Lawrence Durrell

Reflections on a Marine Venus

В записных книжках Гидеона я однажды наткнулся на список болезней, доселе не классифицированных медицинской наукой, и среди них мне попалось слово islomania, т. е. «островомания», которое означало редкое, но никак не безвестное душевное заболевание. Есть люди, как обычно пояснял Гидеон, которых неодолимо влекут острова. Одно сознание того, что они на острове, в обособленном мирке, окруженном водой, наполняет их непередаваемым упоением. Эти прирожденные «исломаны», обычно добавлял он, являются прямыми потомками атлантов, и это по утраченной Атлантиде тоскует их подкорка, пока они живут на островах… остальных подробностей я не помню. Но как и все теории Гидеона, эта была весьма оригинальна. Я вспоминаю, как яростно мы о ней спорили при свечах на вилле Клеобула, пока не заходила луна и пока доводы Гидеона не заглушались его же зевками; пока Хойл не начинал стучать очками по ногтю большого пальца (это означало, что он не прочь пожелать всем спокойной ночи); пока Мехмет-бей в доме за олеандровой рощей не захлопывал ставни, возмущенный нашими затянувшимися посиделками. Как бы то ни было, словечко islomania прижилось; и хотя Хойл считал, что оно применимо лишь к островам Эгейского моря, а Сэнд вообще не желал обсуждать столь необоснованную теорию, мы все, втайне с ней соглашаясь, знали, что мы — исломаны.

Эта книга писалась как некая анатомия исломании и отличается всеми теми неизбежными недостатками, которые порождают непоследовательность и отсутствие четкой формы. Тут и разговоры начатые, да так и повисшие в воздухе; тут поездки, запланированные, но не совершённые; тут заметки и штудии, собранные воедино для ненаписанных книг… Я посвящаю ее богине, обитающей на греческом острове — на Родосе. Я хотел бы, если сумею, вспомнить кое-что из тех золотых лет, призраки которых до сих пор восстают и тревожат душу, стоит мне увидеть письмо с греческой маркой или наткнуться в каком-нибудь отдаленном порту на заброшенный танкер, над которым развеваются бело-синие эгейские цвета[2].

На Родосе дни падают мягко, как плоды с деревьг ев. Одни принадлежат ослепительным временам Клеобула[3] и тиранов, другие — мрачному Тиберию [4], третьи — крестоносцам. Масштабы и обычаи сменяют друг друга, пожалуй, слишком быстро, чтобы уловить их в сети формы. Писать об острове можно только строго подчиняясь законам непоследовательности, — то есть писать как исломан. И потом, как можно хотя бы надеяться на то, что сумеешь уловить, запечатлеть очарование присутствия богини? Я не пытался проникнуть глубже в характеры своих персонажей. Я пытался обрисовать человека одной фразой и оставить его там, где он сидит, погруженный в медленный поток греческих дней, не потревоженный литературными ухищрениями — как должно хорошему хозяину… Гидеон с его моноклем, скривившийся перед бутылкой мастики, не сулящей опьянения; Хойл, заводящий свои огромные часы; болтающий Миллз; Сэнд, посасывающий трубку; Эгон Хюбер, бродящий по пустынным пляжам в поисках обломков дерева, из которых можно вырезать; и темноглазая Э., чья тень каким-то образом ложится на всех них — подруга, критик, любовница… — Э. с взъерошенными черными волосами, надевающая цветастый халат перед зеркалом в студии. Я старался не потревожить всех этих людей в недолговечной вечности их островной жизни, где их душа каким-то образом соединилась с душой Венеры Морской[5], стоящей в своей каменной клетушке в Музее, как посланница из жизни бесконечно более далекой. Я (возможно) пожертвовал формой ради чего-то более существенного, подмешивая в материал кое-какие заметки из старого альбома с газетными вырезками или письма — все те повседневные мелочи, которые дадут любому читателю ощущение жизни теперешней, прожитой в историческом настоящем.

В тот весенний день тысяча девятьсот сорок пятого года, когда нам в Александрию пришел приказ грузиться на корабль, первая встреча с Гидеоном, помнится, не обнадеживала. Нам предстояло быть попутчиками на тяжелом крейсере — судне, чьи плавные и могучие очертания, на мой неискушенный взгляд, были залогом быстрого и комфортабельного плаванья. Нам пообещали, что на Родосе мы будем к утру. То есть всего через несколько часов я должен был вновь очутиться на греческом острове — после четырех с лишним лет изгнания.

Гидеон стоял в толпе инженеров и моряков, увлеченно читая книгу. Помню, я подумал, что он воистину воплощение консерватизма: монокль, коротко подстриженные серебристые волосы, начищенные сапоги… (Офицер Индийской армии, знание военной рутины помогло ему получить звание главы вспомогательной службы, то ли санитарной, то ли отвечающей за снабжение.) Если мне предстоит провести двадцать четыре часа в его обществе, подумал я, я, без сомнения, проведу их, вежливо поддакивая тривиальным суждениям, основанным на типичных предрассудках, или выслушивая наивные откровения кадрового вояки, для которого суета в его подразделении важнее всего в этом мире. Его довольно приметный вставной стеклянный глаз временами взирал на мир с хамоватым безразличием — впечатление это усилилось, когда я увидел, как он без единого слова благодарности забрал удобное сиденье и подушку. А мы, то есть все остальные, лежали у его ног на подушках, сооруженных из собственных сумок. За ним следовал черно-белый терьерчик, судя по всему отлично выдрессированный.

Хотя бы одной напасти я вскоре перестал опасаться: пыхтение мощных двигателей, тащивших нас через маслянистые александрийские воды в открытое море, явно исключало возможность какого-либо разговора. Каждому предстояло быть замкнутым в этих громыхающих звуках. Не могу сказать, что я был этим удручен. Меня переполняло столько мыслей, столько надежд в предвкушении новой встречи с Грецией. Я думал обо всех тех письмах, которые получал в последние месяцы — письмах с траурным налетом. «Увидишь, все совершенно изменилось», — говорилось в одном. «Прежнее ушло безвозвратно», — сообщало другое. «Поезжай в Америку», — убеждало третье. И завтраже я сам увижу, не разрушила ли война чарующую атмосферу Греции, окружала ли она по-прежнему ее ландшафты и ее жителей — или мы сами придумали ее когда-то, вполне комфортно там существуя, благодаря валюте, снисходительно подправляя реальность своими фантазиями, претворяя их в дешевое чтиво. Мне предстояло узнать, должен ли я отправить свои чувства к Греции в пыльные уголки памяти вместе с прочими безумными прихотями сердца.

Когда мы огибали старый форт, я обернулся, чтобы в последний раз увидеть Э., которая махала мне рукой с угла эспланады, — до тех пор, пока не начал сгущаться туман и пока похожая формой на ятаган россыпь минаретов и колоколен верхнего города не растворилась в мягком перламутре и золоте. Египет и Греция — мгновение меня раздирала разом всколыхнувшаяся в душе верность любви и привычке. Но Э. должна была приехать ко мне на Родос через несколько недель: теперь только она связывала меня с Египтом. Я увидел, как она села в старую служебную машину, и смотрел, как та медленно удаляется во тьму. Путешествие началось!

В десяти милях от Александрии мы все еще прорезали плотную бурую массу в открытом море — вода была загрязнена густым нильским илом, и в какой-то момент темную толщу пробил одинокий дельфин и несколько секунд скакал по волнам рядом с нами; мое сердце встрепенулось: дельфин предвещает хорошую погоду и удачу. Я наклонился, провожая его взглядом, и тут (внезапно — как удар топора) мы вошли в чистую, совсем средиземноморскую, синеву Эгейского моря — моря, глубину и цвет которого жадно впитывали небеса и тут же их возвращали; моря, принадлежавшего безводным островам и серым ветряным мельницам, оливам и статуям. Итак, в конце-то концов мы прорвались через дымный занавес, вечно висящий над Мареотисом[6].

Солнце медленно садилось, тяжко опускаясь в Нижний мир, почти все мои попутчики заснули. Один Гидеон бодрствовал над своей книгой, но временами и он боролся с зевотой, постукивая по губам длинным указательным пальцем и гладя собаку. Матросы разнесли кружки с чаем. Стоило облокотиться на поручень и посмотреть вниз, на воду, начинало казаться, что мы летим; нос корабля высоко вздымался, прокладывая грубую борозду по морской глади. От рычания мощных двигателей закладывало уши — восхитительная жестокая музыка вибрирующей стали и дерева. За кормой оставались на воде большие маслянистые пятна и понемногу затягивающийся белый рубец. От крепкого сладкого чая по телу разливалось чудесное тепло; оно напоминало о том, что наступает ночь и с запада медленно наползает прохлада. К тому времени я тоже лег и погрузился в неглубокий сон, отчего весь оглушающий грохот теперь казался умиротворяющим рокотом — будто я приложил к уху яркую морскую раковину, найденную на теплом пляже Корфу или Делоса в счастливые довоенные годы. Даже моя жажда вернуться в Грецию почти иссякла — воистину мне больше нечего было желать. Я впал в оцепенение. Забытые сцены вставали передо мной, расплывчатые и сумбурные, но залитые солнечным сиянием довоенной Греции, и даже во сне я почти готов был заплакать, такое же нелепое желание одолевало меня, когда я в последний раз смотрел на тающие в тумане берега Крита… тогда, в сорок первом.

Шторм, настигший нас милях в восьми от Александрии, в сводках погоды был назван «легким волнением». Недопустимая пренебрежительность. Первый же порыв напоминал извержение вулкана. Первая волна обрушилась на корабль, от этого чудовищного удара все внутри перевернулось и задрожало. В такую погоду было бы достаточно скверно и на обычном каике, ну а на борту корабля, который вынужден делать не меньше пятнадцати узлов в час, чтобы не лечь в дрейф, эффект был неописуемый. Мигом проснувшись, я увидел, что Эгейское море вздыбилось вокруг нас множеством блестящих гряд и долин, озаренных желтоватым светом корабельных огней. Мерный рокот двигателей перебивался теперь всхлипами, рыком и жутким скрежетом обнажившихся винтов.

Позднее Гидеон говаривал (когда спрашивали, как мы познакомились), что нас бросило друг к другу в объятья. Его забавлял и буквальный, и фигуральный смысл этой фразы, и не сомневаюсь, что нам обоим пришелся по душе и сам шторм, нас познакомивший. Друг к другу нас действительно бросило. С первым ударом ветра и волн корабль начал зарываться в воду носом, словно вздумал бодаться, и все эти толчки и рывки мы очень хорошо прочувствовали. Скрежет винтов (до тех пор пока они снова не погружались в море) походил на скрежет зубов великана. Я отлетел вугол и обнаружил, что на коленях у меня лежит голова Гидеона, а мои ноги — на плечах какого-то солдата. Мы по губам прочли извинения друг друга и распутались настолько деликатно, насколько позволяла ситуация — однако нас тут же сбило в кучу. Встать на ноги не стоило и пытаться, удержаться на одном месте тоже никак не удавалось. Сбавив ход до допустимого предела, корабль скользил по морю, и вскипающие волны бились о его борта резкими тол чка ми. Покрепче упершись ногами в пол, мы слушали монотонный стук воды об обшивку и удручающий звон разбитой посуды на камбузе. Мы были вынуждены опуститься на четвереньки, а когда нужно было двигаться по кораблю, припадали к палубе, как обезьяны. Спать стало невозможно. Каждый удар волны был как удар в солнечное сплетение. Песик с видом невыразимой усталости от жизни забрался в пустой вещмешок, свернулся калачиком и уснул.

Кого-то начало впечатляюще тошнить. Гидеон и я забились в противоположные углы, будто пауки, и наблюдали за немощью попутчиков с такой брезгливостью, что и сами невольно улыбались, встречаясь глазами. Я увидел, что его монокль треснул. Расстегнув мундир, он достал ящик сигар, кажется, с двадцатью штуками, и извлек одну.

Пришел рассвет, густой, как клей; небо на западе стало цвета промасленной стали. Шторм прошел, оставив за собой лишь взбаламученное море, вздымавшееся бесконечной чередой водяных пластов. Нос корабля все еще зарывался в волны с лихорадочным лязгом и содроганиями. Некоторые спали; а позже, с первыми лучами, прорезавшими водянистый воздух, обнаружили, что границы видимости раздвинулись до самого горизонта, то опадающего, то вздувающегося — но примет суши пока так и не появилось.

Пассажиры лежали на кучах из разбросанных сумок, похожие на трупы, уложенные на погребальные костры, в ожидании факела, который их подожжет. Когда стало светлее, самые отважные решились высунуть из кают бледные небритые лица и задать вопросы команде. Где мы? Когда прибудем? Военные демонстративно проигнорировали эти вопросы. Но чувствовалось, что они знают не больше нашего. Нас снесло с курса. Предположение, поначалу казавшееся сугубо умозрительным, обрело тревожную определенность, когда мы увидели, что капитан склонился над картой восточного Средиземноморья. Кок раздал кружки какао, за которым проблема обсуждалась во всех аспектах. Гидеон, выяснил я, читал рассказ о путешествии по Эгейскому морю, изданный в восьмидесятых годах прошлого века священником Фэншо Тоузером, записки этого чудака доставили нам впоследствии немало удовольствия. Состроив гримасу, Гидеон протянул мне книгу, — первый абзац был испещрен следами от его ногтя. Я прочел: «Есть нечто волнующее в предпринятом путешествии на Родос, поскольку возможность достижения сего острова весьма неопределенна». Стало быть, достопочтенный Тоузер испытал когда-то те же невзгоды, что и мы. Я искренне надеялся, что эти слова не окажутся пророческими. Подобная цитата в данное время и в данных обстоятельствах воспринималась как предзнаменование.

Потом мы разделили несколько затхлых бутербродов и бутылку кипрского коньяка, которую я запасливо прихватил с собой, и наконец, вдохновленные солнечным теплом и восстановившимся покоем, прекратили изображать пантомиму вежливости (шум ветра и дождя вкупе с шумом двигателей препятствовали более цивилизованному общению) и перешли к словам, к отдельным словам, старательно выкрикивая их через разделяющее нас пространство, чтобы получились осмысленные предложения.

— Сегодня мы, наверное, дойдем до Кипра.

— Кипра? Конечно, нет.

— На что поспорим?

— Мы от него в сотнях миль.

— Эти военные ничего толком не могут сделать.

Мимо как раз брел офицер с тем особенным выражением благочестивого долготерпения, которое возникает на лицах моряков, перевозящих нежелательных пассажиров, он бросил на Гидеона свирепый взгляд. Видимо, хотел и что-то сказать довольно крепкое, но мой собеседник успел спрятаться за своей книгой. Высунувшись снова, он сморщил нос вслед удалявшемуся офицеру.

— Помяните мое слово, — сказал он. — С них станется высадить нас в Бейруте, и даже глазом не моргнут.

Продолжать разговор в том же духе было глупо. Я задремал.

Утро подарило нам мерцание солнца в воде, прерываемое шквалами и биением моря. К вечеру ветер принес нам примету близкой земли — двух весенних горлинок, наверняка сбившихся с пути из-за шторма. Они покружили над нами и улетели в сторону Африки.

Никаких официальных заявлений, проясняющих, где мы все-таки находимся, не было, только сказали, что мы сбились с курса. Оставалось лишь строить предположения. Сгустились сумерки, моросил мелкий дождь, туман ограничивал видимость до нескольких сотен ярдов. Как только окончательно стемнело, раздался крик, заставивший все головы повернуться к освещенному кокпиту, где по огромным светящимся циферблатам круговых шкал резиновые дворники прочерчивали ясные круги в сумраке невразумительного вечера. Кто-то увидел землю — просто темное пятно на темном фоне — и целый час мы с грохотом ползли вдоль черного скалистого побережья, высматривая очертания его мысов и скал в прогалинах между клочьями тумана. К вновь ожившим надеждам и чувству облегчения прибавилось и блаженное приятное ощущение покоя — качка почти прекратилась. Мы начали собирать разбросанные пожитки и расчесывать слипшиеся волосы. Я чувствовал едкий вкус соли, осевшей на отросшей щетине и на губах. Гидеон с несколько самодовольным видом подправил пробор в серебристых волосах, потом стал изучать дырки в зубах. Похоже, увиденным он был вполне доволен. Потом он предложил мне свою расческу.

— Увидите, — сказал он, — окажется, что это Кипр.

Оказалось, что это Родос. Мы обогнули еще несколько мысов, прежде чем к нам вышел офицер и сообщил это. Словно наделенный даром понимать человеческий язык, песик Гидеона (выяснилось, что его зовут Гомер) вышел из укрытия и принялся приводить себя в порядок.

— Самое время, — сказал его хозяин.

Уже появились смутные огни, и грохот двигателей стал менее назойливым. Темные глыбы портовых строений были залиты светом фонарей; мы медленно вошли в гавань. Единственным, что можно было разглядеть в знаменитой гавани, был пятачок площадью ярдов в пятьдесят, освещенный каким-то самодельным приспособлением для навигации. Остальное было окутано тьмой, скрывавшей растрескавшуюся кладку, стальные заграждения и ржавую колючую проволоку, которой была забрана вся береговая линия. Все прочее — полный мрак.

Когда отключили двигатели, грянувшая тишина показалась оглушительной — после грохота, к которому мы так долго привыкали. Все по инерции еще продолжали кричать при разговоре, как тугоухие. Мир снова увеличился, обрел привычные размеры. Мы высадились в сумраке. Рывки и нырки корабля приучили всех нас к резким рефлекторным мышечным движениям — походка у нас была как у морских волков в мюзикле. Усталый морской офицер забрал наши пропуска и вяло махнул во мрак. Взвалив свой багаж на плечи, мы, спотыкаясь, брели к транзитной гостинице, расположенной в конце темной улицы, обсаженной шелестящими деревьями. Я оторвал листок и растер его пальцами, чтобы вдохнуть сладкий аромат эвкалипта.

В какой-то момент мы уперлись в железные ворота, за ними находилась некогда знаменитая Allbergo della Rosa, в которой кое-где мерцал слабый рассеянный свет. Лестница показалась бесконечной — как будто поднимаешься на небеса…

Когда я сейчас пишу, та усталость из-за позднего прибытия начинает размывать очертания деталей. Смутно вспоминается просторный вестибюль, заставленный оборудованием, гул голосов в обеденном зале, служившем столовой, разбитые мозаичные панели салона и робкие итальянцы, обслуживавшие отель. Еще я помню дуновения чистого морского воздуха, долетавшие с террасы, они приносили аромат весенних цветов и навевали сонность, боровшуюся со стремлением выйти в сад и вдыхать темноту, простиравшуюся вдоль проливов до Анатолии. Но победил сон: путешествие лишило нас сил.

Мы лежали на диванах в обшарпанном салоне с мутными зеркалами, дожидаясь, когда заспанная служанка с заячьей губой приготовит нам комнаты. Помню лежащего Гидеона; его монокль вывалился из глаза и повис на шнуре, почти касаясь пола; носки сильно протерлись; все его тело обмякло; он время от времени храпел.

Итак, мы заснули.

Разбудили потом очень нескоро, и портье повел нас, ослепших со сна, в комнаты. Распахнутые окна выходили прямо на море, мелодичные вздохи которого были идеальным аккомпанементом для высадки на столь благословенную землю — на греческий остров, погруженный в безмятежный сон, как и мы сами.

Впрочем, я говорю о себе. Несколько веков спустя (или за несколько веков до: можно ли во сне путешествовать вспять, как в истории?) я проснулся и ощутил тепло раннего солнца, отражавшегося от воды, его блики трепетали на белом потолке комнаты. Гидеон уже стоял на балконе, облаченный лишь в монокль и полотенце, и делал зарядку с истовостью йога — песик наблюдал.

Мы тут же продрались через сад и, еще одурманенные сном, бросились в воду Эгейского моря, чистую и холодную, как вино. Впереди, за проливами, сверкали Анатолийские горы, каждая как драгоценный камень. Вода была ледяной, но мы некоторое время оставались в ней, онемев от благодарности — волны натирали нас солью, и вскоре кожа стала такой же холодной и гладкой, как камешки, покрывавшие мозаикой этот великолепный пляж.

К воспоминаниям о том первом купании я должен добавить воспоминания и о первом завтраке (всего лишь тушенка и сухое печенье) в обществе наших соседей — за длинными столами, которыми был уставлен когда-то модный обеденный зал. И купание, и завтрак ничем особым не отличались, но нам казались просто чудесными, ведь мы наконец-то прибыли! Утро воистину танцевало и искрилось. За стенами гостиницы (ее пустынные коридоры, выщербленные мозаики, разбитые украшения и мраморные карнизы наводили на мысли о карнавале, прерванном землетрясением), снаружи, синие струи, закружившись вокруг каменного маяка, потом с неровным шуршанием разворачивались и устремлялись к одному из самых прекрасных галечных пляжей мира. Солнечный свет раскрасил все синими и золотыми пятнами, а вытянутый задник Карии, только-только тронутый светом, казалось, медленно вбирает весь спектр красок. Полная благодать.

— Господи, как хорошо, — сказал Гидеон.

Мы вынесли по третьей чашке чая на террасу, полные нежащего тепла весеннего солнца.

Предаваясь сладкому безделью, там, на террасе, мы познакомились поближе. Мои здешние дела были достаточно прозаичны. В качестве офицера службы информации я был прикреплен к оккупационным силам. Цели Гидеона были более туманны; он сделал несколько неудачных попыток описать их, но в конце концов решился извлечь на свет мятый приказ о переводе и протянул его мне. Я не приметил в этой бумажке ни чего особенного. Капитан А. Гидеон следовал в Палермо через Родос по служебной необходимости, значилось там.

— Не видите в нем ничего странного? — сказал он со смешком и некоторой бессмысленной, почти глуповатой гордостью. — И начальник военной полиции не увидел.

Широко улыбнувшись, он открыл свой секрет. Он давно заметил, что в строчке «следует из X в Y» между словами большие пробелы, настолько, чтобы можно было вписать слово «через» и название любого уголка мира. Почти всю войну он не по своей воле путешествовал «из X в У» — зато всегда «через» какое-нибудь место, куда ему действительно хотелось съездить.

— Это моя личная форма бунта, — хитро сказал он. — Ради бога, никому ни слова.

Я дал слово чести.

— Вы не представляете, насколько проще пережить поездку из одного ада в другой, если можно на недельку заехать туда — «транзитом», — куда тебе хочется.

Как оказалось, Родос был его старой любовью, впервые он побывал здесь до войны четырнадцатого года; более того, Гидеон надеялся, что сумеет пристроиться на какую-нибудь административную должность, которая позволит ему избежать ненавистного поста командира части в Палермо. Похоже, он даже не сомневался, что за несколько дней сумеет выхлопотать что-нибудь подходящее здесь, на Родосе. Перевод переводом, но на самом деле его заветной мечтой было иное: он собирался осесть на Родосе после демобилизации. Вот что было самым интересным, Получалось, что мы оба были и<ломаками.

Это вдохновило на воспоминания о довоенной поре, мы стали выискивать общих знакомых. Гидеон до войны тоже скитался по восточному Средимноморью: жил в Афинах и в Александрии.

Его образ менялся прямо на глазах. Этих перемен было и после предостаточно, но не таких радикальных, как первая: обыкновенный солдафон превратился вдруг в культурного и довольно начитанного человека. Правда, в картине не хватало одной существенной детали. Но наше дальнейшее знакомство предоставило мне и ее: я и вообразить не мог, какой это пройдоха. Меня заворожила его благожелательность и эта учтивая мягкость. Я едва не поддался соблазну скорбно покачать головой, сожалея о наивности этого чудака, воображавшего, что выпросит себе работу за какие-то считанные дни. Как я ошибался! Я понял это месяц спустя, когда взглянул на циркуляр, в котором он значился недавно прибывшим на остров главой департамента… сельского хозяйства, ни больше ни меньше. Но ничего подобного я не мог предвидеть в то весеннее утро, когда мы отправились в гавань, чтобы засвидетельствовать почтение военному начальству двенадцати островов. Я не мог предвидеть бесконечные государственные визиты Гидеона на разбитой старой машине — визиты, предпринятые из-за неотложной необходимости обсудить со мной Тонкости Стиля или формы инфинитива, вдруг лопнувшего, как стручок фасоли, не выдержав жара сочинительства. Нет, не мог я предвидеть и того, сколько удовольствия буду получать от «добавления стиля» в несусветный бред, именуемый «Докладом о работах по свекле» или «Прогнозом по водяному крессу на будущий год». Мы расточали на эти доклады совокупные сокровища наших не столь уж скудных интеллектов. Трактаты Гидеона о свекле стали было для меня новым и неоценимым литературным опытом. Все были довольны, кроме Бригадира, который заявил, что стиль Гидеона ужасен, и отказался принимать его опусы, пока тот как следует не изучит Свифта.

Как бы то ни было, в то утро мы совершили первый поход в город Родос, Гидеон ради «еп pelerinage»[7], как он выразился, а я очень даже по делу — поскольку мне надлежало отыскать типографию, которой предстояло стать большей частью моего армейского наследства. По слухам, линотипы были спрятаны где-то в замке, и соответственно, мы отправились вдоль искрящегося у береговой кромки моря в сторону улицы Рыцарей. Гидеон отпускал комментарии по поводу всего и вся, издавая радостные вопли при каждом новом пейзаже и звуке.

На некритичный взгляд приезжего, город в то утро выглядел прелестно, несмотря на адские разрушения, нанесенные войной — а их было немало. Вот несколько строк из неотправленного письма, завалявшегося в старом бюваре, — они передают тогдашнее настроение, картину Родоса, каким я его увидел: «Здесь все еще абсолютный хаос. Эспланада вдоль Мандраччо (до-гречески: Мандраки), старой гавани, обросла дотами и длинными рядами железных заграждений, индийские пехотинцы с важным видом освобождают их от колючей проволоки. Плененные немцы, все еще бледные от недоедания, одетые, в основном, в шорты и пилотки, засыпают воронки от бомб в асфальте. У нас на руках их тысячи. Над Монте-Смит висят клубы фиолетового дыма, ежеутреннее приношение богам какого-то саперного расчета — взорванные вражеские мины. Осмотреть средневековый город пока не успел — нет времени, но из гавани его закопченные правительственные офисы и покалеченные скульптуры выглядят удручающе: старый, окруженный стенами город похож на свадебный торт с потрескавшейся и полуоб-летевшей глазурью. Заброшенная рыночная площадь. Пустая мечеть. Несколько гражданских с очень бледными лицами шарят по мусорным бакам в поисках еды. Большая часть населения бежала на острова Сими и Касос. На улицах — никого, кроме военных и пленных».

Менее эмоциональными, но фактически подтверждающими первое впечатление от острова, который так мне потом полюбится, были выдержки из рапорта, который наверняка все еще гниет в Каире, в архивах. «Положение в столице пока критическое. Большая часть населения бежала, оставив разбитые здания и разграбленный рынок. Те, кто остался, страдают от постоянного голода. Много пациентов с истощением — привозят по шестьдесят человек в день. Все городские службы бездействуют; автобусные маршруты были закрыты по распоряжению немцев, почта заброшена, и только листовки с новостями, выпускаемые на двух языках службой военной пропаганды, поддерживают вялую местную сеть коммуникаций. Тем не менее инженеры почти закончили работу, и вполне вероятно, что электростанция на этой неделе снова заработает. Остров начинен минами, которые ждут саперов…»

До порядка и в самом деле было еще очень далеко; предстояло наладить почтовое сообщение, связь с внешним миром, организовать выпуск газет, отремонтировать разрушенные жилища — словом, все то, что обеспечивает нормальную городскую жизнь — по понятиям двадцатого века. Только увидев своими глазами город, переживший осаду, можно понять, насколько наше ощущение социальной общности зависит от этих мелких удобств. В то июньское утро я был ближе к Деметрию Полиокрету[8], чем когда-либо буду; то есть я был близок к тому, чтобы увидеть что-то вроде древнего Родоса, такого, каким он должен был быть после великой осады, после атаки Митридата, после того как остров разграбил Кассий[9]; Родос, распавшийся на миллион осколков, ждущих, чтобы их снова собрали воедино.

Гавань Мандраччо («Овечий загон» древних греков) была полна вопиющих контрастов: добрая половина ее была покрыта разбитыми лодками и яликами, сгрудившимися вместе, точно из страха перед бомбами — или, возможно, постепенно снесенными в одно место волнами от частых бомбежек. На якорной стоянке почище, под стенами крепости Святого Николая, стоял о несколько каиков в хорошем состоянии — без сомнения, не здешних, перевозивших обратно беженцев. Они медленно покачивались на липком зеркале портовых вод, которые сейчас были тягучими от нефти, пролившейся из немецкого катера, лежавшего глубоко в иле на боку — с разорванными бомбой баками. Вся береговая линия была затянута проволокой с такой тщательностью, что сомнений относительно изначальной решимости врага не оставалось; от вбитых в каменистые основания пирсов шестов уходили в воду провода, а отмели были сплошь заставлены бетонными блоками и подводными заграждениями. Шрапнель поперчила здания и выхватила куски из умилительных бронзовых цезарей, которыми итальянцы решили облагородить территорию порта.

Мы немного посидели на растрескавшейся каменной кладке, оценивая всю эту мерзость запустения и слушая первозданный плеск воды о стены гавани. Потом продолжили путь: пересекли заброшенную рыночную площадь и вошли в старый, окруженный стенами город Крестоносцев, миновав уцелевшую прелестную готическую башню собора Святого Павла. Повинуясь порыву, мы одновременно свернули на знаменитую улицу Рыцарей, в конце которой стоял Кастелло[10] — памятник дурному вкусу, воздвигнутый последним итальянским губернатором. К тому времени устрашающее издевательство восстановительных работ стало уже вполне очевидным. Гидеон, видевший остров при более милостивом правлении, сделался печален и раздражителен.

— Так не пойдет, — укоризненно сказал он.

Но впереди нас ждало худшее. Дело в том, что Кастелло, возвышавшийся на великолепном горном отроге, где когда-то стоял храм Гелиоса, царивший над всем плоским, похожим на лопату пространством внизу, был на удивление безвкусен. Дежурный сержант Крокер, водивший нас по нему, явно недоумевал, чем мы так недовольны. Едва ли даже самая либеральная цензура позволила бы мне воспроизвести ругательства, которые выкрикивал Гидеон, пока мы переходили из одного помпезного зала в другой, из часовни в часовню, из коридора в коридор; повсюду нас встречали уродливые скульптуры, кричащие занавеси и гобелены и деревянные инкрустации, навевавшие мысли о салонах поездов. Волна Гидеонова гнева накрыла итальянского губернатора, архитекторов, каменщиков и декораторов, совершивших это кощунственное деяние. Он пригвождал их каждым движением неистового указательного пальца. Он разрывал их на части дикими конями. Он проклинал всех их предков, начиная с четвертого века до Рождества Христова. Сержант был даже несколько раздосадован; он прилежно выучил наизусть некоторые сведения об истории этого шедевра, и ему не терпелось выступить в роли гида. Но Гидеон не желал слушать его болтовню.

— Друг мой, — брюзгливо сказал он, — ни к чему вам об этом разглагольствовать. Сооружение ужасное.

Должно быть, это форма для неаполитанского мороженого.

— Так точно, сэр.

— Тот, кто считает, что это красиво, идиот.

— Так точно, сэр.

— И перестаньте повторять «так точно, сэр», как попугай.

— Да, сэр.

Гомер всюду следовал за нами — с мудрым и неодобрительным видом. Он явно разделял точку зрения своего хозяина.

Но как бы то ни было, вид из окон-бойниц — поверх парапета крыши — был превосходный. Город лежал перед нами, залитый солнцем. Ласточки и стрижи то взмывали вверх, то пикировали вниз в теплых просторных садах. Усыпанные мандаринами деревья расцвечивали пейзаж танцующими огненными точками. Воздух благоухал всеми жаркими ароматами весны. Море снова успокоилось и было таким синим, что этого не могла бы передать самая точная метафора.

— Не знаю, — сказал Гидеон, облокачиваясь на теплые камни и втягивая носом благоухающий мандаринами ветер. — Если кому-то требуется научный трактат о тоталитарном искусстве, вот он.

Наш сержант с укором посмотрел ему в затылок. Это был крестьянин с севера, с длинным, скорбным, песочного цвета лицом и впалыми щеками. Волосы у него росли, как у мастифа, и были зачесаны на бледный лоб, образуя подобие челки. Загрубевшие большие пальцы он держал строго по швам, плечи — прямо. Видно было, что он считает нас невероятными умниками.

В конце концов, в одном из подвалов мы обнаружили интересовавшие меня типографские машины. Среди паров свинца и лязга линотипов под присмотром бдительного молодого летчика здесь печатали ежедневные листки новостей. Я как мог кратко изложил свое дело, поболтал с наборщиками, пытаясь определить, насколько они профессиональны, и нацарапал в блокноте несколько пометок. Я с облегчением узнал, что прессы перевезут туда, где они находились до войны; их нынешнее пребывание в этом мрачном склепе было мерой предосторожности на случай бомбежки. Читать гранки и делать набор в этом полумраке было тяжко и изнурительно, как художественная штопка.

Потом мы втроем спустились с холма в старый город, хотелось выпить вина. Попетляв и поплутав по средневековым кварталам, мы, наконец, обнаружили маленькую таверну «Елена Троянская», где нам подали по стакану скверного кьянти с явственным привкусом парафина. Отвратительное пойло; тем не менее в нем, видимо, были и нужные ингредиенты, поскольку в углу таверны тихо танцевали два очень пьяных грека в солдатской форме, они двигались в такт монотонным завываниям кларнета, на котором играл полусонный старик в грязном тюрбане, развалившийся на куче сваленных в углу коробок.

Нам пора было разбегаться по своим делам, но именно здесь, в «Елене Троянской», мы снова встретились на закате. Это был один из тех фантастических родосских закатов, которыми еще в средние века так восхищались путешественники, плававшие по Эгейскому морю. Вся улица Рыцарей воспламенилась. Дома начали словно бы загибаться по краям, как горящая бумага, и по мере того как солнце скользило к темному холму, высившемуся над нами, розовые и желтые тона сгущались, они перебегали от угла к углу, с фасада на фасад, и в какой-то миг темнеющие минареты мечети зажглись голубым сиянием, это было похоже на свет, которым отливает свежая копирка. Темные тени беженцев, уже не воспринимающих привычную красоту, сновали у разбомбленных домов, перекликались пронзительными голосами, зажигали лампы, выставляли свою потрепанную мебель на продажу, громко торгуясь. Гидеон поднял стакан с розовым вином к алому небесному свету, будто хотел поймать в него последние лучи солнца.

— Где еще, — сказал он, — Гомер смог бы найти прилагательное «розовоперстая», если бы не видел закат на Родосе? Смотрите!

И в самом деле, при этом волшебном свете его пальцы, просвечивавшие сквозь вино, казались коралловорозовыми на фоне пылающего неба.

— Теперь я уверен, Гомер родился на Родосе, — серьезно добавил он.

Я видел, что он слегка опьянел. Он жестом велел мне сесть и тоже взять стакан, и какое-то время мы изучали свои пальцы сквозь наполненные стаканы, а потом торжественно выпили за Гомера. («Не за тебя, дурачок», — сказал он псу.) Несколько секунд вся улица переливалась неземным светом — как в театральной сказке, — а потом с холма спустилась темнота. «Цветной витраж, разрушенный гранатой».

Мы пошли по узким неосвещенным улицам, пару раз заблудились, потом наткнулись на ворота Святого Павла и пробрались сквозь их темный силуэт в двадцатый век. В новом городе горело несколько разрозненных огней, но уличное освещение еще не восстановили, и мы шли в глубокой безмятежной тьме, пока в вечернем небе проявлялись первые звезды. Тогда-то, помню, мы и наткнулись на сад, окружающий мечеть Мурада Рейса[11], — сад, в глубине которого я потом обнаружил виллу Клеобула; тут мы посидели немного над турецкими надгробными камнями, покурили и насладились темнотой, которая уже (весна была в разгаре) обрела почти осязаемую мягкость, шелковистость старого пергамента. И здесь, как я понимаю, мы были очень близки по духу старине Хойлу — ведь именно он со временем стал предпочитать этот сад всем прочим, лежал в усыпанной звездами бликов траве, куря свои сигары или подремывая долгими золотыми вечерами в шезлонге. Хойл еще не появлялся, хотя самое время его представить, потому что в обманчивой перспективе памяти мне видится, что мы каким-то образом уже встретились с ним. Правда, Гидеон знал его много лет назад; они были примерно ровесниками. Но на самом деле прибытие Хойла на Родос отстоит от той первой недели знакомства с этим островом примерно на месяц. Он служил на Родосе британским консулом и скоро должен был возвратиться. Кроме печатного оборудования, препорученного мне администрацией, было еще кое-какое имущество, принадлежавшее последнему консулу: грязные столы из консульства, шифровальные журналы, какие-то старые жестяные ящики. Они были аккуратно сложены в подвале, где хранились захваченные нами типографские шрифты, и постоянно всем мешали. Мы вечно набивали о них синяки и потому завели при вычку злобно лягать ящики, если приходилось работать именно в том подвале, и Хойл невольно стал казаться нам личностью столь же назойливой и всем мешающей, как его пожитки сотрудникам газеты. Поэтому я с таким облегчением узнал однажды утром, что он приехал и как раз осматривает свое сгруженное в подвал имущество. Я торопился представиться ему, и наша встреча произошла в весьма неформальной обстановке, к чему он, видимо, совершенно не был готов, как и я. Он стоял в подвале, лишь отчасти облаченный в свою консульскую форму и парадную фуражку, и, брезгливо щурясь, смотрел в допотопный телескоп — с обратной стороны. На полу валялись — по щиколотку — самые невероятные вещи, как консульские, так и его личные. Помню связку сигнальных флагов, бесчисленные карточки с шифровальными ключами, тома свидетельств о рождении, цилиндр, птичью клетку, не надетые еще детали формы консула, детективы, секстант, кинопроектор, несколько теннисных ракеток и бог знает что еще. Хойл поразительно походил на испуганного щенка. Он опустил телескоп и застенчиво снял фуражку «Непостижимо, — сказал он, — сколько хлама способен накопить человек». Я поддакнул ему Мы с некоторым смущением представились друг другу. Я еле сдерживал смех, а Хойл, казалось, был изрядно сконфужен. Он подобрал рапиру и принялся делать праздные выпады в воздух, пока мы разговаривали.

Маленький, кругленький, с большой головой и сверкающими глазами. Его повадки на первый взгляд казались несколько наигранными, так каку него была очень необычная манера говорить, глотая слова, и варьировать тембр голоса от дисканта до баса, из-за этого возникало впечатление, будто при разговоре он раскачивается на детских качелях. Впечатление усиливалось еще и тем, что он как бы пилил воздух указательным пальцем и в воздухе же расставлял точки в конце предложений. Впоследствии я понял, что ум его превыше всего ценил точность, а сердце так и не избавилось с возрастом от милой детской застенчивости. Однако легко было обмануться, приняв медлительность его речи за признак медлительного мышления. Все обстояло совсем наоборот. Идеи настигали Хойла очень быстро, и его глаза тут же вспыхивали; но поиски точного выражения вынуждали его останавливаться, однако даже удачное слово никогда его не удовлетворяло. Под стать неторопливой речи была его неторопливая походка, которая тоже поначалу сбивала с толку. Хойл ходил с такой нарочитой медлительностью и с таким сонным видом, что — грешен! — казалось, он редкостный ленивец. Но и это было совсем не так. Причиной того, что он вечно плелся, как восьмидесятилетний старик, было слабое сердце, которое нужно было постоянно оберегать. Поразительная вещь: его интеллект даже этот физический недостаток обратил себе на пользу. Человека, который вынужден каждые пятьдесят ярдов останавливаться, никто не посмеет осудить за капризный нрав. Хойл совсем не капризничал, он был спокоен и невозмутим, как ребенок; и раз уж ему приходилось останавливаться после каждой самой незначительной нагрузки, он научился видеть мельчайшие детали, которых мы попросту не замечали. Вынужденный каждые десять секунд переводить дух, Хойл обращал внимание и на одинокий цветок у дороги, и на мелькнувшую в глубине дверного проема надпись, которую мы просмотрели, и на небольшое отклонение от традиционного архитектурного стиля. Жизнь радовала его своей нетривиальностью, и ни одна прогулка Хойла не обходилась без множества тонких наблюдений, на которые мы с Гидеоном были неспособны. Гидеон любил подчеркивать, что смотрит на жизнь «с высоты птичьего полета»; соответственно взгляд Хойла можно было описать как «через микроскоп», учитывая эту страсть к частностям.

— Интересно, — говорил он, — отчего Муфтий носит обувь, которая ему мала? Я видел сегодня, как он хромает.

Или:

— Интересно, почему на Родосе привязывают кошек? Я сегодня утром видел одну, привязанную к дверной ручке[12].

Гидеон, сраженный нелепостью подобных наблюдений, изображал притворное негодование:

— Послушайте, Хойл, — говорил он, — не понимаю, с чего вы это взяли?

Ответы Хойла всегда были примерно такими:

— Я остановился передохнуть и ясно увидел, как он хромает.

Восхитительный Хойл!

Среди прочих его талантов нужно отметить редкую способность к языкам. За долгие годы пребывания в должности консула он изучил девять языков, и большая часть его жизни была посвящена проблемам, так сказать, сравнительного языкознания, а подспорьем ему были девять толстенных словарей, которые он таскал с собой в жестяном ящике для курьерской почты. Гидеон часто пародировал Хойла, и тот хохотал больше всех. Это пришлось всем по вкусу, ведь когда начинали говорить по-гречески или по-турецки, в глазах Хойла вспыхивал азарт, и он восклицал:

— Что за странное слово, если вдуматься! Очень напоминает турецкое «дух», арабское «пух», а также — вы только вдумайтесь! — персидское «мух», «пых» или «чих».

И доставал карандаш и записную книжку.

Был ли шанс у этой горы записей, которые Хойл таскал за собой по свету, со временем быть разобранными, приведенными в порядок и обрести статус научного исследования — большой вопрос. Лично мне кажется, что эти записи стали смыслом всей его жизни. Что бы Хойл делал без этой огромной кипы записных книжек, с которыми можно играть: что-то добавлять, обобщать, перекладывать, обдумывать, сокращать, придавать иную форму? Вероятно, он бы умер. По той же причине я не надеюсь увидеть напечатанной его большую антологию прозы, составленную из записок разных консулов и озаглавленную «Домой из дома». А ведь там много стоящего материала — плоды неторопливого выбора, взвешенных суждений, созревших в дыму от множества превосходных сигар; материала, представленного столь разными писателями, такими как сэр Ричард Бертон[13] и Джеймс Элрой Флеккер[14].

Но здесь я позволю себе еще дальше удалиться во времени от турецкой каменной кладки, на которой мы с Гидеоном сидели тем поздним вечером: удалиться от сада-кладбища, с хранителем которого, муфтием, нам предстояло вскоре познакомиться. Ибо я обязан упомянуть Миллза, молодого врача, которого позднее назначили начальником медицинской службы острова. Я не помню, как мы познакомились. — такое ощущение, будто он был всегда. Однако в память врезалось одно происшествие в начале нашего знакомства, когда Гидеон почему-то решил, что у него приступ аппендицита, и позвонил Миллзу. (Со временем я обнаружил, что чрезмерное чревоугодие всегда вызывало у моего друга боль в животе — такова была расплата! — которая открывала простор для разнообразных диагнозов, в том числе и аппендицита.)

Миллз ездил по своему обширному приходу на нелепой итальянской спортивной машинке с огромной выхлопной трубой и капотом, пристегивавшимся внушительных размеров ремнями. Доктор был невысок ростом, говорлив и желтоголов, как лютик. Его медицинские инструменты, завернутые в клеенку, выглядевшую так, словно прежде в нее заворачивали гаечные ключи и отвертки, торчали из кармана синего морского бушлата, который он надевал на службе. Никогда я еще не видел столь совершенного образчика отменного здоровья; им так и веяло от него, от его безмятежного ясного лица, свежей кожи, чутких пальцев. Он сразу определил: никакого аппендицита нет, просто Гидеон несколько перегрузил печень.

— Старина, — сказал он, — вы истязаете свою печенку. Я пришлю вам пузырек касторки и лимон.

На лице Гидеона отразились смешанные чувства: облегчение — ведь недуг оказался не таким уж серьезным — и раздражение из-за того, что подобным недомоганием не добьешься достаточного внимания.

— Вы меня почти не осматривали, — желчно заметил он.

Миллз отпил из стакана вина и посмотрел на клиента спокойным, но слегка ироничным взглядом.

— Что я могу вам сказать? Вы и сами все прекрасно знаете! У вас две болезни — курение и выпивка. Избавьтесь от них, и будете жить вечно.

— Благодарю, — холодно сказал Гидеон, натягивая свою охотничью куртку.

— Всегда пожалуйста, — отозвался Миллз.

Сложив стетоскоп, он спрятал его в клеенчатый футляр и допил вино.

— Что ж, — сказал он, — еще увидимся, — и уехал.

Хойл как-то сказал: «Миллз включается и выключается, как свет». Это было довольно-таки меткое определение, поскольку все говорили, что он не может находиться больше двух минут на одном месте, а пациенту он уделяет минут пять. И тем не менее ему каким-то образом удавалось избежать обвинений в небрежении или легкомыслии, потому взгляд у него был такой сочувственный и понимающий, что страждущий еще долго испытывал полное умиротворение, а сам доктор уже мчался прочь в своей машинке, мечущейся из стороны в сторону, как разомлевший шершень. Его диагнозы сводились к критическим замечаниям, но не в адрес больного органа, а самого человека. Как все прирожденные целители, он понял, хоть никогда не пытался сформулировать эту мысль, что истоки болезни — в неверном существовании, в образе жизни. И пациент, которому требовалось удалить кисту или у которого хрипы в легких, всегда побаивался изучающего взгляда этих ясных голубых глаз. В присутствии Миллза болеть было почему-то стыдно. Как будто, глядя на вас, он ждал оправданий, чтобы вы так или иначе открыли тайные причины своего недуга. Он был не только замечательным специалистом, но и блестящим интеллектуалом, и настоящим гуманистом, что добавляло насыщенности и цвета в букет нашего островного общества. По воспитанию он был квакером. Женился на чудесной гречанке — на старшей медсестре в госпитале, к которому он был прикреплен до того, как покинул ряды армии. Они жили в маленькой квартирке в доме на берегу моря, которая была завалена материалами всевозможных исследований, которые не имели никакого отношения к профессии Миллза. Войдя в постоянно открытую дверь, вы сразу спотыкались о коробки, наполненные образцами минералов, черепками античной керамики, морскими ракушками. А стоило открыть окно, повсюду разлетались листочки из эссе о поэзии, о сексе, о биохимии, о елизаветинской музыке. Жена находила его восхитительно невыносимым. Я до сих пор слышу ее мелодичное ворчание:

— Mais voyons, cheri, — стонет она, пока он придумывает себе новую забаву, взяв в руки гитару или кларнет. — Са, alors, soyez raisonnable[15].

Но Миллз не верил в пользу благоразумия и трезвого энтузиазма; его кипучая энергия требовала выхода, ведь жизнь так коротка… таки слышу, какой возражает на беглом французском или греческом. А когда он выходит из комнаты, чтобы принести нам препараты для микроскопа, Хлоя, пожав плечами, позволяет себе улыбнуться:

— Comme il est bizarre, lui. Mais dites-moi — est-ce qu’il est un vrais Anglais?[16]

Как все жители Средиземноморья, она с детства была убеждена, что настоящие англичане невероятно сдержанны. Миллз с его всплесками азарта больше напоминал итальянца. Слушая, как он поет под гитару греческие народные песни, она качала головой и вздыхала — разве англичане могут петь на чужом языке с таким чувством? И уж конечно настоящие англичане не выходят из себя, как случалось Миллзу, когда он с упоением затевал домашний скандал. Но таков уж был Миллз, все эти затеи были частью его жизни… В каком-то смысле это больше его книга, нежели ее, поскольку именно он обозначил ее контуры. Помню, одним темным зимним вечером он сидел на вилле Клеобул, жарил каштаны на огне, а Хлоя (после пятой попытки заставить его идти домой), сбросив башмаки, спала на диване, — помню, как он повторял своим звучным баритоном:

— Надеюсь, вы когда-нибудь напишете книгу об острове, когда-нибудь, когда вам захочется. Не думаю, что Гидеон допишет свою историю, а Хойл свое исследование местного диалекта. Но здешняя жизнь требует книги. Важны не история, не миф — скорее, пейзаж и атмосфера. «Заметки собеседника», что-то вроде этого. Попытайтесь ее написать, ради пейзажа… даже ради этих странноватых месяцев перехода от запустения и разрухи к нормальной жизни.

Не помню, что я ответил. Но теперь я понимаю, что он просил создать некий достоверный памятник очарованию и красоте нашего пребывания там, на Родосе; прелести золотых, окропленных солнечным теплом месяцев, наслаждаться которыми потом мог только Хойл, когда остальных разбросали по миру наши профессиональные обязанности и явное невезение, оно, как говаривал Гидеон, всегда настигает меломанов, достигших острова, по которому томилось их сердце. Когда наша беседа на миг замирала, из-за окна доносился рев моря, омывающего опустевший пляж, и свист ветра в кронах сосен и в олеандрах сада.

— Прежде всего, — говорит Миллз под аккомпанемент лопающихся каштанов, присыпанных мягким древесным пеплом, — прежде всего, представьте своих главных героев, сразу. Пусть читатель сразу решит, нравятся они ему или нет. Чтобы все было по-честному. Тогда он просто не станет читать дальше, если они ему не понравятся. Вот так и надо начать…

И только один портрет я не готов представить — портрет Венеры Морской. Если читатель когда-нибудь навестит ее в ее каменной клетушке, он поймет почему. Дух места или эпохи может быть назван, но описать его почти невозможно. А Венера… Когда ее достали в то солнечное утро из сырого подвала, где ее прятали; когда разломали футляр, в котором она хранилась; когда ее, наконец, подняли из тьмы на блоках, медленно вращающуюся на конце троса — кто бы из нас не узнал покровительницу острова, гения Родоса? («Статуя женщины: период неизвестен, найдена на дне родосской гавани, повреждена морской водой».) Я все еще вижу лица моих друзей, окруживших темный люк, из которого она так торжественно поднялась к солнечному свету. Хойл и Гидеон сидят верхом на доске; Эгон Хюбер, который помогал ее зарывать, улыбается, он счастлив, что снова ее видит; а Миллз, сержант Крокер и толпа босоногих уличных мальчишек кряхтят и сопят, вцепившись в поднимающие ее канаты.

Она поднялась, будто рожденная из пены, медленно поворачивая изящное тело из стороны в сторону, точно кланяясь публике. Морская вода лизала ее столетиями, и мрамор стал похож на белый каменный мармелад, едва ли хоть одна черта осталась четкой, какой она вышла из-под резца. Но настолько грациозной была вся ее поза — стройная шея и тугие груди, так любовно изваянные, гибкая линия плеча и бедра, — что отсутствие строгих контуров делало ее красоту более нежной и волнующей. Вместо четких классических черт она обрела нечто юношеское, еще не до конца сформировавшееся. Совершенство ее тела оттенялось совершенством лица, но не греческой матроны, а юной девушки. Мы пронесли ее, спеленатую мешковиной, по коридорам Музея, по лестнице, в маленькую комнату, где ее можно найти теперь. Это довольно-таки уродливый каменный чулан — его выбрал для нее какой-то глупец, считавший, что она слишком повреждена и может выглядеть красивой только в определенном ракурсе; вот откуда взялся этот неестественный холодный свет, который играет на восхитительно высеченной спине и делает столь резкими и почти невидными эти невинные черты. Но через какое-то время глаза привыкают к темноте, и можно провести рукой по холодным губам и бровям, по каменным косам. Как будто ее отлили из воска и быстро пронесли сквозь пламя, достаточно сильное, чтобы сгладить ее черты, но не вовсе изменить их; она пожертвовала изначальной зрелостью ради вновь обретенной юности.

Однажды утром ее вытащили сетью рыбаки. Они подумали, что это богатый улов; но то была всего лишь тяжелая мраморная фигура Венеры Морской, опутанная водорослями, и только несколько испуганных рыбок бились, похожие на серебряные монеты, возле ее безмятежного белого лица с невидящими глазами.

Теперь она стоит в родосском Музее, сосредоточенная на своем внутреннем мире, размышляя о том, что творит время. Пока мы здесь, мы останемся ее рабами; точно наши мысли навсегда отравлены ее таинственным сиянием — сиянием мраморной женщины из далекого прошлого, величайшие надежды и идеалы которого рассыпались в прах. За ней и благодаря ей все то, что значит для нас Греция, сияет печальной красой, как разбитая капитель, как осколок изящной вазы, как торс статуи, воздвигнутой в честь надежды.

Из окон моего кабинета видно несколько кривых улочек старого города, где вечная толчея. Эта восхитительная точка обзора позволяет тайком наблюдать за разговорами и ссорами греков. В полдень я видел небольшую процессию: отец, мать, за ними следовали двое малышей и еще толпа разномастных родственников. Отец шел во главе, неся икону Богоматери, с которой свисала зажженная лампадка. Видимо, они переезжали. Мужчина предусмотрительно заслонял огонек лампады рукой, чтобы ветер не задул его — это дурной знак. Маленькая процессия торжественно повернула за угол и скрылась. Глядя на серьезные лица детей, я понял, что мне очень хочется, чтобы семейная икона благополучно прибыла к двери нового дома, чтобы непотухшая лампада помогла им добиться удачи в будущем году, вопреки жестоким испытаниям, которые готовит жизнь. Безусловно, подумал я, самодостаточность хронологии в истории порождает прискорбные заблуждения: на самом деле история того или иного места, распыленная временем, остается живой в рассказе, в жесте, в интонации, в грубом обычае. Ни одному учебнику не уловить полностью ее черты. К примеру, здесь, на Родосе, можно услышать песни времен крестоносцев, при том что здесь бытуют верования в богиню пресной воды, которые превосходят древностью Платона.

Эгейское море все еще ждет своего художника — ждет во всей этой безыскусной чистоте цвета и формы, ждет, когда кто-нибудь сойдет с ума от его красоты, обмакнув кисть в краску. Глядя на него со сторожевой башни Кастелло, с древнего храма в Линдосе (или Линде), начинаешь рисовать его для себя словами. Лазурное небо, тронутое белыми перистыми облаками, — как оно похоже на шерсть между рожками девятидневных козлят или на коконы шелковичных червей; доминирует голубовато-зеленый, переходящий в зелень павлиньего хвоста там, где море ударяется о скалы. Призматический взрыв волн на фоне голубого неба, разбивающий дрожащие кипы цвета, а потом шипящий черный водоворот уходящей воды. Зеленые, как бильярдное сукно, заплаты, окаймленные фиолетовым, — там, за Линдосом. Странные перламутрово-переливчатые кости скал возле Кастелло. Но чтобы написать Грецию, нужно больше, чем просто игра нескольких цветов. Есть и другие сложности: как передать меловую белизну известняка, меловую пыль, которая остается на пальцах от прикосновения к колоннам, мягкий, подобный пыльце, налет на античных вазах, который делает многие из них похожими на великолепные сгустки чистого света? Но и это еще не все: нужно прочувствовать причудливые известково-розовые, известково-серые тона островных скал, так напоминающих медленно остывающую лаву. Невыполнимая задача, если принять во внимание все препоны. Лучше и не пытаться, просто лежать в блаженной полудреме в тени и смотреть, как Гидеон малюет на куске бумаги красками из детского набора. Он перестает свистеть только для того, чтобы выругаться и погрозить кулаком Анатолии, которая демонстративно ему не дается.

— На этот раз почти получилось, — говорит он. Коробка красок предназначалась в подарок дочери; но однажды, сидя взаперти в транзитном лагере, он решил попробовать сам. Постепенно перешел от поездов и плоских рисунков домов и коров к уютным маленьким акварелям с приглянувшимися пейзажами. Некоторые хороши; я хотел их купить, но он отказывается.

— Это мой дневник, — говорит он.

Вопрос относительно газетного имущества, наконец, решен. Мне достается три линотипа, некоторое количество разрозненного шрифта и весь тот промасленный хлам, без которого типографии не обойтись; то есть помимо тридцати или около того бесов, которые заставляют все эти механизмы действовать. Потом власти назначат директора типографии, который займется работой с персоналом и освободит меня, и я стану только редактором. Но пока приходится играть роль миротворца, законодателя и производственного оракула для этой большой и пестрой толпы. Итальянцев, греков и турок нужно заставить мирно жить и дружно работать. Я сказал «дружно»? Здешние скандалы сотрясают здание, как удары грома. Однако это идеальная лаборатория для изучения национального характера. Турка распознать несложно: медлительный, робкий, пугливый, как крот, прежде чем начать работу, бродит, примериваясь, потом потихоньку, аккуратно принимается за дело. В наших итальянцах сразу видна щедрая, по-женски неуемная тяга к украшательству, врожденный вкус, желание угодить. А вот грек — ужасный тип. Подвижный, как ртуть, шумный, болтливый и гордый — такая немыслимая смесь качеств в одном человеке? Только ирландец мог бы с ним состязаться в непокорности, в буйной безалаберной щедрости.

Мои полномочия — весьма ненадежное подспорье, жизни не облегчают. Мы должны выпускать три ежедневных газеты: греческую, итальянскую и турецкую[17]. Греческая редакция торчит в своей комнате. Сквозь толстые двери я все утро слышу их приглушенную ругань и жужжание, о чем спор — не разберешь. Но зримо представляю, как они в пылу словесных баталий размахивают руками. И все утро тянется поток посетителей, пытающихся разместить бесплатные объявления или подкупить редактора, чтобы напечатать заказной политический материал. Вот она, журналистская рутина.

Но как бы то ни было, газеты печатаются каждый день, и вечером я иду через старый город, чтобы забрать Гидеона из его конторы на берегу, прежде чем отправиться домой.

Э. наконец-то приехала из Египта и привезла оставшиеся офисные вещи и домашние тоже, их столько, что я подумываю о доме. Конечно, не очень справедливо, что сама она останется в большом отеле; но воздух и здешние ландшафты стоят того, чтобы полгода обходиться однокомнатным номером. Сколько лет я пытался описать ей Эгейское море, но она всегда слушала меня с гримаской недоверия. Она явно подозревала меня в поэтической экзальтированности. Теперь она немеет от восторга и, будучи истинной женщиной, возмущается:

— Почему ты никогда мне не рассказывал, как тут чудесно?

— Я пытался. Ты не верила.

Сидя под огромным платаном на стене крепости, мы дни напролет смотрим на ветряные мельницы на фоне голубого неба и вслушиваемся в пронзительные нудные голоса торговцев фруктами на рынке, простирающемся у наших ног.

Маленький шведский танкер, на котором она добиралась, попал в шторм и был вынужден неделю стоять на якоре у Карпатоса. Более удачного знакомства с Эгейской Грецией и придумать нельзя, поскольку очертания Карпатоса чисты, как у примитивной скульптуры. Маленькая пуантилистская гавань с отчетливыми домами — позднее произведение, Сёра[18] плюс самозабвение. После Египта с полчищами грызунов, с населяющими его обезьянами, которые вместо брюк носят ночные рубашки, с грязью, болезнями и искалеченными нищими на тележках, Карпатос в эту весеннюю пору должен казаться похожим на рай — драгоценное сходство. Э. целыми днями купалась и лежала в миндальной роще у моря, а вокруг нее собирались деревенские дети и развлекали ее своими песнями. Будучи родом из Александрии, она хорошо говорила по-гречески и чувствовала себя как дома. Она привезла с собой пару песен с Карпатоса, и Миллз вскоре начал их петь. У одной дивный припев:

Лимоны традиционно отождествляют с грудями, и предполагается, что поет это молоденькая девушка. А оливка в поэзии символизирует родинку на смуглом лице или руке девушки.

Сегодня утром пылающее солнце обещает, что скоро настанет лето; но обещание это может обмануть лишь тех, кто не верит календарю. Э. клянется, что слышала в кроне платана первые пробные стрекотанья цикады; но к обеду задул сирокко, и облака разверзлись над островом и сгрудились над Анатолийскими холмами. Слезливая ночь просочилась сквозь радугу из мокрого шелка, дальним концом касающуюся Смирны. Крестьяне говорят, что когда радуга зависает над рожковым деревом, оно начинает сохнуть и его древесина становится восхитительно ароматной. Предание добавляет, что кусочки этого дерева кладут в шкафы, чтобы отпугнуть моль и чтобы одежда хорошо пахла.

Хойл рассказал мне, что в некоторых областях острова радугу называют «Еленина веревка», потому что здешние крестьяне считают, что великая царица повесилась на радуге, привязав ее к ветке дерева. Возможно, это один из тех изумительных уцелевших мифов, которые он с таким наслаждением выискивает? Кстати сказать, согласно одному античному источнику, после падения Трои Елену изгнали ее пасынки, и она укрылась на Родосе, где Поликсена[19] повесила ее — в отместку за гибель Тлеполема[20] в Троянской войне. Английский историк Торр уже писал о культе Елены Дендритис (т. е. «древесная»), существовавшем на Родосе во времена античности, о том, что это древнейшее растительное божество. Предоставляю читателю самому делать выводы. Но взаимосвязь кажется достаточно очевидной. Что до Тлеполема, ему были оказаны посмертные почести как герою, но сведения о том, где стоял его храм, до нас не дошли.

Круг наших знакомых расширялся, теперь мы общались с Сэндом, недавно прибывшим хранителем древностей, и с Эгоном Хюбермом. Этот австриец — мастер по керамике, он прожил здесь около пятнадцати лет и несет ответственность за большую часть прелестной икарийской керамики, появившейся в правление итальянцев. Сэнд — суровый шотландец с выпуклыми лбом и подбородком и с дивным чувством юмора. Хюбер, напротив, прирожденный одиночка, он высокий и светловолосый и постоянно пребывает в состоянии меланхолической отрешенности от мира, вечно раздираемого войнами. Четырнадцать лет назад его вынесло на берег Родоса штормом: он пытался на каноэ добраться из Венеции в Александрию. Остров ему понравился, и он остался здесь, а итальянский губернатор, обращавшийся в Рим с просьбой прислать специалиста по керамике, внезапно услышал, что Бог ответил на его молитвы, послав ему талантливого нищего австрийца, нуждающегося в дополнительном источнике средств к существованию, кроме икон, которые он писал для церквей. Теперь Хюбер живет в маленькой башне Мартелло, сильно разрушенной из-за влажности и недосмотра. Как он умудрился избежать призыва в немецкую армию, есть великая тайна, но ему это удалось, с помощью многих уморительных формальностей, которые мог изобрести лишь бывалый человек, долго проживший на востоке Средиземноморья. Он работает как бог на душу положит в разрушенной мастерской за городской окраиной, куда его знаменитая на весь мир керамика когда-то приманивала тысячи туристов и где из-за нехватки глины он снова впал в нищету. Тем не менее ни единой жалобы не срывается с его губ, поскольку он остается одним из аристократов духа — бедный художник, которому не нужно ничего, кроме возможности творить.

Постепенно городские персонажи обретают свою индивидуальность и разнообразные отличительные черты. Сначала запоминаешь их просто потому, они каждый день попадаются на улице, но потом люди обрастают особенностями характера и привычками. Отсюда лишь шаг до основных характеристик — поскольку их знают все: женат или холост, сотрудничал с оккупантами или нет, богат или беден. Итак, Родос постепенно начинает ассоциироваться с людьми: Мехмет-бей, Маноли, плетущий сети, барон Бедекер и Христос. Действующие лица в порядке появления, как говорится.

Мехмет — мой сосед. Он живет за олеандровой рощей, за могилами, в собственном домике. Каждое утро он приветствует рассвет, распахивая деревянные ставни и с удивительной меткостью харкая на одну из белых кур-легхорнов, которые бегают за проволочной загородкой перед домом. Потом он со скрипом спускается по лестнице, ворчит на жену за то, что она копается, и выплывает на солнце, чтобы потянуться или закурить. Он высокий и тучный, у него бледная кожа и томные черные глаза, выдающие его турецкие корни. Он носит синюю юбку и высокие ботинки критских горцев, но на большее у него как будто не хватило смелости (или средств), поскольку довершают наряд белая рубашка и засаленный платок, повязанный на шее. Он очень напоминает эдакого задумчивого пирата. Он слоняется по городу, обделывая мелкие делишки, раскачиваясь, как спешившийся гаучо, и к полудню появляется в саду с парой связанных цыплят, перепелами в проволочной клетке, пучком петрушки, сотовым медом — или еще с какой-нибудь снедью. Он всегда в барыше, и создается впечатление, что он не прикладывает никаких усилий, чтобы преуспеть. Словно, стоит ему открыть утром глаза, как шестое чувство тут же подсказывает, в какой квартал устремиться, чтобы добыть себе хлеб насущный. Дважды в неделю он с устрашающей лихостью режет курицу на колоде, а после стоит с окровавленным резаком в руке и сигаретой в углу рта и смотрит, как обезглавленная птица с булькающим шипением мечется по двору, пока не рухнет.

Раз в месяц Мехмет исчезает, предпринимая путешествие технически невозможное — в Турцию. Как он добирается туда, как возвращается — никому не известно; но дней через десять он возвращается с солидным грузом контрабанды, который вмиг распределяет по своим агентам в городе, можно сказать, со скоростью света.

По слухам, он выгружает товар на берег где-то возле Трианды и навьючивает им мулов. Потом он присоединяется к каравану мулов, на которых ранним утром из деревень везут продукты на городские рынки. Я слышу, как он ни свет ни заря мягко хрустит гравием на дорожке, ведущей к дому; он стучит в дверь и хрипло зовет. Иногда он тащит по земле что-то тяжелое. Жаль будет, если его поймают, — штрафы за контрабанду огромны.

Но Мехмет замечателен не только этими своими талантами; в городе к нему относятся с почтением, как к человеку, который от рождения был очень богат и растратил три состояния исключительно из-за веселой своей бесшабашности. Опять же по слухам, он был последним турком на Родосе, у которого был гарем.

— Completemet epuisee, се type-la[21], — сказал на днях барон Бедекер, поставив на стол свой кофе эспрессо, чтобы ткнуть большим пальцем в направлении Мехмета, мрачно бредущего враскачку по площади, ведомого своим безошибочным чутьем к молочному поросенку или гусю.

Снова сирокко — огромные волны с белыми барашками несутся к Анатолии, чтобы разбиться вдребезги о мысы, тонущие в дымке.

— Вся поэзия, — говорит В., — берет начало в эпитафии. Даже эпиталама[22] способствует смерти — смерти счастья.

Возможно, это чересчур мрачный взгляд. Я думаю об эпитафии, нацарапанной углем над нишей с костями христианской мученицы в римских катакомбах: «Клементия замученная, спящая смертным сном, — да восстанет». Да будет нам дана та же лаконичная выразительность, чтобы снова жить и умирать в стихах не длиннее семи слов!

Вопрос происхождения… Гидеон и я провели кое-какие изыскания в небольшой археологической библиотеке, которую предоставил нам Сэнд. Я рылся в цветистом многословии Билиотти и Коттрета (которых Гидеон называл общим именем «Аббат Котлет»), а сам он посмеивался над чопорностью Торра, чьи два тома о Родосе, вероятно, лучшее из написанного.

Верховным богом Родоса был Гелиос; из всех древних названий острова — Гелиуза, Друг Солнца, возможно, более прочих достойно упоминания, поскольку именно образ бога Солнца явственней прочих образов проступает сквозь сумбур мифов и классические контаминации. Первыми жителями Родоса были дети Гелиоса, Гелиады. Его любимице, нимфе Родон, остров был подарен как место обитания. Праздник Гелиоса ежегодно отмечался в сентябре. Его жрец давал имя году. Колоссу были приданы его черты, на монетах региона было его изображение, на ежегодном великом празднестве в его честь в жертву приносились белые или рыжие ягнята, белые бараны, белые кони и красный мед; а борцы, мастера кулачного боя и погонщики колесниц состязались за венок из веток белого тополя. Празднества эти были настолько знамениты, что соседние государства присылали лучших атлетов участвовать в соревнованиях и своих дипломатических представителей. Ему в жертву приносили четверку лошадей, которых сбрасывали в море. Это символизировало его ежедневное путешествие по небу, из великолепного подводного дворца, где он жил, в тьму Океана — на запад. Там, где теперь стоит картонная крепость Де Векки[23], стоял его храм, в пределах которого находилась знаменитая статуя бога Солнца, стоящего в колеснице, запряженной четверкой скакунов. До того как в 408 г. до н. э. был основан город Родос, родосцы, утверждавшие, что их прародиной был Аргос[24], жили большей частью в трех сверкающих великолепием городах, называвшихся в честь героев, внуков Гелиоса: Линдос, Ялисос и Камирос[25]. Были на острове и другие великие города — и каждый год появляются новые свидетельства существования забытых поселений, — но лишь эти три города управляли островом и всеми колониями. Вместе с Косом и Книдосом они образовывали религиозный союз, и у них был общий храм на Триопийском мысе. Что заставило их объединиться и основать четвертый город, более прекрасный, чем любой из существующих, которому они отдали власть над островом? Некоторые считают, что три города были разрушены землетрясением. Возможно, было ощущение, что местоположение нового города на сильно вытянутом северо-восточном окончании острова обеспечит им и стратегическое преимущество — в виде трех прекрасно расположенных гаваней, и неуязвимость в случае очередного пробуждения вулкана, ведь это с древних времен было проклятием Спорад [26]? Мы никогда не узнаем. Современная крестьянская версия основания Родоса заслуживает того, чтобы процитировать отрывок из брошюры Вронти: «После великой напасти, слепней, которые перекусали всех и погибли, в праздник Святого Деметрия[27] было великое землетрясение. Землетрясение разрушило три города, поэтому был построен новый город, на лучшем месте, где его не могли постичь подобные беды».

Белый хлеб — последнее здешнее новшество. Родосцы положительно превратились из-за него в снобов, даже последний нищий не примет предложенного ему куска ржаного хлеба. Они называют его «английским хлебом». Сегодня я видел сценку, которая меня порадовала и еще раз напомнила, какое почтение, почти библейское, греки испытывают к хлебу. Семейная трапеза под деревом в каком-то запущенном, искореженном бомбами городском дворе. Дедушка, бабушка и трое маленьких крикливых детей едят хлеб с чесноком. Когда я проходил мимо, кусочек хлеба упал на землю. Старик поднял его и ласково, будто обращаясь к ребенку, произнес: «Давай-ка, английский хлебушек, поднимайся», — и поцеловал его, прежде чем вложить обратно в грязную ручку внука. Вот как они живут!

По ходу наших исследований и споров мы неизбежно должны были начать разговор о родосской розе[28]. Роза ли это? Эгон Хюбер сделал на глине несколько оттисков приспособлением, которым ро-досский мастер в древности ставил печать (своего рода — гарантия) на миниатюрные сосуды с маслом, вином или благовониями. Во многих случаях на оттиске — цветок граната. Сам же Хюбер полагает, что настоящая «роза Родоса» это гибискус. Так сказал немецкий археолог, приезжавший к нему во время войны. Конечно, гибискус тут повсюду. Три преобладающих красных тона: посветлее — олеандра и гибискуса, влажный, густой пурпур — бугенвиллей, которыми итальянцы засадили всю современную часть города. Тем не менее почти во всех крестьянских садах топорщатся алые острия именно гибискуса. И все же вышеупомянутые Коттрет и Билиотти настаивают на дикой розе — на слишком скромном, как мне кажется, цветке, чтобы стать символом столь могущественного острова, каким был во времена античности Родос.

Но продолжим дальше.

Летом, говорится в книге по мореходству, которую где-то украл Гидеон, появляется этезийский ветер, слегка остужающий жару. Море он почти не трогает, но ощущаешь, как он овевает прохладой лоб и грудь и рассеивает полуденную accidie[29], воцаряющуюся со стрекотом цикад. Ветер называется meitemi, если я не ошибаюсь — греческо-турецкий гибрид, созвучный с «млеть», «малина», «хмелеть» и греческим meli, мед. Так вы сможете почувствовать, каково оно на вкус, одно из сокровищ Эгейского моря. На Родосе, добавляет Тоузер, младший брат meitemi — береговой ветер, которого с нетерпением ждут те, кто хочет пересечь проливы. Он дует с моря до полудня и потом с берега до сумерек. Он называется imbat. «Весь регион от Родоса и восточного Крита до Самоса и Икарии, — читаем дальше, — имеет ту же геологическую структуру и тот же рельеф, что юго-западная Анатолия». Вот она, поэзия точного наблюдения! Мы в таком случае лишь часть кратера вулкана. «Большая часть предгорий ушла под воду, на виду остались лишь горы. Это привело к образованию значительных высот и глубин. К востоку от Родоса глубина моря достигает 10 600 футов высота горы Атабирос равна 4069 футам над уровнем моря». Океанографу, создавшему эту книгу, были наверняка чужды лирические порывы. «Древние кристалл ичес кие породы, сланцы и мраморы, в результате оголения преобразовались в легкие песчаные почвы… Массивы очень чистого известняка… Вулканические почвы представлены кратерами островов Нисирос и Патмос и пемзовыми галечниками Калимноса. Как правило, они легко разрушаются, образуя богатые красноземы и черноземы».

Занятие поэзией учит постигать природу игры — одного из основных занятий человечества. В своих танцах под звездами дикари пытаются объединить собственные жизни с жизнью небесных тел — соотнести ритмы рутинной повседневной круговерти с ритмами космическими, вершащими круговорот во вселенной. Поэзия же пытается обеспечить такую связь между сбитым с толку внутренним «я» человека, временно поглощенного только собой, и извечным движением вселенной снаружи. Конечно, любому знакомы подобные порывы; но только поэты храбро от них не отворачиваются.

Стихи как акварели, их нужно откладывать, чтобы они хорошенько просохли, прежде чем вносить изменения — на полгода или на полдня, в зависимости от красок, которыми пользуешься.

Эти размышления — плоды дня, проведенного за млением под кипарисом на горе Филеримос — в полном одиночестве. Внизу лежала долина Марины, мягкие кремовые известняки, сплошь источенные зимними потоками, так заросли кустарником, что каждая впадина стала похожа на рот, прикрытый золотистыми усами. Голый выгоревший скелет аэродрома внизу: с обугленным самолетом, напоминал, что ты все-таки в этом мире. Дело в том, что воздух на Филеримосе так разрежен, что простительно вообразить, будто ты находишься в ином, более удачном измерении, где герой наконец-то владеет собой и где действие каким-то образом вновь соединилось с идеей любви. Колыбель эллинов дышала тихо, в полусне.

Маноли все утро сидит на залитом солнцем причале, латая изорванные сети, которые дают ему средства к существованию. Руки его похожи на истертые рога, тупые и грязные, но тяжелые витки сети становятся аккуратными и изящными, словно побывали в руках кружевницы. Он что-то напевает хриплым голосом, похожим на хруст гравия, в губах зажата игла для починки парусов. На нем короткие парусиновые штаны и рубашка из грубой шерсти. Нечесаные серебряные волосы заправлены под грязную матерчатую кепку, к которой его дочь приколола булавкой розу. Утро будет не в утро, если не перекинешься парой слов с этим колоритным старым бандитом, в голосе, жестах и интонациях которого отражен сам дух Эгейского моря. Ступни Маноли распухли от соленой воды, и их явно никогда не стесняли ботинки. Он держит запасные иглы и воск между пальцами ног. Суставы на руках тоже так распухли от ревматизма, что пальцы стали похожи на колбаски.

Его шестидесятилетнее тело напоминает мне древнюю лодку с изъеденными и разбухшими от соленой воды и времени швами; но сердце его все еще молодо, у него восхитительно острый природный ум, который присущ лишь тем, кто не слишком обременен грамотностью. Дочь читает ему газеты вслух. Маноли горячо интересуется международной политикой и на удивление легко улавливает то, что таится между строк в отчетах о конференциях или официальных речах, мгновенно угадывая, что они сулят, удачу или крах, правдивы они или лживы по сути. Он гораздо вернее судит о событиях, чем его английский собрат; но в делах родной Греции разбирается хуже ребенка — особенно в том, что происходит на Родосе.

— Финляндия пробуждается, — пророчески изрекает он.

— Думаешь, она поддастся России?

— Естественно.

— А я так не считаю.

— Ты англичанин. Они ничего не видят, пока оно не случится. Англичане такие медлительные.

— А греки?

— Греки быстрые… пиф-паф… Они решают.

— Но каждый решает по-своему.

— Это индивидуализм.

— Но он ведет к хаосу.

— Нам нравится хаос.

— Маноли, что ты больше всего любишь делать?

— Посидеть, выпить рюмочку-другую.

— Что бы ты сделал, если бы стал всемирным диктатором?

— Сказал бы всем: «Остановитесь. Сейчас же. Мы все сделаем по другому».

— А если не остановятся?

— Тогда устроил бы революцию.

Он хрипло смеется над безнадежностью ситуации — и для людей, и для него самого, окажись он на месте диктатора. И поскольку он истинный грек, то и реакция его вполне типична и предсказуема.

— Если бы я понял, что это безнадежно, взял бы все деньги, какие мог украсть у правительства, и стал бы жить, как раньше.

— И что?

— И мир был бы точно там же, где сейчас. По крайней мере, я бы не сделал его хуже.

В его смехе нет цинизма. Просто он много чего видел в этой жизни и не питает обманчивых надежд. Он полагается наличный опыт; его, можно сказать, вынудили проглотить тонны горечи и исхитриться переварить эту скорбную пищу; и это испытание подарило ему кое-что весьма ценное — надежно укрытое в душе счастье, которое отражается в его лице и жестах, полных своеобычной живой красоты. К примеру, рассуждая вчера насчет Фронта национального освобождения, он сказал:

— Они пришли, чтобы избавить нас от бедности. Видит Бог, нам это ой как нужно. Но не станет бедности, начнутся другие напасти. Видит Бог, мы этого не хотим.

Его манера выражаться всегда тяготеет к пословице — единственной литературной форме, с которой он знаком.

— Забери мою бедность, но есть ли у тебя для меня счастье, которое не хуже того, что у меня вот здесь? — прижимает кулак к волосатой груди.

Нет. Он сам создал свое счастье, взрастил его, как базилик в крохотном горшочке, цветущий на подоконнике у него дома, благодаря терпению и горькой гармонии опыта.

— Но победить бедность — уже кое-что, — говорю я.

Он кивает.

— Это очень много. Но в мире столько людей, которые думают только о себе. Какой бы осел ни шел мимо, они всегда окажутся в седле.

— Но можно оказаться в седле, получив образование, выучившись по книгам.

Маноли закуривает сигарету и выпускает в синеву длинную роскошную струю дыма. Потом он снимает кепку, нюхает розу и водворяет кепку на место.

— Кто может знать, что я приобрету — и что потеряю?

И в самом деле, кто?

Сколько раз я бывал на маленьком кладбище за мечетью Мурада Рейса? Но как-то так получилось, что только сегодня увидел дом, в котором хотел бы жить. Он скрыт нависающими над ним деревьями и загорожен тремя рядами олеандров и рододендронов: в нем есть маленький кабинет, спальня и ванная. И все. Вокруг ствола баобаба выстроен раскрашенный стол: своего рода тенистая столовая. За кустарниками — турецкие надгробия, а над ними кружатся желтоватые серповидные листья эвкалипта. Я стою, прислушиваясь к своему дыханию. Тихо. Словно зеленая листва заглушает звуки с главной улицы, проходящей совсем рядом. Сам дом — поистине жалкий спичечный коробок, но рас положен в столь изумительном месте… я и представить не мог, что совсем неподалеку от нашей уродливой гостиницы есть такие красоты. К тому же в домике никто не живет, поскольку его владельца выслали домой в Италию.

«Восходящий Юпитер принесет весной удачу», — говорится в гороскопе, составленном как-то для меня в Париже великим астрологом Мориканом. Теперь я знаю, что это правда, потому что Мартин, очень жизнерадостный и добросердечный майор из Южной Африки, которого сделали ответственным за Родос, сказал, что я могу поселиться в этом доме. Если муфтии не станет возражать против того, чтобы рядом с турецким кладбищем жил христианин. Однажды утром по пути на работу я посетил священнослужителя. Он стоял во дворике, вымощенном белой и серой галькой, прихлебывал кофе и — о чудо из чудес! — беседовал по-турецки с Хойлом.

— Не знал, что вы знакомы, — говорю я.

Хойл представил меня. Муфтий, человек очень застенчивый, обут в башмаки с прорезиненными вставками, курит сигарету; втиснутую в мундштук черного дерева. Разумеется, ни слова не говорит по-гречески. Я говорю «разумеется», поскольку это, видимо, характерная черта турок, живущих за пределами Турции. Самая замкнутая, скрытная нация из всех, какие мне известны. Это не означает, что они лишены непосредственности или доброжелательности — у них предостаточно и того, и другого. Но столетия религиозной обособленности привели к тому, что каждый турок-мусульманин схож с окруженным стенами городом. На Родосе они живут, как кроты, за зарешеченными окнами, прячась в засаженных апельсиновыми деревьями садах за высокими оградами; общину их, в отличие от греческой, не раздирают мелкая зависть и распри или политические разногласия. Если хотите знать, что турецкая община думает по тому или иному поводу, просто спросите муфтия — он думает за всех. Однако, судя по тому, как он слушает Хойла, который с безукоризненной дипломатичностью просит меня облагодетельствовать, бедняге трудно удержать в голове столь пространные рассуждения. Пока Хойл излагает суть дела, он, страдальчески морщась, сдвигает тюрбан со лба, при этом кряхтя и фыркая. Я убедился в том, что Хойл — блестящий оратор. Во всяком случае, муфтий не смог найти ни одного возражения. Мы сердечно пожимаем друг другу руки, и я произношу небольшую речь по-гречески, на которую он отвечает по-турецки. Мы не понимаем друг друга, но рамки приличия гарантируют, что слова произнесены вполне пристойные и лестные. Наше соглашение скрепляет посещение могилы Хаскмета, турецкого поэта-сатирика, погребенного на огражденном стенами участке в углу кладбища. Надгробие выщерблено и все в следах от дождей. Об него чешет бок коза, привязанная к карликовому эвкалипту у стены, она что-то жует. Я кладу руку на камень — он теплый, прогретый солнцем. Кем был Хаскмет[30] и почему его сослали сюда, на это забытое кладбище, заполненное чинными могилами турецких государственных служащих? Гидеону будет о чем поразмышлять после обеда. Как бы то ни было — дом мой.

Мы втроем идем по печальному, но прекрасному кладбищу, иногда останавливаясь в тени высоких раскачивающихся деревьев, это когда Хойл расшифровывает письмена на надгробии или угощает муфтия шоколадкой из серебряной коробочки, которую постоянно носит в кармане. Под ногами хрустят сухие серпики эвкалиптовых листьев. Кладбище в плачевном состоянии. Многие надгробия рассыпались на куски, остальные почти не видны под ворохом опавших листьев. В основном, тут погребены чиновники. Но попадаются и политические ссыльные. По могилам можно определить пол усопшего: тяжелый мраморный тюрбан, венчающий надгробие, означает мужчину, нечто вроде мраморного ананаса — женщину. У крупных сановников есть личные маленькие склепы — нечто вроде будки часового со сводчатой крышей и зарешеченными окнами. Но теперь многие каменные тюрбаны, сброшенные ветром и дождем, лежат на дорожках, как отбитые головы статуй. Мы огибаем последний ряд могил и ныряем в густые заросли олеандров, скрывающие дом. Внезапно появляется дорожка, и по ней мы доходим до виллы Клеобула, до клумб, засаженных тигровыми лилиями, и огромного баобаба, чьи ветки достигают ограды. Хойл тоже заметил особенную плотность здешней тишины, потому что он говорит:

— Слышите? — и поднимает руку.

Мы стоим и слушаем свое дыхание. Вдали, за занавесом тишины, слышен обыденный шум машин на дороге. Но зелень так густа, что дом и сад — точно под стеклянным колпаком. Муфтий кивает, словно соглашаясь, и выдувает дымящийся окурок из мундштука на дорожку.

— Он говорит, что вы будете здесь счастливы, — говорит Хойл.

День Святого Константина — день коронации для инжира и граната; владельцы деревьев специально приходят и украшают их венками из олеандра и дикого майорана. Крестьяне называют это «обручением», цель обряда — заставить деревья плодоносить. Если хозяин не совершит обряд, деревья решат, что он умер, и от горя не дадут плодов. Схожие верования запрещают рвать асфодели, поскольку это мешает росту плодов.

Мы видим четырех детей, идущих, взявшись за руки. Старший, круглощекий мальчик лет девяти, курит сигарету и говорит тоном, не допускающим возражений. Они не видят нас, скрытых тенью оливы, замечают только когда мы сталкиваемся почти лицом к лицу. На миг они останавливаются в замешательстве, потом пускаются наутек. Мы здороваемся с ними по-гречески, но они не отвечают. Мы — неверные. Младшая оборачивается на бегу и плюет. Мгновенно вспоминаются все ужасы Египта: удушающее зверство ислама и все то, что он означает — фанатизм, жестокость и невежество. Но здесь все грубые неровности веры тщательно сглажены; минареты изящно и стройно возвышаются над рыночной площадью, крики муэдзина звучат в свете зари мягко и мелодично. Муфтий с патриархальным лицом, в красной феске и башмаках с резиновыми вставками, задумчиво курит сигарету во дворе мечети и приветствует правоверных. Родос преобразил ислам и с делал его частью самого себя, такого кроткого в своей буйной зелени.

Побелка, немного цветной керамики и яркие занавески превратили маленькую виллу Клеобула в самую чудесную студию, о которой можно мечтать. Всю последнюю неделю Э. была занята тем, что ныряла в турецкий квартал, чтобы как можно дешевле закупить все необходимое. Теперь работа закончена, и мне наконец-то разрешено оценить результат. Кровать, стол и книжный шкаф взяты взаймы в хранилище трофейных вещей. Керамика — дар ларам от Эгона Хюбера. Занавески, пестрый деревенский коврик и турецкое покрывало, на котором изображен фикус, а под ним пышнотелая принцесса с бровями, похожими на кисточки для акварели, играющая на лютне. Занавески, коврик и покрывало стоили всего десять фунтов. Я совершенно онемел от счастья. Настолько, что на мгновение Э. кажется, что мне это все не нравится.

— Что-нибудь не так? — спрашивает она.

Нет, все так. Но к ощущению собственного пространства после стольких лет жизни на чемоданах и в общих квартирах нужно снова привыкнуть; мы вытягиваем руки, будто антенны, исследуя маленькую комнатку, мы вертимся в разные стороны; то на одном стуле посидим, то на другом. Нам предстоит заново от крыть для себя пространство, свет и уединение во всем их многогранном разнообразии. Кажется, что тишина насыщена тысячами забытых сущностей, каким-то образом сохранившихся в пестром деревенском коврике, в грубых теплых керамических вещицах, на которых Хюбер с такой любовью начертил эти танцующие фигуры, в этой серебристо-зеленой оливе, в этом ослике, который трусит по пыльной дороге. Примерно то же чувство охватывает тебя, когда в уме складываются стихи, их контуры туманны, их формы зачаточны… а потом белый лист, на котором ты нацарапал и зачеркнул десяток слов, ослепляет, как прожектор, парализует тебя множеством заключенных в нем возможностей, своим первозданным спокойствием, противостоящим твоему внутреннему напряжению…

Мы все бродим и бродим по маленькой комнатке, и в какой-то момент дверь распахивается, и появляются Гидеон, Хойл и бочонок красного вина, с помощью которого они предлагают совершить «инаугурацию» дома. Отличная мысль. Мы удаляемся на полянку, которой предстоит стать нашей столовой, и устраиваемся за раскрашенным столом, выстроенным вокруг баобаба. Я надеюсь, что подобных вечеров будет еще много — мирных вечеров, проведенных за праздной болтовней, а когда спустится ночь, будут зажжены свечи, и в розовом озерце света, отвоеванного у тьмы, я увижу лица своих друзей: Гидеона, спорящего так яростно, что у него вывалился монокль, отрешенно улыбающегося Хойла, Миллза, умудряющегося одновременно смеяться и говорить, и Э., которая с улыбкой слушает наших гостей, подперев рукой подбородок, темные волосы блестят, как шелк…

Позднее, проводив гостей, я какое-то время брожу по кладбищу, слушая шелест падающих между могилами листки и глядя, как из моря медленно поднимается луна.

«Наверное, я должен был постучать; но, тихо войдя в темную комнату нашей виллы (комнату, которую ты с таким тщанием обставляла), я увидел, что ты лежишь на диване, положив под голову ладонь, прижавшись теплой щекой к лицам турецких любовников, нарисованных на покрывале. Ты плакала во сне, потому что твои темные ресницы были мокрыми от слез. Плакать ты могла только от счастья, радуясь, что сбежала на этот остров. На столике у кровати лежало неоконченное письмо родителям. Грустное детство — не лучшая подготовка к нежданному счастью. Не надо печалиться, ты спаслась. Когда ты проснешься и прочтешь это, я буду плавать. Приходи, искупаешься перед чаем».

Среди городских знаменитостей есть человек, которого Хойл прозвал «бароном Бедекером»[31]. Его можно увидеть на любом общественном мероприятии, он то выныривает из толпы, то ныряет в нее, его фалды развеваются. На плече у него нечто вроде низкой стремянки, какие используют продавцы обуви, чтобы достать высоко стоящие коробки, в руках фотоаппарат. Время от времени он перестает мельтешить, устанавливает стремянку, и, взгромоздившись на нее, чуть наклоняется, чтобы сделать снимок.

Барон высок и хорошо сложен, серебристые волосы на его крупной, немного похожей на овечью, голове тщательно подстрижены en brosse [32]. Он одевается в стиле немецких дипломатов старой школы — выцветший фрак, темные брюки и галстук-бабочка, повязанный под целлулоидным воротничком. У него очень сильные очки, и его серые глаза за грушевидными линзами полны милой мягкой укоризны. В любой толпе, многолюдной и не очень, можно увидеть фигуру Барона, вырастающую внезапно, как диковинный цветок, на мгновение повисающую на локтях, дабы запечатлеть событие. Он весь обвешан разновеликими камерами. Он трепетно и серьезно относится к своей миссии.

В первые несколько недель оккупации Барону удалось совершенно лишить присутствия духа Бригадира, весьма посредственного оратора.

— Каждый раз, когда я произношу речь, — рассказывал он Гидеону, — стоит только поднять глаза, передо мной этот непотребный тюльпанчик, пялится со стремянки и из чего-то в меня целится. Выясните, кто он и почему он так похож на шпиона, хорошо?

Выпуклость заднего кармана Барона объясняется наличием не пистолета, как подозревает Бригадир, а Библии. Это я обнаружил, когда он посетил меня вчера, дабы убедить приобрести несколько его фотографий для газеты.

Он грек, родился на Малой Азии, и настоящее его имя Панагиотис Калоподас. Он почти ангельски благочестив. Он пятнадцать лет занимался фотографией на Родосе, а последние десять представляет Международное библейское общество — чем, возможно, объясняется его скромность в одежде.

— У меня на Родосе репутация честного человека, — заметил он как-то с совершенно обезоруживающим простодушием. — Даже немцы меня уважали.

В такой-то одежде? Еще бы!

В его фотоальбомах — уникальная история Родоса, и он ревностно ее хранит.

— Как-нибудь вечером я вам все покажу. — говорит он. — Я все запечатлел, даже визит Геббельса.

Что до нереид, они — главные духи этих островов; они буйствуют почти каждую весну, и повсюду в длинных зеленеющих долинах за горой Монте-Смит находишь лощины и поляны, где кругами из маргариток отмечены места их танцев. Они — благие духи, любящие проточную воду и тень; хотя не все их чары безвредны, и суеверные люди их боятся. Считается, что слабоумные дети заколдованы нереидами, а еще — горе тому, кто по неразумию вторгнется в их танец: они заставят смельчака танцевать до тех пор, пока тот не упадет бездыханный. Как-то возле Альфандо, где якобы когда-то росли финики, а теперь стоят фиговые деревья, под тяжестью плодов грузно припадая к земле, как крокодилы, случилось вот что: жила в Альфандо пастушка, у которой недавно родился ребенок. Шла она раз вверх по холму к своему овечьему загону и наткнулась на танцующих нереид. Она побежала, но они ее настигли; однако на спине ее висела сумка с пеленками, и, дотронувшись до этой сумки, нереиды отпрянули с криком: «Жжется! Жжется!». Нереида может без опаски прикасаться только к подменышу, которого эльфы оставляют взамен украденных детей.

У Родда есть глава о нереидах, которую стоит прочесть. Теперь я понимаю, почему все окрестности закрываются в полдень, как цветок; почему и уважающий себя отец семейства, и бродяга предпочтут старательно зашторенную комнату неистовой неге, тишине и сверканию южного полдня. Это странное время суток, когда кажется, что все замирает — все, кроме не знающих устали цикад. В этот час Пан отдыхает, говорит Родд, и цитирует слова козопаса у Феокрита:

Отсюда неодолимый, навязчивый страх перед древесной тенью; ни один крестьянин не ляжет спать под старым деревом или под таким, в котором, предположительно, поселился дух. Потому что именно здесь, в тени деревьев, на перекрестках, возле проточной воды прячутся в засаде помощницы Пана, современные нереиды. Мелькание нагих тел среди деревьев в деревушке Сиане и журчанье ручья, плеск от ладоней, зачерпывающих воду! Шелест юбок, когда танцоры выстраиваются на заросшем маргаритками склоне у Святого Николая!

Христос — один из медведей. Только мы, шестеро, можем оценить это замечательное словцо старых типографских рабочих — думаю, их так зовут из-за бесконечного хождения взад-вперед, когда они собирают и осматривают шрифт, что входит в обязанности наборщика, это напоминает перемещения медведя по клетке. Он из них младший, но самый быстрый. Бледный юнец двадцати с чем-то лет, он чахнет от туберкулеза, который придает его глазам неестественный блеск. Он подолгу болеет, но он настолько красив и очарователен, что никто из его товарищей не жалуется на то, что часто приходится работать за него. В этом году он уже давно превысил оговоренный контрактом срок больничного, и я был вынужден закрыть на это глаза, поскольку Христос содержит мать и двух еще несовершеннолетних ее детей.

Но самое интересное в этом парне вот что: на прошлой неделе он обнаружил у себя писательский дар. Почта запоздала, и нам не хватало материала. Не знаю, как это вышло, но говорят, что вечно фантазирующий Маноли насмешливо заявил, что газета стала бы лучше, если бы ее писали наборщики, а печатали редакторы. Христос оторвал листок от рулона для гранок и за десять минут написал на эту тему заметку, да такую, что его друзья-наборщики прослезились. Отправившись узнать, что там за шум, Костас, мой греческий редактор, принес опус Хри-стоса мне и прочел его вслух, одобрительно посмеиваясь.

— Хорошо, — сказал я, — набирайте.

Костас остолбенел.

— Напечатать?

— Будет, наконец, хоть один живой материал в этом замшелом листке, — сказал я. — Откройте колонку на левой стороне второй полосы. Назовите ее О κοσμακίς  (чудесное выражение, которое можно перевести как «Мир маленького человека»). Скажите Христосу, что он должен писать для нее четыре раза в неделю, на любую тему, кроме политики. Будем платить ему тридцать драхм за строчку.

Костас ушел вниз, в наборный цех. Воцарилась выжидательная тишина. Отовсюду доносился жаркий шепот. Казалось, новость потрясла всех.

Во второй половине дня я снова был в издательстве — к выходу первых оттисков. Был праздничный день, и, согласно традиции, «Хронос» вышел с цветной шапкой. Выглядело это очень красиво. В темном углу возле машины стоял Христос с готовой газетой в дрожащих руках. Парень онемел от счастья. Увидев меня, он смущенно потупился. Костас вычитывал гранки последней полосы.

Внизу, под нами, в темноте замер на своем посту Христос (он в тот день дежурил). Ему предстояло дернуть за рубильник и запустить огромную машину.

— Мальчишка ходит весь день как во сне, — сказал Костас, закончив изучать гранки, и открыл окошко в наборный цех. — Хорошо, — он дружески пожал мне руку, прежде чем прореветь:

— Пошел!

Внизу зарычало и зашелестело. Христос отпер дверь на улицу и впустил орду уличных мальчишек, которые распространяли нашу газету. Новорожденный писатель стоял понурившись возле машины, чему-то улыбаясь. Он все никак не мог опомниться.

К утру слава его облетела весь квартал, где он жил, квартал бедняков. Пока он шел на работу, рассказал Костас, человек двенадцать подошли его поздравить. Коллеги-наборщики по-прежнему встречают его шутками и подначками, но теперь в их голосах звучат и уважительные нотки. Ни с чем нельм сравнить печатное слово, только оно заставляет простых смертных так тебя уважать. Отныне Христос примкнул к самой нищей аристократии мира.

Завтра я первый раз навещу свой приход. На огромной артиллерийской карте, висящей над моим столом, я снова и снова рассматривал очертания своих островов, пока не запомнил форму каждого. Родос — это кремниевый наконечник стрелы; Кос — кашалот; Лерос — осьминог; Патмос — морской конек; Сими — сгоревший метеор, отшлифованный воздухом; Калимнос — мидия.

Об их продукции, климате и обитателях я уже знаю достаточно, благодаря краткому, но интенсивному курсу армейского обучения в Каире. Даже в статистических таблицах, заполняющих компактные армейские справочники, я слышу волшебные нотки во всех этих бес пристрастных реестрах: наждак, изюм и белая черешня. Теперь мне предстоит повенчать свои теоретические знания с тем, что я увижу собственными глазами.

Я выбрал для поездки короткое лето Святого Деметрия, рассчитывая, что его последние ясные дни позволят мне спокойно добраться до самого Лероса и обратно, не угодив в шторм.

Продвигаясь на север мимо потрясающих эгейских пейзажей, залитых яростным белым светом солнца, я чувствую, как ныряет и бьется о волны маленький каик, взявший курс на Кос. Горы уходят в воду, здесь они стоят, как ноги окаменевших слонов, медленно поворачиваясь, когда мы проходим их, словно на огромном шерстистом поворотном круге. На пути к Косу встречаются целые склоны, сплошь усеянные обломками из мастерской Майоля[34] — незаконченными лодыжками и головами, торсами и ступнями. Когда мы вошли в огромную каменную паутину Сими, еще не рассвело, поэтому у меня не сложилась целостная картина — только прерывистый ряд впечатлений. Он лежит на воде, как черный сухарь — впрочем, скалы так изрыты и пробуравлены языками волн, отброшенных Анатолией, что все это больше похоже на черное каменное легкое. Повсюду вздыхают и всхлипывают пробоины, это вода урчит и пыхтит в черных сотах. На этом весьма сомнительном фундаменте праздным юнцом был выстроен город из цветного кирпича. Город этот начал взбираться на гору, но вскоре притомился и затерялся в обломках штукатурки и кучах камня, которым теперь никто не воспользуется. Человеческий голос сквозь шум воды и морского ветра кажется совсем тихим, как муравьиный шорох — точно пытаешься нацарапать что-то булавкой на резиновой покрышке.

— Kalo Taxidi — счастливого пути…

На Калимносе опять были пущены в ход дочкины краски, чтобы запечатлеть молочные склоны гор. Аккуратно, старательно вписали квадратик кладбища, монастырь; пониже повторили мотив: церковь, монастырь, город, потом, почувствовав, что это будет кстати, дорисовали гавань — целую полку ярких кораблей на якоре и такие сверкающие, ослепительно сверкающие дома на первом плане. Никто не видел ничего подобного — гавань медленно вращается вокруг тебя, когда входишь в бухту. Равнина за равниной жесткого, чистого, как у кубистов, цвета. Сознание бегает по словарной паутине в поисках слова, которое сможет верно выразить все это. Бесполезно. Под церковью стоят на стапелях недостроенные каики — огромные клетки из некрашеного дерева, похожие больше всего на скелеты китов.

Три маленькие девчушки в алых платьях остановились, держась за руки, и смотрят на нас. А мы сидим и смотрим на остров. Плотная водная гладь разжижается под килем, когда мы движемся к порту, двигатель теперь пыхтит не так надсадно, но скорость нарастает, как скорость биения наших сердец. Эхо нашего продвижения — жесткое «пам-пам-пам» выхлопа — тяжело отскакивает от ржавого корпуса парохода, лежащего на боку на мелководье, его трубы торчат снаружи, похожие на ноздри, но все остальное погружено в воду, прозрачную, как чистейший белый джин. Таков Калимнос. Высоко, под стенами церкви Золотой Руки поет женщина, мед ленно, с чувством, а на причале напротив мужчина в синем комбинезоне сколачивает гроб. Пугающая обособленность столь разных звуков, таких несхожих, таких самодостаточных. Оторванных от временных рамок. Песня и стук, сосуществующие рядом, но ни на миг не сливающиеся и непреступающие границ друг друга.

Кос в этой группе островков — избалованный ребенок. Это сразу ясно, до того как ты сошел на берег. Зеленый, роскошный и слегка растрепанный. Остров, не привыкший аккуратно причесываться. Прямо возле порта стоит знаменитое дерево Гиппократа (Миллз дал себе слово, что совершит к нему паломничество), окруженное небольшой зеленой беседкой, похожее на нубийскую женщину, страдающую слоновой болезнью. Целые деревья пробились из него — отовсюду, не считаясь ни с силой тяжести, ни с пропорциями. Благодарные верующие по обету воздвигли на кирпичных или каменных постаментах памятники — руку там, бедро здесь. Каким-то образом это невероятное сооружение из веток, постаментов, побегов все еще держится — его роскошные листья закрывают весь двор, как навес. Среди ветвей играют дети, в замечательные игры.

— Иностранец, — кричат они, — иностранец!

Должно быть, я — первый здесь за долгие годы иностранец не в военной форме. Мы обмениваем конфеты на апельсины и беседуем о жизни на Косе. Дети оборванные и худые, но на голодающих не похожи. Мы взбираемся на франкский замок с булыжными насыпями и разрушенными равелинами. Здесь снова груды искореженного и ржавеющего железа — автоматных патронов, снарядов и баков из-под бензина. В этот раз в храм Асклепия попасть не удастся, он за городом, а капитан жаждет добраться до Лероса, пока море тихое. Мы по-прежнему должны следовать определенными коридорами, поскольку все море кругом заминировано, видимо, капитан боится, что нас отнесет штормом на одно из минных полей…

На Леросе, если верить нашему капитану, все всегда застревают из-за дурной погоды. Это дикий остров, лишенный каких бы то ни было оригинальных черт, хотя там есть довольно благородный франкский замок и живописная деревня. Однако там нет буколических пастбищ или полей. Зато есть гигантские портовые сооружения, изувеченные бомбежками и гниющие в сырости — огромные свалки меди, стали и латуни. Гавань задыхается от затонувших кораблей, а городок очень сильно разрушен бомбами. Над ним клубятся миазмы. «Помоги, Боже, — невольно начинаешь бормотать, — тем, кто здесь родился, тем, кто здесь живет, и тем, кто приедет сюда умирать. Вода здесь соленая — как и шуточки обитателей острова. Что до меня, то я целиком и полностью на стороне поэта Фокилида, который использовал название Лероса, чтобы закидать грязью своего врага, которого угораздило здесь родиться. Вот вам ранний пример того, как литератор поливает грязью своего оппонента! И сегодня «Лерос» по-прежнему означает грязь. Погода нас задержала или что-то еще, не знаю, но было время подумать, набросать кое-какие заметки о поэзии в маленькой черной записной книжке, которую купила мне Э. и которая теперь вся в пятнах — от морской воды и бренди. Майор Франс, который отвечает здесь за офицерские беспорядки, колоритная личность, он — бывший командос и провел много лет, и военных и мирных, путешествуя среди этих островов; до войны перевозил грузы на небольшом принадлежавшем ему пароходе, а во время войны стал по совместительству секретным агентом. В резиновых сапогах с подошвой толщиной в пядь, вооруженный до зубов самым устрашающим холодным оружием, он резал глотки по всей округе, перемещаясь на одном из крохотных каиков, принадлежавших морским диверсантам. Теперь он сидит во главе стола в госпитале, весь усыпанный медалями, будто кружочками конфетти, за бирманскую кампанию, и тоскует по прежним военным тяготам.

В задымленной таверне, зыбкие стены которой содрогаются от каждого удара дождя и ветра, я полдня беседовал с агентом, который отвечает за распространение газеты на Патмосе и других мелких островах. Весь вид этого маленького человечка говорит о крайней нищете, и на лице его написан такой пессимизм, что надеяться на успех нашей газеты на островах явно не приходится. Хотя греки и сохранили свой язык, очень немногие могут на нем писать, а уж тем более — читать, рассказывает он мне. Но это не значит, что они не подпишутся на газету. Нет. Он опрокидывает одну стопку обжигающей мастики за другой, с каждым разом все глубже втягивая шею в ворот своего потрепанного пальто. Покупать газете будут, но читать… этого он обещать не может. Из-за нехватки бумаги, говорит он, жители острова будут рады любой газете. Она нужна им, чтобы заворачивать рыбу или яйца. Для посылок и свертков. Так что этот дефицит обеспечивает больше прибыли, чем мне могли бы принести повальная грамотность и живейший интерес к мировой политике. Это один из парадоксов войны: ежедневная газета, которую мы продаем за пенни, в качестве оберточной бумаги стоит два пенса, и уже на Родосе мы выручаем больше от продажи макулатуры, чем от ежедневных продаж. Так или иначе подобное положение дел указывает журналистике ее истинное место. Однако мне приятно думать, что жители этих атоллов наверняка подпишутся на мою газету только ради того, чтобы заворачивать в нее рыбу. Агент не улыбается. Он выше этого. Когда мы расстаемся, его губы раздвигаются в неком подобии посмертной улыбки, и он произносит:

— Во всяком случае, теперь вы знаете правду.

С грязного шерстяного неба спускается набухший дождем вечер. Мы стоим у огромного эркера и смотрим, как бурлят ревущие водовороты, пляшут, как безумные, в закрытой гавани между корабельных снастей. Обвисший фок-парус хлопает и хлопает, как пистолетные выстрелы. Над нами высится разрушенный франкский замок, неколебимо, как высился века; но каждый год еще несколько кирпичей падают из стен и катятся вниз, с холма, на главную улицу, еще несколько обломков отваливаются от башен. Когда становится темнее, начинают сверкать зарницы молний, и Франс пытается сфотографировать нас — как мы сидим за столом и играем я очко под слепящими вспышками. К рассвету, говорит он, все тучи унесет, и мы сможем отплыть на Патмос, последний остров в моем списке, который мне хочется увидеть больше всего.

Незадолго до рассвета раз или два полыхнула молния, я проснулся и увидел в темном холле горбуна с телефоном в одной руке и горящей свечой в другой.

— Алло, — звал он надтреснутым голосом через мили воды, — алло, Патмос!

В ответ с острова раздалось слабое потрескивание в немецком полевом телефоне, как будто коротил провод под небольшим напряжением. Снова дважды сверкнула молния — молочно-белая пульсация за плотными облаками, покрывавшими Лерос.

— Шторм немного стих, — кричал горбун, гримасничая от старания поддержать ускользающий контакт. — Мы их отправляем!

Снаружи все еще доносился рев моря и завыванье ветра в пальмах на холме. Горбун вошел в комнату и поставил возле меня горящую свечу и чашку чая.

— Море успокоилось, — сказал он, и, будто подражая природе, его собственный голос утратил резкость и тоже успокоился. — За вами скоро приедут.

Мы проторчали на Леросе четыре дня из-за шторма. Я ничего не ответил горбуну, я пил чай и пытался нащупать ногами теплый уголок в постели. Он некоторое время смотрел на меня, потом достал из кармана короткую трубку и разжег ее от свечи.

— Вставайте, — сказал он и, скрипя черными сапогами, пошел в кухню.

Я лежал, глядя, как белизна дневного света понемногу просачивается на небо, очерчивая черную лапу тучи, простертой над городом и заволакивающей верх замка. Воздух в комнате был затхлым и душным. Высокий растрескавшийся потолок, окна странной формы, над которыми нависали ламбрекены из тронутой плесенью парчи, вызывавшие тревожащие ассоциации: венецианская гравюра. Лежа в этой комнате, я чувствовал, что дышу высушенным, будто гербарий, воздухом другого столетия; и розоватое озерцо свечного света усиливало иллюзию. Ну просто комната в доме опального премьер-министра времен императора Оттона. Убийцы вошли через окно. В дальнем углу, там, где выцвели обои, стоял диван, на который его бросили…

Верная Э. уже проснулась и, зевая, расчесывала темные волосы при свете свечи. Я ел хлеб с маслом и смотрел, как она одевается, говоря шепотом, чтобы не разбудить остальных, мирно храпевших в разных углах старого дома.

— Думаешь, у нас получится? — время от времени спрашивала она, страшась бурного моря так же, как и я.

— Здесь всего три часа хода, — сказал я. — Поболтает, конечно.

Как оказалось, я ошибался. Мы услышали в холле торопливую речь, произнесенную повелительным тоном, и, взвалив сумки на плечи, спустились на цыпочках по скрипучей лестнице туда, где нас ждали. Мы вы-шли из дома потихоньку, как воры.

Под покровом темных туч окрестности окутывал плотный низкий туман, было сыро и промозгло. Дождь однако же прекратился, и лодочник удовлетворенно крякнул.

— На море спокойно, — сказал он, — слишком спокойно.

Мы вместе пошли по каштановой аллее к городу, слушая устрашающий шум ручьев, переполненных из-за дождя. Вспышка молнии на миг осветила главную улицу, превращенную штормом в бушующий черный поток; потом нас окутала тьма, зловещая и непроницаемая — тьма, которая наступает, когда закрываешь крышку объектива. Это сложно объяснить: потому что за ней, по краям неба, проступал грязно-белый свет самой разной интенсивности. Казалось, видишь только силуэт самой тьмы, и больше ничего.

Мы прошлепали по закоулкам порта и, наконец, вышли к набережной, где стоял каик, команда которого пребывала, казалось, в состоянии полнейшей апатии, ожидая нас. Капитан свесился за борт, держась за канат, и смотрел на воду. Молодой парнишка и взрослый мужчина, погруженные в свои мысли, сидели возле румпеля, косолапо поставив босые ноги среди витков каната. Когда мы посвистели, они встрепенулись.

Он назывался «Забвение»: маленький мощный каик с большим развалом бортов, рыбаки называют такие «гоночными», потому что считается, что они более скоростные, чем модели с обычным корпусом. Морские диверсанты поставили на него танковый двигатель, увеличив скорость примерно до двенадцати узлов. Мощность чувствовалась сразу, когда он отчаливал от каменного причала и выходил в гавань, обходя черные буи, которыми, как сказал капитан, были огорожены минные поля. Закутавшись в плащи, мы смотрели, как черный неприветливый скалистый берег вытравливается мимо нас, как быстро убывающий канат, мы все ближе к открытому морю. Напротив, над водой, со стороны Турции в одном месте пробился свет; капля красного просочилась в зазор между небом и землей и бежала вдоль края горизонта, чтобы впустить свет, — как нож, вскрывающий устрицу. Красный смешался с черным и превратил его в фиолетовый; диск моря повторил тон, сделал его ярче, превратил в зеленый, и над водным простором и островами на мгновение засиял край солнца, пугающий, как око одноглазого великана. Потом — снова тьма и ровный шум двигателя. Парнишка занял пост на носу. Он вглядывался в туман и направлял рулевого криками и жестами.

— Так мы все-таки доберемся до Патмоса, — сказала Э., доставая бутерброды и бутылочку коньяка.

Патмос, подумал я, это скорее идея, чем реальное место, скорее символ, чем остров.

Но для парня, сидевшего на корточках на носу, неотрывно смотрящего в затянутый туманом простор впереди, в этом названии, без сомнения, не было ничего особенного: название как название. Оно предвещало только краткую каменистую стоянку в привычной будничной круговерти, где все разнообразие сводится лишь к походу в таверну, в которой у вина был особый смолистый привкус, или в дом, где разговоры казались очень интересными из-за красивой старшей дочки. Вглядываясь в даль, он время от времени видел тени островов, надвигающихся на нас, как военные корабли, и, дико вскрикнув — будто пойманная морская птица. — махал рукой вправо или влево, направляя нас на безопасную глубину. В нескольких ярдах от нас возникали вдруг мокрые клыки скал и ускользали назад, снова становясь призраками, и звук винта делался ниже и глуше — так звучит барабан, когда музы кант меняет силу удара. Однажды туман на секунду отступил, и мы увидели на заросшем с клоне стадо овец, похожих на золотых жуков, ползающих между земляничных деревьев, а над ними на скале возвышалась неподвижная фигура в капюшоне, как страж. Позвякиванье их колокольчиков слегка приглушал туман, но утратив громкость, этот звон отнюдь не утратил прелести насыщенных и многозвучных переливов.

Солнце каким-то образом обмануло нас и взобралось на небо, ни разу не озарив воду. Сквозь облака, похожие на ковер с густым желтым ворсом, пробивались его лучи, придавая всему густой медный отлив, и морская вода тускло засветилась, будто свинец. Тем не менее видимость стала лучше, а вместе с ней и скорость нашего судна. Капитан, сидящий у румпеля, рубанул рукой воздух, это характерный греческий жест, в данном случае означавший, что мы наверстываем теперь время. Парнишка подошел к нам немного поболтать. И волосы его, и борода были усыпаны блестящими каплями воды.

— Патмос, — сказал он. — Он вам понравится. Он всем иностранцам нравится. Там хорошие фрукты и хорошая вода.

На миг привстав, чтобы лучше закрыть ладонью спичку (коробок английский) над сигаретой, добавил с каким-то средневековым удивлением:

— А еще там есть телефон. Настоятель каждый день по нему говорит.

— Ты когда-нибудь им пользовался? — спросил я.

— Я? А мне-то он на что?

Ощущение слепоты теперь исчезло, но начала болеть голова. Воздух стал теплее, но облака все еще скрывали от нас солнце, с желчным влажным неистовством полыхающее над морем. И вот последний из островов, стоящих вдоль прохода между Леросом и Патмосом, как тотемы предков, остался у нас в кильватере. Сквозь дрожащую завесу тумана мы уже смутно различали свою цель.

Капитан передал румпель и вышел на нос; подавшись вперед, он долго вглядывался в парящий горизонт, потом подошел свериться с часами — не без гордости: видимо, это был немецкий трофей. Мы шли два часа.

— В проливе часто бывает болтанка, — сказал старик. — Слава богу, обошлось. Но нынче вечером снова будет шторм.

Мы уведомили его, что именно вечером намерены вернуться на Лерос, и он пару раз покровительственно кивнул, затягиваясь сигаретой.

— А если не выйдет, — сказал он, — не волнуйтесь. Там есть телефон.

Мы обернулись на крик парня, вернувшегося на нос. С северного края туман разошелся, и в единственном, похожем на карандаш, луче солнца засверкал белый мыс — поднятый, как крыло альбатроса, в том самом месте, где встречал ись небо и море Всего мгноее-ние сияло это с нежное видение, а потом луч медленно двинулся дальше, выхватывая из серой гущи башню, зубчатую стену, купол часовни.

— Монастырь, — сказал капитан. — Патмос.

Мы долго смотрели, как над островом играет свет: то заставляя сверкать ослепительные витражи монастыря, то гася преобразившийся пейзаж и снова превращая его в черно-белый рисунок. Солнце пыталось выбраться из облаков.

— Еще полчаса, — капитан будто уговаривал себя набраться терпения. — Еще полчаса, и будем там.

— Пойдем, — сказала Э., — нужно успеть перекусить. Ни у нее, ни у меня до сих пор не было аппетита, но теперь, когда перед нами лежали спокойные проливы и уже виден был остров, мы буквально набросились на коньяк и бутерброды. Парнишка вскипятил чайник, и я с изумлением обнаружил, что вся команда пристрастилась к английскому армейскому чаю, неимоверной крепости и сладости — более отвратительного пойла на свете не существует. Это, без сомнения, осталось со времен морских диверсий, как и та сноровка, с которой капитан открыл банку тушенки.

Мы закончили есть как раз тогда, когда каик вошел в маленькую гавань, совершенно очистившуюся от облаков и горевшую, как бриллиант, в оправе холмов.

— Добро пожаловать! — словно бы кричали фигуры на причале, пока мы швартовались, и мы сразу ощутил и благодарность, ибо снова попали на истинно греческий остров, совсем лишенный фальшивой итальянщины, которая присуща Родосу. В этом маленьком беленом порту были все; с первого взгляда можно было увидеть шесть или семь типичных персонажей, которые населяют греческие острова от начала времен. Старый морской капитан с узловатыми рукам и и жесткими усами, деревенский учитель, державшийся с особым чувством собственного достоинства и одетый в европейский костюм, сумасшедший, который играет на скрипке у двери таверны — местный поэт, чей разум, говорят по традиции, похитили нереиды. Ясные глаза и красивая смуглая кожа этих людей свидетельствовали о том, что это островитяне, что они родились под этим чистым голубым небом; а искренняя радость, с которой они кричали «Добро пожаловать!» — и чуть тише друг другу «Иностранцы!» — доказывала, что это истинные греки, лучше и быть не может. Мы спешно отказались от ослика, от букета цветов и не поддержали разговор о том, сколько нам лет, откуда мы и что нас сюда привело. Хозяин таверны разочарованно поклонился, стояу дверей своего заведения, в тенистом помещении которого знакомая еще с гомеровских времен компания играла за столом в карты. Мы шли по узкой главной улице навстречу улыбающимся женским лицам, мимо старой финиковой пальмы — последней из множества пальм, за которые венецианцы прозвали Патмос Пальмозой, — и далее направились к голому холму, там среди бурых камней все было еще мокрым от дождя и шумели переполненные ручьи.

Впереди на фоне облачных небес высился монастырь, причудливые башни с навесными бойницами и колокольни делали его похожим на средневековый замок — такой, какой можно увидеть только в русских фильмах. Огромные ворота были распахнуты. Казалось, оттуда сейчас с пронзительными криками вырвется отряд татарских всадников, потрясающих копьями и круглыми щитами из конских шкур; но из ворот вышли только несколько малышей, они пели какую-то здешнюю песню тонкими, хрипловатыми голосами, очень хорошо нам слышными в этом голубом воздухе, несмотря на расстояние.

На полпути мы наткнулись на пастуха, он сидел на каменном парапете, с посохом в руке, о чем-то говорил со своей дочерью, временами свирепо покрикивая на свое стадо. Мы присели рядом с ним отдохнуть, поскольку дорога круто поднималась вверх. В обмен на кусок хлеба он робко вызвался попозировать для фото, огорченно сетуя на непогоду, искренне переживая, что нам не слишком повезло с этим. Зловещие скопления облаков все еще темнели восточнее и западнее острова; но мы оказались в оазисе лета, все вокруг было зачаровано солнечным светом. Даже пчелы в маленьких белых ульях возле монастыря поддались его вероломному теплу.

— Вас там ждут? — спросил пастух.

— Мы звонили настоятелю.

— Тогда вас хорошо накормят, — утешил нас он; к монастырю нужно было идти еще минут пятнадцать вдоль огромного каменного красно-коричневого карниза. Монастырь поменьше, Святого Иоанна Богослова, где он написал свое Откровение, с расписанной пещерой и ветшающими хоругвями, был прямо под нами. На дальних утесах мерцали три разрушенных ветряных мельницы.

— Мы пойдем, — сказал я.

— С богом, — ответил он неохотно, поскольку разговор с приезжим незнакомцем для жителей острова, знающих друг друга с детства, — удовольствие редкое.

— С богом, — повторила его дочь, гордая своей взрослостью.

Войдя в огромные открытые ворота, мы сразу оказались во власти вымощенных булыжником улиц, ширины которых хватало только для прохода груженого мула; они прихотливо пересекались, образуя подобие лабиринта. Мы карабкались по лестницам, мы спускались вниз по переулкам, огибая углы, проходя по одному и тому же месту дважды на разных уровнях, но в конечном итоге все же нашли большую дверь монастыря. Она тоже была приоткрыта. Теперь из каждого угла можно было увидеть сверкающий залив и простирающееся за ним море, зеленых и серых оттенков.

Во дворе стояла торжественная тишина. Мягко светились лики, написанные на деревянных досках. Потом из сумрака часовни слабо донесся мелодичный речитатив — творили молитвы на византийском греческом. Потом второй голос звучно завибрировал в ответ.

— Там идет служба, — сказала Э.

Теперь уже тишину атаковали несколько голосов, звучавших будто сквозь расческу с бумагой. Из темноты плыло еле слышное звяканье кадила, легчайший аромат благовоний. Я снял с плеча тяжелый груз и дважды кашлянул. Из закутка под лестницей тут же вышел служитель и назвал меня просто по имени, не выказав удивления, когда я не стал возражать.

— Сию минуту, — сказал он тихим настойчивым голосом, — сию минуту.

Он бросился в темную часовню, как ныряльщик в бассейн, и вышел, ведя за руку настоятеля. Мы поздоровались, повинившись за то, что его отвлекли. Настоятель улыбнулся в бороду и отмахнулся от извинений:

— Идемте! — воскликнул он с неожиданной сердечностью. — Мы почти закончили. Идемте с нами.

И повел нас за руку в небольшой темный закуток, где в тот момент шла служба, истинная анна ливия плюрабель[35].

Больше всего они походили на благодушных древесных медведей, забравшихся в дупло старого дерева в поисках меда. Дьякон зевал и что-то бубнил по византийскому евангелию в тяжелом окладе, которое прижимал к груди. Настоятель верну лея на свое место, а мы устроились на неудобных сиденьях, на которых висишь, как летучая мышь, на локтях. Начало было замечательное, поскольку пока поднимались и опадали в темноте вопросы и ответы, я мог отдохнуть и окинуть взглядом богатый иконостас со всеми его украшениями и образами. Свет падал только сквозь туманное окошечко в куполе. Темнота навевала такой покой, что я почувствовал, что начинаю дремать, а монахи семенили взад-вперед к различным окутанным тьмой углам и к разным книгам, что-то выкрикивая и гудя или размахивая кадилами и поворачиваясь вокруг своей оси с рассчитанной ловкостью. Возникало ощущение бесконечной удаленности — казалось, эти голоса поднимаются со дна морского, приглушенные похожим на гриб монастырским куполом, темнотой, этим густым сумраком.

Тем временем служба подошла к концу, повернувшись к алтарю, один из дьяконов задул свечу; и тут же мы оказались среди друзей. Шесть могучих священников с роскошными кудрявыми бородами и выразительными жестами.

— Слава Богу, — сказал настоятель, — наконец-то, англичане, с которыми можно поговорить.

Потом он, разумеется, разочаровался в моем хромающем греческом. Но заговорила Э., и в лучах ее интереса и симпатии все тут же засияли, впав в щедрое, выражающееся всем телом, говорливое дружелюбие, истинно греческое. Это когда мы снова устремились во двор, и там нам объяснили, кто изображен на досках, чьи лики, и повели по запутанным коридорам. В маленьком темном хранилище за алтарем нам показали сокровища монастыря — богато вышитые ризы и епитрахили, дюжину разных дарохранительниц, усыпанные алмазами оклады книг.

Но на нас навалилась усталость от путешествия, и мы попросили, чтобы нас отпустили отдохнуть; но не тут то было. Нужно было осмотреть все беспорядочно разбросанные здешние памятники архитектуры; и к тому же была роковая приманка — фотокамера, которая болталась у меня на боку. Я видел, как мечтательно на нее посматривали несколько пар темных глаз и несколько пар смуглых рук начали старательно расчесывать бороды, поправлять черные печные трубы шляп. Нам явно предстояло всех сфотографировать.

Монастырь Святого Иоанна сам по себе сокровище, не менее ценное, чем любое из хранящихся в его закутках дивных изделий из шелка, слоновой кости или пергамента; это целый лес труб, куполов, колоколен, башен и ослепительных белых галерей. Башни соединяются, дополняют друг друга, так что можно пройти с восточной стороны — со стороны острова — и посмотреть на другие острова, очертания которых размыты, как рисунок по мокрой бумаге, на гладкой поверхности неба. Лерос, Икария, Аморгос, Самос. Облака привернули их, как фитиль лампы, но они все тут, упорно напоминают о своем существовании, темнея на фоне размытого горизонта.

— Плохая погода, — сказал настоятель, узнав, что мы собираемся уехать тем же вечером. — Погостили бы у нас месяц.

Это приглашение было отличным предлогом, чтобы показать нам удобные помещения для гостей, восемь прелестных побеленных комнат с угловыми окнами, выходящими на море. Я хотел бы остаться там на всю жизнь, но побоялся показаться чрезмерно выспренним и оставил при себе эту мысль, которая, наверняка многим приходила в голову.

— Вам здесь не одиноко? — спросила Э. у настоятеля.

Старик, переводя взгляд с Э. на меня, раза два повторил это слово, старательно не вслушиваясь в свои эмоции, чтобы лучше осмыслить понятие, которое оно означало. Он не дал прямого ответа. Несколько капель дождя громко стукнули о террасу. Разрыв в облаках снова быстро затягивало. Гавань внизу, с зеленоголубой оторочкой и жемчужными тонами дальнего холма, начала растворяться и меркнуть, в тот самый миг, когда на западе раздался гром.

Настоятель повел нас в библиотеку и показал знаменитые рукописи: раскрашенные, в причудливых извивах бестиарии и древние манускрипты. Он прижимал наши дрожащие от волнения пальцы к толстому пергаменту, чтобы мы почувствовали его плотность и качество выработки. Когда эти дивные фолианты были осмотрены, он милостиво мне попозировал, опершись на узкий подоконник, прекрасно сознавая, как изысканны его борода и красивые руки. Снаружи надвигался колючий дождь, затуманивавший перспективу и в одно мгновение превративший ослепительно-белый монастырь в нечто уныло-серое. Дождь секунду помедлил, коснувшись крупными каплями уст колокола, а потом устремился во двор в поисках уже переполненных сточных канав.

— Сегодня мы отсюда не уедем, — пробормотал я. Из трапезной, окна которой озаряли желтые вспышки молнии, мы смотрели, как шторм медленно скатывает облака в кучу. Острова пропали. Странные маневры совершались в темном небе, за облачным панцирем которого по-прежнему светило солнце. Мы перебегали от одного окна к другому, призывая друг друга посмотреть. Сквозь дыры в облаках длинные жерди желтого света шарили по свинцовому морю, как прожектора, медленно кружа или пробегая вдоль всего горизонта прежде чем погаснуть. Тугие иглы света, какие пронзают сумрак на старых олеографиях в дешевых Библиях, где изображен голубь перед лестницей, ведущей в Рай.

Почтенного возраста женщина накрыла стол для ужина, поставив три прибора, и вскоре к нам присоединился настоятель; налил в стаканы густое красное вино и разложил по тарелкам вкуснейшую курицу с рисом золотисто-лимонного цвета. Что-то его тревожило, всякий раз, как удар молнии озарял его бородатое лицо, он нервно смотрел вверх. Некоторое время мы пытались поддерживать несвязную беседу, чтобы отвлечь его внимание от шторма. Капли воды карабкались вверх по оконным стеклам. Где-то снова хлопнула ставня.

— Это вы звонили? — спросил старик.

— Да, с Лероса. С вами говорил человек майора Ф.

Он дважды несколько нетерпеливо кивнул и отправил в рот еще кусочек курицы.

— Очень многие звонят, говорят, едем, — сказал он. — Некоторые действительно приезжают. А остальные так и не могут добраться.

Он обернулся и что-то торопливо приказал старухе, потом начал вспоминать о войне. Монастырю пришлось соблюдать милосердный нейтралитет по отношению к трем нациям. Его лицо озарилось улыбкой, когда он рассказывал, как в монастыре, не зная о присутствии друг друга, прятались одновременно три отряда — итальянский, немецкий и английский.

— Два из них могли нас расстрелять, — сказал он. — Что нам было делать? Итальянские сигнальщики на верхнем этаже, раненый немецкий офицер, жизнь которого я спасал в амбаре, и шесть британских командос в подвале, там был их штаб.

Это было самое трудное и опасное время. Естественно, они были на стороне англичан — но монастырь есть монастырь.

— Мы не могли оставить немца умирать там, на холме. А итальянцы… — он пожал плечами.

Внезапно он спросил:

— А этот Энтони — почему он не приехал с вами? Мы переглянулись.

— Английский майор, который тоже звонил. Вроде бы никто не Леросе не собирался сюда; если бы кто-то еще захотел, то должен был получить разрешение у нашего хозяина, майора Ф. Мы бы точно знали.

— Вот я и говорю, — удрученно произнес настоятель. — Только звонят.

Шторм перевалил через вершину и теперь трепал пальмы в долине. Когда мы доели чудесную курицу, настоятель неспешно повел нас по комнатам монастыря, по изгибам коридоров, вверх и вниз по лестницам. Вот тут живут братья. Здесь — комната для приемов. Тут собирался обсуждать проблемы богословия конклав, или те, кто был связан с администрацией монастыря. В одном из этих огромных, полных гулкого эха помещений стоял немецкий полевой телефон, копия того, что стоял в столовой на Леросе, — уродливая бакелитовая коробка с ручкой и маленькой трубкой. Я заметил, как на лице настоятеля появились отвращение и гнев.

— Вот телефон, — сказал он.

Сквозь открытое окно влетали капли дождя, взбивая пыль на полу и сотрясая тяжелые красные занавеси балдахина. Я закрыл окно, и наша троица снова двинулась по коридору. Шагнув на предпоследний балкон, выходящий во двор, мы услышали голоса. Внизу я увидел нашего промокшего насквозь капитана, который стоял возле двери, накинув на голову кусок мешковины. Через полчаса, крикнул он нам, шторм затихнет. Если мы этим воспользуемся, вернемся на Лерос к обеду. Если нет…

— Мы ведь еще не поговорили о Святом Иоанне Богослове, — сказал настоятель, — о его чудесной книге. Вы должны увидеть его церковь. Оставайтесь, — мягко уговаривал он.

Пришлось объяснить, что, если мы пропустим катер, уходящий на Родос завтра на рассвете, мы на неделю выпадем из графика нашего путешествия (хотя искушение было велико!). Старик опечалился. Он собирался показать нам Откровение.

Тем не менее он помог нам уложить вещи, и братья вышли из своих келий, чтобы с нами попрощаться.

— Приезжайте еще! — кричали они. — Приезжайте погостить. Знаете, у нас есть телефон. Заранее звоните, в любой момент, и скажите, что едете. Приезжайте когда захотите, и оставайтесь сколько угодно.

Мы вышли через огромные ворота под настоящий ливень, который немного утих, когда мы добрались до гавани; каик стоял у причала, двигатель уже работал. Все было рассчитано до секунды. Махнув на прощание симпатичным бездельникам в таверне, мы поднялись на борт и вскоре вышли из гавани в яростно бушующее море — белые гребни захлестывали горизонт.

Темная хмарь нагрянула прежде, чем мы успели миновать бурные проливы, но мы шли на хорошей скорости. Каик вел себя превосходно, врубаясь круглым, как у каноэ, носом в море. К семи по обоим бортам мокро заблестели черные очертания скал, и мы сбросили скорость. Лерос маячил на фоне неба, он тоже был частью тьмы, но, если приглядеться, его можно было различить; только путь к нему лежал через водовороты дождя. На губах чувствовался вкус соли, от этой сухой пудры першило горло, она забивалась в уши. Вскоре мы пересекли отмель, и на нас уставились несколько маслянисто поблескивающих тусклых портовых огней. По-прежнему под дождем мы выбирались на берег и шли по пустынным улицам к столовой. Капли с треском стреляли по листве каштанов.

Какое-то время мы стояли в темном холле, стаскивая вымокшую одежду и пытаясь докричаться до горбуна. В конце концов он вышел из кухни, и тьма осветилась полоской света и красноватыми отсветами.

Наверху заканчивали обедать два офицера. Так приятно было опуститься на одно из роскошных кресел, которыми немецкий комендант Лероса обставил свою столовую, и потихоньку тянуть вино, пока грели воду для ванны. Мы рассказали нашему хозяину о путешествии и, воспользовавшись случаем, поблагодарили зато, что он одолжил нам каик. Пока мы разговаривали, в холле зазвонил телефон.

— Проклятье, — сказал молодой офицер, побежавший вниз взять трубку, — весь день не работал.

Через минуту он вернулся и доложил:

— Это настоятель. Хотел узнать, как вы добрались. Спуститесь поговорить?

Я ощупью пробрался вниз, в темный холл и взял мерзкую телефонную трубку. В наушнике эхом отдавалось влажное потрескивание.

— Алло, — сказал я, но там слышалось, точно в ракушке, только шипение морской воды, бьющейся о каменистые мысы, кипящей среди вулканических камней у пустынных пристаней патмосской гавани.

— Алло, — голос настоятеля возник из паутины царапания и щелчков, как будто со старой граммофонной пластинки.

— Ваше святейшество, — сказал я, наградив его титулом, достойным патриарха, — мы благополучно добрались, спасибо, — и добавил еще несколько теплых слов.

Молодой офицер спустился и, встав рядом, вставил мне в рот сигарету и зажег ее.

— Потом я, — сказал он.

Голос у настоятеля был неестественно высоким и тревожным. Он явно не привык к телефону.

— Майор Энтони, — сказал я, — кто это? Старик хочет знать, готовить ему еду или нет.

Офицер взял у меня трубку и с добродушной иронией произнес:

— Такого тут нет, настоятель, — сказал он. — Снова вам пригрезилось. Нет. Теперь вас какое-то время никто не будет тревожить.

Мы вместе поднялись наверх в освещенную комнату, где на столе появились карты и где сонная Э. уже раскладывала по порядку распакованные вещи. Завтра на рассвете военный катер отвезет нас обратно на Родос. Позднее, когда я уже лежал в постели, слушая свист ветра в кронах пальм на холме, в дверном проеме со свечой в руке возник молодой офицер, зашедший пожелать спокойной ночи.

— Настоятель часто путает посетителей, которые ему звонят? — почему-то вдруг спросил я.

— Это из-за этого гнусного телефона, — небрежно пояснил он. — Немецкие телефоны отвратительны, — и добавил: — Любопытно. Настоятелю, похоже, все время звонит этот Энтони. Интересно, кто бы это мог быть — если он есть, конечно… Что ж, спокойной ночи.

Мне тоже было интересно. Укрывшись одеялом, чувствуя восхитительное оцепенение сна, приближающегося ко мне сквозь шорохи дома и низкий шелест ветра и дождя, я внезапно подумал, что, возможно, майор Энтони — это призрак, обреченный по какой-то причине вечно стремиться на Патмос (который так или иначе символизирует нечто очень дорогое его сердцу).

Когда мы едем домой, закипает очередной шторм. Направляясь в гавань, проходим мимо жалкой дырявой лодки, полуголый владелец которой ставит ловушки на омаров. Бедняга даже не оборачивается в нашу сторону, когда поднятая нами волна начинает раскачивать его скорлупку. Сквозь залатанные лохмотья видно, как напрягаются тощие мускулы, когда он борется с волной. И все же он даже не оборачивается, чтобы обругать нас, — вот она, Греция, которую я снова люблю: голая нищета, предпочитающая радость бытия унижению, целомудрие и утонченные манеры жителей островов, распри и предательство горожан, бережливость и зависть мелких собственников. Я вижу таверны сих лавровыми венками, ягнят, вращающихся на вертеле на Пасху, бородатых героев, разбитые мраморные статуи.

К востоку от нас — Анатолия, чьи опаленные солнцем горы задумчиво покоятся под крыльями орлов, там пастух целый день бредет сквозь заросли из миртов и земляничных деревьев, усеянных кроваво-алыми каплями ягод. Когда-нибудь я смогу найти для всего этого единственно точные слова…

Время paсчитано до секунды; за нами грохочет надвигающийся шторм, перед нами мертвое спокойствие, залитое послеполуденным солнцем. С этой точки Родос выглядит невероятно романтично. Я думал именно о таком входе в гавань, когда писал:

«Если вам повезет приблизиться к нему так, как, видимо, и нужно — в мягких желтоватых тонах июньских сумерек, вы, без сомнения, вообразите, что это какое-то огромное морское животное, спящее в воде. Восточный песчаный мыс, на котором построены и древний, и нынешний город, медленно спускается в пролив у склонов Монте-Смит, которую назвали так потому, что сэр Сидни Смит однажды устроил здесь свой военный штаб. Это будет горб вашего кита. На востоке виднеются побитые непогодой Карийские горы, отбрасывающие такую густую тень, что последние лучи солнца расцвечивают море шафрановыми бликами. Угнездившись в природном амфитеатре, где когда-то стояли белые здания и храмы древнего города, крепость крестоносцев, окруженная круглыми стенами и полуразрушенными башнями, больше всего напоминает город, нарисованный пером на полях какого-нибудь манускрипта с миниатюрами: средневековый сон о крепости под названием Родос, которую придумал для вас туман и которая снова растворится, как только вы войдете в маленькую гавань Мандраччо, чтобы стать на якорь под стенами крепости Святого Николая, где предположительно когда-то стоял Колосс».

Вот так нам с Гидеоном следовало прибыть, когда мы покинули Александрию.

На Родосе перемены. Наглая солдатня основательно обживала здание в стиле рококо, где когда-то размещались люди Де Векки. На многих лицах — гримаса надменности и пренебрежения к штатским. Гидеон приобрел нескольких друзей и множество врагов — обычная пропорция, как он говорит.

— Никогда не ладил с галантерейщиками в звездах и коронах, — кисло добавляет он.

Но есть и то, что восполняет потери. Назначили ответственных за освещение, и всю гавань очистили от вражеского оборудования в рекордные сроки. Начала работать почта, и с Додеканес[36] хлынули по всему миру денежные переводы. Один уличный фонарь из десяти убедили зажигаться с наступлением темноты. Это немало, это часть неведомого состояния цивилизованности, поскольку фонари приносят порядок, а почта — уверенность. Тем не менее Гидеон говорит, что чует, как по городу ползет запах гарнизонной жизни. Он ведь ненавидит британский офицерский клуб, но дешевизна тамошнего виски заставляет его ежевечерне туда забредать. Он составляет список разговорных гамбитов, подслушанных в сих величественных пределах. Некоторые их них, боюсь, выглядят как подделка. Мы развлекаемся, пытаясь угадать, кто сказал нечто вроде: «Черномазый вполне приличный парень, когда узнаешь его получше», или: «Я обнаружил, что суахили — настоящие джентльмены», или: «Греки просто скоты, не находите?».

Фрагмент из письма, которое вчера пришло Гидеону от Г.:

«Так вы на Родосе? Мы высаживались там ненадолго в числе первых отрядов. Я был потрясен. От того, чем он когда-то был, осталась одна оболочка. Идя по разбитой набережной в темноте, я пытался восстановить в памяти одну предвоенную встречу, ее щемящий аромат остался в моем сердце навсегда… Это было в 1939, уже стемнело, но фонари еще не зажгли. И вдруг я столкнулся с мягкой женской фигурой. Незнакомка замерла передо мной, не говоря ни слова «Кто здесь?» — спросил я. Она не ответила, но тихо положила ладонь мне на руку, и я понял. Некоторое время мы стояли у стены гавани.

Я полез за коробком спичек и зажег одну, сказав: «Хорошо, если ты красивая». Пламя отразилось в темных глазах: лицо старше, чем положено по годам — серьезное, влекущее и усталое от жизни. Мы вместе взобрались по склону Монте-Смит и легли на один из могильных камней, еще теплый.

Она была истощенная, полумертвая от голода, и у ее одежды был привкус морской соли. Она была очень бедна, настолько, что никто из тех, кто не бывал в Средиземноморье, не сможет даже вообразить. В ней я ощутил всю Грецию, ее опаленный солнцем воздух, ослепительные костистые острова, целомудрие и благородство бедности, которую этот народ переплавил в золотую щедрость. Ее звали Афродита — я знаю! знаю! Она целый день ходила вдоль моря, собирая хворост и морской уголь. Ее муж был процветающим рыбаком, но теперь слег от чахотки — в последней стадии. Она подрабатывала время от времени. То, что изначально считалось отвратительным-или грязным, преображалось благодаря тем обстоятельствам, которые вынуждали ее совершать те или иные поступки; она конечно же осознавала все — в полной мере, так сказать. С моей стороны было бы просто подло жалеть или осуждать себя или ее. Жизнь для нее значила необыкновенно много; принимая ее как данность, она ее одолевала. Возможно, глупо философствовать по поводу встречи с обыкновенной проституткой, но эта женщина могла многому научить. К ее шали булавкой был приколот цветок ладанника. Когда мы расставались, она отколола его и протянула мне с восхитительной сердечностью. Тогда я понял без слов, что греки по-прежнему прирожденные поэты Леванта[37]. Они, знаете ли, понимают, что голод лишен высокомерия и что настоящая десятая муза — это Бедность».

— Бедность, — задумчиво сказал Гидеон, — не уверен.

Он добавил, что уважает в Г. готовность принять новый опыт и новый взгляд на вещи.

— Большинство из нас просто не может втиснуть в себя новое мироощущение, которое не согласуется с привычными предрассудками, которые нам привили. Интересно, я бы сам пришел в ужас — или нет?

Хойл закурил сигару.

— Знаете, — сказал он, — очень уж литературно, этот случай, скорее всего, выдуман. Хотя, разумеется, это не обесценивает его сущностной правды.

— И все-таки, — возразил Гидеон, — я думаю, это правда. Меня убеждает вот этот последний абзац:

«И вот он я, писатель, тридцати одного года, который не может даже воспользоваться таким уникальным материалом, ибо весьма сильно рискует напустить сентиментальщины в то, что было чистым, как стакан воды. Прикоснувшись к этой истории, я все разрушу. Вот такая дилемма».

Воспользовавшись тем, что дела забросили Хойла и Гидеона на один из островов архипелага, я решил собрать воедино сделанные когда-то наспех наброски о Колоссе — что-то вроде разговора с самим собой. Миллза тоже нет, он уехал на южную часть острова с очередной благотворительной миссией. Мне их очень недостает, но, надеюсь, разлуку скрасят книги, которые я позаимствовал у обоих: справочная литература по Родосу. Итак, у меня, наконец, выдалось время как следует покопаться в истории — в этой нашпигованной аналогиями системе всевозможных ссылок, не опасаясь затеряться среди мелей и зыбучих песков научной полемики. В любом достаточно полном путеводителе по Родосу непременно будет упомянут Колосс. Но разговор о нем нельзя начинать, не рассказав о породившей его осаде, в ознаменование которой он, собственно, и был создан.

Эта осада сама по себе была колоссальной — так что писать о гигантской статуе Бога Солнца значит, в каком-то смысле, писать о колоссе, которого породил другой колосс: о мире, порожденном войной.

Деметрий (прозванный после этого эпического похода Полиоркетом, то есть Осадником) сперва был автором пропс ходивших на ос тропе сражений, а после, косвенным образом, стал как бы соавтором статуи, воздвигнутой в память о них. Монеты, как поведал мне Гидеон, донесли до наших дней его мясистый профиль с длинным чувственным носом, в этих чертах ясно читаю грубость и вспыльчивость, которые угадываются в Диодоровом описании данного персонажа. Если девизом Клеобула было «мера важнее всего», то Деметрий наверняка выбрал бы противоположный девиз: «неумеренность во всем»; ведь этот амбициозный полководец всерьез мечтал о лаврах Александра Македонского. В двух областях он не знал себе равных: в науке и в разврате. Его гений изобретателя полнее всего проявился в гигантской осадной машине Гелеполис (то есть «берущая города») — третьем колоссе, который едва не опрокинул защитные сооружения Родоса. К моменту высадки Деметрия на Родосе в 305 году до н. э. воинские его таланты, стратега и полководца, достигли уже полного расцвета. Одного за другим он наскоро разгромил Птолемея и Кассандра и заявил права на империю, на всю, в полном объеме: на ту империю, которая после смерти Александра разваливалась на куски: под натиском многочисленных претендентов она таяла быстро, как медуза, которую вынесло на песчаный пляж Времени.

Причины для войны были таковы: Антигон, отец Деметрия, принуждал Родос заключить с ним союз против Птолемея Египетского; от союза родосцы отказались, и это было абсолютно оправданно. Торговые связи с Александрией играли слишком большую роль в экономике острова, чтобы пожертвовать ими ради прихоти хищного старого тирана.

В ту пору Родос мог себе позволить принимать самостоятельные решения. Его историю, как и историю Англии, можно было бы описать буквально несколькими словами: мощный флот, золото и нейтралитет. Благодаря особенностям географического положения и свойствам темперамента, Родос оставался в стороне от политических бурь того времени и на каждом повороте своей древней истории умудрялся извлечь из этого выгоду. При всякой возможности он, так сказать, откладывал решение суда, полагаясь при этом на флот, настолько профессиональный и сильный, что в античную эпоху он был не менее знаменит, чем мифический Колосс — в эпоху современную. Родосские моряки славились своей отвагой и храбростью. Ημείς δέκα Ρόδιοι δέκα νήεδ, говорили они сами о себе, «Десять родосцев, десять кораблей». Для огромного порта, лежащего на перекрестье основных торговых путей в эгейских водах, другого способа уцелеть, собственно, и не было. Однако время от времени сей завидный нейтралитет все-таки нарушался. Миролюбивым родосцам приходилось делать выбор. И выбор они всегда делали, сообразуясь с одной-единственной общей целью: главное — сохранить независимость. Но это им удавалось далеко не всегда: Артемизия[38], Кассий — зловещие личности, разрушавшие островные чары, а были еще и другие… Так что слух о грядущей высадке Деметрия на родосские берега должен был быть воспринят со (мешанным чувством. Родосцы не искали с ним ссоры; на самом деле они пытались уладить конфликт мирным путем — до того момента, как он начал грузить войска на корабли, и даже проголосовали за сооружение статуи его отцу Антигону в надежде, что лесть сможет сделать то, чего не смогла сделать политика; но тщетно. Деметрия послали преподать им урок, и он явно был не прочь прибавить еще одну победу к тем, которыми уже мог к этому моменту похвастаться.

Полководец был человеком основательным; будь то кутеж или научное изобретение, он отдавался делу с завидным азартом и усердием. Готовясь к осаде, он не упустил из виду ни единой мелочи. Через пролив, отделяющий остров от материка, он переправил пехотные части численностью свыше сорока тысяч человек. Не считая конницы, моряков и саперов. Сто семьдесят транспортов шли в сопровождении примерно двухсот боевых кораблей различных размеров — среди которых, вероятно, были и разработанные самим Деметрием гиганты о пятнадцати скамьях для гребцов: на гарнизоны прибрежных фортов, приготовившиеся к атаке с моря, эти чудовища должны были наводить почти священный ужас. За этим огромным флотом, постепенно почти целиком заполнившим лазурно-голубой ковер пролива под сенью Карийских гор, следовали, по сведениям летописцев, бесчисленные корабли снабжения и целая орда более мелких суденышек — кораблей-стервятников — с экипажами из странствующих авантюристов, которые шли v завоевателя в кильватере в надежде на случайную добычу. Родосскому часовому, который стоял на плоской крыше собственного дома и смотрел на развернувшуюся этаким мраморным амфитеатром у самых его ног волшебную панораму города, простительна минутная вспышка страха, пока он переводил взгляд с мирных храмов и колоннад родной столицы на зловещую армаду, изготовившуюся для атаки на гавани. По-над гладкими водами пролива случайный ветерок мог донести до него скрип такелажа, ржание лошадей и хриплый выкрик командира; пронзительные взвизги боцманских дудок и скрип весел на галерах, которые подходили все ближе и ближе к берегу.

Однако нужно отдать родосцам должное: они были полностью готовы к обороне, и если их стратеги ожидали вторжения с относительным спокойствием, то потому лишь, что прекрасно знали, насколько сильна оборона города. Шесть тысяч граждан и тысяча союзников, оказавшихся к началу войны в городе, были поставлены под копье; всех, кто не желал брать в руки оружие, изгнали. К началу осады вооружили даже рабов. Торр высказывает предположение, что только это должно было добавить к осажденному гарнизону около шестнадцати тысяч бойцов. Позже прибыли подкрепления с Крита и из Египта, поскольку на всем протяжении осады мореходный гений родосцев позволял им держать пути на юг и на запад открытыми. Сочувствующие жители Крита провели в город пополнение в сто пятьдесят человек, Египет отправил на помощь своему союзнику две тысячи. В итоге около двадцати пяти тысяч воинов должны были выдержать осаду войска примерно вдвое большего. Деметрий был человеком основательным, но и родосцы в этом ему ничуть не уступали; оборонительные сооружения были укреплены со всем возможным тщанием, рабам посулили свободу и гражданские права, если они будут хорошо сражаться, флоту было приказано приготовиться к бою. Те из граждан, кто не был мобилизован в армию, занялись изготовлением баллист[39] и катапульт и установкой оных на парапетах городских стен. Пока передовые части Деметрия медленно обтекали стены города, вырубая рощи на постройку частоколов и разрушая пригороды, родосский флот совершил неожиданную вылазку и напал на корабли снабжения, следовавшие в лагерь Деметрия. Целый караван был захвачен и приведен в порт — с множеством пленных и богатым грузом.

Деметрий, однако, времени тоже не терял. Он решил, что начать штурм следует с главной торговой гавани — поскольку и впрямь на всей северной, похожей очертаниями на лопату оконечности острова других подходящих для него якорных стоянок больше не было; и если порт останется во вражеских руках, то снабжать и пополнять свою армию ему будет куда труднее. Деметрий построил две гигантские черепахи — плавучие крепости с палубными навесами, достаточно мощные, чтобы нести десантные части, лучников и мощную батарею катапульт, — и вознамерился ввести их в устье гавани. Еще он соорудил две огромные деревянные башни, которые позволяли ему обстреливать сверху и продольным огнем те башни, что стояли на оконечностях портовых дамб и охраняли вход в гавань. Эти две огромные башни тоже могли двигаться по морю. Вся эта неуклюжая флотилия была собрана воедино и был даже отдан приказ к отправке, но разразился шторм и безнадежно смешал боевые порядки. Весь день море хлестало осадную флотилию Деметрия, так что к вечеру стало казаться, что вся затея пошла прахом; но с наступлением ночи установился полный штиль. Упускать такой подходящий для начала атаки момент было никак нельзя, и он им воспользовался и даже добился некоторых успехов. Четыре сотни бойцов высадились на берег, захватили небольшую возвышенность — примерно в пятистах шагах от стены — и укрепились на ней. На рассвете следующего дня подвели тараны, и трубы дали сигнал ко всеобщему штурму. Последовало несколько ожесточенных стычек, продолжавшихся до самой темноты. В стене, которая прикрывала дамбу, удалось пробить несколько брешей, но родосцы держались стойко и отбили все атаки до единой. В сумерках Деметрий отвел свои основные силы на отдых и для перегруппировки, и в это самое время родосский флот под покровом тьмы попытался подвести к вражеским боевым порядкам брандеры[40]. Первая попытка закончилась неудачей, но впоследствии неожиданные вылазки из порта стали для Деметрия постоянной головной болью. Впрочем, главные события этой осады были еще впереди. Деметрий еще несколько раз пытался прорваться в гавань; возле брешей в прикрывающей дамбу стене периодически происходили настоящие сражения, талантливо разработанные и крайне изматывающие для обеих сторон. На захваченном при первом же штурме холмике были установлены гигантские катапульты, которые обстреливали каменными ядрами городскую стену — до тех пор, пока она не подалась. Не следует забывать о том, что метательные орудия той далекой поры представляли собой весьма грозную силу как в нападении, так и в обороне. Они могли метать камни весом от семидесяти до шестисот фунтов[41]; или обстреливать врага дротиками длиной от шести до двенадцати футов [42]. Архимед при осаде Сиракуз сконструировал механизм, способный разом швырнуть в противника тысячу восемьсот фунтов камней[43]. Радиус обстрела существенно менялся в зависимости от размера машины, но для самых крупных средняя дальность стрельбы прямой наводкой составляла порядка шестисот ярдов — и тысячи ярдов для навесного огня[44].

Но вернемся к Деметрию: его отборные пехотинцы упорно карабкались на стены по приставным лестницам, но всякий раз защитники сбрасывали их с парапетов. Стало ясно, что штурм порта провалился; и еще того очевиднее — что вследствие превосходства родосского флота на морс ни о какой морской блокаде не может быть и речи. Деметрий на время отвел свой собственный флот, чтобы привести его в порядок и подготовить к очередной атаке на гавань; он хотел окончательно убедиться в том, что с этой стороны к городу не подобраться, прежде чем применить другую тактику и средства. Вторая попытка взять гавань приступом окончилась так же, как и первая — и снова благодаря шторму и родосскому боевому флоту, который в самый неожиданный момент совершил очередную вылазку и повредил множество кораблей. В общем, не оставалось ничего другого, кроме как построить Гелеполис и натравить ее на родосцев. И снова основные силы Деметрия были оттянуты от городских стен, а сам полководец впал в инженерный раж, самозабвенно командуя постройкой этого колосса осадной техники. Тем временем родосцам отчасти удалось восстановить свой обычный боевой дух; их неуловимый флот постоянно тревожил коммуникации врага, а один из рейдов принес особенно богатую добычу: роскошные подарки, картины и даже письмо к Деметрию от его жены Филы. Все это, вместе с письмом, было отправлено Птолемею Египетскому: поступок, который взъярил Деметрия сверх всякой меры. В довершение всех бед родосская пехота тоже взялась устраивать ночные вылазки и спалила несколько артиллерийских батарей. Однако мало-помалу работа по созданию Гелеполис продвигалась в нужном направлении. Ее описание у Диодора иначе как любовным не назовешь — он только что не оглаживает ладонями ее массивные борта. Машина, видимо, и впрямь внушала ужас сродни священному.

Гелеполис представляла собой движущуюся башню на дубовых колесах. Основание у нее было квадратным, а борта наклонными. Мнения относительно общих ее размеров расходятся. Диодор утверждает, что в высоту она достигала 150 футов при 75 футах ширины[45]. Много позже Виртувий вычислил, что весить она должна была 125 тонн, впрочем, в данном случае мы можем иметь дело всего лишь с абстрактной математической задачей, не более того. В ней было девять этажей, и она легко перекрывала стены Родоса. Она была битком набита катапультами, абордажными крюками и перекидными мостиками, позволявшими легко поднять пехотинцев на те самые стены, на которые они не смогли взобраться по лестницам. Двигалась она с жутким грохотом и скрежетом, но двигалась — и что еще удивительней, для того чтобы стронуть ее с места, требовались слаженные действия команды в три тысячи четыреста человек. Как большинство осадных машин того времени, снаружи она была покрыта плотной чешуей из плетеных щитов и бычьих шкур. На самом верху располагалась площадка для лучников, но предпоследний этаж предназначался для огромных баков, вода в которые подавалась с помощью насосов по шлангам, сделанным из коровьих кишок. По обе стороны к Гелеполис пристроили по черепахе с таранами, а еще — крытую галерею, под защитой которой могли работать саперы. Нетрудно представить, что почувствовали родосцы, когда увидели эту огромную осадную машину на стартовой позиции. С городской стены им наверняка было видно, как инженеры опробуют это чудище, проверяют готовность таранов и выдвижных мостиков, прежде чем придвинуть ее к выбранному участку стены. Горожане предпринимали отчаянные попытки сорвать строительные работы, но тщетно. Сил для предпринимаемых время от времени вылазок катастрофически не хватало; саперы быстро тушили горящие стрелы; кропотливо просчитанные подкопы наталкивались на не менее продуманные контрподкопы, которые сводили на нет все усилия. К Деметрию была послана делегация книдян — в качестве посредников в переговорах, это породило в городе новые надежды. Деметрий, однако, отказался от каких бы то ни было переговоров. Его ответом стала Гелеполис. Он приказал выдвинуть ее на стартовую позицию, наметанным глазом тут же подметив, что тут же обрушившийся на нее со стороны города ливень метательных снарядов практически не опасен. Что ж, решимости родосцам явно было не занимать. Боевого духа тоже. Союзники регулярно снабжали их продовольствием, в количествах вполне достаточных. Первая победа досталась им: Деметрию дважды не удалось взять город с моря, а еще одна попытка одержать верх при помощи взятки тоже провалилась. Его агенты сумели выйти на Афинагора, начальника родосской караульной службы, предложив за соучастие весьма солидную сумму; об этом предложении было тут же доложено родосцам, которые постановили: наградить Афинагора за честность золотым венком и пятью талантами серебра. Афинагор был уроженцем не Родоса, а Милета и командовал египетскими наемниками, и этот его поступок тем паче было расценен как добрый знак. Чтобы еще сильнее укрепить решимость осажденных стоять до конца, родосцы объявили, что любой гражданин, павший с оружием в руках, будет похоронен за счет города, его родителям и членам его семьи будет назначено содержание от городской казны, а дочерей, в случае их замужества, приданым обеспечит все та же казна. Сыновьям же, значилось далее в декрете городских властей, по достижении совершеннолетия на празднестве Диониса в городском театре будет вручен полный боевой комплект. Это был мудрый политический ход. Воодушевленные этими обещаниями, причем не меньше, чем поступающей со всех сторон подмогой, родосцы взобрались на стены города и приготовились защищать их до последней капли крови.

Видимо, примерно на этой стадии осады часть войска неприятеля сумела прорваться на одном из участков сквозь городские укрепления, и бойцы вернулись в лагерь и доложили, что в городе они наткнулись на художника Протогена, который в своем обнесенном стенами саду писал картину, не обращая ни малейшего внимания на оглушительный грохот атак и контратак. К Деметрию уже приходила делегация родосцев с просьбой сохранить это произведение искусства целым и невредимым. Согласно анекдоту, приведенному у Плиния, Деметрий пригласил Протогена к себе в ставку и, когда художник прибыл, спросил его, как же тот может спокойно работать над своей картиной, когда судьба его родного города висит на волоске. Художник ответил: «Я уверен, что ты воюешь с людьми, а не с искусствами». В ответе этом был весьма тонкий привкус лести; впрочем и этого хватило, чтобы завоевать расположение Деметрия, который приставил к художника личного телохранителя и приказал ни в коем случае его не трогать.

При первой же атаке великая Гелеполис сшибла целую башню и разрушила большой участок стены. В пролом, как муравьи, тут же ринулись войска, и на развалинах развернулась отчаянная рукопашная. Сражение длилось весь день, а когда спустилась ночь, Деметрий увидел, что пробиться в город его армия так и не смогла. Мало того, Гелеполис получила серьезные повреждения, и ее нужно было срочно чинить. В который раз ему приходилось останавливаться на полдороге. Диодор не доверил бумаге тех слов, которые произнес полководец, оглядывая травмированный механизм осадной башни, взбираясь на скользкую от крови кучу битого камня, оставшуюся от разрушенной им стены, в расщелинах которой лежали трупы и оружие. Конечно же в данной ситуации могли звучать лишь самые отборные ругательства. А родосцы трудились не покладая рук, используя внезапную передышку для того, чтобы хоть как-то укрепить район, примыкающий к огромному полумесяцу рухнувшей стены. Осадные машины отремонтировали и доукомплектовали. А у Деметрия наспех собранная команда оттащила Гелеполис в безопасное место, где инженеры могли работать над ней, не опасаясь свиста стрел над головой и прицельных выстрелов с городской стены, на которую по-прежнему все карабкались и карабкались защитники. Кампания явно застопорились. Прибывшее как раз в это время посольство из Афин наверняка не преминуло указать на это обстоятельство; однако и их попытки выступить в качестве посредников не нашли понимания. Обе стороны твердо стояли на своем. Гелеполис починили и медленно вывели на прежнюю позицию напротив завораживающего взгляд пролома в городской стене. Деметрий был по хож на огромного кота, загипнотизированного мышиной норкой, такой крохотной, что туда можно просунуть только лапу. Вялые аргументы послов едва ли могли ослабить его страстную нетерпеливую решимость атаковать, подчинить этот непокорный город.

А вот вам восхитительный пример извечной греческой склонности к авантюрам самого сомнительного свойства. Незадолго до начала осады на Родос прибыл некий Каллий из Арадоса и назвался инженером, специалистом по осадной технике. Один из его проектов потряс воображение родосцев. Каллий предложил воздвигнуть на стене кран, якобы настолько мощный, что он сможет захватить целиком всю Гелеполис и одним махом перенести через стену в город. Идея была красивая, хоть и совершенно безумная, если брать в расчет законы механики. И все-таки даже сейчас понятно, чем Каллий так подкупил родосцев… Вот Гелеполис внезапно взмывает в воздух, вражеские воины сыплются из него вниз, как жучки из лежалого сломанного сухаря, беспомощно хлопают по бортам перекидные мостики, потоками льется из баков вода… Кран, задуманный Каллием, превзошел бы по всем статьям саму Гелеполис: по крайней мере, так об этом рассуждали на улицах люди. Каллий был восхищен теплым приемом жителей Родоса и без колебаний принял предложенную ему должность главного архитектора, которую до него занимал человек по имени Диогнет. Согласно представленным чертежам, кран был построен и установлен на стене. Но, к сожалению, выполнить задачу, возложенную на него Каллием, он оказался не в состоянии: он не только не перенес Гелеполис через стену. Он не смог ее даже поднять. Грохот обваливающейся стены, облако пыли, оставшееся висеть в воздухе на том месте, где когда-то стояла башня, избранная в качестве точки опоры, наглядно продемонстрировали всем заинтересованным сторонам непреложность законов механики. Отцы города чуть не бегом кинулись к дому Диогнета. Они хотели, чтобы он снова занял пост главного городского архитектора. Но Диогнет обиделся — то есть впал в то самое беспредельное греческое негодование, которое в неизменном виде дожило и до наших дней и с которым рано или поздно приходится сталкиваться каждому заехавшему в эти края путешественнику. Уязвленный в самое сердце, сжигаемый невыносимой, всепоглощающей обидой, которая и поныне гложет тех его потомков, чьи мельчайшие прихоти не были должным образом исполнены, он отказался даже выслушать просьбы сограждан. В ответ на слезы и мольбы седобородых стариков он лишь пожал плечами. Он кушал фрукты и вздымал брови в знак того, что решение его окончательное и обжалованию не подлежит: он уже давно умыл руки, и теперь вся эта суета нимало его не касается. Люди, у которых хватает глупости доверяться шарлатанам… И сам тон и ход разговора представить несложно. Такие разговоры ведутся каждый божий день и в нынешней Греции. Ничто, кроме полномасштабной процессии искренне страдающих юношей и дев, несущих ветви, не сможет утешить самолюбие, столь глубоко задетое. Диогнет хотел, чтобы родосцы попросили его как следует. И вот в самый разгар осады была организована процессия: во главе шли жалобно стенающие жрецы из местных храмов, а за ними по пятам — хор за хором горько оплакивающих свою несчастную долю юношей и девушек с лавровыми ветвями в руках. «Спаси нас!» — рыдали они; Диогнет, оценив масштаб шествия и выслушав прочувствованные вопли страждущих, решил-таки вернуться на свой прежний пост. По городу прокатилась волна облегчения. Диогнет снова возьмется за работу. Процессия все же растопила лед в его сердце. Отстоявший свои права главный архитектор поднялся на стену и окинул взглядом разоренные городские предместья, посреди которых, в ожидании очередного сигнала к атаке, стояла колоссальная машина. Родосская пехота по-прежнему отчаянно пыталась укрепиться на позициях за лежащим в развалинах полумесяцем бывшей городской стены. Тошнотворная тревога ожидания — густая, как белые клубы пыли от разбитых статуй и взломанных стен, которые неподвижно застыли в горячем летнем воздухе, — повисла над городом. Враг приготовился к новому штурму. Полторы тысячи отборных бойцов ночью одолеют пролом и проложат дорогу в город; после того как будет дан сигнал ко всеобщему наступлению, они должны захватить плацдарм в районе городского театра, закрепиться на нем и держаться до тех пор, покуда Гелеполис не расширит брешь в стене и не позволит всей остальной пехоте пробиться им на помощь. План вроде бы сработал. Штурмовая группа вошла в проем, театр был захвачен, и весь осажденный гарнизон впал в панику, услышав о том, что враг уже в городе. Однако родосцы сумели собраться с духом куда быстрее, чем рассчитывал Деметрий; район вокруг театра был обложен лучшей родосской пехотой, а потом в бой были брошены египетские наемники. Всю ночь над городом полыхало зарево и шла жесточайшая рукопашная. Тем временем неуклюжая громыхающая Гелеполис встретила на своем пути второе и на сей раз роковое препятствие — благодаря инженерному гению Диогнета. Существуют две версии этого сюжета, из которых вторая куда привлекательней. Первая повествует о том, что на пути предполагаемого продвижения Гелеполис была вырыта огромная подземная шахта; вторая утверждает, что Диогнет умело отвел городские стоки прямо под колеса чудовищу и что оно застряло, по колено в грязи, и сдвинуть с места его не удалось никакими усилиями. Это была катастрофа. План Деметрия по переброске войск в город на выручку штурмовой команде провалился. Отряд штурмующих к этому времени был уже сильно прорежен непрекращающимися атаками родосцев, и к середине следующего дня они были вынуждены сдаться в плен. На этом штурм и закончился.

Однако еще в самый разгар баталии Деметрий получил срочное послание от отца, повелевавшего как можно скорее заключить мир с Родосом и спешно возвращаться назад. У Антигона возникли другие, более насущные проблемы. В тот же самый момент — и на сей раз весьма кстати, поскольку их приезд позволил Деметрию сохранить лицо, — прибыли послы от этолийцев с просьбой позволить им выступить в роли посредников. Деметрий принял это предложение, заранее оговорив, что условия мирного договора должны быть для него приемлемы, и послов пропустили в город оговаривать эти самые условия. Граждане Родоса к этому моменту также созрели для начала переговоров; в последний раз они чудом избежали окончательного поражения — и уже сполна вкусили все ужасы войны, от которых их мог избавить мирный договор. Они с готовностью пошли на компромисс — впрочем, статьи договора были не так уж плохи для политического будущего Родоса. В обмен на заключение союза с Антигоном против любого другого противника за исключением Птолемея им было позволено сохранить независимость. В качестве гарантии они должны были выдать Деметрию сотню заложников. Как только по всем статьям договора будет достигнуто соглашение, осаждающие свернут лагерь и оставят остров в покое. Это был компромисс, но компромисс довольно почетный, и родосцы были ему рады; Диогнет получил причитающиеся ему почести, а Гелеполис была доставлена в город и предъявлена народу.

Прогуливаясь по разрушенным предместьям великого города с маленькой группой уполномоченных вести переговоры официальных лиц, Деметрий поймал себя на мысли: что же ему теперь делать со всеми этими бессмысленными, искореженными осадными приспособлениями, которые громоздятся вокруг? Его натуре не было чуждо известное благородство. Упорство, с которым родосцы защищались, вызвало у него чувство уважения. Разве он не может внести свой вклад в ту эпидемию доброй воли, которая теперь, с окончанием осады, казалось, поразила всех вокруг, как друзей, так и бывших врагов? Поддавшись минутному порыву, он подарил весь привезенный с собой арсенал народу Родоса; он попросил их все это продать, а на вырученные деньги воздвигнуть статую в память об этой осаде, ставшей одним из самых значимых событий тогдашней истории. Сей жест был вполне в его духе, и принят он был как таковой. Вот так и появилась статуя Бога Солнца. Только колосс мог стать достойным памятником этой великой осаде, колоссальным машинам, построенным ради нее, героизму, который проявили обе стороны, и тем странным порывам щедрости, которые иногда возникают в сердцах тиранов.

Статую возвел Харес из Линдоса, ученик Лисиппа. Она обошлась в триста талантов (72 000 фунтов стерлингов), которые были выручены от продажи осадной машинерии, оставленной на острове Деметрием весной 304 г. до н. э. На то, чтобы спроектировать ее и воздвигнуть, скульптор потратил двенадцать лет. Высота ее оценивается по-разному, но, вероятнее всего, составляла 105 футов[46]. Если представить себе строительную технику того времени, процесс изготовления и сама установка этой статуи и впрямь не могут не изумлять. Плиний не сообщает, скольких учеников и работников привлек скульптор к своему труду, какого рода оборудование и машины использовались для того, чтобы установить ее на место. Однако он замечает, что даже когда она рухнула и превратилась в груду обломков, вид у нее был грандиозный. Один ее палец превосходил размерами многие из статуй в этом городе колоссов. Зияющие дыры в упавшем гиганте, разломы и трещины явили миру огромные массы железа и камня, ушедшие на создание арматуры, способной выдержать эту гигантскую конструкцию.

Рассказ Плиния необычайно подробен. Писатель жил через триста лет после землетрясения, которое погубило статую, но и в его времена обломки по-прежнему лежали там, где упали. Для тех, кому по нраву неопределенность и научные споры, существует надпись, приписываемая некоему Симониду и утверждающая, что статую создал Лахес из Линдоса. Величественный интеллектуал Секст Эмпирик предложил компромиссное решение этого спорного вопроса, предложив читателю весьма правдоподобную историю о том, что, когда Харес, автор проекта, представил смету и чертежи, ему велели увеличить размеры статуи вдвое; так он и сделал, но поскольку все деньги, выделенные на постройку, были уже истрачены, он покончил жизнь самоубийством, и осуществил его проект Лахес. На возведение статуи ушло двенадцать лет, и простояла она еще пятьдесят шесть, пока не рухнула во время землетрясения 227 года до н. э.

Места, где она стояла, так до сих пор с точностью никто и не установил, нет у нас и описания ее позы, дошедшего из сколько-нибудь надежных источников. Споры относительно места расположения и позы имеют все шансы длиться вплоть до следующего землетрясения, в результате которого — а почему бы и нет — весь остров Родос может уйти под воду, оставив потомкам легенды, призрачные, как и те, что легли в основу мифа об Атлантиде. В любом случае, история о том, что статуя стояла, расставив ноги и упираясь ими в берега Родосской гавани, — всего лишь средневековая выдумка. И здесь следует признать, что и сама по себе слава Колосса по большей части зародилась именно в Средние века. «В древности он не привлекал к себе особого внимания; с точки зрения чисто эстетической это явно был не шедевр, что же касается размеров, то и в этом отношении статуи, возведенные в более ранние времена, вполне могли с ним тягаться, а позже возводились статуи и побольше него». Правда, в список Семи Чудес Света он все же был внесен — собственно, этому обстоятельству он по большей части и обязан тем, что в Средние века стал общеевропейской знаменитостью.

Пятьдесят шесть лет Колосс стоял как дань уважения великой осаде, а затем случилось одно из тех внезапных землетрясений, которым до сих пор подвержена значительная часть Эгейского региона. Город был разрушен. Храмы, арки, статуи — буквально за день от них ничего не осталось. И в этом лесу рухнувших статуй Колосс стал всего лишь одной из жертв того памятного дня в 227 году до н. э. Надпись, не так давно обнаруженная Сэндом, категорически запрещает родосцам возводить статуи, сверх уже имеющихся, в храме Асклепия. Землетрясение со всей очевидностью продемонстрировало необходимость ограничивать количество священных идолов в храмах: эхо от падающих статуй и рушащихся общественных зданий достигло самых дальних оконечностей цивилизованного мира. В течение девяти столетий фигура Бога Солнца лежала в самом жалком виде — в городе, который она когда-то украшала. И только в VII веке ее останки продали какому-то сирийскому еврею, а тот на верблюдах переправил их на Ближний Восток, для переплавки. Судя по всему, металл пошел на подготовку к очередной войне. Такова извращенная, но не лишенная своеобразной поэзии логика нашей жизни. Как бы то ни было, сумма сделки до нас не дошла; вероятнее всего, еврею этот металлолом обошелся недорого; история гласит, что ему потребовалось девятьсот верблюдов, чтобы перевезти этот груз. «Для перевозки двадцати тонн металла, — холодно замечает на сей счет Торр, — понадобится 90 верблюдов, не более того».

О том уважении и той любви, которыми Родос пользовался в античном мире, свидетельствуют события, последовавшие сразу после землетрясения: город был разрушен до основания, но его союзники тут же начали переправлять на остров богатые дары, деньгами и продовольствием. Птолемей, этот проницательный охотник за редкими книгами, был глубоко тронут случившимся несчастьем; цари других соседних государств не менее энергично взялись помогать родосцам. Средства потекли рекой — и немалая их часть, вне всякого сомнения, предназначалась для восстановления статуи Бога Солнца. Родосцы и сами вроде бы горели желанием восстановить ее, но им помешало более чем странное вмешательство со стороны. Дельфийский оракул высказался против. Если Бог Солнца опять встанет на прежнее место, гласило прорицание, последуют худшие несчастья. Граждане Родоса, памятуя о том, что хюбрис[47]всегда влечет за собой воздаяние, отказались от задуманного.

Немало чернил было изведено на то, чтобы хоть как-то прояснить эту загадку. Почему оракул в Дельфах, признанном центре почитания Аполлона, послал и без того несчастным родосцам настолько неблагоприятное пророчество? Злые языки поговаривали, что родосцы просто нашли богатым денежным дарам соседних государств куда более удачное применение и даже что они заключили некую тайную сделку со жрецами оракула, дабы получить именно такое пророчество, которое избавило бы их от досадной необходимости заново отстраивать Колосс. А еще ходят слухи… однако, здесь, как выразился Торр, наши данные становятся далеко «не достоверны»; Гидеон в подобных случаях говорит, что «где тонко, там и рвется». Я предоставляю читателю самому поблуждать в закоулках научных полемик, среди привычных там лазеек и уверток. Мы и сами, бывало, целые дни напролет про водили в спорах о судьбе Колосса; а после обеда отправлялись в гавань, чтобы понырять и оглядеть дно (следуя одной из безумных теорий Гидеона о том, что Колосс стоял на восточной дамбе и, следовательно, хотя бы некоторая часть фрагментов могла упасть в воду). И для меня с тех пор сама эта история неразрывно связана с воспоминаниями о чистом солнечном свете и о танцующей веренице летних дней, проведенных в дружеской смешливой болтовне на брегах катящего пенные валы Эгейского моря. А чего еще желать?

Сложно передать необыкновенную тишину этого сада, ведь вдоль него и в самом деле идет главная дорога, и явственно слышен шум моторов; но заросли олеандров и низеньких сосен так густы, и тень, в которой стоит дом, так глубока, что звук этот расплывается и смешивается с прибрежным шорохом моря на востоке. Здесь мы собираемся вечерами выпить и поболтать, усевшись на плетеные стулья вокруг раскрашенного столика, слушаем в сумерках плоские тусклые звуки какой-то забытой фуги, доносящейся до нас из старого граммофона, предмета особой гордости муфтия. Здесь, в саду, Гидеон и Хойл разыгрывают бесконечные шахматные партии, которые всегда заканчиваются жестоким спором (и выясняется, что Гидеон опять сжульничал). Здесь, сидя на земле с серьезным и отрешенным лицом, Хюбер выстругивает корпус корабля или головку трубки.

По темной тропинке чуть вразвалочку идет служанка с розовой ветвью свечей, прикрытых грубым красным кораллом ее руки: убрать пепельницу и разбросанные книги и расставить тарелки для ужина. Песик, вскочив, стряхивается, зевает и принюхивается к красноречивым запахам из кухни. И Миллз, с которого капает вода после купания, тяжело дыша, идет переодеваться к обеду — из мокрого купального костюма в сухой.

Гидеон выискал крестьянскую легенду, которая объясняет, почему у олеандра такой горький сок. Дева Мария, говорится в ней, шла на Голгофу, не помня себя от горя, и зацепилась подолом за олеандр; в нетерпении она прокляла дерево, сказав: «Будь ты вечно таким горьким, как горько мне сейчас». Тотчас же сок растения стал едким и горьким. В наши дни крестьяне используют его, чтобы остановить кровь при порезе — если не найдет паутину[48].

Увлеченность Гидеона проблемами скотоводства становится поистине маниакальной.

— Каждый раз, когда на острове кашлянет корова, — язвительно говорит Миллз, — этот чертов старый дурень, ничего не смыслящий в сельском хозяйстве, вызывает меня, и я вынужден тащиться сорок миль, чтобы разобраться, что стряслось. Так нельзя, Гидеон. Я пожалуюсь Бригадиру.

Гидеон вздыхает и осматривается в поисках сочувствия.

— Жестокий вы человек, — говорит он мягко. — Меня на будущей неделе инспектирует представитель командования. То есть коров. А в данный момент половина моих коров не держится на ногах. Вы же не хотите, чтобы я потерял работу, правда?

— Неправда, — говорит Миллз. — Хочу. — Перестаньте, — укоризненно говорит Гидеон. — Смотрите на вещи шире, старина. Не позволяйте мелочным воззрениям ограничивать свой кругозор. Надо быть выше их. Будьте щедры. Будьте великодушны.

— А что скажете насчет молока…

— Другмой, это административный просчет…

— …выброшенного на корм свиньям.

— Будьте справедливы.

Большая партия сухого молока, которого так долго и с нетерпением ждали в роддоме, находящемся в ведении Миллза, на прошлой неделе пропала, исчезла с пристани. Офицер, чья подпись в документах о выгрузке совершенно не поддавалась расшифровке, увез молоко на грузовике. Тщательное расследование показало, что это был Гидеон; но к тому моменту, когда Миллз его догнал, он был уже в сорока милях к югу от Родоса, и драгоценное молоко было высыпано в кормушки дюжины «базовых свиней», импортированных с Кипра.

— Как Челлини, — объясняет Гидеон, — я бросил в горнило все. Битва против недокорма должна быть продолжена. Мне нужно любой ценой сохранить работу.

Предстоящая проверка вверенного ему департамента, безусловно, терзала его разум. Его бесценные «базовые свиньи» мучились морской болезнью. Что было делать?

— Я бы влил им вашу порцию виски, — язвительно говорит Миллз, не зная, то ли злиться ему, то ли смеяться.

Гкдеон манерно поправляет монокль и говорит: — Оригинальная мысль. Мне это не приходило в голову. Обязательно попробую[49].

Три раза в неделю мы приглашали монаха Деметриуса учить нас современному греческому. Это замечательный персонаж с необъятной бородой и с целым набором очаровательных историй — не всегда безупречного вкуса. После нескольких хаотичных попыток найти книгу, по которой можно учиться, Гидеон выбрал «Папу Иоанна»[50]; этот восхитительный, хотя и непристойный роман мы переводили все вместе — под взвизги и смех Деметриуса. Хойл, чей греческий слишком совершенен, чтобы требовать того же внимания, что и наш, с удовольствием участвует в конклаве, но занят переводом «Дафниса и Хлои», с которым я ему помогаю, тщетно пытаясь выучить немного более раннего, чем демотический, греческого. Эти книги, по крайней мере, направляют в единое русло наше рвение, которое до сих пор чересчур распылялось на множество предметов. Среди прочих переводов Гидеон дал мне свое изложение стихотворения, приписываемого Клеобулу из Линдоса, эпитафию на могиле Гордия, царя Фригии. Оно неплохое.

Хюбер считает, что древняя ораторская школа помещалась на маленьком плато возле парка Родини. У него ненадежный вид, как будто оно создано из чего-то, что может исчезнуть от малейшего облачка дыма. Пейзаж, готовый растаять, как дымное колечко. Если Хюбер прав, это сюда приезжал Цицерон, чтобы изучить заключение[52], убеждение и гудение. Его соблазнила риторика Аполлония Молона, когда великий оратор представлял Родос в Риме в качестве посла. После Цицерона приехал Цезарь. Сэнд раскопал кое-какие сведения о родосской ораторской школе в музее. Я очень обязан ему за эти клочки истории, которые делают наши прогулки более приятными, а наши споры хотя бы менее беспредметными.

Легенда гласит, что, когда остров посетил Помпей, он терпеливо выслушал всех местных софистов и подарил каждому талант в знак признания. (Торр заявляет, что талант равен 240 фунтам.) И Брут и Кассий изучали риторику на Родосе. В самом деле, любое упоминание об ораторах Родоса подтверждает справедливость хвалы, которую им возносит Тацит. Они здесь, конечно же, и до сих пор великие ораторы. Только в прошлое воскресенье, когда открывали памятную доску в честь какого-то выдающегося подвига союзных войск, некий мистер Гонгоридис, облаченный в халат и махровые брюки, при пенсне и галстуке, витийствовал почти три часа, пока два бойскаута не упали в обморок от жары, а жена полковника греческого гарнизона не разразилась неукротимыми рыданиями, которые пришлось унимать нюхательными солями. Написанная на современном классическом языке (katharevousa), немногим более понятном среднему крестьянину, чем санскрит, речь была обречена на успех. Ни одна шутка не прервала гладкое течение этих змеящихся предложений. Как и все греческие речи, эта была замечательна сдержанностью, с которой произносилась. Кроме рубящего движения вбок, точно он вскрывал фурункул, мистер Гонгоридис почти не использовал жестов. Тон его менялся, поскольку даже самый сильный голос не в состоянии долго выдерживать без усилий то быстрое подвывающее стаккато, с которого он начал. К тому моменту, когда мистер Гон-горидис закончил, у всех нас от сочувствия к нему болело горло. В офицерском клубе изрядно ворчали и ругались из-за длины речи — но ораторское искусство едва ли найдет почитателей в армии, где словарь среднего офицера состоит из односложных слов. Трату времени сочли достойной сожаления, а лейтенант, морской офицер, который из-за постоянного похмелья выглядит так, будто его заставляют поднимать буфет, заявил, что собьет мистера Гонгоридиса с ног и вышибет ему мозги бутылкой.

Неизвестно, что сказал бы об этой речи Теодор из Гадары; будучи преподавателем риторики у императора Тиберия, он, возможно, лучше бы оценил ее достоинства. Но хотя Родос и был домом риторики, его интересы за рубежом часто защищали иноземные ораторы. Когда Артемизия захватила Родос, сам Демосфен произнес речь в защиту родосской независимости. Катон спас Родос своей речью в сенате после войны с Персеем, а через несколько лет плодом золотого красноречия Тиберия Гракха стал союз между Родосом и Римом. Да и Клавдий вернул родосцам их драгоценную независимость в ответ на речь, произнесенную пухловатым пятнадцатилетним подростком, ученостью которого восхищались с той же горячностью, с какой впоследствии проклинали его преступления, — я имею в виду Нерона.

Среди великих государств, которые в древности властвовали на морях, Родос стоит то на четвертом месте, то на пятом. Почти двадцать три года в X веке до н. э. флот Родоса славился смелостью и мастерством и мог соперничать с флотом любой из тогдашних морских держав. К тому же родосцы были крупными колонизаторами и купцами, их корабли покрывали расстояние между Родосом и Испанией; возможно, именно они нарекли Родосом город в северо-восточном углу Испании, существует также легенда, что река Рона названа так по имени еще одного родосского поселен ия, основанного у ее устья. На Сицилии ими был заложен великий город Гела, а на Черном море — Аполлония.

Огромные доки существовали еще долго после того, как родосцы утратили господство на море. Но боевой дух властителей морских вод не сломлен по сей день, в чем может убедиться каждый, кто решится на путешествие с ныряльщиками за губками с Калимноса до Бенгази и дальше на запад. Когда Гераклиды[53] подожгли в 204 году до н. э. доки, сгорело тринадцать эллингов, в каждом из которых строилось по три триремы. Корабельщики Родоса работали не только для своих, но и для иностранцев. Говорят, что Ирод Иудейский заказал себе родосскую триеру, а после землетрясения, которое разрушило статую Аполлона, иноземные цари в числе подарков присылали на Родос огромное количество корабельной древесины. Торр добавляет, что среди даров были такие, которые дают основания полагать, что другие государства желали возродить судостроение на Родосе, а именно: железо, свинец, вар, смола, деготь, пенька, волос и парусина. Он также пишет, что однажды женщины Родоса были вынуждены отрезать волосы и отдать их на канаты; и что эти канаты потом многие годы показывали приезжим как редкую достопримечательность. Еще он рассказывает о родосском капитане, который, почувствовав, что корабль его не вынесет шторма, приговаривал:

— Что ж, Посейдон, ты должен признать, что я отправляю его тебе в прекрасном состоянии.

Еще они были выносливыми пловцами… Поджигая осадные машины Деметрия, они запросто возвращались домой вплавь, если их корабли загорались.

Эти фрагментарные сведения и легенды помогают более четко представить образ родосского моряка; сегодня вы увидите его, если у вас есть глаза, в тавернах старого города: он играет в кости, посвистывая в закрученные усы; или ударяет об стол счастливыми игральными картами и ворчит, нашаривая свободной рукой бутылку мастики. А когда уходят корабли ныряльщиков за губками, вы увидите его, с небрежной лихостью сидящего у румпеля, но он точно знает, как одолеть брыкающееся море, — так опытный наездник чувствует свою лошадь; он направляется к берегам Африки. Он почти никогда не оборачивается на ослепительно белые деревни на скалах Сими или Калимноса и не поднимает на прощание руку, когда минует последний мыс, за которым остались алые, белые, голубые, желтые и серые точечки, стоящие на пристани и галдящие, как скворцы.

Поднимаюсь я в шесть часов и босиком иду через дышащий летом сад, чтобы разбудить Э., бросив камешек в ее закрытое ставнями окно; и мы вместе купаемся перед завтраком в холодном море. У муфтия вошло в привычку заглядывать ко мне каждое утро как раз в это время. Он обнаружил, что Э. умеет варить настоящий кофе по-турецки. Для турка с Родоса это редкостное достоинство. Он более не сомневается в том, что я — подходящий жилец. Мы возвращаемся прямо в купальных костюмах, примерно в семь, и видим, что он уже сидит на стуле под ивой, положив один локоть на раскрашенный столик. Пока Мария накрывает стол к завтраку, он что-то тихонько напевает в ожидании кофе. Солнечный свет льется сквозь стропила огромного баобаба, затеняющего дом, выхватывая яркие керамические плошки и озаряя его отрешенное старческое лицо теплым розоватым отсветом красной скатерти. Часто заходит из своего отеля Хойл, и мы вчетвером садимся завтракать в этой солнечной прохладе. Дни, которые начинаются подобным образом, не могут не множить свое совершенство — они как суммы в бухгалтерской книге, растущие в разных графах, — подобное начало может скрасить даже конторскую рутину, убедить даже упрямого Маноли шутки ради заткнуть за ухо цветок. Праздные разговоры, не приводящие ни к чему, кроме подтверждения счастья, столь же праздного, как этот тенистый сад с густыми ароматами цветов, кофе и табачного дыма, смешанными с лучами раннего солнца.

Крестьяночка с Коса — замечательная служанка, но она разделяет все суеверия своего народа. Например, быть беде, если принесешь кому-то невезение или дурные новости. В телеграммах новости почти всегда дурные. Поэтому вместо того, чтобы отдать мне телеграмму, которая пришла сегодня утром, она разорвала ее и спустила в унитаз.

— Я боялась, вдруг там дурные вести, — говорит она.

Когда я ее ругаю, она накидывает на голову фартук и ревет как бык. И что прикажете делать?

Сухое потрескивание цикад на пальме через дорогу. Эвкалиптовые листья ломаются в запястьях с тихим щелчком и планируют на могильные плиты. Влажный шорох гальки в полосе прибоя смешивается с шумом кофейной мельницы и поскребыванием по бокам горшка, когда его отчищают. Вот перечень звуков поздней утренней прогулки.

У Торра есть любопытные сведения о турецком кладбище, которое я воспринимал как сад при вилле Клеобула. В средние века оно было частью сада Великого Магистра. «В 1446 году, — пишет Торр, — здесь в вольере содержался старый страус и два молодых с подрезанными крыльями. Они откладывали яйца в песок и выводили птенцов, просто глядя на эти яйца; питались они железом и сталью. Еще здесь была индийская овца и другие привезенные издалека животные, среди них — собака, которую подарил Великому Магистру султан Баязет. Размером она была с гончую, мышиного цвета, шерсть у нее росла только вокруг рта, а когти были каку птицы. Из-за этих когтей и возникло предание о турке, у которого была птица, каждый год откладывавшая по три яйца; из двух вылуплялись птенцы, а из третьего щенок. Щенка нужно было убрать сразу, как только он пробьет скорлупу, иначе птицы могли его заклевать». Ни единого намека на улыбку в этих записях, беспристрастное сухое изложение ученого англичанина, написавшего лучшую историческую монографию об острове. История, судя по всему, была для Торра делом серьезным. Я так и не смог выяснить, бывал ли он на Родосе. Возможно, нет — счел, что лучше держаться подальше от этого залитого солнцем пейзажа, что здешние вино и фрукты могут приучить лишь к лени, медлительности и даже лживости. Из-за выгодного положения в Эксмуре он проконсультировался «со всеми известными специалистами» и указал длинным дрожащим пальцем на раздутую риторику Аббата Котлета. Мы все очень боимся Торра. Почитайте его, и поймете почему.

Родос, как и вся остальная Греция, сохранил веру в Пана. Повсюду его называют «козлоногий», а те, кому посчастливилось его увидеть, описывают его как некое уменьшенное подобие дьявола с рогами, копытами и заостренными ушами. К этой ассоциации причастна православная церковь, чем, возможно, объясняется имя, под которым он известен на Родосе. Его зовут Kaous. Слово это, видимо, имеет общий корень с глаголом «као», который означает «гореть». Горение, в конце концов, свойственно природе дьявола, а имя подразумевает в равной степени огонь и серу. Но повадки кауса, описанные в фольклоре, вызывают другую ассоциацию — существо, которое постоянно мечется, как будто под ногами у него горящие уголья. В деревнях его считают опасным гостем, он все переворачивает вверх тормашками, из-за него у женщин случаются выкидыши и скисают сливки. А самое ужасное то, что он крадет детей.

Крестьяне верят, что если муж спит с женой 25 марта, ребенок должен родиться в канун Рождества — и такой ребенок неизбежно окажется каусом.

Его привычки? Чаще всего он выходит побродить после наступления темноты, выкрикивая снова и снова: «Свинец или пух? Свинец или пух?» Тому, кто встретит кауса и даст неверный ответ, несдобровать. Каус садится на него верхом и заставляет скакать по всей округе, что есть силы нахлестывая прутом. Самое печальное, что из двух возможных ответов неправильными могут оказаться оба, если этот озорник не в настроении. Некий Базилиос из Кремасто однажды попал в такую передрягу. Он утверждает, что каус гнал его галопом до самой Анатолии всю ночь. На рассвете он, измученный, добрался до таверны и подтвердить истинность своих слов мог только предъявив яблоко, которое сорвал в анатолийском саду во время скачки. Другой человек, из деревни Сиана, встретился с каусом на темной дороге. И тут же, ни слова не говоря, схватил его за длинные острые уши. Видимо, это делает его беспомощным. Смельчак отнес кауса домой и прожег железным клеймом дырку в его ноге. Из раны выползла тысяча дьявольских змеек, и каус исцелился. Он встряхнулся, приободрился и сказал: «Спал глубоко, проснулся легко» — и с этими словами исчез в дымовой трубе, поскольку пропел первый петух.

Маноли, линотипист, снова взялся за свое. Он повадился вставлять маленькие объявления по-гречески для своих друзей. Я не знаю, сколько они ему за это платят, но, должно быть, меньше, чем берем мы за публикацию рекламы. Этим вечером меня заинтересовало объявление некоего Циримокоса — Геоманта, Картоманта и Кофеманта (как он сам себя называет), предлагающего по сниженным ценам предсказать будущее по какому-то тайному адресу в старом городе. Расследование появления этого объявления и других, не менее сомнительных, вызвало шок в издательстве, ведь мой греческий редактор честно вычитал корректуру, прежде чем отправить номер в печать. Выяснилось, что Маноли расчистил себе уголок в наборе, подредактировав статью родосского приходского священника о Святом Павле, запустил в линотип свои объявления и нашел им место в гранках. У нас состоялся тяжелый разговор. Отшвырнув корзину гранатов, которую он принес в знак примирения, я машу у него перед носом газетой и требую объяснений.

— Я только помогал своим друзьям, — потешно изображая раскаяние, говорит он, и его глаза наполняются слезами.

— Что ж, ты должен полностью оплатить эти объявления из своей зарплаты. Непозволительно, чтобы кто-то трогал текст после того, как газета отдана в набор. Что скажет Бригадир?

Бригадир — страшнейший из драконов. Мы прилежно выстраивали миф о нем и до такой степени всех запугали, что боимся его и сами. Типографские рабочие верят, что он — огнедышащее чудовище и питается гвоздями и битым стеклом, как один из средневековых драконов Родоса.

— Вы не станете говорить Бригадиру, — изрекает Маноли. Здравый смысл внезапно пересиливает ужас. — Зачем? Такой урон отразится не только на мне, но и на вас! Вы же отвечаете за газету. Вы должны следить, чтобы газету никто не трогал. Никто.

Я подхожу ближе, собираясь спустить его с лестницы, но он проворнее меня. Он вразвалочку возвращается к линотипу. Я знаю, что после каждого скандала Маноли двадцать четыре часа будет делать свою работу первоклассно, и это уже хорошо. Если нужно выпустить специальный номер к празднику или торжественной дате, я всегда заранее устраиваю ему выволочку, чтобы быть уверенным, что он покорно смирится с тем, что к его ежедневной норме прибавляются еще две страницы. В странах Леванта совершенно особый подход к житейским проблемам, тут своя дипломатия.

Есть у нас славный обычай, к которому причастна газета. Пациент, который в состоянии оплатить услуги врача, после болезни неизменно публикует в ежедневной газете следующее объявление: «Я, Георгиос Хоракис, считаю своим долгом публично поблагодарить доктора Гонгоридиса за то, что он так хорошо лечил меня во время недавно перенесенной мной тяжелой болезни». Это одновременно и хорошая реклама, и демонстрация хорошего воспитания. Попадаются, конечно, наглецы, которые публикуют вымышленные благодарности за вымышленное исцеление. Но в столь маленьком обществе таких быстро выведут на чистую воду.

Первые осенние дожди приходят с запозданием; этот теплый зеленый дождь не имеет отношения к началу зимы. Плеяды, дочери Атланта и Плейоны, ушли под землю. Хойл рассказывает мне, что их семеро, но мы можем увидеть только шесть сестер, поскольку одна, Стеропа, прячет лицо из-за постигшего ее несчастья; другие говорят, что это другая сестра, Электра, и прячется она из-за горя, оплакивая падение Трои. Гидеон не признает их этимологию от глагола «plein», что означает «плыть под парусом». Они, без сомнения, назывались в древности ηελιαδεζ, что означает «стая голубей»; и, надо отдать ему справедливость, они даже сейчас известны в демотическом греческом как «птицы»[54]. Новогодний праздник, связанный с ними и приуроченный к восходу семизвездия, судя по всему, был в древности одним из самых любимых и отмечаемых во многих местностях.

Дождю все эти этимологические тонкости безразличны. Он монотонно хлещет среди надгробий, распахивает окно у моего локтя и обдает меня своим теплом. Он стучит, как мелкая дробь, в старом колодце, забитом осенними листьями. Небо стало мягким, тающим — точно это предвестие весны, а не зимы. Но следом придет мороз, говорит календарь, после того как кончится это минутное изобилие и вода перестанет звонко барабанить в канавах и сточных трубах. Печаль конца года. Осень превращается в зиму медленно, но неуклонно. Пока на горах за проливом нет снега, хотя воздух слегка приправлен холодом. Еще неделя, и нам придется покинуть столовую под баобабом и уйти в дом.

— По мне так в самый раз, — говорит мерзнущий Хойл. — Я такую погоду называю «порой бальзамировщика».

Виноград собран, и пустые виноградники приобрели цвет жженых каштанов.

Раза два в неделю мы прогуливаемся к термальным источникам Калитеса, где Гидеон пьет пинту за пинтой сернистую воду, сочащуюся из скалы, и предается сентиментальным воспоминаниям о Бадене и Виши, чудные были курорты — до войны. Хойла мучает грыжа, и Миллз предлагает сделать небольшую операцию, как только похолодает.

— Сделаю в вашем животе дырку, пусть высыпется немного опилок, Хойл, — говорит он.

Хойл в ужасе.

— Я могу спокойно умереть? — раздраженно говорит он. — Что будет, если вы меня не прооперируете?

Миллз вздыхает и делает глоток вина.

— Скоро будете носить свой животик на подносе.

Вам понравится целый день держать поднос?

— Найму слугу, пусть он носит, — небрежно отвечает Хойл.

Родос, о котором мы столько говорим — чудо из чудес древнего мира, — что от него осталось? Ничего. Сегодня после ланча мы вчетвером взобрались на пологий склон Монте-Смит, шли мимо маленького маяка, где расквартированы индийцы, вдоль прелестной дороги, ведущей в Трианду. Под нами был синий ковер моря, простиравшийся до самой Анатолии, где, говорят крестьяне, до сих пор видны в горах следы от когтей хищных драконов; ковер изогнулся вдоль мысов и заливов Мармариса, развернувшись в ту сторону, где на севере вырисовывался смутный силуэт островов, словно бы образующих дорожку из камней, ведущую к Косу.

Под нами со стороны берега был старый стадион и храм, основательно отреставрированный неверно сориентированными итальянцами. В этой зеленой и сонной лощине старый пастух пас своих овец, стоя под огромным дубом, венчающим амфитеатр. Медленно спускаясь по террасам, Сэнд показывает все, что осталось от античного города: несколько проступивших из земли резных каменных надгробий на гребне мыса; и, поворачивая палец, как стрелку компаса, замыкает полукруг на Симбулли и Родини. В земле до сих пор полно красных керамических осколков и хрупких ручек ламп и амфор. Гидеон повсюду выковыривает их тростью, и мы отмываем с них глину в канавах, пытаясь вновь собрать фрагменты в целое, но напрасно.

Внизу на мшистой лужайке стадиона бродят, позвякивая колокольцами, овцы, похожие в лучах солнца на рой золотых и серебряных жуков, а их хозяин медленно приближается к нам, надеясь скоротать время. Это морщинистый старик с черными, как ягоды терна, глазами, из которых, кажется, улетучилось с годами даже подобие хорошего настроения. Он говорит на родосском греческом, нараспев, проглатывая звуки, и слова он использует те самые, которые и должен употреблять пастух. Сидя вокруг него в траве, покуривая и перебрасываясь репликами, мы слушаем историю последних лет, он рассказывает о лишениях, через которые пришлось пройти при немцах, и об отвратительных ответных мерах, которых потребовало восстание итальянских военных после того, как пала Италия.

Под нами, в огромном амфитеатре, где когда-то стоял белый город Гипподам со священными рощами и храмами, потрясающими статуями и огромными, полными кораблей верфями, темнеет город крестоносцев со своими грубыми бастионами, и продолжает сверкать сквозь вечернюю дымку увенчанный минаретами и крутящимися мельницами турецкий квартал.

Как далеко все это от того, что было заложено греками, от привычных для нашего острова картин — этот старый смуглый крестьянин и его овцы на зеленом холме; склонившиеся над старым колодцем фигуры его дочерей, совершающих набег на благоухающую клумбу с фиалками и ежедневно довольствующихся лишь дюжиной кислых оливок из грязного кулька. На заднике поднимаются в небо башни и контрфорсы рыцарской обители, темные от предчувствия чужого века, чужих обычаев. Но терпеливому ландшафту почти удалось приручить готический север; в атаку на темные утесы замка он послал целое море мандариновых деревьев, волну за волной. Он затопил ров миндальным и персиковым цветом. Он покрыл суровые равелины переливчатым глянцем мха, который остается влажным благодаря какому-то невидимому ключу, пробивающемуся сквозь камни…

После долгих и мучительных поисков Гидеон наконец-то нашел подходящий дом; поскольку дом достаточно просторный, он убедил Хойла вступить в холостяцкое предприятие и снять его на двоих — до весны, когда приедут на Родос их жены. Вилла Мон-дольфо расположена на некотором расстоянии от города, по дороге на Трианду, и последние четыре дня оба новосела были там, посвятили выходные решению возникших домашних проблем. Сегодня днем я получил от Гидеона записку с характерным постскриптумом, приписанным мелким почерком Хойла.

«Торги завершены, сделка заключена. Мне даже жаль, что это в прошлом. Мы сидели на мраморной плите возле входной двери почти шесть часов, пили отличное вино под изумительной шелковицей. Люди, присматривающие за домом, работают на близлежащей ферме. Их скот топчется в нашем дворе. Сизые голуби на башне воркуют, эти звуки похожи на бульканье кальяна. Куропатки, сидящие в плетеных клетках, такие же ручные, как куры, которые повсюду что-то выискивают, роясь в земле. Наш хозяин будто взят прямо из поэмы Гесиода — портрет жесткой кистью на свиной шкуре. Красноватая кожа, физиономия несколько свинячья, довольно напыщенная — но зато чудесные кудри, как волны на голове статуи. Прости за корявый английский. Его жена больше похожа на мопса, чем на свинью, но милая и очень толстая. Двое маленьких детей: один разговаривает дактилем, другой спондеем. И, кроме того, пятьдесят персиковых деревьев, семьдесят яблонь, десять слив, десять ин-жиров и двести рядов лозы… Мальчик мой, это солидная собственность.

Приехал Хойл с Крокером и полкой латинских классиков. Видите, как мы будем жить? По-королевски, благородно. Мы сегодня накупили кучу дров и под первым ниспосланным небесами ласковым осенним дождем (как сережки с деревьев) разожгли трескучий костер. Здесь каменные полы и поэтому замечательное эхо. Приглашаешь друга к ужину; кричишь жене, чтобы пожарила фасоли и подала инжира и, может быть, кусочек зайчатины или куропатки; детей отослали спать; зовешь старика с поля — поскольку в дождливых сумерках собирать виноград нельзя; он входит, жмурясь на огонь, на его пыльных старых щеках поблескивают капли дождя; он берет стакан вина узловатой рукой; мы теперь едим фрукты, салат и каштаны со своей собственной земли…

Красное калавардийское вино крепкое и терпкое… Надо оставить место для Хойла, который хочет добавить пару строк. Приезжайте погостить, непременно».

Постскриптум Хойла гласит: «Гидеон, видимо, совсем спятил. Так жить мы будем разве что через год. Сейчас мы питаемся тушенкой, спим на раскладушках, нас мучают блохи и жуки. Все ужасно».

Роль истории во всем этом невелика, но значительна: как на какой-нибудь эпохи Ренессанса картине, где передний план занимает отшельник, сидящей в своей унылой охристой келье, но за его плечом, как драгоценный камень в породе, сверкает единственное окно, сквозь которое видна бескрайняя панорама улыбающейся природы, строгая точная перспектива, мерцающие переливы красок, окно как символ эмалевого пейзажа, к которому он повернулся спиной. И я хотел бы, чтобы праздная история наших разговоров открывалась, как ворота, выходящие на гласис[56], и рельефно проступал многоцветный фон истории самого острова. Только так одно сможет питать другое, чтобы благодаря этому сочетанию перед глазами читателя, у которого нет возможности потрогать траву Камироса собственными руками или ощутить волны солнечного света, бьющие о скалы Линдоса, как живой возникал этот ландшафт. Что же сталось с тремя городами, которые когда-то главенствовали на острове — до основания столицы, Родоса? От Ялисоса, увы, осталось немного, но благодаря счастливому расположению сохранились два других, и примерно сотни миль шоссе, опоясывающих остров, открывают к ним легкий доступ из нынешней столицы, их отпрыска. Они лежат приблизительно на одном расстоянии от оконечности Родоса, один на северном берегу, другой на южном. Хотя до них легко добраться по дороге, это не лучший способ их осмотреть.

Я думаю сейчас о том прекрасном августовском дне, когда мы с Гидеоном отправились пешком исследовать древние города, вдохновленные предстоящими выходными. Наш план был оригинален, поскольку мы условились, что Хойл и Миллз выедут на машине и будут ждать нас в конце ежедневного перехода, а потом мы все вместе насладимся ночевкой на открытом воздухе. Время и расстояние не позволяли нам проделать весь путь пешком, поэтому мы планировали дойти до Камироса в два приема, а потом пересесть на машину и проехать вокруг восточного окончания острова в Линдос, где собирались провести последнюю ночь.

Покинув город, мы выбрали верхнюю дорогу, поскольку, если я правильно помню, Гидеон хотел найти нечто среди каменных надгробий, сгрудившихся у подножия Монте-Смит; но солнце нещадно палило, и от крутого подъема он страшно задыхался и пыхтел, когда мы добрались до гребня, с которого виден Родос.

Внизу под нами раскинулось безупречно спокойное море, холодное, как желе; старая серая крепость с латаными и чинеными стенами была морщинистой, как кожа пожилого слона. Неохори (Новый город), напротив, нежно мерцал гладкими оштукатуренными стенами и красными крышами. (В свое время, рассказывает античный автор, он был известен в народе как Кератохори, или Город рогоносцев, из-за сомнительной морали его обитателей.) Мы немного посидели в одной из маленьких гробниц, температура внутри была такая, что, по мнению Гидеона, ее обитатель только что удалился, чтобы пройтись вдоль моря. Потом, надев рюкзаки на плечи, мы взобрались выше — мимо последних вилл и разобранной батареи, рядом с которой лежали в траве очень смуглые индийцы и о чем-то болтали. Мы пошли по правой дороге, которая достигает вершины холма и ведет дальше, вдоль мерцающих скал. Здесь было прохладно и ветрено. К западу, вдоль галечного пляжа, около Трианды, море выкладывало попеременно слои берлинской лазури и фиолетового, разжижая их, когда они достигали берега, до зеленого и лимонного и чистых желтых оттенков, какие можно увидеть на шкурке созревающего мандарина. Здесь мы тоже посидели, чтобы перевести дух и посмотреть, что происходит на главной дороге. Внезапно появился Миллз, летящий по какому-то срочному вызову, его машина оставляла за собой облако пыли, похожее на облако, в котором прячутся ангелочки, он ловко объезжал караваны мулов, двигавшихся навстречу, поскольку они везли провизию на рынок. Здесь внимание моего спутника было отвлечено овцами, к которым он испытывал, можно сказать, профессиональный интерес. Став главой департамента сельского хозяйства, он постепенно обрел повадки бывалого скотовода, любая домашняя тварь, появлявшаяся в поле его зрения, тут же вызывала у него приступ собственнической заботливости.

— Что за превосходная корова, — говаривал он. Или — Ну и как вам эта овца? Откормлена по методу Гидеона.

Вот и теперь, пока я сидел под сосной и попивал вино, он отправился беседовать с оборванным мальчишкой-пастухом, которому велели присматривать за овечьим стадом. Вернулся он заметно помрачневший и жадно присосался к бутылке вина.

— У них что-то не то с кишками, — сказал он наконец. — Господи, надеюсь, что это не инфекционный энтерит.

Мы двинулись по равнине с некоторой опаской, поскольку приходилось постоянно помнить о минах, а ни одной подробной карты минных полей не существовало. Более того, в начале войны итальянцы потеряли планы своих оборонительных сооружений, поэтому, когда на Родос явились немцы, им пришлось минировать многие участки заново. Карты повторного минирования у нас, к счастью, были при себе. Но ведь существовали и нигде не зафиксированные обширные минные поля, и Гидеон много раз рисковал жизнью, когда ему приходилось на цыпочках пробираться по явно «действующему» полю, чтобы выручить своего Гомера: этот чересчур любопытный пес вечно оказывался в самых неподходящих местах. В долине лабиринт сухих тропинок пересекает серебристые оливковые рощи и пастбища, крепко пахнущие тимьяном и миртом, примятыми козьими копытцами. Здешние домики окружали изгороди из гибискуса и олеандров, пару раз мы останавливались и стучали в чью-то дверь, чтобы спросить, есть ли здесь мины. Старуха в красном платке заверила нас, что здесь минных полей нет, зато на другой стороне дороги, «среди древностей», — большое поле. Гидеон застонал.

— Невероятный талант у этих немцев, — сказал он, — выбирать для военных позиций бесценные исторические памятники. Что за вандализм!

Но на самом деле это не талант — просто тевтонское военное мышление. Могли какой-нибудь командир найти более удачную оборонительную позицию, чем акрополь?

К счастью, нам не пришлось тащить с собой провизию, поскольку Петросу, смотрителю монастыря Филеримоса, сообщили о нашем прибытии; а из того немногого, что я знал о привычках и темпераменте Петроса, браконьера, гида и отца семейства, — причем все эти ипостаси весьма гармонично в нем сочетались, — так вот, судя по всему, нас ждал, по крайней мере, целый ягненок на вертеле. Я сказал об этом Гидеону.

— Ягненок? — переспросил он раздраженно. — Он не имеет права резать ягнят. Мы же запретили это. Есть особое распоряжение.

— Посмотрим, что вы скажете, когда его попробуете — с шалфеем, с чесночком, а соус!

Гидеон невольно облизывается, но укоризненно качает головой и сердито хлопает ладонью по стволу оливы — как будто хочет избавиться от запретных мыслей.

Деревня Трианда стоит на ровном местечке, в самом конце великолепной долины, носящей ее имя; дома располагаются в стороне от дороги, проходящей через деревню, как правило, они скрыты зарослями олив, фиговых и апельсиновых деревьев. Это летние обиталища богатых родосцев, каждый горожанин мечтает о домике в Трианде, в августовскую и сентябрьскую жару можно было бы сидеть в прохладной тени — под собственным фиговым деревом. Именно здесь, помнится, жила леди Эстер Стэнхоуп[57] во время своего краткого и драматичного визита на остров — в одном из этих слепых турецких домишек с зарешеченными окнами и темноватыми комнатками и конечно же с садом из апельсиновых деревьев и вишен, закрывающим вид на море; здесь она и пристрастилась носить брюки — точнее, турецкую их разновидность[58]. Повернувшись спиной к морю и деревне, мы всматриваемся в громаду Филеримос, у этой горы плоская вершина, на которой когда-то стоял город Ялисос и которая служила прекрасной оборонительной позицией сотням армий — греческих, франкских, римских, турецких, германских… Надо ли удивляться, что от античного акрополя ничего не осталось, ни единого фрагмента не сохранилось. Идем вправо, на долину, и у первого поворота, ведущего вверх, видим «древности», о которых говорила старуха: ряды траншей и брустверов, вырытых в красной почве — огромный квадрат.

Пытаемся определить, где тут археология, а где военные объекты, подробно это обсуждаем, поднимаясь на склон горы по извилистой дороге, идущей теперь через густые заросли молодых сосен. На гребне холма Гидеон стал спрашивать, куца это я так бегу, и мы немного посидели, глядя с высоты на долину, всю в квадратах и прямоугольниках возделанных земель на красно-коричневом и зеленом фоне, — казалось, что внизу расстелен чудесный старый твидовый плед, весь заштопанный. Солнце стремительно падало за остров Тилос, и горы вдали стали темными, как вино, и костистыми. Легкий ветер покрыл рябью воду на отмелях и взбил брызги вокруг каика, идущего на юг. Трианда дремлет среди серебристо-серых олив. Прямо под нами — небольшие холмики раскопанной земли, там, где когда-то стоял город Ялисос, и можно даже различить среди избороздивших его рубцов следы древней стены. Однако никаких очевидных примет минного поля с такого расстояния не видно. На западе на мгновение вспыхивает в лучах разрушенная артиллерийская батарея на горе Парадизо, или Паради-си (это почти точная копия горы Филеримос), когда лучи эти падают на осколки стекла и обломки стали. По моим подсчетам, до наступления темноты еще примерно полчаса, и мы можем послоняться среди развалин на вершине холма. Мы отворачиваемся от твидовой долины и взбираемся по длинной крутой дороге на вершину. Воздух холодеет и становится пряным от аромата сосен. Время от времени мы громко зовем Петроса, и эхо наших голосов доносится сразу с нескольких сторон. Но ответа нет. Должно быть, он ждет нас в монастыре.

Но потом вдруг, непонятно откуда донесся его смех, и мы вздрагиваем. Как будто хохотали деревья. Гомер залаял. Мы крутились туда-сюда, опасливо озираясь, как персонажи Шекспировой «Бури», а смех Петроса перелетал от дерева к дереву, от скалы к скале. В конце концов шутник сжалился над нами и слез с дерева, в ветвях которого прятался. Стряхивая пыль и кусочки коры с военного мундира, которым он очень гордился, Петрос подошел к нам — невысокий крепыш с желтоватыми глазами и носом картошкой, его круглая физиономия была необыкновенно комичной.

— Думали, это каус? — спросил он.

Мы пожали друг другу руки, он с казал, что это великая честь — познакомиться с Гидеоном, которого он хотел бы попросить об одной услуге, вернее о нескгыь-ких. Свернув с дороги, мы пошли по узкой извилистой тропинке к вершине, шагая через тенистые лощины и мшистые чащи, покрывающие склоны Филеримоса, и все вокруг было покрыто цветущими анемонами.

— Сперва, — сказал Петрос, — я расскажу о древностях, бесплатно, а потом мы отправимся ко мне домой, и я устрою вам отличный обед.

Гидеон хмыкает.

— Полагаю, на обед у вас барашек? — небрежно говорит он, раздираемый на части чувством долга и голодом, которому посочувствовал бы Тимокреон[59].

— Барашек? — в голосе Петроса слышно негодование. — На шестерых, не считая моей семьи? У меня два барашка.

Остальные подойдут позже и принесут для нас с Гидеоном одеяла и матрасы.

Рассказывать о Филеримосе в наши дни почти что нечего; монастырь регулярно обстреливали, и образ Богоматери, столь почитаемый крестоносцами, давно пропал. Мы опять шли между искореженных полевых орудий, натыкаясь на снаряды, обильный урожай стали, ведь гора Филеримос была ареной жестоких сражений между итальянскими и немецкими войсками после падения Италии. Итальянцы, хоть их и было в шесть раз больше и находились они на вершине горы, продержались под обстрелом немцев всего неделю. Они оставили тут груду снаряжения и маленькую пирамиду из касок. Небольшой монастырь — весь в руинах, в саду лежат несколько заброшенных фрагментов византийских и эллинских построек. А вид с тенистой, обсаженной деревьями монастырской дорожки, проложенной от края до края вершины, открывается необыкновенный: разоренный аэродром Марицы с множеством брошенных самолетов, некоторые без крыльев, лежат на полях, как обугленные мотыльки под лампой… На другой стороне зеленой чаши — снова холмы, а еще дальше — зеленые шпили горы Профета.

— Раньше, — говорит Петрос, — образ Панагии[60] был святой реликвией острова. В дни беды с этой иконой шли крестным ходом до Родоса и носили ее по всему городу. Так сделали даже перед последней осадой турок, но без толку.

— Откуда у вас такие сведения? — спрашивает Гидеон.

— В деревне живет старый монах, он мне рассказал.

— А он откуда узнал?

— Из книг, — говорит Петрос, — у него много книг. Раньше на острове было много святынь, а теперь ни одной.

Тут он прав; Торр сохранил их список, даже перечень ошеломляет таким разнообразием драгоценных святынь. Цитирую: «Среди важнейших святых реликвий, хранящихся на Родосе, необходимо отметить следующие: правая рука Иоанна Крестителя; один из медных крестов, отлитых императрицей Еленой из сосуда, в котором Христос омывал ноги апостолов; крест, сделанный из Истинного Креста[61]; фрагмент Тернового венца, расцветавший ежегодно в Страстную пятницу; и один из тридцати сребреников, оттиск которого на воске, сделанный на Страстной неделе, помогал при родах и защищал от гибели в море».

Пока мы с Гидеоном осматривали склон горы, Петрос сидел под деревом и ждал остальных гостей. Вернувшись, мы услышали среди деревьев голоса. Миллз, к ужасу своей жены, уже выбирал себе на память что-то среди усеивавших дорожки гильз. Хойл сидел в старой немецкой машине Сэнда, нацепив очки, чтобы хорошенько рассмотреть все вокруг, а сам Сэвд и Э. взбирались под руководством Петроса по лестнице на монастырскую башню. После жестоких насмешек, с которыми накинулись на нас Хойл и Миллз, Гидеон счел возможным объявить, что он очень даже не прочь отобедать, и кавалькада тронулась с холма к дому Петроса, причем Хойл с точностью швейцарских часов останавливался отдохнуть каждые пятьдесят ярдов, а Миллз горланил какую-то песню.

Дом Петроса-гида стоит у главной дороги, ярдах в двухстах от того места, где дорога эта входит в сосновый лес и сворачивает в сторону вершины холма. Дом выстроен на просеке у склона горы. Двор укрыт от солнца огромным платаном, а поскольку по этому склону течет глубокий ручей, под платаном всегда полно тени и водяной пыли. Под журчание холодных струи целыми днями играют и кричат дети, в беседке, увитой зеленью, возле террасы, слегка покачиваются семь клеток с канарейками, которые щебечут точно в той же тональности, в какой журчит вода. Жить возле такого полноводного ручья — все равно что жить у моря; его шум — шум черной воды, бьющейся о камни, — это и фон и движущая сила жизни. Воздух вокруг вибрирует и колеблется, точно от гудения огромной динамо-машины. Даже когда заходишь в дом и шум воды стихает, продолжаешь слышать внутренним слухом его потаенное эхо.

Дом Петроса был примечателен ненадежным балконом, выходящим на долину, — чрезвычайно устрашающее деревянное сооружение на уровне второго этажа. Ощущение высоты, огромного пространства под тобой и страх, что в любой момент можно провалиться сквозь эти кошмарные доски вниз, в долину, придали тому первому обеду в Филеримосе необыкновенную остроту. Хойл сказал, что чувствовал себя как на воздушном шаре. Сам Петрос умел не хуже Хойла подобрать точную метафору. Он с гордостью добавил:

— Сидя здесь, понимаешь, что чувствует птичка, когда вешаешь ее клетку на дерево.

В доме было полным-полно всякой живности и маленьких черноглазых детей. К столу среди прочих подошел крохотный чистенький ягненок, с шерстью мягкой, как мох, и живыми угольками глаз. Он с важным деловым видом пил из блюдца вино, ушки, похожие на курчавую петрушку, складочками лежали на сплюснутой шерстистой голове. Вокруг бродили две черепахи, словно бы изображавшие заводные игрушки, очень достоверно; а Гидеон занялся полезным делом: выкупал у младших отпрысков Петроса цикад и отпускал их на волю. У крестьянских детей есть мерзкая привычка привязывать цикад к нитке. Получается замечательная трещотка: когда крутишь веревку с цикадой над головой, бедная мученица издает монотонный протестующий стрекот. Надо ли говорить, что Гидеону эта привычка крайне не нравится, и стоит ему увидеть цикаду, которую мучают подобным образом, он сразу тянется за кошельком. Помню, как он пробормотал:

— Так-так… Шестеро детей, шесть цикад по пять ли-ретт за штуку… Филантропия — дорогое удовольствие, Хойл. Учти это и никогда с ней не связывайся.

Но Хойл в этот момент с наслаждением кромсал свой кусок баранины и не мог в должной мере оценить всю глубину этого рассуждения.

— Я боялся, — сказал он, — что мясо будет чу-уточку жестковатым, но, — он положил отрезанный кусочек в рот, — слава Богоматери Филеримосской, это не так.

Воистину, это было не так.

К этому времени уже были зажжены лампы и развешаны на гвоздях. От них исходило слабое сияние, и, если смотреть с первого этажа, где жена Петроса все еще тушила осьминога в стальном котелке, балкон походил на освещенный корабль, плывущий по каналу или по тихим водам какого-то большого озера. Я решил, что это достаточно поэтичное сравнение и я вполне могу поделиться им с Миллзом, который спустился со мной узнать, что там с осьминогом.

— Да, — сказал он, стоя рядом со мной и глядя вверх. — И Гидеон подносит ко рту стакан в том же темпе, в каком гребет рулевой на университетской регате.

Гидеон и правда весь разрумянился, сиял, как лампа. Его стеклянный глаз затуманился от доброго расположения духа. Четвертая бутылка вина, как обычно, развязала языки. Появление осьминога, похожего на вареную покрышку, было встречено криками и аплодисментами. Гидеон предложил за него выпить. Осьминог был не в состоянии поблагодарить за такую честь. Он лежал, пузырясь в густом красном соусе, приправленный чесноком и горошинами перца. Хойл снова сам вызвался снять пробу и снова прозвучало:

— Я боялся, что он будет чу-уточку жестковат, но, — он положил в рот кусочек присоски, — к счастью, это не так.

Воистину, это было не так.

Миллз сбегал к машине и принес гитару. В деревянном домике оказалась изумительная акустика, звук струн стал сочнее и громче, обрел глубину и мощь. Да и голоса сделались странно летучими, плыли над синей долиной, окаймленной темной кромкой моря. Мы пели в основном греческие народные песни, снова и снова наслаждаясь редкостной чистотой строки, полным слиянием слов и музыки в едином танцевальном ритме, чем они особенно хороши. Потом Петрос, расхрабрившись, спел нам несколько своих анатолийских песен с резкими четвертями и странными скачками из тональности в тональность. Чтобы достичь такого эффекта, нужно откинуть голову назад и позволить голосу быть податливым, мягким, почти не направляя его. Голос Петроса бурлил в его горле, как розовая вода в чаше кальяна, следуя за изгибами старых мелодий с их прихотливыми пересечениями ритма и акцентов. Это птичье пение, кажущееся совершенно произвольным, на самом деле требует более виртуозного владения голосом, чем европейское. Сами же песни, хотя и напоминали критские и македонские, были несколько иными — чувствовался в них привкус Аравии, Персии. Их тоска была не дикой и яростной, как тоска греческих горцев, она была мягче и выражалась в более причудливой мелодике.

Гидеон уже спал, положив голову на стол. Хойл, обычно почти не пивший за трапезой, налил себе целый стакан вина и, как я понял, погрузился в свои собственные воспоминания о Востоке, о песнях, которые слышал в Дамаске и Бейруте до войны. Э. не сводила своих темных глаз с лица поющего, ловя каждый гибкий поворот, каждую неожиданную смену тона и ключа. Хлоя, сидевшая рядом с ней, гладила ягненка и пыталась заинтересовать его кусочком осьминога. Миллз и Сэнд кололи в ладонях грецкие орехи, всякий раз изображая непомерное раскаянье, когда треск получался слишком громким. Но сам певец ничего не замечал и не слышал. Он бережно держал гитару между колен, и его огрубевшие пальцы обхватывали ее с уверенностью, которая приходит лишь после долгой близости. Удерживая эту картину в воображении, я снова вижу, как он поет, уставившись черными глазами на темную долину внизу, его рукава закатаны, воротник расстегнут, и голос дрожит в горле, бьется, как взволнованное сердце.

От этого — к ревущим машинам, к громким пожеланиям спокойной ночи и желтым лучам света от фар, полоснувшим на миг сосны и удаляющимся вместе с шумом двигателей в долину, — переход мгновенный. Но переход этот произошел, видимо, очень поздно. Нам осталось внимать ревущему горному потоку и первому уханью сов. Мы улеглись спать в спальных мешках на балконе, Гидеон и я.

— Над-д-до встать с п-п-петухами! — запинаясь, выкрикнул он таким голосом, каким поднимают бойцов в отчаянную, безнадежную атаку, — и тут же уснул, уткнувшись лицом в руку. Я задул лампы и долго лежал, слушая шелест ветра в соснах и слабый шум машин, пересекающих внизу долину. Дети уже давно спали, и только Петрос все сидел на опустевшем балконе, допивая последний стакан мастики, прежде чем отправиться на боковую.

Со стороны долины над склоном Филеримоса — это я точно помню — взошла и остановилась луна. А поток все струился и струился из сердца горы, и его вода ровно звенела на камнях, прежде чем снова исчезнуть среди мха и кресса в своем подземном русле. Но наш слух уже так привык к ней, что мы бы не поняли, какая наступила тишина, если бы поток внезапно остановился.

Когда я проснулся, уже светало. Гидеон выкатился из спального мешка и лежал на спине, похрапывая, как заводная игрушка; его лицо разгладилось и помолодело, кружок вокруг стеклянного глаза, оставленный моноклем, белел, как шрам.

Чтобы добраться до туалета в дальней части дома, нужно пройти через комнату первого этажа, мебель в которой порадовала бы сюрреалиста. На ее земляном полу я увидел расставленные как попало швейную машинку, несколько вещей в стиле Людовика XV, буфет в стиле «шератон», письменный стол, пишущую машинку и очень красивый рояль. Рояль был побелен. Причина такого изобилия предметов интерьера проста: во время острейшего голода на Родосе крестьяне отказывались продавать овощи за деньги, поскольку боялись скачков цен, а то и того, что итальянскую лиретту заменят какой-нибудь не имеющей ценности оккупационной валютой. Поэтому в обмен на свои овощи они принимали имеющие ценность предметы; и каждое утро можно было видеть выезжающие из города караваны машин, нагруженных мебелью, картинами, пишущими машинками, посудой, бельем и прочими затейливыми вещами. В отдаленных деревнях эти предметы ничего не стоило обменять, и теперь крестьянские дома заставлены ими. Но побеленный рояль? Объяснение Петроса по этому поводу не лишено некоторого благородства:

— Вы знаете, и я знаю, что черный — цвет скорби. Мы не хотим зазывать в дом смерть. Поэтому покрасили рояль в белый цвет.

Когда мы отправились в путь, воздух был еще полон сладостной ночной влаги. Мы шли без отдыха до самого Кремасто, где осмотрели церковь со святым источником и огромными кипарисами и где священник, похожий на изгнанную из своих владений уховертку, торжественно водил нас от иконы к иконе, излагая множество бессмысленных подробностей. Потом мы выпили с ним по стаканчику тягучего ликера в залитом солнцем дворе, вымощенном белейшей галькой и чистейше выметенном двумя старыми женщинами, по виду монахинями. В Кремасто в Успение[62]и на девятый день после него проходит величайший в году праздник, посвященный Панагии. Здесь, как и на Тиносе, святая икона творит ежегодное чудо исцеления, и сюда стекаются толпы приезжих из Турции и с окрестных островов. Вдоль всех четырех сторон монастыря расположены кельи, в которых паломников селят на время праздника. Несмотря на постоянные перебои в сообщении с материком, ожидается большое число верующих, говорит старик. Во время войны здесь все замерло, узкие проливы были заминированы, все голодали. Теперь… здесь мир. Он наклонился и взял руку Гидеона, с чувством стиснув ее обеими ладонями.

— Англия дала нам белый хлеб, — сказал он, кивая старой неухоженной головой.

Мы бодро двинулись дальше по солнечной главной улице городка, заставленной тачками, полными ярких овощей, поскольку в Кремасто находится ближайший к Родосу рынок, и именно здесь крестьяне выгружают свои запасы, если не хотят ехать в столицу, надеясь продать их тут. Стоит ли говорить, что овощной прилавок не требует беспрерывных забот и внимания, остается масса времени, чтобы выпить, поболтать и поиграть в карты — похоже, это и есть основное занятие хозяев прилавков, которые часами сидят в маленьких кафе на главной улице. Здесь мы купили яблок, и это было непросто, поскольку хозяин прилавка был увлечен игрой в триктрак и передал нам через приятеля, что сейчас ему некогда; при этом он сидел неподалеку практически у нас глазах, склонив грубое лицо над игральной доской, и рядом стояла чашка с кофе. Мы вошли в кафе и после долгих пререканий заставили его обслужить нас. Сделал он это с картинным высокомерием.

Мы в хорошем темпе дошли до Вилла Нуова по широкой дороге, поскольку было еще рано. Гидеон добродушно болтал, время от времени умолкая, чтобы перелезть через изгородь и с волнением всмотреться в дорогие ему черты козы или коровы. К полудню мы добрались до лощины между холмами за городом Вилла Нуова, где сквозь мшистое подножие холма пробивается несколько источников, создающих тенистый оазис (я не знаю, как еще это описать), окруженный высокими платанами, образующими некое подобие павильона, в котором стоит маленькая беленая таверна, где нам было предложено передохнуть и перекусить. К тому моменту солнце палило уже достаточно яростно, чтобы мысли Гидеона переключились на сиесту. Никакой еды, кроме пары крутых яиц, не нашлось, и оставалось довольствоваться тем, что мы захватили с собой. Зато нашлось хорошее красное вино, которым щедро наполняли жестяные банки, изначально предназначавшиеся для отмеривания масла. Хозяином таверны был крохотный невзрачный человечек, страдавший чахоткой в последней стадии. Он обслуживал нас проворно и тихо, и немного помедлил, чтобы с гордостью показать превосходный вид, открывавшийся с небольшой земляной террасы, на которой мы сидели. Он действительно стоил того, чтобы внимательно его рассмотреть: на переднем плане заросший шелковицей склон, тающий в яркой синеве моря, а на другой стороне — в фиолетовой дымке гор. То, что открылось нашим взорам, не было видом в строгом смысле слова; он слепил сиянием, танцевал в буром зное, лился в глаза и распределялся по всем пяти чувствам — так свет входит в булавочную дырочку в объективе, но затапливает всю желатиновую поверхность негатива; мы впали в странное глубокое опьянение, чувствуя, как смешиваются во рту вкус вина и пота на губах, и вдыхая весь пейзаж целиком, глубоко-глубоко, как аромат духов.

Вино было ледяным, поскольку кувшин все утро висел на веревке в колодце. Наш хозяин робко подошел к столу и присел посмотреть, как мы едим, и задать все положенные вопросы. Он с достоинством принял хлеб и ягнятину, протянув тонкие лапки, — этот жест был жестом маленького и привередливого зверька, возможно кошки; сходство усиливали тонкие черные усики, довольно мягкие, но с напомаженными и закрученными, как у кота, кончиками. Звали его Панайо-тис Порфирогеннис.

— Но, — добавил он скромно, — все тут зовут меня Пили.

Вы, наверное, уже догадались, что было дальше? Случилось неизбежное. Гидеон, вдохновленный своей собственной прекрасной речью и погодой, выпил больше трех стаканов вина, что придало его лицу оттенок кирпичной пыли и подорвало силы, столь необходимые путешественнику. Делать было нечего, оставалось одно: немного поспать на мшистом берегу под платанами, до тех пор, пока солнце не продвинется к западу. Так мы и поступили и только к четырем почувствовали себя достаточно отдохнувшими и могли снова отправиться в путь.

— Мы не доберемся до Камироса, — стенал Гидеон. — Миллз нас не встретит и будет издеваться надо мной, я знаю. Он клялся, что мы не дойдем до Камироса, если нам на пути попадется таверна.

Однако нам удалось найти прямой путь через долину Калаварда, с ее длинными аккуратными рядами виноградников и сотнями железных мельниц, ввезенных итальянцами, чтобы качать воду из артезианских скважин. Несмотря на то, что на каждом из этих довольно-таки грубых устройств стояло клеймо «Сделано в Чикаго», в зеленоватом дневном свете они выглядели очень поэтично, мед ленно вращая металлическими лопастями под северным ветром. Здешние дороги тоже очень тенисты, и повсюду слышался шум воды, бегущей по оросительным каналам к выжженной красной почве. На некоторых водяных колесах выстроили свои причудливые и небрежные гнезда аисты, и, проходя мимо, мы слышали их надтреснутые голоса, смешивающиеся с журчанием струй и шелестом ветра в серебристо-серых оливах, купы которых простирались до покатыххолмов.

Мы прошли через пару грязных разрушенных деревень — Гидеон всякий раз с религиозным пылом отворачивался, завидев слово «Kapheneion» (кофейня), написанное на стене или выбитое на каком-нибудь не-уклюжем указателе. К тому моменту, когда на своей похожей на шершня машинке примчался Миллз, у нас было достаточно поводов гордиться собой, поскольку мы одолели большую часть пути до Калаварды. К удивлению и облегчению Гидеона, Миллз был исполнен восхищения нашей доблестью. Он забрал матрасы и спальные мешки и предложил двигаться дальше, в Камирос. Поскольку для нас в крохотной машинке места не было (на двух сиденьях, похожих на рюмки для яиц, едва помещались Хлоя и он сам), он с ревом помчался дальше по пыльной дороге, а мы так и остались в русле пересохшей реки, сидели среди густых олеандров и дожидались Хойла и Э. Гидеон, которому стало гораздо легче от восхищенных похвал Миллза, почувствовал желание немного прихвастнуть, и оно его не покинуло, когда появился старый мерседес Хойла. Хойл, однако, был удивлен, что видит нас так рано.

— Как? — сказал он. — Мне показалось, вы собирались пойти пешком?

Он кратко высказался по поводу любви Гидеона к тавернам, потом пространно намекнул на темные стороны человеческой натуры, и Гидеон, совсем пав духом, притворился, что растянул лодыжку, словно это помешало ему пройти столько, сколько он собирался.

Мы забрались в машину и понеслись по длинной прямой дороге в Калаварду. Здесь местность резко менялась, примерно то же происходит, когда въезжаешь в долину Эпидавра[63], и перемена эта была как предчувствие, какое-то внутреннее нетерпение, удовлетворить которое мог теперь только вид самого Камироса. Холмы здесь были ниже, и дорога шла вдоль берега моря. Было такое ощущение, что все тут кем-то задумано и обустроено, как в пейзажах, изобретенных древними китайскими садовниками для владык Китая. Хойл воспринимал это все несколько иначе:

— Известняковые образования с тонкой зеленой корочкой. Смотрите, Гидеон, каменный дуб и можжевельник.

Гидеон все еще был не в духе:

— Дорогой Хойл, это не каменный дуб, это колючая проволока — с огневой точки.

В конце концов мы доехали до источника в окружении молодых платанов и обнаружили там Хлою, которая мыла огромные гроздья винограда, а Миллз, откативший автомобиль под сосны, любовно копался в его внутренностях — ни дать ни взять хирург, проводящий сложную операцию.

Оставив Миллзов с их кувшинами, мы стали взбираться по осененной деревьями дороге, проложенной через холм и ведущей к Камиросу; машина стонала и задыхалась на второй передаче — очень уж крутым был подъем. Где-то на уровне качающихся верхушек сосен был этот город. Во времена античности эта дивная дорога в тени деревьев из маленькой гавани Милантии была еще прекраснее, благодаря многочисленным статуям, стоявшим по краям и приветствовавшим приезжего. Теперь на мясистом затылке холма торчали уродливые сооружения противотанковой обороны. Это была часть оборонительных укреплений итальянцев. К такому выводу нас привел оставленный ими мусор, в котором всегда было полно флаконов из-под масла для волос и брошенной одежды. Дорога вилась все выше и выше, мимо уродливого немецкого военного кладбища (с варварской аккуратностью разбитого на поляне прямо перед городом) и через зеленый пригорок, отрезающий Камирос от мира.

В центре древнего города оказываешься совершенно внезапно, будто вдруг приземлился туда на воздушном шаре. Он сразу весь перед глазами, как на киноэкране. Весь окутанный медово-золотым предвечерним светом, он замер, слушая мелодичный звон воды в своих резервуарах и легкий свист ветра в макушках благородных сосен, венчающих амфитеатр. Свет здесь странно густой, как будто синева моря подбавила в него свои будоражащие краски. Длинная, идущая под уклон главная улица заполнена выщербленными надписями. Можно различить имена давно умерших отцов города, жрецов и верующих; они восстают из небытия, пока идешь по меловым дорожкам к красной земляной стене, за пределы которой археологи не вторгались, или к довольно напыщенной и сентиментальной жертвенной колонне, которая, как сразу можно было догадаться, является плодом недавних реставрационных подвигов итальянцев. И однако же красоту Камироса ничем невозможно испортить. Его благодатную атмосферу и живописное расположение не может испортить даже жалкое уродство, даже домик куратора Ниссена, забитый сейчас кишащей паразитами грязью, разбитыми бутылками, брошенной амуницией и повязками, — даже он не нарушает певучей красоты античного города, явленной лопатами археологов. Невольно приходит в голову, что, если такой город, если такой вневременной пейзаж не смог затронуть нужную струну в человеческом сердце своей мольбой о милосердии, справедливости и разумном устройстве жизни, каковы же наши шансы, когда раскопают наши города? Когда видишь надгробия с маленького камерийского некрополя в наших музеях (сокровища подобных городов неизбежно загоняют в музеи), на них очень часто повторяется единственное слово — Хопре, притягивающее своим искренним и страстным пожеланием живущим от почившего анонима. Ибо не имена богачей или обласканных славой, не обеты памяти в виде рельефов и надгробных эпиграмм, но лишь это единственное слово, означающее «будь счастлив». «Будь счастлив» — прощание и наставление прямо до сердца доносит этот призыв, и образ мыслей греков, греческое восприятие жизни и смерти; и ты невольно оглядываешься в прошлое и со стыдом и горечью понимаешь, как мало этот принцип, подразумеваемый такой простой, но такой мудрой мыслью, повлиял на твою жизнь, и что даже в родном языке нет такого слова, краткость и красота которого могли бы окрасить мрак смерти тускнеющими цветами такой же радости, любви и искренности, что и слово Хопре на этих скромных надгробиях.

Вечер у нас выдался далеко не такой бурный, как накануне. Возможно, виновником этого был Камирос, мерцавший внизу бледным светом. Его тишина и поразительная несуетность вонзались между произносимыми нами предложениями, как лезвие ножа, отделяя мысли от процесса созерцания и заставляя устыдиться звука собственного голоса. Так что ели мы, можно сказать, молча, глядя из тусклого желтого света, нас окружавшего, туда, где поздняя луна покрыла ртутью мрамор старого города и высветила три небольших мыса, выдающихся в море за Камиросом, на одном из них в античные времена стоял храм Пана. Бессвязность нашей беседы нисколько не отразилась на общем настроении; Гидеон совсем оправился от обиды — полторы бутылки белой «Кастеллании» весьма этому способствовали. Хойл и сам готов был великодушно похвалить наш дневной переход; он всегда медленно доходил до того, что сам называл «взвешенным мнением», но, видимо, уже понял, что раздражение Гидеона от его шуточек было подлинным, а не наигранным.

Перед сном мы с Миллзом прошлись по древнему городу. Луна зашла, но ее свет все еще наполнял весь античный амфитеатр, заставляя сверкать алюминиевым блеском белые дома и пряча в глубокой тени побережье. Несмотря на вдруг ставший ощутимым холод и росу, густо выпавшую повсюду, мы почти не замерзли; а через несколько минут нам снова стало тепло. В тишине было слышно, как где-то внизу, под землей, булькает вода[64]. Ухнула сова, потом еще раз, и мы услышали, как она, скрипнув веткой, перелетела с одного дерева на другое, ее крылья шуршали, как льняная юбка. Внезапно в этой тишине мне вспомнились другие картины, которые я весьма зримо представил во всем великолепии красок: слабое гудение пчел в гробнице Агамемнона; сверкающий весенний день, шум талого снега среди лугов Немей; птица, поющая негнущимся, точно он на ходулях, голосом в кустах, под которыми мы легли днем поспать; треснувший при падении апельсин на некоем острове. Обособленные мгновения, существующие в своей собственной особой плотной среде, похожей на время, но вне его.

Каждое мгновение законченно и самодостаточно, каждое являет собой целый континуум[65] чувства. Въезд через перевал в Спарту, сквозь облако, и вот они, зеленые, как лайм, воды Эврота, рвущегося в долину и несущего множество звенящих пятен льда… И эти отдельные мгновения, свободные, не соединенные ничем, кроме того, что породили те же примерно чувства, внезапно прибавились к той тихой секунде, осиянной хрупким лунным светом над Камиросом, когда мы с Миллзом, проведя пальцами по надгробному камню, нащупали сквозь мох четкие линии, оставленные резцом, буква за буквой опознали слово Xalpe, «Будь счастлив», «Будь счастлив». Потом снова ухнула сова, уже из другого квартала, и кто-то наверху, под деревьями, зажег спичку. Мы разом поднялись и пошли обратно по длинной главной улице города.

На следующее утро я, вздрогнув, проснулся и увидел, как Миллз, стоя на коленях, накачивает примус. Солнце встало, но было еще за холмом. Однако его тепло уже проникло сквозь покровы острова, согрев и вернув к жизни статуи, высушив росу на домах Камироса и обещая нам еще один чудесный день. Зеленая ящерица забралась на любимый камень и грелась в отраженных солнечных лучах. Ее атласное горлышко дрожало, точно она пела какую-то песенку.

В тот день мы собирались закончить обход острова и переночевать в Линдосе и уже оттуда отправиться в Родос, этот кусок пути нам предстояло одолеть на следующее утро, и каждому уже пора было возвращаться в свое учреждение. Мы отправились вместе, но весьма умеренная скорость Хоила оказалась для Миллза невыносимой, и вскоре он обогнал нас на повороте и исчез в долине в облаке пыл и.

— Когда-нибудь ему придется следовать библейской заповеди «врачу, нецелися сам», — печально заметил Хойл.

Его собственный стиль вождения, бесспорно очень аккуратный, скорее подошел бы для ландо. Точно он перенес свое обыкновение «малость передохнуть» и на езду — или заразил двигатель мерседеса своим сердечным недомоганием. В любом случае, если его осеняла какая-то мысль, он тут же жал на тормоз, останавливая машину, и принимался обстоятельно ее обдумывать.

Солнце уже поднялось. Я сидел на заднем сиденье с Э., мы ели виноград и любовались развертывающейся впереди долиной, а Хойл и Гидеон углубились в беседу о вампирах, казавшуюся особенно зловещей и потусторонней при ясном свете дня. Дорога из Камироса идет вдоль плоского морского берега, изобилующего пляжами. Невысокие, точно зеленые курганы, холмы, заросшие миртами и тимьяном, отступают здесь вглубь острова — на них обитают красноногие куропатки и сизые голуби. Дорога была плохая, поэтому мы очень удивились, когда, подъезжая к маленькой гавани Камейро Скала, увидели автомобиль Миллза. Проехав на нашем тихоходе еще немного, мы поняли, почему Миллз остановился. Только что пришвартовались три желтых рыбацких лодки и выгружали улов. Среди галдящей толпы загорелых рыбаков-симиотов стоял светловолосый коренастый Миллз и выторговывал шесть красных кефалей. Гидеон наметанным глазом уже приметил придорожную таверну, там мы и ждали, пока шло обсуждение сделки, попивая мастику, напоминающую по вкусу притирку для лошадей, и слушая завывание кларнета, на котором играл молодой рыбак. Здесь мы, разумеется, наткнулись на американского грека, который, разумеется, сравнивал Детройт с этой «поганой страной» и все восхищался, как мы хорошо говорим на английском, на родном нашем языке. Гидеон не на шутку разозлился:

— Сукин ты сын, пустобрех вонючий, — сказал он, превосходно изображая нью-йоркский выговор, — какого черта ты вернулся? Чтобы отравлять воздух своей родины дешевым брюзжанием и пристрастием к кока-коле?

Тот отпрянул, словно его ударили в грудь. Хойл поцокал языком:

— Право, Гидеон, — сказал он, — офицер и джентльмен не может, знаете ли… вот так.

Гидеон поправил свой стеклянный глаз.

— Возможно, он так не может, — мягко сказал он. — А я могу, старина. Еще как могу. Очень уж они наглые.

Миллз к этому времени завершил торг и уложил рыбу в ящик для инструментов. Мы отъезжаем под громкие крики: «Счастливого пути!» и: «Приезжайте еще!» Греки обожают прощания.

Дорога круто идет в гору, минуя старую франкскую крепость, которую теперь называют Кастелло, а потом резко поворачивает вглубь острова: там, впереди, среди гряды холмов вздымаются насупившиеся утесы Атабироса, самой большой на острове горы. Ее черная сияющая громада высится над зеленой полосой деревьев, отмечающей границу деревни Эмбона. Атабирос, паривший в ясном утреннем воздухе, казался скорее творением человека, а не природы, он был похож на грубую модель огромной статуи, здесь брошенной. Ветер и дождь точили его. Зимние снега отшлифовали его скользкую черную поверхность до синеватого антрацитового блеска. Среди гораздо более мелких холмов он выглядел как настоящий лайнер, вставший на якорь; пока мы поднимались к нему, воздух стал разреженным и голубым, и горные деревни сверкали в нем, как куски сахара.

На верхнем утесе, откуда можно различить горы острова Крит, когда-то стоял небольшой храм Зевса, где пророчествовал огромный священный бык. Есть основания полагать, что культ священного быка был поклонением не настоящему животному, а гигантскому бронзовому идолу, в который заключали людей, чтобы поджарить их на огне. Их крики и стоны, по-видимому, и служили пророчествами.

Вкушая этот чистый голубой воздух и глядя на полоски гранита, которых в горной породе становилось все больше, мы ощутили и первый приступ голода, хотя были еще далеко от своей цели — скалы Моноли-тос. Мы остановились в апельсиновой роще за Эмбо-ной, чтобы поесть хлеба и фруктов, а Гидеон выпил бутылку вина. Он завел обыкновение «штрафовать» себя за промахи в поведении.

— Черт, — говаривал он, — сегодня штраф — два стакана красного.

Или:

— Нетя не могу этого так оставить, штраф — стакан белого.

Стоит ли говорить, что этот странный способ само-истязания был довольно приятным. Сейчас он штрафовал себя за непочтительное обращение с американ-ским греком в Камейро Скала, а Хойл смотрел на него со скорбью и неудовольствием.

— За это, в конце концов, поплатится ваша печень, — желчно заметил он.

Мы проехали дорогу на Эмбону и повернули направо, чтобы объехать огромный обугленный гребень Атабироса, черные каменные глыбы которого делали его каким-то невероятно средневековым — точно старая готическая Библия, ветшающая в музее… Гидеон попытался было на этот гребень вскарабкаться, но мы закричали ему, чтобы немедленно спускался. Крепость Монолитос ждала нас там впереди, и мы двинулись через острые, как лезвие, гребни и заросли чертополоха, которые часто перемежались родниками, бьющими из горных склонов, и огромными ореховыми деревьями, монастырь Артамити… Святой Исидор (как бы его ни называли). Теперь воздух крепко пах соснами, поскольку мы постепенно спускались.

Чтобы добраться до Монолитос, нужно перевалить через гребень холма, причем ты совершенно уверен, что потом машина рухнет в море. Однако потом обнаруживаешь, что грунтовая дорога каким-то чудом продолжается, и огромная скала[66] тычет в тебя, поднимаясь из воды, как указующий перст. Ползем вниз почти до самого моря, прежде чем оказываемся на окруженной соснами поляне у подножия замка.

— Как это Миллз спустился сюда, не свернув себе шею, — бормочет Хойл, с опаской направляя мерседес в лощину. Но Миллз сидит на обломке камня на самом верху замка и швыряет в море шишки, распевая во весь голос.

К пению здесь располагало все. Сухой воздух, милосердный, не палящий солнечный свет. Мы взобрались по заросшим травой ступеням к вершине. Повсюду были впадины, густо поросшие анемонами и маргаритками. Хлоя прикорнула в выемке между двумя выступами скалы, она села, чтобы поприветствовать нас, и мы увидели, что лицо ее все в ярко-желтой пыльце. Крепость Монолитос напоминает огромную высеченную из камня львиную лапу; между когтями вырос толстый мшистый ковер, питающийся, без сомнения, из какого-то подземного источника, и тут можно полежать среди цветов, точно ты все еще на полянах возле парка Родини. На одной такой полянке мы пообедали и поболтали, лениво созерцая, как пустельга ныряет в синие просторы под нами и рыскают по трещинам в камнях цветные ящерки.

Потом мы с Миллзом взобрались на скалу, где византийская часовня[67], чтобы проверить, можно ли оттуда плюнуть прямо в море. Миллз вообще был человеком азартным. Он постоянно придумывал такого рода подвиги, чтобы испытать свои таланты. Плевать с моста, пускать блинчики по морю, когда нет волн, нырять за монеткой, да мало ли что еще — просто ради удовольствия размять мускулы, по возможности чуть-чуть похулиганить. В перерыве между плевками с нашей скалы он сказал:

— Да, вы когда-нибудь смотрели в монокль Гидеона? Вчера я его взял, пока Гидеон спал, чтобы определить, насколько сильна его близорукость. И знаете что?

— Нет. Что?

— Там простое стекло.

— Но какой в этом смысл?

Миллз вздохнул и отряхнул свой синий бушлат.

— Так уж человек устроен: когда хочет что-то скрыть, наоборот подчеркивает это, придумывая всякие украшения. Вряд ли вы вообще заметили бы стеклянный глаз Гидеона, если бы бедолага не привлекал к нему внимание этим дурацким моноклем.

Должен сказать, что никогда не замечал у Гидеона ничего похожего на стеснительность, поэтому был несколько удивлен.

— Да Гидеону нипочем хоть два стеклянных глаза и деревянные протезы вместо ног, — воскликнул я. — Он прорубается сквозь жизнь, как воин десятого века.

Миллз сбежал со скалы и стал собирать цветы.

— Вы когда-нибудь слышали, какое определение Гидеон дал англичанам? — спросил он. — Ему самому оно подходит идеально. Англичанином называется мягкотелое существо с жестким роговым панцирем, из-под которого наружу выступают два чувствительных усика (юмор и предубеждение), с помощью которых он исследует окружающий мир.

Спуск на плоскую и скучную равнину и поездка до Каттавии прошли без особых событий. Гидеон обнаружил в машине экземпляр Аббата Котлета, принадлежащий Хойлу, и развлекал нас цитатами, с чрезмерной старательностью выговаривая французские слова:

— Apres Lindos, Cattavia, — paysage plus riant[68].

На самом деле «riant» он не стал — просто за выветренной горой, через которую мы перебрались, теперь началась полоса аллювиальных пустошей, почти не возделанных. Примерно через час мы добрались до невыразительного, сглаженного, бесформенного побережья с несколькими деревнями, крепко спящими в своих блохастых закутках. Здесь солнечный свет был одуряющим.

Ближе к Линдосу, однако, все внезапно изменилось: земля вздыбилась корявыми, рублеными скалами — побережье, от которого словно кто-то отгрыз огромные куски многоликой породы, тускло блестевшей от слюды и пронизанной цветными полосами железа и базальта. Казалось, штормовые волны внезапно отвердели и обернулись этими хмурыми мысами и плотными цветными камнями. Море билось о песок длинного пляжа, и повсюду ржавая проволока и череп и кости с надписью «Achtung Minen» говорили с нами по-прусски. На востоке коленопреклоненные крохотные фигурки, сбившись в длинную цепь вдоль грохочущего побережья, словно творили какой-то таинственный ритуал. Они разминировали берег. Даже на таком огромном расстоянии было видно, с какой напряженной сосредоточенностью они корчились, стоя на коленях возле шумящего моря, шаря в песке нервными пальцами. Потом мы увидели с поворота прибрежной дороги островок, на который вынесло леди Эстер Стэнхоуп. Сегодня на картах он называется — печенье»[69].

Развернувшись за четверть мил и до Калато, по узкой скалистой лощине подъезжаешь к Линдосу. Точно стоял, прислонившись к двери в сказку, как вдруг дверь эта внезапно распахнулась, и ты, споткнувшись, оказываешься в самой гуще чудес. Дорога ведет вдоль скучной каменной стены и резко поворачивает вправо, сбегая под уклон на равнину. А впереди, как на блюде, лежит Линдос со своей гаванью. Мысы, на которых выстроен город, чем-то напоминают клешни краба. Небольшая гавань почти со всех сторон окружена сушей, и тебя обдает ее синевой, словно облаком брызг. Прибрежные отмели исполнены в лимонно-зеленом и желтом по контрасту с красноватыми неровными краями камней. Над ними парит в воздухе акрополь. Он ни на чем не настаивает. Он может позволить себе не навязываться, так он уверен в своей неотразимости, в том, что покорит каждого, кто проберется к нему через ущелье. Разве не Линдос считается красивейшим местом Родоса? Контраст с Камиросом разителен — Камирос утончен и погружен в самого себя, в солнечные раздумья, а Линдос решительный и броский. Камиросу присуще спокойствие музейной амфоры с хороводом танцоров, застывших в вечном танце; Линдос при всем очаровании декораций подобен гласу трубы из золотой фольги, трепещущему в голубом воздухе времени.

Современный городок, лежащий у подножья акрополя, размером примерно с четверть Линдоса древнего. Он красив прилизанной чистенькой эгейской красотой, совершенной в своем роде. Узкие улицы взмывают вверх и опадают, как всплески мелодии, они вымощены чистой галькой и пересечены маленькими сообщающимися переулками. Их ширины хватает, чтобы разошлись два мула, но на машине туда не въедешь. Все выкрашено в белый цвет, ослепительно сверкают штукатурка и побелка, так что, если прикрыть глаза, можно представить, что Линдос отражает снежный отблеск мимолетного облака.

Мы собирались ночевать на вершине акрополя, но женщины объявили, что предпочли бы постели, поэтому мы с общего согласия сделали то, что рано или поздно приучаются делать все путешествующие по Греции, попадая туда, где нет гостиниц. В солнечной таверне мы сказали, что нам нужен мэр города, и когда он прибыл, представились и предложили выпить с нами по стаканчику вина. Он вызвался помочь и без труда нашел для нас комнаты. Таково греческое гостеприимство — ни один путешественник, понадеявшийся на милость деревенского демархуса[70], не останется без ночлега.

Солнце было уже низко, но мы успели полюбоваться греческой церковкой, осмотреть произведения знаменитых промыслов Линдоса на нескольких частных виллах и восхититься четырьмя или пятью домами крестоносцев, сохранившимися до сих пор, и в отличном состоянии. В них жили греческие семьи, угостившие нас кофе и вежливой беседой о политике. Миллз исполнил то, что называл «заветом Флоренс Найтингейл», — навестил больных. Когда он вернулся к таверне, мы уже разобрали багаж и приготовили еду, которую хотели взять с собой на экскурсию. Солнце стремительно скатывалось на запад, пока Маркос, здешний хранитель, водил нас по извилистым тропинкам акрополя. Говорил он медленно, двигался неспешно, его красиво Очерченная голова была гордо откинута назад над широкими плечами; из-за сломанного носа казалось, что он смотрит искоса, чуть насмешливо. Когда-то он был коммивояжером и все жалел, что мы говорим по-гречески, поскольку с удовольствием провел бы экскурсию на французском, которым, по его словам, владел прекрасно. Надо сказать, запыхался он не меньше нас, пока мы добрались до каменного рельефа с изображением корабля (триремы), стоящего у входа в крепость и сделанного во времена античности в качестве памятника — возможно даже во славу долгой талассократии (то есть владычества на море) родосцев, которые в X веке до н. э. выдержали почти двадцать три года морской конкуренции. Маркос присел на камень отдышаться и потер ладонью нос корабля. Потом взял сигарету, предложенную Миллзом, закончившим восхождение с рекордной скоростью и без особых усилий.

— Ну и здоровяк же вы, — сказал Гидеон.

Хойл отстал на несколько миль. Устроившись на удобной скале, он смотрел вниз на синий окоем, противоположный край которого был отмечен каменным надгробием, поднимающимся из воды там, где, как утверждают некоторые специалисты, погребен Клеобул. Я вернулся назад, чтобы составить Хойлу компанию. Пока мы тащились на гору, он со знанием дела рассуждал об Афине Линдии, которой приносили в древнем Линдосе «жертвы без возжиганий». На развалинах храма Афины мы и догнали остальных. Лежа на животах, они всматривались в глаза моря, видневшегося внизу в шестистах футах от них, — зеленые, как павлиний хвост, сумеречные глаза, мерцавшие полостями и глубинами, куда проникало ровно столько света, чтобы смутно проявились камни и водоросли. Наш гид был в ударе.

— Это храм Афины Линдии. Там, — Маркос подобрал камешек и швырнул его в соответствующем направлении. — А вон там — храм Зевса Полиея[71].

Вынужден признаться, что его никто не слушал.

Внизу на темнеющей воде замерла рыбачья лодка, крохотная, как модель.

— Слышите? — сказала Э.

В тишине еле слышно звучал голос поющего рыбака, слабый, как комариный писк. Звук косо поднимался к нам через цветные ущелья. Мы смотрели на постепенно сгущавшиеся зеленые и красные тона колышущихся водорослей. Невидимые для рыбака, под лодкой сновали рыбы, посверкивая в фосфоресцирующих пятнах света. «Афина Линдия», — повторял я про себя, как заклинание. Где-то здесь была ее священная оливковая роща. Великая ода Пиндара Диагору из Ялилоса была им гравирована на каменных плитах, помещенных в храме. В нору расцвета ею славы дары богине присылали и чужестранцы — из Сирии и Египта.

Солнце втянулось в море; по синеве на мгновение разбежались ослепительные серебряные спицы, точно лучи огромного маяка. Потом все равномерно окутал сумрак.

— Клеобул был занятным субъектом, — говорил Хойл, поскольку иссякший было поток классических реминисценций внезапно снова ожил. Рыбака уже не было видно, его пение смолкло.

— Расскажите нам о нем, Маркос.

Маркос глубоко вздохнул и выпалил все, что знал, на демотическом греческом:

— Он путешествовал по Египту, был очень красив и написал тысячи прекрасных акростихов, двустиший и прочей поэзии. Он был одним из Семи мудрецов и близким другом Солона[72]. Дожил до семидесяти. Его знаменитым афоризмом «Мера важнее всего» греки восхищаются и поныне.

— Но не следуют этому предписанию, — сухо сказал Гидеон.

Маркос отвел взгляд, притворившись, что не слышал этой реплики.

— Он и Пифагор были первыми, кто позволил женщинам приобщиться к наукам, — сказал он, очаровательно скалясь в сторону Э. — Его дочь Клеобулина также была писательницей и оставила много прекрасных стихов.

Становилось прохладно. Мы неспешно прошлись по крепостной стене, посмотрели на заливчик, где, согласно популярному преданию, потерпел крушение корабль Святого Павла во время одного из его многочисленных странствий. В открытом море потихоньку мерк свет над четырьмя островками, на которые нам указал Маркос: четвертый был лишь крошечной скалой, которую во время шторма захлестывало полностью.

— Смотрите, — сказал гид, — эти острова называют Тетраполис.

— Кто называет?

— Все. Жители Линдоса. Говорят, в древности там стояли четыре города, ушедшие под воду во время большого землетрясения.

Гидеон забеспокоился. Он предпочитал более четкие границы между легендами и достоверными фактами.

— Кто это говорит? — потребовал он ответа — и надо отдать ему полную справедливость, историю о Тетраполисе нельзя найти ни в одном из авторитетных источников.

— Так говорили еще до рождения моего деда.

— Но кто?

Маркос начал терять терпение. Он махнул рукой, как волшебной палочкой, в сторону деревни, лежавшей в сумерках внизу.

— Все, — сказал он несколько обиженно.

— Это правда? — не отставал Гидеон.

Маркос энергично закивал.

— Так мне сказали охотники за губками. Они каждое лето работали на этом побережье, и я каждый день пил с ними в таверне. Они, когда ныряли, видели под водой мраморные колонны и статуи. Как-то раз они дали мне несколько монет, которые подняли со диа, и я обменял их у немцев на хлеб.

В ту ночь мы хорошо выспались в таверне, а на следующее утро лихо покатили к Родосу, проезжая иногда по каменистому бездорожью, чтобы попасть на зеленые равнины Калато. Справа от нас на побережье виднелись зубчатые руины Фераклеи, но Гидеон, бывавший там раньше, заверил нас, что от крепости остались одни булыжники, к тому же там вокруг сплошные минные поля, местность очень опасная для туристов.

Мы проехали через Малону и мимо опаленных солнцем ферм, которые субсидировало итальянское правительство, поселившее на них фермеров из Сиены — то был один из богатейших сельскохозяйственных районов Родоса. Здесь Гидеон остановился переговорить со своим итальянским инспектором. Многие семьи ожидали, когда можно будет вернуться в Италию, но по-прежнему работали в поле, как всегда улыбаясь и напевая.

Дорога, обернувшись вокруг столба — горы под названием Цамбика, идет через ущелье, так что во вторую долину выезжаешь почти так же неожиданно, как к Линдосу.

И вот мы наконец-то взобрались на последний горный хребет, повернув, увидели вдалеке шпили и башни столицы. Здесь мы остановились выпить по чашке кофе, прежде чем разъехаться по делам. Пили мы его под оливой, сидя на сухой траве, уже пробуждающейся под барабанную дробь цикад.

У меня обрывается сердце, когда я представляю все эти гранки, письма, папки, ждущие меня.

Миллз заводит машину и не спеша садится за руль. — У нас есть еще немного времени, — говорит он, — пока нас не раскидали по всему миру.

Кавалькада трогается, оставив за собой шлейф пыли.

Когда в палящем зноем июле 1099 года крестоносцы наконец-то взяли Иерусалим, родосцы могли бы заявить, что это и их победа, хотя они и не были причастны к ужасающей бойне, которая последовала за ней: около семидесяти тысяч человек были зверски убиты на улицах, после чего крестоносцы опустились на колени на залитые кровью булыжники у Гроба Господня, «плача, ибо радость их была слишком велика», чтобы возблагодарить Всевышнего за победу. Корабли с Родоса доставляли провиант осаждающим. Но и до того остров посылал припасы крестоносцам, когда те разбили лагерь у Антиохии. Эта поддержка была следствием скорее религиозных, нежели политических предпочтений родосцев, впрочем, в ту эпоху трудно отделить одно от другого.

И все же о прямой связи рыцарей-иоаннитов с Родосом можно говорить лишь предположительно, ссылаясь на единичные эпизоды, поскольку это лишь малая часть грандиозной истории рыцарства, выходящей за временные рамки истории острова. Очень долго сам Родос пребывал, если можно так выразиться, на задворках этого огромного поля битвы.

Его значение начало возрастать, когда рыцарей изгнали из Иерусалима, и те укрылись на Кипре — в 1291 году. В ту пору, будучи номинальным владением императора Константинопольского[73], остров, по сути, был отдан на милость генуэзцев, которые им правили и — в качестве союзников Византии — пользовались своего рода пиратской лицензией в гаванях и бухтах Родоса, где снаряжали свои галеры для нападения на богатые торговые караваны Венеции в Средиземноморье.

Одним из первых в перечне этих негодяев, которые присваивали себе титул Адмирала, стоит Виньоло де Виньоли. Это он предложил Великому Магистру рыцарей Святого Иоанна овладеть Родосом и сопредельными островами. Остров был его базой, откуда этот разбойник совершил набеги на Кипр, и, вероятно, он все больше осознавал, какую силу представляют собой рыцари, порой пересекающие пути его разбойничьих экспедиций. А кроме того, ему постоянно докучали турки, нападавшие из бухт и заливов нынешней Анатолии. Они практически отрезали острова от материка. Они-то и вынудили Виньоли полностью сосредоточиться на своем коварном замысле. Ведь каждый раз, возвращаясь после нападения на венецианские караваны, он только и слышал, что натворили турки в его отсутствие: сожгли город, потопили несколько галер, вырубили лес на одном из островов… Почему бы, подумал Виньол и, не решить одним махом три проблемы: нейтрализовать кипрских рыцарей[74], заключив с ними союз, убедить их объединить острова Додеканес в борьбе против турок; и оставить себе полную свободу действий?

Фульк де Вилларе, Великий Магистр рыцарей-госпитальеров, был человеком ответственным и осторожным, неусыпно пекущимся о своем Ордене и о вере, ради которой тот был основан; Виньоли же был дерзок и умел убеждать. Стратегическая ценность плана была очевидна — поскольку острова Додеканес, как их теперь называют[75], обеспечили бы крестоносцам естественную вторую линию обороны, те и сами наверняка понимали, что слишком удлинили линии сообщения с Европой, от которой зависели. После потери Иерусалима Кипр стал похож на ненадежные мостки, которые уже почти затоплены водой. И хотя рыцари ревностно хранили то, что было им вверено, стало очевидно, что невозможно вечно противостоять нарастающей волне варварства. Да и само море было небезопасно; там хозяйничали каперы всех расцветок. Рыцари были словно жертвы кораблекрушения на каменных плотах своих крепостей в море, кишащем акулами; для поддержания этих возведенных ими ненадежных религиозных анклавов — каждый замок даже сегодня, кажется, сжат, как облаченный в броню кулак, — требовалась кровь и камень.

Рыцари двинулись через здешние чарующие красоты, повинуясь импульсу, как диковинные автоматы, эти железные люди, и там, где правили бал лишь алчность и хаос, воцарялся порядок и прояснялись цели. Поддерживая себя строжайшей дисциплиной и стремлением к нравственному идеалу, рыцари пробуждали нечто вроде восхищения даже в сердцах врагов. Их пылкая преданность своему делу могла противостоять любому соблазну — кроме, в конце концов, томных левантийских пейзажей, в которых они так долго владычествовали.

Но план Виньоли предлагал нечто совершенно иное: цепь островных крепостей, откуда можно было держать под контролем и прицелом все пестрое побережье Анатолии; цепь переходных мостков, ведущая на север, к Константинополю. Надо сказать, слуга Господа Фульк де Вилларе оказался человеком достаточно земным, чтобы потребовать у красноречивого и ласкового пирата четких условий договора. В случае успешной кампании каждый получал то, что больше всего хотел: рыцари — оборонительный рубеж, а Виньоли — драгоценное спокойствие, столь необходимое для реализации всех его талантов. Договор был таков: Родос отходил рыцарям, у Виньоли оставались только две деревни. Острова Лерос и Кос, которыми пират уже владел, возможно, на основании какой-нибудь Золотой Буллы, он был готов уступить своим союзникам. Треть дохода от любых других островов архипелага, которые могли быть завоеваны, должна была выплачиваться Виньоли, а две трети доставались рыцарям. Виньоли сохранил за собой право быть владыкой всех островов, кроме самого Родоса.

Кстати сказать, среди тех, кто удостоверил этот документ своей подписью, был член влиятельного флорентийского банковского дома Перуцци. В конце концов, поход такого рода требовал и заботы о побочных доходах, поскольку торговля следовала за Орденом, как позднее будет следовать за британским флагом.

Великий Магистр снарядил две больших военных галеры и четыре корабля поменьше. На них погрузились тридцать пять избранных рыцарей и пехота, и 22 июня конвой этот при крепчающем ветре отправился в путь. В Кастель-Россо[76] они месяц делали запасы воды, а пока Виньоли двинулся вперед на разведку. По его возвращении флот поднял паруса и подошел к гавани Макри — в соответствии со стратегическим планом Виньоли, питавшего надежды на скорое и бескровное завоевание Родоса. Две генуэзские галеры должны были незаметно войти в гавань, так, чтобы застать врасплох византийцев, владевших городом, но они испортили все дело. Оба капитана были арестованы и умудрились вырваться только благодаря отчаянному вранью, заморочив голову тем, кто их поймал. Когда они вернулись, Фульк де Вилларе отдал общий приказ: атаковать всем сразу. Все получилось не так гладко, как обещал Виньоли.

Город был атакован и с моря, и на суше, но к концу сентября только Фераклея, гора бесполезных булыжников, перешла под контроль рыцарей. В начале ноября была взята твердыня Филеримос — врасплох: греческий слуга коменданта, чтобы отомстить за порку, показал захватчикам неохранявшийся тайный ход. Началась чудовищная резня, были убиты триста турецких наемников. Сами византийцы попросили убежища в церкви на горе.

Между тем наступала зима. Первые легкие снегопады выбелили мрачные утесы Атабироса и переполнили горные потоки. Северный ветер денно и нощно хлестал северо-восточную сторону острова. Фульк де Вилларе понял, что Родос ему не покорить: пехота была измотана в сражениях, а многие рыцари ранены. Они с грехом пополам передислоцировались, чтобы разбить лагерь на продуваемых склонах Филеримоса, и, глядя, как дрожащие воины сгрудились вокруг бьющихся на ветру костров из сосновых веток, Великий Магистр заранее знал, что им не справиться с островом. Миновали весна и лето. Дело не сдвинулось с мертвой точки. Но рыцари научились тому, чему может научить только долгая кампания: терпению, упорству. Правда, после яростной битвы при Филеримосе число их увеличилось — за счет пополнения, спешно вызванного с Кипра. Но и с пополнением сил было недостаточно. Но самым печальным было то, что казна Ордена оскудела.

Пауза в сражениях длилась два года, и все это время Фульк де Вилларе пытался усилить свои позиции.

Сначала он обратился к императору Констаитинопольскому с просьбой пожаловать на остров взамен на рыцарей в качестве вассалов: на воинскую службу у императора он был готов отрядить триста человек. В ответ на прошение он получил категорический отказ. Тогда Великий Магистр вынужден был обратиться за помощью к Папе, которая была оказана лишь после того, как сам де Вилларе дважды ездил на север, чтобы приложиться к руке и лично умолять о поддержке. Весной 1309 года он все же собрал значительные силы и смог снарядить двенадцать галер, все за свой счет. Византийцы к тому моменту были измучены длительным ожиданием атаки, и когда был захвачен генуэзский транспорт с зерном и оружием, предназначенными для гарнизона, Фульк де Вилларе велел его капитану идти на Родос и начать переговоры о сдаче острова. Он был уверен, что те перечить не станут, и не ошибся.

Потребовав и получив должные гарантии для защитников острова, 15 августа 1309 года Родос сдался. Скоро рыцари захватили и другие острова: Халки, Сими, Телос, Нисирос, Кос, Калимнос и Лерос на севере и северо-западе. Кастель-Россо также сдался им, но, готовясь к атаке на Касос и Карпатос, они быстро оттуда убрались — как только в эту историю вмешалась Венеция. Рыцарям не нужны были проблемы в этом районе.

Историки говорят о том, что именно после того, как Орден захватил Родос, а также унаследовал обширные владения переставших существовать тамплиеров, в нем начались медленные, но неотвратимые перемены. Накопленные богатства, считают некоторые, постепенно подрывали моральные устои. Мирские интересы вступили в бой с духовными.

Во всяком случае очевидно, что Фульку де Вил-ларе было уже недостаточно полномочий Великого Магистра, и после завоевания Родоса он начал вести себя как суверен. Рыцари не замедлили воспротивиться и уже в 1317 году попытались захватить его во время путешествия по острову. Некоторое время его осаждали в крепости Линдоса, решили, что его надобно сместить; но компромисс был все-таки найден, поскольку и его преемники обладали на Родосе почти такой же властью, что венецианские дожи.

Ну а самим жителям Родоса присутствие Ордена принесло неоценимую пользу. Турки больше не осмеливались нападать на их земли; в судах царило правосудие; расцвела торговля. В портах острова купеческие корабли теперь без опаски могли встать на якорь. Орден теперь без труда получал огромные займы за границей — среди крупных банковских домов, сотрудничавших с рыцарями, был, конечно же, дом Перуцци. Частые налеты на турецкие корабли, курсировавшие по акватории Леванта, приносили им огромную добычу, с лихвой покрывавшую дефицит бюджета, иногда такое случалось из-за расходов на укрепление островных фортификаций. Родос купался в этом преходящем покое и изобилии. Виньоли теперь без всяких проблем занимался разбоем — доверху нагружая каперы золотом и серебром, драгоценными камнями и шелками, захваченными у турок, и возвращаясь домой с любой плавучей добычей, не ведая ни малейшего стыда. Разве турки не были нехристями? Разве не был он христианином?

Рыцарей все это ничуть не смущало, и они со спокойной душой пользовались любой возможностью, чтобы казнить пленных антихристов. На их совести — или из-за отсутствия таковой, это как посмотреть, — сотни изуверски загубленных. История тех давних лет слишком изобиловала разными событиями, поэтому мы лишь вскользь ее коснемся.

За стенами сада Ордена госпитальеров начали твориться беззакония. Устав предписывал рыцарям жить во имя служения бедным и защиты истинной веры. Они должны были соблюдать три обета: целомудрия, бедности и послушания. Но мы подошли к тому моменту, когда Орден (по слухам) был богаче всех прочих церковников вместе взятых и многие рыцари владели огромными состояниями. Они начали роскошно одеваться, не жалели денег на золотую и серебряную посуду, на богатые занавеси и ковры, привезенные торговцами с материка. Конюшни были полны лошадей под дорогими чепраками. Они охотились с ловчими птицами. Они напрочь забыли про бедняков. Правда, время от времени издавались законы о налоге на предметы роскоши, но ясно, что подобные излишества, не менее чем сама пленительная атмосфера Родоса, пагубно влияли на их характеры. Иначе откуда взялись эти довольно туманные, но подтвержденные свидетельствами истории о том, что рыцари и сами не брезговали пиратским разбоем? Случалось, что они вместе со своими подчиненными переодевались в турецкое платье и нападали на венецианские торговые караваны; всего за несколько лет до осады 1522 года[77] было выдвинуто обвинение, что один из капитанов, состоявших на службе у испанского морского разбойника, был рыцарем.

Тем не менее подобные отступления от кодекса праведника пока еще не ослабили их воинской доблести, о чем свидетельствуют две великие осады. И вне всякого сомнения, для простых горожан Орден все еще оставался прежним — оплот сплоченных железной дисциплиной бойцов, поднявшийся над бушующим морем. Недаром говорят, что тяготы избранной ими жизненной стези были так велики, что лишь один из двадцати доживал до пятидесяти лет. Молодость многих рыцарей была весьма примечательна. В Орден можно было вступить в четырнадцать, это давало право жить в крепости и носить полное орденское облачение, но доспехи и оружие им вручали не раньше восемнадцати. Сыновья знати и дворянства тоже могли быть приняты в Орден — в качестве учеников — и пройти обучение военным наукам.

В мирной жизни облачение членов Ордена было черным с восьмиконечным белым крестом, введена эта форма была до печального изгнания рыцарей из Палестины. В бою они носили красное облачение с прямым белым крестом, о чем свидетельствуют многие картины старых мастеров. В их мрачных крепостях простое, предельно скромное одеяние, должно быть, излучало тепло христианского утешения, столь необходимого пациентам, которыми были переполнены их огромные больницы. Полумонашеский устав Ордена произвел на жителей острова невероятное впечатление, ибо по-военному строгая дисциплина поддерживалась неукоснительно и постоянно. Сам замок бдительно охранялся днем и ночью. Даже в дни народных гуляний не было никаких послаблений, во время карнавала ни один человек в маске не имел права войти на территорию крепости Родоса. Да и самим рыцарям почти не разрешалось отлучаться в город, кроме как верхом или подвое. В госпитале Родоса приор и капеллан отвечали за пополнение складов, обращенных фасадами к Морским воротам. Врачи обязаны были посещать больных не реже двух раз в день. Два хирурга, подчинявшихся им, должны были находиться поблизости, дабы провести любую необходимую операцию. Еще сему лечебному заведению полагалось постоянно иметь в наличии большой запас трав и лекарств, а пациентов кормить разнообразной и полезной пищей. Но игра в кости и шахматы, а также чтение хроник, историй, романов и прочей развлекательной литературы были запрещены.

Мертвых выносили в город четыре человека в черных одеждах, специально хранившихся для церемонии погребения. Горожане смотрели, как они выходят из ворот Святой Екатерины с торжественно-серьезными лицами, озаренными пляшущим желтым светом факелов, возможно, под мерный тягучий звон одинокой литавры — живые символы веры, относившейся к смерти так же серьезно, как к жизни на земле. Встретив подобную процессию, крестьянин крестился и вздыхал, глядя на этих железных людей, восхищаясь их милосердием и праведностью и одновременно испытывая отвращение к чрезмерной строгости и упорядоченности их жизни. Ах, куда ушли старые добрые дни Византии, когда у каждого было свое мнение — если имелся кинжал, чтобы подкрепить его!

Орден состоял из представителей разных наций, в общей сложности подразделений (так называемых «языков») было восемь, и защита крепости передавалась то одной национальности, то другой, в зависимости от ее численности и доблести. Поначалу среди госпитальеров преобладали французы, поскольку рыцари Прованса и Оверни тоже были, в сущности, французами, как и французские рыцари. Но в 1376 году Великим Магистром был избран испанец[78]. Он продержался у власти двадцать лет, и оба его преемника были испанцами. Преемники всячески старались усилить испанское влияние, за счет Кастилии и Арагона. То был важный шаг, поскольку при голосовании в Совете учитывалось не количество рыцарей, а число представленных национальностей.

Вот такая организация была теперь в ответе за Родос и его жителей. Хроник и исследований той бурной и обильной событиями эпохи полным-полно, и хотя Торр, проанализировавший источники этого периода, считает, что авторам этих хроник не хватает вкуса и объективности, в общем — «фактологической достоверности», для моих собственных задач тех сведений, что имеются, вполне достаточно и они вполне меня устраивают. Нет нужды сочинять очередное краткое изложение, столь модное сегодня, ради того, чтобы перекинуть мостик между потными жизни страницами Бозио[79] и любым из десятка исследований, с тех пор опубликованных.

Две великих турецких осады, занимающих центральную часть картины Средневековья, впечатляют не меньше, чем осада Деметрия; но они требуют столь сочных, буйных, столь разнообразных красок, что было бы жестоко посвятить им главу, а не целую книгу. С этим придется подождать. Пока же замечу только, что Орден, так долго противостоявший не только божеству острова, то есть «гению места», но и препонам самой истории, в конечном итоге пал. В декабре 1522 года, после жестокой битвы, в которой погибло три тысячи солдат гарнизона и двести тридцать рыцарей, Родос сдался неверным.

Условия капитуляции были не такими уж тягостными. Рыцарям было позволено забрать оружие и вещи и удалиться; сам султан [80] помог им снарядить корабли. Любое гражданское лицо могло по желанию покинуть Родос в течение трех последующих лет, взяв собой все имущество. Тех, кто оставался, на пять лет освобождали от всех податей, а их дети также навеки освобождались от военной службы в качестве янычаров. Им была гарантирована свобода христианского вероисповедания.

Итак, в первый день нового, 1523 года рыцари взошли на корабли своего посрамленного флота и снова отправились на Кипр.

Мало что сохранилось до наших дней, кроме ряда разрушенных крепостей и названий знаменитых сражений, постепенно тускнеющих под патиной времени в книгах по истории. Культура, наследниками которой были рыцари, пустила неглубокие корни и прожила после их ухода очень недолго. Она так и не проникла в сердцевину средиземноморского жизненного уклада, сдобренного смесью из суеверий, минутных побуждений и мифов, которыми тут же обрастает все, привнесенное на остров со стороны, ибо остров стремится приручить чужие обычаи. Пейзаж, подобно незримой нимфе, заключает в свои объятия и обычаи, верования, и сам образ мышления, и они постепенно опутываются тонкой сетью его ласк. И вот уже тропинки теряются в траве, колодцы заваливает обрушившаяся ограда, крепости серебрит мох. Упадок насаждает свой собственный хаос. Поэтому сегодня, стоя на какой-нибудь куче камней, глядя, как пастух доит коз, слушая, как ударяют о ведро струи молока, которым вторит жужжание вьющейся над ним мошкары, гадаешь, кому эта куча камней принадлежала. Франкам или микенцам, византийцам или сарацинам? И чаще всего напрашивается ответ — им всем. Но только взгляд специалиста может прочесть ее, как палимпсест[81], текст, наслоившийся на текст, каждый из которых таит свои причуды или поэзию.

Что же касается крестоносцев, сегодня за ними нужно охотиться в народных песнях и суевериях. То здесь, то там можно обнаружить отблеск их рыцарства в здешних приграничных балладах; их влияние заметно в работах старых оружейников — стиль, заимствованный константинопольскими кузнецами и слившийся с их собственным стилем. И в поэзии то же. В керамике некоторых периодов можно увидеть узоры, выведенные скорбящими турецкими и персидскими пленниками, которые утешались в изгнании, расписывая тарелки, в которых и теперь слышно эхо их тоски по родному Востоку.

Даже здесь, в саду виллы Клеобул, где я пишу эти строки… Хотя он по-прежнему находится там, где когда-то был сад Великого Магистра, его облик поменялся с той поры раз десять, не меньше. И тем не менее все эти похожие на будку часового склепы и мраморные надгробия со струящимися арабскими надписями выглядят неким памятником именно той далекой эпохе. Хотя, конечно, посвященный видит, что они относятся к гораздо более позднему периоду — могилы мелких турецких чиновников, умерших от переедания и скуки в каком-нибудь захолустном консульстве, или политических ссыльных, чьи сердца не выдержали ожидания амнистии. Над всеми этими могилами возвышается эвкалиптовая роща, которая посыпает их осенними листьями. Каждый год их приходится выкапывать из-под курганов листвы, чтобы подновить. И даже сейчас, когда я пишу, сухие серпики листьев отламываются и планируют вниз, вращаясь, как пропеллеры, прежде чем упасть на синие плиты.

Хойл был очень плох после операции, и бедный Миллз весь извелся от волнения. Однако после переливания крови Хойл почувствовал себя лучше, и теперь к нему пускают посетителей. Он лежит в ослепительно белой комнате, которую выбрал сам. Сложив руки поверх красного одеяла, он смотрит в окно на кипарисы и море. Меня трогает страдание в его глазах и то, как он мужественно пытается не морщиться. Комната полна фиалок, собранных Хлоей и расставленных в зеленые фарфоровые вазы, сделанные для Хойла Хюбером. Так что в этой больничной палате он возлежит, как китайский мандарин, на тумбочке — стопка словарей.

— Когда стареешь, — говорит он, — все труднее цепляться за жизнь. В этот раз у меня почти соскользнули пальцы.

Он пока еще довольно слаб, и мы по очереди читаем ему вслух.

— Слава богу, сегодня вы. Я начинаю ненавидеть Гидеона. Вчера он съел весь мой виноград и настоял на той книге, которую я совсем не хотел слушать, — просто он сам уже наполовину ее прочел. Он так путано рассказал, в чем там дело, что я ничего не понял. Потом он попросил у меня турецкий словарь, а когда вернул, тот был весь в крошках и жирных пятнах. Что прикажете с ним делать?

Мы читаем или подолгу беседуем.

Ароматные рощи Профеты с волшебными коврами из пионов; и повсюду в густых зарослях на горе — захватывающее дух ожидание оленя[82]. Возможно, точно такого же, которого видишь на античных вазах, с подернутыми влагой миндалевидными глазами. Из высокой травы вздымаются разномастные валуны. Камень и трава. Но всех оленей немцы во время голода перестреляли.

Сегодня Маноли рассказал мне историю, которую я набросал в записной книжке. В каком-то смысле она слишком хороша, чтобы использовать ее потом для новеллы. Иногда сама жизнь заимствует приемы у искусства, и такие истории, рассказанные жизнью, можно передавать лишь в первозданном виде, без обработки.

Деревня Святого Пантелеймона — крохотное поселение, так глубоко спрятанное среди холмов у подножья Тайгета, что ее жители несколько недель не знали, что немцы опустошают Грецию. Самолеты, которые они время от времени видели, заставляли их только гадать, что за праздник ожидается в Афинах. Может быть, греческие войска уже вошли в Рим? Мужское население деревни целиком состояло из седобородых старцев, за исключением лишь трех мальчиков лет десяти, пасших стада. Старейшиной там был Никое, восьмидесятилетний патриарх с окладистой бородой, крепкий, как каменный дуб. И вот однажды страшные новости все же до них дошли (рассказывал Маноли), и Никое собрал совет. Греция, судя по всему, пала, и они были окружены немцами. Без сомнения, те скоро появятся. Святой Пантелеймон должен был дать им отпор. Соответственно, старцы извлекли свои кремневые ружья и посмотрели, как с патронами. Оказалось, их очень мало. Хватило бы только для одного хорошего залпа, но старцы твердо решили, что немцы его получат. Шли недели, но ничего не происходило. Потом из долины прибежал гонец, сообщить, что идет немецкий патруль.

Деревенские старцы устроили засаду в устье ущелья — только оттуда можно было пройти в деревню. Они услышали шум. Вскоре в поле зрения появилось много немецких патрульных — но, увы! Немцы гнали перед собой все деревенское стадо и трех юных пастухов, которых захватили на холме. Никое вмиг понял, что сейчас произойдет. Немцы, подходившие к засаде, не знали, что на них нацелены винтовки. Тогда Никое вручил свою душу Богу и, поднявшись, проревел: «Огонь!» Дети упали вместе с остальными.

«Сглаз» — для жителя Средиземноморья нет ничего страшнее. И почти каждый ребенок, и все ценные вьючные животные — а заодно и машины — носят пресловутые голубые бусы, способные отвратить зло, насланное тем, кто обладает, по выражению Овидия, «двойным зрачком». На этой неделе случился довольно забавный кризис, вызванный этим глубоко укоренившимся верованием. Семь отремонтированных такси только что получили лицензию, и, ко всеобщему восторгу, было объявлено, что со следующего вторника стоянка такси на пирсе пополнится семью исправными машинами. Во вторник, однако, ни одной новой машины не появилось. Похоже, не нашлось голубых бус, чтобы привязать их к радиатору. Если бы таксисты выехали в город без этой защиты, их транспортные средства в любой миг могли бы сглазить. Более того, оказалось, что в городе невозможно купить бусы. Администрация была в замешательстве. Бригадир послал за мной.

— Эти чертовы психи действительно не выедут в город без амулетов, привязанных к их чертовым капотам?

Я рассказал все, что знал о страшной силе дурного глаза, о том, как в прошлом невинные такси замирали на дороге, пораженные ведьмами, — их настигали беды с карбюратором или плачевный недуг по прозванью «спускающая шина».

Мой леденящий душу рассказ не произвел на него ни малейшего впечатления.

— Честное слово, — проворчал он, — с ними с ума сойти можно. И что вы в них находите? Вот суахили…

Закончив рассказывать, насколько представители суахили лучше греков, он произнес:

— Что ж, придется попросить у Каира небольшую партию голубых бус. Там решат, что я спятил. Иногда мне кажется, что скоро так оно и будет.

Однако положение спас Мартин, молодой парень из Южной Африки, фактически являвшийся мэром Родоса. Он вошел в комнату в самый критический мо-мент и отрапортовал:

— Все в порядке, сэр. Я снабдил их святыми.

Бригадир всплеснул руками.

— Вы — что?

— Я достал им святых у архиепископа. И теперь все довольны.

К счастью, Мартин уговорил священнослужителей предоставить ему, как он выразился, «набор святых» — то есть набор маленьких жестяных медальонов с раскрашенным изображением святого. Их-то счастливые таксисты и прикрепили к приборным панелям своих машин.

Если вас угораздит восхититься милым ребенком или красивым животным в присутствии матери или хозяина, простая вежливость, как и твердо соблюдаемый обычай, предписывают: надо отвернуться, плюнуть три раза и пробормотать заклинание iva μήβασκανή, «чтоб не сглазить». Это не просто средство от сглаза, хотя в подобных обстоятельствах оно тоже кстати. Хюбер сказал мне, что это древнейший ритуал, по сути, позаимствованный у древних греков, которые таким образом отводили месть Немесиды. Ну а если видишь человека, пораженного какой-нибудь страшной болезнью, с помощью того же заклинания можно защитить себя и свою семью. Гидеон перенял эту привычку и теперь плюет с большим чувством, стоит ему остановиться, чтобы обсудить призового хряка или ласково потрепать крестьянского ребенка. Возможно, старинный английский обычаи поплевать на серебряную монету, прежде чем спрятать ее в карман, — видоизмененный вариант того же верования.

Миллз уехал на юг острова — вместе с Хлоей, которая великолепно справляется не только с ролью жены, но и медсестры. Он завел обыкновение присылать мне записки — то просит что-то передать сотрудникам из его больницы, то распорядиться, чтобы ему переслали лекарства. Вот типичный фрагмент его письма:

«Несколько дней назад меня вызвали в деревню неподалеку от Сианы — с непроизносимым названием. Бык пропорол рогами беременную ослицу. Бедняжка выкинула и стояла посреди поля над мертвым осленком, через рану дюймов в восемь длиной внутренности выпали на землю. Деревенские попытались зашить разрыв шелком, но шов тут же лопнул. Я дал пациентке три грана морфия и велел уложить ее на бок. Мы с Хлоей промыли внутренности соленой водой, чтобы удалить грязь, а после запихали их обратно в брюшную полость с огромным количеством сульфамида и провели хирургическую операцию. Возились больше двух часов, ужасно вымотались. После этого ослица встала на ноги и попила воды из ведра. Я прописал ей молоко и воду в течение суток, а потом обычную диету. Владелец несчастной ослицы дал волю сдерживаемым до сего момента чувствам. Он гонялся за окаянным быком по полю, колотя его по заду огромным камнем, который вырвал из стены, ограждающей поле, и мастерски ругался на бегу. Поскольку мне не хотелось делать ту же операцию самому фермеру (бык постепенно свирепел), я решил, что пора ретироваться, но это удалось лишь после того, как все нас расцеловали — кто облобызал руку, кто щеку.

Ослица дня два чувствовала себя неплохо. Потом, увы, у нее начал раздуваться живот — неизбежный перитонит, — и, к нашему великому горю, она умерла. Фермер плакал, плакала вся деревня; плакала Хлоя, я сам еле сдерживал слезы. Вовсе не потому, что ослица была какая-то особенная, не это надрывало нам душу Просто когда понимаешь, как живут эти люди и что значит для них вьючное животное, потеря кажется куда более горькой, чем потеря домашнего любимца. Это потеря позиций в битве с голодом.

Сегодня фермер прислал нам изумительно сработанный заплечный мешок из козьей шкуры — такой подошел бы младенцу Пану».

В воздухе веет угрозой нашего отъезда. Вполне веро-ятно, что Мирная Конференция[83] придет к решению, которое затронет и судьбу островов. Греки назначили будущего губернатора, который будет контролировать остров с помощью небольшой военной миссии. Гидеон заметно воодушевляется, услышав, что этот высокий пост займет грозный полковник Гигантис[84], его старый друг. Мы встречаем небольшую делегацию на взлетно-посадочной полосе возле Калато, и вскоре два солдата при моноклях уже жмут друг другу руки.

— Гидеон, разбойник, — рычит Гигантис.

Они уходят вместе под руку, разговор их прерывается взрывами хохота.

Вечером мы отмечаем пополнение наших рядов, и в разговоре появляется больше страсти, афинский дух. Генерал привез с севера острый запах политики и войны, чтобы преодолеть taedium vitae [85] на территории, где трезвость и жесткое правление не давали в полной мере проявиться греческому характеру, склон-ности к политическим интригам.

Война полностью уничтожила скот, и прекратилось, таким образом, производство сырья для одежды. Правда, еще задолго до этого западная мода заставила крестьян нацепить бесформенные тряпичные шляпы, брюки и открытые рубашки, которые сегодня носят очень многие. Разве что в праздничные дни старики откроют дубовые сундуки и вынут традиционные короткие куртки с висячими рукавами в форме орлиных крыльев, синие турецкие шаровары и кушаки, под которыми прежде прятали пистолеты с серебряными рукоятками или кинжалы. Ремесла не умерли, но сегодня катастрофически не хватает материалов, которыми мать семейства могла бы украсить костюм мужа и свой собственный изысканным золотым шитьем и алым кантом. Хотя новых костюмов не шьют, бережно хранят старые, и в праздники женщины снимают повседневную одежду и танцуют в дивном традиционном наряде. На это стоит посмотреть. Лучшие танцовщицы на острове — девушки из Эмбоны, деревни у подножья Атабироса; после них — жительницы Сорони.

Прежде чем устроиться, генерал Гигантис решил совершить официальную поездку по острову — с Бригадиром, дабы в его компании предстать перед народом. Гидеону же он открыл свое истинное намерение — перепробовать все вина на четырнадцати островах, а судя по тому, что мне известно о Бригадире, тот примет план Гигантиса безоговорочно. Излишне говорить, что Гидеон напросился с ними.

— Как глава департамента сельского хозяйства. — говорит он, — я несу некоторую ответственность за вино и пищу. К тому же старина Гигантис может нас кое-чему научить.

По новому положению о цензуре я тоже несу ответственность — за печать; но в тексте сказано буквально следующее: «Вся печатная продукция должна быть предъявлена офицеру службы информации до выхода в свет», — и родосцы поняли это слишком буквально. В моем кабинете теперь толпы людей, жаждущих получить разрешение на изготовление наклеек для пивных бутылок, коробок, театральных афиш и всяких рекламных листков. Круг моих знакомств возрос в сотню раз. Писатели, однако, попадают в мои сети редко. Но как раз сегодня дверь резко распахнулась, и предо мной предстал огромный, бледный, как мертвец, субъект с изъеденными зубами и закрученными усами, облаченный в испачканную кровью блузу. Он оказался мясником и поэтом из соседней деревни.

— Правда ли, — ужасно скривившись, произнес он таким глубоким и звучным голосом, что я сразу опознал в нем деревенского оратора, — правда ли, что демократичные англосаксы подвергают цензуре произведения искусства?

Я признал, что это правда[86]. Он вздохнул и уставился в потолок.

— Какое разочарование, — сказал он, — для того, кто видел, как бежали итальянцы, — точь-в-точь трусливые зайцы.

Он извлек из-под блузы мятую пачку линованной писчей бумаги, которую торговцы используют для своих записей, и протянул мне ее со словами:

— Я Маноли, мясник, а это моя эпическая поэма.

Я с трудом разбираю чужой почерк, правда, текст был написан аккуратно. Но я не стал этого говорить — хотелось узнать гостя получше.

— Прочтите небольшой отрывок, — сказал я.

Его глаза загорелись, и, вскочив на ноги, он без всякого стеснения начал. Читал он с комичной, но в то же время впечатляющей самозабвенностью. Поэма представляла собой образчик высокопарной чепухи, написанный лающим шестнадцатистопным размером и озаглавленный «Невзгоды и тяготы Родоса под гнетом фашистов». Жаль, что рядом не было Гидеона, он насладился бы вместе со мной. Мясник Маноли очень старался. По правде говоря, читал он не очень бегло, и монотонный ритм поэмы требовал предельного внимания для сохранности размера. Каждое ударение он отмечал легким кивком. Чтение заняло около двадцати минут. Его могучая декламация не осталась незамеченной; сначала на цыпочках вошла Э., потом греческий редактор Костас и, наконец, барон Бедекер, сжимавший в руке несколько испачканных фотографий. Маноли их появление нисколько не смутило; он продолжал бубнить нараспев, только слегка повернулся к вновь пришедшим, дабы они тоже могли насладиться представлением. Доходя до конца страницы, он восхитительно небрежным жестом бросал ее на пол, так что в конечном итоге в руках его ничего не осталось, а поэма лежала разбросанная у его ног.

Костас прилежно собрал страницы, еле с лерживая смех. Маноли стоял, скрестив на груди могучие руки, на лице удивительным образом отражались и смирение, и гордость.

— Замечательная вещь, — сказал я.

Остальные слушатели пробормотали подобающие слова. Мясник поклонился со скромной сдержанностью, хотя явно был высокого мнения о своей поэме.

— Я хочу напечатать ее, — сообщил он. — Чтобы осталась память о наших страданиях.

— Костас, — торжественно сказал я. — Дайте мне печать.

Костас почтительно подышал на черный квадратик и подал мне печать, еле заметно подмигнув. Я с величайшей серьезностью поставил на рукопись печать и отдал ее мяснику, который снова запихнул ее под окровавленный фартук.

— Благодарю вас, сэр, — сказал он и, горячо пожав мне руку, удалился.

Позже, когда мы вышли прогуляться по яркому солнцу до гостиницы, к нам подбежал запыхавшийся ребенок. В седельную сумку, которую я нес на плече, он сунул сверток, испачканный кровью.

— Это от Маноли, сэр, — пискнул он.

Я слегка опешил. Ведь здесь столько Маноли: только среди типографских рабочих их трое. Потом я сообразил, кто это. В свертке были бараньи отбивные, дар прирожденного поэта.

Тимахид Родосский был эпическим поэтом, об утраченном труде которого Гидеон скорбит как никто другой. Это его единственная крупная эпическая поэма с многообещающим названием «Обеды». Был ли то просто перечень обедов, которыми он насладился в прошлом, или поэма была посвящена дивным обедам, которыми он желал бы насладиться, если бы располагал средствами? Мы никогда этого не узнаем. Парменон с Родоса прославился поваренной книгой, которая также, к несчастью, утрачена. Она помогла бы выяснить, что имел в виду Линкей Самносский, который в своих сочинениях воздает особую хвалу деликатесам Родоса, к которым причисляет афию (анчоусы?), эллоп (рыбу-меч?) и алопекс (акулу?). Предположения в скобках принадлежат не мне, а Торру.

Среди неразобранных разрозненных записей мне попался кусочек о поездке в Калитею с Миллзом и Э. на прошлой неделе. Несколько сумбурных строк о купании в темном море под ясным и безлунным небом: «Вокруг только изломанные громады вулканических скал, скалящихся драконьим оскалом. Запах сурепки и надоедливого жасмина. Темная соленая вода тепла после целого дня под южным ветром. Иногда прохладный воздух и холодные течения выползают, как змеи, из скалистого входа в гавань. Висишь в море, как в паутине, руки раскинуты, пальцы растопырены, смотришь вверх и назад сквозь мокрые ресницы на расцветшее звездами небо, огромные пласты которого скользят вокруг, как гладкие стеклянные полосы, так что можно протянуть руку и оттолкнуть планеты. Тишина, пульсирующая тихими голосами и сбивчивым скрипом весел. Тишина не была полной, точно воздушные мембраны, сырой и липкий гуммиарабик, были склеены теплой липкой ночью, напоминающей о том, что тишина всего лишь звук во взвеси, состоящей из многих элементов. Потом в грушевом саду над гаванью мимолетное счастье: прозрачный сладкий виноград и мастика».

Из поездки по островам высокая делегация вернулась в довольно скверном состоянии. Причиной этого, однако, оказались не пьяные кутежи, хотя Гидеона и Бригадира пережитое, похоже, несколько обуздало. Их замучила бесконечная ходьба, поскольку Гигантис желал хорошенько осмотреть каждый остров и ему были нипочем ни расстояния, ни природные препятствия. Чтобы соблюсти правила гостеприимства, Бригадир повсюду следовал за ним; а за Бригадиром должен был следовать Гидеон.

— Боже, ну и веселенькая выдалась поездка, — сказал мой друг.

Вверх по головокружительному кратеру Нисироса верхом на варварских рыгающих мулах, по осыпающимся бухтам Патмоса и Астипалеи, извивам Коса и Лероса, везде, где была твердая почва, греческий генерал шел твердым шагом, сверкая моноклем, останавливаясь лишь для того, чтобы добродушно поддразнить их за расторопность. Каждый день нужно было предпринимать дальний поход в какой-нибудь еще не охваченный уголок острова, где испуганные крестьяне (углядевшие своих гостей с далеких гор и утесов) уже ждали у накрытых на главной улице столов, откупорив лучшее вино. А потом, словно пассат, начиналось греческое гостеприимство, и стаканы звенели и опорожнялись под бесчисленные тосты — и Гигантис, и Гидеон были непревзойденными их сочинителями. Не раз этих краснобаев привозили из дальних сел на мулах — в состоянии восторженного изнеможения. Однажды мул сбросил Гидеона в море. Он подозревал, что его подтолкнул Гигантис. А один из молодых офицеров связи заявил, что видел русалку, после чего бросился за ней вплавь в сторону Малой Азии, призывая ее остановиться и хотя бы поговорить с ним. Офицера посадили под арест, а он был так возмущен всеобщим недоверием, что вызвал Гидеона на дуэль — на песчаном пляже Коса. Форму Бригадира, пока он купался, съела коза…

— В общем, — сказал Гидеон, — много было колоритных подробностей, таких, которые можно обсуждать лишь в частной беседе в клубе, среди офицеров, равных по званию.

Единственным членом делегации, не утратившим дееспособности, был сам неукротимый Гигантис, заявивший, что поездка его «неплохо освежила». Среди добычи, которую принес набег на острова, было несколько бочонков «алкогольных трофеев» (так их называл Гидеон), которые позволят нам всем изучить винодельческий промысел островов с доскональностью, которая необходима в столь тонком деле. Я согласился поработать над стилем отчета, который пишет Гидеон, при одном условии: что я тоже поучаствую в исследованиях.

Большую часть правительственных экспериментальных ферм закроют, поскольку, несмотря на собственное очевидное процветание, они не стали составной частью экономики острова. К несчастью, местные крестьяне ничему у них не научились, хотя им очень бы стоило взять на вооружение опыт итальянцев. К примеру, родосские крестьяне до сих пор не умеют выращивать для своего скота кормовые культуры, хотя на правительственных фермах выращивали достаточные запасы вики, люцерны, клевера и т. п. А это полезное умение существенно повлияло бы на экономику Родоса, и не только на севооборот, но и на судьбу пустошей и лесов, в настоящее время безжалостно используемых как пастбища, без всяких ограничений. В данный момент севооборот в разных деревнях различен, но в среднем таков: год-два под кормовыми культурами и три-четыре года — под паром.

Ко всему прочему, усилилась эрозия почвы, хотя итальянцы многое делали для того, чтобы сохранить почвенный слой в зеленых областях Родоса Крестьяне, однако же, верны себе. Тщетно Гидеон втолковывал им, что меры, предпринятые итальянцами ради сохранения почвы, не являются злобным посягательством фашизма на человеческие свободы.

Возле английского поста[87] на средневековой стене — такой широкой, что шесть всадников могли бы скакать по ней плечо к плечу, — мы отдыхаем после обеда. Отсюда нам виден весь город, как и полная душераздирающих криков личная жизнь десятка семей, живущих прямо под крепостной стеной, в садах, заросших пальмами и кустами красного гибискуса. Со скрипом крутится мельница, и с невидимого рынка доносится прибой человеческих голосов — отголоски бизнеса. На самой стене сражаются деревянными мечами две армии: дюжина детей в бумажных шлемах против полудюжины с непокрытыми головами. Но это не битва рыцарей и сарацинов, как можно подумать, а немцев и англичан. Бой идет с переменным успехом. Убитых и раненых нет, хотя кое-кто из воинов начинает плакать. Мальчишеские крики сливаются с пронзительным писком стрижей, носящихся в синеве. Высоко, против солнца, над нами парит орел, наблюдающий за тем, как история снова повторяет саму себя на этих обласканных солнцем стенах.

Деревня без иконы что голова без глаза», — гласит пословица. Прочие пословицы звучат не так зловеще, поскольку духовная жизнь этих маленьких эгейских общин отличается отменным здоровьем там, где бывает сосредоточена вокруг подобного вершителя судеб. Храм святого покровителя изучает живительную силу, как нимб — благодать. И сила эта не становится менее реальной оттого, что ее флюиды невидимы. Сила эта играет важную роль в ежедневной жизни рыбака, пастуха и земледельца, облегчая тяжесть их существования — не в сугубо теологическом смысле, но как вера, пресуществленная в конкретные дела.

Святой защитит вас в путешествии по воде, на его плечи можно, образно выражаясь, переложить болезни. Он помогает переносить жестокие тяготы, с которыми свыкся здешний простой люд. Но к нему обращаются не только в горести, но и в радости. Ему посвящают драгоценного сына. После успешной жатвы непременно приносят в храм меру масла для лампад. Именем святого клянутся и проклинают; его заботам вверяют все, будь то больной ребенок, захворавший ягненок или даже порванная рыбачья сеть. Любую, казалось бы, малость. Он стоит при слиянии двух великих рек, мира человека и непознанного мира, и его работа — приноровить один к другому. Он смягчает боль всего мирского, преходящего.

Я говорю сейчас не о знаменитостях, чьи чудеса породили культ и чьи сферы влияния больше не ограничиваются одной местностью — какой-нибудь полуразрушенной церквушкой, где с растрескавшегося гипса на вас смотрят полустертые лики забытых византийских святых. Я думаю не о Тиносе, где висят подношения[88] в виде костылей, повязок и картин, подтверждающих истинность чуда исцеления и всякий раз напоминающих, что здесь, как и в разрушенных и заброшенных храмах Асклепия, излечение и прорицание — единый процесс.

Я говорю о мелких местных святых, которые направляют широкий поток жизни в правильное русло. Иногда от них остается только имя без понятной крестьянину родословной; и однако же их лики целуют с не меньшим благоговением, что и лики прославленных чудотворцев. Часто в предание вплетаются фрагменты современной истории.

Эгейский святой — не объект размышления или самопознания в западном смысле. Для этого он недостаточно отстранен. Он схож с простым смертным, которого превосходит лишь тем, что наделен некими особыми дарами. Он связан и с Богом, и с человеком; находится между ними скорее как daimon[89] Платона. Он — внеземное существо, которого поселили на земле в качестве некоего небесного вице-консула с полномочиями поверенного в делах. Этот статус подходит ему идеально, поскольку внушает почтение без подобострастия; тон молитв и прошений, которые он получает, достаточно свойский. И то, что его воспринимают как существо отчасти земное, очень правильно. Разве не встал он на алтари греческих богов, которых искоренил, и разве не унаследовал некоторые из их вполне человеческих и трогательных качеств? Порою он, подобно им, склонен взимать некоторую мзду за свои услуги: серебряный поднос для алтаря, подсвечник, восковую свечу длиной в целую руку. И что в этом зазорного, если он дарованным ему могуществом обеспечит вам безопасное путешествие, укрепит брак, которому мешает болезнь, поспособствует мелкой торговой сделке — сбыть контрабандный табак? Кто-то должен нам помогать в таких делах.

Три самых почитаемых на Родосе реликвии: рука Иоанна Крестителя (отрезанная Лукой: извлеченное из могилы тело было слишком велико, чтобы унести его целиком); крест, сделанный из Истинного Креста, и икона Богоматери Филеримосской. Эти святыни были перевезены на Мальту, откуда Великий Магистр увез их в 1798 году в Россию. Наверняка самой знаменитой была чудотворная икона Божьей матери. Ее история, в отличие от истории руки Иоанна Крестителя, туманна; рыцари, видимо, обнаружили этот образ, когда прибыли на остров, и его почитали с древних времен, хотя более широкую известность изображение Богоматери получило, когда взгляды христиан всего мира были обращены на битву рыцарей с сарацинами. Гора Филеримос, судя по старинным свидетельствам, была местом паломничества еще до появления на Родосе рыцарей, и иконе Богородицы, без сомнения, молились многие поколения страждущих, прежде чем над островом взвилось знамя Ордена Святого Иоанна. В тяжелые времена ее переносили в город, в церковь Святого Марка, построенную венецианцами; здесь во время осады 1522 года над алтарем, на котором стояла икона, разорвалось ядро, погибли несколько человек, и Великий Магистр, опасаясь за сохранность реликвии, приказал поместить ее в часовню Святой Екатерины, находившуюся внутри замка. Насколько мне известно, судьба иконы не менее таинственна, чем судьба Колосса; судя по всему, свидетельств о том, как она выглядела, эта новая Артемида, не сохранилось, так же как и рассказов о совершенных ею чудесах.

От современной часовенки на вершине Филеримоса ныне остались одни руины, среди разрушенных стен по-прежнему валяются брошенные итальянцами фляжки, патроны, штыки и гранаты; несколько тяжелых остовов противотанковых орудий лежат под деревьями и уже настолько заросли травой, что выглядят ровесниками фрагментов греческих и византийских каменных стен в этих, когда-то священных, пределах. Архитектурное решение современной церкви отвечает всем требованиям, но лишено вдохновения. В единственной обитаемой келье монастыря живет одинокий францисканец — странный, похожий на птицу, юноша, который ездит на взятом напрокат мопеде и пользуется резко пахнущим маслом для волос. Он раздает брошюрки, в которых кратко изложена история церкви, обложка которых украшена якобы изображением иконы Богоматери Филеримосской. Но вся эта затея пахнет елеем и холодным расчетом. Так и чувствуешь на своем плече цепкую руку службы пропаганды, как на Капри.

Тем не менее в Греции всем найдется место; путешественники уже отмечали, что в расположенной поблизости деревне Кремасто церковь посвящена, что достаточно необычно, Панагии Католики, и нет никакого сомнения, что августовский праздник Панагии — это теплящаяся еще память о могуществе Богоматери Филеримосской. Богоматерь Отсутствующая — вот как ее следовало бы называть.

Ее предшественницей была Артемида или Афина Линдия — которая из них когда-то была наиболее почитаемой богиней острова? Сложно сказать. Артемида очень часто фигурирует в современном крестьянском фольклоре, и, когда я это пишу, мне напоминают, что неподалеку, за серыми каменными склонами Профеты (дорога вьется вверх по мягкой лесистой местности, устланной ковром белого ладанника, анемонов и больших пионов) до сих пор существует маленький монастырь, называющийся Артамити, на месте которого, судя по надписям, обнаруженным в том районе, когда-то стоял древний храм. Артемида, как и Афина, была дочерью Зевса, целомудренная строгость одной как нельзя лучше дополняет качества ее сводной сестры, дарительницы плодоносной оливы.

Но, потеряв Богородицу Филеримосскую, Родос обрел другого местного святого, чья слава растет день ото дня, и который, возможно, превзойдет славу почитаемой всеми святыни. Эта новая фигура пока не отражена в литературе, и не существует достаточно серьезных исследований; сама Православная церковь, кажется, толком не знает, куда его отнести — по крайней мере, ни один агиограф[90] не дает объяснение тому, как Саул, стерший до крови ноги апостол Павла, умудрился заполучить храм среди невысоких холмов, окружающих Сорони.

Святой Саулас (как его называют на демотическом) якобы был среди тех, кого выбросило штормом на Родос по дороге в Палестину. (В Линдосе до сих пор показывают бухточку, в которой они якобы сошли на берег.) Во время своего краткого пребывания на Родосе Павел, возглавлявший группу паломников, каждый день проходил много миль, проповедуя Писание любому, кто был готов слушать. Его ученики последовали его примеру, и среди них был Саул, который, должно быть, был отличным ходоком, если дошел до Сорони, это совсем не ближний путь от Линдоса. В любом случае, здесь он обнаружил античный храм с теплым источником — к несчастью, в этой легенде не упомянуто имя первого божественного покровителя храма. Жители ближайших деревень, по мнению Саула, остро нуждались в Священном Писании, поскольку все они были самыми что ни на есть отъявленными язычниками; он испробовал апробированные приемы риторики; заключение, увещевание и моление, но без малейшего успеха. Они упорно не желали отказываться от своих причудливых богов. Он проповедовал до хрипоты, но селяне смотрели на него с недоверием, которое испытал бы любой из нас, слушая этого щуплого чужеземца с длинными волосами и густой бородой, одетого в лохмотья, с испачканными пылью ногами и смешным произношением. Ведь он попытался за несколько часов разрушить то, что созидалось на протяжении столетий благочестивого идолопоклонства, — всю совокупность верований, утешительных и хорошо знакомых, как соль-лизунец. Саул уже не знал, как справиться с этими упрямыми полуграмотными крестьянами. Пришлось прибегнуть к чуду, хотя ему очень не хотелось использовать крайние меры. Там было несколько человек с язвами. Он мгновенно окунул одного в источник, и язв как не бывало.

— Может ваш Бог сотворить такое? — спросил он. Жители деревни, наконец, вняли ему и дружно перешли в истинную веру.

Довольно грустная история; мне кажется, что вера крестьян сильно все запутала. По-моему, героем этой широко распространенной легенды должен быть сам Святой Павел — поскольку его имя было Савл, или, в древнегреческом варианте, Саулос. Наверняка теплый источник и до чудесного исцеления язычника слыл целебным. Даже сегодня местность называется по-гречески «плачущие от язв». Кстати, наиболее часто встречающиеся на Эгейском море язвы, по всей видимости, вызываются паразитом, живущим в прикорневой сумке морской губки; это довольно распространенное заболевание среди ныряльщиков за губками, и вылечить его можно только орошением язвы каким-нибудь мягким вяжущим средством. Свойства воды в источнике могли быть известны задолго до того, как на сцене истории появился Святой Павел. И тут, возможно, стоит вспомнить, что часто покровителем горячих источников был Геракл и что его имя связано с Линдосом с древнейших времен. Согласно древней легенде, он, как и Павел, однажды прибыл в Линдос, с ним был его сын Гил. Проголодавшись после долгой дороги, он попросил у одного отца семейства еды для сына, но в ответ тот разразился проклятьями. Поэтому он поймал одного из быков, на которых этот невежа пахал, и приготовил себе и Гилу завтрак; пока они ели, разъяренный хозяин наблюдал за ними с безопасного расстояния, продолжая изрыгать проклятья. Считается, что после этого и возникла странная форма культа Геракла, когда-то существовавшая в Линдосе. Жрец, совершающий обряд жертвоприношения, обрушивал на героя проклятья и ругательства, причем не просто так, а в строгом соответствии с ритуалом. В других регионах Греции ничего подобного точно не существовало, и фраза «как линдосцы на жертвоприношении» стала поговоркой, так говорят про тех, кто произносит нечестивые слова в священных местах. Связывает ли эти разрозненные фрагменты тонкая ниточка — или просто сама история, вдохновленная столь примечательным местом, по-дружески нас поддразнивает, повторяя характерные знакомые жесты?

Однако отнюдь не только исследовательский азарт и жажда узнать истину заставили нас с Гидеоном отправиться в Сорони на праздник этого святого. Начнем с того, что там собирается весь Родос и, конечно же, все наши друзья, избавленные от пут административной службы. Мы решили отбыть на старом городском автобусе в компании с типографскими рабочими, которые заказали билеты только в один конец, намереваясь провести всю ночь под соснами, кто поспать, кто потанцевать до утра.

Ближе к девяти первые автобусы начали с грохотом выезжать на синюю дорогу, ведущую к Трианде. Каждый был битком набит едущими на праздник, люди смеялись, оживленно жестикулировали, пели песни. Три больших грузовика с итальянцами, которых на следующей неделе ожидала репатриация в Италию, проехали через весь город с развевающимися лентами. Это сиенские фермеры с государственных ферм вокруг Сан-Бенедетто, они изумительно поют: пронзительная, надрывающая душу, почти что прощальная, песня доносится до наших ушей. Это будет их последняя фиеста на острове, и машины едут так медленно, что кажется, будто сидящие в них хотят в последний раз насмотреться на Родос, удержать в памяти его зеленые пейзажи, которые, возможно, не отпустят их и на их прекрасной родине. Италия красива, но ей недостает дикой остроты греческих ландшафтов; она приручена и одомашнена — эссе о гуманизме. Она не может быть колыбелью трагедии.

Мы уезжаем только в середине дня. В дальнем углу площади за рынком стоит машина, на которой мы должны ехать, — похожий на сверток муниципальный автобус, который в данный момент окружен разъяренной толпой. При одном взгляде на эти машущие руки и негодующе тыкающие пальцы я чувствую, каку меня обрывается сердце. Что-то явно идет не так, как надо. В тесноте маячат знакомые лица. Барон Бедекер в своем строгом черном костюме замер, мрачно сжимая стремянку и качая головой. Христос, писатель, в белом канотье и при воротничке шириной в дюйм, что-то отчаянно выкрикивает и размахивает билетом. Его голос не слышен за гулом толпы. На подножке автобуса, защищая вход, стоит кондуктор, яростно отталкивающий локтем тех, кто пытается забраться. Толпа сжалась вокруг него, как кулак. Во главе ее стоит Маноли-линотипист, глаза у него сверкают сквозь очки, он размахивает руками. Он явно отвечает за посадку. Каждые несколько секунд, переполняясь нетерпением, толпа подается вперед, и он, как бодающийся баран, тыкается лбом в бок кондуктора.

Кондуктор, полуобернувшись, отпихивает его локтем и кричит:

— Сказано тебе — нет!

Дискуссия возобновляется, снова нарастает нетерпение, и толпа откатывается, как волна, но лишь для того, чтобы снова без всякой пользы удариться о стенки пыльного автобуса. Небольшие вихри будоражат и самих толпящихся — некоторые душераздирающие сцены уже не имеют отношения к предмету всеобщего спора. К примеру, один из особо ретиво толкающихся, мужчина с гитарой, зацепился струнами за пуговицы соседа; и струны вот-вот могут разорваться. Однако давка так сильна, что эти двое не могут распутаться, и с каждым толчком их вместе тащит вперед:

— Моя гитара! — с мукой в голосе кричит один.

— Идиот! — огрызается второй.

Чтобы не угодить в эту батальную сцену, мы слоняемся вокруг толпы, пытаясь понять, в чем причина скандала. Но, похоже, это невозможно в таком шуме, где непрекращающимся потоком льются риторические крики и всяческие домыслы. Отдельные фразы выбиваются из многоголосого рева: «Говорю тебе, у меня есть…», «Все знают, что…», «Ты бы… полиция скоро…» Еще один бросок вперед — и мощный удар об автобус. Печальный и долгий вопль: «Сказано тебе — нет!» — в исполнении кондуктора.

Костас, греческий редактор, пошатываясь, выходит из толчеи и, еле дыша, здоровается с нами.

— Обычная история, — говорит он, переведя дух, — сорок человек на двадцать мест. Автобусная компания вечно устраивает такие фокусы.

Услышав его слова, к нам подбегает маленький человечек, он вне себя от гнева, он грозит Костасу кулаком, крича:

— Говорю вам, это ложь! Я отвечаю за билеты. И могу вам сказать, что мы выпустили только двадцать. Вот мой!

Он сует замызганный билет мне под нос. Костас осуждающе вскидывает красивые руки:

— У вас, что ли, нет стыда? — говорит он. — Кричите при иностранцах.

Человечек, нервно сглотнув, багровеет.

— Пусть знают правду! — выпаливает он.

Христос проталкивался к нам с другого конца толпы. Он подзывает меня, держа в руке свое соломенное канотье. Он хочет мне что-то сообщить. Мы отходим в сторону и прячем лица за его шляпой. Среди нарастающего гула мы выглядим так, будто пытаемся закурить на ветру. Голос у него серьезный и взволнованный.

— Могу я вам сказать одну вещь по секрету?

Место он выбрал несколько неподходящее для доверительной беседы, но что поделаешь?

— Это Маноли, — говорит он, — он во всем этом виноват. Помните, мы печатали билеты для автобусной компании книжками по пятьсот? Перед тем как рассыпать набор на прошлой неделе, он взял серийные номера билетов и напечатал еще двадцать для себя и своих друзей. Он везет много народу в Сорони, и они все едут бесплатно — может быть, он им сказал, что купил им билеты в подарок; но скорее, — тут голос Христоса опустился до низкого, вполне уже дьявольского регистра, — скорее всего, он заставил их заплатить ему.

Его темные глаза чуть округляются, когда он смотрит на меня, ожидая, как я отреагирую на эту информацию.

— Если, — продолжает он, — хотите доказательство, то вот оно: он напечатал свои билеты на другой бумаге — на грубой итальянской, газетной. Автобусные билеты на привозной бумаге.

Поделившись этой жизненно важной информацией, он снова надевает шляпу и отходит в дальний угол толпы, чтобы оттуда наблюдать за тем, что будет дальше — как человек, зажегший запал и предпочитающий находиться на безопасном расстоянии от взрыва.

Гидеон стонет, когда я рассказываю ему про билеты — Опять Маноли, разумеется. Думаю, вам решать — уничтожить его или нет.

Проблема в том, как вытащить его из давки, поскольку скандал разгорелся с новой силой. Появилась бабушка Маноли, усатая старая дама, она потрясает над его плечом свернутым зонтиком, тыча острием в сторону кондуктора. Воинственную бабушку прикрывает парочка старых ведьм — монахинь с корзинками в руках. Между тем становится все веселее. Кондуктор тоже начинает выходить из себя и, похоже, собирается пустить в ход ручной стартер автобуса, который лежит у него за спиной на ступеньке. Набрав побольше воздуха, я продираюсь сквозь толпу, отвоевывая дюйм за дюймом, пока, наконец, мои протянутые пальцы не вцепляются в рукав Маноли. Он пару раз нетерпеливо стряхивает мою руку, не сразу сообразив, кто это его держит. А сообразив, тут же улыбается и покорно разворачивается, что дает мне возможность прокричать:

— Ты подделал билеты! Я все знаю!

Мгновенная судорога от шока и ярости пробегает по его лицу, а потом ярость сменяется выражением отчаяния. Толпа снова подается вперед, и нас разносит в стороны. Маноли ударяет под дых кондуктора автобуса, а меня засасывает обратно в море голосистых отдыхающих. Перед Маноли теперь стоит ужасная дилемма: если его друзья узнают, что он продал им несуществующие места, они, скорее всего, просто его растерзают; но если он будет отнекиваться, мы с Гидеоном либо обличим его, либо вызовем полицию. Пару секунд он обдумывает ситуацию, устремляясь вперед с каждым толчком толпы и по-прежнему бодро что-то выкрикивая. Положение чудесным образом спасает появление пустого автобуса, который с визгом притормаживает, а из-за дверцы высовывается нечесаная голова и раздается зычное «Кто еще на Скай-ларк?» на каком-то весьма экзотически звучащем анг-лийском.

Это автобус, который сняли с маршрута для ремонта; но праздник Святого Саулоса оказался слишком большим соблазном для одинокого механика, которому препоручили неисправный автобус. Проработав пол-утра, он решил передохнуть и поехать в Сорони — один. Но природное великодушие и алкогольные пары заставили его притормозить перед бушующей толпой, штурмующей наш автобус. Он предлагает подвезти тех, кому не хватило мест. Маноли захлестывают облегчение и радость, и он, не теряя ни секунды, бросается спасать свою честь и кошелек.

— Сюда! — кричит он и тащит бабушку к пустому автобусу, а его изрядно помятые гости несутся следом. Теперь мы сравнительно легко залезаем в свой автобус и, еле дыша, плюхаемся на свои места, глядя, как компания Маноли, жестикулируя и крича, уносится из виду. Наш кондуктор с облегчением крестится.

— Еще секунда, — говорит он, — и мне пришлось бы его стукнуть.

Мы трогаемся. После опасного для жизни путешествия (Павлос водитель азартный, это всем известно) мы приближаемся к Сорони. Один за другим с грохотом проезжают вперед грузовики, поднимая волны пыли. Мы обгоняем бесчисленных пешеходов, в основном это крестьяне, несущие на ярмарку корзины свежих фруктов. Весело перекликаются автомобильные гудки. Несмотря на удушающую пыль, сидящие в грузовиках и идущие пешком продолжают перекрикиваться и болтать. Мы проезжаем мимо ветхой телеги, в ней вольготно развалился Маноли-рыбак, окруженный домочадцами и самыми закадычными друзьями. В одном месте нас забрасывает цветами гурьба молоденьких девушек. В другом — старый крестьянин, у которого на голове клетка, полная горлинок, швыряет в окно пригоршню конфет, одна из которых попадает прямо в очки барона Бедекера. Стекло разбито. Барон вне себя, кажется, с его губ сейчас сорвется какая-нибудь уничижительная реплика. Однако он сдерживается и лишь повторяет с печальным укором:

— Ну и народ. Ну и народ, — крутя пальцами разбитые очки.

Мы переваливаем через вершину последнего пригорка, и перед нами открывается святилище: земля уходит под уклон — со всех сторон череда холмиков, поросших редким лесом, среди них плоская площадка примерно в четыре акра. Здесь жители Сорони как всегда выкопали десяток больших ям, которые наполнят горячими углями — над ними будут жариться бараны и быки. В определенных местах также дожидаются вечера стратегические запасы топлива — огромные вязанки сухого хвороста. Роскошные раскидистые сосны щедро дарят тень, и вокруг храма выросли уличные кафе, что придает всему некоторое сходство с маленьким провинциальным автовокзалом. Павлос обгоняет колонну грузовиков, и мы, подпрыгивая на пыльных колдобинах, ныряем под сень деревьев, и он с торжествующей улыбкой останавливается. Все вываливаются из автобуса под лучи яркого полуденного солнца, нетерпеливо озираясь по сторонам.

С восточной стороны, над лощинами, небо подернуто облаками розоватой пыли, поднятой копытами мулов. Судя по всему, уже начались скачки, поскольку можно различить фигуры яростно жестикулирующих верховых, их головы повязаны красными шарфами. Все дорожки аккуратно огородили, вбив палатные колышки, а в углу на дощатом помосте сидят Бригадир и старшие офицеры из его администрации. Давясь пылью, они прилежно пытаются заучить речи на демотическом греческом, которые им предстоит произнести при вручении призов. На западной стороне, в тени под соснами, группки фигур в черном — каждая группка издали невероятно похожа на колючего черного ежа; должно быть, это хоры — из разных регионов острова. Низкий рокот их слаженных голосов смутно слышен сквозь мощный гул толпы, сгрудившейся на середине поля. У артистов тоже есть помост, с которого будут раздавать призы, он разукрашен греческими и британскими флагами, нарисованными по трафарету акварелью, — получилось очень нарядно. Над помостом — крыша из связанных пальмовых листьев, что придает этой сцене несколько африканский колорит.

Вокруг самого храма (напоминающего огромный муравейник) начали выстраиваться улицы, прямо на наших глазах возникает город. Но вдоль улиц стоят не дома, а прилавки, заваленные конфетами, бутылками лимонада, миндалем, сыром. Вряд ли здесь найдется хоть одно незнакомое лицо, поскольку все бродячие торговцы Родоса, давно примелькавшиеся, пришли сегодня сюда. Например, вон тот однорукий старик с тачкой, груженной каштанами, которые он жарит потом в жаровне; я часто наблюдал, как ловко он наполняет бумажные пакетики, все время покрикивая хрипловатым басом: «Каштаны… каштаны». Рядом с ним стоят несколько бродячих продавцов воды, у каждого своя маленькая белая муниципальная тележка, прикрытая охапкой зелени. А следом идут продавцы сладостей, кричащие так, будто у них разрывается сердце: «Конфееееты… конфееееты». Тут и шоколад, и нуга, и миндальная халва, и марципаны, и фисташковая нуга, и сладости потяжелее, вроде галактобурикотл баклавы, которые, утверждает Гидеон, сделаны из использованной промокашки и меда. На некотором расстоянии друг от друга расположились и специалисты по лукумадес с длинными ложками наготове, чтобы выхватить прожаренный до золотистой корочки пончик и окунуть его в медовый соус. Дети облепили эти прилавки, жадно вдыхая горячие цветочные ароматы, каждый держит на смуглой ладошке листочек бумаги, предвкушая, когда на него положат обжигающий пончик. Здесь также жарят кедровые орешки. Три катушки мастика (эгейский аналог жевательной резинки) разматывают и раскладывают по формам или просто набирают в ложку и бросают в стаканы с водой.

На одном конце этой галереи, полной запахов и звуков, находится территория, заселенная некоторым количеством заросших щетиной джентльменов, раздетых почти донага и перемазанных сажей. Они живут в настоящем лесу из внутренностей, время от времени из этой ливерной чащи высовываются головы, и джентльмены что-то свирепо кричат, потом снова идут к вертелам; вокруг них на жестяных коробках из-под галет, наполненных превосходным древесным углем, жарятся внутренности невезучих овец и ягнят, — бедный Гидеон. Каждый вид требухи требует особого подхода; рубец наматывают на огромный вертел, набивая гвоздикой, мускатным орехом и чесноком, и медленно жарят; овечьи внутренности жарят на плоскодонной сковороде, быстро переворачивая и поливая жиром и лимонным соком. Яйцам, сердцам и печенкам уделяется должное профессиональное внимание, они по-разному готовятся и на различных вертелах. Повара держат в зубах длинные ножи, что придает им жуткий вид, они мечутся от одного прилавка к другому, то срезая тончайший ломтик говядины, чтобы снять пробу, то снимая целую груду кебаба с вертела, сваливая его на жестяное блюдо. Кажется, они не перестают кричать ни на секунду, даже когда у них в зубах ножи. Они принимают великолепные гладиаторские позы. Горячий мясной сок лужицами стекает за прилавки, где целые своры кошек и собак толпятся в ожидании подачки. Уличный гвалт неописуем; но если отойти на двадцать ярдов в сторонку, там, где устроены кафе, уже не так шумно. Повсюду как грибы выросли столики и стулья, и крестьянские семьи расселись там пестрыми полукругами, чтобы выпить и закусить. То здесь, то там группы музыкантов настраивают аккордеоны, гитары и скрипки, они иногда поднимаются и, вставая поближе друг к другу, проигрывают несколько разрозненных фрагментов. Где-то слышен большой барабан, будто медленно бьют по огромному тугому брюху. Эти глухие удары означают, что уже начались танцы, но я не вижу, где именно; а чуть выше раздается рев ослов и лихорадочнопронзительное блеянье жертвенных барашков — кажется, будто это сипло кричит сам воздух.

На пригорке, где трава зеленее и гуще всего, где начинаются заросли миртовых и земляничных деревьев, еле передвигаются грузовики, как потерянные верблюды, ищут хорошую стоянку. Здесь целые семьи распаковали свои пожитки, разложили цветные коврики и подушки, намереваясь пробыть тут до завтра. Величественные крестьянские матроны вытаскивают словно бы чешуйчатые подстилки для младенцев и разбирают седельные сумки, полные бутылок, жестянок и огромных буханок домашнего хлеба. Я брожу по этому людскому лесу, полный счастливой отрешенности, будто ребенок по любимой полянке, упиваясь всем — даже вкусом шершавой красной пыли, заволакивающей воздух и сушащей горло; всей этой причудливой смесью запахов, которые вместе составляют антологию греческого праздника под соснами: бензин, чеснок, вино и козы.

Ненадолго сажусь под дерево, чтобы лучше рассмотреть этот перенаселенный холст, в каждом углу которого одновременно разыгрываются совершенно не связанные между собой сцены. Мехмет-бей, которому явно удалось переправить хороший груз в залив Трианды, перекладывает содержимое огромного сундука в чемоданы торговцев, без сомнения, своих агентов: бусы, зеркала, кольца, гребешки, турецкие вышивки на картонках и разные детские игрушки из целлулоида, вроде маленьких пропеллеров на палочках — это вертушки. (Если махать из стороны в сторону, пропеллеры вращаются с восхитительным мягким шелестом.) Дети набрасываются на тележку Мехмета, как собаки на медведя. Их атака отбита. Они возвращаются. Мехмет-бей снимает свою шляпу гаучо и бессмысленно отмахивается от них, заодно пытаясь мысленно сосчитать, сколько товара он дает каждому разносчику. Чуть левее другая стайка сорванцов забрасывает корками дурачка, наверняка это живой талисман при каком-нибудь кафе; впрочем, возможно, он пришел к святому за исцелением. На западе я вижу барона Бедекера, который трудится, как муравей. От клиентов нет отбоя. Все хотят сфотографироваться. Барон устроил ателье у беленой стены помоста — из нее получился восхитительный отражатель. К ней же он приладил свой единственный задник, который, должен признать, выглядит тут весьма органично. Это аляповатое изображение аэроплана с прорезанными в холсте круглыми дырками, в которые можно вставить голову, и получишь фото, запечатлевшее твой полет. Крестьяне в восторге от этого нехитрого трюка с жаром выясняют, чья теперь очередь летать… Сам аэроплан выглядит более чем странно: едва ли Блерио отважился бы пересечь на нем Ла-Манш. Тем не менее сама идея пользуется успехом, все радостно улыбаются.

В толпе с важным видом бродит муфтий, облаченный в новый тюрбан и старые свои башмаки с резинками; возле него я замечаю Хойла и генерала Гигантиса. Они купили каляурию — хлеб, испеченный в форме колечек[91], — и у каждого теперь висит две или три на запястье, как браслеты. Хойл ораторствует, размахивая свободной, без колечек, рукой, галстук-бабочка в горошек сбился за ухо, полы расстегнутого пиджака болтаются. Если я что-нибудь понимаю в характере человека, я бы сказал, что он рыскает в поисках ям-жаровен, над которыми сейчас уже шипит с десяток овец и не один целый бык. Однако они находятся вне поля его зрения, на склоне у меня за спиной. Здесь жар прожег большую мерцающую дыру в атмосфере, поскольку угли раскалены докрасна. Среди тех, кто крутит вертела, я с удовольствием узнаю рабочих типографии. Раздевшиеся до пояса, они стоят на коленях у ям, озабоченно переговариваясь и время от времени чуть приподнимая вертел или чуть изменяя скорость его вращения. Этих ям около дюжины, они разбросаны неровным полукругом. Над двумя жарятся быки, закрепленные на огромных чугунных прутах, которые поворачивает старомодное заводное устройство с пружиной, какие иногда встречаются на старых английских фермах. Вертел поворачивается с медленным сухим щелканьем, пока пружина раскручивается — процесс, занимающий около трех часов. В этом уголке шума нет — или совсем чуть-чуть; атмосфера предельно деловая. Все приставленные к вертелам повязали на голову пиратские платки и отдыхают — там, куда не достает жар, ведут серьезный разговор под ритмичное тиканье вертела. Иногда к яме подходит доброволец, прикрывая лицо, он отрезает кусочек мяса; мясо мрачно жует жюри сидящих вокруг головорезов, качая головами и изрекая подходящие к случаю замечания и советы. Время от времени быков поливают соком, тогда слышится чудовищное шипение и в воздух поднимается столб угольной пыли, наполненной запахом жира и крови. «А!» — удовлетворенно восклицают все.

Чередующиеся приветственные крики и аплодисменты на восточной стороне означают, что скачки на мулах окончены, и сквозь облака пыли можно рассмотреть смутные фигуры, поднимающиеся на помост и итого принимающие из рук Бригадира. Они слишком далеко отсюда — речей и тостов не слышно. Из толчеи выныривает Гидеон, он пыхтит, в обеих руках — крутящиеся целлулоидные вертушки. Он плюхается рядом со мной, промокает лоб и шарит по карманам в поисках нуги.

— Неплохо, а? — говорит он. — Здесь тысяч пятнадцать народу. Костас сказал, что автобус Маноли врезался в дерево и им пришлось идти пешком.

Все-таки на свете существует справедливость и зло не остается безнаказанным. К счастью, похоже, никто не пострадал — по крайней мере, сам Маноли в данный момент фотографируется, на обоих коленях — по младенцу.

С подчеркнутой размеренностью начали бить еще два больших барабана, и подо мной на склоне холма начинает формироваться круг танцоров они собираются вокруг группы музыкантов — барабанщика, скрипача, кларнетиста и гитариста, — которые стоят бок о бок, склонив головы друг к другу. Танцоры всегда распределяются именно так, от центра, образуя подобие цветка. Пару мгновений они стоят полукругом возле музыкантов, слушая с опущенными головами и кивая, чтобы поймать ритм; потом начинают медленно, будто не знают, как именно надо танцевать, сложное переплетение движений их ног точно рассчитано, продумано, совпадает с перебором струн. Потом, один за другим, они словно зажигаются от огня вдохновения; и вот уже головы подняты, и вскинутые подбородки словно бы от самых лодыжек тащат вверх торжествующую улыбку, которая озаряет их лица; тайный лад найден. Медленно двигаясь вокруг маленькой неподвижной группы музыкантов, круг начинает задавать ритм, который им, похоже, диктует теплая пыль на земле и лишь в какой-то степени музыка. Через какое-то время и музыканты чувствуют установившийся ритм вращения и тоже поднимают головы с радостным облегчением; мелодия вырывается на волю, подчиняясь лишь мощной приливной волне танца, творимого сотнями ног. А круг тем временем растет, в него вклиниваются новые танцоры, прилаживаясь к ритму мелькающих ног своих соседей без малейших усилий, так зажигаются друг от друга свечи. Скоро весь этот организм начинает жить своей жизнью, поглощая индивидуальность каждого, кто его составляет, принуждая вместе с остальными кружиться и кружиться вокруг полого, но полного жизненной силы средоточия музыки. Существо, состоящее из танцоров, совершает странные перистальтические движения каламатиано — самого древнего, самого красивого, самого магического из всех греческих танцев. Оттуда, где я сижу, мне не очень слышны высокие голоса скрипок, их синкопированное бормотание; но пряный вечерний воздух содрогается от стука большого барабана, отмечающего каждый аккорд гулким ударом. Хоровод вращается и раскачивается, делается все шире, ибо все новые и новые танцоры поддаются его магическому зову.

Я уже собрался спуститься поближе, чтобы рассмотреть танцующих, но тут мое внимание привлекает новое действо. Судя по всему, сейчас начнется служба в храме, поскольку по сухому бурому дерну шествует небольшая процессия местных жителей, некоторые несут хоругви. Во главе процессии — темные фигуры священников в облачении и высоких шапках. Шагах в десяти перед всеми ними идет маленький мальчик, прилежно звоня в треугольник. Священники, видимо, поют, потому что их губы шевелятся; но толпа так гудит, что их пока не слышно.

Процессия неторопливо приближается к храму, у дверей которого копошится плотная толпа — как пчелиный рой у летка улья. Время от времени ее сотрясают внутренние судороги, и она выбрасывает наружу тех (самых любопытных или больше всех нуждающихся в волшебной помощи святого), кто хочет расположиться перед железной решеткой, загораживающей вход в пещеру. Когда приближаются священники, темная масса толпы распадается на две части, образуя проход, и хрипловатый гул голосов становится громче. Открываются двери, и процессия входит внутрь; я достаточно близко, чтобы услышать, как эхо разносит голоса, усиленные пустым пространством пещеры и водой. Там, где недавно зияла темная дыра, тепло мерцают огоньки свечей; сначала монахи поют в низкой тональности, потом эти мрачные голоса становятся все выше, все пронзительнее. Вопрос и ответ, разделенные полутоном. Из пещерного сумрака иногда долетает аромат ладана, курящегося над водой. Трепет пробегает по толпе. Губы шевелятся в молитве. Все крестятся. С большим трудом я проталкиваюсь поближе к железной решетке. Отсюда хорошо видно, что происходит внизу, в пещере. Облако ладана, поднимающееся от воды, создает ощущение, что из земли бьет кипяток. Но три пожилые женщины, облаченные в белые рубахи, спокойно стоят в ней с покорным унынием; за ними я вижу подростка-дауна, которого держат под руки две старых карги в монашеском облачении. Странное зрелище: они, замерев, стоят в бетонном бассейне, и в белках их глаз отражается мерцающий свет свечей, а вода плещется на уровне бедер. Пение монахов теперь сопровождается сочувственными вздохами толпы — но чем они вызваны: религиозным экстазом или усталостью от жары, понять сложно.

Я чувствую, как кто-то прикасается к моей руке. Это Миллз, пробившийся сквозь толпу, чтобы посмотреть, как работает святой.

— Все они — мои пациенты, — шепчет он. — Посмо-трим, получится ли у старика лучше, чем у меня.

— Материалист, — шепчу я в ответ.

В пещере начались погружения. Из-за плеска воды почти не слышно распевного речитатива священников. Даун, неразборчиво что-то бормоча, протестует, но старые монахини крепко его держат; они втроем падают и начинают барахтаться в углу бассейна.

— Непонятно, чего мы здесь стоим, — произносит хриплый голос. — Чудо совершается на третий день после службы, все знают — никогда, чтобы прямо тут.

Я узнаю мясника-поэта, который однажды читал в моем кабинете эпическую поэму. В одной руке у него пучок зеленого лука, в другой — детская вертушка; он, похоже, немножко пьян.

— По крайней мере, — продолжает он, обнажая зубы в ухмылке, — попы хотят, чтобы мы в это верили.

Несколько человек оборачиваются и шипят, чтобы он замолчал. Этот скептик громко жует лук, состроив насмешливую гримасу. Нынешние деревенские жители считают, что подобное отношение (на самом деле это поза, не имеющая ничего общего с их чувствами и верой) есть свидетельство некой интеллектуальной раскрепощенности. Подобный скептицизм — от деревенского учителя и адвоката, этих наследников смутного радикализма и агностицизма, отравляющих истоки нашей культуры. В мяснике-поэте я узнаю того безбожника, который, рьяно доказывая, что Бога нет, первым перекрестится, услышав о смерти знакомого… И все же, как говорит Миллз, настоящая проблема и рационального мышления, и идолопоклонства в том, что оба они несостоятельны. Оба они — затуманенные зеркала, которые давно пора протереть. Но невежда ничего ни в том, ни в другом не увидит — даже отражения собственной глупости.

Страждущие уже вышли из бассейна и растираются полотенцами, по-прежнему обратив лица к алтарю, с которого все еще доносятся молитвы и клубится дым от ладана. Чуда, похоже, не произошло, но, если верить моему поэтическому мяснику, эффект службы часто ощущается только через пару дней. Точно святому нужно все обдумать — убедиться в обоснованности предъявленных ему требований.

За стенами храма начинают сгущаться сумерки. Солнце склоняется за горы, медленно погружаясь в море за Тилосом. Небо постепенно, слой за слоем, покрывается приглушенными лиловыми вечерними тонами, свет косо падает на листья деревьев, тени делаются темнее и гуще. Поднимается легкий бриз, он разметает пыль, поднятую смуглыми ногами танцоров, и сносит в сторону дым над кострами с жарящимся мясом. Мы медленно идем по заросшему фиалками склону, такому пышному и розовому в подползающей ночи, снедаемые любопытством, боясь хоть что-то упустить. Теперь танцевальное состязание началось всерьез. Шипящие карбидные лампы заливают меловым белым светом бурый земляной пол, на котором будут состязаться самые лучшие танцоры. Плотная толпа образовала полукруг, почти обступив возвышающийся деревянный помост, над которым видно мученическое лицо Бригадира, с ним рядом толпятся мэры, чиновники и церковники. В долине появились другие хороводы, но этот — главный; подходя, мы слышим, как глашатай выкрикивает название: «Эмбона!», вызывающее аплодисменты и приветственные крики, поскольку танцоры Эмбоны считаются лучшими из лучших на Родосе.

Они вырываются из тени деревьев, причудливо подпрыгивая, — вереница ярко одетых девочек, они кивают, как цирковые пони. Каждая держится за пояс идущей впереди. Ведет их высокий и грациозный молодой человек, на нем белая рубашка и сужающиеся книзу брюки, скроенные наподобие бриджей для верховой езды; он трясет бубном. На девочках высокие сапожки из телячьей кожи, а их темно-синие платья с юбками в складку украшены концентрическими кругами более ярких цветов, оттеняющими их белые блузки и броские сетчатые шапочки. Вереница выбегает на арену своей странной подпрыгивающей походкой под звон бубна. Молодой человек выступает вперед, держа за руку старшую девочку, и, подняв бубен над головой, замирает, напряженный, полный ожидания. Потом он с силой рассекает воздух рукой, и взвивается музыка. Танцоры разбиваются на две шеренги, прежде чем подчиниться ей, и каждая подается то взад, то вперед странным, похожим на движение пилы движением. Это танец «Колыбель». Он исполняется в невероятно быстром темпе — у девочек это хорошо получается, — это один из самых причудливых, хотя, возможно, и не самых красивых греческих танцев, которые я видел: у него странные эллиптические[92] фигуры, из которых складывается танец в целом — качающаяся, как колыбель, джига, а строй танцующих имеет форму полумесяца. Подобное расположение обеспечивает им большую свободу движения и позволяет разрывать цепь и мелкими шаркающими шажками переходить на другую сторону площадки, чтобы начать танец в новом углу. Но во главе цепочки всегда подпрыгивающий, как сатир, и размахивающий бубном молодой человек в мягких высоких сапогах. Над утоптанным земляным полом тоже стали подниматься облачка пыли, и полумесяц танцоров, если смотреть на него из тени под платанами, кажется цветной планетой, вращающейся по своей орбите и окруженной плотной атмосферой.

— Ладно, — говорит Миллз, — пойдем посмотрим, чем там занят старина Гидеон. Я много раз видел суету.

Легко сказать — пойдем. За нами огромная темная толпа, и выбраться не так-то просто. Мы замурованы среди тел. Знатоки следят за танцующими со страстным напряжением, некоторые кивают в такт головой. Танцевальная площадка уже вся покрыта разрастающейся пеленой красноватой пыли, в центре площадки (с сосредоточенными и отстраненными лицами) кружатся танцовщицы, их похожие на цветы тела несет волной музыки, как речные нарциссы. Теплое облако пыли поднялось до верха их сапожек, придавая им призрачный вид богинь, рождающихся из самой земли, и только отчаянные усилия да неземная музыка скрипок, терзающая их, помогают им удержаться на ногах. Лишь ведущий танцор взмывает выше пыльного облака, прыгая и тряся бубном, с гордостью показывая блестящие каблуки. Его козлиные глаза сверкают.

Мне приходит в голову (подобные мысли в Греции настигают часто), что танец — не столько представление, сколько общинный обряд, передача таинственного знания, которое музыкант получил из-под земли. Оно исходит от танцующих ног, выстраивающих пыльный круг, ниточка за ниточкой, как ткущееся полотно; ступень за ступенью, как строящийся город; и темные внешние круги — зрители — постепенно впитывают ритм, который захватывает их простым повторением — наклады-ваясь на сознание, как слои все более волнующего цвета. Танец втягивает толпу, одного за другим, побуждаемых чем-то вроде закона тяготения, согласно которому плод, сорванный осенью ветром, всегда стремится к центру земли. Трепещущий круг танцоров — вот центр, к которому тянется толпа, кровь в жилах бежит все быстрее от музыки, которая сама по себе (кто знает?) есть перевод на язык струн и духовых тех более глубоких мелодий, которые музыкант почерпнул в горестях своей родины и в самой этой земле.

Однако пока мы смотрели на танцы, тьма наступила нешуточная; на западе сосны еще вырисовываются на фоне неба, но еле-еле. Тем счастливым парам, что сейчас лежат на травянистых склонах, должно казаться, будто они смотрят на небо со дна чернильницы, так темна эта синева, помеченная, как шкура леопарда пятнами, жаркими лоскутками огня от огромных связок сухого можжевельника и прутьев, которые зажжены по краю всей долины. Мы идем вдоль кромки темного пространства, Миллз и я, время от времени останавливаясь посмотреть на других танцоров, некоторые пляшут в неверном свете светильников, некоторые при потрескивающих кострах из терновника и хвороста. Здесь повсюду разливается свет — розоватыми озерцами, в которых плывут танцоры, точно они легче воздуха, а розовые облачка пыли, взлетающие вверх из-под их ног, кажутся невесомыми, как пена. И повсюду гул барабанов только еще сильнее подчеркивает гулкое вибрирование самой земли под ногами. А на раскинувшихся рядом чернильных пастбищах движения почти нет, там и мир обособленный, никак не связанный с массовым гипнозом этих танцующих кругов. В кустах, где крестьянские семьи готовятся ко сну, теплятся свечи. Несколько детей, которых уже уложили, снова убежали в волшебную тьму, чтобы присоединиться к одному из кругов увлеченных зрителей. Слышны умоляющие голоса матерей: «Спиро!.. Пав-лос!.. Где ты?»

Один раз мы натыкаемся на непривязанного мула, а чуть погодя Миллз спотыкается о распростертое тело, которое стонет и ругается, от него крепко несет чесночным и винным духом. На длинной главной улице торгового города света больше, он теперь похож на восточный базар, освещенный дуговыми фонарями, которые светят тем же мертвенным слепящим светом, что и старомодные газовые. Здесь Мехмет зазывает народ к прилавку, усыпанному картонками с турецкими вышивками. Торговля все еще идет, но теперь прицениваются и пытаются сбить цену в основном старики. Молодежь ушла танцевать. Христос у прилавка с выпечкой выбирает сладкий пирог для матери, которая сидит за столиком на склоне, вглядываясь в сумрак глазами, покрытыми катарактой, которые почему-то кажутся неестественно зоркими и прозрачными.

На одной из танцевальных площадок с комической неуклюжестью отплясывает сержант Крокер, но все па безупречно точны, что вызывает одобрительные крики толпы. Я слышал, что он помолвлен с гречанкой и сносно выучил язык. Остальные танцоры представляют собой любопытную смесь; тут и торговцы из Родоса, и жители дальних деревень. С Крокера свалилась фуражка. Продолжительные вопли одобрения.

— Ни разу не видел, чтобы старина Крокер танцевал, — говорит Миллз с восхищением. — Он, должно быть, пьян до чертиков.

В самом деле, когда сержант, кружась, выходит на свет, видно, что взгляд у него несколько осоловевший, но, возможно, причиной тому сложность фигур, которые он выделывает. Они требуют сосредоточенности. Внезапно рядом появляется Хойл, похожий на гнома, задыхающийся и довольный.

— Я вас везде ищу, — говорит он. — Толпа наших ушла довольно-таки далеко. Разве Крокер не великолепен? Когда он начал танцевать, послышались смех и обидные выкрики. Внезапно в крут вторгся настоящий Геркулес — Гигантис. Он взял Крокера за руку, и они какое-то время отплясывали вместе, и, разумеется, насмешки сменились одобрительными возгласами в адрес Генерала. Разве это не был благородный и прекрасный поступок — воистину Gigantesque?

Крокера тем временем вознаграждают заслуженными криками восторга. Вид у него такой, словко он может продолжать без остановки до утра. Благодаря генералу, принародно выказавшему расположение к нему, Крокер стал всеобщим любимцем.

— Где, черт возьми, Гидеон? — раздраженно говорит Миллз.

Хойл его потерял.

— Он сказал, что пойдет искать, кто бы предсказал ему судьбу. То есть будет охотиться за хорошим вином.

Поэтому мы сворачиваем к кафешкам под деревьями и очень скоро находим в одном из них Гидеона. Здесь не так много света, но наши друзья, похоже, знают, где мы; через несколько минут нам начинают присылать всякие дары. Их отдают официанту снаружи, в темноте, и он ставит их перед нами, шепча на ухо имена дарителей. Мехмет прислал деревянное блюдо черных оливок и паприки, вымоченной в уксусе, — любимая закуска Хойла. Христос прислал четверть пинты темного вина и несколько белых роз, а Маноли неожиданно является лично, неся деревянную миску, полную засахаренных фруктов и зеленых яблок.

— Какая страна, — говорит Гидеон. — Нужно только сесть на виду с голодным видом, и тебе тут же начинают слать еду.

Через некоторое время к нам присоединяются Сэнд и барон Бедекер, которые сходятся возле нас, идя с разных сторон. Сэнд, как всегда, сдержан, но барона просто не узнать; он очень легко пьянеет, а один из клиентов угостил его стаканчиком вина. Обычно он говорит по-английски только в моменты наивысшей отваги. Сейчас он отказывается говорить как-либо иначе.

— Если бы у меня был всопишка, — все время повторяет он, — если бы у меня был всопишка, я вас фотографировал… ффф…

Для его камеры, увы, слишком темно, но он все же кое-как влезает на стремянку и смотрит на нас в видоискатель, просто чтобы увериться. На серьезном добром лице написано несвойственное барону воодушевление. Он принимает стаканчик вина с жеманной улыбкой и говорит Хойлу:

— У меня обрезание завтра в турецком городе — хотите посмотреть?

Мы уже почти прикончили второй кувшин отдающей смолой рецины, когда в круге света появляется запыхавшийся гонец от Генерала. Нас срочно вызывают на деревенский банкет, который дают в честь уполномоченных в Греции мэр и члены деревенского совета Сорони. Гидеон и Хойл опасливо переглядываются, поскольку банкет означает тосты и, вероятно, речи; однако, раз уж Гигантис послал за ними, надо идти. Лично я отнюдь не горю желанием застрять в такую ночь на какой-нибудь пирушке; я предпочитаю бродить на воле. А Миллз извиняется, сославшись на некую причину, должно быть, невыдуманную, поскольку он встает и исчезает во тьме.

Расставшись с остальными, я слоняюсь по окрестностям и вскоре натыкаюсь на небольшую группу людей, замерших в странном молчании, — среди всего этого шума и движения это ошеломляет. Смутное предчувствие приближающейся беды заставляет подойти ближе к небольшому временному укрытию из тростника и платановых листьев, внутри которого, точно позируя для наброска «Рождение Христа» какому-нибудь средневековому живописцу, склонились над кем-то несколько крестьян. Роговой светильник с единственной слабенькой свечкой стоит на земле, озаряя восковым светом полукруг тех, чье опустошающее, недоуменное горе, не поддающееся осознанию, сфокусировано — и словно бы навеки — на фигурке маленького ребенка, лежащего на грязном крестьянском одеяле, краем которого укрыты его ноги. На мальчике необыкновенно белая рубашка с раскрытым воротом, и он смотрит не на лица, а на небо — с выражением той нежной неопределенности, которую обретают человеческие лица при приближении смерти. По краям лужицы желтоватого света очертания коз и лохматой овчарки; животные терпеливо припали к земле, погруженные в сон. Слева, закрыв пестрой шалью лицо и склонив голову, стоит на коленях женщина. На переднем плане возвышается знакомая фигура. Я узнаю эти сплошь залатанные синие брюки, темная куртка расстегнута, под ней видна толстая шерстяная рыбацкая рубаха. Это другой Маноли — старый моряк, к которому я захожу каждый день по дороге в типографию. Его распухшие от работы пальцы лежат на коленях, точно хотят защитить пораженные ревматизмом суставы от соприкосновения с жесткой землей. Я говорю, что узнал его, но на самом деле он похож на гипсовый оттиск того Маноли, с которым я хорошо знаком.

Кажется, черты его утратили осмысленность — мимика, движения или покоя, она одна придает зыбкую значимость инертной структуре из мышц и костей и являет нам особенности человеческой личности, множества ее масок. Он поник, как фигура, выбитая на старинной свинцовой печатке; мои собственные смятенные чувства улавливают в его облике и позе боль и предчувствие беды, но случайному прохожему может показаться, что этого человека только что оглушило взрывом, разметавшим всю совокупность выражений, которые придавали его лицу такое величие. Сама земля, кажется, оглохла вокруг этой маленькой группы людей, застывших вокруг мерцающего светильника будто на ушедшей в небытие картине. Подойдя еще ближе, я понимаю причину этой гробовой неподвижности. Они затаили дыхание, глядя на ребенка, пытаясь взглядом прогнать смерть, которая уже проступает в его лице; она бесшумно поднимается внутри умирающего — так поднимается вода в колодце. Жители деревни сомкнули круг, обступив главных действующих лиц, над которыми лишь склоненные головы сочувствующих, но не способных помочь свидетелей. Все молчат. Вся сцена поражает совершенной законченностью старых мастеров — хотя фигуры не совсем неподвижны, они дышат, и в кисти, так вдумчиво, так мастерски написавшей их, узнаешь кисть самой боли. Некоторые мужчины, похоже, протрезвели от потрясения; один держит в руках матрас, другой бутылку вина, и даже эти предметы, такие вдруг ненужные, говорят о бессмысленности любого действия и кажутся вырванными из привычного контекста. Эти невинные предметы похожи на развалины, оставленные вторжением в человеческие чувства всех армий неведомого.

Сам ребенок покрылся холодным, бледным восковым налетом; он дышит, но между вдохами долгие перерывы, во время которых он смотрите почти вожделенной отрешенностью от земного в купол ночи, еле заметно давая понять, что он именно там — в перерывах между вдохами, что всем нужно бояться вторжения столь непредсказуемой смерти. Каждый глоток пряного воздуха втягивается в его легкие с мучительным усилием — глубокий вдох, виснущий, как капля на носике кувшина, дрожит и падает; а после долгого ожидания еще один извлекается из неистощимой сокровищницы ночи, чтобы наполнить его вены кислородом. Его дыхание едва заметно. Есть такое выражение: дышит, как цветок. Я вижу белый кончик острого уха над белым воротником. Его волосы коротко острижены, как у всех деревенских детей летом, чтобы обезопасить их от стригущего лишая. Темные глаза… нет, нельзя сказать, что они лишены выражения: скорее, диапазон их восприятия внезапно расширился, вобрав новый горизонт и только что открывшиеся глубины собственного «я», благодаря этой магической неподвижности, этой страшной и непостижимой усталости от земной суеты.

В сумерках, пока все были заняты устройством ночлега, на склоне вильнул вбок грузовик и переехал уже уснувшего малыша. Каемка из лиц двигается медленно, тяжело ходит из стороны в сторону — как пласт водорослей в подводной тиши. С ужасом созерцая мучительные вздохи, сами крестьяне стараются реже дышать — и втянутый воздух слишком дорог, чтобы расходовать его на обычные в таких обстоятельствах шепот и сетования. Что до ребенка, он, похоже, уже входит в разряд тех материальных объектов, которые были вырваны трагедией из привычного контекста, — всех этих полупустых бутылок, стиснутых одеревеневшими пальцами, никчемной целлулоидной вертушки, которую его братик все еще машинально сжимает в кулачке, горящего огарка свечи… Мать изредка тихонько повторяет его имя, неуверенно — точно в первый раз. Голова ее почти все время опущена, плечи согнуты, но иногда она, встрепенувшись, распрямляет спину и (словно хочет навсегда вбить этот кошмар в память, как забивают гвоздь в дубовую доску) колотит по лбу костяшками сжатого кулака, издавая хриплый крик, полный трагического недоумения.

Вопль этот гаснет, едва прозвучав, приглушенный сомкнутым кругом людей, с благоговением взирающих на таинство смерти.

Странно, как сдерживаемое чувство прорывается, если можно так сказать, в саму мускулатуру человеческого тела, как будто должно любой ценой выставить себя напоказ. Натруженные, похожие на канаты мышцы тела Маноли, и без того распухшие и перекрученные ревматизмом, еще больше напряглись под давлением сдерживаемого страдания и потрясения. Будто в старом доме, разрушенном сыростью, трубы (система артерий) обнажились из-за упавшей стены или воздействия сырости или снега. И все же эти мускулы не держат, он бессильно клонится, разжав руки, глядя с немой тоской на распростертого под одеялом мальчика невидящим взглядом. Точно кто-то стер мокрой губкой весь мир, оставив лишь этот круг тускнеющего света и тех, кто населяет его, все мысли Млноти — только о них.

Понадобилось так много слов для описания, но на то, чтобы все увидеть и понять, ушло несколько секунд — поскольку меня отделял всего десяток шагов от толпы, у которой необычный (резкий, земной > запах — запах человеческих существ, изнемогающих от страха. Миллз уже здесь; но он стоит на коленях, и его не видно из-за наблюдателей. Его быстрые чуткие пальцы уже обследовали пациента с тактом и ловкостью, которыми наградила его природа, это особый дар. Он еще секунду смотрит на ребенка, с озадаченным видом потирая подбородок. Потом поднимается на ноги и, обернувшись, замечает меня. Миллз, откашливаясь, пробирается ко мне. Взяв меня за руку и отведя в темноту, в сторону от живой картины, он говорит:

— Хорошо, что вы тут. Поможете мне.

Мы уже спешим вниз по склону, когда он добавляет:

— Кто-то пошел звонить в «скорую», но я им не доверяю. Или, может, телефонная будка вообще заперта. Кучу времени потеряем. Возьмете машину — съездите в больницу? Проверьте, получили они мое сообщение, хорошо? По-моему, с малышом все.

Он на миг в ошеломлении останавливается, потому нас внезапно заливает лунный свет, переполнивший темную чашу долины, вылавливая разные предметы и выявляя их форму — точно из огромного озера темноты медленно откачивают мрак: машины, блестящие велосипеды, палатки и запасы всякой всячины по очереди обретают видимость.

— Дальше мне идти незачем. Машина там, под деревьями, увидите. Вот ключи.

Руль маленькой гоночной машинки скользкий от росы, но заводится она практически сразу. Через пару секунд меня уже подбрасывает на колдобинах дороги, ведущей к морю, плывущему мне навстречу в лунном свете, мирно поблескивающему. С обеих сторон мелькают холмы, оказываясь то севернее, то южнее, пока, наконец, я не выезжаю на дорогу, которая резко поворачивает направо и сквозь шелковичные рощи и спящие деревни устремляется к Родосу. На дороге в Трианду я замечаю белое вытянутое пятно, мелькающее между изгородями, смутное, точно на старой кинопленке. Это «скорая». Я прижимаюсь к обочине и слышу, как звук сирены становится громче и громче. Она подлетает ко мне, как огромный белый мотылек, и останавливается. Водитель и дежурная сестра сидят на переднем сиденье, ждут, когда я подойду. Сообщение дошло. Я стараюсь побыстрее изложить, что их ждет, и они коротко кивают. Водитель крестится. Потом я отхожу в сторону, и «скорая» мчится в Сорони, и ее неотступный мягкий вой уносит ее прочь, как посланца из жестокого мира долга и наказаний, которого напустили на элегический, зачарованный Богом пейзаж.

Между Триандой и Микси дорога впервые подходит к морю, и здесь лунный свет омыл пляжи, так что галька и песок начали сверкать, будто скользкие от слизи или лягушачьей икры. Здесь тепло и нет ни души. Я мигом сбрасываю одежду и плыву через золотые полосы лунного света, чувствуя, как мягко бьется о мои бока вода, будто бы немного мыльная и тепло этого летнего моря. Свет просачивается сквозь воду, на глубину морской сажени[93], а то и дальше, где темнеют похожие на грифельные доски чащи водорослей, перемежающихся ослепительными прогалинами молочно-белого песка, качаются рыбы, точно завороженные своими собственными фиолетовыми тенями, следующими за ними взад и вперед, растягиваясь по морскому дну. А еще ослепительные фосфорные блики окаймляют мое тело, когда я делаю рывок вперед, разбрасывая искры брызг. Я плыву пару минут, а потом переворачиваюсь на спину и смотрю в небо сквозь мокрые ресницы. Закинув руки за голову, я лежу на этой упругой, ровной лужайке воды и мысленно вижу перед собой всю панораму нашей жизни на Родосе, сотканную из тысячи разных сцен и эпох, и все они проходят передо мной сейчас, как неспешно меняющиеся времена года.

На Родосе мы по своей воле отдались во власть морской Венеры, ее фигурка одиноко стоит в местном музее, всеми забытая, ничего не видящая; и все же мы научились понимать вневременные, точные, как мелодия, размышления богини — тайну ее самодостаточности; все то, что помогло богине пережить дикарский гвалт войн и перемен, протянуть тонкую нить своих мыслей сквозь многие века, сохранив ее целой и невредимой. Да, именно с помощью морской Венеры мы научились видеть Грецию внутренним взором, не как собрание разрозненных остатков давно забытых культур, а как нечто вечно существующее и вечно обновляющееся: символ, слитый с изначальным предметом — так что кипарис, маска, апельсин, плуг, преодолевая границы собственной формы, оказывались в обрамлении вечности, которую они обретали только в обрамлении хорошей поэзии. В беспечной атмосфере Родоса она позволила нам ощутить постоянное единение не только с прошлым, но и с будущим, поскольку историки, утверждающие, что века цивилизации и варварства предшествуют друг другу или следуют друг за другом, не правы. Безусловно, варварство и цивилизация всегда сосуществовали — ведь одно есть мера другого, верно? Повсюду двойственность человеческой личности порождала — одновременно — святотатство и благочестие, истину и лживость, ненависть и любовь. Время постоянно стремится к танцевальным канонам, которые предполагают наличие двух партнеров, диалог, дуэт; в танце преодолевается противостояние. Сияние этой обточенной временем и морем мраморной статуи говорит об этом так явственно…

Вернувшись в Родос, я оставляю машинку на ее обычном месте под платанами и медленно спускаюсь с холма к вилле Клеобул. В поле стоит спящая лошадь, ее шкура блестит от росы. Когда я дохожу до эспланады, то вижу, что в комнате дежурных офицеров горит свет. Такое случается редко, разве что задержался самолет из Каира и почту приходится разбирать ночью. Я поднимаюсь по лестнице и открываю дверь в комнату караульных. За столом, попыхивая трубками, сидят сержанты, Мэннерс и Киркбрайд, играют в рамми. Они неразлучные друзья, и им всегда выпадает вместе отбывать утомительную вахту; люди они пожилые, семейные и предпочитают тихую жизнь, все эти развеселые праздники и танцы их не прельщают, поэтому их всегда видишь на дежурстве поздно ночью, или если вдруг все начальство вынуждено отбыть по какому-то делу.

— Он пришел, сэр, — говорит Мэннерс, на секунду вынимая трубку и чисто символически приподнимаясь.

Киркбрайд, раздавшийся вширь, как матрона, прирожденный любитель пива, повторив вежливый жест своего приятеля, добавляет:

— Только что от телетайпа, сэр. Приказ паковать вещи. Я послал вестового на виллу Бригадира.

Итак, приказ все-таки пришел. Острова передадут обратно Греции. Я радуюсь, представив, как будет ликовать генерал Гигантис, когда он услышит новости. Но к радости примешивается горечь сожаления, поскольку это означает, что мне снова придется расстаться со страной, которую уже воспринимал как второй дом.

Я поворачиваюсь и медленно спускаюсь по лестнице, а потом через узкую калитку во двор муфтия — глухую тьму двора, — так темно, что я вынужден на ощупь пробираться мимо могилы Хаскмета; просыпается коза и кидается в сторону, натягивая веревку, раскидывая копытами испражнения. В притихшем саду по-прежнему падают листья. В этом году они не стали дожидаться осени. Я вспоминаю про Э. и бреду через сад к гостинице, посмотреть, горит ли свет в ее комнате. Ставни открыты, но в комнате темно.

У себя на вилле Клеобул я зажигаю спичку, и турецкие любовники словно вскакивают с покрывала — как будто я их разбудил. Но серенада тем не менее не была прервана ни на миг. Виола и в темноте звучала под этими ангельскими пальцами; она лениво улыбалась ему; птица на ветвях над их головами все время была на посту, распевая, как будто у нее разрывалось сердце. Над камином — две белых вазы, полных сирени, тянут вверх длинные грациозные шейки. Я так явственно помню комок глины на круге и постепенное возникновение их тонких стеблей под широкими большими пальцами Эгона Хюбера и как он говорит:

— Кое-что для вас двоих, — обрезая их острым ножом, пока они вращаются; а потом снимает их, еще мокрыми, и относит в тенистую мастерскую, где они обретут глазурь. Они простояли здесь, на каминной полке, два года — напротив полки книг с пятнами от морской воды и посредственных акварелей, напротив свернутой палатки, банок с консервами, якоря. Кажется, ни одну комнату я так не любил. Здесь я проводил все свободное время — целую зиму: писал пьесу, которой не суждено было быть опубликованной или сыгранной, время от времени прерываясь, чтобы подбросить в огонь пахнущее смолой полено или посмотреть что-то в книге. Еще меня навещали здесь друзья, падавшие как ласточки с неба — Пэдди и Ксан; Богиня Полей; Джон Крэкстон; Патрик Рейли, — все они приносили с собой ароматы внешнего мира. Ромни Саммерс, Трикоглу и Джим Ричардс, я часто их вспоминал; Мэри Молло и Кэйти П., которая чуть не умерла здесь. И Борис, который считал, что мне нужно найти работу в ЮНЕСКО и заявил, что «этот культ островов до добра не доведет».

Некоторое время я сижу и думаю обо всем этом, потом начинаю раздеваться. И уже почти засыпая, вижу, что к покрывалу приколота булавкой какая-то записка. Это извещение, адресованное мне на работу. В углу листа написано рукой Э.: «Вот, наконец, и оно». Извещение гласит: «Дата передачи будет объявлена в субботу. Вам надлежит закончить приготовления к свертыванию деятельности и до первого числа следующего месяца отправить рапорт в Каир, ликвидировав все формы нашего сотрудничества в средствах массовой информации островов».

Я ложусь в постель и устраиваюсь поудобнее, чтобы уснуть; но убывающая луна сдвинулась и глядит на меня сквозь не закрытое ставнями окно, так что примерно через два часа я просыпаюсь. Ночь так сияет и так полна ароматами цветов и лиан, что мне не хочется тратить ее на сон. Весть о надвигающемся отъезде превратила меня в скупца. Я одеваюсь и быстро иду через маленький город к больнице. Белая «скорая» припаркована на дорожке, в уродливом каменном вестибюле сонный дежурный санитар клюет носом, освещенный лишь слабой желтоватой лампочкой. Я не беспокою его и, поднявшись на второй этаж, на цыпочках прохожу через длинную палату к кабинету Миллза, расположенному в теневой стороне здания, наискосок от операционной. Я открываю дверь, прохожу через темную комнату на террасу. Она пуста, но, взглянув направо, я вижу тени сидящих за столом — на другой террасе. Сквозь плотные раскидистые кроны сосен, растущих на склоне холма, лунный свет почти не проникает.

Я разворачиваюсь и направляюсь в освещенный коридор и на пороге сталкиваюсь со своим другом. Он очень бледный и уставший, он стаскивает с рук резиновые перчатки.

— У него нет права жить, а он жив, — шепчет он с призрачной улыбкой, развязывая тесемки халата на спине и стягивая маленькую стерильную маску одним ловким плавным движением, выработанным долгой практикой. Откуда-то слева доносится слабое звяканье металла о металл. Я решаю, что в операционной идет какая-то операция, но он берет меня за руку и ведет в конец коридора к маленькой кладовой, там Хлоя, она режет хлеб и мажет его маслом.

— Входите, — шепчет она, и я, шагнув внутрь, сажусь на стул возле раковины.

— Маноли с женой на террасе. Они всё плакали, но теперь оба уснули, — говорит она.

В дверном проеме появляется голова медсестры, Миллз вскакивает и, пробормотав извинения, исчезает за дверью. Я говорю:

— Хлоя, сегодня пришли наши приказы. Мы уезжаем через две недели.

Она поднимает голову с меланхоличным и сонным изяществом, на лице у нее сочувствие. Она очень красива сейчас, с кое-как заколотыми на макушке волосами, без косметики, ее тело так молодо и естественно в этом цветастом кимоно.

— И наш тоже, — наконец говорит она. — Он пришел на прошлой неделе. Нас переводят в Абиссинию. Он не разрешал мне никому говорить, пока не зайдет разговор. Не хотел все сразу нам испортить. Все, что было.

— Гидеон расстроится. Я так и вижу его лицо, когда он узнает новости, — продолжает она. — Скоро у него останется один Хойл.

— Но, — говорю я, — приедут их семьи. Начнется новая жизнь[94].

— Это уже совсем другое, — говорит она с легкой грустью.

Теперь эмалированная тарелка полна бутербродов.

— Возьмите тарелку и побудьте с Маноли, пожалуйста. Я должна помочь Рэю. А они, когда проснутся, будут очень голодны.

Я вхожу в темную комнату и на цыпочках иду на ту террасу, тихонько ставлю тарелку на стол и опускаюсь на пустой стул, стоящий между двумя спящими. Маноли в плетеном кресле похож на восковую фигуру, сидит прямо, только голова его слегка склонилась вправо и рот открыт. Его жена-итальянка спрятала голову под шалью, как птица под крылом. Их сонное дыхание такое мерное и такое мирное. На железном столике — нетронутые стаканы с коньяком.

Сидя между спящими супругами, я чувствую, как меня охватывает ощущение отстраненности, почти покоя, так бывает, когда я один в толпе людей, полностью погруженных в свои собственные дела. Или когда наблюдаю за драмой, которая совершается у меня на глазах, но принять в ней какое-то участие я не могу.

В такие минуты твоя индивидуальность словно обретает большую внятность и значимость; смотришь на дела людские с новой высоты, воспринимая жизнь с большим, хотя и, так сказать, опосредованным пониманием — в то же время оставаясь в стороне от нее.

Сидя между греком Маноли и его женой из Италии, которые, проснувшись, снова обретут смысл жизни, совсем иной, и свет нового дня, я вижу в них не просто людей, а символы. Италия и Греция, если хотите, любовники: Италия — символ домашних дел, страстного стремления к семейной жизни и семейному порядку, это виноградники, разведенные, пядь за пядью, собственными руками, будущие огромные погреба домашнего вина; Италия, которая завоевывает, как жена или нянька, пуская в ход любовные уловки, воздействуя на неодолимую природу. И Греция: прямое, мужественное, дерзкое сознание, присущее архипелагу, полная анархия мыслей, к тому же вечное влияние агностицизма и скудной жизни; Греция, родившаяся для чувственного упоения светом, который, кажется, сияет из самых глубин земли, озаряя эти невозделанные поля, заросшие подснежниками и асфоделями. Мне кажется таким очевидным, что представления этих стран о жизни не конфликтуют, а дополняют друг друга. Какое несчастье, что здесь, среди глыб эгейского камня, островов, сорвавшихся с мастерков Титанов раскаленными докрасна, среди мельниц и источников, свернувшихся в поросших мхом чашах водоемов, эту истину никто не понял, не сделал достоянием всех людей. И Греция, и Италия принадлежат этим священным землям, как мирт и олива. Муж и жена.

А потом я вижу между фигурами спящих умирающего ребенка, и это тоже символ — но чего? Нашего мира, возможно. Поскольку именно ребенок, живущий в каждом из нас, вынужден снова и снова испытывать бесконечные трагедии, вызванные европейским сознанием. Гибель этого ребенка — такова расплата за совокупность наших мирских ошибок. А ведь только с помощью неутраченной детской непосредственности мы могли бы спасти эти утраченные культуры, полные страстной веры.

Далее я мысленно воздвигаю огромную арку над этим маленьким зеленым островом, точнее, над моими спящими друзьями. Над оторванной от мира мраморной богиней в ее музейной нише; над Гидеоном и Хойлом, храпящими среди шелковичных деревьев Трианды; над Хюбером, поворачивающим к берегу в гавани Мандраччо после ночной рыбалки; над Э., мирно почивающей на гостиничной кровати, чувствующей первое дуновение утреннего ветра из Малой Азии, когда он шевелит балконную занавеску; над бароном Бедекером и Христосом, храпящими под соснами в Сорони… все они, сами того не ведая, играют очень важную роль в моей внутренней жизни, а теперь, когда я это написал, навеки станут ее неотъемлемой частью.

Быстро светает, стало гораздо прохладнее; на полосе неба над соснами иссяк лиловатый лунный свет, и она медленно наполняется розовостью близкого восхода. Внезапно я начинаю засыпать — прямо здесь, наедине со своими мыслями. Когда придет Хлоя, какие бы новости ни принесла она от мира заново рожденного солнечного света, я встречу ее сонным молчанием, замерев между двух замерших фигур.

Спорады — поджарые волки, и охотятся они стаями; безводные, иссушенные солнцем. Эти острова вырастают по обе стороны, когда плывешь вдоль побережья Анатолии. Потом, к полудню, взгляд утыкается в лохматую зелень Коса; а потом из морозной синевы выскальзывают влажные зеленые крылья Родоса.

Как хорошо повидать места, где был когда-то счастлив — увидеть их через много лет и в иных обстоятельствах. Младенец спит в пеленках; длинная, любимая, изъезженная вдоль и поперек береговая линия идет вровень с палубой лайнера, а потом разворачивается панорама города-каждый минарет как любимое постаревшее лицо земного друга. Я точно смотрю в колодец, надеясь вновь увидеть лица Хойла, Гидеона, Миллза — и темную, пылкую красоту Э.

Перед нами сгущается ночь, другая ночь, и Родос начинает погружаться в равнодушное море, откуда его теперь может извлечь только память. Высоко над Анатолией висят облака. Теперь другие острова? Другое будущее?

Думаю, нет, после того как пожил у Венеры Морской. Рана, оставленная ею, не заживет никогда — останется до самого конца света.

В некоторых областях Греции январь называют «резчиком», поскольку в эту пору хозяин дома обрезает лозу и деревья. Погода на Крещение служит предзнаменованием. Это отражается в следующей пословице:

Леса расцвечиваются первыми анемонами нежно-фиолетового цвета (в основном, Anemone coronaria L.). Посетите цветущие луга вокруг Каса дель Пини.

7 января — праздник Иоанна Крестителя, ребятишки в масках устраивают представления на улицах.

Роскошные розовые и белые соцветия дикого миндаля (Amygdalus communis L.) повсюду. Цветение часто начинается еще в середине декабря. Красивее всего— заросли на холмах.

Появляется скромный зимний крокус цвета лаванды (Crocus SieberiG.)

Цветет японская мушмула. Ее аромат сильнее всего сразу после заката. Зацветают глицинии.

Погода в этом месяце часто ясная, сухая и холодная (дни Альционы).

На второе число выпадает праздник Очищения Пресвятой Девы Марии[96] (наше Сретенье), и принято считать, что погода, выдавшаяся в этот день, продержится еще сорок дней.

Анемоны все еще хороши.

Начинает цвести большой фиолетовый барвинок (Vinca Major L.).

Появляются сине-фиолетовые ирисы (Iris cretensis Janka).

Появляются чудесно пахнущие нарциссы (Narcissus ТахеиаЪ.), особенно в болотистых местах.

Продолжает цвести глициния.

Первая кукушка и ранние весенние ветры. (Угольщики боятся пения кукушки, поскольку оно предвещает сухую погоду.) Первые цикады приветствуют солнце, а под карнизами строят свои гнезда ласточки. (Разрушишь ее гнездо — весь покроешься веснушками, такова всем известная примета.) Первого числа мальчики мастерят деревянную ласточку, украшают ее цветами и ходят по домам, собирая монетки и распевая песенку, которая в разных областях Греции звучит по-своему. Этому обычаю уже сотни лет.

Первые три месяца нельзя сажать овощи и поливать их, утверждают крестьяне. Если посадить в это время дерево, оно засохнет. На мартовском солнце легко обгореть; а красная и белая нитки на запястье уберегут ребенка от солнечных ожогов.

Начинают цвести некоторые орхидеи, в том числе пурпурная орхидея с висячими цветами (Orchis laxiflorа Lam.), она растет на болотистых почвах; и различные виды пирамидальных, пчелиных орхидей и орхидей-бабочек.

Появляются другие ирисы, синие, без фиолетового оттенка (Iris attica и Iris fwrentina).

Ярко-желтый болотный ирис (Iris Pseudacorus L,) расцвечивает запруды и другие болотистые места, точно вывешивает карантинные флаги.

Нарциссы еще встречаются; анемоны отцветают. Попадаются барвинки.

Апельсиновые и лимонные деревья в полном цвету.

Древовидный вереск (Eriса Arborea L.) обильно покрывается белыми цветами. Из корня именно этого растения делают пенковые трубки.

Возможно, это привой к более древнему празднику — к Малым Элевсинским мистериям в честь возвращения Персефоны. Это время красных яиц и жаренных на вертеле барашков, следующее за сорокадневным Постом. Перед Постом отмечают Мясное воскресенье и Сырное воскресенье. Неделя между ними соответствует нашей неделе карнавала[97], в греческих городах это тоже время маскарадов, черных домино и прочих шалостей. Ученые намекают на дохристианские корни, говорят, что это шутовство восходит к праздникам старика Крона в античности, а Пост связан с Элевсинскими мистериями — напоминание о долгом воздержании Деметры от пищи, когда она искала свою пропавшую дочь[98].

25 марта, Благовещенье, приходит, когда крестьяне вывешивают на балконах красные сумки и платки. Яйца красят в красный цвет, и первым яйцом мать крестит лицо и шею своего ребенка, приговаривая: «Будь румяным, как это яйцо, и крепким, как камень». Потом яйцо кладут возле семейной иконы Богоматери до следующего года.

В Страстную пятницу нельзя прикасаться к уксусу. Иначе быть беде, поскольку в этот день иудеи увлажняли им губы распятого Христа.

В Великую субботу нельзя мыть голову, иначе рано поседеешь.

Всенощная в Пасхальное воскресенье — самый главный праздник года, и ни один путешественник не должен пропустить эту впечатляющую церемонию. В деревнях в церковном дворе под деревом читается Евангелие. В конце благая весть о том, что «Христос воскрес», объявляется под звук гонгов и взрывы петард, в темной церкви священник поднимает освященную свечу и призывает паству: «Придите и возьмите свет»; молящиеся зажигают восковые свечи от его свечи и передают свет назад, в темную церковь, остальным прихожанам. Если удастся донести свою свечу до дома так, чтобы она не погасла, весь год будет удачным.

В предгорьях стригут овец, и воздух полнится жалобным плачем ягнят, не узнающих своих остриженных маток; примерно 23 апреля (день Святого Гeopгия, покровителя разбойников и англичан) пастухи возвращаются в горы со своими стадами.

Орхидеи в самом цвету. Ирисов тоже много. Нарциссы кончаются.

Весенние асфодели (Asphodelus micricarpus Viv.) выпускают ветвистые (в форме колоска) соцветья белых цветов в оливковых рощах.

Аронник (Dracunculus vulgaris Schott) открывает огромные зелено-коричневые с фиолетовым соцветия (похож на лилию-переросток, редкое растение), и его можно издалека вычислить по резкому запаху — запаху падали.

Начинает раскрывать милые желтые цветочки опунция (Opuntia Ficus-indica).

Цветет желтая лакфиоль (Chieranthus chieri L.).

Зацветает ладанник — розовый, белый и желтый.

Иудино дерево (Cercis siliquastrum L.) иногда зацветает к концу месяца.

На холмах взрываются желтыми цветами утесник (Calycolome villosa) и ракитник (Spatium junceum L.).

Поля усыпаны златоцветами (Crysanthemum coronarium L.).

Компании устраивают пикники и «приносят с собой май»; молодые люди в деревнях плетут венки и вешают их возле дверей своих возлюбленных; но для женитьбы май неудачен, поскольку, как гласит пословица, «в мае женятся ослы».

Все еще цветут ладанник, барвинок, опунция и аронник.

Иудино дерево в самой поре, его пурпурные всполохи видны по всей округе. Утесник и ракитник зацветают в полную силу. Болотные ирисы продолжают набирать бутоны.

Отцветают орхидеи.

Ползучий клематис (Clematis flammula L.) раскрывает белые цветы. Крестьяне называют его ласточкиным цветом — хелидония — возможно, потому, что он появляется, когда возвращаются ласточки.

Начинает цвести дикий тимьян (Thimbra capitata Griseb.) к радости пчел, которые делают гиметтский мед.

В полном цвету деревья белой акации (Robinia Pseudacacia L.)

В некоторых областях его называют «жнецом», поскольку обычно в этом месяце начинают собирать урожай. На 24 июня выпадает рождество Святого Иоанна Крестителя, отмечающееся бурными празднествами с потрескивающими кострами.

Нигелла (любовь-в-дымке, она же дьявол-в-кустах)[99]раскрывает нежные голубые цветы.

Семена китайского ясеня (Ailantus glandulosa Desf.) — массы оранжевого и малинового.

Бешеный огурец (Ecbalium elaterium) раскрывает бледно-желтые цветы. В течение месяца он войдет в пору, и тогда берегите глаза. Опасен до сентября.

Тимьян в полном цвету, также мята и шалфей.

Болотный ирис и опунция продолжают цвести.

Каперсник (Capparis inermis) начинает цвести, у него большие белые цветы с длинными пурпурными тычинками. Растет в скалах у берега моря.

Листья синеголовника обретают металлический синий цвет.

Появляются яркие багряные цветы граната; он цветет и в июле.

Непорочное дерево (Vitex agnus-castus L.) раскрывает пурпурные цветы, особенно вдоль побережья. Древние греки считали, что запах его листьев и цветов является «анти-афродизиаком», отсюда и название.

В некоторых районах — «молотильщик», видимо потому, что в этом месяце обмолачивают зерно. В Македонии фермеры пекут тонкий, как вафля, хлеб из зерна нового умолота, который крошат в колодцы и раздают прохожим; он называется хлебом кузнечика — приношение любимому насекомому фермеров. Насекомое месяца — цикада, их оркестры наполняют долгие вечера низким стрекотом. Иногда в это время на неделю-две на равнинах возле Малоны появляется ее дальний родственник, саранча, все в тревожном ожидании; однако до сих пор ее опустошительные набеги пресекались в зародыше. Считают, что саранчу приносит ветром из Африки. 30 июля в Сорони устраивают грандиозный праздник на открытом воздухе в честь прибытия Святого Саула (Савла), который был спутником Святого Павла, когда их корабль потерпел крушение у Линдоса. (Возможно, это случай переноса имен и атрибутов — как бывает с античными богами?)

Цветет фиолетовый дельфиниум (Delphinium junceum Dc.). Также в августе.

Испанский «золотой корень» (Scolymus hispanicus Lam.) раскрывает цветы на невозделанных землях.

Распускаются желтые цветы на стрелках коровяка (Verbascum undulatum Lam.).

Некоторые цветы и травы крестьяне используют для приготовления рыбьего яда. Много нарядных кустов розового олеандра (реже — белого).

По-прежнему цветет опунция.

Агава (алоэ) еще в мае выбрасывает вверх цветонос, а сейчас набирает силу плотное, похожее на шишку соцветие, полное желтовато-зеленых цветков. Цветет и в сентябре.

Птица месяца — галка, а начинается август с Воздвижения Креста Господня, пресвятого и пречистого. Этот праздник подготавливает к другому посту, который предшествует празднику Успения Богоматери. 23 отмечается праздник Господа Милосердного; 29 праздник Усекновения главы Иоанна Предтечи возвещает о более строгом соблюдении поста.

При всем том август — месяц больших танцевальных праздников, и панагирии проходят в Марице 6 августа, хотя в Трианде и Кремасто главные праздники Богоматери приходятся на 15 и 23 и являются самыми знаменательными событиями года, туда съезжаются жители Сими, Коса, Касоса и других островов, и горцы из дивных деревень вроде Сианы, костюмы и танцы которых напоминают о бесшабашности Крита.

Прекрасная песчаная лилия (Pancratium manitmum L.) расцветает белыми цветами в прибрежных песках.

Каперсник все еще цветет (до сентября).

14 в Калитисе проходит праздник, посвященный Кресту. Бездетные женщины совершают утомительное паломничество на вершину горы Цамбика со множеством обрывистых склонов, это под Сан-Бенедетто, и там, в часовне Богоматери, съедают по маленькому кусочку фитиля от одной из лампад, который излечит их от бесплодия. Если ребенка, рожденного в результате лечения, не назовут в честь Богоматери, он умрет.

Осенние асфодели (Scilla autumnalis L.) раскрывают плотные гроздья белых цветов в оливковых рощах. Крестьяне делают крысиный яд из их огромных луковиц.

Сбор винограда (начинается).

Золотой месяц, месяц Святого Деметрия; на его празднике 26 откупоривают бочки и пробуют молодое вино. В октябре много свадеб, все с нетерпением ждут погожих дней, которые обычно выпадают в середине месяца, их называют «коротким летом Святого Деметрия».

Вовсю идет сбор винограда.

Похожие на крокус Stembergia sicula Tin. раскрывают желтые цветы после первых осенних дождей.

Осенняя мандрагора (Mandragora autumnalis) зацветает пурпурными цветами примерно в это же время (редкий цветок).

Цикламены только начинают свой лиловый потоп.

Во многих областях до сих пор называется «сеятель», поскольку начинается время сева. Самый популярный святой месяца — Святой Андрей, его праздник выпадает на последний день. Он приносит первый снег (говорят: «Святой Андрей бороду выбелил»). Праздник Богоматери—21, иногда на Родосе не отмечают. 18 числа — Святой мученик Платон (которого народное невежество превратило в Святого Платана, в дерево, поскольку имена очень похожи). Погода, стоящая 18, продержится весь Адвент (сорок дней Рождественского поста). На небе теперь видны Плеяды, и первые шторма гонят рыбаков на зимние квартиры. Печаль умирающего года едва ли может развеять праздник Святого Андрея, во время которого все едят «локумадес» — хрустящие, как вафли, пончики.

Настает пора осеннего крокуса (Crocus laevigatus). Цветы — от белого до розовато-лилового.

Также появляется шафранный крокус (Crocus cartwrightianus). Пурпурные цветы. Из луковиц делают приправу «шафран».

Цикламены в самом цвету.

Плоды апельсиновых и мандариновых деревьев все ярче, все сильнее отливают золотом.

Святой месяца — Святой Николай, и по праву; мореходу святой покровитель больше всего нужен в конце года; но в списке святых есть много других:

4 декабря — Святая Варвара,

5 — Святой Савва,

6 — Святой Николай,

12 — Святой Спиридон.

После Спиридона день прибывает по зернышку — по-гречески это гнусный каламбур.

Здесь приведены некоторые крестьянские средства лечения, с позволения автора процитированные по статье, напечатанной А. Рэймондом Миллзом в «Бюллетене истории медицины», который издан университетом Джона Хопкинса.

Абсцессы

1. В качестве горячей припарки используется и> мельченный лук с мастикой.

2. Вынимают из луковицы сердцевину, наполняют потом сахаром, ладаном, толченым сухим тростником, оливковым маслом и небольшим количеством мыла. Запекают в духовке и прикладывают горячей к больному месту.

3. Собирают улиток, извлекают из панцирей, измельчают и прикладывают.

4. Печеный картофель без кожуры, смешанный с маслом и сахаром, используется в качестве припарки.

Облысение и выпадение волос

1. Смешать чеснок, динамит и измельченную черепицу и сделать пасту, добавив воды. Побрить голову и нанести пасту. Сверху покрыть коровьим навозом.

2. Измельчить сушеного навозного жука, смешать со спиртом и нанести на места облысения.

3. Два яичных желтка смешать с порошком из сухих фиговых листьев. Нанести пасту на волосы. Лечит облысение и перхоть.

Роды

Часто роженицу усаживают, для этого существует специальный стул с вырезанным сиденьем (между прочим, сейчас в одном лондонском роддоме опробуют новую методику: положение «на корточках»). В музее Кипра есть терракотовая фигурка женщины, рожающей в сидячем положении, ее держат за руки, а повитуха принимает ребенка. Фигурка сделана ранее V века до н. э., очевидно влияние финикийского стиля.

Чтобы облегчить боль при родах, отваренные отруби (pityron) заворачивают в ткань и эту горячую «грелку» прикладывают к животу. Для создания сухого тепла используют еще нагретую черепицу (keramidi).

Через семь дней после рождения ребенка повитуха проделывает следующее: ставит босую ногу в промежность женщины и тянет за руки — сначала за одну, потом за вторую. После чего влагалище спринцуют, теперь женщине разрешается вступать в половой контакт. Процедура проводится для того, чтобы «вправить» половые органы, и ее эффективность подтверждена женщиной, родившей пятнадцать детей!

Ожоги

Чернила используются таким же образом, как дубильная кислота.

В большинстве случаев щедро наносится мастика и накладывается легкая повязка. Говорят, что при таком лечении исключена вероятность попадания инфекции.

Простуда

Грубая овечья шерсть обмакивается в смесь из паприки и мастики, затем ею энергично растирают все тело.

Конъюнктивит

Промыть глаза виноградным соком или несколько раз поморгать, чтобы вызвать слезы. Еще применяют коровью или собственную мочу. У моего друга-офтальмолога был в практике случай двустороннего гонококкового конъюнктивита — результат подобного лечения. Ребенок лишился обоих глаз.

Рожистое воспаление

1. Растворить медный купорос в мастике и втирать в пораженный участок кожи.

2. Положить на больное место кусок красной ткани. Потом берут семь кусочков смолистого дерева и семь кусочков ваты. Кусочек ваты кладется поверх красной ткани, а кусочек дерева поверх ваты. Дерево поджигают, и как только вата загорится, огонь гасят пальцами, приговаривая:

Это можно перевести примерно как:

На берегу, на песке,

спариваются безбородые,

пенис у них вместо плуга,

а мошонки вместо пары быков.

Спрячем семя от дурного глаза,

И не пустит корней зараза.

Процедура повторяется семь раз.

Все это очень напоминает античные фаллические обряды, в которых непристойными словами и жестами отгоняли злых духов, и одновременно это обеспечивало хороший урожай.

Лактация

Янтарные бусы на шее беременной обеспечат обилие молока, еще полезны вино и горячие ванны. Если мать не хочет больше кормить ребенка, на спину под одежду вешают ключ. Из глины с плоской крыши (patelia) делается паста и наносится на грудь, чтобы «затворить» молоко. (Любопытно, что египетские арабы тоже используют глину с крыши для тех же целей, только к глине подмешивают еще навоз.) Считается, что, пока женщина кормит ребенка грудью, она не может забеременеть. Я видел детей трех с половиной лет, которых матери все еще кормили.

Беременность

Желание женщины есть что-то необычное в это необычное время должно непременно быть удовлетворено. Если она, не получив желанного лакомства, дотронется до своего тела, в том месте, где она себя потрогал а, у ребенка будет родимое пятно. По родимым пятнам детей якобы можно определить, чего именно хотелось отведать будущей матери.

Проблемы с пищеварением вызваны тем, что у находящегося в материнском чреве младенца растут волосы. Несварение лечится ложкой кунжутного семени.

К перерезанной пуповине новорожденного прикладывают кофе — в качестве вяжущего и обеззараживающего средства.

Беременной нельзя сидеть скрестив ноги, иначе у ребенка «пуповина обовьется вокруг шеи».

Пол

Чтобы определить пол ребенка, используют такие методы:

1. На седьмом месяце беременности сцеживают в стакан с водой каплю грудного молока. Если молоко растворяется, родится девочка. Если капля останется целой и как бы встанет в воде, будет мальчик. Тут совершенно очевидна фаллическая символика.

2. На стулья кладут нож и ножницы и прикрывают их подушками. Прежде чем это все сделать, будущую мать выгоняют из комнаты. Потом зовут, чтобы она выбрала стул. Если она сядет на нож, будет мальчик; если на ножницы, будет девочка. Нож — еще один фаллический символ.

Оспа

Греки называют ее «эвлогия». Что значит: «та, о ком надо говорить с почтением». Это сродни древнему страху перед всемогущими злыми духами. Их нельзя оскорблять. Отсюда и столь почтительное имя. Очевидно определенное сходство с боязнью Дурного Глаза.

Мидлтон, Томас (1580–1627) — английский драматурги комедиограф.

Цвета греческого флага.

Клеобул (VI в. до н. э.) — один из «семи греческих мудрецов», был правителем (тираном) родосского города Л индоса.

Тиберий, Клавдий Нерон (42 до н. э. — 37 н. э.) — римский император, 8 лет прожил на о. Родос в добровольном изгнании.

Названа так, потому что эта статуя была найдена в море.

Название местности и озера близ Александрии.

Паломничество

Полиокрет, Деметрий (р. в 336 г. до н. э.) — греческий полководец и завоеватель, в 305–304 гг. осаждал о. Родос.

Кассий, Гай — римский политический деятель, в 42 г. до н. э. захватил Родос и вывез в Рим множество произведений искусства, в том числе всемирно известную скульптурную группу «Лаокоон».

Кастелло — Дворец Великих магистров, был построен в ХЛ'в., во времена турецкого владычества разрушен взрывом пороха, хранившегося в подвале. Восстановлен в 1939 г. итальянцами для Муссолини и короля Виктора Эммануила 1П.

Названа в честь турецкого адмирала, убитого при осаде Родоса в 1522 г.

Во время осады на Родосе съели почти всех кошек, из-за чего впоследствии остров заполонили крысы, одолеть которых удалось лишь кошачьему подкреплению, вывезенному с Кипра. В то время домашних питомцев, ценившихся очень высоко, накрепко привязывали. (Прим. автора.)

Бертон, Ричард Френсис (1821–1890) — легендарный британский исследователь, писатель и переводчик.

Флеккер, Джеймс Элрой (1884–1915) — британский поэт, за время своей службы консулом выпустил несколько сборников стихов о своих путешествиях.

Ну пойдем же, милый… Идем… Будь благоразумен (фр.).

Он такой странный. Но скажите, он и вправду англичанин? (фр.).

«Хронос», греческая ежедневная газета, существует до сих пор. (Прим. автора.)

Сёра, Жорж (1859–1891) — французский художник, создавший новый неоимпрессионистский стиль — пуантилизм.

Поликсена — дочь Приама и Гекубы, после падения Трои была принесена в жертву на могиле Ахилла его сыном Неоптолемом (греч. миф.).

Тлеполем — сын Геракла, считается основателем родосских городов Линдос, Ялисос и Камирос, один из претендентов на руку Елены (греч. миф.).

Полностью разорен — вон тот тип (фр.)

Эпиталама (греч.) — стихотворение или песнь в честь свадьбы.

Последний фашистский губернатор острова, чьи цветистые и безвкусные перестройки памятников едва не разрушили блистательную и вдумчивую работу Марио Ларго, посвятившего полжизни управлению Родосом и его украшению. (Прим. автора.)

Аргос — древний город на острове Пелопоннес.

Во многих русскоязычных источниках эти города даны в краткой форме: Линд, Ялис, Камир. (Прим. ред.)

Спорады — название, объединяющее часть островов Эгейского моря.

Святой Деметрий (из Салоник) — христианский великомученик, жил в IVвеке. Был очень почитаем в Средние века, считался покровителем крестоносцев.

Родос в переводе с греческого — остров роз.

Лень (ит.).

Он был поэтом, сослан за сатирические стихи. (Прим. автора.)

Имеется в виду Карл Бедекер (1801–1859) — немецкий издатель всемирно известных туристских справочников.

Ёжиком (фр).

Перевод М. Грабарь-Пассек.

Майоль, Аристид (1861–1944) — французский скульптор и керамист.

Намек на героиню последнего романа Джойса «Поминки по Финнегану» (1939), чрезвычайно трудного для восприятия.

Додеканес (греч) — буквально: двенадцать островов, Родос — крупнейший из этого архипелага.

Левант — общее название стран восточного Средиземноморья.

Артемизия — правительница г. Галикарнас (совр. Бодрум), в знаменитой Саламинской битве (480 г. до н. э.) участвовала на стороне персов, а не греков.

Баллиста — древнее орудие для метания камней, бревен и т. п.

Брандер — судно, нагруженное горючими и взрывчатыми веществами, которое поджигали и пускали на вражеские корабли.

Примерно от 30 до 270 кг.

От 1,83 до 3,66 м.

Около 815 кг.

Соответственно, около 550 и 915 м.

Соответственно, около 46 и 23 м.

Чуть более 32 м.

Стандартная русская транскрипция: гибрис. Широкое понятие, переводимое обычно как «наглость», «нахальство», «оскорбление» и т. д. Однако в первую очередь данное понятие означает «превышение полномочий» — как, например, в случае с героями, которые забывают о том, что они смертны, и пытаются уподобиться богам, за что их, естественно, ждет неминуемое возмездие. В этом смысле любое из ряда вон выходящее явление: великий человек, великий замысел, колоссальная постройка — рискует оказаться чересчур дерзким. Так что опасения родосцев, связанные с восстановлением Колосса, вполне отвечают духу древнегреческой традиции. (Прим. перев.)

Некоторые крестьянские лекарственные средства приведены в Приложении. (Прим. автора.)

Он действительно попробовал. Инспекция прошла крайне успешно, и хладнокровие базовых свиней весьма восхитило инспектора, который, как стало известно, сам был трезвенником. (Прим. автора).

Я закончил предварительный набросок и надеюсь однажды опубликовать этот остроумный и неприличный роман на английском. (Прим. автора).

Мидас — наследственный титул фригийских царей. (Прим. автора)

Согласно правилам риторики, речь должна состоять из вступления. изложения сути, перечня доказательств и заключения.

Потомки Геракла.

τα πόνλια

Парис, Мэтью (1200–1259) — выдающийся средневековый английский хронограф, литератор и художник-миниатюрист. (Прим. перев.).

Гласис — открытый склон ниже внешнего крепостного вала, где нападающие подвергаются обстрелу со стороны защитников укреплений.

Леди Эстер Стэнхоуп (1776–1839) — известная английская путешественница. По пути в Каир ее корабль потерпел крушение у острова Родос. Отказалась надеть женское платье и паранджу, предпочтя турецкий мужской костюм.

Я ошибся. Это было в Линдосе или, возможно, в Малоне. (Прим. автора.)

Тимокреон — греческий поэт, расцвет его славы пришелся на 480 г. до н. э., был известным гулякой и обжорой.

Панагия — литургическое именование Богородицы.

То есть из Креста, на котором был распят Христос.

Успение Божьей Матери.

Эпидавр — город, знаменитый античным театром и святилищем бога Асклепия.

У меня не хватало смелости исследовать населенные летучими мышами подземные водоводы Камироса, пока однажды Падди и Ксан, и Богиня Полей не устыдили меня до такой степени, что я последовал за ними в темные тоннели. (Прим. автора.)

Континуум — в философии: непрерывная совокупность разных состояний окружающего мира.

Имеется в виду знаменитая монолитная скала (235 м), стоящая отвесно над морем. Крепость Монолитос, построенная в XVвеке Великим магистром д* Обюссоном, расположена в двух километрах от скалы.

Имеется и виду часовня Святого Пантелеймона.

После Линдоса и Каттавии ландшафт становится более жизнерадостным (фр.).

Паксимади.

Демархус — выборный руководитель греческой общины (дема).

То есть Зевса «городского».

Солон (ок. 640—560до н. э.) — видный политический деятель и поэт, считался одним из Семи мудрецов.

Имеется в виду византийский император Андроник II Палеолог.

В 1308 г. папа Клемент V санкционировал переход Родоса под управление госпитальеров, а в 1310 г. Орден перенес свою штаб-квартиру с Кипра на Родос.

В античности острова этого архипелага называли Спорадами (ныне — Южные Спорады).

Кастель-Россо — средневековая крепость на острове Эвбея, расположенном рядом с Родосом.

Имеется в виду осада Родоса Сулейманом Великолепным, одержавшим победу над рыцарями Ордена.

То есть Жан Фернандес де Эредия (1376–1383).

Имеется в виду книга итальянского историографа Бозио: «История воинствующего Ордена госпитальеров Святого Иоанна Иерусалимского» (1602).

Имеется в виду правитель Османской империи Сулейман Первый (Великолепный) (1494–1566).

Палимпсест — рукопись, написанная после смывания (на папирусе) или соскабливания (на пергаменте) прежнего текста.

Олень — символ острова Родос.

Имеется в виду Парижская мирная конференция 1946 г., рассмотревшая проекты мирных договоров государств антигитлеровской коалиции.

Из греческого Священного легиона. (Прим. автора).

Отвращение к жизни (лом.)

На самом деле я был в ответе исключительно за политический аспект. Позже я основал первую еженедельную греческую газету «Тек-ни», где не раз печатались стихи Маноли. (Прим. автора).

После падения фашистского режима остров оставался под управлением Британии — до 7 марта 1948 г.

Имеются в виду дары паломников чудотворной иконе «Благовещенье» в церкви Панагии Эвангелистрии на острове Тинос.

Демон (греч.).

Агиограф — составитель жизнеописания святого.

И усыпанный кунжутным семенем. (Прим. автора.)

Здесь: несколько усеченные, незавершенные.

То есть на 182 см.

Увы, не для Гидеона. Он погиб, пересекая не отмеченное на карте минное поле на Нисиросе, оставив в нашей жизни пустоту, которую ничем не заполнить. (Прим. автора.)

Я должен поблагодарить доктора Теодора Стефанидиса за помощь в составлении календаря. (Прим. автора)

Согласно Библии, на сороковой день после рождения сына Богородица пришла в Иерусалимский храм совершить обряд очищения и при несла туда Иисуса. Там и произошла встреча (сретение) родителей Божьего Сына со старцем Симеоном, предсказавшим, что Иисус станет Спасителем людей.

У православных: масленица или сырная седмица.

То есть Персефону.

Русские названия: «девица в зелени», «чернушка».