему об этом сообщили. Мы все собрались за столом в конференц-зале, но было такое ощущение, что кроме нас двоих, его и меня, там больше никого нет. Во время заседания Аэрон, не веря своим ушам, не сводил с меня глаз.

Стервятники, как и обещали, подняли зарплату, но забыли сказать, что платит ее брат.

Аэрон был подавлен. Естественно. Я предал его. И будто этого было мало, на следующей неделе жена сообщила ему, что уходит к одному из инвесторов и хочет развода. Думаю, в тот момент он окончательно сломался. Потерял компанию, супругу. Обиднее всего, конечно же, оказалось мое предательство.

Но Аэрон не из слабаков. В течение месяца открыл новую фирму. Та же самая бизнес-модель, тот же план, но только он сам стал другим. Аэрон начал пить, причем сильно. Стал неосторожен. Потерял уверенность. Когда не удалось отбить первые инвестиции, брат сошел с рельсов.

Вместо того, чтобы смириться с провалом, стал присваивать деньги инвесторов и прятать их. Непонятно, чего он добивался, может, хотел исчезнуть из поля зрения, мы этого никогда не узнаем. Но он не смог так жить.

Когда Аэрон сдался, я понял, что он сам себя уничтожает. Брат потерял все: репутацию, компанию, жену, семью, а самое главное, уважение к себе. К счастью, он стал сотрудничать со следствием. Поэтому и получил всего пару лет. Пару лет, которые я ему задолжал.

Я молчала, осознавая услышанное. Сердце болело за Аэрона, за то, через что ему пришлось пройти, но в свете сложившихся обстоятельств, это было уже не важно.

– Зачем вы мне все рассказываете? Мы с Аэроном расстались.

– Именно поэтому и рассказываю. Все два года брат приезжал ко мне каждую неделю. Даже когда переехал в Юту. Десять часов туда и десять обратно, чтобы всего час поговорить со мной. Всю неделю я ждал этого часа. Ожидание меня спасало.

Нам не важно было, о чем говорить. Обычно мы начинали с последних заголовков газет и спорта, обсуждали матчи «Наггетс»[96] и «Бронкос»[97], но заканчивали всегда рассуждениями о бизнесе и тех возможностях, которые нас ждут после моего освобождения. Как в старые времена. Между делом он уверял, что простил меня. И уезжая, вселял надежду.

Эндрю улыбнулся.

– И вот однажды появились вы. Все, с тех пор он больше ни о чем другом говорить не мог. Это я предложил ему свозить вас в Кабо. Вернувшись из поездки, Аэрон сказал, что нашел женщину, с которой хочет провести всю свою жизнь.

– Потом взял и бросил меня.

– Не просто так. Он заботился о вас, как раньше заботился обо мне. Его любимая женщина не должна жить со сломленным человеком. Вот и все. Брат бросил вас, потому что любит.

– Бессмыслица какая-то.

– Для большинства людей, может, и да, но не для него. Одни любят, чтобы получать. А есть такие, их очень мало, которые любят, чтобы отдавать. Аэрон один из них. Любовь измеряется не тем, насколько сильно ты кого-то хочешь. Любовь – это то, чего ты хочешь для любимого человека. Он желал вам лучшей жизни, и преступнику в ней нет места.

– Но, когда мы встретились, он прекрасно знал, что преступник.

Эндрю кивнул.

– Да. Для меня это тоже остается загадкой. Я почти уверен, что с моим освобождением все усложнилось. Кажется, на подсознательном уровне, он мог жить как Эндрю. Но вернув мне имя, опять стал Аэроном, заклейменным позором бизнесменом. Аэроном-преступником. – Мой гость покачал головой. – В именах таится огромная сила.

Я обдумала слова Эндрю и сказала:

– Что, по-вашему, я должна предпринять?

– Все зависит от того, чего вы хотите. Вы знаете, чего хотите?

Я кивнула.

– Мне нужен он.

Эндрю пристально посмотрел.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Тогда идите к нему.

– Но я же не знаю, где он.

Эндрю улыбнулся и подмигнул.

– Конечно, знаете.

Самолет приземлился в Лос-Кабосе рождественским утром, около одиннадцати. Чтобы доехать до Тодос-Сантоса, я заказала «убер» с англоговорящим водителем, которым оказался иммигрант из Украины лет сорока. Звали его Костя, и по его собственному признанию, английским он владел лучше, чем испанским.

Встретила таксиста в терминале. Он держал в руках картонку с моим именем. Подхватив сумки, Костя спросил, в какой из отелей Тодос-Сантоса ехать. Я призналась, что даже не знаю адреса. Всю дорогу мы болтали о жизни в Мексике. Он поинтересовался, надолго ли я здесь. Этого и мне неизвестно.

Через несколько миль после указателя на Тодос-Сантос Костя съехал с шоссе. Следуя моим словам, он сначала свернул на короткую грязную дорогу, а потом поехал по направлению к песчаному пляжу. Дом, который показывал мне Аэрон, стоял на прежнем месте, не было только таблички «Продается».

Машина остановилась ярдов за тридцать до кораллово-розового строения.

– Так нормально, Мэгги?

– Да. Спасибо. – Я заплатила таксисту в песо, которые обменяла в аэропорту, в честь Рождества подарила еще сто долларов. Сказать, что он был счастлив, не сказать ничего. Мы вылезли из машины, и водитель вытащил из багажника мои сумки.

– Мэгги, мне подождать? – спросил Костя.

– Да, пожалуйста. Лучше сначала убедиться, здесь ли он.

Розовый дом смотрелся изумительно на фоне голубого океана. Вокруг росли пальмы. С тех, что покороче свисали гирлянды. Между двумя деревьями на ветру тихонько покачивался пустой веревочный гамак.

У дома стоял мотоцикл. На веревке развевалась словно флаги одежда. Больше никаких признаков жизни не было. Я тут же узнала одну из рубашек Аэрона, которую он надевал, когда мы отдыхали вместе.

Поднялась на крыльцо и постучала, никто не ответил. Дернула за ручку. Дверь оказалась не заперта, открыла ее и заглянула внутрь.

– Аэрон?

В комнате оказалось чистенько и просторно, но пусто.

Я обошла дом. Позади аккуратно росли пальмы, кактусы и кумкваты в керамических горшках, расставленные на бежевых черепицах вокруг ярко-синего бассейна, выложенного кирпичом и мозаичной плиткой.

Участок тянулся еще, наверное, на сотню футов вниз к океану и упирался в деревянный пирс, выступающий в воду. К пирсу была пришвартована рыбацкая лодка. «Как он ее назвал?» Забыла это испанское слово, но помнила перевод, потому что подумала тогда: «Какое подходящее название. Мечта».

Приблизившись к пирсу, я услышала музыку, к которой примешивались крики чаек и шум волн. Музыка семидесятых. «Супертрэмп». Good bye Stranger. Значит, Аэрон здесь.

Я повернулась и помахала Косте, который сидел на капоте машины и курил. Он помахал в ответ, сел за руль и уехал.

Вдалеке вдоль пляжа пролетела стая пеликанов. Поднявшись на пирс и подойдя поближе, я увидела, что Аэрон назвал лодку

Mi español está mejorándose. Я уже вполне сносно говорю по-испански. По крайней мере, сама могу заказать себе кофе и булочки «Конча», спросить, как пройти в туалет. А что еще нужно?

Каждое утро мы с Аэроном завтракаем или пьем кофе на террасе, и в наших волосах танцует свежий тихоокеанский ветерок. Иногда выхожу с ним порыбачить, но нечасто. До сих пор боюсь глубины после того рассказа о кальмарах Гумбольдта. Как-то раз в пабе Тодос-Сантоса один мужчина задрал рубашку и показал нам шрам от укуса. Ужасное, скажу вам, зрелище.

Мы поженились 10 ноября 2017 года – ровно через год после встречи на елочном базаре. Церемонию бракосочетания провел местный священник. Всегда мечтала о свадьбе на пляже. Карина была подружкой невесты, а Эндрю – шафером. Я надеялась, что они сойдутся, но не вышло. Чудеса случаются, только не в этот раз. Люди не влюбляются по чей-то прихоти, любви не нужен повод.

Здесь жизнь течет медленнее. Размеренно. У нас достаточно времени друг на друга. Мы спим, сколько захочется, занимаемся любовью, подолгу гуляем по пляжу – короче, делаем все, о чем только можно мечтать.

«Просто десерты» я отдала Карине, так же, как в свое время отдала мне свою пекарню Марж. Но дух предпринимательства во мне не угас. Я открыла пекарню в городе и уже подписала контракты с несколькими местными курортами.

У Клайва прошел суд. Его оштрафовали на десять тысяч долларов и назначили двести часов общественных работ. В тюрьму не посадили. Некоторые считают, что он слишком легко отделался. Я так не думаю. Он получил пожизненный срок, когда отказался от политических амбиций, потерял мечту. И меня.

Аэрон продолжает заниматься инвестициями, но в последнее время все чаще работает над книгой. Уже почти закончил. У него неплохо получается. Он пишет о близнеце, который сел в тюрьму вместо брата. Всегда думала, и откуда только писатели черпают идеи.

До сих пор иногда забываюсь и называю его Эндрю. И каждый раз он грозится сменить имя на какой-нибудь непроизносимый символ, как сделал Принс[98]. Я напоминаю ему, что это помешает писательской карьере, а может быть, и нашей жизни, тогда он быстро остывает.

Мы продолжили традицию Дня благодарения, правда список нуждающихся постоянно растет.

Эндрю, настоящий Эндрю, переехал в Коннектикут. Теперь у него есть невеста. Ее зовут Эмма. Чудесная девушка. Они часто бывают у нас в гостях, но останавливаются обычно в Кабо, в кондо Эндрю. Всякий раз, как они приезжают, братья берут холодильник, фрукты, пару упаковок пива, булку хлеба, пару колбасок чоризо[99] и выходят в море на «Агнете». Почему мужики так любят лодки?

Наша любовь растет день ото дня. Как и счастье. Так ведь и должно быть, да? Она не просто растет, а разрастается: я на пятом месяце, скоро у нас появится маленькая девочка. Хотим назвать ее Марисса, что означает «морская». Марисса Хилл. Мы еще не решили, где будем воспитывать дочку. Подумаем потом. До школы еще несколько лет.

Время летит. Вспоминая тот год, до сих пор удивляюсь, как мы все пережили. Но мы справились. Этого требуют от нас жизнь и любовь – идти вперед несмотря на «пращи и стрелы яростной судьбы»[100], не сдаваться и любить. Да, мы можем страдать, в конце нас все равно ждет успех. Любовь всегда побеждает. Есть такая мексиканская поговорка, точно соответствующая нашему духу: Quisieron enterrarnos, pero se les olvidó que somos semillas – «Они пытались похоронить нас, но не знали, что мы семена».

Я хотел бы сказать спасибо и выразить благодарность своим друзьям из издательства «Саймон и Шустер», а особенно Джонатану Карпу, Кэролин Рейди за их дружбу и поддержку. Спасибо новому редактору Амару Диолу, надеюсь, ты поработаешь над другими моими книгами. Огромное спасибо моему агенту Лори Лисс и моим сотрудникам: Дженне Эванс Уэлч, Бэрри Эванс, Хезер Маквей и Дайане Глэд. А так же всем моим братьям по «Племени царей»[101].

Благодарю продюсера Нормана Стефенса. Работать с вами над созданием фильмов – сплошное удовольствие. Как я рад, что меня нашла ваша супруга.

Но больше всего хочу поблагодарить свою жену Кери. Эта книга для тебя.

Ричард Пол Эванс – автор бестселлера «Рождественская шкатулка» и серии книг о Майкле Вэе. Каждый из его более чем тридцати романов попадал в список бестселлеров по версии «Нью-Йорк таймс». По всему миру продано более тридцати миллионов печатных экземпляров книг автора, они переведены на двадцать четыре языка. Ричард Пол Эванс был удостоен многочисленных наград, в том числе Книжной премии американских матерей (American Mothers Book Award), Премии за лучший женский романтический роман года (Romantic Times Best Women’s Novel of the Year Award), Золотой премии немецких читателей за лучший роман (German Audience Gold Award for Romance), четырех премий Уилбура Совета религиозных активистов (Religion Communicators Council Wilbur Awards), Премии «Вашингтон таймс» как гуманист века (Washington Times Humanitarian of the Century Award) и Премии добровольцев национальной эмпатии Америки (Volunteers of America National Empathy Award). Ричард Пол Эванс живет в Солт-Лейк-Сити, штат Юта, с женой Кери, неподалеку от своих пятерых детей и двух внуков. Больше информации о Ричарде Поле Эвансе вы найдете в «Фейсбуке» по адресу www.facebook.com/RPEfans или на страницах авторского блога www.richardpaulevans.com.

Кейтеринг – поставка угощений и профессиональное обслуживание во время мероприятия с выездом на территорию, выбранную клиентом. (Прим. ред.)

Брецель – печеное хлебобулочное изделие.

63 градуса по Фаренгейту ≈ 17 градусов Цельсия.

Берл Айвз (1909–1995) – американский актер и певец в стиле фолк, лауреат премий «Оскар», «Золотой глобус» и «Грэмми». Песня Have a Holly Jolly Christmas входит в 25 самых исполняемых рождественских хитов в Соединенных Штатах Америки.

«Супертрэмп» (Supertramp) – британская рок-группа, чью музыку относят к направлению прогрессивный рок.

15 градусов по Фаренгейту ≈ –9 градусов Цельсия

96 градусов по Фаренгейту ≈ 35 градусов Цельсия.

Кондоминиум – это единый комплекс недвижимого имущества, включающий земельный участок, расположенное на нем жилое здание и иные объекты недвижимости.

Дом, милый дом (исп.).

Да (исп.).

Красавица (исп.).

Спасибо (исп.).

Карнегия или сагуаро – род кактусов размером с дерево, произрастающих в Мексике, Калифорнии и Аризоне.

Рынок органических продуктов (исп.).

Севиче – блюдо перуанской и мексиканской кухни. Чаще всего готовится из свежей сырой рыбы, маринованной в соке лайма. Встречаются рецепты с использованием креветок и других морепродуктов.

Гуакамоле – блюдо мексиканской кухни. Холодная закуска, а также соус-дип из пюрированной мякоти авокадо с добавлением помидоров, кинзы, сока лайма и других овощей и приправ.

Вот. Сейчас принесу весь заказ (исп.).

Флаутас – блюдо мексиканской кухни. Небольшие пшеничные лепешки (тортильи), в которые помещают начинку и плотно сворачивают трубочками.

Флан – блюдо испанской кухни. Пуддинг, политый карамелью.

Мариачи – один из самых распространенных жанров мексиканской народной музыки, являющийся неотъемлемой частью традиционной и современной мексиканской культуры. Так же называют музыкантов, исполняющих музыку мариачи.

Не за что (исп.).

Энчилада – традиционное блюдо мексиканской кухни, представляет собой тонкую лепешку из кукурузной муки, в которую завернута начинка.

Дорогая (исп.).

Huevos rancheros (исп.) – завтрак фермера. Яичница глазунья на жареной тортилье. Яичница обычно дополняется мексиканскими пережаренными черными бобами, авокадо, зеленью.

Средних размеров перец чили, который ценится за ощущения при его поедании от «теплого» до «горячего». Выращивают этот сорт в Мексике, относится к среднеострым.

Дайв-флаг предназначен для предупреждения окружающих о том, что с судна осуществляются подводные спуски. Лодки, суда и иные водные транспортные средства должны находиться на безопасном расстоянии от судна, поднявшего такой флаг.

Дайкири – алкогольный коктейль кубинского происхождения, основными компонентами которого являются светлый ром, сок лайма и сахар. Один из самых популярных в мире коктейлей.

Чипо́тле – мексиканская приправа, представляющая собой копченый красный перец халапеньо. Используется преимущественно в мексиканской кухне.

Дерево Джошуа – многолетнее вечнозеленое однодомное растение, вид рода Юкка. Этот вид юкки – один из немногих, развивающих огромную крону. Самые старые экземпляры, по некоторым данным, достигали возраста 800 лет.

Condé Nast Traveler – американский журнал для путешественников, издаваемый международной корпорацией Condé Nast Publications. Издание принято называть библией для туристов.

Поблано – перец чили, по форме напоминающий болгарский перец. Это один из самых популярных перцев, используемых в мексиканской кухне.

Гасиенда – поместье в Мексике.

Благословлять жизни (исп.).

Пожалуйста (исп.).

Как поживаете, сеньора Абрейта? (исп.)

У нас все хорошо. Моя дочь теперь снова живет со мной. Это ее дочка (исп.).

Это ваша внучка? (исп.)

Да (исп.).

Вы с ней похожи (исп.).

Красивая (исп.).

Спасибо (исп.).

Да благословит вас Господь, сеньор (исп.).

Уже благословил (исп.).

Пожалуйста, пообедайте с нами (исп.).

Спасибо, но мы не можем. Нам надо навестить и другие семьи (исп.).

Берегите себя (исп.).

До свидания (исп.).

Добро пожаловать, друг (исп.).

Мы вернулись, сеньор Вильяльта (исп.).

Сеньор Колина, друг мой, рад видеть вас снова (исп.).

Вы не один. Это ваша жена? (исп.).

Нет. Просто подруга (исп.).

Вы говорите по-испански? (исп.)

Немного (исп.).

Она очень красивая (исп.).

Да, она очень красивая (исп.).

Да, сеньор (исп.).

Смотри-ка! Она говорит по-испански (исп.).

Где сеньора Вильяльта? (исп.)

Она пошла в магазин купить для вас содовую (исп.).

Вы очень добры. Большое спасибо, друг (исп.).

Вы волшебник, сеньор! Огромное спасибо! (исп.)

Не за что (исп.).

А как поживает ваша семья? (исп.)

Настали тяжелые времена, друг (исп.).

Что случилось? (исп.).

Анхель присоединился к банде. Там он получил машину и деньги. А через девять дней его застрелили (исп.).

Две недели назад сестра нашла его в трех улицах отсюда (исп.).

Мои соболезнования (исп.).

Спасибо, сеньора (исп.).

Не буду больше омрачать ваш визит. Я благодарен (исп.).

«Харритос» (исп. Jarritos) – бренд безалкогольных напитков в Мексике.

Сеньор Колина, вы столько всего принесли в этом году (исп.).

Можно мы с вами поужинаем? (исп.)

Да! Да! Мы готовы (исп.).

Тамале – это мезоамериканское блюдо; тесто из никстамализированной кукурузной муки, обернутое кукурузными (или банановыми) листьями, приготовленное на пару.

У нас скромный дом (исп.).

Нет, нет. Для нас это большая честь (исп.).

Помолимся (исп.).

Ешь, ешь (исп.).

Она худая (исп.).

Добрый вечер (исп.).

Как дела? (исп.)

Очень хорошо (исп.).

Лингуине (исп. linguini) – макаронные изделия из твердых сортов пшеницы, напоминающие спагетти, со слегка сплюснутой формой.

Ресторан Хорхио (итал.).

Уведомление (исп.)

ФЭК Федеральная энергетическая комиссия, сэру Эндрю Хиллу (исп.).

Амбиен – седативный/снотворный препарат.

ПТСР – посттравматическое стрессовое расстройство, тяжелое психическое состояние, возникающее в результате единичного или повторяющихся событий, оказывающих сверхмощное негативное воздействие на психику индивида.

«Зима тревоги нашей» (англ. The Winter of Our Discontent) – последний роман американского писателя Джона Стейнбека, опубликован в 1961 году.

Мил (англ. mil, сокр. от mille – тысячная доля) – единица измерения расстояния в английской системе мер, равная ¹⁄¹⁰⁰⁰ дюйма. Используется в электронике, а также для измерения диаметра тонкой проволоки, зазоров или толщины тонких листов.

«Висквин» (англ. Visqueen) – марка полиэтиленовой пластиковой пленки.

Американский телевизионный сериал-антология, персонажи которого сталкиваются с тревожными или необычными событиями.

Майкл Джордан (1963 г.) и Джеймс Леброн (1984 г.) – известные американские баскетболисты.

«Денвер Наггетс» – профессиональный баскетбольный клуб, выступающий в НБА. Базируется в городе Денвер, Колорадо.

«Денвер Бронкос» – профессиональный клуб по американскому футболу, выступающий в НФЛ. Базируется в городе Денвер, Колорадо.

Принс Роджерс Нельсон (1958–2016) – американский музыкант и певец. На протяжении большей части своей карьеры выступал под именем Принс, но использовал также и другие псевдонимы, включая придуманный им самим символ: слияние знаков Венеры и Марса, мужского и женского начал.

Чоризо – пикантная свиная колбаса родом из Испании и Португалии.

Строка из монолога Гамлета в переводе М. Лозинского.

Ричард Пол Эванс организовал братство, которое назвал Tribe of Kyngs («Племя царей»), призванное решить проблему изоляции современного американца. Цель организации: наполнить жизнь мужчин смыслом, счастьем и энергией.