В ЦЕЛЯХ ОЗНАКОМЛЕНИЯ! При распространении файла или же выставления фрагментов указывать меня.

Автор: Маргарет Роджерсон

Книга: Тайны Поместья Торн

Серия: Магия шипов (книга 1.5)

Перевод и редактор: ПЕРЕВОД lenam.books (https://t.me/translationlenambooks)

ОДИН

— Я ЭТОГО НЕ ДЕЛАЛ! — твердил Натаниэль, высунувшись из парадной двери поместья и беспомощно глядя на лианы, трепыхающиеся вдоль терновой изгороди, на ожившие топиарии¹, рыскающие по саду, и на угрожающий магический шторм, который завывал вокруг Поместьем Торн, неся в вихревом циклоне листья, ветки и рыхлые булыжники. — Клянусь нечестивой могилой Бальтазара, я ничего не делал.

Элизабет бросила на него скептический взгляд.

— Чаще всего, когда ты так говоришь, оказывается, что на самом деле…

— Да, да, я знаю.

— Например, когда на Проспекте Лаурель² начался дождь из чашек…

— Я думал, мы договорились не говорить об этом.

— А когда молния разнесла одну из башен Магистериума…

— Понятно. Но ведь мне не приснился еще один кошмар прошлой ночью, не так ли? Ты бы точно заметила.

Она почувствовала, что краснеет.

— Нет. Не заметила.

Он усмехнулся, выглядя несправедливо красивым в ночной рубашке, с развевающимися рукавами и темными волосами, развевающимися во все стороны от ветра.

— В любом случае, все это как-то связано с чарами поместья. Посмотри на улицу за воротами, они совершенно обычные.

Она прищурилась сквозь полосы клубящегося мусора и увидела, что он прав. Остальные жители Хемлок-парка, похоже, наслаждались солнечным, мирным февральским утром. Это не могло успокоить ее. Тем более что прямо за циклоном собралась толпа, а на самом переднем плане стояла группа…

— Репортеры, — мрачно сказал Натаниэль.

— Элизабет Скривнер! — взволнованно закричали они, заметив, что входная дверь открылась. — Магистр Торн! Не могли бы вы прокомментировать ситуацию? Вы потеряли контроль над своей магией? Правда ли, что ваш демон вернулся?

Натаниэль только нахмурился. Затем другой репортер воскликнул:

— Может ли это повлиять на вашу подготовку к балу в середине зимы, который состоится в…

Элизабет не услышала продолжения, так как Натаниэль поспешно затащил ее внутрь и захлопнул за ними дверь.

***

— Знаешь, я обнаружил, что мне он не так уж и мешает, — сказал он позже, весело наблюдая за кустом, проплывающим мимо окна в фойе. — Более того, мне кажется, что вид из окна мне нравится.

— Ты не можешь оставить его таким навсегда, — заметила Элизабет. — Это загоняет нас в ловушку. Мы будем голодать. Кроме того, похоже, что он упал с крыши.

Натаниэль с помощью трости раздвинул занавеску пошире и с интересом наблюдал, как мимо пролетел огромный кусок каменной кладки. Зрители закричали и пригнулись. Но Натаниэль выглядел только более довольным.

— О, я уверен, что у нас достаточно провизии, чтобы продержаться несколько недель. А если крыша начнет протекать, я могу просто воспользоваться магией… Скривнер? — спросил он в тревоге. — Куда ты идешь?

Она не ответила, потому что нарисовала Демоноубийцу и выскочила за дверь.

***

Мгновение спустя она вернулась внутрь, преследуемая армией лиан, кишащих по пятам, их кинжальные шипы злобно стучали по плитке фойе. Она была с дикими глазами, в ее волосах запутались листья.

— У них головы отрастают! — кричала она, рубя лианы.

— Конечно, отрастают! — закричал Натаниэль. — Это же волшебные топиарии! Я мог бы тебе это сказать, если бы ты не выскочила на улицу сражаться с ними в пижаме! — Он вызвал струю изумрудного огня, которая сожгла несколько лоз в пепел, наполнив комнату сильным запахом эфирного горения. Но это, похоже, не помогло. Как только пепел осыпался на пол, новая волна лиан хлынула внутрь, чтобы заполнить образовавшуюся брешь.

Они тянулись от живой изгороди до самого дома, их количество было неисчерпаемо. Чем больше Элизабет рубила их, чем больше Натаниэль палил по ним огненными шарами, тем больше они разрастались, как головы гидры. В конце концов, ход битвы переломился, когда из зала появилась Мёрси³, издала боевой клич и ударила по лианам метлой. На мгновение это сработало, хотя бы благодаря эффекту неожиданности: живая изгородь попятилась назад, выглядя довольно шокированной. Не успела она опомниться, как Элизабет пробилась к двери и со всей силы захлопнула ее, прихлопнув один колючий усик, который настойчиво пробирался внутрь. Не желая отступать, она отрубила его конец мечом.

Все стояли и с немым ужасом смотрели, как лиана, еще живая, порхает по ковру. В конце концов Мёрси хватило ума заманить ее в ловушку под перевернутым мусорным ведром.

— Похоже, мы застряли внутри, — заметила она, глядя на то, как мусорное ведро яростно скачет и гремит по ковру.

— Похоже на то, — весело ответил Натаниэль. — Как это неудобно. У меня уйдут недели на то, чтобы разобраться с этим.

Элизабет сделала паузу, вспомнив, что начал говорить репортер, а затем набросилась на него.

— Что такое Среднезимний Бал?

Он был занят тем, что вытирал с рукавов пепел от сгоревшей лозы.

— Поверь мне, Скривнер, тебе лучше не знать. Представьте себе, что тебя запихнули в старый колдовской бальный зал, где люстры зачарованы так, что капают воском на каждого, кто критикует закуски, и часами мучают светскими разговорами.

— Это светский прием, госпожа, — раздался шепот из зала.

— Именно, — сказал Натаниэль.

Иногда Элизабет все еще испытывала удивление при появлении Сайласа. Стоя в тени коридора, он был похож на привидение, и легко было представить его таким — бледным, бесплотным, с узким силуэтом, готовым в любой момент раствориться в плинтусе. Ей было трудно отделаться от мысли, что он плод ее воображения или даже иллюзия, надуманная Натаниэлем в одном из его кошмаров. Но он был несомненно реален. Она прикасалась к нему. Ранее он подал ей завтрак.

Она не могла разглядеть его лица, но ей показалось, что он изо всех сил старается не смотреть на слой пепла, покрывающий плитку фойе, или, если уж на то пошло, на мусорное ведро, решительно направляющееся в сторону гостиной.

— Это ежегодная традиция колдунов, призванная поддерживать отношения между домами, — мягко продолжил он. Каждую зиму хозяином бала выбирается другой маг.

Элизабет с подозрением посмотрела на Натаниэля. За последние несколько недель она не раз ловила его на том, что он подбрасывает в огонь письма с формальным видом.

— В этом году ты должен вести бал, не так ли?

— Не понимаю, почему я должен это делать. — Он вернулся к вытиранию пепла с рукавов. — Еще два месяца назад я больше не был колдуном.

Ее глаза сузились.

— Ты пытаешься выкрутиться, используя чары поместья?

— Нет, но жаль, что я до этого не додумался. Гениально, не правда ли? — Снаружи кто-то закричал.

— Репортер, — объявила Мёрси, заглядывая сквозь шторы. — Все еще жив.

— Как жаль, — сказал Натаниэль.

В какой-то момент Сайлас вышел на свет, хотя Элизабет не видела, как он двигался. Его мраморно-белые черты выглядели не менее неземными в свете позднего полудня, просачивающегося сквозь свинцовые стекла, которые перемигивались с проносящимися мимо обломками, отбрасывая тень на клетчатую плитку фойе.

— Пожалуй, мы можем пройти в столовую. Я приготовил ужин, который уже остывает.

В его мягком голосе не было и намека на угрозу. Тем не менее, все поспешили повиноваться.

Столовая оказалась на редкость стильной даже для Сайласа. На полированной ореховой поверхности длинного стола отражались огоньки светильников и мерцали от обилия серебряных приборов и супниц. Каждое место было официально сервировано изящными фарфоровыми и нефритовыми подставками — не только их три места, но и все восемнадцать. Мёрси замешкалась на пороге, прежде чем жестко занять место, ее лицо было мрачно, словно она готовилась к битве.

Элизабет озабоченно нахмурила брови, но тут вернулся Сайлас с блюдом в руках, и ее сознание распалось от запаха. Она съела три порции белорыбицы, потеряв голову от пряного имбирного соуса и нежного хруста снежного горошка, прежде чем вновь обрела способность здраво мыслить. Когда она наконец подняла глаза, Натаниэль протыкал вилкой свое блюдо.

Она почувствовала укол сочувствия. Перспектива публичного возвращения в магическое общество далась ему нелегко. Не после травмы, не после репортеров, не после вопросов о его колдовстве. Но ее доброжелательность быстро улетучилась, когда разговор зашел о налаживании чар, и он притворился, что засыпает.

— Если никто не отдавал им приказы, то почему они должны были проснуться? — спросила Мёрси, бросив неуверенный взгляд на Натаниэля, который, раскинувшись на стуле, громко храпел. — Может быть, поместье пытается сказать нам, что мы окажемся в опасности, если покинем его? Это ведь не что-то вроде Эшкрофта? — К этому времени она уже была в курсе почти всех деталей событий прошлой осени.

Сайлас взглянул на нее из-под ресниц. Элизабет напряглась. Она не могла этого объяснить, но почему-то каждый раз, когда он признавал присутствие Мёрси, ее охватывала тревога, хотя с тех пор, как он вернулся и застал ее в поместье в качестве служанки, он был с ней предельно вежлив.

К ее непонятному облегчению, он лишь ответил:

— Не обязательно, мисс. Древние заклинания, подобные тем, что заложены в фундамент этого поместья, с возрастом часто становятся неустойчивыми. Я полагаю, что скорее всего произошло нечто такое, что вызвало незначительное изменение заклятий. Колдуны со временем добавили свои собственные оговорки, некоторые из которых весьма специфичны. Может ли кто-нибудь из вас вспомнить что-нибудь необычное, что вы делали за последние двадцать четыре часа?

Он спросил это очень мягким тоном, но тут же все повернулись и посмотрели на Натаниэля, который доказал, что не спит, открыв глаза и зашипев в знак протеста.

— Ну, я не могу, — твердо сказала Мёрси.

— Я вчера весь день была в кабинете, работала, — добавила Элизабет.

— Меня почти не было дома! — воскликнул Натаниэль. — Я был в Магистериуме, консультировался по артефактам Эшкрофта. Я вернулся только после наступления темноты, а потом…

Они обменялись взглядами, вспоминая.

— Что? — спросила Мёрси.

— Ничего, — быстро ответила Элизабет. И действительно, это не могло быть важным. Она уже много раз спала в комнате Натаниэля; она делала это почти каждую ночь во время его выздоровления, чтобы быть рядом, если ему понадобится встать, чтобы сходить в туалет, или если ему начнет сниться кошмар. Чары не возражали этому. Правда, она спала на полу, и большую часть времени они не прикасались друг к другу…

Но ведь они ничего не делали прошлой ночью. Просто немного поцеловались. Несколько минут поцелуя, а потом они легли спать.

— Действительно, — неопределенно сказал Сайлас. — В таком случае, господин, я рекомендую нам удалиться на вечер, а завтра обсудить это подробнее.

***

Сайлас настоял на том, чтобы Элизабет приняла ванну, и, глядя на то, как вода в медной ванне становится коричневой, облепленной кусочками листьев, она вынуждена была признать, что это было небезосновательно. По крайней мере, он не заставил ее мыть волосы: со вздохом уступив ее протестам, он положил на тумбочку расческу из слоновой кости.

Когда ей наконец удалось справиться с непокорными путаницами, она некоторое время лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к тихим звукам, которые он издавал, открывая и закрывая ящики в комнате. Затем она заставила себя сесть, прижав руки к груди, пока с ее кожи стекала еще не остывшая вода. Сайлас расстелил полотенце на откидной ширме и положил чистый комплект ночного белья на изножье кровати. Повернув шею, она увидела его из-за ширмы: он стоял, отвернувшись, и окидывал критическим взглядом ее испорченную одежду, которая безвольно свисала с его рук.

Ей редко удавалось взглянуть на него так, чтобы он этого не заметил. Она молча изучала его в сиреневом свете сиреневой комнаты. При беглом осмотре он выглядел точно так же, как и в ту роковую ночь в Королевской библиотеке, и его алебастровая красота оставалась нетронутой. Но Натаниэль был уверен, что его ранил архонт. Он не мог объяснить, откуда он это знает, только чувствовал нездоровье Сайласа как тень в уголке своего сознания.

Сайлас никогда не рассказывал, как ему удалось выжить в той стычке, и что случилось с ним потом в потустороннем мире. Если Элизабет наблюдала за ним достаточно долго и без перерыва, она начинала замечать, что в нем что-то изменилось, хотя и не могла объяснить, что именно: только то, что он как будто поблек, стал тоньше и бесчувственнее. Временами ей казалось, что в его желтых глазах таится боль, которую так же трудно истолковать, как бесстрастный взгляд раненой кошки.

Что бы его ни беспокоило, она была рада, что Мёрси теперь работает здесь, и ему не приходится все делать самому. Как только эта мысль пришла ей в голову, она тут же пожалела о том, что подумала. Сайлас, как всегда, умел читать ее. Он перевел взгляд на нее, и его губы сжались.

— Разве не лучше иметь помощь? — пролепетала она. — Просто это большой дом. Ты не должна все делать одна. — Не обязательно делать это вообще, не добавила она, поскольку этот вопрос уже поднимался, а Сайлас настаивал на возвращении к роли слуги со странной хрупкостью, которая сразу же положила конец дискуссии.

— Как скажете, госпожа, — сказал он. Он помог ей выйти из ванны, обернув полотенце вокруг ее плеч и не сводя с нее глаз. Затем он слегка поклонился и ушел.

Элизабет прикусила губу. Она вытерлась и натянула ночную рубашку, затем шелковый халат. Когда она закончила, то увидела в зеркале свое отражение: кремового цвета шелк, отороченный узором из весенних лоз, распущенные волосы волнами доходили почти до пояса. Она потрогала серебряные пряди, сверкающие среди коричневого цвета, символизирующие один-единственный день жизни, который отнял у нее Сайлас, — это соответствовало символической плате Натаниэля. По привычке она взяла Демоноубийцу со своего прикроватного столика. Затем, не раздумывая, направилась по коридору в спальню Натаниэля.

Она сказала что-то, что обидело Сайласа, но не знала, что именно или, по крайней мере, почему. Идя по коридору, она размышляла о том, что ее интересует множество вопросов, на которые, возможно, никогда не будет ответов. Она задавалась вопросом, думал ли он, когда шел в круг Архонта, чтобы принести себя в жертву, что Натаниэль все равно умрет. Ведь Натаниэль уже почти умер. Она задавалась вопросом, что он чувствовал, когда, вернувшись, обнаружил Натаниэля живым, и воспринимал ли он все те недели, что ждал призыва, который так и не пришел, как доказательство того, что худшее уже свершилось. Больше всего ее интересовало, заметил ли он, что за время его отсутствия поместье, словно паутиной, наполнилось печалью; знал ли он, как сильно его не хватает. Она надеялась, что да. Но были вещи, о которых она не могла говорить с Сайласом. Она видела взгляд его желтых глаз и понимала, что это все равно что прикоснуться к железу.

Когда она появилась в дверях Натаниэля, он сидел на краю кровати и в задумчивости смотрел в затемненное окно. Она задержалась у окна, испытывая внезапную робость. Несмотря на то, что она присутствовала на всех этапах его выздоровления, наедине с ним она часто чувствовала себя по-новому неуверенно. Все, что ему пришлось пережить от рук Эшкрофта, казалось, сделало его старше, загадочнее, сильнее — мужчиной, а не мальчиком, словно за последние месяцы он перешагнул некий невидимый порог взрослости. На это было достаточно легко не обращать внимания, когда он был смешон, что, конечно, случалось в течение почти всего дня, но когда они оставались вдвоем, и юмор, которым он прикрывался, временно отступал на второй план, она обнаруживала, что игнорировать это просто невозможно.

Стоя на месте, она, должно быть, издала звук. Он поднял голову и замер, разглядывая ее. Похоже, он ничуть не удивился, обнаружив ее с мечом в руках у входа в свою спальню. Его глаза были очень темными, а волосы слегка влажными. Ее желудок издал какой-то шипящий звук, как кубик льда, опущенный в шипящий бокал с шампанским.

— Ты можешь снова спать здесь, — сказал он, продолжая пристально смотреть на нее. — Если в окно ворвется топиарий, нам, возможно, придется отбиваться от него вместе.

Элизабет посмотрела на кровать. Это было огромное чудовище с балдахинами, вышитыми висюльками и нагромождением подушек, более чем достаточное для двоих.

— Но ты же не думаешь, что это произошло из-за того, что мы спали вместе? Спали в одной постели, я имею в виду, и целовались. (Нашлась причина для такой реакции. Тьфу. Может быть, поместье против их бездействий, т. е. дальше не зашли? Я вот против!)

— Мы же никогда раньше не целовались в этой комнате, — заметил Натаниэль, подняв брови. Ее щеки вспыхнули. С некоторым усилием ей удалось не смотреть на кресло у окна. — И даже если мы и оскорбили дом своей шокирующей неосмотрительностью, — продолжал он, — ущерб уже нанесен. Вряд ли мы сможем сделать еще хуже.

Она не была в этом уверена, но все равно перебралась на другую сторону кровати, повесила халат и скользнула под одеяло. Демоноубийца легла рядом с тумбочкой, в пределах досягаемости.

— Никаких поцелуев, — сказала она. — На всякий случай.

Он перевернулся к ней лицом.

— Да, мой ужас, — послушно ответил он с лукавым блеском в глазах.

Она взяла одну из подушек и плотно положила ее между ними, что вызвало у Натаниэля смех. Он щелкнул пальцами, и балдахины, освободившись от завязок, с тихим шелестом сомкнулись вокруг кровати, закрыв ее от посторонних глаз.

ДВА

ЭЛИЗАБЕТ ПРОСНУЛАСЬ в темноте, ни о чем не думая, кроме тепла тела Натаниэля, которое было совсем близко, почти касалось ее; она чувствовала, как свободная ткань ее ночной рубашки слегка задевает его, когда она вдыхала и выдыхала, и внезапно она стала осознавать каждое место, где шелковистая ткань касалась ее кожи. Она почувствовала запах мыла, которым он пользовался, смешанный с его собственным теплым ароматом. Его волосы щекотали ей нос. Когда она чуть-чуть сдвинула голову, его лицо оказалось в дюйме от ее лица.

Он выглядел совершенно спокойным, если не считать глубокой бороздки между бровями. Это придавало ему серьезный, но немного потерянный вид, как будто сон заставил его блуждать в незнакомых местах. Она наклонилась вперед и нежно поцеловала это место. Когда она отстранилась, он уже проснулся и наблюдал за ней.

— Скривнер, — сказал он серьезно. — Похоже, ты промахнулась.

И вот они уже целуются, настоятельно и неуклюже. Ее нос неуклюже ударялся о его, ее нога запуталась в простынях, ее локти ударялись обо все подряд — но это было неважно. Ему, очевидно, было все равно. В какой-то момент они оба чуть не свалились с кровати, и тогда единственная здравая мысль пронзила туман ее сознания, как солнечный луч: подушка. Разве здесь не должно было быть подушки?

Как только она вспомнила об этом, стон ветра в поместье поднялся до опасного воя. Сверху раздалась серия роковых ударов и скрежета, словно что-то пронеслось по крыше.

Они оба замерли, глядя друг на друга. Губы Элизабет покалывало, а дыхание Натаниэля овевало ее лицо в темноте. Никто из них не говорил, ожидая, прекратится ли шум.

Не помогло.

— Думаю, надо проверить крышу, — наконец прошептала она.

Он плюхнулся обратно на кровать, затем застонал и потянулся за своей тростью.

— Возможно, ты захочешь взять с собой Демоноубийцу.

Она высунула нос из-за вешалки и тут же пожалела об этом. В спальне Натаниэля было прохладно.

— Куда мы идем? — спросила она, натягивая халат и для надежности укутываясь одним из одеял.

Он зловеще ответил:

— На чердак.

Элизабет никогда не видела чердака. Нагнувшись, она достала Демоноубийцу. Затем она с любопытством последовала за Натаниэлем по коридору, который оказался еще холоднее, чем его комната. Старинный дом стонал и содрогался вокруг них, как корабль в шторм. Когда она остановилась, чтобы раздвинуть занавески и выглянуть наружу, за окном проносились огромные хлопья снега, закрывая обзор.

Вход на чердак оказался дверью для слуг в конце коридора. За ней находилась старая узкая лестница, внутри которой температура упала еще больше: дыхание падало во мрак призрачными облаками. Натаниэль протянул ей факел и зажег его, пробормотав заклинание. Фитиль вспыхнул зеленым светом, озарив кривые ступени, проступи которых были покрыты толстым слоем пыли.

Лестница жалобно скрипела при подъеме. Натаниэль, прихрамывая, следовал за ней, готовый подхватить ее, если нога подведет; только в последний месяц он начал подниматься по лестнице без посторонней помощи.

Грохот становился все громче, чем ближе они подходили к чердаку. Это всего лишь отвалившаяся черепица, сказала она себе, хотя по звуку было похоже, что на крыше сидит демон и пытается пробраться внутрь. Сердце заколотилось, когда Натаниэль открыл вторую дверь на верху лестницы, открыв темное, зияющее пространство. Она удивленно огляделась вокруг.

Колышущееся на сквозняке пламя костра освещало музейное нагромождение предметов, уходящих в темноту: зачехленная мебель, огромные потускневшие зеркала, детская лошадка-качалка, дорожные сундуки, старомодные пальто и платья, висящие на латунных вешалках, коробка с жутковатыми куклами, средневековые доспехи на подставке и, как ни странно, целая карета. Через мгновение она узнала в ней ту самую карету, в которой ездила с Натаниэлем, и поняла, что никогда не спрашивала, что он делает с ней, когда не пользуется. Она предположила, что он должен исчезать здесь с помощью магии. Паутина висела над головой, как рваный серпантин, и развевалась на ветру, свистевшем сквозь щели. Было очень холодно, и все вокруг сильно пахло пылью.

— Будь осторожна, — посоветовал Натаниэль, когда она направилась к доспехам. — Можешь осмотреться, но ничего не трогай. Мне в детстве не разрешали здесь играть — некоторые предметы прокляты.

Элизабет ухватилась за рукоять Демоноубийцы, проходя мимо коробки с куклами.

— Мы должны подойти еще раз днем. — Когда Натаниэль поднял на нее брови, она пояснила: — К доспехам может подойти оружие.

— Это как раз то, что нам нужно, — чтобы ты раздобыла меч, проклятый одним из моих злобных предков. Скривнер, я знаю, что это противоречит твоей натуре чистокровного воина, но если ты увидишь что-нибудь острое, пожалуйста, сделай над собой усилие и не поддавайся.

Она едва слышала его. Ей было интересно, подойдут ли ей доспехи. На вид он был примерно подходящего размера. Она наклонилась поближе, и ее дыхание коснулось металла, на котором был вырезан замысловатый узор из шипов.

Тишину чердака пронзил слабый ржавый скрип, когда козырек шлема повернулся и посмотрел на нее, обдав струйками пыли. Она отпрыгнула назад, волосы встали дыбом. Ей пришлось несколько раз сглотнуть, прежде чем она смогла заговорить, пристально глядя на доспехи, которые теперь снова стояли совершенно неподвижно, как будто и не двигались.

— Натаниэль…

— Они прокляты, — сказал он, даже не обернувшись. Он что-то чертил на одной из балок кусочком мела, который достал из халата.

Элизабет посмотрела на лошадку-качалку.

— Тоже проклята, — сказал Натаниэль, по-прежнему не оборачиваясь.

— Зачем кому-то проклинать лошадку-качалку?

— Я вижу, ты никогда не встречались с Прадедушкой Вольфрамом. К счастью, я тоже. — Затем он погрузился в состояние сосредоточенности, которое, как знала Элизабет, нельзя было прерывать. Изумрудное свечение распространилось от его руки на балку и вверх к крыше. К счастью, то, что он делал, похоже, сработало. Дребезжание стало стихать.

Элизабет неподвижно стояла ровно посередине прохода между предметами. Она хмуро посмотрела на лошадку-качалку, а затем окинула кукол вызывающим взглядом. Они не двигались. Только она начала расслабляться, как взгляд ее упал на что-то странное в одном из углов — бледное пятно в тени, на котором проступали знакомые очертания: темные впадины глаз, прорезь рта. Она подняла тапер. В темноте за каретой смутно проплыл плетеный визави. Не раздумывая, она подняла Демоноубийцу.

— Натаниэль, — прошептала она. — Натаниэль. У тебя на чердаке гоблин.

— Что? О. — Он засмеялся. — Нет, это просто Тетя Клотильда.

— Она жива?

Это почему-то еще больше рассмешило Натаниэля. Должно быть, он произнес какое-то заклинание, потому что свеча вспыхнула еще ярче, и ее изумрудное пламя осветило раму с изображением ужасного лица, которое, как теперь убедилась Элизабет, было всего лишь портретом.

— Я должен была предупредить тебя. Сайлас положил его туда. Подозреваю, что у них с ним целая история. — Она услышала стук его трости, а затем почувствовала его тепло на своей спине. — Знаешь, возможно, ты что-то понимаешь… Интересно, она действительно была гоблином? Надо будет спросить Сайласа, может… если это…

Он замялся. Во время своего выздоровления он часто говорил что-то вроде Надо спросить Сайласа об этом или Что подумает Сайлас? но потом вспоминала, что Сайлас ушел и больше не вернется. Но в этот раз свет в его глазах померк лишь на мгновение, и он прочистил горло, заметив, что Элизабет наблюдает за ним. Она не была уверена, какое выражение появилось на ее лице, но ей показалось, что ее сердце набухло, как мокрая губка, так что, вероятно, это было неловко.

— Как я уже говорил, — продолжал он, — я уверен, что Сайлас с удовольствием расскажет нам об истории плотских отношений между людьми и… мфф.

Элизабет решительно закрыла ему рот рукой.

Они спустились по лестнице. Проходя мимо дедушкиных часов в холле, они обнаружили, что уже раннее утро. Только из-за грозы, заслонявшей небо, казалось, что сейчас глубокая ночь.

Мёрси они нашли внизу, в гостиной, она неловко держала в руках кастрюлю с пеплом из камина, как будто ей некуда было его выбросить — а может, и некуда, если она не могла выйти на улицу.

— Это был не я! — воскликнул Натаниэль, когда она повернула в его сторону злобный взгляд. — Честно говоря, почему все всегда думают, что это был я? — продолжал он с раздражением, не замечая взглядов, которыми Элизабет и Мёрси обменивались за его спиной, когда он, прихрамывая, проходил мимо них в сторону холла. — Во всяком случае, не только я, — добавил он про себя.

Дразнящий аромат пекущихся булочек поманил всех на кухню. Хотя Сайлас, должно быть, услышал их приближение, он не обернулся, когда они толпились внутри. Он открыл дверь, ведущую в сад, и с выражением глубокого упрека уставился на сплошную стену снега, навалившуюся на дом. Он плотно закрыл дверь и сделал то, чего Элизабет никогда раньше не видела: он слегка вздрогнул, как кошка, столкнувшаяся с холодом. Натаниэль поймал ее взгляд и усмехнулся.

— Вы открыли для себя что-то познавательное прошлой ночью, хозяин? — спросил Сайлас, слегка повернув голову в их сторону.

Элизабет покраснела. Натаниэль вскинул руки.

— Хорошо! Я помогу исправить чары. Вопреки распространенному мнению, у меня есть некоторые стандарты. Я не собираюсь сидеть сложа руки и смотреть, как мой дом превращается в ханжу.

— Вам лучше всего подкрепить свои силы завтраком. Доброе утро, госпожа. Мёрси.

В ответ раздался короткий вздох. Мёрси стояла позади них, на ее лице застыло настороженное выражение. Элизабет недолго размышляла над выражением лица другой девушки. Когда она оглянулась, взгляд Сайласа упал на пыльные следы, оставленные их с Натаниэлем тапочками на половицах кухни.

Началась суматоха.

— Я открою! — воскликнула Элизабет, потянувшись за тряпкой, в то время как Мёрси закричала:

— Дайте мне! — Они боролись за тряпку до тех пор, пока Элизабет не ударилась головой о стол. Когда она закончила моргать, тряпка исчезла, и Сайлас вытирал ею пол.

— Вижу, я должен еще раз напомнить вам, что я не инвалид, — заметил он, бросив на них укоризненный взгляд из-под ресниц.

Все обменялись взглядами. Все дружно согласились, что им следует больше работать по дому, чтобы Сайлас мог больше отдыхать. Но он не только умел читать их мысли, но и обнаружил, что Натаниэль сам складывает свою одежду, что было беспрецедентно и крайне подозрительно.

Наступило неловкое молчание. Натаниэль разрядил ее словами:

— Смотри, Элизабет, кажется, ты головой ударилась о стол. — Все наклонились поближе, чтобы посмотреть. И точно, так оно и было.

Через несколько минут, после неловкого объяснения Мёрси о чарах, завтрак был подан. Элизабет обнаружила, что ей совсем не мешает буря, завывающая снаружи, когда она сидит в теплой, уютной кухне, где в очаге потрескивает огонь, а воздух наполнен запахом булочек. Сайлас подал их с абрикосовым джемом и мятным чаем и даже сложил салфетки в форме цветов, на что Натаниэль сказал:

— Ради всего святого, перестань пытаться запугать Мёрси, Сайлас. — Сайлас поклонился в знак согласия, он даже не пытался отрицать это.

Лицо Мёрси покраснело. С досадой Элизабет вспомнила вчерашний ужин и подумала, не делал ли Сайлас то же самое и тогда. Она до сих пор представляла себе выражение лица Мёрси, когда та садилась за стол: не удивление, а скорее мрачная выдержка человека, который уже долгое время терпит трудности. Неужели это происходило целых полтора месяца прямо у нее под носом? Она в шоке посмотрела на Сайласа. Не обращая на нее внимания, он снял чайник с огня с помощью аккуратно сложенной салфетки — она знала, что угрозу для него представляет не столько жар, сколько то, что он сделан из железа.

— Сайлас, — импульсивно сказала она, — ты можешь как-то помочь нам с защитой? Хоть немного.

Он сделал паузу, затем сказал:

— Конечно, госпожа, — снова поклонился и вышел из кухни. Натаниэль пробормотал что-то, похожее на «фаворитизм⁴».

Элизабет подождала, пока Сайлас уйдет, и неуверенно положила руку на руку Мёрси.

— Ты же знаешь, он совсем не похож на Мистера Хоба. — До Сайласа единственным демоном, с которым сталкивалась Мёрси, был гоблин, выдававший себя за дворецкого Эшкрофта.

— Я знаю, мисс, — тихо сказала она.

— Он демон совершенно другого типа. Хороший.

Мёрси возилась с ложкой, не совсем встречаясь с Элизабет взглядом.

— Я знаю. Он помог вас спасти мир и все такое, и он был порядочен со мной, и все такое. Но мисс…

— Элизабет, — сказала Элизабет.

Мёрси бросила косой взгляд на Натаниэля. Затем она еще больше понизила голос.

— Просто Господин Торн… он приказал Сайласу не убивать меня.

Натаниэль рядом с ними громко кашлянул в свой чай.

— Ты не должна был этого слышать, — прохрипел он, отдышавшись.

— Вы тоже не должны были это слышать, — ответила Мёрси. — В любом случае, — решительно продолжила она, — я стояла в коридоре, когда вы это сказали.

С булочки, которую Элизабет держала в руке, упала крошка, забытая на пути ко рту.

— Что? Когда это произошло? — спросила она, переминаясь с ноги на ногу.

Натаниэль помрачнел.

— По большей части, Мёрси, я говорил несерьезно.

— По большей части, — повторила Мёрси, пристально глядя на него.

— Сайлас никогда бы не убил тебя, — настаивала Элизабет, с трудом веря, что произносит эти слова вслух. Он бы не убил. Разве? Но опять же…

Тридцать лет, которые они с Натаниэлем поклялись ему в прошлый раз, были потеряны, когда он принес себя в жертву. Чтобы заменить их, ему потребовалось всего два дня жизни. Тогда она решила, что его природа изменилась вместе с именем, и он больше не жаждет человеческой жизни. Но что, если это было не так? Что, если он был голоден?

Прохладный ветерок потрепал ее волосы.

— Добрых демонов не бывает, госпожа, — мягко вмешался Сайлас, наклоняясь мимо нее, чтобы поставить что-то на стол. — Есть только те, у кого есть манеры, и те, у кого их нет.

Никто из них не услышал его ответа. Мёрси заметно вздрогнула; даже Элизабет, которая уже не боялась его, оказалась охвачена инстинктивной реакцией хищного животного на хищника: мурашки побежали по ее рукам, когда его серебристые волосы прошелестели мимо, а бледные когтистые пальцы скользнули от завернутого в ткань свертка, который он положил между чашками.

Натаниэль, который не вздрогнул бы, если бы Сайлас устроил ему засаду в склепе с привидениями, был явно благодарен за смену темы.

— Если это еще один пряник, отдай его Элизабет. Я пытаюсь сохранить свою изящную фигуру.

Элизабет приподнялась и с интересом посмотрела на прямоугольный сверток, вспомнив пряники, которые Сайлас пек для них на праздники. Но стоило ей с надеждой понюхать воздух, как она поняла, что на самом деле находится внутри, и почувствовала одновременно волнение и холодное предчувствие.

— Пахнет не по-дружески.

— Я так понимаю, что мы все еще не обсуждаем пряники, — сказал Натаниэль. — Или нет? Это один из тех хлебов в форме человека, который заколдован так, что бегает и кричит от ужаса, пока его не разрубишь ножом? Колдовская традиция, — объяснил он Мёрси и Элизабет, которые в ужасе смотрели на него.

— Нет, — сказала Элизабет. — Это гримуар.

ТРИ

— НЕ ПОДХОДИТ, — ПЕРДУПРЕДИЛА ОНА. — Это не дружелюбно.

Дружелюбные гримуары имели сладковатый, заварной запах старой книги, а этот пах кислым, как испорченное молоко. Все затаили дыхание, когда она поднесла сверток ближе, раздвигая ткань. Это был маленький, тонкий гримуар, размером примерно с дневник. На потрескавшемся кожаном корешке выделялась позолоченная надпись: Том XI. Это было все, что она успела разглядеть, прежде чем гримуар взорвался бешеным потоком страниц. Она выхватила книгу и повалила ее обратно на стол, прижав к себе, прежде чем она успела разлететься по комнате.

— Это же четвертый класс, — удивленно сказала она. — Он должен быть в библиотеке. — После нескольких недель, проведенных за восстановлением книг в кабинете Натаниэля, она была хорошо знакома с каждым из гримуаров Поместья Торн. По крайней мере, так ей казалось. Но этот она точно раньше не видела. — Сайлас, где ты его нашел?

— Он некоторое время жил в виде дикаря на пятом этаже, госпожа. На этаже для слуг, — пояснил он, заметив ее растерянный взгляд. — Полагаю, оно сбежало из комнаты монументов.

Элизабет даже не знала, что в поместье есть пятый этаж, не говоря уже о том, что он называется комнатой монументов. Очевидно, она была не одинока. Натаниэль поднял брови. — Что?

— Комната монументов, хозяин. Она была закрыта в 1792 году после того, как ваш дед счел ее вышедшей из моды, что может создать определенные трудности, но вы найдете в ней запись всех изменений, сделанных в палатах с момента постройки поместья в шестнадцатом веке. — Он наклонил голову к гримуару.

Похоже, то, что его прижали на некоторое время, успокоило его. Элизабет осторожно приподняла обложку, вздрогнув от треска древнего пергамента, но, похоже, ничего не было повреждено, и больше никаких тревожных звуков не раздавалось, когда она раздвигала страницы, заглядывая внутрь. Поначалу она увидела лишь списки обычных изменений, сделанных в поместье и на его территории, ремонтные работы и т. п., написанные судорожным, неприятным на вид почерком. Но потом она дошла до магической диаграммы: сложной надписи из переплетающихся рун и геометрических фигур, которая, когда она открыла гримуар до конца, всплыла на дюйм или около того от страницы, светясь бледным голубым светом. И они двигались: фигуры вращались в воздухе, как шестеренки внутри часов, окруженные прокручивающимися кругами Енохианского текста. Элизабет вздохнула. Даже Мёрси, которую редко очаровывала магия, наклонилась вперед, чтобы посмотреть.

— Это модель домашних чар, — сказал Натаниэль. Голубой свет осветил угловатые плоскости его лица и заблестел в серых глазах, когда он, наклонившись, внимательно изучал текст. — Именно так они выглядят в фундаменте. Я думаю, что этот — надзиратель, который не пускает в сад посторонних. Мой отец отключил его во время ремонта; помнится, там произошел неприятный инцидент с лапчатой собакой Леди Трокмортон.

— А почему мы не можем просто пойти и посмотреть на сами чары? — спросила Элизабет, удивляясь, что не подумала об этом раньше, но, опять же, до сих пор она представляла себе чары как неосязаемые слои заклинаний, невидимо наложенные на поместье, а не физические массивы, как круг вызова на втором этаже.

— Раскрывать их опасно. Они были созданы старым колдовством, запрещенным со времен Реформ. И они запечатаны под сотнями тонн камня. Я видел один раз, потому что отцу пришлось восстанавливать пол после затопления подвала. Это было целое производство — Магистериум прислал десятки чиновников, чтобы проконтролировать. Так что если нам и придется на них посмотреть, то только в крайнем случае. — Он сжал руки в кулаки и прижался к ним ртом, пристально глядя в гримуар. — Комната монументов… где мы можем ее найти?

— Дверь находится рядом с бюстом Эразма Торна, недалеко от южной гостиной. — Мимолетная улыбка коснулась лица Сайласа. — Желаю вам обоим удачи.

***

— Что он имел в виду, когда сказал, что дверь была закрыта? — спросила Элизабет, с любопытством разглядывая пустую деревянную обшивку рядом с бюстом Эразма. Двери не было видно.

Натаниэль в жилете и рукавах рубашки расхаживал взад-вперед перед глухой стеной, стуча тростью по полу. Он попытался пробормотать несколько заклинаний, но ни одно из них, похоже, не помогло; все, что он мог сказать в ответ на свои попытки, — это слабый запах колдовства, витавший в воздухе.

— Вы когда-нибудь замечали, что внутри усадьба кажется больше, чем снаружи? Многие комнаты были созданы с помощью колдовства, и когда нынешнему хозяину дома они больше не нужны, он — или она, в некоторых случаях — приказывает их закрыть. — С тихим шипением боли он опустился на колени, чтобы осмотреть плинтусы. — В обычных домах для этого нужно накрыть мебель и запереть двери, но в колдовских домах мы исчезаем прямо из комнат. По-видимому, где-то здесь есть даже бальный зал, но я никогда не мог его найти.

Элизабет не понимала, что делает Натаниэль. Возможно, он искал какую-то потайную задвижку.

— Куда они деваются, когда ими никто не пользуется?

— Думаю, их складывают в стены. — Натаниэль опустился на пол, прижался щекой к паркету и пристально вгляделся в щель. — Ты когда-нибудь видела эти бумажные кукольные домики, которые открываются изнутри книги? Это точно такой же, по крайней мере, так мне объясняла мама.

Элизабет сразу поняла, о чем он говорит. Однажды она уже видела такой кукольный домик, но это был гримуар, а не обычная книга. Колдун сделал его для своей больной дочери, которая умерла, не дождавшись окончания работы. Его перевезли в Саммерсхолл на реконструкцию, и директор показывал его Элизабет, когда она была совсем маленькой, всего пяти-шести летней, поэтому воспоминания были похожи на сон: как огромный позолоченный фолиант открывался крошечным ключиком, который колдун сделал для своей дочери, чтобы она носила его на шее, как библиотекарь, а затем страницы сами собой раскрывались, открывая комнату за комнатой, складывающиеся предметы мебели отрывались от бумажных стен. Окна со ставнями открывались и закрывались, сквозь занавески проникал настоящий свет, цвет которого менялся в зависимости от времени суток. Обои и обивка мебели были тщательно прорисованы. И даже звуки: звон клавесина в музыкальной комнате, треск камина в кабинете, пение певчей птицы в клетке в зимнем саду.

Последняя комната представляла собой миниатюру спальни маленькой девочки. Но в этой комнате не было ни звука, только тишина.

— Надо пойти поискать их, — сказала она, испытывая тот же трепет удивления, что и при взгляде на гримуар, и ту же острую боль в сердце. — Интересно, похожи ли они на тот проход в Королевской Библиотеке, который привел нас в архив? Натаниэль, — добавила она, нахмурившись, — твой дом действительно живой, как и Королевская Библиотека?

Она пропустила его ответ мимо ушей, потому что, как только она задала этот вопрос, она увидела дверь.

Уголком глаза она заметила дверь. Ее очертания слабо мерцали, как мираж, а когда она обернулась, чтобы посмотреть на нее прямо, она исчезла. Но пока она пристально смотрела на стену, заставляя ее подчиниться, она медленно таяла, как бы смущаясь и застигнутая врасплох. Пыль покрывала дверную ручку и лепнину, как будто ее не трогали десятилетиями. А на фасаде висела потускневшая латунная табличка с надписью «Комната Монументов».

— Благодарю, — формально сказала Элизабет, открывая дверь. Она полагала, что с потенциально разумными магическими домами, равно как и с книгами, следует быть вежливой.

— Не стоит меня благодарить, Скривнер, — сказал Натаниэль с пола. Он все еще заглядывал в щели в плинтусе, ползая по нему на руках и коленях. — Я встану для тебя на четвереньки, когда пожелаешь.

Не отрывая взгляда от двери, Элизабет потянулась вниз, взяла его за руку и подняла на ноги.

— Ах, — сказал он, просветленный. — Конечно, я должен был догадаться — твоя невосприимчивость к магии не позволяет комнатам скрываться от тебя. Хотя, похоже, тебе пришлось немного похулиганить, — добавил он, заметив, что Элизабет все еще смотрит на дверь; у нее было ощущение, что в противном случае она снова попытается исчезнуть. Убрав трость под мышку, он взялся за ручку двери.

Как только дверь открылась, Элизабет поняла, что Сайлас имел в виду, говоря о некоторых проблемах. Помещение очень напоминало тесную каталожную комнату Королевской Библиотеки со старыми деревянными ящиками, расставленными вдоль стен от пола до потолка, но в данном случае большинство ящиков висели открытыми и перекошенными. Теплый, сиропный свет, льющийся через многостворчатое окно, мерцал тенями десятков гримуаров, хаотично порхающих в воздухе. За десятилетия отсутствия присмотра все они совершенно одичали: на пыльных половицах валялись истрепанные страницы, а два маленьких гримуара налетели на третий и начали его разрывать.

— Нет! — закричала она и бросилась внутрь, чтобы прекратить драку. Разбирая три гримуара и отбиваясь локтями от вырывающихся страниц, она заметила, что на каждом из открытых ящиков висит пожелтевшая, облупившаяся этикетка с указанием годов: 1511–1515, 1516–1520 и так далее.

— С тобой все в порядке, — сказала она потрепанному гримуару, слабо трепыхавшемуся в ее обхваченных руках. — Не волнуйся. Я тебя починю.

Неудивительно, что сбежавшие гримуары перессорились между собой. Старшие не соглашались с изменениями, записанными в младших, младшие обижались на устаревшие мнения старших. Ящики предназначались не только для упорядочивания, но и для того, чтобы держать их отдельно друг от друга. Отсортированные в хронологическом порядке, они помещались вместе с другими гримуарами, которые им нравились или, по крайней мере, которые они не пытались разорвать на части.

— Боже мой, кажется, этот гримуар съели, — сказал Натаниэль, глядя на маленькую груду кожи и пергамента в углу. Он только что вошел, его трость постукивала по пыльным половицам.

Гримуары как один замерли, повернувшись в его сторону.

— Тебе лучше пригнуться, — сказала Элизабет, но ее предупреждение прозвучало слишком поздно. Шквал чернильных приборов уже разлетелся по комнате.

***

Быстро стало ясно, что прочесать записи семьи Торн будет нелегко. Натаниэль заморозил все гримуары заклинанием — они неподвижно висели в воздухе, окруженные пульсирующими контурами изумрудного света, — но их было несколько десятков, и они страдали от самых разных недугов. Среди них распространилась инфекция Белого Мотылька, что неудивительно, ведь эта магическая плесень процветает в теплых, плохо проветриваемых помещениях, а кроме того, в большинстве гримуаров не хватало страниц, вырванных в результате десятилетних разборок.

Такое пренебрежение раздражало Элизабет, но, тем не менее, она должна была признать, что ей было весело. Ей не нравилось ничего больше, чем быть окруженной книгами, и она продолжала узнавать новое о колдунах, находя интересные фрагменты в гримуарах и спрашивая о них Натаниэля, например,

— Почему они укрепили крепостные стены и установили разводной мост в 1587 году?

— Вероятно, мы были в центре вражды, — ответил он, прищурившись на гримуар, который он перевернул вверх ногами, а затем снова вправо; она догадалась, что это был тот гримуар, который она рассматривала ранее, и текст которого выглядел перевернутым независимо от угла. — Колдуны осаждали дома друг друга, когда в семьях возникали разногласия — по поводу браков, политики, того, кто из троюродных братьев должен унаследовать демона, и тому подобное. Иногда это длилось годами. Они оживляли статуи, запускали друг в друга метеориты… Вот почему Реформы получили такую широкую поддержку в обществе. Всем надоело, что колдуны воюют друг с другом на улицах.

— Тогда, наверное, котел с горячим маслом имеет смысл, — нахмурившись, сказала Элизабет, просматривая свой собственный гримуар. — А как же импортные крокодилы?

Натаниэль усмехнулся, его зубы ярко блестели на измазанном чернилами лице.

— Естественно, они предназначались для рва.

Элизабет представила себе, как Мёрси бьет крокодила метлой, перебираясь через родовой разводной мост поместья Торн. В животе зашевелилось беспокойство. Мгновение спустя она вспомнила, почему.

— Натаниэль, насчет Мёрси… — Она заколебалась. Это казалось нелепым, но она должна была спросить. — Сайлас когда-нибудь убивал слуг?

Натаниэль вздрогнул. Он медленно опустил гримуар в руки.

— Очевидно, слуги время от времени исчезали при подозрительных обстоятельствах. Когда мне было восемь или около того, пропал дворецкий по имени Хиггинс; я подслушал, как родители обсуждали, что с ним могло случиться, однажды ночью, когда я должен был быть в постели. Конечно, это мог быть и не Сайлас. В таком городе, как Брассбридж, с людьми может случиться много чего.

— Но ты думаешь, что это был он.

— А, ну да. По словам моих родителей, Хиггинс был печально известен тем, что оставлял отпечатки пальцев на серебре.

Элизабет сглотнула. Она подумала о Мёрси, впервые работающей в большом доме, взвалившей на себя десятки новых обязанностей без должной подготовки. Добровольно ли она согласилась на эту работу? Возможно, у нее не было другого выбора. Элизабет не задумывалась об этом раньше, но, полагая, что помогает Мёрси, она, возможно, загоняла девушку в ловушку жизни, которой та не хотела.

Натаниэль наблюдал за ней.

— Сайлас не причинит Мёрси вреда, я обещаю. Он просто драматизирует ситуацию, когда в доме все делается не так, как ему нравится.

— Тогда почему ты приказали ему не убивать ее? — Элизабет точно знала, что Натаниэль был морально против того, чтобы отдавать Сайласу приказы. Она лишь однажды видела, как он это делал, и это было редкое исключение.

Он пристально смотрел на нее серыми глазами в янтарном свете. Ромбовидные стекла окна отбрасывали тени на его лицо. Натаниэль впервые задался вопросом, откуда исходит солнечный свет: они должны были находиться во внутренней части дома, где нет окон, и за все часы, что они находились внутри, качество света ни разу не изменилось, застыв в вечном золотом часе. Наконец Натаниэль сказал:

— Я безоговорочно доверяю ему. Я готов отдать свою жизнь в его руки без раздумий. Я делаю это ежедневно, каждый раз, когда он завязывает мне галстук. Но хотя я и не верю, что он причинит вред кому-то из членов нашего дома, я не собирался соизмерять свое доверие к нему с жизнью Мёрси. Сайлас это понимает.

И, возможно, даже одобряет, подумала Элизабет. Она все еще не до конца понимала тот странный танец, который происходил между ними, то хрупкое равновесие, которое они поддерживали между опасностью и пониманием. Возможно, она никогда и не поймет. Сколько бы она ни доверяла Сайласу, она никогда не сможет сделать это с такой же сложностью, как Натаниэль, который видел, как демон убил его собственного отца, и после этого немедленно вызвал его обратно.

Любопытство, как ничто другое, заставило ее спросить:

— Он когда-нибудь не подчинялся приказу?

— Только один раз. Это было ужасно.

— Что случилось?

Натаниэль покачал головой. Сначала она подумала, что это означает, что он не собирается отвечать, но потом он заговорил, отвернув лицо, изучая кривые ящики.

— Мне было двенадцать лет, и я разозлился на него… Не помню почему. Возможно, потому, что он вел себя слишком похоже на мою мать или отца, а мне очень хотелось именно их. Во всяком случае, я приказал ему уйти из моей комнаты и запретил возвращаться. А потом я остался внутри и не выходил, даже поесть. — Невеселая улыбка пощипывала уголки его рта. — Это был мой первый урок конкретности приказов. Раньше я не понимал, как колдуны могут быть убиты своими же демоническими слугами. Я не учитывал лазейки. Я приказал ему не выходить из комнаты, но не приказал не открывать дверь. Не открывать дверь, не класть в нее еду, не стучать, не разговаривать со мной из коридора. Несколько дней мы продолжали эту игру — он придумывал новые способы помешать мне, а я давал ему все более строгие и строгие приказы. Помню, что под конец я уже почти не мог говорить, наверное, я почти умирал от жажды. В конце концов, он ослушался. Для демонов это невозможно — ослушаться прямого приказа, но он все равно это сделал. — Натаниэль на мгновение замолчал. — Я думал, что он умрет. По-настоящему умрет, а не просто будет отправлен обратно в потусторонний мир. Тогда я решил, что никогда больше не отдам ему приказ, если у меня не будет другого выхода. Я не всегда выполнял это обещание, но количество случаев, когда я срывался, можно пересчитать по пальцам одной руки.

Элизабет отложила гримуар, который держала в руках, придвинулась и положила голову ему на плечо. Только потом ее охватил страх, что ее прикосновение может оказаться нежелательным, что он предпочтет остаться один. Но его рука поднялась и легла на ее затылок, а пальцы запутались в волосах.

Поглаживая его, он тихо продолжил:

— Я до сих пор помню, как осознал, что если бы Сайлас хотел убить меня, он мог бы сделать это еще сотни раз. Приказы, которые я отдал ему после вызова, те, которые, как я полагал, защищали меня от него все это время, оказались шуткой. Для него они вообще ничего не значили.

В зале монументов воцарилась тишина. Гримуары висели в воздухе, их страницы тихонько перешептывались. Она перевела взгляд на Натаниэля.

Пятна чернил подчеркивали контраст между его бледной кожей и темными волосами с серебряным отливом, спадающими на лицо. Его серые глаза были слегка подернуты красной пеленой, а губы — еще более красными, потрескавшимися от зимнего холода. Редко можно было увидеть его таким серьезным. Она с чувством вины подумала, что он выглядит слишком красивым, чтобы его выносить.

Ей захотелось поцеловать его. Она ненавидела то, что не могла его поцеловать. Тоска запершила в горле, в животе заклокотало, желание было столь же сладостным, сколь и болезненным. В этот момент она с яростью подумала, что защитит его от всего на свете; она будет сражаться со злодеями, демонами, монстрами, лишь бы он был в безопасности. Если бы она могла, она бы даже сражалась с его воспоминаниями.

— Конечно, — внезапно сказал он. Она подняла голову, когда он с трудом поднялся на ноги, опираясь на трость. Его глаза загорелись пониманием. Он шагнул между плавающими гримуарами и порылся в кармане. — Все эти гримуары были созданы Торнами. Семейная связь должна позволить мне управлять ими.

— Как? — спросила она, пытаясь избавиться от смутного чувства предчувствия. Он достал из кармана перочинный нож и небрежно осмотрел его острие.

— О, ничего сложного. Просто небольшая магия крови.

У Элизабет волосы встали дыбом.

— Разве это не незаконно?

Он лукаво улыбнулся ей — той самой улыбкой, которая когда-то убедила ее в том, что он похищает девственниц и превращает невинных девушек в саламандр.

— Нет, если это твоя собственная кровь, — сказал он и провел лезвием по руке.

По руке протянулась тонкая красная лента. Капельки крови упали на доски пола. Стоя над ними, он произнес несколько шипящих слов на энохианском, и капли с шипением и паром испарились.

По застывшим гримуарам пробежал шорох; между ними пробралась изумрудная магия. Затем они закружились, попав в сияющий зеленый вихрь, который рвал волосы Элизабет и сдувал пыль с пола и шкафов. Свободные страницы зашелестели, приводя себя в порядок, а затем аккуратно защелкнулись между обложками. Ящики вдоль стен с приглушенным стуком и хлопаньем открылись, и гримуары посыпались в них, заполняя все по порядку.

Элизабет уставилась на него с открытым ртом, думая о том, как полезно было бы иметь это заклинание в Великой Библиотеке. Катрин с удовольствием посмотрела бы на него. Но, возможно, она не была бы так очарована, как Элизабет, видом Натаниэля в зените его могущества, окруженного сиянием колдовства, его волосы и рубашку развевал неземной ветер.

Когда все ящики закрылись, только один гримуар остался висеть над головой, все еще закручиваясь от силы рассеивающегося вихря. Перестав кружиться, он плавно начал опускаться вниз.

— Я лучше возьму его, — вызвалась Элизабет, вскарабкиваясь на ноги. — Похоже, он в плохом состоянии.

Это оказалось преуменьшением. Только долгий опыт общения с гримуарами не позволил ей выронить книгу, когда она оказалась в ее руках. Обложка была покрыта пятнами зеленовато-белой плесени, и от нее сильно пахло свернувшимся молоком. Осторожно перевернув книгу, она замерла.

— Ты не поверишь, кто это написал.

— Бальтасар?

— Хуже, — заявила она. Она перевернула гримуар так, чтобы он мог видеть имя, начертанное на корешке:

КЛОТИЛЬДА ТОРН

ЧЕТЫРЕ

НЕ ЭЛИЗАБЕТ УЕДИНИЛАСЬ на следующий день в южной гостиной, окруженная баночками с притираниями, тониками и порошками. Белая моль была наиболее заразной во время лечения, когда грибок высыхал и начинал выделять споры, и в этот момент пораженный гримуар нельзя было подпускать близко к кабинету Натаниэля. Натаниэль гордился тем, что ей удалось добиться прогресса в работе с его коллекцией: хотя он хорошо относился к своим гримуарам, они неизбежно портились после многих лет, проведенных без прикосновения библиотекаря. Некоторые из них стали слишком угрюмыми или подавленными, чтобы их открывать. Один из них страдал от недиагностированной аллергии на пигменты в переплете своего соседа, из-за чего он часто чихал, разбрызгивая по кабинету капли чернил, а у другого образовалась сочащаяся рана от трения о шершавое место на полке.

Она все еще не решила, чем именно хочет заниматься в будущем, но после нескольких недель занятий в зале консервации Королевской библиотеки обнаружила, что разделяет многие взгляды консерваторов — очкастых библиотекарей в фартуках, которым поручалось восстанавливать состарившиеся гримуары и выхаживать больные тома. Консерваторы часто враждовали с надзирателями — те превыше всего ценили благополучие гримуаров, а надзиратели могли быть чересчур воинственны в своей обязанности защищать человеческие жизни от опасных книг. Половина разговоров на семинаре сводилась к критике методов сдерживания, которые надзиратели выбрали для нового Шестого класса в архивах, или к тому, как они перенесли гримуар повышенной секретности из одной библиотеки в другую, полностью проигнорировав рекомендации консерваторов. По мнению надзирателей, создание более комфортных условий для гримуара не стоило даже незначительного увеличения риска того, что он может вырваться на свободу и причинить вред гражданскому лицу.

Элизабет многому научилась на уроках, и, увидев, что она умеет делать с гримуарами, отдел отчаянно пытался ее удержать. Однако она с чувством вины понимала, что не хочет навсегда присоединиться к консерваторам. Она не могла представить себе, что всю жизнь будет сидеть в мастерской, вечно пахнуть мазью Корешковая Лихорадка и никогда не возьмет в руки меч.

Если бы только был вариант посередине — что-то среднее между надзирателем и хранителем. Она чувствовала, что может изменить ситуацию к лучшему: если бы у нее был шанс, она смогла бы найти способ в равной степени защищать и людей, и книги.

Не забывайте, что Духовенство тоже может измениться. Просто для этого нужны правильные люди. Именно это сказала ей два месяца назад госпожа Вик — теперь директор Вик, после отставки Мариуса.

Она все еще пыталась найти ответ. А пока у нее было много других забот.

Наконец гримуар выпустил облако светящихся зеленых спор, настолько ядовитых, что любой, кто их вдохнет, впадет в зачарованную кому на несколько дней. Элизабет, засунув в одолженную пару очков и обработанный химикатами шарф, решила не проверять теорию о том, что ее магическая устойчивость может дать ей некоторый иммунитет. Времени не было — по словам Сайласа, Среднезимний Бал должен был состояться только через неделю. К тому же она обещала Катрин не проводить никаких экспериментов без нее.

По мере того как пятна плесени отступали, белая корочка отслаивалась, как перхоть, обнажая участки бугристой, воспаленной кожи, под которой наконец-то обнаружилось название: Том XXVI. Гримуару должно было стать лучше. Однако запах свернувшегося молока остался, и, как Элизабет ни старалась, она не могла заставить его открыть.

Она пробовала уговаривать, говорить комплименты, даже однажды, решительно скривив лицо, попробовала сделать массаж. Но том XXVI упрямо закрывался, как сжимающийся рот, отказывающийся от ложки.

Она не собиралась поддаваться отчаянию. Как бы ни была обречена на неудачу эта задача, она открыла для себя нечто удивительное еще в комнате монументов: тетя Клотильда была колдуньей.

— Та самая тетя, от гобелена которой ты все время пытаешься избавиться? — с сомнением спросила Мёрси, наблюдая за тем, как Элизабет аккуратно наносит кожаную полировку на обложку тома XXVI, склонившись над письменным столом Натаниэля среди вороха бумаг и сверкающих бронзовых и стеклянных инструментов.

— Моя двоюродная бабушка, технически, — поправил он, помешивая в котелке на огне. — И я не пытаюсь от нее избавиться — я пытаюсь ее уничтожить. Она наложила на него заклятие, которое не позволяет никому снять его со стены. Однажды я пыталась поджечь его, но, как вы понимаете…

— Сколько здесь леди-колдуний? — поспешно перебила Элизабет, бросив взгляд на Сайласа, который в кошачьей форме дремал на диване.

— Не так уж много. Наследники мужского пола почти всегда наследуют семейного демона, что нелепо, я знаю. Учитывая, как моя мать умела обманом заставить Максимилиана есть овощи, я подозреваю, что она справилась бы с демоном гораздо лучше, чем большинство мужчин в Совете.

Элизабет задумчиво нахмурилась, глядя на свою тряпку, испачканную полировкой. Приехав из изолированного мира Великих Библиотек, она все еще не понимала смысла подобных обычаев. Натаниэль как-то сказал ей, что мало кто за пределами Духовенства вообще знает о существовании женщин-надзирательниц, а большинство будет шокировано идеей носить брюки и владеть мечом.

Эта мысль вызвала у нее приступ сочувствия к создателю Тома XXVI. Какой бы ни была Клотильда Торн, она явно обладала сильным характером, достаточным для того, чтобы оставить отпечаток своей личности в гримуаре. Жизнь в мире, который едва принял ее, не могла быть легкой. Возможно, все сложилось бы иначе, если бы она жила в более благоприятных условиях, окруженная влиянием других волшебниц. Элизабет не могла себе представить, что у нее не было бы директора Ирены, на которую можно было бы равняться, или Катрин, с которой можно было бы сговориться.

У Катрин наверняка нашлась бы идея, как поступить с Томом XXVI. Обычно она приходила на ужин раз или два в неделю. Но сейчас связаться с ней не было никакой возможности. Элизабет сомневалась, что им удастся передать сообщение через изгородь или даже через дверь, если на то пошло. Вчера, после того как снег, выпавший из-за метели, начал таять, их ждал неприятный сюрприз: ни один из входов и выходов в поместье не сдвинулся с места. Они не могли даже открыть окно.

На всякий случай она попросила Натаниэля написать послание и отправить его магией в Великую Библиотеку, но через долю секунды бумага снова появилась в воздухе и ударила его по лицу. Обескураженные, но не побежденные, они последовали за Мёрси в фойе, чтобы посмотреть, как она тычет метлой в щель для писем на входной двери. Увидев, что конец метлы отломился, как морковка, они поспешно решили больше не провоцировать дом.

Они удалились в кабинет для совещания, обсуждая свои варианты на пониженных тонах, словно боясь, что в поместье могут подслушать. В какой-то момент во время тихого разговора Натаниэль и Элизабет случайно наклонились слишком близко друг к другу, их лица почти соприкоснулись, и клок мокрого снега с шипением упал в камин, наполнив комнату дымом.

— Вот и все, — сказал он, театрально взмахнув халатом, и вскочил на ноги. — Скривнер, я должен тебе кое-что показать.

С любопытством она последовала за ним в розовую комнату — заброшенную спальню, спрятанную в дальнем, продуваемом сквозняками углу дома. Ее любопытство усилилось, когда она увидела, как он вытаскивает из-под кровати деревянный ящик. Он был заколочен гвоздями и снабжен надписью «ДОКАЗАТЕЛЬСТВА».

Еще до того, как он открыл ящик, у нее появилось плохое предчувствие: в соломе лежало зеркало, а края ближайших к раме лезвий блестели от инея. Она сделала шаг назад, ее сердце заколотилось.

— Что оно здесь делает? Я думала, его уничтожили.

— Уничтожение столь мощных артефактов может иметь непредвиденные последствия. Магистериум нашел способ нейтрализовать его магию. После этого они вернули его мне — он принадлежал моей семье на протяжении многих поколений, и, думаю, им было неприятно, что я лишился своего колдовства. — Он скорчил гримасу. — Они доставили его, когда ты была в Королевской Библиотеке. Я собирался рассказать тебе, но совершенно забыл об этом до сих пор.

— Значит, оно больше не работает? — Она осторожно приблизилась и заглянула в ящик. Вблизи она увидела мелкие трещины, расползающиеся по поверхности зеркала. На деформированной серебряной раме виднелись следы от ожогов, как будто оно побывало в огне.

— Да, но его мощность невелика. Радиус его действия составляет около мили, и он может смотреть только в те зеркала, куда приглашен зритель.

Элизабет прикусила внутреннюю сторону щеки. Это не казалось таким уж ужасным.

— Значит, он сможет добраться до Королевской Библиотеки. — Она потянулась к ручке, но заколебалась, ощутив кончиками пальцев холодок металла в воздухе. Комитет Настоятелей не обрадуется, если узнает об этом. Их ничуть не заинтересует, что зеркало стало практически безвредным. Однако из прошлогодних событий она вынесла одно: нельзя жить по правилам Духовенства.

Набравшись смелости, она достала из ящика зеркало. Вместе с Натаниэлем она забралась на цветочное покрывало кровати и склонилась над ним. Даже поврежденная серебряная рама невинно подмигивала, как будто ей самое место на дамском туалетном столике с кружевной отделкой. Но она не могла забыть, для какого зла использовался ее близнец в руках Эшкрофта.

С большого расстояния до нее донесся голос директора Вика: Знание всегда может быть опасным…

Не зная, почему, она посмотрела на Сайласа, который зажигал лампы, его бесцветные волосы освещало неземное белое сияние, когда он опускал стеклянный абажур на место. Он встретил ее взгляд и слегка кивнул.

Только после этого она наклонилась и выдохнула в зеркало, наблюдая, как его дыхание превращается в иней. Затем она подняла его ледяную ручку, чтобы Натаниэль мог видеть. В это время суток Катрин, скорее всего, находилась в своей комнате. Магия не заставила себя ждать.

Когда туман рассеялся, перед глазами возникло изображение. Это были покои Катрин в Королевской Библиотеке, видневшиеся из зеркала над ее комодом, но, к сожалению, ее не было нигде. В кадре появилась другая знакомая фигура, которая, прищурившись, рассматривала бумаги, разложенные на ее кровати.

— Парсифаль? — удивленно спросила Элизабет.

Парсифаль подскочил.

— Элизабет? Ты используешь всевидящее зеркало? А, здравствуйте, Магистр Торн, — добавил он, его уши стали розовыми.

Внезапно в поле зрения появился затылок Катрин. Должно быть, она сидела рядом с комодом, скрытая от посторонних глаз.

— Не болтай, Парсифаль, — сказала она, накидывая на него одеяло. — Этот разговор строго конфиденциален.

— Я все еще слышу тебя, — сказал он из-под одеяла.

Катрин проигнорировала его. Хотя Элизабет не обращалась к ней таким образом со времен Эшкрофта, она не выглядела застигнутой врасплох вторжением, когда обернулась.

— В какие неприятности вы попали на этот раз? Полагаю, это как-то связано с гигантским магическим циклоном, окружающим дом Натаниэля.

Натаниэль застонал.

— Я так понимаю, весь город уже в курсе.

— Директор Вик водит нас на экскурсии. Не делайте такое лицо. Ваши чары — прекрасный пример опасности колдовства до Реформы.

Как только Натаниэль закончил брызгать слюной, они объяснили все, что произошло с чарами до сих пор. Элизабет было бы еще более неловко объяснять детали поцелуев, если бы она не знала, что для Катрин поцелуи — это чисто научное занятие, как, например, брачные повадки жуков, находящихся под угрозой исчезновения. Пока они разговаривали, ее огромные очки сползали на нос, и она то и дело подтягивала их указательным пальцем.

— Неужели в Духовенстве вам не выдадут подходящие очки? — с досадой спросил Натаниэль.

— Эти не подходят.

— Что?

— Они отвлекают внимание, — сказала Катрин. — Ты не поверишь, что люди говорят тебе, когда они слишком заняты тем, что их раздражают твои плохо сидящие очки, чтобы обращать внимание на то, что ты говоришь. В любом случае, у меня есть идея. У вас остались старые вещи Клотильды? Предметы, к которым она была сильно привязана. Гримуар мог бы сотрудничать в присутствии чего-то знакомого.

Элизабет выпрямилась.

— Это великолепно. Она использовала зеркало, чтобы шпионить за своими родственниками, не так ли? Вот… — Она достала Том XXVI и поднесла его ближе.

На мгновение они затаили дыхание, но ничего не произошло. Гримуар спал, издавая слабые свистящие звуки, которые оборвались громким недовольным фырканьем, когда Элизабет с надеждой попыталась открыть его.

— Моя теория по-прежнему верна, — сказала Катрин. — Скорее всего, у нее не было личной привязанности к зеркалу. Лучше взять что-то, с чем она находилась в тесном контакте в течение длительного времени, например одежду или украшения, или эмоционально значимый предмет — что-то вроде памятного сувенира.

— Портрет! — Элизабет уже выбегала за дверь с прижатым к груди гримуаром. Она вернулась через несколько минут, ее сердце бешено колотилось, а волосы были растрепаны от падения с чердачной лестницы. — Не сработало! — задохнулась она. Пока она была там, то была уверена, что одна из проклятых кукол переместилась.

— Странно, что она не привязалась к нему, — размышлял Натаниэль. — Мне показалось, что он запечатлел ее бородавки под удивительно лестным углом. Сайлас, — добавил он, повернувшись, — свое время ты служил Клотильде. — Элизабет было очень трудно представить себе такое. — У нее все еще есть где-то здесь спальня?

Сайлас сделал паузу.

— В этом вопросе, господин, боюсь, я не смогу вам помочь.

— Почему? Она приказала вам не трогать ее вещи перед смертью?

— Нет, — ответил он.

— Тогда в чем дело?

В этот момент дверь со скрипом открылась. Мёрси осторожно просунула голову в кабинет. Сайлас не обратил внимания на ее появление. Он был совершенно неподвижен, его узкая спина напряглась.

Наконец его холодный, мягкий голос нарушил тишину.

— Ее гардероб, Господин Торн. Я к нему и близко не подойду. Это пятно на вашем доме. Никогда прежде или с тех пор я не видел одежды, столь позорно вышедшей из моды. — С этими словами он повернулся и вышел из комнаты, пронесясь мимо Мёрси, как холодный сквозняк.

Она недоверчиво смотрела ему вслед. В поисках объяснений она обратилась к Элизабет и Натаниэлю. Этого не потребовалось: они оба впали в истерику. Они вцепились друг в друга, чтобы не упасть вдвое, с красными лицами и трясущимися от смеха руками. Зеркало вырвалось из рук Элизабет и упало на покрывало, прихватив с собой сузившиеся глаза Катрин.

— По крайней мере, мы знаем, что у Клотильды все еще есть комната в поместье, — поперхнулся Натаниэль.

— Давайте найдем ее, — прохрипела Элизабет, задыхаясь. — Мы должны… мы должны увидеть ее!

— Знание запрещено, госпожа, — ответил он таким точным шепотом Сайласа, что она с воем рухнула на бок.

— Могу я теперь снять одеяло? — спросил Парсифаль.

***

Элизабет могла бы провести остаток жизни, исследуя потайные комнаты Поместья Торн. За следующие несколько дней, бродя по коридорам и сурово оглядывая стены, она обнаружила более дюжины тайных комнат. Некоторым из них она дала названия: голубая комната, жасминовая комната, комната орхидей. Большинство из них были спальнями, но она также обнаружила несколько гостиных и кабинетов, а также небольшую старинную кухню, которую, как подумал Натаниэль, вероятно, заколдовали, чтобы не делать ремонт. Однажды она даже наткнулась на старомодный туалет, выглядевший так, словно ему место в замке: с заляпанным окном и деревянной скамьей, в которой было вырезано отверстие для сиденья унитаза.

— Я бы не хотел знать, почему кто-то решил спрятать эту комнату на веки вечные, — прокомментировал Натаниэль, закрывая дверь, прежде чем она успела ворваться внутрь.

Сколько бы комнат ни находила Элизабет, она не могла не возвращаться в одну, особенно в ту, которую любила. По необъяснимым причинам она любила ходить туда одна. Она располагалась в солнечном уголке рядом с лестницей на третьем этаже. Дверь всегда материализовывалась по собственной воле при ее приближении, словно стесняясь того, что она все время хочет туда заглянуть.

Она называла ее страусиной комнатой. В ней царила уютная атмосфера: яркое окно на юг и облупившиеся розовые обои. Все было покрыто слоем пыли, в том числе и настоящее чучело страуса, стоявшее в углу. Она подозревала, что эта комната принадлежала какой-нибудь колдунье; казалось, в воздухе витает отблеск старой магии, такой же нежный и выцветший, как обои. Иногда, проходя мимо шкафа или осматривая крошечные стеклянные флакончики на туалетном столике, она улавливала слабый запах женских духов, как будто их обладательница только что вышла за дверь.

На этот раз, осматривая письменный стол у окна, она обнаружила красивый каллиграфический билет на оперу, датированный 1712 годом. Пока она вглядывалась в него, пытаясь разгадать название оперы, позади нее раздался шепчущий голос Сайласа.

— Эту комнату не открывали уже сто лет, госпожа.

Она подскочила и виновато обернулась. Она понятия не имела, как долго Сайлас стоял и смотрел на нее. Но оказалось, что он вовсе не наблюдал за ней: он смотрел на розовое платье на проволочной подставке, которое она раньше не заметила среди беспорядка.

Пока она бесполезно подбирала слова, он, не поворачиваясь, заговорил снова.

— Если вы внимательно посмотрите в окно, то увидите, что вид из него идентичен солнечному. Угол обзора тот же, хотя эта комната находится на третьем этаже, а солнечная — на втором.

Чувствуя себя странно взволнованной, как будто она вторглась в личный момент, Элизабет поспешно поднесла лицо к помутневшему стеклу. Слой льда покрывал окно, образуя кружевные узоры инея на ромбовидных стеклах. Но, даже частично заслонив вид, она убедилась, что он прав: она могла разглядеть фонтан в саду, покрытый ледяной коркой. Казалось, что эта комната и солнечная каким-то образом делят одно и то же пространство в поместье.

Что-то еще в этом виде показалось ей необычным. Через мгновение она поняла, что зимний день за окном не может принадлежать настоящему времени. Мимо не проносился мусор, а карета, припаркованная по другую сторону тихой, хорошо подстриженной живой изгороди, выглядела явно старинной.

У нее заболела голова при мысли об этом. Что бы произошло, если бы гости сидели в солнечной прямо сейчас или в это самое время в застывшем прошлом комнаты? Если бы она стояла достаточно тихо, то смогла бы услышать призрак их разговоров и смеха, почувствовать тусклый блеск их шампанского?

Она вспомнила о духах тщеславия и невольно вздрогнула. В ответ за ее спиной скрипнула крышка сундука. Затем на ее плечи легло мягкое, пахнущее кедром одеяло. Она повернулась, прижимая к себе одеяло, когда Сайлас отошел от нее. Его движения почти не шелохнули пыль в воздухе.

— Почему люди хотят спрятать эти комнаты, если не для экономии места? — спросила она.

— Колдуны часто хранят секреты. Некоторые из обитателей надеялись помешать потомкам рыться в их вещах. — Он осторожно взял со стола билет на оперу двумя пальцами в перчатках. — Другие просто хотели, чтобы о них забыли.

Она уже собиралась спросить, зачем кому-то это нужно. Но тут она увидела, как Сайлас изучает билет, непостижимым образом заглядывая в прошлое, и почувствовала, как груз истории в комнате оседает на нее, словно мелкая золотая пыль, заполняя легкие. Она вспомнила пустую спальню маленькой девочки в гримуаре кукольного домика и почувствовала, как на нее опустилась та же приглушенная тишина.

— Она была тебе дорога? — тихо спросила она. — Женщина, которая жила здесь?

— Не в том смысле, который вы могли бы понять. — Тем не менее, выдержав паузу, он сунул билет во внутренний карман пиджака. Она поняла, как много он намеренно открывает, позволяя ей увидеть, как он это делает, — возможно, больше, чем он открыл бы Натаниэлю.

Элизабет заколебалась. Она должна была спросить, даже если какая-то ее часть не хотела знать ответ.

— Сайлас… это правда насчет слуг?

Вопрос не застал его врасплох. Он лишь слегка поклонился, словно приглашая ее к суждению.

— Я служу семье Торн уже более трехсот лет. За это время я видел много слуг, которые приходили и уходили. Некоторые из них были не из тех, кого я считал подходящими. Были убийцы. Воры. Были и такие, как те, что преследовали вас в переулке. Скажем так, я поторопил их с решением уйти в отставку.

Она сглотнула.

— А как же Хиггинс? Что он сделал?

— А. — Сайлас взглянул на нее из-под ресниц. — Боюсь, он был одним из худших из всех. Он оставил отпечатки пальцев на серебре.

Она тяжело опустилась на табуретку.

— Я никогда не могу понять, шутите ли ты.

— Возможно, — сказал он, потянувшись, чтобы вернуть одеяло на место; оно соскользнуло с ее плеча.

— Я знаю, что ты не причинишь Мёрси вреда.

Он неопределенно наклонил голову — ни «да», ни «нет».

— Я бы не стал, — согласился он, — но не потому, что я хороший. — Хотя в его голосе звучало почти сочувствие, в его глазах не было тепла. За ними тянулся извилистый лабиринт лет, древних мыслей и побуждений, о которых невозможно догадаться. — Как демон, я не способен испытывать угрызения совести. Если человек доставляет мне неудобства, мой инстинкт — избавиться от него. Я не почувствую вины, если убью Мёрси, как не чувствовал вины за множество других убитых мною людей, некоторые из которых были невинны, даже дети. Более того, я бы наслаждался этим. Я знаю, вы не хотите верить в это, но должны.

Она рефлекторно натянула на себя одеяло.

— Это не может быть правдой. Я видела…

— Сожаление, — мягко сказал он. — Я чувствую сожаление, госпожа.

Оконный холод пробежал по ее волосам и обнаженной коже. Она вспомнила, что он сказал ей прошлой осенью: Для такого существа, как я, не существует отпущения грехов.

— После того как я вызвала тебя, я подумала, — она заколебалась, — что ты, возможно, претерпел… трансформацию, что ты больше не демон и не жаждешь человеческой жизни, но если это не так…

— Боюсь, такое невозможно.

Она с трудом сдержала вопрос, который отчаянно рвался наружу: А ты хотел бы, чтобы это было так? Ей показалось, что она уже знает ответ, хотя на его лице не было ни малейшего намека на это, его точеные черты были далеки, как мраморная резьба. После минутного молчаливого замешательства она потянулась, чтобы сжать его руку.

— Я сказала Натаниэлю, что, возможно, не видела, на что он способен, но я видела, что он выбирает. Возможно, ты не добр по своей природе…

— Госпожа Скривнер, — предостерег он.

— Но ты сделал свой выбор, — закончила она, внимательно изучая его лицо. — Я знаю, что сделалп. Быть Сайласом, а не Силариатасом.

Он не стал отрицать этого. Сам факт, что она произнесла вслух его старое имя, и ничего не произошло — его слоги не резанули по ушам, голос не отозвался страшной силой, — было достаточным доказательством. Его рука дернулась, как будто он мог вырваться из ее хватки, но он застыл на месте, его желтые глаза были непостижимы.

Она хотела сказать ему столько всего, что невысказанное значение этого слова переполняло ее горло. Ей казалось, что быть хорошим можно по-разному; что человеку легче вести себя как чудовище, чем чудовищу — как человек. Но для него это было бы все равно что выслушивать заверения от ребенка. Молчание затянулось на долгую минуту, и в конце концов Сайлас, глядя на нее сквозь нее, словно забыв о смертном течении времени, понял, что именно ей придется положить этому конец.

— Теперь ты должен сделать мне зловещее предупреждение, — подсказала она.

Он моргнул, возвращаясь в себя, и посмотрел на нее ровным взглядом.

— Похоже, они не действуют на вас, госпожа, что меня очень огорчает.

Элизабет рассмеялась, но Сайлас не выглядел обиженным. Скорее, он был доволен тем, что позабавил ее, или, возможно, — она вынуждена была признать, что это не менее вероятно, — испытывал облегчение от того, что ее допытывания о его личных делах закончились.

Она сделала паузу, обдумывая свои дальнейшие слова. Она не могла упустить такую возможность. Она была ответственна за появление Мёрси в семье, и просто обеспечить выживание девочки было недостаточно. Мёрси заслуживала счастья.

— Ты можешь просить меня о чем угодно, — заметил он, и ее мысли стали для него как никогда прозрачными. — Я буду повиноваться, как будто я связан вашим приказом.

Оторвавшись от своих размышлений, Элизабет вздрогнула.

— Я не хочу этого. Если ты соглашаешься на что-то, о чем я прошу, то это должно быть по твоей воле. Как равный, а не как слуга.

Его лицо тронула улыбка, и она поняла всю иронию своего требования. Хотя демоны могли изображать из себя слуг, они считали своих человеческих хозяев не более чем насекомыми, с которыми можно поиграть, низшими во всех отношениях. Но он лишь сказал:

— Уверяю вас, нет ничего, о чем вы могли бы попросить меня, и что я счел бы предосудительным.

Она нахмурилась.

— Очень хорошо. Я буду добр к Мёрси — ради себя самого, ибо не хочу видеть вас несчастной.

С этими словами он наклонился и поднес ее пальцы к своим губам. Поцелуй коснулся костяшек пальцев так нежно, что ей показалось; возможно, она почувствовала лишь его дыхание на своей коже. Потом он ушел, оставив ее одну в комнате с пылинками и солнечными лучами на выцветших обоях.

ПЯТЬ

ОНИ СОВЕРШИЛИ прорыв на следующее утро во время завтрака. Они сонно ели, Элизабет просматривала утреннюю газету за прошлый понедельник (одна из статей была вырезана, оставив прямоугольную дыру; она подозревала, что она связана с балом в середине зимы), когда Натаниэль бросил ломтик бекона с такой силой, что зазвенели столовые приборы.

— Конечно! — воскликнул он. — Гобелен! — Без объяснений он вскочил на ноги и бросился вон из комнаты.

Пока Сайлас со вздохом поднимал с пола упавшую салфетку Натаниэля, Элизабет с интересом разглядывала остатки бекона. Проглотив его, она взяла полупустую тарелку Натаниэля и для пущей убедительности отправила в рот остатки яичницы. Затем, энергично прожевав, она устремилась за ним, оставив Мёрси в недоумении сидеть за столом.

Ей не потребовалось много времени, чтобы понять, куда ушел Натаниэль. Она слышала, как его трость, ловко стуча по полу, движется по коридору за буфетной.

Она по пальцам одной руки могла сосчитать, сколько раз ей доводилось бывать в этом коридоре. В памяти всплывали мутные образы мрачного коридора с устаревшей мебелью, угрюмо прячущейся в тени, — их фигуры легко можно было принять за сгорбленных чертями и гоблинов.

Она забрала Демоноубийцу из фойе («Никаких мечей за столом во время завтрака, госпожа», распорядился Сайлас) и поспешила на звук удаляющихся шагов Натаниэля.

В коридоре было так же плохо, как она помнила. Бледный свет пробивался сквозь щели между задернутыми шторами, просачиваясь сквозь темные деревянные панели и исцарапанные пыльные половицы. Покосившиеся парчовые кресла, сгрудившиеся вдоль стен, выглядели так, будто они прижались друг к другу в поисках тепла.

Когда она догнала Натаниэля, то прижалась к его спине ближе, чем это было необходимо.

— Что ты делаешь? — спросила она.

Он щелкнул пальцами, и в затянутых паутиной бра вспыхнуло зеленое пламя, осветив оскорбительное сиреневое полотно гобелена Тети Клотильды, на котором была нарисована избитая сцена с принцессой в сопровождении единорога и прирученного льва. По мнению Элизабет, тот, кто его сделал, был не очень хорошим художником: у него была та же проблема, что и у некоторых горгулий Поместья Торн, — львиное лицо было до ужаса похоже на человеческое.

— Это же очевидно, не так ли? Ее комната должна быть скрыта за этим ужасным гобеленом. — Он с драматическим размахом отбросил гобелен в сторону.

Ничего не произошло, только поднялась пыль, от которой Элизабет чихнула. Сузив глаза, Натаниэль пробормотал заклинание. На этот раз не произошло ничего особенного — только разочаровывающий зеленое шипение и запах эфирного горения.

— Дай-ка я попробую, — поспешно сказала она, прежде чем в коридоре стало пахнуть, как во время одного из экспериментов Катрин. Она расправила плечи и решительно повернулась лицом к стене. — Мы можем войти?

Очертания двери нехотя зашевелились, едва различимые на фоне пыльной лепнины. Затем он снова начал исчезать, причем довольно угрюмо, словно надеялся, что они сдадутся и уйдут.

— Она вышвырнет вас на улицу, если вы ее не впустите, — посоветовал Натаниэль, и дверь поспешно появилась вновь.

— Не будь грубым, — предупредила Элизабет, вздохнув.

— Скривнер, ты не можешь отрицать, что дом начал это.

Покачав головой, она потянулась к дверной ручке. Прежде чем повернуть ее, она сделала укрепляющий вдох. Хотя она знала, что призраков не существует, казалось, что мстительный дух Тетушки Клотильды может наброситься на них, в плетях и все такое.

Дверь распахнулась, и перед ними предстала женская спальня, залитая жутким, мерцающим розовым светом. Все было отделано обвисшими кружевами — юбка кровати, занавески, скатерть на тумбочке. На цыпочках Элизабет вошла внутрь и почувствовала, как по коже поползли мурашки. В очаге плясали розовые язычки пламени, как будто кто-то только что был внутри и разводил огонь.

— Зачарованное пламя, — пояснил Натаниэль. — Они не излучают тепла, но заклинание может действовать веками. До изобретения газового освещения ими зажигали уличные фонари в Брассбридже.

Элизабет поняла, что сжимает рукоять Демоноубийцы, и ослабила хватку. Она с любопытством огляделась по сторонам и задержала взгляд на зеркальном подносе, уставленном маленькими фарфоровыми фигурками. Экспериментируя, она дотронулась до шкатулки на тумбочке, и та неожиданно распахнулась, наполнив комнату звенящей мелодией: внутри кружилась выцветшая модель балерины, двигаясь в мучительных судорогах и рывках.

Она поспешно захлопнула дверь.

Стену напротив кровати занимал громоздкий шкаф в стиле барокко. Натаниэля охватила дрожь, смешанная с волнением и трепетом, но когда он проверил дверцы, они остались надежно закрытыми.

— Заперто. Нет заколок?

После того как она, озадаченная, достала несколько из тщеславия, он нагнулся, чтобы повозиться с замком. Вид его длинных бледных пальцев, манипулирующих заколками, завораживал.

— Сайлас научил меня взламывать замки в перерывах между уроками о том, какой ложкой есть суп и как вести беседу на званом обеде. Он утверждает, что колдунам было бы лучше, если бы они научились быть более практичными, а не полагаться во всем на магию…

— Не могу представить, почему, — сказала Элизабет.

— Да, он явно бредит. — Оглядев свою работу, Натаниэль скорчил гримасу. — Это может занять некоторое время. У меня нет практики.

Темнота не могла помочь. Она распахнула шторы, и в комнату хлынул поток света с частицами пыли. Он пролился на коллекцию книг, стоящих на серванте с кружевами, обложки которых были усеяны пожухлыми лепестками, выпавшими из вазы. Это были обычные книги, не гримуары, с такими названиями, как Современный Этикет и Приличия и Руководство по Правильному Поведению для Дам. Среди них были разбросаны пожелтевшие листки, которые, как определила Элизабет, были возмущенными нравоучительными трактатами о том, что молодые женщины носят нескромную одежду и отступают от своей естественной роли в доме.

Ее остатки симпатии к Клотильде испарились.

Позади нее Натаниэль издал задыхающийся звук. Она в тревоге обернулась. Но он не пострадал; его плечи тряслись от смеха. Он открыл шкаф Клотильды и достал оттуда что-то. Сначала это показалось шкурой мертвого животного, но потом она заметила, что у нее есть кисточки. Халат?

Пока она в ужасе смотрела на него, он накинул его на плечи, как будто надевал магический плащ. Затем он принял позу, его глаза озорно блестели над бахромой из крысиного меха.

— Как я выгляжу?

Элизабет не могла ответить. Она с трудом осознавала, что все еще хочет поцеловать Натаниэля, даже если он одет в отвратительный халат старухи.

Он злодейски ухмыльнулся и снова нырнул в гардероб, роясь в побитых веками кружевах и шифоне. Он достал платье и протянул его в знак приглашения. Оно было того же сиреневого оттенка, что и гобелен снаружи, с гнетущим цветочным принтом и явным призраком занавесок, сбитых для его создания. По рукавам каскадом рассыпались оборки. Элизабет подумала, что это, пожалуй, самая кошмарная вещь, которую она когда-либо видела, даже после Мистера Хоба.

— Нет, — решительно сказала она.

— Ну же.

Она молча покачала головой.

— Я видел, как ты сражаешься с демонами, Скривнер.

Элизабет сделала шаг назад.

— Этому платью место в Зале Запретных Искусств.

— Но представьте себе выражение лица Сайласа. Если ты не хочешь его примерить, боюсь, мне не останется ничего другого, как сделать это самому. Сайлас не в первый раз увидит меня в платье. Более того, возможно, даже не во второй…

Натаниэль продолжал говорить, но Элизабет уже перестала его слушать, предпочитая внимательно изучать один из свободно свисающих рукавов халата. Ей показалось, что он дернулся. Конечно, это было всего лишь ее воображение.

Но тут рукав поднялся в воздух, словно невидимая рука пробралась внутрь и управляла им, как кукловод. Она сразу же вспомнила о доспехах на чердаке.

— Осторожно! — крикнула она.

Ее предупреждение прозвучало слишком поздно. Второй рукав халата взлетел вверх, и они вместе окутали его шквалом бьющихся кисточек. Она рванулась вперед, как раз в тот момент, когда вспышка изумрудного пламени отправила платье в полет через всю комнату, где оно ударилось о стену и безвольно сползло на пол. Натаниэль остался растрепанным и запыхавшимся, воротник расстегнут, на его коже все еще пляшут зеленые искры магии. Встретившись с ней взглядом, он издал изумленный смешок и выглядел довольно развратно.

Клянусь халатом Тети Клотильды, она старалась не думать.

Быстро выхватив из его рук сиреневое платье, она засунула его в шкаф, и не медля ни секунды: как только она захлопнула дверцы, шкаф начал агрессивно содрогаться.

Их взгляды обратились к халату. На мгновение лужа ткани выглядела поверженной. Затем он поднялся с ковра, словно поднятый театральным тросом, руки его безвольно болтались по бокам, а длинная, кривая тень тянулась к ним по потолку.

Они посмотрели друг на друга.

— Бежим, — сказали они в унисон.

Они успели пройти половину коридора, прежде чем дверь Клотильды с треском распахнулась, ударившись о стену, и из нее хлынул неистовый поток одежды. Аляповатые шляпки, чулки, платья, сюртуки, панталоны и корсеты понеслись за ними по воздуху, словно сдуваемые огромным порывом ветра.

В конце коридора показалась Мёрси. Ее лицо ожесточилось при виде приближающихся сил. Она храбро подняла швабру.

— Мёрси, беги! — крикнула Элизабет.

— Нет, спаси нас! — крикнул Натаниэль.

Мёрси побледнела.

— Это что, панталоны? — крикнула она.

Элизабет рискнула оглянуться через плечо и увидела, что на них почти надвигается огромная пара древних цветков, сердито вздымающихся при спуске. Она издала свирепый рев. Клинок Демоноубийцы сверкнул, разорвав ткань на ленты. Куски разлетелись по ковру и больше не поднимались — это зрелище успокаивало ее, пока взгляд не упал на остатки армии: из открытой двери Клотильды все еще струились одежды, их количество казалось неисчерпаемым.

Шипящий треск расколол воздух, когда Натаниэль вызвал свой огненно-зеленый хлыст. Он вырвался наружу, ослепительно яркий, осветив тусклый зал подобно вспышке молнии. Когда кнут снова оказался на его боку, одежда на авангарде превратилась в дымящуюся кучу. И не только это: вдоль стены тянулась длинная горизонтальная трещина, края обоев тлели. После пораженческой паузы одно из кресел опрокинулось, переломившись надвое.

— Возможно, не лучшее оружие для закрытых помещений, — признал он. — Хотя, честно говоря, это кресло нужно было избавить от страданий.

Элизабет начала понимать, что Сайлас часто упоминал о том, что Натаниэль поджег себя. Возможно, ему пришла в голову та же мысль, потому что хлыст исчез из виду. Оставшаяся часть одежды, настороженно притаившаяся за пределами досягаемости, тут же бросилась вперед.

Элизабет перекинула руку Натаниэля через плечо, когда его колено подкосилось.

— Придется встать в фойе, — пропыхтел он, подпрыгивая на хорошей ноге. — Нам нужно подкрепление.

Мёрси бросила на него скептический взгляд.

— От кого?

Элизабет поделилась своими сомнениями. Если бы Сайлас хотел им помочь, он бы уже появился. Она представляла себе, как он сидит в солярии, спокойно читает газету, не обращая внимания на шум внизу. И если не Сайлас, то кого еще мог иметь в виду Натаниэль?

Он только усмехнулся.

— Вот увидишь.

Они вышли в фойе как раз вовремя. Элизабет и Мёрси сомкнули ряды вокруг Натаниэля, отбиваясь от одежды, пока он, склонив голову, читал заклинание. Какую бы магию он ни творил, она должна была быть значительной. Энергия в комнате нарастала, словно гроза, отчего у Элизабет заложило уши, а на затылке зашевелились мелкие волоски. Ощущения немного напомнили ей тот случай, когда он оживил статуи в Королевской библиотеке, но долго размышлять над этим не пришлось: атакующая ряса требовала ее полного внимания.

Швабра Мёрси оказалась на удивление эффективным оружием. После того как она сбивала одежду на пол, мокрая ткань становилась слишком тяжелой, чтобы не просто развеваться по полу. Но швабра была громоздкой, и Мёрси могла одновременно драить только один предмет одежды. Вскоре одежда поумнела. Пара чулочных изделий обвилась вокруг насадки, запутав ее и сделав еще более неуклюжей.

На лбу Элизабет выступили бисеринки пота. Взъерошенная блузка едва не прорвала ее защиту. Соломенная шляпка отскочила от лица, ее перьевой плюмаж возмущенно трепетал, а за ней последовал кружевной бюстгальтер.

— Сколько еще времени займет это заклинание? — крикнула она.

Натаниэль поднял голову, локон темных волос рассыпался по лбу, выражение его лица стало совершенно демоническим. С вершины лестницы донесся неистовый визг и кваканье, а затем приглушенный стук, словно выбивали дюжину ковров одновременно. Затем по лестнице в фойе в хаосе биения крыльев спустилась огромная стая павлинов, соловьев и райских птиц. Их переливчатые перья сверкали драгоценными бликами, когда они разрывали одежду клювами и когтями. Ошеломленная, Элизабет узнала, что они принадлежат к довольно занятным обоям с птичьими узорами в зеленой комнате.

К ней быстро вернулась способность соображать. Живя с Натаниэлем, подобные вещи более или менее соответствовали обычному вторнику. Она с достоинством одернула вышитую сорочку, которая успела выскользнуть из павлиньей хватки.

— Где халат? — крикнул ей в ухо Натаниэль, выглядевший так, словно ему было веселее, чем человеку, имеющему право защищаться от убийственных панталон своей двоюродной бабушки. — Нам нужно найти его, пока остальные отвлеклись!

— Что нам нужно? — крикнула она в ответ, едва расслышав его сквозь какофонический крик птиц.

— Халат — это якорь заклинания! — прокричал он, тщательно выговаривая каждое слово. — Если мы победим его, остальные перестанут пытаться нас убить!

Сердце Элизабет подпрыгнуло. Она оглянулась. Там, за оборчатым пальто, мелькнули кисточки горчичного цвета.

Она точно знала, как выманить его из укрытия.

— Поцелуй меня, — мрачно сказала она.

Брови Натаниэля поднялись.

— Элизабет, — крикнул он достаточно громко, чтобы его услышал весь особняк, — я знал, что твои вкусы странные, но я и не подозревал, что ты находишь подобные вещи такими возбуждающими. Если хочешь, мы могли бы приберечь несколько нарядов для…

Он не успел закончить, потому что она схватила его лицо и поцеловала. Оторвавшись от его восхищенного смеха, Элизабет почувствовала, как ее смущение сменилось яростным триумфом, когда она увидела, что халат выскочил на улицу, и его кисточки затрепетали от ярости. Издав победный крик, она ринулась сквозь толпу. Халат, заметив ее приближение, уклонился в сторону кухни, но прежде чем он успел скрыться, она схватила его за подол и повалила на пол. Полагая, что железо может подействовать на злую пижаму так же хорошо, как и на демонов, она вонзила Демоноубийцу в его взъерошенную талию.

Надувшись, халат мягко опустился на мраморную плитку. Он слабо дернулся и больше не поднялся.

У Элизабет заложило уши. Затем остальная одежда безжизненно упала в фойе, осыпавшись мягким дождем. Отряхнув чулок, она обнаружила, что комната теперь напоминает сцену изощренного розыгрыша. Одежда безвольно висела на перилах и свисала с люстры; одна особенно тревожная пара пестрого белья украшала дверную ручку входной двери. Оставшиеся птицы улетели обратно на лестничную клетку, их громкие крики превратились в шуршащие звуки, когда они снова превратились в бумагу.

Оглядев беспорядок (и, как подозревала Элизабет, упорно избегая их взглядов), Мёрси засучила рукава.

— Полагаю, нам лучше прибраться здесь, пока…

Она запнулась. Сайлас появился в тени, глядя через фойе на халат, словно на труп древнего врага, его лицо было лишено всякого выражения, кроме затравленных желтых глаз.

Элизабет поспешно сказала:

— Я схожу за гримуаром.

***

— Значит ли это, — спросила она несколько часов спустя, недовольно заглядывая в холл, — что дом хочет, чтобы Натаниэль объявил о своих намерениях?

Сайлас стоял перед дверью в кабинет Натаниэля, и его вежливый стук во второй раз остался без ответа. В руке в перчатке он держал маленький коричневый флакончик с одной из настоек Доктора Годфри. Элизабет то и дело бросала на него украдкой взгляды, но он выглядел совершенно нормальным, его форма была безупречной, а поведение — спокойным. Ранее, по молчаливому взаимному согласию, они оставили его одного в фойе. Она понятия не имела, что он сделал с одеждой Тети Клотильды, и, честно говоря, боялась спрашивать.

— Похоже на то, госпожа, — ответил он.

Она присела, чтобы заглянуть в замочную скважину кабинета. Том XXIV открылся, как только они принесли его в комнату Клотильды, и Натаниэль несколько минут изучал схему измененных чар Клотильды, выражение его лица становилось все более потрясенным, после чего он вернулся в свой кабинет, где и просидел последние несколько часов. Из щели под дверью то и дело вырывались клубы вредного фиолетового дыма, а однажды к ним присоединилась стая летучих мышей. Последнее происшествие, вероятно, объясняло, почему Мёрси сжимала в руках зонтик.

Через замочную скважину Элизабет могла видеть только часть письменного стола Натаниэля и полки за ним, уставленные гримуарами. Бархат форменного пальто Сайласа коснулся ее щеки, когда он перешагнул через нее, чтобы открыть дверь.

Натаниэль не обратил внимания на их появление. Он вышагивал перед камином, неловко ступая, и она вздрогнула — должно быть, у него болела нога после бега в фойе.

— Мне трудно поверить, — громко заявил он, ни к кому не обращаясь, — что мой дом не считает меня должным образом преданным. Я не могу представить себе ни одного поступка, который мог бы создать у него такое впечатление.

Сайлас закрыл глаза.

— Вы могли бы начать с того, чтобы использовать настоящее имя Госпожи Скривнер, вместо того чтобы вечно называть ее «Скривнер».

— Что? — Натаниэль обернулся. — Я так не делаю.

— Вы сделали это вчера двадцать семь раз, хозяин.

Натаниэль повернулся к Мёрси, которая пожала плечами в знак согласия.

Элизабет приготовилась к новому взрыву летучих мышей. Но Натаниэль лишь опустился в свое любимое кресло и с подозрением посмотрел на Сайласа и Мёрси.

— Теперь вы двое — соучастники? Вы замышляете против меня? Как давно это происходит?

Мёрси расправила плечи.

— Сегодня утром Сайлас поговорил со мной о том, что не собирается убивать меня и хоронить в саду. Он дал мне слово джентльмена.

— Как-то странно, — заметил Натаниэль. — Элизабет, напомни мне, чтобы я никогда не выкапывал петунии. — Он поймал ее взгляд и пробормотал: — Хиггинс.

— Что мы будем делать дальше? — поспешно спросила Элизабет, прежде чем Мёрси успела начать задавать вопросы. — Я имею в виду чары.

Натаниэль бросил на Сайласа непонимающий взгляд. Сайлас вздохнул и повернулся к ней.

— Похоже, госпожа, что поместье будет умиротворено только формальным ухаживанием.

ШЕСТЬ

— В ПРЕЖНИЕ ВРЕМЕНА у колдовских семей были свои традиции ухаживания, — объяснил позже Натаниэль. — Я знаю о них только из рассказов. Никто не практиковал их уже много веков, особенно после Реформ.

— Но ведь Реформы должны были остановить колдовские дуэли, человеческие жертвоприношения и тому подобное, — нахмурившись, сказала Элизабет, доставая с полок гримуары.

— Именно, — ответил Натаниэль. — По словам моих предков, ничто так не кричит о романтике, как старая добрая дуэль до смерти.

Он все еще сидел в кресле, хотя и не по своей воле: попытавшись встать, он медленно опустился обратно, и его лицо потеряло цвет. Сайлас, демонстрируя полное отсутствие удивления, заставил его положить ногу на подушку и покормил с ложечки настойкой Доктора Годфри, как будто он был ребенком.

Элизабет бросала на него обеспокоенные взгляды, карабкаясь по лестницам кабинета и обращаясь к различным гримуарам в поисках информации о магических ухаживаниях. Она не знала, нервничать ей или радоваться такому повороту событий. Ладони вспотели, а живот метался, как рыба, попавшая в сеть. Всякий раз, когда она ловила на себе взгляд Натаниэля, ее сердце панически сбивалось с ритма. В романах, которые она читала, ни разу не упоминалось, что у влюбленности есть симптомы, как у пищевого отравления или гриппа.

Наконец она нашла многообещающего кандидата в книге Руководство Леди по Колдовским Традициям Дамы Пруденс Уинтроп, которая, как она подозревала, была приобретена Тетей Клотильдой: у нее была розовая тканевая обложка и пахло старыми засохшими розами. Она поднесла книгу к огню, думая, что Натаниэль сможет лучше понять, что искать, но при попытке открыть ее Натаниэль издал громкий, скандальный вздох и захлопнул ее, обдав цветочным ароматом.

— Возможно, тебе придется прикрыть глаза, — извинилась Элизабет, забирая книгу из его рук. Она устроилась на ковре, прислонившись спиной к креслу, прекрасно понимая, что если сдвинется на дюйм или два в сторону, то окажется прижатой к его хорошей ноге и сможет прислонить голову к его колену.

Путеводитель Леди возмущенно зашипел, но заметно приободрился, когда Элизабет сообщила, что у нее есть поклонник — и это даже не ложь, поняла она, украдкой взглянув на Натаниэля. Он откинулся на один из подлокотников, многострадально накрыв лоб рукой, мизинец и безымянный пальцы слегка приподнялись, как будто он собирался подглядывать. Но он этого не сделал; она еще мгновение смотрела на него, любуясь опущенными ресницами, темными на фоне бледных щек, и тем, как тень, отбрасываемая рукой, прорезала острый угол скулы. Затем она вновь обратилась к гримуару, лицо ее разгорелось.

Теперь, когда Натаниэль не смотрел, Путеводитель Леди жаждал поделиться своей уверенностью. Дрожа от нетерпения, она перелистала нужный раздел и предусмотрительно завязала шелковую ленточку между страницами, чтобы отметить это место. Элизабет потратила несколько минут на то, чтобы разобраться в надписях, в которых использовались старинные выражения вроде, Он должен показать вам свою пылкость множеством способов. Переворачивая страницы, она все больше хмурилась. Она остановилась на иллюстрации, изображающей колдуна, который обрушивает магию на огнедышащего змея.

Звон серебра о фарфор возвестил о возвращении Сайласа с чаем.

— Сколько колдунов умирало во время ухаживания? — спросила она, подняв глаза.

— Значительный процент. Уверяю вас, госпожа, обычно это было к лучшему. — Когда он перегнулся через нее, чтобы поставить чашки на приставной столик, она заметила, что Путеводитель Леди никак не отреагировал на его присутствие, даже когда его взгляд ненадолго скользнул по его страницам.

— Когда я умру, добиваясь твоей благосклонности, проследи, чтобы в некрологе было указано, что это произошло не из-за отсутствия у меня острого ума и отточенных рефлексов. — Натаниэль протянул руку, вслепую нащупывая свой чай, и едва не пролил его, пока Сайлас не вложил чашку ему в руку.

Стараясь не обращать на него внимания, Элизабет перевернула несколько страниц.

— Ты когда-нибудь слышал о трех невыполнимых заданиях? — спросила она наконец.

— Принцесса погружается в заколдованный сон, и единственный способ снять проклятие — сдвинуть гору или принести ей звездный свет в кувшине — и все в таком духе?

— Я думала, ты не читаешь сказок, — удивилась она.

Уголок его рта тронула ухмылка.

— Я сказал, что не верю в них. Я никогда не говорил, что не читал их.

Задумчиво перелистывая, она вернулась к иллюстрации с изображением спящей принцессы, прижимающей к себе розу. При взгляде на нее ее пробрала дрожь удивления: выцветшая иллюстрация двигалась: грудь принцессы плавно поднималась и опускалась под расшитым платьем, а лепестки один за другим отлетали в сторону и ложились под свисающие пальцы другой руки, соскользнувшей с кровати в дремоте.

Помедлив, она сказала:

— Здесь есть всевозможные советы о том, как ухажеры дамы выигрывают дуэли и убивают драконов от ее имени или одаривают ее бесценными магическими сокровищами — чего я, кстати, не хочу, — но я нашла кое-что еще, что выглядит интересным.

— В сказке? — Его тон был тщательно нейтральным.

Она кивнула. Сердце ее мелко колотилось, а кончики пальцев покалывало, словно она стояла на краю пропасти.

— Это называется Договор Влюбленных. Согласно легенде, колдун, выполнивший три невыполнимых задания, имеет право просить руки своей возлюбленной для брака при любых обстоятельствах, даже если семья возражает или король запрещает их союз. Ничто, даже магия, не сможет их разлучить. — Она поспешно продолжила: — Это может означать, что тебе не придется делать ничего опасного, чтобы успокоить чары.

— Просто невозможно. Это радует.

К ее отчаянной благодарности, он, похоже, не заметил, что она произнесла слово «брак». Сайлас, несомненно, заметил; она почувствовала легкое прикосновение его взгляда к себе, хотя, когда она посмотрела на него, он бесстрастно занимался костром.

Она сглотнула.

— Разве в сказке мальчик, разбудивший принцессу, не принес ей звездный свет, отразив его в воде? Значит, три задачи должны только казаться невыполнимыми. Даже если Тетя Клотильда будет возражать, она будет вынуждена подчиниться традиции.

— Или же, — заметил Натаниэль, — это сказка, а не древний и обязательный магический закон, и подопечным будет все равно, так или иначе.

— Есть только один способ узнать это.

Он вздохнул.

— Три невыполнимые задачи, — размышлял он, рассеянно проводя указательным пальцем по контурам своего лица, глаза его были по-прежнему закрыты. Прошла долгая минута. — Ну что? — спросил он наконец.

В ее груди затеплилась надежда.

— Что?

— Полагаю, ты должна ставить задачи. Кто-то должен.

Она была рада, что он не видит ее выражения лица. Когда Путеводитель Леди издал крошечный писк протеста, она поняла, что сжимает гримуар, и с извинениями отложила его в сторону.

Настоящая любовь. Она не говорила об этом вслух, но сказка настойчиво утверждала, что это неотъемлемая часть Договора Влюбленных. Если он был настоящим — а она не могла сказать почему, но была уверена, что это так, — то он сработает, только если она будет настоящей любовью Натаниэля.

А если нет…

Он не будет знать ничего лучшего. Он будет думать, что прав, что это всего лишь сказка, и они попробуют что-нибудь еще.

Зажмурив глаза, она подтянула колени к груди. Как она уже говорила, был только один способ выяснить это. Ей нужно было придумать первую невыполнимую задачу.

Сосредоточившись, она стала искать самое маловероятное задание, в котором Натаниэль мог бы преуспеть, — такое, что даже стражи поместья сочли бы невозможным. И когда, наконец, ей пришла в голову идея, она была настолько тревожной, что едва смогла произнести ее вслух.

***

В ту ночь она спала в своей комнате, как и после инцидента с крышей. Или, по крайней мере, собиралась — но сон не шел. Она ворочалась, наполненная дикой, беспокойной энергией, ее мысли бегали по кругу. Время от времени она перебирала ногами под одеялом, но это не приносило облегчения. В конце концов она в отчаянии отбросила одеяла. Она подошла к окну и прижалась к нему горячей щекой, позволяя ледяному стеклу холодить кожу.

До сегодняшнего вечера она не чувствовала себя запертой в поместье. Теперь она отдала бы все на свете, чтобы прогуляться по Хемлок-парку, проветрить легкие холодным ночным воздухом и охладить свои лихорадочные мысли под ветреным блеском звезд.

Каждый раз, закрывая глаза, она видела Натаниэля таким, каким он выглядел в тот вечер: свет костра обрисовывал его угловатые черты, закрытые глаза лежали в тени под его рукой.

Ее сердце сжалось от боли. Она знала, что чувствует любовь, что влюблена в него, но не понимала, почему это чувство — как будто она на корабле, где земля виднеется далекой зеленой полоской на горизонте, а ветер треплет волосы, и она не знает, отчаливает ли она от берега в неизвестные воды или наконец-то возвращается домой. Она не могла сказать, что именно, потому что казалось, что и то и другое одновременно. Это было чувство, почти похожее на безумие.

Она никогда не задумывалась о том, каким может быть ее будущее с Натаниэлем. Теперь же она не могла остановиться.

Если Договор Влюбленных сработает, то они поженятся?

Хотела ли она выйти замуж?

Она с трудом могла обдумать эту идею. Ей было всего семнадцать. Если они с Натаниэлем поженятся, их совместная жизнь продлится гораздо больше, чем она прожила. Сколько — пятьдесят? Шестьдесят? Если вернуть им те десятилетия, на которые претендовала сделка Сайласа, они оба могли бы дожить до восьмидесяти. Огромность этих цифр казалась выдуманной, не поддающейся осмыслению. Ошеломленная, она уткнулась лбом в плечо.

Ее посетила ужасная мысль: после жизни, проведенной вместе, они оба умрут, но один из них умрет первым. Однажды одному из них придется потерять другого. Вот что значит любить.

Внезапно в комнате стало душно. Она больше не могла этого выносить. Она оторвалась от окна и вышла в коридор, где под ее босыми ногами приятно холодили половицы. Она начала спускаться по лестнице, скользя рукой по гладким перилам, оценивая в темноте свое продвижение по знакомым неровностям и завиткам.

И остановилась на полпути, увидев стоящего в фойе Сайласа, бледного и неземного, как призрак. На нем была не форма слуги, а костюм, в котором она однажды видела его на городских улицах, волосы были перевязаны черной лентой. Он снял перчатки; одна из них выглядывала из кармана — аккуратно сложенный квадратик жемчужно-серой лайки.

Он был за пределами дома. Она не знала, откуда ей это известно, — просто Сайласу было бы очень похоже на то, что он сумел пройти мимо чар, не сказав им об этом. В фойе ощущался слабый запах зимы, словно струйка холодного чистого воздуха проникла внутрь по его пятам.

Он не повернулся. Ей потребовалось мгновение, чтобы понять, что он настолько глубоко задумался, что не заметил ее. Эта мысль шокировала — как-то неправильно, тревожно. За все то время, что она его знала, она ни разу не заставала его врасплох. Затем она заметила, на что он смотрит: на пустое место на стене рядом с портретами Алистера, Шарлотты и Максимилиана. Место, где однажды после смерти Натаниэля будет висеть его портрет.

И, возможно, ее собственный портрет.

Медленно она спустилась по оставшимся ступенькам. Сайлас заметил ее. Он не шелохнулся, но слегка напрягся, когда она протянула руку и взяла его ледяную ладонь. Он не сжал ее в ответ, но и не отстранился.

— Какой она была? — тихо спросила она, изучая портрет Шарлотты. Натаниэлю снова бросилось в глаза, что, хотя он унаследовал внешность отца, в его глазах был смех матери.

— Необыкновенная. Честная женщина. — В его сухом, шепелявом голосе слышалось восхищение, слабое, как колыхание старых паутинок на ветру. — Время от времени она поручала мне присматривать за ее детьми, пока ее и Алистера не было дома.

— Она доверяла тебе.

— В некотором смысле. Она верила, что я не стану устраивать истерики, вызванные смертью или увечьем малолетних сыновей моего хозяина.

Несомненно, за этим скрывалось нечто большее, но она ничего не сказала, зная, как тщательно Сайлас оберегает свою личную жизнь. Одно неудачно подобранное слово — и этот хрупкий момент между ними может разрушиться.

— Вы бы ей понравились, — сказал он наконец. — Очень, я думаю.

Боль вонзилась в ее грудь, как стрела. Глядя на его элегантное лицо в профиль, прорисованное приглушенным светом ламп в фойе, она подумала о комнате со страусами, о пыльном билете в оперу, который он засунул в пиджак. И вспомнила спокойствие на его лице, когда он вошел в круг архонта, принимая свою гибель. Сайлас никогда не получит милости от смертных. Он никогда не умрет первым.

С болью в горле она поднесла его руку к губам и поцеловала. Его бледная кожа была холодной и безупречной, как алебастр. Она чувствовала его когти, и даже они были ей дороги.

— Госпожа? — Его голос ничего не выдал, но она догадалась, что на этот раз удивила его.

— Я хочу, чтобы ты знал: когда мы умрем, то не оставим тебя одно. Мы позаботимся об этом. Я обещаю.

Он повернулся и посмотрел на нее. В его глазах светилось нечто ужасное: жестокое и безжалостное нечеловеческое горе, горе, способное поглотить целые миры. На мгновение страх вонзился когтями в сердце Элизабет. Затем он улыбнулся, и мгновение прошло, оставив его лицо прекрасным и спокойным, как свежевыпавший снег.

— Идемте, — сказал он. — Я хочу кое-что показать вам.

Он повел ее из фойе в столовую, к глухой стене между двумя застекленными шкафами.

— Что… — начала она, но остановилась, когда он коснулся обоев, и они исчезли, открыв дверной проем, которого раньше здесь не было.

Они вошли в пустой бальный зал, высокие арочные окна которого сверкали лунным светом, отбрасывая на мраморный пол изломанные лужицы. Вздох Элизабет отозвался эхом, разлетевшись по высокому потолку, словно стая птиц в полете.

Зеркала вдоль стен множили отражения до бесконечности, создавая иллюзию огромного пространства, населенного сотнями собственных двойников, бесконечных копий Элизабет, глядящих вокруг с открытым ртом. Над ними возвышался балкон, перила которого тускло поблескивали под налетом пыли, головокружительно выделяясь на фоне полузакрытых фресок, украшавших потолок нежными оттенками голубого и золотого. Три опущенные люстры лежали на полу, наклонившись под углом, как будто их сморил сон, и они рухнули туда, как сказочные девы в многоярусных платьях из хрусталя и свечного воска.

От каждого их шага по зеркалам пробегала рябь. Элизабет на мгновение застыла, глядя на их отражения: Сайлас в своем строгом черном вечернем платье; она в ночной рубашке, держащая его за руку.

Его мягкий голос пробился сквозь чары.

— Последний раз бальный зал открывали для Среднезимного Бала 1807 года, и Господин Торн был еще младенцем. Он ничего не помнит об этом месте. Простите меня, госпожа, что я не позаботился об этом должным образом. Вы должны представить его таким, каким оно было восемнадцать лет назад: люстры подняты, свечи зажжены, фрески зачарованно двигаются. В углу играл струнный квартет, а в центре комнаты стояла ледяная скульптура, от дыхания которой у всех, кто стоял рядом с ней, замирало дыхание. — Он отпустил ее руку и отступил назад, подняв руку в сторону дверного проема. — Гости входили парами, одетые в свои лучшие фраки и платья.

У нее перехватило дыхание. Словно слой пыли сдуло со всех поверхностей, и она увидела, как на балконах сверкает свет свечей. Она слышала музыку, видела, как по потолку плывут нарисованные облака. Она представляла себе танцоров, проносящихся мимо, отбрасываемых в вечность зеркалами.

Очарование этого зрелища затронуло ее сердце. Она никогда раньше не танцевала. Она не знала, как это делается, и сможет ли научиться.

Дело не в том, что она была неуклюжей, просто она существовала в мире, который не был рассчитан на женщин ее размера. Она легко врезалась в дверные коробки, рассчитанные на людей на полголовы ниже, или опрокидывала стулья, пытаясь высунуть свои длинные ноги из-под тесного стола. Она знала это, и все же…

Перед глазами стояли призрачные танцоры, в ушах звучала призрачная музыка, но она взяла себя в руки и повернулась к Сайласу.

— Ты научишь меня танцевать?

Он улыбнулся. Было очевидно, что он ждал ее вопроса. Собственно, именно поэтому он и привел ее сюда.

— Ты ведь учил и Натаниэля, не так ли? — сказала она, когда ее осенило понимание.

— Когда-то давно, но не без уговоров. С тех пор он растратил все мои усилия.

Она вспомнила сплетни, ходившие в Поместье Эшкрофтов, Среднезимний Бал Натаниэль никогда не танцевал на вечеринках.

— Он будет танцевать со мной.

— Я на это надеюсь, госпожа. Начнем?

Беспокойство пронеслось в ее душе, и она растоптала его, как нерадивого книгочея. Танцевать было не сложнее, чем истреблять чудовищ.

— Что мне нужно делать?

— Здесь. Вот так. — Он взял ее правую руку в свою, а другую положил на талию. — С учетом твоего роста было бы лучше, если бы ты вела, но здесь это не имеет значения, я думаю. Господин Торн почти такого же роста, как и вы; он сможет достаточно хорошо видеть окружающее…

Затем он начал двигаться, ведя ее медленными, изящными кругами. Первые несколько оборотов она сосредоточенно смотрела себе под ноги, пока его рука не исчезла с ее талии и не подняла ее подбородок одним когтистым пальцем. Она тут же наступила на его сапог.

— Лучше я, чем Господин Торн, — сказал он, его глаза светились весельем. — Не волнуйтесь, госпожа. Я не пострадал. А ты никогда не научишься, если будешь так следить за своими ногами.

Он был прав. Вскоре шаги стали даваться ей все более естественно, ритм танца стал почти инстинктивным, как будто знание всегда дремало в ней. Вокруг них по зеркальным поверхностям струились их двойники. Она представила, как это будет выглядеть на балу: разноцветные платья, словно цветы, подхваченные течением реки, бесконечно вращаются, драгоценности женщин сверкают в свете свечей. Следы ее ног в пыли на мраморном полу образовывали все более аккуратные круги, словно оставленные на снегу.

Казалось невозможным, что танцевать может быть так легко. Она была уверена, что отсутствие усилий в танце полностью объясняется мастерством Сайласа. Хотя он, казалось, никогда не управлял ее движениями, она время от времени ощущала, как он корректирует ее позу, едва заметно поднимая руку или слегка надавливая на талию, сопровождая это пробормотанным указанием. Все это время его взгляд скользил по ней, оценивая ее осанку и положение ног.

— Очень хорошо, — сказал он наконец.

Где он этому научился? Демонов учили танцевать, или это был другой навык, как кулинария, который он приобрел в человеческом царстве? Она представляла себе, как он выходит на улицу по ночам, незаметно перемещается в обществе, изучая танцовщиц и моды, — бледный наблюдатель, незаметный в своем темном костюме и отвлекающем внимание гламуре. Он всегда был один, его юное лицо не менялось с течением веков.

С досадой она осознала, насколько детским было ее обещание. Конечно, хорошо поклясться не оставлять его одного после их с Натаниэлем смерти, но что будет через сто лет? А через двести? Когда они будут существовать только в воспоминаниях Сайласа, а их кости давно превратятся в пыль… Что тогда? С быстротой, почти шокирующей, ее горло сжалось, а глаза заслезились.

— Госпожа, — назидательно произнес Сайлас. Он достал носовой платок и направил ее к скамье вдоль стены. Как только они сели, она заключила его в крепкие объятия. Он застыл на месте, его мышцы напряглись. Затем, после нежной паузы, он вздохнул и положил руку ей на спину.

— Прости меня, — сказала она, уткнувшись лицом в его плечо.

— Все хорошо.

Это было не так. Она любила его. Она любила его так же сильно, как и Натаниэля, но с такой силой, что это было просто невыносимо.

Что значит любить демона? Не просто заботиться о нем, жалеть его, а любить его?

— Вы устали, — заметил Сайлас через некоторое время. Поднявшись, он поднял ее на руки, словно она ничего не весила. Ее размер не имел значения; она чувствовала железную силу в его стройном теле, когда он нес ее из бального зала к лестнице.

До этого момента она не осознавала, насколько устала и замерзла, ее ноги онемели от холодного мраморного пола. Смутно подумав, не зачаровал ли он ее, чтобы вырваться из объятий, она позволила глазам закрыться. Мир проплывал мимо. На мгновение ей показалось, что она может остаться там навсегда, невесомо вися в его объятиях, но потом она почувствовала, как мягкая кровать под ней прогибается под ее весом, когда он усаживает ее, а одеяла натягиваются до подбородка.

Она открыла глаза и сквозь тяжелые ресницы увидела, как Сайлас, закончив разглаживать одеяло, коснулся ее волос. Не глядя, она поняла, что его когти задели серебристые пряди.

— Ты останешься, пока я не усну? — прошептала она, когда он отстранился.

Он остановился на полпути к двери, раздумывая, его лицо в темноте было невыразительным.

— Да, — сказал он наконец. — Если хочешь.

СЕМЬ

НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО Элизабет проснулась от стука в дверь. Она приподнялась на постели, шелестя простынями и испытывая сонливое удовлетворение, пока не вспомнила о своем вызове Натаниэлю накануне. Мгновенно она перешла от состояния сонливости к бодрствованию.

Она схватила с тумбочки Демоноубийцу и натянула на себя одеяло, как плотный плащ, закрыв все, кроме лица. Защитившись таким образом, она прошептала:

— Входите.

Дверь приоткрылась на несколько сантиметров, сопровождаемая звяканьем посуды и приглушенным ругательством. Затем в комнату ввалился Натаниэль, придерживая дверь краем подноса с завтраком.

Она с трепетом наблюдала за ним. В последний раз, когда он пытался приготовить завтрак, он едва не изгнал кухню в пустоту. Первобытный осадок, который Сайлас соскребал со сковороды, издавая слабый крик по пути к мусорному ведру, неделями снился ей в кошмарах. Она с недоверием посмотрела на серебристый купол подноса и вспомнила о перевернутом мусорном ведре Мёрси, которое все еще агрессивно грохотало по первому этажу.

— Под ним нет ничего живого, — бодро заверил ее Натаниэль, протискиваясь внутрь. — По крайней мере, в последний раз, когда я проверял. — Он поставил поднос у изножья ее кровати и трусливо отступил на табурет перед ее туалетным столиком, удобно расположенным рядом с дверью. — Наслаждайся завтраком, моя дорогая. Я приготовил все сама, без всякой колдовской помощи.

Элизабет вздрогнула. Держа Демоноубийцу наготове в одной руке, она осторожно приподняла купол другой.

И уставилась. Перед ее глазами лежали груды тостов с ежевичным конфитюром, разложенные рядом с жирными колбасками со специями, еще потрескивающими на сковороде. Миска клубники сверкала красным под снежной кучей густо взбитых сливок. Яичница была пушистой, как облако, и украшена россыпью зеленого шнитт-лука и веточкой петрушки.

У Натаниэля от этого запаха разинулся рот, и она с недоверием посмотрела на него.

— Это ты приготовил? Не Сайлас?

— Он дал мне инструкции, но, подозреваю, это только усложнило задачу. Для человека, который никогда не пробовал человеческой еды, у него очень сильное мнение о том, как правильно нарезать шнитт-лук.

Она осторожно приподняла один из ломтиков тоста, чтобы заглянуть под него. Не обнаружив ничего подозрительного, она осторожно откусила кусочек яйца, поднапряглась и стала жевать. Ее глаза расширились от удивления.

Не успела она подобрать слова, как поместье ответило за нее: шторы распахнулись, заливая комнату светом, сверкающим на хрустальной вазе на подносе, в которой, как она впервые заметила, стояла одна-единственная красная роза.

Она попробовала кусочек колбасы и съела половину тоста, прежде чем остановилась, чтобы взглянуть на Натаниэля, который сидел, подперев подбородок руками, и с нежностью смотрел в глаза. Неужели он наблюдал за тем, как она ест? Она заколебалась, разглядывая его необычную бледность. Казалось, он не спал всю ночь.

Внезапно почувствовав неуверенность, она наклонилась вперед, чтобы получше рассмотреть окно. Циклон не исчез, но его обломки стали заметно меньше, чем раньше, и на них падали яркие лучи солнца.

— Кажется, это работает, — сказала она.

На лице Натаниэля мелькнула тень, которая появилась и исчезла так быстро, что Элизабет была уверена, что ей это показалось.

— Или завтрак в постель входит в список разрешенных Тетей Клотильдой мероприятий для благовоспитанных женихов. Надеюсь, она не ждет, что я сделаю это снова, потому что я не уверен, что мне когда-нибудь разрешат вернуться на кухню. Кстати, не спускайся вниз некоторое время.

Прежде чем Элизабет успела обдумать этот загадочный совет, Мёрси с настороженным выражением лица просунула голову внутрь.

— Кто-нибудь знает, что рядом со столовой есть бальный зал?

— Так вот куда он подевалось. Я уже начал подумывать, не собрался ли он и не ушел ли в дом другого колдуна. Такое иногда случается, — объяснил он. — Бальные залы не требуют особого ухода.

Мёрси с сомнением посмотрела на него. Элизабет, в свою очередь, была просто благодарна за доказательство того, что события прошлой ночи не были для нее галлюцинацией. Воспоминания о том, как Сайлас учил ее танцевать, казались хрупкими, нереальными, словно сотканными из лунного света и нитей. В последний раз она видела его сидящим в кресле рядом с кроватью, когда засыпала, но на подушке не было заметно его веса.

— Что это у тебя в волосах? — спросила она Мёрси, заметив темную липкую субстанцию, покрывающую пряди, выбившиеся из пучка другой девушки.

— Тебе лучше не знать, — мрачно ответила Мёрси и ушла.

Она узнала об этом после завтрака, когда проигнорировала все более изобретательные попытки Натаниэля заманить ее в солнечную комнату наверху. Весь первый этаж поместья был залит липким темно-фиолетовым налетом, который, словно мокрая смола, стекал по плинтусам и лестницам, наполняя воздух характерным сладковатым ароматом. Она наклонилась, чтобы ткнуть пальцем в эту субстанцию, а затем попробовала ее на вкус. Как она и предполагала: ежевичный конфитюр.

— Колдовство почти не помогло, — заметила она.

— Если честно, мы уже закончились, и я не могла пойти на рынок за новой банкой. Не волнуйтесь, через несколько часов чары ослабнут.

Элизабет не волновалась. Она снова погрузила палец в воду и съела еще немного.

***

Остаток утра она провела в раздумьях, расхаживая по залам поместья с прижатыми костяшками пальцев ко рту и распущенными волосами, свисающими локоном вокруг лица. К обеду Натаниэль попросил выполнить еще одно невыполнимое задание.

Надеясь, что смена обстановки вдохновит ее, она поднялась по одной из крошечных потайных лестниц, ведущих в помещения для слуг. Выйдя наверх и пригнувшись, чтобы не удариться головой, она оказалась в месте, совершенно не похожем на остальную часть поместья. Солнечный свет лился сквозь окна в ржавых рамах, вделанные в наклонный потолок, освещая истертые половицы и отслаивающуюся побеленную штукатурку; единственным признаком былого жилья служили табурет, ведро и несколько брошенных тряпок. По стенам мелькали тени, словно отбрасываемые пролетающей стаей птиц. Выглянув наружу, она еще больше, чем раньше, убедилась, что вихрь, окружавший дом, уменьшился; многие из самых крупных кусков каменной кладки, казалось, вновь прикрепились к крыше.

Исследуя пол, она обнаружила несколько маленьких заброшенных комнат, в которых не было кроватей, а старые матрасы были прислонены к стенам. В одной из них она обнаружила гнездо украденных сокровищ, сваленных в дальнем углу: пыльная бижутерия, серебряная вилка и старый носок, в котором она узнала один из носков Натаниэля, пропавший в ноябре прошлого года. Скорее всего, их припрятал Том XI, когда жил здесь в качестве дикаря.

Она уже повернулась, чтобы спуститься вниз, как вдруг заметила комнату, которая, похоже, все еще использовалась. Сквозь приоткрытую дверь она увидела шкаф и узкую, аккуратно застеленную кровать. Любопытствуя, она шагнула вперед и кончиками пальцев пошире распахнула дверь.

Сердце ее забилось с необычным трепетом. Она и раньше задавалась вопросом, есть ли у Сайласа комната в поместье — место, где он хранит свою одежду, если не спит. Теперь она получила ответ. Ее глаза блуждали по фарфоровому умывальнику на тумбочке и по вещам, разложенным на шкафу с тщательной аккуратностью: пара перчаток, сложенный носовой платок, одна из лент, которыми он повязывал волосы. Видеть эти обыденные предметы отдельно от Сайласа, свидетельство того, что, несмотря на свое бессмертие, он встает, моется и одевается, как все остальные, было почти неправильно. Даже увидев его почти обнаженным в круге призыва, было как-то нереально представить, что он когда-нибудь снимал свою форму.

А еще были рисунки. У окна стоял мольберт, заваленный листами бумаги, на карнизе под ним лежали палочки угля. Еще больше бумаг прислонено к стене и сложено в стопки. В этой обстановке было что-то неопределенно старомодное, словно позаимствованное из мастерской художника семнадцатого века.

Она стояла, завороженная черно-белыми зарисовками соборов и парков Брассбриджа, людей, сидящих в одиночестве, держащихся за руки, пьющих чай, и все они состояли не только из света и тени — каким-то образом Сайлас запечатлел их души. Они были прекрасны и глубоко одиноки, хотя она не могла точно сказать, почему. Возможно, потому, что многие из объектов были веками, не только люди, но и сам город: она узнавала знакомые улицы, измененные временем, знакомые здания, стоящие рядом с другими, давно разрушенными. Лица тоже, она была уверена, принадлежали реальным людям — возможно, он знал их…

Ее взгляд остановился на нарисованном углем портрете Натаниэля. Сайлас запечатлел его улыбающимся, смотрящим в одну сторону, с прядью волос, спадающей на лоб. Намек на какие-то темные, печальные эмоции ожесточил края его смеющихся глаз, придав ему вид человека, пытающегося улыбнуться сквозь боль от раны. Это было так правдоподобно, что у нее перехватило дыхание. Другие портреты выглядывали из-за бесчисленных городских пейзажей, изображая Натаниэля в разном возрасте и в разных позах: примеряющего пальто, сосредоточенно сидящего за письменным столом, застигнутого в редкий момент мирной дремы.

Но на полузаконченном портрете на мольберте был изображен не он. Это была она. Не успев остановиться, она сделала шаг внутрь.

Это было не то же самое, что смотреться в зеркало, а нечто большее. Сайлас нарисовал ее с кляксами туши, выделяющимися на неулыбчивых чертах, со спутанными волосами, обвивающими лицо. Ее глаза светились надеждой, мужеством и решимостью — взгляд святой мстительницы, сияющий целеустремленностью. Зрителю казалось, что ее выражение лица обещает либо спасение, либо осуждение. Возможно, для кого-то и то, и другое сразу.

Элизабет замерла, пораженная этим образом.

Неужели я так выгляжу? Неужели он так меня воспринимает?

Она наполовину ожидала, что шепчущий голос Сайласа ответит ей, но, когда она оглянулась через плечо, коридор был пуст.

Она задрожала. Желание проникнуть вглубь комнаты, увидеть другие его рисунки и секреты, которые они могут хранить, сжигало ее, как жажда. Наконец она отстранилась и осторожно вернула дверь на прежнее место. Если бы Сайлас хотел, чтобы она увидела это, он бы показал ей. Возможно, однажды он это сделает.

Спустившись обратно по лестнице, она почувствовала себя странно, но портрет натолкнул ее на мысль. Она еще раз посетила чердак. Затем отправилась в комнату монументов и стала рыться в старых ящиках, читая списки купленных ковров, проданного антиквариата и заказанных портретов под мирное шуршание довольных гримуаров. Наконец она нашла то, что искала.

Помещенный на хранение, проклятие считалось неснимаемым…

Она выполнила задание за обедом. После этого поведение Натаниэля стало весьма загадочным. Как только ежевичный конфитюр исчез (Мёрси призналась Элизабет, что Сайлас провел все утро в кошачьем облике, не желая покидать свое место на кухонном шкафу), он заставил Элизабет остаться в кабинете, пока он готовит. Чтобы скоротать время, она достала с полок гримуар. Когда она впервые увидела его поздней осенью прошлого года, он был особенно печальным и запущенным, позолота на обложке меланхолично отслаивалась. Теперь она была восстановлена до веселого голубого цвета малинового яйца, золотые узоры из роз, певчих птиц и прыгающих зайцев окружали название: Полное Собрание Сказок Аустермира. Все это время у нее не было возможности прочитать ее.

Когда она открыла книгу, то обнаружила на узорчатых обложках рукописное посвящение: Моей любимой — пусть ты всегда веришь в сказки. Улыбаясь, она провела пальцами по буквам, ощущая, какие углубления они оставили на бумаге. Это была одна из тех вещей, которые она больше всего любила в книгах. Возможно, она никогда не узнает, кто написал посвящение, как давно и кому, но она может ненадолго сцепить с ними руки в вечности — случайная встреча душ, ставшая возможной благодаря их общей любви к сказке.

Мгновение спустя ее ждал второй сюрприз: на голубой ленте гримуара уже красовался знакомый заголовок главы, Три Невозможные Задачи.

— Ты сделал это специально? — спросила она. Возможно, оно подслушивало ее разговор с Натаниэлем накануне. Но оно ответило ей трепещущей лентой в знак отрицания. Оно зашелестело страницами, перелистывая очередную главу под названием Принц-Сирота, а затем вернулось к Трем Невыполнимым Задачам. Он пытался что-то сообщить, но она не могла понять, что именно. Озадаченная, она уселась читать.

Иллюстрации в этом гримуаре тоже двигались, но были более подробными, богато изображая залитую лунным светом башню, в которой спала принцесса, ее камни заросли розовыми лозами. Дочитав сказку до конца и задержавшись на странице, где крестьянский мальчик держит в руках кувшин с отраженным звездным светом, она снова обратилась к Принцу-сироте. Перечитав ее, она не стала более просвещенной, чем прежде. Это была простая сказка о принце, который в младенчестве потерялся в пустыне и был воспитан сначала зайцем, потом совой, лисой и волком, усвоив от каждого из них важные уроки. Она изучала иллюстрацию его коронации в качестве короля, когда сверху раздался взрыв.

Любопытство одолело ее. Подойдя к двери кабинета и напрягая слух, она обнаружила еще несколько звуков: отдаленные удары и стуки, скрип лестницы; однажды раздался громкий грохот, за которым последовал сильный запах эфирного горения. Что они могут означать, она не могла предположить.

Натаниэль присоединился к ужину поздно, его волосы были взъерошены так, как она никогда не видела, рукава были опалены, а на одной щеке красовался след от ожога. Он набросился на еду так, словно ему грозила голодная смерть, а затем снова исчез в глубине поместья, не проронив ни слова.

— Не бойтесь, госпожа, — сказал Сайлас в тот вечер, закрывая шторы в спальне от темноты. — Господин Торн справится с этой задачей. Иначе я был бы сейчас с ним, высказывая свое мнение по этому вопросу.

В это Элизабет могла поверить.

— Значит, ему ничего не угрожает?

Сайлас лишь улыбнулся.

— Спокойной ночи, госпожа, — тихо сказал он и выскользнул за дверь.

***

На следующее утро она проснулась от необычных звуков. Лязг. Скрежет. Металлический визг. Эти звуки сопровождались разговором шепотом, который она улавливала через дверь: «Тихо!» и «Ты ее разбудишь!». Наконец Элизабет не выдержала. Она вскочила с кровати и распахнула дверь.

Она смутно заметила, как Мёрси скрылась за углом, оставив Натаниэля в коридоре одного. Но ее внимание было приковано к видению перед ней.

Он принес ей с чердака доспехи, сверкающие на подставке, словно только что выкованные.

— Он очищен от проклятий, — объявил Натаниэль, слегка запыхавшись. — Сайлас посоветовал мне немного подправить его, но он и так был почти подходящего размера.

— Могу я потрогать его?

— Да. Это для тебя.

Элизабет шагнула вперед. Ее пальцы с удивлением ощупывали холодный полированный металл, слегка задевая гравировку в виде шипов и натыкаясь на швы. Она едва могла дышать. Подобные ощущения она испытывала лишь дважды в жизни: первый раз, когда в тринадцать лет получила ключ Духовенства, а второй — когда узнала, что директор Ирена оставила ей в завещании Демоноубийцу.

Краем сознания она заметила, что Натаниэль наблюдает за ней, но не улыбается, а изучает ее выражение лица, словно запоминает его, чтобы спрятать на будущее, как письмо, которое однажды станет потертым и помятым от заботы.

— Не похоже, что тебе это нужно, — сказал он, его голос был обманчиво легким. — Ты и так ужасающе несокрушима. Но я рад, что тебе нравится.

— Нравится, — ответила она с трудом. — Натаниэль, мне нравится. Спасибо.

— Входная дверь снова открывается! — крикнула Мёрси снизу.

Она оторвала взгляд от доспехов.

— Как тебе это удалось? Проклятие должно было быть нерушимым.

Прислонившись к стене, он усмехнулся.

— Скажем так, колдовство значительно продвинулось вперед с 1600-х годов.

— Думаю, я хотела бы примерить его.

Когда выяснилось, что он не подумал так далеко — окна потемнели в ответ, а ставни начали зловеще дребезжать — Сайлас быстро пришла на помощь, неся свернутый сверток с одеждой Натаниэля, которую было практичнее надеть под доспехи, чем под ночную рубашку. Она стоически терпела, пока Сайлас инструктировал его, как надевать каждый предмет («Здесь много железа, госпожа, поэтому я бы предпочел не прикасаться к нему даже в перчатках»), мучительно ощущая, как его длинные пальцы ловко застегивают поножи и палаши, как его тепло близко, а его дыхание нежно касается ее кожи.

Когда он наконец закончил, его зрачки были темными. Казалось, ему потребовалось некоторое усилие, чтобы отстраниться и опустить козырек шлема.

— Топиарии все еще рыщут там, — предложил он, и его голос звонким эхом отозвался в ее ушах. — Как думаешь, ты можешь взять реванш?

***

Спустя несколько часов и десятки обезглавленных топиариев Элизабет почувствовала себя неудержимой. В конце концов ей пришлось сделать перерыв, но и в доспехах она почти не уступала чарам Поместья Торн. В конце концов несколько топиариев так и не смогли отрастить себе головы и с позором скрылись за углом.

До конца дня она ходила в доспехах. Она с радостным лязгом носилась по коридорам. Она весело поднималась и спускалась по лестнице. Отстегиваться оказалось неудобно, но и с этим она справилась после нескольких стратегических расстегиваний ремней в туалетной комнате. Когда наступила ночь, ей захотелось посмотреть, каково это — спать в доспехах, но Сайлас бросил на нее неодобрительный взгляд, и она тут же согласилась снять их.

Натаниэль, казалось, испытал странное облегчение. Он провел весь день, притворяясь, что у него много важных дел, которые сводились в основном к тому, что он расхаживал по поместью с озабоченным видом, а потом останавливался, чтобы поглазеть на нее, когда думал, что она не видит. Очевидно, что он притворялся, потому что никогда не занимался домашними делами; и уж во всяком случае, она не могла придумать ни одного, для выполнения которого ему пришлось бы расхаживать взад-вперед между столовой и фойе, энергично расстегивая воротник.

Этой ночью ей приснился тревожный сон. Она была рыцарем, стоящим у трона в огромном мерцающем зале и не способным пошевелиться. Она хотела сказать Натаниэлю, что доспехи не были очищены от проклятий и заперли ее внутри, но, попытавшись открыть рот, не смогла издать ни звука. В этом сне он был королем, но его трон пустовал; вместо него он стоял на коленях у подножия помоста, где в камне был высечен круг призыва. Пока она смотрела, он пролил на него свою кровь и прошептал имя, которое Элизабет не могла расслышать. Ее охватил безумный ужас. Какое имя он использовал? Сайлас или Силариатас?

Когда над ним появился Сайлас, определить было невозможно — он выглядел так же, как и всегда в круге призыва, исхудавший и черноглазый от голода. Только на этот раз он держал корону над склоненной головой Натаниэля. Элизабет попыталась выкрикнуть предупреждение, но не смогла. Она знала, что, когда корона опустится, произойдет нечто ужасное.

Крик пронзил ужасную картину. Она рывком проснулась, ее мышцы покалывало от ужаса. На мгновение она не могла пошевелиться, как во сне, — ее парализовало, когда крик оборвался рваным всхлипом. Затем в голове прояснилось, и она начала действовать. Откинув одеяло, она схватила Демоноубийцу и достала из ящика тумбочки горсть соляных кругляшей.

В коридоре поместье выглядело несколько иначе: консольный столик отсутствовал, а на обычно пустой стене висела картина. Так, как объяснил ей Сайлас, выглядело поместье в детстве Натаниэля. Это была не реальность, а иллюзия, подобная той, что он создал для королевского бала, придуманная его мечтательным разумом. Если бы Элизабет подошла к тому месту, где, по ее мнению, находился стол, она бы непременно наткнулась на него носком ноги, хотя и не могла его видеть.

Ей захотелось попробовать, просто чтобы убедиться в этом. Неземные крики прекратились, и в воздухе появился слабый запах земли и гнили. Это был не тот кошмар, в котором кровь сочилась из стен, а призрак Алистера Торна шатался по коридору, сжимая перерезанное горло; это был даже не новый кошмар, в котором хриплый, измученный голос Сайласа шептал из стоков и шкафов, умоляя их о помощи.

Ей почти хотелось, чтобы так оно и было.

Завернув за угол, она едва не столкнулась с жесткой спиной Мёрси. Девушка стояла, как окаменевшая, вглядываясь в темноту за тусклыми лампами. Элизабет смогла разглядеть женскую фигуру, странно склонившуюся на одну сторону и одетую в длинный, покрытый грязью саван. У Элизабет свело живот. По опыту она знала, что не стоит слишком пристально вглядываться в лицо женщины. Прежде чем черты лица успели сфокусироваться, она бросила один из кружочков соли, и иллюзия исчезла, рассыпавшись белой искрой.

Мёрси подскочила, когда Элизабет коснулась ее плеча.

— Это просто очередной кошмар, — сказала она.

— Это плохой кошмар, — заметила Мёрси, побледнев.

— Если ты хочешь… — Она прервалась, вспомнив, как Мёрси храбрилась с метлой и шваброй. Если бы Элизабет сказала ей, что она может спрятаться на кухне, она бы не пошла; ей бы казалось, что она убегает. — Ты могла бы сделать нам чайник, — предложила она вместо этого, вдохновившись. — Натаниэль, возможно, захочет выпить, когда проснется.

Мёрси кивнула головой и с благодарностью направилась к лестнице, на ходу оглядываясь через плечо.

Кошмары обычно не затрагивали кухню, подумала Элизабет, возможно, потому, что с ней у Натаниэля не было связано никаких плохих воспоминаний. От этой мысли у нее сжалась грудь, хотя сердце оглушительно стучало в ушах. Она снова пустилась бежать по коридору. Когда она приблизилась к спальне Натаниэля, женщина снова появилась, стоя в свете лампы. На этот раз Элизабет пробежала мимо нее, не останавливаясь, сопротивляясь страшному желанию повернуться и посмотреть. Это лицо ничем не напоминало портрет, висевший в фойе, Шарлотту с ее нежной улыбкой и сияющими глазами.

Дверь Натаниэля была открыта. Он лежал в постели, привалившись к изголовью, лицо его было в крови, ночная рубашка расстегнута спереди, а шрамы от дуэли с Эшкрофтом резко выделялись. Он так сильно дрожал, что она видела, как трепещут пряди его волос. На полу у его кровати стоял стакан, на ковре расплывалось пятно — это было его лекарство.

Должно быть, он выбил его из рук Сайласа. Демон сидел рядом с ним, но Натаниэль почти не ощущал его присутствия, даже когда Сайлас схватил его за лицо и насильно повернул голову. Его взгляд по-прежнему был устремлен в угол комнаты.

— Хозяин, там ничего нет.

— Ты ошибаешься, — хрипло ответил Натаниэль. — Я вижу это.

— Я бы не позволил такому находиться в доме.

— Как ты можешь так говорить? Ты помогал ему — ты нес… — Его голос оборвался. — Ты нес тела для него. Я видел тебя.

Сайлас ненадолго закрыл глаза. Затем он посмотрел на Элизабет, в его взгляде светилась невысказанная просьба.

Поколебавшись, она вошла в комнату и наконец увидела то, на чем остановился взгляд Натаниэля: в углу комнаты, покрытое могильной грязью, стояло то, что когда-то было ребенком. Ее охватил ужас. Она видела много ужасных вещей во время кошмаров Натаниэля, но никогда не видела его младшего брата, Максимилиана.

Это всего лишь иллюзия, напомнила она себе и потянулась за кружками соли. Через мгновение от ужасного призрака осталось лишь сверкающее белое облако.

Натаниэль изумленно смотрел на нее, словно это она творила волшебство, а не он. Она отложила Демоноубийцу и вскарабкалась на кровать. Мгновение спустя она уже заключила его в объятия и крепко прижимала к себе.

Сайлас встал, подошел к окну и выглянул наружу.

— Мне приснился сон, — грубо сказал Натаниэль, только сейчас придя к пониманию. Элизабет ничего не ответила, лишь погладила его по мокрым от пота волосам.

— Дай мне третье задание, — пробормотал он, приглушенно прижимаясь к ее груди.

— Прямо сейчас?

— Да.

Он хотел подумать о чем-то другом, поняла она. Ей пришлось сглотнуть, прежде чем она смогла заговорить.

— Покатай меня на коньках. Ты обещал.

Он болезненно рассмеялся. Ее горло сжалось от… чего? Конечно, было неуместно хотеть поцеловать его в такой момент. И все же желание одолевало ее. Ей хотелось поцеловать его обнаженное плечо, ключицу со шрамом, затылок, словно таким образом она могла прогнать его демонов.

Всех, кроме одного, который все еще стоял, глядя в окно.

— Хозяин, — мягко сказал он. — Госпожа. — Он раздвинул занавеску пошире, впуская холодное дыхание.

Элизабет приподнялась, чтобы посмотреть. Ее глаза расширились. Обычно из окна открывался очаровательный вид на беспорядочные косые крыши, вдали возвышались Большая библиотека и башни Магистериума. Если спуститься ниже, то можно было увидеть небольшой сад поместья с запутавшимися растениями и колючей живой изгородью, обнесенной кованым забором.

По крайней мере, раньше так и было.

Теперь же за стеклами открывался вид, более подходящий для территории поместья. Между шторами виднелся лишь манящий проблеск: геометрические узоры лабиринта живой изгороди, лунные тени, начертанные на снегу. Сначала ей показалось, что поместье сменило местоположение и перенеслось прямо из города. Затем она увидела далекие огни Брассбриджа, сверкающие за пределами лабиринта, — они все еще были там, мерцая, как алтарь с задутыми ветром свечами, когда обломки циклона пронеслись мимо.

Она рефлекторно взглянула на Натаниэля и увидела на его лице выражение напряженного узнавания.

— Я не видел этих садов с тех пор, как умерла моя мать, — сказал он, его голос все еще оставался хриплым от крика. — Они исчезли в ту же ночь и больше не возвращались.

Сайлас наклонил голову.

— Прошло много времени с тех пор, как здесь в последний раз была хозяйка дома.

Элизабет вздрогнула. Поддавшись импульсу, она положила руку на стену над кроватью Натаниэля. Там что-то было — не так уж сильно отличающееся от ощущения, когда она прикасалась к гримуару и чувствовала, как под его обложкой колышется сознание, как магия бьется в нем, словно живой пульс.

— Думаю, в поместье хотят, чтобы мы вышли наружу.

ВОСЕМЬ

САЙЛАС УЖЕ ВЫБРАЛ из комода пару халатов. Он помог Элизабет облачиться в первый и передал ему трость Натаниэля, когда тот накидывал второй на плечи хозяина. Они как раз зашнуровывали ботинки, когда в дверях появилась Мёрси с чаем.

Сердце Элизабет упало. Они не могли оставить ее одну после ужаса кошмара Натаниэля. Она открыла рот, чтобы сказать, что они встретят ее в гостиной, отложив поездку на улицу, но Сайлас плавно вмешался.

— Спасибо, Мёрси. Господин Торн и Госпожа Скривнер покинут нас, но мне нужна компания. Если вы соблаговолите принести поднос в гостиную, я присоединюсь к вам через минуту.

Зная, что даже самая кропотливая работа Мёрси над чаем вряд ли удовлетворит невозможные стандарты Сайласа, несмотря на то что он не сможет почувствовать его вкус, Элизабет благодарно положила руку ему на плечо.

Он не обратил внимания на это прикосновение, его взгляд был устремлен в пустой зал.

— Я верю, что справлюсь, — пробормотал он почти неслышно, словно пытаясь убедить самого себя.

Они спустились по лестнице через бальный зал, где пара стеклянных двойных дверей — вчера вечером они были окнами, она была уверена — выходила на широкую каменную террасу. Здесь они подождали, пока Сайлас принесет им пальто. Укутавшись в теплый накидке на меховой подкладке, Элизабет подошла к стеклу и прижалась к нему носом. Она узнала фонтан, хотя теперь он был в три раза больше прежнего, скульптуру одинокой русалки, дополненную резными нимфами и скачущими лошадьми, запертыми в ледяных каскадах. Ей стало интересно, как все это выглядит с улицы — остается ли двор прежним для прохожих или же он неожиданно увеличился в размерах, потеснив соседние дома по обе стороны.

Она размышляла над этим, когда увидела, как отражение Натаниэля в окне приостановилось и повернулось к Сайласу с серьезным выражением лица. Он выглядел необычайно собранным, без последствий ночного кошмара, если не считать затянувшейся бледности, высокий и внушительный в своем темном шерстяном пальто.

Почувствовав, что наступил момент уединения, она быстро вернулась к изучению сада, но его слова все же разнеслись по гулкому бальному залу:

— Я сожалею о том, что сказал раньше.

— Вы сказали только правду, — ответил Сайлас, его шепчущий голос был едва слышен.

— И все же. Ты действовал по приказу моего отца.

Сайлас бросил на Натаниэля ничего не выражающий взгляд. Затем он потянулся к воротнику пальто и аккуратно застегнул его, чтобы не замерзнуть.

— Я мало что могу сделать, служа Поместью Торн. К счастью для этого мира, вы оказались лучше своего отца.

От холода, исходившего от стекла, у Элизабет перехватило дыхание. Ее охватило двойное видение: вместо того чтобы возиться с плащом Натаниэля, над ним стоял Сайлас, держа в руках корону. Она моргнула, и изображение исчезло. Натаниэль стоял рядом с ней и поворачивал засов на двери.

Снежинки пронеслись мимо них, засасывая внутрь тепло. Морозный воздух ударил в нос и щеки, и первый вдох был холодным. Когда за ними закрылась дверь, она потянулась к руке Натаниэля. Его пальцы в перчатках сомкнулись вокруг ее варежки.

Ветреная тишина поглотила обычные ночные звуки города. После того как вдали послышался приглушенный стук колес ночного такси, наступила глубокая тишина. Они на мгновение замолчали, любуясь видом, открывающимся с террасы. Ей показалось, что она попала в один из угольных рисунков Сайласа — тайный мир белого снега и черных ветвей, светящихся в ночи. Ей стало интересно, что видит Натаниэль рядом с ней — вспоминает ли он, как выглядели сады в полном цвету, наполненные жизнью и красками. Затем они направились к ступеням, ведущим в лабиринт, и снег захрустел под их сапогами. Темные живые изгороди манили к себе, перемежаясь с мраморными статуями, заросшими лианами.

— Как все это сочетается? — спросила она, ее дыхание вырывалось из темноты. — Это отдельное измерение, как мастерская Прендергаста?

— Нет, поэтому оно и незаконно. — Он усмехнулся ей из-за поднятого воротника. — Магическое воздействие на несколько спален — это одно, но мне сказали, что колдовство, используемое для поддержания сада, искажает реальность в близлежащих районах города.

— И они позволили вам его сохранить?

— Это как с чарами. В старых домах действуют заклинания, созданные до Реформы.

— Это выглядит довольно коррупционно, — заметила Элизабет.

В глазах Натаниэля сверкнуло веселье.

— Мы можем вернуться в дом, если хочешь.

— Нет! — пролепетала она, крепче сжимая его руку. Смутившись, она попыталась принять строгое выражение лица. — Ущерб уже нанесен. Полагаю, Духовенство знает об этом?

— Естественно. У директора Мариуса был такой вид, будто он сосет лимон, каждый раз, когда кто-нибудь упоминал об отстающих часах на Лестничной Авеню.

— Тогда мы можем наслаждаться этим, раз уж оно уже здесь.

— Должен признаться, я потрясен. — Он поднял брови. — Я развращаю вас, Элизабет Скривнер?

Она уже собиралась ткнуть его в бок, когда он жестом попросил тишины. Поймав ее взгляд, он отпустил ее руку и указал на дом. Из-за поворота впереди за ними наблюдал топиарий с жирафом. Заметив их взгляд, он ожил и скрылся в глубине лабиринта. Мгновение спустя вдали показалась горстка других лиственных голов; затем и они, подтвердив известие о прибытии Элизабет, поспешили скрыться.

— Так вот где они живут, — сказала она, подавляя чувство вины. Они напали первыми, напомнила она себе.

Натаниэль смотрел на нее с восхищением.

— А откуда, по-твоему, они взялись?

— Когда ты вырос в библиотеке с говорящими книгами в качестве друзей, есть вещи, в которых ты не задумываешься.

Его смех прорезал воздух и тут же угас. Они свернули за угол и наткнулись на заснеженную скамейку под безлистной беседкой. На ней покоилась одинокая белая роза, лепестки которой блестели от инея. Натаниэль остановился.

— Это было любимое место моей матери в саду. Я почти забыл. — Он подошел ближе и поднял розу со снега.

Элизабет предположила, что кто-то мог оставить ее здесь до того, как сад исчез, и она волшебным образом сохранилась на долгие годы, но это казалось маловероятным. Она вспомнила, как Сайлас стоял в фойе, окруженный запахом зимнего воздуха, и подумала, что этому есть гораздо более простое объяснение.

— Я бы хотела быть с ней знакома, — тихо сказала она.

— Вы бы поладили. Она читала нам с Максом из книги сказок. Гримуар — отец подарил его ей накануне их свадьбы. — Недовольная улыбка искривила его рот. — Потому что их любовь была похожа на сказку, сказал он.

Полное Собрание Сказок Астемира, подумала она, и по ее телу пробежал холодок. Посвящение было написано Алистером Шарлотте. Неудивительно, что гримуар был пропитан таким чувством меланхолии.

— Что случилось? — спросила она. — Сайлас сказал мне, что они погибли в результате несчастного случая.

Он покачал головой, но не в знак несогласия.

— Они пошли смотреть гонки на лодках по реке. Пирс был старый — слишком много зрителей. Он рухнул под их тяжестью. Почти дюжина человек утонула. — Он повертел розу в пальцах в перчатке, выражение его лица было отрешенным. — Эта история была на слуху у всех газет в течение нескольких недель. Выдвигались десятки теорий — что это был саботаж, покушение. Никто не мог поверить, что жена и сын магистра погибли в результате простого несчастного случая.

— Репортеры, — сказала она, и сердце ее забилось в болезненном ритме. — Я и не подозревала. — Его неприязнь к прессе всегда казалась шуткой.

— Они пытались загнать меня в угол на похоронах. В тот день я должен был быть с мамой и Максом на пирсе, но мне стало нехорошо, и в последнюю минуту я остался дома в постели. Я помню один заголовок — Наследие Торна спасено насморком».

Ее рука сжалась в кулак.

— Это ужасно. Где был… — Она запнулась. — Где был твой отец? — Вместо этого она собиралась сказать «Сайлас».

— Уехал по делам магистра, что еще больше усугубило ситуацию. Я спустился вниз, услышав крики, но экономка не стала рассказывать мне новости — никто не говорил мне, что случилось, пока не вернулся отец. А потом он был так убит горем, что не мог заставить себя поговорить со мной. В конце концов именно Сайлас усадил меня и все объяснил.

Элизабет легко представила себе эту сцену: молодой, потрясенный, бледный Натаниэль сидит напротив Сайласа в гостиной — эпицентр неземного спокойствия в доме, охваченном хаосом…

Неуклюжая в пальто и варежках, она сократила расстояние между ними, чтобы заключить его в объятия. Рука Натаниэля обхватила ее, прижимая к себе. Так они простояли долгое время. Затем он осторожно положил розу обратно в то же положение, в котором нашел ее. Его глаза встретились с ее глазами над краем воротника, в их серых глубинах залегли синяки.

— В тот день я узнал, что сказки — это ложь.

Сердце Элизабет напряглось. В воздухе между ними повисло облачко смешанного дыхания, теплое и слегка влажное от ее губ.

— Не все сказки имеют счастливый конец, — предложила она. — Но у большинства есть, если вы достаточно храбры, чтобы дочитать до конца.

— Почему ты так уверена? — Он вглядывался в ее лицо, словно она была странным, редким чудом — цветком, распустившимся из булыжников, или неожиданным светом в далекой темноте.

— Я прочитала их много, — серьезно ответила она.

Он разразился смехом.

Она взяла его за руку.

— Ты когда-нибудь видел, что находится в центре лабиринта?

— Несколько раз. — Он с явным облегчением сменил тему. — Ничего особенного — просто декоративный бассейн с рыбками. Мы с Максом всегда подозревали, что они едят друг друга, чтобы выжить.

— Мы можем пойти и посмотреть, — сказала она, потянув его за собой.

— Это неплохая идея. — Его голос посветлел. — Ты взяла с собой Демоноубийцу? К этому времени каннибализм может обостриться.

Она покачала головой, улыбаясь, но внутри у нее все трепетало от странной смеси неуверенности и предвкушения. С тех пор как она прикоснулась к стене над кроватью Натаниэля, у нее появилось ощущение, что поместье куда-то ведет их, что оно хочет что-то им показать.

Миновав последний поворот в живой изгороди, они вышли к заросшей арке, которую охраняла пара статуй. За ней находился замерзший пруд, берег которого огибала белая от инея ива, и каменная беседка, гораздо большая, чем она представляла себе по описанию Натаниэля. Он остановился. По его выражению лица она поняла, что он тоже ожидал найти не то, что нашел.

— Полагаю, — заметил он наконец, — ты говорила мне, что хочешь покататься на коньках.

Ее глаза расширились. Просьба была несерьезной, в немалой степени потому, что она действительно казалась невыполнимой.

— Прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас.

Она крепче сжала его руку.

— Но у нас нет коньков.

— Это создает проблему. — Смех в его глазах говорил о том, что он ее дразнит. — Сюда.

Он подвел ее к скамейке, где заставил сесть боком и положить ноги ему на колени. Затем он наклонился над ее ногами, бормоча какое-то заклинание. К ее изумлению, на ее ботинках появилась пара серебряных коньков, полупрозрачных и светящихся, словно созданных из звездного света.

На нее нахлынуло осознание. Натаниэль не мог просто так, по своей прихоти, творить любую магию. Если у него не было заученного заклинания, он должен был произнести заклинание из гримуара. По его словам, он не катался на коньках с детства, а значит, должен был выучить это заклинание специально для нее, причем явно не в течение последних тридцати минут. Это было то, что он планировал уже несколько недель.

Затаив дыхание, она подняла на него глаза. Серебристый свет переливался между его пальцами, освещая серьезное выражение сосредоточенности, а все его внимание было сосредоточено на руке, зависшей над ее лодыжкой. Она не могла понять, было ли покалывающее тепло в том месте, где ее ноги лежали на его бедрах, реальным или воображаемым, или даже эффектом заклинания.

Она постаралась не выглядеть разочарованной, когда он поднял ее ноги и принялся за свои собственные коньки.

— Попробуйте встать, — сказал он, закончив. — Как они?

Он взял ее за руки и поставил на ноги. Ее лодыжки подрагивали.

— Я не уверена, — ответила она, опешив.

— Ты быстро освоишься. По крайней мере, я на это надеюсь, потому что если ты упадешь, то потянешь меня с собой. — Он прислонил трость к скамье, перенеся свой вес на руку Элизабет.

Она собрала всю свою храбрость. Балансируя на серебряных лезвиях, она зашагала к пруду, вскрикнув, когда они достигли ледяной поверхности и одна из ее ног выскользнула из-под ног. Через мгновение Натаниэля удалось удержать. Он выглядел совершенно непринужденно на своих коньках, хотя она знала, что это иллюзия: он не мог нагружать свое согнутое колено и мог ходить без трости только с трудом и с болью.

Медленно, взявшись за руки, они вышли на улицу. Элизабет охватило головокружительное чувство восторга, когда они плавно устремились вперед по льду. Казалось, они двигались очень быстро, хотя она подозревала, что это не так. Мимо проплывали живые изгороди, статуи и занесенные снегом беседки; ледяной ветер трепал уши. Когда они приблизились к берегу пруда, Натаниэль чуть было не выехал на берег, но Натаниэль приложил свой вес и направил их в пологий поворот.

Их коньки оставляли за собой двойной след из светящихся серебристых полос, который постепенно исчезал за ними. К тому времени, когда они трижды обошли вокруг пруда, она уже не чувствовала себя неустойчивой на ногах. Она начала привыкать к ощущению движения по льду, воспринимая его не как безрассудное скольжение, а как контролируемое скольжение, сопровождаемое ритмичным скрежетом их лезвий. С каждым движением она чувствовала, как мышцы Натаниэля напрягаются и прижимаются к ее плечу сквозь пелену плащей. В конце концов их узоры стали более смелыми — они попробовали поворачивать более узкими кругами и даже двигаться в обратном направлении, вычерчивая серебристые дуги на поверхности пруда. Их смех эхом разносился по саду.

Она не знала, как долго они катались, но не хотела, чтобы это заканчивалось. От напряжения она согрелась и стала невосприимчива к холоду, за исключением ушей и кончика носа. Наконец они остановились и медленно повернулись лицом друг к другу, держась за руки.

Натаниэль запыхался, его щеки запылали. Угасающее сияние магии высеребрило его угловатые черты и превратило глаза в кварц под длинными черными ресницами, влажными от растаявших снежинок. Элизабет уставилась на него. Иногда ей было больно просто смотреть на него: его красота впивалась ножом ей в ребра, вызывая безысходную тоску. Пока его рука не коснулась ее лица, кожаная перчатка прохладно прижалась к ее раскрасневшейся щеке, она не понимала, что он может чувствовать то же самое.

— Элизабет, — сказал он, — мне недавно пришло в голову, что я, возможно, не выражал свои чувства к тебе вслух.

Несмотря на пронесшийся в ее душе толчок полубеспокойного, полуприятного удивления, она почувствовала затаившуюся нотку подозрительности.

— Сайлас разговаривал с тобой вчера вечером?

— Это совершенно неважно. Ты знаешь, что я.… что я люблю тебя. Очевидно, я никогда раньше не выражал тебе этого в традиционной словесной форме.

— Ты так ужасно пошутил о поэзии после того, как рухнули на ковер Леди Ингрэм, — заметила она, не в силах удержаться.

— Я бы не сказал, что я рухнул. Я героически лежал. Это традиционная позиция, с которой можно сделать романтическое признание.

Несмотря на его тон, он выглядел слегка отчаявшимся. Ее охватила робость.

— Натаниэль, я уже знаю, что ты чувствуешь. Ты ведь говоришь мне, что любишь меня.

Он выглядел потерянным.

— Люблю?

— Не словами. Но ты не спал всю ночь, чтобы приготовить мне завтрак. Ты чуть не сжег свои брови, проклиная доспехи.

— Только из-за чар, — сказал он. — Подозреваю, что в одном Тетя Клотильда была права. Я не был тем женихом, которого ты заслуживаешь.

— Мне не нужен жених, — ответила она, и эмоции захлестнули ее. — Мне нужен только ты, Натаниэль, а не героические поступки, угрожающие жизни, или бесценные сокровища, или даже звездный свет в банке. Я не изменила своего мнения. Я все еще люблю тебя. Возможно, я люблю тебя даже больше, чем три месяца назад.

Он отвел взгляд, моргая.

— Совершенно понятно. Помнится, в то время у меня был определенный аромат.

— Натаниэль.

Он снова встретился с ней взглядом, выражение его лица было суровым. Затем он сказал:

— Будь проклят этот дом. — и поцеловал ее.

Его рот был потрясающе горячим на холоде. Мысли Элизабет разлетелись вдребезги, как разбитый стакан. Она подняла руки, чтобы зарыться в его волосы, и только потом обнаружила, что безуспешно гладит его по голове своими варежками. Он смеялся ей в рот, а она срывала их и бросала одну за другой, не заботясь о том, куда они приземлятся. Когда она мстительно вцепилась пальцами в его волосы, он удвоил силу своего поцелуя. Она отскочила на несколько дюймов назад на своих коньках, подталкиваемая его весом.

Хотя она понимала, что это нелепо, ей казалось, что поцелуй — это нечто, что они открыли для себя, — чудесный секрет, который знают только они и изобретают по ходу дела. Его пальцы в перчатках шарили по пуговицам ее пальто (она с трепетом осознала, что не может воспользоваться магией), а затем его руки скользнули внутрь, поднимаясь по ее талии. Ощущение его перчаток на ночной рубашке было удивительно провокационным еще до того, как он опустил рот на ее обнаженную шею, пышущую жаром, перемежающимся с редким скрежетом зубов.

— Я забыл упомянуть, как ты потрясающе привлекательна, — сказал он. — Не смейся. Это правда. Ты храбрая, сильная, неудержимая сила добра, чем я восхищаюсь, хотя это очень неудобно для меня лично, и ты сводишь меня с ума от вожделения, особенно когда топаешь в этом огромном доспехе.

Сквозь дымку ощущений пришло понимание.

— Я и не знала, что ты находишь подобные вещи такими возбуждающими.

Он застонал, уткнувшись лицом в ее шею.

— Я могла бы надеть их в следующий раз, — продолжила она, озорно сверкнув глазами. — Ты знаешь, как надеть их на меня.

— Элизабет. — Его дыхание обжигало ее кожу. — Прекрати. Ты меня убьешь.

— Жаль, что мы не сохранили для тебя ни одного платья Тети Клотильды.

Они прижимались друг к другу, тряслись от смеха, скользили по льду и делали безуспешные попытки возобновить поцелуй, когда это случилось — ощущение было похоже на сильный порыв ветра, пронесшийся по саду, только ее волосы не шевелились, как и кусты или ветви деревьев.

У нее перехватило дыхание.

— Что это было?

Выражение лица Натаниэля прояснилось. Он прижал руку к груди, чтобы убедиться, что сердце еще бьется.

— Я не совсем уверен. Я никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Это было похоже на магию, но… странную. Более древнюю.

Он посмотрел мимо нее, и она проследила за его взглядом. Сначала она ничего не увидела, но потом поняла, что в этом и заключается разница: ничего. Огни Брассбриджа уверенно светились вдали. Клубящееся облако обломков поместья исчезло.

— Договор Влюбленных, — прошептала она. — Натаниэль, это было на самом деле.

Он посмотрел на их коньки.

— Мы выполнили третье задание, — пробормотал он, словно не в силах поверить в это.

Она коснулась его лица, возвращая его взгляд к своему. Его глаза упали на ее губы. Ее охватил головокружительный прилив предвкушения, ощущение безграничных возможностей, словно внутри нее распахнулись двери, открывая неизведанные комнаты и коридоры, о существовании которых она и не подозревала, и которые ждали, чтобы их исследовали. Затем она моргнула и нахмурилась.

— Натаниэль, — сказала она с внезапной поспешностью.

— Какой сегодня день?

Он открыл было рот, чтобы ответить, но остановился. Они в ужасе смотрели друг на друга. Прошло десять дней, и завтра должен был состояться Средиземный Бал.

ДЕВЯТЬ

ПЕРВЫМ ДЕЛОМ НАТАНИЭЛЬ поспешно нарастил внешнюю изгородь в три раза выше обычного, отгородив усадьбу от посторонних глаз, пока на улице не собрались репортеры, и не слишком скоро: к тому времени, когда Элизабет, озорничая, собрала свои варежки, горизонт уже окрасился в водянистый оттенок рассвета.

Сайлас ждал их в бальном зале, явно потратив время на подготовку на открытом воздухе. Он сразу же увлек Элизабет за собой, помогая ей одеться и уложить волосы с утроенной скоростью, а затем вложил ей в руку карточку портнихи: «Леди Тримейн», гласила надпись на серебряной фольге с выбитым внизу адресом, и приложил к ней страницу с инструкциями для швей, написанными на кремовом канцелярском листе его старинной рукой.

— Я считаю это жульничеством, — заметил он, ведя ее через проход для слуг к карете, притаившейся снаружи, — но, боюсь, нас загнали в угол. Будет очень обидно, если вас увидят в том же платье, в котором вы были на обеде у Леди Киклайтер.

Она не понимала, что он имел в виду, говоря об обмане, пока не добралась до магазина, заехав за Катрин из Королевской библиотеки для моральной поддержки. Выйдя из кареты, она оказалась перед черно-серебристой витриной магазина, в сверкающих окнах которого красовались шляпки, платья и кружевные перчатки, левитирующие в воздухе. На тротуаре толпились модно одетые молодые женщины, взволнованно указывая друг другу и прикрывая глаза, чтобы заглянуть внутрь.

Это был не просто магазин платьев, это был волшебный магазин платьев. Не в силах изгнать из памяти воспоминания о разъяренной Тетушке Клотильде, Элизабет почувствовала, что рука так и тянется к помпону Демоноубийцы. Но интерьер магазина оказался совершенно нестрашным: он был оформлен как своего рода салон, с пухлыми бархатными креслами, обитыми бархатом цвета примулы, и букетами тепличных цветов, украшавшими столы. Она не успела сделать ни одного замечания, потому что, как только колокольчик на двери приветственно звякнул, швеи налетели на нее и Катрин, как воробьи на россыпь крошек.

Как только инструкции Сайласа были изготовлены и прочитаны, их быстро препроводили в отдельный салон за занавеской. Следующие тридцать с лишним минут прошли в вихре замеров и подгонок, которые с безупречной точностью проводила сама Леди Тримейн, красивая женщина с яркими рыжими волосами, перехваченными сеткой жемчуга. Элизабет потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к заколдованным измерительным лентам, которые сами по себе порхали в воздухе — работа колдуна, пояснила Леди Тримейн, который снабжал чарами многие магазины на Переулок Лейсбрик⁵. Катрин удалось поймать один из них в свой саквояж, когда никто не смотрел, и, несомненно, тайком переправить домой для дальнейшего изучения.

После недели, проведенной в Поместье Торн, шум, цвет и суета ошеломили Элизабет. Она почувствовала облегчение, когда швеи, болтая, наконец скрылись в своей мастерской, чтобы заняться переделками, а она осталась ждать, поедая десерты с миниатюрных пирожных со льдом и шоколадных кремов. Заглянув в дверь, Катрин обнаружила, что иголки тоже заколдованы и ныряют в ткань, словно серебряные морские свинки.

К тому времени, когда они закончили, было вынесено достаточно коробок, чтобы потребовались услуги носильщика, который чуть не споткнулся о бордюр, неся их к карете, не видя над громоздящейся горой упаковок с лентами. Встревоженная, Элизабет задумалась, что именно Сайлас записал в своих инструкциях.

Было еще достаточно рано, чтобы, оставив Катрин в библиотеке, она могла быстро выполнить поручение. Выйдя из здания, расположенного в театральном квартале, она почувствовала, что вспотела под пальто.

На Брассбридж опустилось не по сезону тепло. По дороге домой она проезжала мимо играющих на улицах детей, прогуливающихся парочек с обращенными к небу лицами, проветривающих белье на балконах под солнцем. В воздухе витала мягкая, мечтательная атмосфера ранней весны. Казалось, никто никуда не спешит, даже извозчики не бросаются на тротуар в борьбе за проезд, а наклоняют друг к другу шляпы.

Когда она вернулась в поместье, избегая парада карет, выстроившихся на улице за толпой репортеров, пытавшихся заглянуть через живую изгородь, то обнаружила, что окна распахнуты настежь, а полы сверкают. Струящиеся призмы солнечного света, казалось, снимали лишний слой пыли с каждой поверхности, оставляя воздух чистым и светящимся, как хрусталь. Судя по аппетитным ароматам пара, доносившимся из кухни, Сайлас был занят на работе, и, помогши измученному извозчику отнести посылки через проход для слуг, она отправилась в поисках Натаниэля и Мёрси мимо развевающихся занавесей поместья.

Она догадалась, что застанет их за подготовкой бального зала. Словно солнце скрылось за тучами, ее охватила внезапная меланхолия. Комната, какой она увидела ее впервые, с опущенными люстрами и мечтательной атмосферой таинственности, теперь будет существовать только в ее воспоминаниях. Она больше никогда не будет танцевать с Сайласом на нетронутой за всю жизнь плитке, а ее следы в пыли будут прочерчены лунным светом. Даже воспоминания о той ночи могут поблекнуть с годами. Она уже чувствовала, как детали ускользают из ее памяти.

Сайлас напомнит мне, подумала она. Он снова расскажет мне обо всем этом. Однако это лишь усиливало ее печаль.

Странное настроение испарилось, когда она вошла в бальный зал, сменившись ярким румянцем удивления. Натаниэль почти закончил работу над декоративными иллюзиями. А выбранная им тема…

Стены и колонны превратились в грубые замковые камни, как в башне принцессы, а по ним обвились лианы роз, цветущие дюжиной оттенков розового и красного. Над окнами, выходящими на террасу, высились беседки, усыпанные цветами; еще больше цветов пенистыми каскадами сыпалось с люстр, где гнездились певчие птицы. Элизабет едва не задохнулась, когда перед ней по полу пронесся заяц и исчез в одном из зеркал.

Медленно подойдя к стеклу, она обнаружила, что в нем, как обычно, отражается она сама, но вместо того, чтобы воспроизвести бальный зал за ее спиной, оно показывало ее стоящей на дикой лесной поляне. В следующем окне была спальня в башне с развевающимися занавесками, а в следующем — луг с полевыми цветами, на котором пасся единорог, вскочивший, как пугливый олень, как только ее отражение попало в кадр. Каждая сцена была прямо из сказки.

Натаниэль пока не замечал ее. Он шел по центру комнаты, формально одетый в фрак глубокого изумрудного цвета и черный жилет, расшитый узором из шипов. В свободной руке он держал раскрытый гримуар, перелистывая страницы. Элизабет сразу же узнала Полное Cобрание Cказок Аустермира.

В тот же миг она поняла, о чем пытался рассказать гримуар. Натаниэль был сиротой — отсюда и Принц-Сирота. Именно на нем лежала печать Трех Невыполнимых Заданий. Несмотря на свое пренебрежение к сказкам, он, должно быть, читал ее в своем кабинете в ночь после того, как она дала ему первое задание.

Он любит меня, подумала она, и по телу разлилось покалывающее тепло. Одно дело — услышать эти слова вслух. Но почувствовать, как древняя магия Пакта влюбленных проникает в нее, — совсем другое дело.

Не обращая внимания на ее пристальный взгляд, он провел рукой по колонне, срывая цветы с розовых лоз, вьющихся по камням. Его волосы свисали на лицо, а затейливо завязанный белый шарф был уже в значительном беспорядке. Представив себе реакцию Сайласа, Элизабет усмехнулась.

Словно призванный, демон появился рядом с ней и поднял бирку на пакете, который она держала в руках, чтобы бегло взглянуть на этикетку.

— Полагаю, работа Леди Тримейн соответствует стандартам, — прокомментировал он, — хотя я не смею поддаваться оптимизму. — Он выглядел слегка озабоченным. Из его прически выбилось несколько белых прядей, а через плечо было перекинуто полотенце для посуды. — Господин Торн, — добавил он, повысив голос до предела, — гости уже прибыли и ждут на улице.

Натаниэль обернулся, и роза, которую он уговаривал расцвести, испарилась в струйке зеленого дыма.

— Уже? Еще даже не…

— Сейчас три часа, хозяин.

Элизабет нахмурилась.

— Я думала, что бал начнется только в восемь.

Натаниэль засуетился, уже приподнимая подбородок, чтобы Сайлас задрал его воротник.

— Некоторые гости приехали из-за пределов Брассбриджа, и они рассчитывают, что мы примем их на ночь. Сайлас, если ты когда-нибудь хотел меня придушить, то сейчас самое время.

— Сколько здесь колдунов? — с тревогой спросила Элизабет, вспомнив о веренице карет, растянувшейся вокруг квартала.

— Больше, чем можно подумать, но большинство не утруждает себя посещением. Настоящей неприятностью является то, что приглашается любой представитель колдовской семьи. Целая экосистема бесполезных кузенов выживает на подобных мероприятиях, надеясь, что их родственники умрут настолько, что унаследуют демона, прежде чем все перестанут кормить их закусками.

— В связи с этим возникает вопрос, — сказал Сайлас с тонко завуалированным нетерпением, — как мы будем обслуживать гостей. Естественно, я сам не могу выступать в роли слуги, хотя и могу продолжать готовить, скрываясь от посторонних глаз. Полагаю, никто из гостей не осмелится выйти за пределы буфетной.

Элизабет нахмурилась.

— Разве они не ожидают увидеть тебя?

— Не в человеческом облике, госпожа. Обычно на людях демоны остаются в своих звериных формах. Я не могу зачаровать колдунов, чтобы они поверили, что я человек, и мало кто за пределами дома Торнов видел меня таким, какой я есть сейчас. — Видели его таким, какой он есть сейчас, и выжили, подумала Элизабет, вспомнив мужчин в переулке. — Не сомневаюсь, что на короткое время мне удалось бы скрыться от посторонних глаз, как это случилось под иллюзией Натаниэля на королевском балу, но там я был лишь одним слугой среди многих. Колдун вряд ли смог бы меня вычислить, если бы вообще обратил внимание на слугу. Здесь же я буду один.

— Вы забыли меня, — сказала Мёрси тоненьким, сдавленным голоском. Она опустилась на стул, держа в руках швабру, и выглядела так, словно ей предстояла собственная казнь — и неудивительно, подумала Элизабет с замиранием сердца. Чтобы мероприятие такого масштаба прошло гладко, потребовались бы десятки слуг.

— Глупости, — сказал Сайлас. Элизабет напряглась, не зная, что делать, пока он не ввел Мёрси в гостиную, где она и извозчик оставили посылки в огромной куче на карточном столе. Проверив еще несколько бирок, он выбрал одну и протянул ей, чтобы она развернула ее.

— Будет лучше, если ты развлечешься, потому что даже самые героические усилия одного слуги вряд ли спасут нас от нынешнего положения. Я взяла на себя смелость угадать ваши размеры.

Глаза Мёрси расширились. Отложив бумагу, она увидела перед собой полотно блестящего русого атласа с кружевным воротником, расшитым жемчугом. С минуту она смотрела на него в безнадежной тоске, затем подняла подбородок, подавляя желание.

— Это платье, — запротестовала она. — Это неправильно. Я не должна… Я не могу…

— Конечно, можешь. Мы честно сообщим гостям, что вы подруга Госпожи Скривнер, как и Мисс Квиллуорт, которая, как я полагаю, тоже появится, несомненно, к ужасу любого колдуна, которому не повезло быть загнанным в угол для научного анализа.

Элизабет видела, что она все еще не совсем уверена.

— Я сирота, Мёрси. До прошлого года моим лучшим платьем было платье, доставшееся мне по наследству, которое едва сходилось. Если я могу носить такое платье, то и ты сможешь.

Мёрси заколебалась. Затем она удивленно обернулась к платью, неверяще пробежав пальцами по атласу, а вокруг глаз появилось заметное покраснение.

— Может быть, вы хотите подготовиться? — предложил Сайлас, передавая ей несколько небольших пакетов, в которых были указаны аксессуары — шелковые чулки, перчатки, шаль. Она коротко кивнула в знак благодарности и направилась к лестнице, смахнув слезы только после того, как обернулась.

Сердце Элизабет разрывалось от благодарности Сайласу. Она была как никогда рада, что сделала лишнюю остановку по дороге домой, хотя и не решалась прикоснуться к листкам бумаги, засунутым в нагрудный карман ее платья, — вдруг он заметит и догадается, где она была.

— Это не такая уж доброта, как вам кажется, госпожа, — заметил он, глядя в сторону фойе. — Мёрси не по своей вине не обучена тому стилю, к которому привыкли эти гости. Мне было бы ужасно наблюдать за этим.

Рядом с ними Натаниэль с фатализмом рассматривал груду пакетов, шелковые ленты и полосатая бумага которых блестели на солнце.

— Полагаю, я заплатил за это, не так ли?

— Да, господин. Возможно, вам стоит на некоторое время более усердно заняться своими магическими обязанностями. А теперь прошу меня извинить.

Когда он повернулся, чтобы уйти, Натаниэль поймал его за руку и остановил в тот момент, когда он снимал полотенце со своего плеча.

— Сайлас, не надо. Останься. Пусть они тебя увидят.

Бесцветные брови Сайласа поднялись.

— Хозяин, это еще не сделано.

— Какая разница, что сделано? Мне — точно нет.

— Так я заметил, — сухо сказал он.

Натаниэль наклонился, чтобы их лица оказались на одном уровне. Вместо того чтобы опустить глаза, Сайлас холодно посмотрел на него в ответ.

— Сайлас, ты спас мир. Все люди, ожидающие у этого дома, живы благодаря тебе.

— Я сделал это не для них.

— Тем более тебе не нужно прятаться. — Натаниэль сжал ткань рукава Сайласа. — Таиться в тени, пока они едят твою еду и сплетничают о тебе, только для того, чтобы они чувствовали себя комфортно…

— Господин Торн. — Сайлас поднял руку между ними. — Меня не волнует, что они думают или говорят. И я должен спросить, если бы у вас была возможность провести следующие двадцать четыре часа в облике кошки, — его глаза многозначительно метнулись к окнам, где снаружи ждала толпа, кишащая, как представляла Элизабет, множеством голодных кузенов, — вы бы с радостью ее рассмотрели? — Он улыбнулся, заметив выражение лица Натаниэля. — Я так и думал.

***

— Еще один шаг назад, — сказал Натаниэль, оценивая расстояние между ними и входной дверью. — Этого должно хватить. Ты готова, Скривнер?

Она мрачно посмотрела на окна. За занавесями мелькнуло движение.

— Если что-то пойдет не так, у меня есть меч.

Он посмотрел на нее, его глаза сверкали.

— Это моя девочка.

Прежде чем она успела отреагировать, он произнес заклинание, от которого двери распахнулись, сопровождаемые порывом ветра. Тут же шум голосов заглушил звон кристаллов люстры над головой.

Элизабет успела лишь мельком взглянуть на вереницу гостей, ожидающих снаружи, на кричащих репортеров и на скопление карет на улице, некоторые из которых были искусно раскрашены и украшены гербами, прежде чем внутрь вплыла роскошная женщина средних лет в шикарных фиолетовых шелках, окутав их облаком духов.

— Натаниэль, ты заставил нас ждать несколько часов! — завопила она. — Я просто чахну, дорогой! — К изумлению Элизабет, она схватила Натаниэля и поцеловала его в каждую щеку, оставив на них следы румян. Затем она притянула к себе Элизабет и сделала с ней то же самое, как будто они уже были лучшими друзьями.

— Тетя Луиза, — сказал Натаниэль. — Как я рад вас видеть. Я вижу, вы уже познакомились с Элизабет. Это ваш носильщик? — Казалось, он торопился увести ее за собой.

Тетушка Луиза, не сдержавшись, с восхищением взяла Элизабет за руки.

— Дорогая, ты такая высокая! А какие чудесные вещи я о тебе слышала! Неудивительно, что ты украла сердце нашего дорогого Натаниэля. — Она понизила голос до заговорщицкого шепота. — Мы думали, что он никогда не станет ухаживать за девушкой после того ужасного случая с Леди Гвендолен…

Натаниэль кашлянул и щелчком пальцев наколдовал ее сундук наверху.

— Подруга моей матери, — пояснил он, вытирая румянец со щек. — На самом деле она не моя тетя по крови, хотя я не осознавала этого, пока мне не исполнилось семь лет… а, привет, Уилфред. Закуски в ту сторону.

Мужчина пробормотал двусмысленную благодарность, проскочив мимо. Натаниэля на мгновение отвлекло появление труппы музыкантов, чьи ящики с инструментами вызвали затор в коридоре. Судя по его удивленному взгляду, Натаниэль заподозрил, что забыл заказать им билеты; несомненно, Сайлас позаботился об этой незначительной детали.

К тому времени, когда число прибывших поредело, голова Элизабет шла кругом от имен и титулов. Хотя никто из прибывших колдунов не привел своих демонов в дом, она увидела восхитительное множество демонических знаков — от когтей до заостренных ушей и редкой колдуньи, которая носила на щеке одну чешуйку, как косметический знак. Ей было приятно узнать, что у Натаниэля действительно есть семья — такие люди, как Тетя Луиза, которые очень заботятся о нем, хотя после смерти родителей он явно держал их на расстоянии. Возможно, она могла бы помочь изменить ситуацию. Она была бы не прочь послушать, что Луиза скажет о Леди Гвендолен.

Когда знакомство наконец закончилось, она с благодарностью поднялась наверх, в свою тихую комнату, где ее ждал Сайлас. Пока он помогал ей готовиться, за распахнутым окном темнело небо. Далекая городская мелодия стука колес по булыжнику, голоса ежей, разносящих вечернюю газету, и звон церковных колоколов, отбивающих час, смешивалась с приглушенными разговорами гостей, проходивших по коридору снаружи.

Закончив закреплять волосы, Сайлас взял ее за руку и помог встать в полный рост, повернув к зеркалу.

У Элизабет сжалось горло. Отблеск фонаря придавал золотистый блеск темно-синему шелку платья, расшитому узором из бронзового оперения у бюста. Поверх юбки парил слой шифона, расшитый еще большим количеством мерцающих перьев, словно пойманных во время падения на землю. Это было платье, подходящее для сказки, но и не только: синий и бронзовый — цвета Великой Библиотеки. Вышивка соответствовала большому ключу, висевшему на цепочке у нее на шее, а перья напоминали скрещенные ключ и перо Духовенства.

Всего несколько месяцев назад она не смогла бы носить эти цвета. Они напомнили бы ей о нарушенных клятвах или о том, как она была заточена в Поместье Эшкрофта, вынужденная носить синюю мантию, пока он допрашивал ее по ночам в своем кабинете. Но теперь она видела, что они не были испорчены для нее. Она с гордостью снова надела их.

Сайлас внимательно наблюдал за ней, ожидая ее реакции: она поняла, что он не мог ее прочесть. Как бы это ни казалось невозможным, он не знал наверняка, был ли выбор платья правильным.

— Спасибо, — сказала она, взяв его за руку. — Оно идеально. — А потом: — Сайлас…

Пока он закалывал ее волосы, ей кое-что пришло в голову. Он практиковался в уходе за ней с самого первого вечера, когда она приехала в Брасбридж. Этим навыкам он не мог научиться, воспитывая Натаниэля, — как зашнуровывать шлейфы, переделывать платье или правильно укладывать ее длинные волосы. Она подумала о Шарлотте и таинственном владельце страусиной комнаты. Она вспомнила о рисунках, которые решила не рассматривать в комнате для слуг, и задумалась.

— Неважно, — тихо закончила она. — Возможно, мы поговорим об этом в другой раз.

Он ничего не ответил. Когда она взглянула на него, его желтый взгляд был отрешенным, словно он видел что-то помимо их отражений в зеркале. Как раз в тот момент, когда она собиралась спросить, все ли с ним в порядке, он вернулся к себе и отступил на шаг, поднеся ее руку в перчатке к губам.

— Наслаждайтесь, Мисс Скривнер, — сказал он. — Если я вам понадоблюсь, я всегда рядом.

Выйдя из своей комнаты, она была поражена светом и жизнью, наполнявшими поместье. Фойе, заполненное гостями, сверкало, как шкатулка с драгоценными камнями, в свете люстры переливалось множество цветов. По лестничному пролету разносились голоса и смех. Со времен Шарлотты и Алистера в доме не было столько радости.

Она на мгновение замерла, опершись руками о перила, собирая все свое мужество, словно собираясь окунуться в воду. И тут она заметила темную косу Катрин, пробивающуюся сквозь толпу. Катрин заметила ее в тот же момент и поспешила вверх по лестнице, собрав юбки в руки, блистая в сумрачном розовом платье, которое облегало ее фигуру и дополняло смуглую кожу. Элизабет застыла на месте: она никогда не видела Катрин в чем-либо, кроме мантии ученицы.

Приблизившись, Катрин сказала:

— Скажи Сайласу, чтобы в следующий раз он заранее предупредил меня, когда доставит в общежитие таинственную посылку. Всякий раз, когда я делаю это с кем-то, он оказывается заминированным. Я чуть не выбросила это платье в окно.

Как только стало ясно, что никто из них не видел Мёрси, они пошли по коридору, чтобы постучать в ее дверь. После затянувшейся паузы она открыла дверь, выглядя как незнакомка в русом платье, с тщательно уложенными волосами и пылающими алым цветом щеками. Они помогли ей выбрать между парой шалей, которые заказал для нее Сайлас, а затем все трое вместе спустились вниз.

Найти Натаниэля оказалось не так просто, как думала Элизабет. Ее останавливали через каждые несколько шагов, чтобы похвалить платье, энергично пожать руку или задать вопрос: что она думает о приговоре Эшкрофту? Правда ли, что она однажды уничтожила чары голыми руками? И когда они с Натаниэлем планируют пожениться? Она едва не заподозрила некоторых из них в том, что они работают под прикрытием.

Она постепенно отдалилась от Катрин и Мёрси, но несколько украдкой брошенных взглядов убеждали ее, что они весело проводят время. Мёрси нашла Беатрис, ассистентку Доктора Годфри, — они увлеченно беседовали, искренне держа друг друга за руки. Тем временем Катрин стояла в кругу девушек, оживленно обсуждавших магазин платьев Леди Тримейн. Когда Катрин рассказала им о заколдованных швейных иглах, раздался визг, вызвавший грозный взгляд Канцлера Сэллоу, худого, мрачного на вид колдуна, назначенного на оставшийся срок полномочий Эшкрофта. Он устроился в углублении столовой, подобно пауку, строящему паутину, и мрачно загонял в угол пару младших колдунов, которые, казалось, отчаянно пытались вырваться из его лап.

Элизабет не догадывалась о местонахождении Натаниэля, пока не услышала, как кто-то спросил сквозь музыку:

— Но где же, черт возьми, ваши слуги, Господин Торн? — озадаченным голосом, невнятным от выпитого.

Тела сместились настолько, что Натаниэль оказался прислоненным к увитой розами колонне у входа в бальный зал и держал в руках бокал шампанского, окруженный гостями, как принц, который держит двор. Если бы она не знала его так хорошо, то подумала бы, что он веселится, но по вынужденной резкости его улыбки она поняла, что он испытывает дискомфорт.

— В этом-то все и дело, — прошептал один из зрителей рядом с Элизабет. — Я слышал, что у него их нет. Целых шесть лет он не жил ни с кем, кроме своего демона. Бедная Мисс Скривнер. Каково ей приходится?

— На самом деле очень хорошо, — ответила Элизабет. — Демон печет отличные булочки. — Она прошла в бальный зал, не обращая внимания на их шокированные взгляды.

Впереди Натаниэль осматривал толпу. Его взгляд небрежно скользнул по Элизабет и тут же вернулся к ней. Словно забыв о существовании гостей — один человек все еще пытался заговорить с ним, — он оттолкнулся от колонны, его темный взгляд был непоколебим. Она уже успела разогреться, и его взгляд ей не помог: она раскраснелась, вспотела и была отнюдь не прекрасна. Но когда он подался вперед, чтобы увлечь ее в центр бального зала для танца, все тревоги покинули ее разум, ведь в этот момент она была там, где хотела быть больше всего на свете, — в объятиях того, кто любил ее.

***

Они танцевали почти час, и за это время она ни разу не наступила Натаниэлю на ногу, прежде чем музыка прервалась и она отправилась на поиски прохладительных напитков. В столовой на длинной белой скатерти были расставлены бутылки и бокалы, и гости с преувеличенной осторожностью наливали себе в бокалы, смеясь над новинкой. Все были навеселе, в воздухе витал дух щедрости, люди тянулись помочь соседям, когда чуть не опрокидывался бокал или проливалась бутылка. Тепло запотевало оконное стекло, размывая огни города за окном.

Когда она вернулась в бальный зал, Натаниэль был поглощен беседой с молодым человеком — очень красивым, с вьющимися светлыми волосами и ямочками, которые вспыхивали, когда он улыбался. Он выглядел нервным и возился с манжетами. Заинтригованная, Элизабет спряталась за горшком с растением, чтобы понаблюдать за ним.

— Я действительно не держу на тебя зла, — проникновенно говорил молодой человек. — Мне бы хотелось, чтобы ты написал ответ, но я понимаю, что обстоятельства сложились не лучшим образом. Просто, учитывая то, что между нами произошло…

Пока он говорил, Натаниэль схватил чей-то полупустой бокал с шампанским и одним глотком осушил его, не обращая внимания на слабый протест гостя.

— Феликс, — сказал он напряженным голосом, стараясь не закашляться, — хотя поцелуй, который мы разделили в бельевом шкафу Лорда Ингрэм, был глубоко незабываемым, я с сожалением должен сказать, что теперь у меня есть определенные обязательства.

— Обязательства, — неуверенно повторил Феликс. Элизабет не винила его за то, что он выглядел так, будто задавался вопросом, понимает ли Натаниэль значение этого слова или просто выбрал его наугад, словно вытащил из шляпы.

Натаниэль протянул руку, чтобы похлопать его по плечу.

— Должен сообщить тебе, — серьезно произнес он, — что я больше не холостяк.

Плечи Феликса поникли и поникли. Она почувствовала укол сочувствия.

— Значит, у нас нет никакой надежды?

Натаниэль только открыл рот, чтобы ответить, как по полу пробежала вибрация. Группа пустых стаканов, брошенных на поднос неподалеку, угрожающе зазвенела, словно в преддверии землетрясения. В оркестре зазвучала диссонирующая нота; по бальному залу прокатилось несколько растерянных ропотов, вызванных зловещими толчками в особняке.

— Боюсь, что нет, — сказал Натаниэль с затравленным видом. — Правда в том, что я обручен.

Особняк затих. Все разговоры поблизости разом прекратились.

— Что? — сказал Феликс.

— Что? — сказала Элизабет, вставая из-за горшка с растением.

Натаниэль бросил на нее отчаянный взгляд. Она увидела, как он пробормотал несколько слов под нос — какое-то заклинание — и почувствовала, как что-то прохладное обхватило безымянный палец ее левой руки, на котором вдруг появилось кольцо — очевидно, семейная реликвия Торнов — из серебра с огромным изумрудным камнем. После вспышки заикающегося ужаса ее охватила необыкновенная радость, словно она только что сорвалась с обрыва и обнаружила, что может летать.

— Точно. Я забыла. — Ухмыляясь, она подняла руку. — Мы помолвлены.

ЭПИЛОГ

ПОКА ГОСТИ танцевали, Сайлас спустился во мрак подвала поместья Торн. Он приветствовал запахи сырого камня и плесени, как улучшение по сравнению с миазмами безвкусных духов, наполнявших воздух наверху. Ему казалось, что с каждым десятилетием человеческая мода становится все более вульгарной; теперь дамы покупали дешевые платья и перчатки в новом универмаге на Лестничной Авеню, который, к его ужасу, демонстрировал все признаки будущего. Он сожалел о своем бессмертии, поскольку оно гарантировало, что он доживет до еще более ужасных преступлений.

Он миновал бочки и винные стеллажи, направляясь к маленькой искривленной двери, вделанной в камень, которая вела в подземелье по штопорообразной лестнице. Глубоко под особняком палаты гудели, словно жизненная сила впавшего в спячку дракона. Сайлас знал, что если приложить руку к стене, то в месте прилегания к камням можно почувствовать слабую вибрацию. Он воздержался, не желая пачкать еще одну пару перчаток.

На позапрошлой неделе он нашел достаточно простое дело — пробудить магию Клотильды Торн от спячки, и был рад, что его усилия принесли ожидаемые результаты. Если бы не вмешательство мастера Торна, дело заглохло бы на годы, а Сайласу не терпелось спланировать свадьбу. Более того, он уже выбрал цветы.

Обладая демоническим зрением, он без труда разглядел окружающую обстановку в беспросветном подземелье: приземистые колонны, сырые камеры с прогнившими дверями, покрытую копотью каменную кладку над пустыми ржавыми бра. Это место столетиями не использовалось никем, кроме него. Приятный оттенок смерти все еще витал в его пределах, свежий в ближайшей камере, хотя тело, занимавшее ее, теперь покоилось в иле Пламенеющей реки, а его карманы были усеяны камнями.

Господин Торн и Госпожа Скривнер не знали, что в ту ночь, когда на них напали чары, он привел сюда наемника Эшкрофта для допроса и только после этого избавился от него. Это не была быстрая, чистая, спонтанная смерть, как они себе представляли. Сайлас был основателен.

Он не жалел о том, что пошел на хитрость. Как бы он ни воздерживался от демонических пороков, это был не первый и не последний человек, которого он убивал на службе у хозяина и хозяйки, и их совесть не могла помешать ему. Особенно Госпожа Скривнер, чья праведная душа пылала в ее смертном теле, как корона священного огня; душа, чью силу он вкусил и без которой не выжил бы.

На полпути через подземелье он остановился, вспомнив запах, который витал вокруг нее после возвращения. Хотя он не посещал оперу уже много лет, он не мог ошибиться. Она была в Королевском Театре. Он постарается изобразить удивление, когда она вручит ему билеты, и это будет нетрудно, поскольку он действительно был глубоко тронут.

Его цель находилась в дальнем конце подземелья, начертанная на камнях самой большой камеры, которая в древности была оборудована железными решетками. Проржавевшие почти до нуля, они торчали из пола и потолка, словно огрызки почерневших зубов. Он перешагнул через них и осмотрел пентаграмму с древними пятнами крови и грязными лужами воска, куда его вызывали снова и снова, обеспечивая сотни лет жизни от бесконечной череды Торнов.

Как же все изменилось. Тогда, на пике своего могущества, он не замечал холода.

Повертев в руках сверток, он снял перчатки и уколол палец когтем.

Он обдумывал множество способов избавиться от халата Клотильды Торн. Он думал о пожаре, о том, чтобы запереть его в железном сундуке и бросить в море, о том, чтобы бросить в пустыне на растерзание зверям. В конце концов он остановился на судьбе, которая показалась ему удовлетворительной.

Когда он наклонился, чтобы прижать бусинку крови на пальце к вырезанной пентаграмме, в бальном зале наверху раздался отдаленный возглас. Услышав его, он улыбнулся.

Затем он произнес имя, которое заставило камни замолчать. Если бы здесь присутствовал смертный, этот звук стал бы последним, что он когда-либо слышал, ибо он вырвал бы воздух из его легких и остановил кровь в его жилах. Сложив руки за спиной, он наблюдал, как пентаграмма исчезает, сменяясь ямой, уходящей в бездонную темноту.

Внутри бездны чешуя влажно скрежетала по камню. Огромная пара опаловых глаз светилась трупным светом, освещая груды черных сверкающих катушек. Шипящий голос доносился из теней, словно приливная вода, кипящая на расколотых костях:

— Я Великий Пожиратель, Пожиратель Тысячи Армий. Когда мир был новым, я глотал бури и пил море. Кто осмелится пробудить меня от дремоты?

Сайлас перегнулся через край.

Катушки вздрогнули от удивления.

— Силариатас? Зачем ты вызвал меня?

— Для обычной цели. Я хочу избавиться от кое-чего. — Он поднял халат Клотильды.

Наступило долгое молчание.

— Это человеческая одежда? — спросил Великий Пожиратель.

— Боюсь, что так и было задумано, — ответил Сайлас.

— Я не хочу ее есть.

— Ты Великий Пожиратель. Твое предназначение — поглощать все, что попадается на твоем пути.

— И все же, — засомневался змей, устремив взгляд на оборку из изъеденного молью кружева.

Носок сапога Сайласа слегка сдвинулся к краю пентаграммы. Пожиратель содрогнулся.

— Ты выглядишь ужасно, Силариатас, — прорычал он. — Ты можешь скрывать свои раны от своего человеческого хозяина, но от меня тебе их не скрыть! Армии потустороннего мира найдут тебя. Они разорвут тебя на части. Они не уснут, пока не полакомятся твоей плотью!

— Странно, — сказал Сайлас.

— Что? — прошипел Пожиратель. — Что странно?

— Мне кажется, они предпочли бы жить.

Мгновение спустя Сайлас, с пустыми руками и вонью от Пожирателя, исчезающей из подземелья, взвешивал варианты. Он мог остаться внизу, во тьме, с воспоминаниями, окруженный томительными отголосками смерти. Хотя сейчас он чувствовал холод так, как не чувствовал раньше, перспектива провести здесь время его не смущала. Он долго размышлял над этим.

Затем он направился к лестнице, к свету и жизни наверху.

Notes

[

←1

]

Topiary — топиарий, фигурная стрижка кустов

[

←2

]

Laurel — лавр (Южное вечнозелёное дерево или кустарник, пахучие листья которого употребляются как приправа к пище)

[

←3

]

Чтобы вы не путались в этом имени, я буду писать «Мёрси», а не «Мерси». Это не означает, что в остальных случаях буду писать ё.

[

←4

]

Социокультурное явление, существовавшее при монарших (королевских, императорских, царских) дворах, главным образом в Европе эпохи абсолютизма. Оно заключалось в возвышении конкретного лица или группы лиц в связи с личной благосклонностью к ним монарха.

[

←5

]

Lacebrick: Lace brick — кружевной кирпич