Всю ночь море, тяжело переваливаясь, ходит вокруг дома. Глухой удар – недовольно откатывающийся рокот. Новое погружение в паутину сна и – внезапный прорыв к поверхности. Окончательно просыпаюсь. Голова работает необыкновенно свежо и ясно. Обманчива ли эта ясность? Ощущение, будто удары волн вошли в резонанс с биениями сердца. Вдруг – как необыкновенное откровение – мысль о сходстве Волошина с Пьером Безуховым. Почему раньше это никогда не приходило в голову? Обстоятельства могут измениться, но не архетип. Живи Пьер Безухов в XX веке, вполне мог бы, как Волошин, исходить с этюдником землю Испании, изучать в Париже гравюру Утамаро и Хокусая, стать прародителем российских битников.

Но постепенно очевидность этой мысли становится все более размытой, иллюзорной. Сумрачное утро с узором зимы явственно проступает в окне.

Застаю А.И. с коробкой «гомеопатии». Ночью почти не спала из-за давления. Гомеопатические шарики, увы, не помогают. Приходится обратиться к традиционной медицине.

Насколько опасно для живого возвратиться в окаменевшее прошлое? Когда-то стоял дом на диком берегу, и коренастый с пышной шевелюрой выходил встречать московских и петербургских поэтов, художников. Он носил сандалии на босу ногу, полотняную оранжевую хламиду. Одним это казалось нарочитым, другие видели в этом эталон естественности.

Марина – почти в запальчивости:

Вторит ей Анастасия:

Таким она увидела его здесь, на пороге этого дома.

Давно уже нет того Коктебеля, берег застроен безликими санаториями, в подъездах пятиэтажек свален мусор. Но есть нечто положительное и в недостаточном зрении. Можно все это не увидеть, а сфокусировать его на том, что неподвластно времени, сузить поле обзора, оставив в нем только горы, море, Дом.

Сейчас, семь лет спустя после нашей поездки, держу в руках глянцевые открытки волошинского дома в окружении летней зелени. А в то ноябрьское утро он был гол, с сизой патиной изморози на стенах из туфа. Розовость камня, необычная его архитектура проступают особенно явственно. Фасад, глядящий на штормовое море, напоминает алтарную часть церкви.

И оледеневшие за ночь ступени.

Возле них мы остановились, и пес, сопровождавший нас, приветливо вилял хвостом, намереваясь подниматься по лестнице с нами.

– Добрый дух этого дома, – сказала А.И. размягченным голосом, каким всегда говорила с животными. – Душенька! А мы – свиньи. Ничего не захватили для него. Можно было взять хлеб с сыром.

Внутри холод склепа, хотя, говорят, топили с раннего утра. Прикасается к знакомым предметам с недоверчивой улыбкой. Внезапно раздражается: стол не на месте, не там и не так стоял при Волошине. Телевизионная команда, или, как А.И. их называет, телевидчики, разбросали по дому провода, смуглое око телекамеры наставлено на старинное кресло, пока еще пустое.

Страх, что она здесь застудится или, зацепившись за что-нибудь, упадет, в первый момент подавляет все остальное. И лишь теперь, когда ее в «концертном» костюме усаживают в кресло, а рядом ставят тепловой рефлектор, оглядываюсь и понимаю – это в самом деле необыкновенный дом. Пять высоких полукружных окон. У каждого свое направление обзора. Крайнее правое – на туманные горы, заснеженный берег. Средние в сторону моря. И, кажется, оно подступает своими пенными валами прямо к порогу.

Вспыхивает свет, софиты выхватывают сидящую в кресле хрупкую фигурку в темно-зеленом костюме, с седой прядью на лбу. И странное ощущение ирреальности происходящего. Еще дальше уходит в тень, в глубину мастерской алебастровое лицо египетской царицы Таиах, еще пасмурней за окном небо, а здесь свет яркий, как в операционной. Звукооператор в наушниках выверяет качество звучания. Кивает головой: можно.

Начинается запись.

И в этот момент у меня за спиной в тишине неожиданно клацает затвор фотокамеры, и следом урчание автоматической перемотки пленки. Звук негромкий, но в тишине какой-то корежащий. Оборачиваюсь. Поверх линз объектива пронзительный глаз с пристреливающимся зрачком, готовится делать новый кадр, а по бокам от фотоаппарата меховым продолжением знакомые бакенбарды. С утра еще новый знакомец успел прокричать в ухо Анастасии Ивановны очередную высокопарную глупость («Простите, зачем так громко? Я ведь слышу») и, видимо, там же, в столовой, узнал об интервью. Теперь барда просят удалиться или хотя бы прекратить щелкать.

Ей задавали вопросы. Бледные барашки ровными стадами шли за окнами, кудрявились на ветру, прежде чем обрушиться на сизую гальку в пенистых потоках от предыдущих волн. Она отвечала то кратко, то обстоятельно. Порой накатывающий гул за стенами становился особенно громким. И был момент – так уже было ночью – биение волн вновь вошло в резонанс с пульсацией сердца.

Трудно объяснить, что изменилось. Нет, это, конечно, только показалось, но в какую-то минуту мне стало не по себе, будто неожиданный бледно-фиолетовый луч упал на ее лицо: печальный блик уже не столь отдаленной… Нет, нет!

Просили прочитать стихи. Именно те, что звучали в этой комнате.

– Когда? – с нажимом. – Их читали здесь не один раз.

– Ну, скажем, в девятьсот одиннадцатом, когда вы впервые сюда приехали.

Призраки Серебряного века настороженно прислушались в своих нишах. Нет, все было в полном порядке: сейчас здесь сидел совсем другой человек. Жизнь изрядно потрудилась. Перетерла кожу до мелких морщин, слепила из них отвислые складки у носа и рта, а в остальном убрала все лишнее, подчеркнув волевую горбинку носа и твердость подбородка.

начала она сильным наполненным голосом. Те, что читала здесь не раз, в унисон с Мариной.

Она читала, а я пытался представить и дополнить ее голос голосом Марины, слить их в один. Но мне это не удавалось. Одна мысль не давала покоя – о том, что к заклинаниям поэтов Судьба прислушивается. Прислушивается внимательно и, увы, понимает буквально.

Бремя хлеба…

Нет, не довелось Марине Ивановне тяготиться им ни в Чехии, ни во Франции, ни в России, когда она сюда вернулась. Напротив, только нужда. Провидение, как сказочный джинн, исполнило все, о чем его просили. Оно не разбирается в тонкостях поэтических метафор. Выкрикнутые в пространство слова приводят в движение силы неведомые. «Поэта далеко заводит речь».

Нет, сейчас уже не слить их голоса в один, как не слить в одну их судьбы, начинавшиеся так похоже. Марине – нарастающая сила голоса, эмиграция, нищета, позор Эфрона, запутавшегося в сетях НКВД. Репатриация, Болшево, аресты мужа и дочери, своенравный Мур, шантаж неусыпных чекистов, поставивших на ее тропе стальную петлю. Судьба Анастасии – лагеря и пожизненная ссылка, отмененная смертью Сталина. Властное разрастание таланта. Еще до появления в журнале первых глав «Воспоминаний» Б. Пастернак отозвался письмом со словами: «Асенька, браво!» – к этому времени он уже успел прочесть присланные ему, напечатанные на папиросной бумаге, тексты глав первой части…

Я слушаю рассказ А.И. о Коктебеле, об этом доме, и у меня возникает странное ощущение, что это не она, а какой-то другой человек, которого давно уже нет в живых, принимал участие в розыгрышах, заплывах в море, в пирушках, чтении стихов. Другой, другой…

Время не выдает своих тайн так, задаром. Оно расчетливо берет взамен молодость, силу. Отнимает яркость красок, свежесть восприятия. Этот дом, где когда-то кипела жизнь, превратился в пыльную историческую реликвию, почти окаменелость. Есть что-то фантастическое (при всей обыденности происходящего) в том, как она ходит по этим комнатам, касается корешков книг, вглядывается в глаза царицы Таиах.

Смотрю на ее руку, неуверенность, с которой она проводит по предметам, населяющим эту комнату. Так трогает вещи слепой, которому нужно убедиться в реальности их существования или прочувствовать их фактуру.

Вопросы все заданы. Гаснут софиты. Возвращаемся в ноябрь 1988-го.

Это уже из моих записей того времени.

Прошло какое-то время после нашей поездки в Крым. Лента о Марине была готова. Намечался ее показ по телевидению.

Я был в тот день у Анастасии Ивановны, когда в ее тесно заставленную комнату втащили телевизор – свой она никогда не пыталась завести – и в назначенный час посадили у экрана. Все время, пока шел фильм, она смотрела какими-то невидящими глазами с горестной улыбкой. Мне даже казалось, она плохо различала происходящее из-за зрения, отчасти из-за отсутствия привычки и нелюбви к этому неприятному ящику с прыгающими полосами на экране. Но после окончания А.И. сказала вполне определенно:

– Я видела Марину в 1927 году в Париже. Вовсе не гуляла она вдоль гнилого канала (в фильме, на мой взгляд, удачном, передавшем гибельный дух времени, показаны места, где Марина Ивановна жила во Франции), лежала на диване, курила и молча плакала. Ее лучшие утренние часы вместо литературной работы ушли на готовку, стирку.

А вскоре журнал «Юность» напечатал ее рассказ «Зимний старческий Коктебель» – путевой очерк об этой поездке.

На многих произвела впечатление ее смелость – в таком возрасте отправиться в столь неблизкие края. Но еще больше читавших восхитила свежесть ее восприятия, внутренняя свобода, с которой эта вещь была написана. Теперь имя А.И. уже не замалчивалось. «Литературная газета», например, посвятила целый подвал разбору художественных достоинств рассказа. У меня же он вызвал чувство, какое бывает, когда стоишь за спиной художника, преобразующего увиденное в пейзаж на полотне. Точность рисунка, мазок за мазком создающего новые объемы. Небо и пространство, люди и деревья волшебным образом оживлены, и, кажется, это всегда теперь будет существовать, хотя уже темнеет, многие разошлись по домам и совсем по-другому легли тени деревьев. Всякий раз, когда я его перечитывал, одна фраза особенно обращала на себя внимание. На ней не было сделано акцента, но мне она кажется ключевой для понимания характера Анастасии Ивановны: «…в парадном костюме сижу в кресле и, смеясь внутренне, отвечаю на вопросы о почти легендарной уже старине…»

Мягкая и как будто немного виноватая улыбка, словно стесняется своего высокого происхождения, чу́дные темные глаза.

Мария Николаевна Львова. Мы познакомились с ней в «Русской православной зарубежной церкви» – так было написано на скромной табличке у одного из подъездов большого здания. И все последующие дни прошли под знаком ее присутствия. Оно вносило в нашу жизнь в Голландии свою краску – чистую и тоже как будто немного сказочную. Служил молодой темноволосый священник, прислуживали мальчики-подростки.

Церковь – что-то вроде квартиры, очень скромно убрана, бумажные иконки. Обстановка почти домашняя. Кроме нас с А.И., двух Татьян и Марии Николаевны Львовой, еще две пожилые дамы, плохо понимающие по-русски.

После службы мы пили чай с печеньем в помещении, напоминавшем московские кухни. Вот когда впервые зазвучала тема, одна из тем постоянного ее внутреннего спора, спора с самой собою. Тема, которая после обрела свое неожиданное и загадочное словесное воплощение в очерке «Моя Голландия».

Что означало это «О, конечно…»? Согласие c ним или только видимость согласия? Вздох по собственным душевным мукам?

«О, конечно…»

В Голландии присутствие Марии Николаевны постоянно ощущалось. Но и после, в Москве, особенно первое время, нам обоим ее не хватало. А в то июльское утро, выйдя из церкви, мы сели в ее небольшой автомобиль, Анастасия Ивановна впереди, я – между Татьянами, горячо обсуждающими, где нам находиться после окончания нашего срока в гостинице (обе настаивали, чтобы у них), – и Мария Николаевна повезла нас вдоль каналов, где зыбко покачивались разноцветные отражения двух-, трехэтажных домов с мягкими обводами фронтонов.

Здание, где проходила Пятая международная книжная ярмарка писательниц-женщин, занимало полквартала в центре Амстердама. На первый взгляд – кирпичный монстр, без окон, вызывающе громоздкий среди изысканных амстердамских особняков. Здание – историческое, когда-то здесь располагалась Амстердамская биржа, для которой оно и было построено в 1903 году в аскетичной манере, получившей впоследствии название «Северный модерн».

У входа толпился народ, висели красочные плакаты. По всему чувствовалось, книжная ярмарка – это событие в жизни города.

Однако внутри бывшая Биржа ошеломляла своеобразием стиля. Хрусталь люстр соседствовал с кирпичной шероховатостью стен, полированное дерево перил отражало свет солнца, проникающего сквозь стекла крыши. Среди этих столбов падающего сверху света дефилировала публика. Июльский зной, дававший о себе знать за стенами здания, здесь не чувствовался, в воздухе носился прохладный ветерок. Публика сочувственно отводила глаза от Анастасии Ивановны, одетой по-осеннему в пальто.

Дамы-распорядительницы нацепили нам на лацканы специальные гостевые бирки, повели знакомить с дамами, заведующими на выставке культурной программой. Те, в свою очередь, велели принести соки, кофе, фрукты, поглядывая на Анастасию Ивановну, восхищенно покачивали головами, приговаривая инкредибл, что означало – невероятно. Инкредибл – почти сто лет. Инкредибл – ясный ум в таком возрасте…

Потом повели показывать аудиторию, где завтра должно состояться выступление. Триста, а может быть, и больше, мягких кресел, поднимающихся амфитеатром к стеклянному потолку, выжидательная тишина. Неужели завтра, здесь? Сумеет ли овладеть вниманием такой большой аудитории, не понимающей русской речи?

Мы шли по галереям, переходам, просторным залам. Книжные развалы – чудеса современной полиграфии – зазывали к себе разноязыким хором. Не хотелось пропустить ни одну из выставленных книг. В большинстве случаев их представляли женщины. Не было здесь только книг на русском языке. И вдруг – словно в нашу сторону метнулся фиолетовый язычок пламени. С сумеречно-лиловой обложки на меня смотрели глаза Марины Цветаевой! В портрете легко угадывалась фотография коктебельского периода.

Это была книга стихов и прозы, переведенная на голландский Татьянами и еще двумя переводчицами.

Итак, завтра, здесь, в этом зале.

Большой номер в «Красном льве» А.И. обжила так же быстро, как и четыре года назад комнату в Коктебеле. Думаю, персонал этой фешенебельной гостиницы, много чего повидавший на своем веку, такого не видел. Всюду лежали вещи, проделавшие по воздуху путь из Москвы, прямиком со Спасской. Извлеченные из обшарпанного чемодана, они нисколько не страдали комплексом неполноценности, уютно расположились в шкафу, на диване, на стульях. На коврах рассыпались гомеопатические шарики, в ванной комнате среди мрамора и зеркал гордо стояла мятая алюминиевая кружка, видимо, привезенная еще из ссылки.

Смуглая индонезийка, прибиравшая каждый день в номере, только таращила от изумления ореховые глаза. Сегодня причин удивляться у нее было больше, чем обычно. Анастасию Ивановну трудно было узнать в светлом элегантном костюме, подаренном ей в Москве для этого случая Ольгой Рудаковой, дочерью ее подруги, эстонской художницы Ирины Бржеской.

Утро было ослепительным, за окнами гостиницы мягко погромыхивал трамвай. Мы завтракали в полутемной зале среди гравюр, посвященных первым голландским переселенцам в Америку. Анастасия Ивановна, прихлебывая кофе, говорила:

– Как вы думаете, что это будет? Я могу прочитать стихи – Маринины, свои.

Мне казалось, она испытывает волнение перед выступлением.

От гостиницы «Красный лев» до здания, где проходила книжная ярмарка, идти было совсем недалеко – всего один квартал. Но мы шли более получаса. Временами останавливались, А.И. о чем-нибудь спрашивала, толпа обтекала нас, как вода камень.

Однако к двенадцати мы были уже у входа. Теперь здесь висела свежая афиша, где понятные слова «Anastasia Tsvetajeva…» соседствовали с другими, читать – язык сломаешь. Впрочем, времени на это не было – к нам спешили устроительницы с уже знакомым «инкредибл» на устах. Теперь, правда, звучал и новый мотив. «Фул, фул», – говорили они с испуганными и восторженными улыбками. Зал заполнен до отказа. За время работы выставки такого еще не было. Инкредибл.

И вот – сцена. А.И. поднимается. Я же, проводив ее, спешу занять место где-нибудь в зале, поблизости. Но она просит, чтобы я сидел рядом с ней, настаивает.

Таким образом, я оказался на сцене перед несколькими сотнями глаз, в фокусе телекамер. Неуютность моего положения возмещалась, однако, возможностью наблюдать реакцию зала. Я видел вблизи от сцены лица Татьян, приветливо нам махавших, взволнованные глаза Марии Николаевны…

Расположение было таким: справа от Анастасии Ивановны сидела переводчица, а на некотором отдалении стоял свободный стул для дамы, той самой, которой предстояло вести программу. Скрестив руки на груди, она курила у кулис, щурясь от дыма, поглядывала то в сторону А.И., то на лист бумаги с распечатанным текстом. Казалось, мысленно прикидывает – какой жесткости вопросы способна выдержать пожилая леди.

…У Анастасии Ивановны разные оттенки голоса. Одни для друзей – уютные, насыщенные теплом. С людьми официальными голос учтив, но бывает и холоден. По-иному разговаривала с животными. Часто можно было услышать «душенька» и обращение на «вы» к какому-нибудь бродячему псу с несчастными глазами.

Но совершенно особым голосом читала стихи. Ясный, глубокий, похожий на звук альта или виолончели. Свидетельствую: так читала она в Амстердаме залу, где находилась малая часть тех, кто понимал русский, но слушающему мелодию ее речи завороженно.

Раньше мне не приходилось видеть ее выступающей перед большой аудиторией, теперь же я с восхищением отмечал ее способность мгновенно собираться, точность ответов, иронию, сопровождаемую одобрительным гулом собравшихся. Меня и раньше удивляла, а сегодня поразила и голландскую аудиторию потрясающая в этом возрасте память. Читает наизусть стихи Марины, свое, часть поэмы, посвященной Дж. Конраду, написанной ею по-английски…

Слушая ее, зал неистовствует, руки, кажется, сами по себе аплодируют, тогда как лица просветленны, и всем уже ясно, что если Марина гениальна, то Анастасия, по меньшей мере, феноменальна. Снимает телевидение Канады и Японии. Вопросы продолжаются. Поглядываю на маленький магнитофон, стоящий перед ней на столе, колесико крутится, лента неторопливо наматывается. Как хочется, чтобы сохранилось каждое ее слово, восторг зала, аплодисменты…

– Кто были ваши родители?

– Марина и я родились в Москве, в старинном доме со старинным укладом. Наш отец, профессор, преподавал историю изящных искусств в университете, на высших женских курсах и, кроме того, отдавал все силы созданию Музея изящных искусств, который неизвестно почему до сих пор называется Музеем имени А.С. Пушкина. Нами в основном занималась мать. Чрезвычайно, со всех сторон талантливый человек – великолепный музыкант, прекрасный художник. Знала многие европейские языки, переводила с них. При всем этом находила время заниматься нашим воспитанием. По складу души она была романтик. В детстве читала нам сказки, позднее – легенды, учила языкам. Тридцати семи лет умерла от туберкулеза.

– Как вы себя чувствовали после революции, продолжали писать?

– Я писала и после революции, но долго не печаталась. А в 1937 году была арестована и отправлена в лагерь без суда, как брали многих из интеллигенции. Десять лет была на Дальнем Востоке в общих бараках…

– Все эти годы была ли у вас какая-либо связь с вашей сестрой Мариной?

– Мы с ней виделись последний раз в 1927 году, когда Максим Горький пригласил меня в Сорренто. Туда Марина послала мне французскую визу, и я поехала в Париж. Это было последнее наше свидание.

– Когда вы узнали о смерти сестры? – Дама, задававшая вопросы, щурилась, и в этой повадке чудилось что-то рысье.

– Я догадывалась – что-то случилось. Я чувствовала. Я даже видела сон… Но я надеялась, что это фантазии, что она жива, – досижу срок, и мы увидимся. А в 1947 году до меня дошла весть, что она покончила с собой. Потом мне прислали телеграмму…

– Какова была Россия, когда вы вернулись из лагеря, – десять лет – немалый срок? – заглянув в свою бумагу с распечатанными вопросами, строго спросила ведущая.

– А я не вернулась. Только полтора года пожила у моего сына, который тоже был в лагере, далеко от меня – но к этому времени был освобожден. После чего меня снова арестовали и повезли на вечную ссылку в Сибирь – через пять пересыльных тюрем. Четыре с половиной месяца этапом – поездами… Там, в селе Пихтовка, я прожила семь лет. Об этом книга – «Моя Сибирь». А после смерти Сталина нас стали освобождать, затем реабилитировать. Только после реабилитации в 1959 году я смогла вернуться в Москву.

Вопросы продолжались. Слушая, я испытывал странную раздвоенность. С одной стороны, желание защитить ее от жестких вопросов. С другой – за трагической судьбой цветаевской семьи открывалась потрясающая панорама российской, почти столетней, жизни, и безнравственно было бы лишить права собравшихся в этом зале знать правду об этом.

– Можете ли вы рассказать, как отнеслись к самоубийству вашей сестры Марины? Какие, по вашему мнению, были причины?

– До самого последнего времени я была уверена, что причина одна – ее шестнадцатилетний сын. Дочь была похожа на отца, Эфрона. А сын Георгий – она звала его Мур, как кота, – похож был на Цветаевых характером, всем. Марина его обожала. В шестнадцать лет он был совсем взрослый человек. В Москве, которую им с началом войны пришлось покинуть, шла эвакуация, у него был свой круг. Когда они приехали в Елабугу, Мур ей заявил, что учиться здесь, «в этой дыре», как он выразился, не будет. И даже прозвучали такие жестокие слова: «Кого-то из нас вперед ногами отсюда вынесут». То есть пригрозил ей самоубийством. И тогда она решила, что должна поспешить это сделать сама, чтобы он жил. Так я думала. И это, несомненно, одна из причин и, может быть, главная. А в последнее время стало известно, что в Елабуге, где ей не давали работы, жилья, всячески притесняли, ее пригласили в КГБ и предложили сотрудничать. Тогда она поняла, что, если откажется, поставит сына в трудное положение, а согласиться – невозможно. В ее последнем письме (предсмертном) была такая загадочная фраза: «Я попала в тупик», – после этого и произошло самоубийство[1]. Собираясь возвратиться в Россию, Марина даже представить не могла, что я в лагере. Это скрыли от нее муж и дочь, которые уже были здесь, опасаясь, что она не поедет, – знала, что политикой я никогда не займусь, значит, попала в заключение – зря.

Колесико моего магнитофона крутится, бесстрастно записывается каждое ее слово, в том числе и вопросы, обращенные ко мне, например, читать то или иное стихотворение и в каком порядке.

Мне кажется, она не видит зал, и мощное его дыхание едва ли слышит. Скорее, только догадывается по яркому свету юпитеров о том, что она в центре внимания. А зал? Как передать эту атмосферу разрастающейся любви? Зал, начавший с любопытства, – не каждый день здесь бывают такие гости: девяностовосьмилетняя писательница из России, прошедшая лагеря и ссылки, – с каждым новым ответом все более проникается восторгом сопричастности.

Больше часа продолжалось ее выступление. Лента в магнитофоне остановилась, и мне в напряженной тишине, с которой зал слушал ее, неловко было щелкать крышкой и переворачивать кассету. Теперь жалею об этом, потому что шквал аплодисментов остался незаписанным.

Люди стояли в проходах, не расходились, аплодировали. Потом возникло стихийное движение из задних рядов амфитеатра к сцене. Словно хотели убедиться, что этот комок жизни и стойкости – не плод их воображения, а реальный человек. Возможно, это был час триумфа и признания. То, к чему она всегда относилась с иронической улыбкой.

Мы вышли в фойе вместе с тесным кругом обступивших ее, к ней тянулись руки с голландской книгой Марины с просьбой оставить автограф. Ей принесли стул. Она села и стала надписывать книги. И вдруг я увидел в ее руках книгу «Моя Сибирь» с потрепанной обложкой.

Книга эта здесь не продавалась, ее принес с собой молодой человек, как выяснилось, по фамилии Кунин. Прорвавшись к А.И. сквозь тесное кольцо, он сбивчиво рассказывал почти невероятное. Служил в армии под Москвой. Доведен был до такой грани, что уже собирался покончить с собой. Случилось так, что в библиотеке воинской части ему попала в руки «Моя Сибирь». Был потрясен. Женщина, оказавшись в тюрьме, потом в ссылке, выжила, не впала в отчаяние. Ее пример настолько его воодушевил, что он поверил в собственные силы, в то, что сумеет выстоять.

История могла бы показаться почти святочной, если бы сейчас на коленях у А.И. не лежала эта книга с затертой обложкой, проделавшая долгий путь из России.

Ее фотографии на следующий день обошли голландские газеты, запечатлев склонившуюся над книгой голову и сухую, покрытую рельефными венами руку с пером над развернутой страницей.

Кунины жили неподалеку, в конце Мясницкой улицы, если идти от метро «Чистые пруды» по направлению к Садовому кольцу.

Этот дом особо не был известен в официальных литературных кругах (может, потому и уцелел), но при этом оставался островком тихого сопротивления нахрапистому официозу. В разные годы здесь бывали Борис Пастернак, после – его сын, Евгений; его посещал религиозный философ Александр Мень со своими приверженцами, довольно долго жила здесь Анастасия Ивановна Цветаева, которую семья Куниных приютила после ее возвращения из ссылки.

Это было старое, довольно невыразительное четырехэтажное здание дореволюционной постройки. Некоторые его бывшие обитатели, наделенные воображением, даже сравнивали его с кормой судна, якобы севшего на мель в квартале от Красных ворот, малость не дотянув до Садового кольца.

Как утверждали старожилы, некогда на каждом из этажей было по просторной квартире, которую до революции занимала одна семья. Именно так на последнем этаже когда-то жила семья Куниных, до революции – отдельно, а уже после «уплотнения» – в перенаселенной коммуналке.

Дом Куниных держался на чуть скошенных плечах деятельной, хрупкой Розы Марковны, искусствоведа, немолодой женщины с печальными глазами, с вечным «Беломором» в углу рта, терпеливо сносившей трудности советского быта и сложных внутрисемейных отношений. Известный в Москве доктор Гааз с его девизом «Спешите делать добро», по-видимому, был для нее постоянным примером служения всем, кто нуждался в помощи. Если кто-то из друзей или знакомых заболевал, Роза Марковна откладывала свои дела и ехала навестить больного, одинокому везла продукты, необходимые лекарства, торопилась на выручку тем, кто вернулся из цепких рук Софьи Власьевны или попал в беду по иной причине… Нередко обращалась ко мне за консультацией или просила к кому-то съездить, оказать нужную помощь. Мне казалось, у нее был комплекс вины за то, что она не была арестована и не попала в прожорливые жернова отечественной истории… Доктор Гааз прославился, между прочим, тем, что, будучи какое-то время главным врачом московских тюрем, потребовал отменить бесчеловечный способ этапирования арестантов, который состоял в том, что узников приковывали к толстому железному пруту. Нанизанные на него по восемь–десять человек, они шли, не имея возможности отойти даже по нужде. И если кто-то из них умирал, а бывали среди них и доходяги, остальные узники волокли его, прикрепленного к проволоке. Однажды ночью в окрестностях Курского вокзала – в те времена место глухое и опасное – на него напали грабители, требуя его шубу. Он сказал, что шубу непременно отдаст, но только пусть приходят назавтра в больницу и спросят доктора Гааза. А сейчас он едет к пациенту и боится застыть. Услышав его имя, разбойники упали ему в ноги. Просили прощения за то, что в темноте не узнали, и даже взялись сопроводить, чтобы кто-нибудь ненароком не напал и не ограбил его…

В одной из комнат этой квартиры располагался зубоврачебный кабинет с бормашиной, которую Евгения Филипповна после внезапной смерти матери вынуждена была принять в свои руки, освоить стоматологию и тем самым продолжить семейную традицию дантиста, зарабатывая на пропитание семьи. При этом она не оставляла литературный труд и в свободное от медицинской практики время старалась писать стихи и работать над переводами. Именно в этом кабинете ночевала за ширмой Анастасия Ивановна после ее возвращения из ссылки. Правда, после ей дали комнату недалеко от Тверской, но там порой бывало очень холодно, и она еще какое-то время продолжала жить у Куниных.

…В конце зимы свисающие с крыши мартовские сосульки отбрасывали подвижную радугу на старые обои, на корешки книг на полках с именами, от которых захватывало дух. Хрустальные переливы капели аукались с шаркающими звуками обитателей квартиры, путаясь в закоулках.

В таинственном коридоре с еле живой лампочкой бесстрашно разъезжал на самокате с двумя подшипниками вместо колес непонятного пола кудрявый ребенок, натыкаясь то на стены, то на двери комнат и каких-то кладовых. Часто звонил настенный черный телефон с диском, в отверстиях которого уже с трудом можно было различить контуры стершихся цифр.

Совершенно неожиданно откуда-то из темноты коридора мог возникнуть чудно́го вида, обросший засаленными волосами субъект, мало похожий на типичного «строителя коммунизма», коим полагалось в то время быть каждому молодому человеку, – с чашкой в руке, бормочущий что-то себе под нос. Нервно-подвижными пальцами притягивает вас за пуговицу пиджака, пристально вглядывается, словно пытается вспомнить, где он с вами встречался. Нет, не узнаёт, но делает вид, будто неожиданно осенила его какая-то важная мысль, отпускает вас и движется дальше по коридору.

Помню еще одного молодого человека с играющими желваками на широком лице. Посреди комнаты, залитой теплым светом абажура, он стоит, размашисто аккомпанирует рукой в такт своему чтению – бесконечная поэма апокалипсиса, что-то вроде страшных снов Брейгеля и Босха.

Уже одним тем, что Евгения Филипповна была ученицей Валерия Брюсова, дружила с Анастасией Цветаевой и Борисом Пастернаком, сама писала стихи, дом все чаще притягивал к себе молодежь, подросшую и оперившуюся в период оттепели шестидесятых. Здесь мне довелось впервые услышать имя А.Л. Чижевского. В память о нем на стене висела акварель, выполненная его рукой на плотной бумаге, изображавшая Карагандинскую степь, где он находился в ссылке.

Завсегдатаи и друзья дома в своих мемуарах вспоминают, что временами в семье Куниных назревала некая гроза, причиной которой был, как ни странно, тишайший кабинетный затворник, Иосиф Филиппович Кунин – муж Розы Марковны и младший брат Евгении Филипповны – тонкий знаток поэзии, музыки и литературы, написавший книги о Римском-Корсакове и Чайковском. Некоторые утверждали, будто две темпераментные еврейские женщины никак не могли смириться с его ровным отношением к каждой из них. Не знаю. Хотя действительно порой чувствовалось какое-то электричество, проскакивающее между ними.

Похоже, Иосиф Филиппович в этой триаде являл собой некий центр семейной солнечной системы, вокруг которой вращались его спутницы – сестра и жена. И, как в каждой подобной системе, в этой тоже присутствовали свои центробежные и центростремительные силы…

Я застал семью Куниных уже в весьма преклонном возрасте. Однако семейная хроника вела свой отсчет с двадцатых годов прошлого века, когда юные Женя и Юзя (так называли в семье Иосифа Филипповича) учились в МГУ и одновременно в Брюсовском Высшем литературно-художественном институте. Они поочередно то влюблялись в поэму Андрея Белого, то их привлекал Валерий Брюсов, но однажды они открыли для себя поэзию Бориса Пастернака, и это, по выражению Евгении Филипповны, «перевернуло для них землю и небо».

Водопад пастернаковских метафор их буквально захлестнул. Казалось, будто на их глазах происходит сотворение мира. В какой-то момент они оказались настолько во власти его поэзии, что даже сам автор отодвинулся для них на второй план, позже признавалась Евгения Филипповна в своих воспоминаниях.

Похоже, каждый из них считал друг друга своим alter ego – так близки они были, столь многое их соединяло. Вероятно, это и стало причиной того, что они вместе взялись писать фантастический роман под названием «Октаэдр», где персонажи, прообразами которых послужили их друзья и близкие знакомые, оказывались в невероятных обстоятельствах.

О романе хорошо отзывались, однако он так и не был опубликован при их жизни. Евгения Филипповна продолжала писать стихи всю жизнь. В ее поэтическом сборнике «Самое дорогое», изданном за три года до ее кончины, я нашел замечательное стихотворение, названное ею «Тост». Оно написано Евгенией Куниной в 1932 году, еще до того, как к Борису Пастернаку пришло всеобщее признание.

Борис Пастернак сыграл важную роль в их жизни не только своей поэзией, но и поразительной человеческой отзывчивостью.

В 1920-е годы с Юзей приключилась история, которая при ином развитии событий могла бы закончиться трагически. Юношей он примкнул к социал-демократическому кружку, симпатизировал взглядам людей, которые в него входили. В результате был арестован, провел в тюрьме несколько месяцев, после чего его выслали из Москвы на два года.

Как впоследствии он сам рассказывал, единожды попав в черный список, выбраться из него было невозможно. Впереди его ожидал омут новых арестов и ссылок. Реально помочь мог Борис Пастернак, но в это время он был в Германии. По его возвращении в Россию Евгения Филипповна кинулась к нему с просьбой о помощи.

И Пастернак тотчас же откликнулся. Ему пришлось идти в Кремль, к Карлу Радеку, в то время имевшему большой вес в политическом руководстве.

Юношу освободили.

После эту историю в измененном виде Пастернак использовал для эпизода повести «Воздушные пути», где рассказано о безуспешных хлопотах матери за своего «невинно осужденного мальчика», который вскоре был расстрелян. Однако в реальной жизни именно мать Жени и Юзи от сильных переживаний умерла еще совсем молодой – сорока шести лет – вскоре после ареста сына.

Несомненно, вмешательство Бориса Пастернака в буквальном смысле спасло ему жизнь. В ссылке у него развился аппендицит, и если бы он к этому времени не оказался в Москве в руках Розанова, известного всей Москве хирурга, трудно сказать, чем все могло бы закончиться.

Евгения Филипповна вспоминала, как утром, накануне операции, они с отцом собрались ехать в больницу поддержать Иосифа. Раздался телефонный звонок. Знакомый с глуховатым рокотом – голос Пастернака.

– Как Юзя?

– Сейчас едем к нему в Склифосовского.

– Ну, хорошо, удачи!

Евгения Филипповна его звонок расценила как добрый знак. И в самом деле, операция прошла успешно, хотя доктор Розанов в тот момент не мог поручиться за благоприятный исход из-за присоединившегося перитонита.

В отношениях между Куниными (Юзей и Женей) и Борисом Пастернаком случился однажды эпизод, который по прошествии лет может показаться забавным, а тогда он едва не надломил их отношения.

Пастернак пришел к ним в гости и принес в подарок только что вышедший сборник «Поверх барьеров», включавший стихи из его ранних книг.

– Нам казалось, – вспоминала Евгения Филипповна, – первоначальный вариант стихотворения сильно пострадал из-за переделки. Живую поэзию вытеснила рассудочность. Стихотворение, его живое дыхание при переделке как бы потерялось.

– Борис Леонидович, нельзя переделывать то, что живет уже самостоятельной жизнью. Ну, сделали бы второй вариант, не трогая первого, если вам тот разонравился! А стихи ваши – ведь тоже ваше живое творение! Оставили бы их жить и написали бы новую вариацию!

– Нет тем и вариаций. Есть единая тема! – резко ответил Пастернак.

Гость еще что-то возражал и ушел огорченным.

Конечно, с их стороны это было всего лишь проявлением дружеской искренности, своеобразным признанием в бескорыстной к нему любви. Но такая реакция поэта повергла брата и сестру в шок. По-видимому, Пастернак принял их слова за чистую монету и покинул гостеприимный дом на Мясницкой, как им показалось, навсегда.

Кунины не ожидали такой реакции. Сказать, что они были сконфужены, – значит, ничего не сказать. Мало того, они упрекали друг друга в жестокости.

Кстати, ощущение Евгении Филипповны перекликалось и даже совпадало с мнением Анны Ахматовой, высказанным позже. Она так же считала, что к концу 1920-х годов Борис Пастернак переделкой испортил некоторые шедевры своей юности.

На следующий день Евгения Филипповна в сквере у Большого театра купила цветы – три небольшие красные розы, – и с Юзей они отправились к своему кумиру исправлять допущенную бестактность.

Теперь не было того сковывающего страха, какой был прежде, когда в первый раз по приглашению Пастернака они пришли к нему в гости и долго стояли в нерешительности у заветной двери, колеблясь: звонить – не звонить.

Но все же чувство неловкости, неуместной категоричности своих высказываний не давало им покоя.

Пастернак был дома, работал. И все же отвлекся, встал из-за стола, чтобы поприветствовать гостей. И даже растрогался, увидев розы. Они пробыли у него недолго и, как вспоминала Евгения Филипповна, расстались очень дружески и тепло. А на прощание – расцеловались.

Через два дня, на моем следующем дежурстве Роза Марковна вновь пришла навестить нашу пациентку. Я дал ей халат, проводил в отделение, где Нина Ильинична лежала уже не в стеклянном боксе, а на обычной кровати, загороженной раздвигающимися ширмами в своем помещичьем картузе с засаленным томиком Чехова в руках. Они общались недолго, после чего Роза Марковна засобиралась домой.

Но перед тем как ей уйти, мы еще посидели в ординаторской, она то и дело поглядывала на наши вокзальные часы на стене, вскользь рассказала мне, что у Нины Ильиничны есть дочь, но она, кажется, сама болеет и помощи от нее ожидать не приходится. А вообще-то Нина очень известный в Москве скульптор, встречалась со многими интересными людьми, правда, делиться своими воспоминаниями не очень-то любит.

В справедливости слов Розы Марковны после я убеждался не раз. Так, никогда мне не удалось услышать из ее уст ни о Блоке, ни о Марине Цветаевой, ни о профессорах ВХУТЕМАСа – Кандинском, Митуриче, Татлине, Фаворском, архитекторе Шехтеле, с которыми она работала.

Хотя в ординаторской кроме нас двоих никого не было, Роза Марковна, понизив голос, сообщила, что еще до высылки Александра Солженицына на Запад Нина Ильинична успела сделать его скульптурный портрет, пока единственный. Где он находится, завершен или нет – большая тайна, и лучше ее об этом не спрашивать. Но те, кому довелось его увидеть, говорят, что сходство поразительное…

В Амстердаме, когда наша поездка подходила к концу, А.И. как-то вскользь сказала мне, что после Голландии хотела бы съездить в Америку, навестить Риту.

Цветаевская генетика ярко проявилась во внешности ее обеих внучек. Рита лицом оказалась очень похожа на свою тетку, Марину Ивановну, а Ольга на Анастасию Ивановну. Но Ольга была поблизости, в Москве, тогда как Рита после смерти мужа перебралась с дочкой в США. Анастасия Ивановна по ней очень скучала.

– Сколько туда лететь?

– Наверно, часов десять…

– Но ведь в самолете можно поспать, – сказала она скорее утверждающе, видимо, вспомнив наш перелет из Москвы в Амстердам.

– Если только в кресле.

– Ну, я понимаю, – насмешливо, тоном непослушной гимназистки отвечала она, – диванов там не предусмотрено.

Прошел почти месяц после нашего возвращения.

Видение Голландии стало понемногу растворяться в синей дымке под натиском жары, запаха разогретого асфальта, скопища машин на улицах. В городе нечем дышать.

А здесь, в Переделкине, небывалый для августа зной переносится как-то легче. Где-то высоко над головой ветер описывает эллипсы вершинами елей, березы легко шумят пожухшими от жары листьями. На этот раз привез распечатку магнитофонных записей ее выступлений для очерка «Моя Голландия». В перерывах работы с текстами гуляем по парку.

Устала. Присели на скамейку в парке.

Метрах в пятистах за деревьями виднеется дом Пастернака, место модного паломничества. Просторный деревянный дом, кабинет на втором этаже, стол, за которым написан роман, принесший автору мировую славу и неисчислимые страдания.

– Когда в комнату входил Борис, – заговорила Анастасия Ивановна, – происходило нечто вроде того, как когда вбегает собака – сеттер (лаверак), ирландец или гордон, – они какие-то очень вдохновенные собаки. В один миг лизнет руку одному, другого ткнет носом, на третьего поглядит, к четвертому как-то боком прижмется. Настолько Борис поглощал внимание своей необычностью. Я помню его идущим навстречу с такой блаженной улыбкой: он вас увидел, он вам радуется, в обеих руках несет по бутылке керосина и ставит его так озабоченно, чтобы не пролить. И говорит с вами, одновременно следит за керосином – может пролить, конечно, если заговорится.

Гуашевой белизны облако восходит над верхушками берез. Откуда-то от писательских особняков потянуло запахами костра и шашлыка, донеслись неразборчиво-оживленные голоса.

– Я совершенно не признаю его роман как ценность, – продолжала разговор А.И. – Ценю «Детство Люверс», о котором Горький мне говорил: «Для меня непостижимо, как может человек тридцати пяти лет так перевоплощаться в тринадцатилетнюю девочку!» Но из этой области, которая ему так сродни, он почему-то захотел выйти в реальность и написать вторую «Войну и мир» – у него и война, и мир там есть, – но он потерпел, с моей точки зрения, фиаско. Кажется, Ницше как-то сказал: «Мы ходим на ходулях, чтобы не заметили длинных ног наших». А Пастернак вкладывает свои мысли в рот одному, потом другому, третьему, а мы их, героев, – не видим. Мы не видим, как они входят в комнату, не видим разницы их языка, движений, их манеры одеваться, относиться к окружающему – всего, что создает человека, – этого ничего мы там не находим. Поэтому я читала этот роман с глубоким разочарованием.

– Но ведь стихотворный цикл в романе замечательный.

– Да, но это совершенно отдельные стихи. Они нисколько не принадлежат этому Живаго. А еще говорят, что он дал себя. Но это может сказать только тот, кто не знал его. Настолько Борис поглощал внимание своей необычностью! Но он реальную жизнь воспринимал, он в ней жил, он ее обогащал собой. Из этих способностей перейти к тому, чтобы реально описывать какого-то другого человека, вложить в него вот эти стихи о том, как идет ангел, – от него остаются следы, мы его не видим, а следы остаются от него, – эти стихи не могут принадлежать Живаго, потому что Живаго вообще вопросительный знак, Борис его не родил. Я даже удивилась одной своей знакомой – тонкий человек, латинистка, много знающая, – она как будто даже плакала, дочитав до того места, где Живаго умер. А я даже не заметила. Это и не смерть. Просто так сказали, что он умер. В литературном смысле Пастернак не сумел этого дать совершенно.

Вокруг скамейки, на которой мы сидели, царило смешение берез, елей, осин. Кажется, сполохи солнца между листвой, уже ослабевшие к середине лета птичьи голоса, аллеи с пастернаковским кафедральным мраком елей и тонким, хотя и ощутимым запахом грибной прели были собраны здесь нарочно, для того чтобы сообща дать уловимый толчок памяти. Анастасия Ивановна рассказывает:

– Знаете, в это трудно поверить. Но ведь это было! Я сейчас даже не вспомню точно – в каком году? Когда-то папа посадил вокруг дачи три елки. Елка Леры, Муси и Аси. По именам трех дочерей. И вот – представьте – сколько лет прошло. Приезжаю в Тарусу. Лето, пятьдесят девятый год. Три года, как вернулась из ссылки. Лера, моя старшая сестра, мне говорит: «Ася, тебе надо сходить в Песочное, на нашу бывшую дачу. Сходи, увидишь удивительную вещь». Иду вдоль Оки. Отражения облаков в воде, трава. За бревенчатым мостиком крутой подъем. Откуда-то от Оки через калитку попадаю в сад. Малинник, тишина. Все заросло. Уже какой-то чужой дух над старой дачей, но все узнаваемо, знаете, – до сердцебиения. Вот старшая елка – Лерина. Вот перед моим окном – моя, елка «Ася». Обе сочно зеленые. И только одна, напротив Марининого окна, – сухая. До самого корня! Когда она засохла? Я ищу ответ, и не у кого спросить. Думаю, в день смерти Марины.

Меня поражала прямота, порой жесткость ее оценок. Никакой стариковской слезы, размягченности. И в полной мере это относилось даже к таким близким друзьям – признанным читательским кумирам, – как Мандельштам и Пастернак.

– Я Мандельштама ценю меньше, чем Пастернака, – как-то призналась А.И. – Мандельштам колдует, он колдун словесный. Но это колдовство на одном круге. Так кто-то говорил про мой «Дым», который вышел в шестнадцатом году: это хорошая книга, но она вертится на одном круге. Там нет пути, а все один круг. Почти так же можно сказать о Мандельштаме, поскольку он Бога не познал и, видимо, не стремился к Нему достаточно, а переживал свои горести, и это стало для него императивом. Да, он колдует. Это очень, очень талантливое колдовство. А у Пастернака есть прорыв – Туда. Он мне писал, когда я после лагеря была в ссылке в Сибири, о своем ощущении счастья. Когда у него случился инфаркт, ему казалось, что смерть приблизилась, и он стал благодарить Бога за то, что Он ему даровал детство, потом юность и вот теперь посылает смерть. Письмо это пропало.

– Много ли у вас было писем от Пастернака? – спросил я.

– Да, много. Дело в том, что часть писем, тех, что мне писали, я при переездах отдавала на хранение моей племяннице Ариадне Сергеевне Эфрон. Пачки писем. Очень много, целый ящик. Наполненный. Посылала их ей из Сибири, из навечной ссылки, потом (после смерти Сталина она оказалась невечной, и нас стали освобождать) – из Башкирии, где я жила у сына после освобождения. Но назад от нее ничего не получила. Ариадна умерла неожиданно, все ее достояние передали в ЦГАЛИ. Я обращалась к Волковой, которая заведует ЦГАЛИ, с просьбой вернуть мне мой маленький письменный архив, который обозначен тем, что там, на конвертах и открытках, написано «Анастасии Ивановне Цветаевой», а письма начинаются «Дорогая Ася» или «Дорогая Анастасия Ивановна…» Так что это не ее архив. Он попал туда автоматически. Волкова сначала обещала отдать, а потом ответила: дескать, мы не видим необходимости нарушать приказание Ариадны не открывать архив до двухтысячного года. И поэтому Волкова мне его не отдала. Тогда я ей написала: что ж, пусть так, я не собственница, но дайте мне копии писем. Могу даже сказать, чьи письма мне особенно хотелось бы иметь. А сами печатайте как ваше достояние. Она мне ничего не ответила, письма не напечатаны, так там и лежат. Видимо, там и останутся. Года три назад я обращалась к юристам. Они считают, что дело очень сложное и едва ли что-нибудь из него получится.

Там есть чудные письма Пастернака. Пока была в лагере, мы не переписывались. Только в самом конце, когда Германия уже капитулировала и когда после Хиросимы встала на колени Япония, чтобы не погубить себя всю, тогда только стали писать, последние два года моей ссылки. Так вот, там были необыкновенные письма о процессе творчества. О струе сухости во время этого процесса. Необычайно талантливо!

В другой раз заговорили об Эфроне. Анастасия Ивановна сидела рядом со шкафом, повернутым к комнате тыльной стороной. Там висели любимые фотографии: Мандельштам, казалось, даже прислушивается к нашей беседе.

Я спросил о Сергее Эфроне. Он, герой Белого движения, на мой взгляд, совершенно потерял себя в эмиграции. Знаю, что А.И. встречалась с ним, когда ездила к Горькому на Капри, и интересуюсь, какое впечатление он на нее произвел.

– С Эфроном и Мариной я виделась в Париже за десять лет до того, как он согласился участвовать в этом деле. Не представляю, что с ним произошло за эти годы. Тогда, в Париже, он был уверен, что в России скоро все переменится. Он придерживался взглядов Николая Федорова. Вы знаете что-нибудь о евразийцах? Так вот, он считал, причем очень горячо убеждал меня, что в России будет так: с одной стороны – завоевания революции, и в то же время во главе государства на месте ВЦИКа будет патриарх. Я думаю – здесь я могу только гадать, – он и на участие в убийстве пошел, чтобы оказаться в России и приступить к исполнению своего плана. Кстати, Эфрон по матери был русский. Она происходила из известного рода Дурново и была террористкой.

– Сергей сказал Марине, – продолжала А.И., – что едет в Испанию. Он уже бывал там, и Марина ему поверила. Через Испанию, где в это время шли военные действия, его переправили в СССР, так он оказался в Болшево, на даче. Уже оттуда написал Марине: «Я знаю, ты не любишь город, будешь жить в лесу, в русской природе. Мы (очевидно, имел в виду себя и Алю) будем работать, а ты будешь только писать». Он скрыл от Марины, что я в тюрьме. Если бы Марина об этом узнала, она никогда в Россию не вернулась бы… И Аля, их дочь, была в него. Ее так избивали на допросах, что выбили из нее ребенка. Марина носила Эфрону в тюрьму передачи, и когда с какого-то времени у нее перестали их брать, она догадалась, что его уже нет в живых. Единственным, кто у нее остался, был Мур.

Дело происходит в начале апреля 1914 года. Ученики последнего класса Калужского реального училища неожиданно узнают, что вместо урока рисования им прочтет лекцию «ученый, изобретатель, философ», как его охарактеризовал директор гимназии.

Щурясь от весеннего солнца, перед ними стоял несколько старомодно одетый человек с открытым лбом. Александру бросилось в глаза его сходство с поэтами и мыслителями XIX века. Необычность его появления, непонятного назначения овальные предметы, сделанные из белого металла, свернутые чертежи… Гимназисты притихли, не понимая, что за этим последует.

Не торопясь, он сложил принесенные с собой предметы на стол, протер роговые очки. Никто из присутствующих не догадывался, о чем будет лекция, тем более трудно было предположить, что речь пойдет о реальности полета на Луну, Марс и другие планеты.

В те годы мало кто понимал не только значение, но и суть идей К.Э. Циолковского. Учитель математики в провинциальной Калуге, глухой, странный, с точки зрения обывателя, вечно поглощенный своими «абсурдными фантазиями», – кто мог тогда представить, что пройдет всего несколько десятилетий, и благодаря его математическим расчетам осуществятся немыслимые, воистину фантастические события: в околоземное пространство будет запущен искусственный спутник, а вскоре и ракета с человеком на борту покинет пределы Земли.

Ехать нужно было на окраину Калуги, спускаться к Оке по улочкам, вдоль промоин, затопленных весенними ручьями от тающего снега. Извозчик, с трудом преодолев препятствия, остановился у довольно ветхого дома с мезонином. За дверью слышно было, как хозяин идет по скрипучей лестнице, отпирает дверь. Юноша увидел Циолковского в домашней одежде. На нем была холщовая рубашка, подвязанная ремешком. Гостя он встретил любезно и пригласил к себе, как он выразился, в «светелку», на второй этаж.

Относительно небольшая комната служила ему одновременно и спальней, и кабинетом. К ней примыкала мастерская с верстаком, разными столярными и слесарными инструментами. Здесь же находился небольшой токарный станок с ножным приводом.

После Чижевский довольно детально описал эту комнату с опрятно застланной кроватью, письменным столом, заваленным книгами, и металлической моделью дирижабля на стене. Не знаю, был ли там рисунок ракеты, сделанный Циолковским. В свое время он произвел на меня сильное впечатление своей реалистичностью. Взгляд ведь задерживается на необычных деталях. Например, в одном из отсеков носовой части, по замыслу автора, космическим путешественникам надлежало принимать ванну. А сама ванна очень похожа была на ту, которая стояла у нас в коммунальной квартире, – с чугунными лапами и вычурными кранами. Соседи осенью солили в ней огурцы.

Молодой человек учтиво представился, напомнил ученому о лекции в гимназии и о приглашении посетить его. На что Циолковский сказал ему, что рад проявленному вниманию, поскольку посещениями не избалован, а его работами вообще мало кто интересуется.

Вопрос, который особенно волновал молодого человека, вначале поставил Циолковского в затруднение. В самом деле, может ли периодически возникающая активность Солнца оказывать влияние на растения, животных, на человека? Вот так гимназист! Вот они, мальчики XX века… Но ведь солнечная энергия воздействует на все объекты материального мира. Стало быть…

Циолковский ответил не сразу. Подумав, сказал:

– Было бы совершенно непонятно, если бы такого действия не существовало… Вам придется зарыться в статистику, любую статистику, касающуюся живого, и сравнить одновременность циклов на Солнце и в живом.

Трубка с двумя линзами позволила Галилео Галилею в начале XVII века рассмотреть и зарисовать лунные кратеры, кольца Сатурна и спутники Юпитера. Именно Галилей впервые направил свой телескоп в сторону Солнца и обнаружил странные образования на его поверхности. Ему принадлежит фраза, впоследствии ставшая крылатой: «И на Солнце есть пятна».

В те времена за такие высказывания можно было загреметь на костер. Опасаясь преследований церкви, ученые высказывались с большой осторожностью, дабы не прослыть еретиками, подвергающими сомнению постулат о непогрешимости божьего творения.

Чижевский с юношеским пылом берется за эту тему, едва ли представляя себе, какие перипетии судьбы его ожидают. Мог ли он тогда поверить, что времена мрачного средневековья с невежеством и обскурантизмом повторятся в XX веке?

К началу нового столетия область знаний о деятельности Солнца быстро расширялась. К тому времени, когда Александр или, как его называли в семье, Шура засел за книги, швейцарский астроном Рудольф Вольф, регулярно наблюдавший за Солнцем, установил, что длительность циклов солнечной активности составляет в среднем одиннадцать лет. Им также были определены годы максимального и минимального количества пятен на поверхности нашего светила. А есть еще и солнечный ветер. Скорость 300 километров в секунду. Вдумайтесь! Если когда-нибудь удастся оседлать этот поток, путешествие из Петербурга в Москву займет 2–3 секунды. Во время магнитной бури скорость солнечного ветра возрастает до 600–700 километров в секунду. А еще ветер из Галактики, космические лучи….

Юный Чижевский пристально следит за новейшими научными исследованиями в этой области, запоем читает объемистые труды по астрофизике, книги Юнга, Эббота, Аррениуса.

Еще до беседы с Циолковским свое направление в науке Чижевский определил метафорически, нарисовав экслибрис, изображающий кору головного мозга человека, пересеченную интегралом и помещенную в солнечный ореол. Интеграл в этой символике должен был обозначать приоритет точных математических знаний в науке о жизни.

К совету Циолковского юный Чижевский отнесся со всей серьезностью. Мнение, высказанное ученым, подтвердило правильность его подхода, безусловно, вдохновило и послужило импульсом к практической работе.

Какой же это был огромный труд – перелопатить исторические события государств и народов, населявших континенты земного шара.

Начиная с 500 года до Рождества Христова и кончая 1914 годом, т. е. за 2414 лет учитывались начало и высшая точка напряжения каждого массового события, имеющего более или менее крупное историческое значение. Свидетельством этой работы стали многочисленные таблицы (чудом сохранились), куда вносились им данные, добытые из книг, для последующей математической обработки. Их анализ дал ему возможность сформулировать основные результаты исследований.

И вот главный вывод, который он делает, – количество исторических событий и вовлеченность в них больших масс людей увеличивается по мере роста солнечной активности, достигая наибольшего числа во время ее максимума.

Именно в эти периоды происходят «величайшие революции и величайшие столкновения народов». Влияние вождей, ораторов, прессы растет буквально на глазах. Повышенная нервная возбудимость требует выхода. Малейший повод может стать детонатором к народному восстанию.

Теперь уже в родной Калуге в 1917 году Чижевский своими глазами мог наблюдать последствия солнечной активности. Митинги происходили повсюду. Бульвар, где обычно в тени деревьев неспешно прогуливались жители города, стал местом, где собирались разгоряченные толпы, преимущественно солдат, ораторы перебивали друг друга, не давали говорить.

Возвращаясь домой, он устанавливал во дворе телескоп, проецировал на лист бумаги солнечный диск и с удивлением наблюдал прибавляющиеся день ото дня пятна на диске светила. Их можно было зарисовать, вычислить площадь и результаты измерений внести в блокнот. Пятнадцатый солнечный цикл стремительно развивался и к августу семнадцатого достиг своего максимума.

Спустя более чем семьдесят лет, в 1991 году уже мы, потомки Чижевского, имели возможность наблюдать, как день ото дня накалялась обстановка в обществе. Митинги и шествия следовали один за другим.

На диаграмме, представленной Королевской обсерваторией Бельгии, видно, как начиная с июля и весь август 1991 года на фоне максимума солнечной активности магнитные бури сменяют одна другую. И в это же время кипение страстей достигает своего апогея. Толпа с ревом сносила памятники ненавистным партийным функционерам. Немало находилось таких, кто с языческим упоением пинал недавних кумиров, которым вынужденно или по собственной воле поклонялся. Люди жаждали смены власти и готовы были отдать за это жизнь.

На верхнем графике показаны зарегистрированные в августе 1991 года три магнитные бури, идущие друг за другом с интервалом в несколько часов (каждый столбик на графике соответствует трем часам, и чем он выше, тем выше уровень магнитной обстановки. Уровень магнитной активности обозначен на графике в правом нижнем углу. Самые светлые цвета соответствуют спокойной магнитной обстановке, темно-серый – магнитной буре, черный – исключительно сильной магнитной буре). Нижний график охватывает период с 5 августа по 4 сентября 1991 года. До 19 августа обсерваторией зарегистрировано пять магнитных бурь. Порой лишь несколько часов отделяло окончание магнитной бури от начала новой.

Но вот Солнце постепенно успокаивается, вступает в фазу спада активности, и наступает иная картина: миролюбие, уступчивость, безразличие к вопросам политическим и военным. В годы минимальной солнечной активности участники вчерашних бурных событий зачастую сами удивляются своим недавним всплескам эмоций, собственной неуравновешенности.

* * *

Стремясь опубликовать результаты своих исследований, А.Л. Чижевский с юношеским максимализмом ни о каких предосторожностях не помышлял. Хотя находились добрые советчики, рекомендовавшие ему сконцентрироваться на изучении влияния солнечной активности на растительный и животный мир, а не на людей…

Подобно Копернику он полагал, что научные знания хотя и рассчитаны на все времена, но прежде всего они необходимы современникам.

Ему уже в открытую говорили: «Не надо касаться социологии и политики. Законы общественного развития давно открыты Марксом, Энгельсом, Лениным, и Солнце здесь ни при чем. В противном случае у вас будут большие неприятности». Чижевский на это возражал: Солнце играет активную роль в биологических процессах. Игнорировать это – значит идти против научно доказанных фактов.

Очевидным слабым местом его гипотезы оставался пока не проясненный вопрос, на который у него на тот момент не было ответа.

Между тем вопрос – ключевой: каким образом это влияние осуществляется? Какова физиология процесса передачи энергии возбужденного Солнца всему живому на Земле?

Да, он установил факт, открыл параллелизм деятельности двух удаленных одно от другого веществ: солнечной материи и головного мозга человека. Именно так – осторожно – Чижевский сформулировал феномен влияния солнечной активности на мозг человека. И это не скрылось от внимания въедливых оппонентов.

В пятидесятые годы, еще при жизни А.Л. Чижевского, начали появляться факты, подтверждающие влияние солнечной активности и магнитных полей на коллоидные системы, сходные с теми коллоидами, из которых состоят клетки нашего тела, в том числе ткани головного мозга. Открытие принадлежит профессору Джорджио Пиккарди, директору Института физической химии в Италии во Флоренции. В соответствии с программой Международного геофизического года в разных точках земного шара группой исследователей под его руководством систематически проводились эксперименты, в которых контролировалось состояние всегда одинаково приготовленной коллоидной системы. Всего таких экспериментов было свыше 250 тысяч, и в подавляющем большинстве случаев с бесспорной очевидностью удалось установить влияние солнечных вспышек, магнитных бурь на химические процессы в коллоидных системах.

Если космические силы оказывают столь мощное воздействие на неорганические коллоиды, – рассудил Пиккарди, – то они равным образом должны оказывать такое же влияние на коллоиды живых организмов.

Результаты этих исследований очень воодушевили А.Л. Чижевского. Это были первые звенья доказательств опосредованной цепочки сложного механизма передачи энергии Солнца клеткам, органам и тканям человека.

…В Ленинград Чижевский приехал с рекомендательным письмом к Ивану Петровичу Павлову. Прежде он не встречался с ним, но сразу же узнал его по портретам, которые раньше видел в газетах и журналах. Темно-синий костюм, жилет, белая манишка с темными пуговицами и небольшая бархатная бабочка с опущенными книзу концами. Нижнюю часть лица полностью скрывали белоснежные, точно сбитые из сливок, борода и усы, так что о мимике можно было только догадываться. Но взгляд живой, проницательный.

Павлов к тому времени был уже Нобелевским лауреатом, автором уникальных исследований условных рефлексов, которые принесли ему мировую славу, однако даже намека на высокомерие, как отметил Чижевский, в нем не было. После краткой беседы, надев халат, Иван Петрович предложил гостю осмотреть лаборатории.

Александр после вспоминал тяжелый запах псины всюду в помещениях, куда они с Павловым заходили. На столах стояли деревянные станки, в которых находились подопытные собаки разных пород. Откуда-то, по-видимому, из операционной, он отчетливо услышал разносившийся по всему зданию жалобный вой…

Когда они вновь оказались в кабинете, Чижевский, набравшись смелости, рассказал ему вкратце о Циолковском и вопросах, на которые он хотел бы получить ответы. И прежде всего вопрос о том, насколько могут быть опасны для человека чрезмерное ускорение в момент разгона ракеты до космической скорости, а также последующая за этим невесомость.

Павлов никаких особых соображений по этому поводу не высказал, но как физиолог дал весьма ценный совет: для имитации перегрузки в земных условиях – использовать центрифугу. И между делом спросил, не слишком ли торопится Циолковский и, вообще, нужно ли это, ведь так много нерешенных проблем на нашей планете…

– Вот это успех! – поздравляли Чижевского на следующий день. Никто не думал, что Павлов будет разговаривать на эту тему. Ведь Павлов – сухой человек. Иное дело – Бехтерев. Психиатр, невропатолог. Посмотрим, что он предложит Циолковскому. От Бехтерева можно ожидать самых необычайных поступков. Павлов – классик, Бехтерев – романтик, притом восторженный.

В кабинете, в котором Бехтерев принимал его, Чижевский оказался в окружении стеллажей со стеклянными банками, где находился человеческий мозг, помещенный в формалин. Преодолевая себя, он разглядывал надписи на банках, указывающие, кому принадлежит тот или иной мозг. Попадались известные фамилии.

Бехтерев, удовлетворенный произведенным впечатлением, произнес фразу, которую, вероятно, говорил не один раз посетителям этого кабинета:

– Вот, – сказал он, – в этом небольшом объеме розовато-серого вещества, состоящего на восемьдесят и даже более процентов из воды, заключена вся мудрость и все возможности человека.

Бехтерев произвел на Чижевского впечатление человека эмоционального и более открытого, чем Павлов. Рядом с ним он не чувствовал скованности и без смущения рассказал о К.Э. Циолковском и тех вопросах, которые его беспокоят: как поведет себя человеческий организм в условиях невесомости.

– Вы коммунист? – неожиданно спросил Бехтерев гостя.

Чижевский ответил уклончиво. В партии не состоит, «но логика и история говорят о том, что эпоха капитализма заканчивает свое бренное существование, ибо он уже стал немощным и бренным. Следующая эпоха – социализм, при бурном, неслыханном развитии техники, которая подготавливается новой физикой, физикой атома». Именно так он сформулировал свои взгляды.

Этот эпизод, описанный Чижевским в его книге «Вся жизнь», выглядит довольно странно и как будто даже искусственно. Нет сомнений в том, что Бехтерев без обиняков задал вопрос, слушая знакомые речи «о бренном капитализме» из уст молодого человека. Бехтерев был лейб-медиком Николая II, имел генеральский чин в царской армии и понимал, что как специалисту ему нет равных в России, независимо от того, как он относится к коммунистическим идеям. Вопрос в том, зачем Чижевский вынес этот текст на страницы своей книги. Полагал ли он, что это поможет книге пройти идеологические барьеры, а может быть, у него были какие-то другие резоны?

Вправе ли мы укорять в этом Чижевского, можем ли винить Галилея, признавшего догматы церкви под страхом быть преданным костру?

В недавно обнаруженных и расшифрованных записях в его секретных тетрадях можно прочитать, как он во время обыска спокойно наблюдал за следователем, который листал его дневники. Никакой крамолы там быть не может, успокаивал он себя. «Кто же будет писать хулу на власть в своих дневниках?» Верил ли он сам в то, о чем говорил Бехтереву? Вполне возможно, это был повод заявить официально о своей лояльности.

Последняя встреча с В.М. Бехтеревым произошла у него в Москве в Политехническом музее. Бехтерев выступал в большой аудитории, а после его лекции Чижевский зашел в лекторскую комнату его навестить. А через некоторое время из газет он узнает о смерти Бехтерева.

Надо сказать, что такой внезапный уход из жизни знаменитого психиатра и невролога потряс не только Чижевского, но и многих в Москве, в Ленинграде и в других городах России. Официальной причиной смерти в газете «Известия» было названо «отравление несвежими бутербродами». К теме несвежих бутербродов мы еще вернемся, а тогда Чижевский, вероятно, опасался в автобиографических записках касаться этой темы. Слишком хорошо он знал историю Медичи и то, как власть предержащие без лишнего шума справлялись с теми, кто имел несчастье открыто высказываться по их поводу вслух.

* * *

…История – это хаос. Войны, революции, проявления агрессии – все возникает спонтанно, непредсказуемо. Так было принято считать во все времена. А.Л. Чижевский был первым, кто, опираясь на большой массив исторических фактов, опроверг такую трактовку мировой истории, показав при этом, что у различных народов на разных континентах крупные события их общественной жизни протекают синхронно.

Синхронность – ключевое слово. Это означает, что выбросы энергии Солнца носят глобальный характер и, действуя одновременно на земной шар, в разных странах возбуждают исторически сходные процессы. Каждый такой цикл в среднем составляет одиннадцать лет, т. е. на каждое столетие приходится девять циклов солнечной активности.

Это открытие, сделанное Чижевским, позволяет выявлять периоды максимальной концентрации исторических событий в прошлом и прогнозировать их в будущем.

Сегодня, уже в 20-е годы XXI столетия ничто не мешает нам оценить хронику исторических событий прошедшего XX века и параллельно с еще большей точностью сопоставить их с процессами, происходившими на Солнце.

В таблице приведены номера циклов солнечной активности в XX и в XXI веках, даты их начала, даты максимумов и окончания циклов (по данным Института земного магнетизма и распространения радиоволн Российской академии наук).

Итак, ушедшее столетие началось в 1902 году с быстрого роста числа пятен на диске Солнца, и уже к 1905 году их количество достигло максимума. На этот год приходится «Кровавое воскресенье» – расстрел 9 января 1905 года в Санкт-Петербурге мирной демонстрации рабочих (96 убитых и 333 раненых).

12 августа 1906 года – покушение на премьер-министра России П.А. Столыпина, в результате которого погибли и умерли от ран 30 человек, сам Столыпин остался жив.

В 1907 году каждый день в среднем погибали до 18 человек, среди которых были чиновники, офицеры, духовенство.

В те годы по Петербургу ходит мрачный анекдот. В редакции журнала сотрудник спрашивает редактора: «Биография нового генерал-губернатора лежит в запасе уже третий день. Разобрать?» «Нет, – отвечает редактор. – Оставьте. Сразу пустим в некролог».

Действительно, газеты того времени писали о какой-то неимоверно тяжелой атмосфере ненависти и психоза, сложившейся в обществе, когда террор для многих стал средством самоутверждения.

Следующий цикл – 15-й – роковой для России и для Европы. Начался в 1913 году и на первых порах не предвещал каких-либо катаклизмов. Но в 1914 году началась Первая мировая война, которая постепенно разгоралась, охватывая европейские страны. Кровавые события произошли и на территории Османской империи. Там в 1915 году физически были уничтожены около 1,5 миллиона армян. Эта трагедия стала незаживающей раной для армянского народа.

Наиболее гневливым Солнце оказалось в 1917 году. Обелиски с пугающе длинными списками убитых во время мировой войны и поныне можно увидеть во многих городах и поселках Европы.

В России – две революции в 1917 году. Первая мировая и последовавшая за ней Гражданская война унесли от голода и болезней, от красного и белого террора свыше 19 миллионов человек. Более четверти своего национального богатства Россия потеряла.

К 1921 году воинственная риторика стихает. Солнечная активность идет на спад, в России начинается период восстановления экономики. Новая экономическая политика (НЭП) пытается вывести страну из кризиса.

1928 год. Очередной пик солнечной активности ставит точку на попытках создать разумную экономику. Именно в этом году Сталин выдвигает странный тезис об обострении классовой борьбы по мере продвижения к социализму. Обострение началось в голове и распространилось по всем направлениям.

В этом же, двадцать восьмом году – начало великой депрессии в США, а годом позже – мировой экономический кризис.

Среди больших утрат тех лет – загадочная смерть академика Бехтерева.

Случилось это вскоре после осмотра Бехтеревым Сталина. Они общались один на один. Поэтому подробности их разговора неизвестны. Тем не менее кое-что, сказанное Бехтеревым, немедленно стало достоянием окружающих, находившихся в приемной. Когда он выходил из кабинета вождя, как утверждала молва, отчетливо прозвучало слово «паранойя». Паранойя – разновидность шизофрении. Кроме того, на съезд врачей, где Бехтерев должен был присутствовать, он приехал с большим опозданием. На вопросы о причине задержки с раздражением ответил: «Смотрел одного сухорукого параноика». Время подтвердило правильность диагноза, поставленного им Сталину. Но в тот день его прямота сыграла роковую роль.

Ходили упорные слухи, что Сталину слова Бехтерева тотчас же передали, после чего немедленно был привлечен «фармацевт» Ягода, впоследствии всемогущий глава НКВД, а в ту пору уверенно поднимавшийся по служебной лестнице.

Вечером 23 декабря Бехтерев с молодой женой отправился в Малый театр на популярный в том сезоне спектакль «Любовь Яровая». После спектакля супругов пригласили в музей театра, где гостя угощали чаем с пирожными. По возвращении из театра Бехтерев почувствовал себя плохо. Ему был предписан постельный режим. К вечеру самочувствие резко ухудшилось. К нему приставили врачей Главсанупра, в недавнем прошлом успешно отправивших на тот свет Фрунзе. На следующий день Бехтерев умер.

По официальной версии, опубликованной в газете «Известия», смерть наступила от отравления несвежими бутербродами. Поскольку от «бутербродов-пирожных» в театре пострадал только Бехтерев, многие предположили, что «кондитеры» действовали целенаправленно. Подозрения усилились после того, как выяснилось, что при жизни ему не был поставлен диагноз, а только высказано предположение о наличии желудочного заболевания. В сложившейся ситуации уже никому не показалось странным, что для установления причины смерти вскрытия умершего не производилось, а тело вопреки воле семьи в срочном порядке было кремировано.

Новоявленные Медичи, похоже, трудились без осечек. Но впереди их ожидала не менее серьезная работа. У Ягоды, когда пришла его очередь оказаться на конвейере смерти и многое из скрытого стало явным, обнаружилось необычное, единственное в своем роде хобби. Как иные собирают марки или старинные монеты, с такой же страстью он собирал расплющенные пули, сразившие расстрелянных по его приказу недавних товарищей по партии. Набрался целый ящик письменного стола. Аккуратно завернутые в бумажки пули с надписями: «Каменев», «Зиновьев»… Когда о коллекции Ягоды доложили Сталину, он отнесся к этому без особого интереса. Только спросил:

– Всего-то один ящик?

Недосмотр. Ящиков должно было быть много.

В этом же 1937 году была повторно арестована А.И. Цветаева, а с ней заодно и ее сын Андрей Трухачев, который в это время находился в Тарусе у нее дома со своей невестой.

Невесту вскоре отпустили. Но жизнь матери и сына с этого дня радикально изменилась. На много лет оба стали узниками ГУЛАГа.

Удивительно, но в эту молотилку А.Л. Чижевский попал не сразу. Возможно, свою роль сыграла его номинация на Нобелевскую премию.

* * *

В 1920 году Чижевский написал стихотворение, посвященное Сванте Аррениусу, лауреату Нобелевской премии по химии 1906 года.

       Не потому ль спокойна так природа,       Не оттого ль безумствуем мы так,       Что мраку мысли не видать исхода,       Вселенной же неведом этот мрак.В ней все так просто, лучезарно-ясно:Рожденье! Смерть! – Блаженный мир во всем.И вопль души, неистовой и страстной,Увы, смешон пред вечным торжеством.

Именно Аррениус в 1920 году, впечатленный идеями и экспериментами Чижевского, официально пригласил молодого ученого из России поработать в его лаборатории в Швеции. Как раз в это время в Бергене должен был состояться Международный конгресс по геофизике, Советская Россия получила приглашение представить на этом конгрессе своих ученых.

Это был шанс и для Чижевского, и для мировой науки.

Все уже было готово к отъезду. Участникам Конгресса были выданы костюмы, рубашки и туфли, а также продукты на дорогу. В мыслях Чижевский уже представлял себя в лаборатории Каролинского института в окружении необходимых приборов для получения ионов воздуха, в тепле, от которого давно уже отвык, – в Калуге дров и угля недоставало. Он даже намеревался совершить ряд путешествий по европейским странам и прежде всего в Италию.

Но за два дня до отъезда на рассвете его разбудили… В глаза ударил яркий свет. Перед ним стоял посыльный в буденовке. Под окном тарахтел его мотоцикл с коляской. На нем его и повезли в Народный комиссариат по иностранным делам, где Чичерин, комиссар, по-нынешнему министр иностранных дел, отрываясь от бумаг, с которыми он работал при свечах, несмотря на светлеющее небо, сообщил, что поездка делегации, увы, отменяется. Чрезвычайная комиссия сочла ее нецелесообразной, а заграничные паспорта надлежит сдать. Была даже сказана загадочная фраза: якобы причиной такого неожиданного поворота событий оказался поэт Константин Бальмонт.

Позже все прояснилось. Бальмонт действительно придумал, как сбежать из Советской России, не дожидаясь «философского парохода».

За некоторое время до своей поездки на Запад он написал патетическую оду молодой Советской Республике, которая произвела большое впечатление на Луначарского, народного комиссара по делам культуры. Дальше – по сценарию. Бальмонт попросил отправить его в Европу с тем, чтобы своей поэмой просветить русскую эмиграцию, дать ей возможность оценить масштаб происходящих в стране позитивных перемен.

В изложении Чижевского Бальмонт с заграничным паспортом в кармане, с приличными командировочными после шумного банкета отбыл из Москвы. Но, едва поезд пересек границу, прямо на перроне вокзала Бальмонт рассказал встречавшим его представителям прессы все, что он думает о новой власти. Под впечатлением от его выступления Ленин, которому Чрезвычайная комиссия в подробностях сообщила о происшедшем скандале, наложил резолюцию – впредь таких ошибок не допускать. Судьба поездки в Швецию на конференцию А.Л. Чижевского и его коллег была решена.

В дневниковых записях Чижевского история эмиграции Бальмонта представлена довольно односторонне. Она перекликается с суждением Горького о том, что «поспешные» высказывания Бальмонта сказались роковым образом на судьбе многих русских поэтов, тщетно рассчитывавших в те дни получить разрешение на выезд: в их числе были названы Андрей Белый, Александр Блок, Федор Сологуб.

Однако, оказавшись на Западе, Бальмонт стал мишенью насмешек и даже обвинений в сочувствии Советам. В эмигрантской прессе иронизировали:

…Бальмонт нарушил церемониал бегства из советской России. Вместо того, чтобы бежать из Москвы тайно, странником пробираться через леса и долины Финляндии, на границе случайно пасть от пули пьяного красноармейца или финна, – он четыре месяца упорно добивался разрешения на выезд с семьей, получил его и прибыл в Париж неподстреленным.

Вольно или невольно добавил масла в огонь Луначарский. В московской газете им были опровергнуты слухи о том, что Бальмонт ведет за границей агитацию против советской власти. Это тут же дало возможность эмигрантской прессе обвинить Бальмонта в переписке с Луначарским. «Ну, конечно, большевик!»

Впрочем, и сам поэт, ходатайствуя из Франции за русских писателей, дожидавшихся выезда из России, допустил высказывания, позволившие толковать их двусмысленно: дескать, «…все, что совершается в России, так сложно и так перепутано», при этом намекал на то, что и в «культурной» Европе ему так же глубоко противно. Это послужило поводом для атаки на него публицистов-эмигрантов («…Что сложно? Массовые расстрелы? Что перепутано? Систематический грабеж, разгон Учредительного собрания, уничтожение всех свобод, военные экспедиции для усмирения крестьян?»).

Бальмонт не был второстепенной, тем более случайной фигурой в русской литературе и в политической жизни России. В 1901 году он участвовал в студенческой демонстрации в Петербурге, а спустя несколько дней на литературном вечере в зале Городской думы прочитал стихотворение «Маленький султан», где иносказательно изобразил Николая II – виновника режима террора в России. Из Санкт-Петербурга Бальмонт был выслан на три года без права проживания в столичных и университетских городах. Все это прибавило ему известности и как поэту, одному из лидеров символизма в русской литературе.

А.Л. Чижевский не мог этого не знать. По словам Тэффи, Россия в те годы «была именно влюблена в Бальмонта… Его читали, декламировали, гимназистки переписывали в тетрадки…» Примерно то же писал и Валерий Брюсов: «В течение десятилетия Бальмонт нераздельно царил над русской поэзией. Другие поэты или покорно следовали за ним, или, с большими усилиями, отстаивали свою самостоятельность от его подавляющего влияния».

Осуждал ли А.Л. Чижевский Бальмонта на самом деле? Скорее всего, он искренне возмущался его лукавством. Но с годами внутренний цензор в нем все более пристально следил за тем, что выходит из-под его собственного пера. Интересна запись, сделанная им в тетрадях, по-видимому, уже в 60-е годы, недавно опубликованная А. и Д. Головановыми, биографами А.Л. Чижевского…Следователь во время обыска просматривает груду его рукописей и сугубо личные дневники, отбирая их для изучения. Рядом стоит молчаливый солдат, опираясь на винтовку. «Что может быть там криминального, думал я, – пишет Чижевский в своем неопубликованном при жизни дневнике. – Ведь нужно быть круглым идиотом, чтобы в наш век – век страха – писать что-либо несовместимое с общепринятым мнением. <…> Об этом опасно было даже думать…»

* * *

По аналогии с Золотым веком литературы пушкинской поры плеяда поэтов конца XIX – начала XX века с легкой руки Соловьева получила название Серебряного века русской поэзии. Юность А.Л. Чижевского, его становление как поэта пришлись как раз на то время, когда отголоски Серебряного века всё еще звучали, еще живы были Александр Блок, Николай Гумилев и гражданская война еще не разделила Россию на два непримиримых лагеря.

Трепещет полумрак. Жемчужный свет небес.Как паутина сон. Овраги и поляныЕще наполнены виденьями чудес.Деревья и кусты одушевленно-странны.Как запоздала ночь! Не поймана едва:Мистерия идет и совершает в дремеСвои деяния. Проснулась лишь листваИ терпким трепетом тревожно будит время.

«…Никто из поэтов начала века не передает лучше вас тончайших настроений, вызванных явлениями природы, – писал Чижевскому Алексей Толстой, – ваши стихи являются плодом большой души и большого художественного чутья…»

Поэтические опыты «юноши в студенческом сюртуке» тепло были оценены Иваном Буниным и его братом Юлием, а также Бальмонтом и Брюсовым. В «Бродячей собаке», в «Стойле Пегаса», в «Домино» – модных тогда клубах – он встречался с Анатолием Мариенгофом, Бурлюком, Борисом Пастернаком.

– Из вас вышел бы неплохой поэт, если бы вы меньше увлекались наукой, – сказал ему однажды полушутя Владимир Маяковский, прочитав сборник его стихов. – Поэзия и наука очень ревнивы: они не признают любовниц! И та, и другая кровопийцы!

В определенном смысле Маяковский оказался прав. Судьбы поэтов в России, его собственная судьба подтверждают это: поэзия отнимает жизни своих творцов. И чем незауряднее поэт, тем выше риск. Но и наука для Чижевского оказалась «кровопийцей» ничуть не меньшей.

Мне чужд и труден день, а ночь, как мир, длинна:С надземной высоты так зрима глубина.Творимое в ночи в пустынный день уходит,Толчется, мечется и места не находит,И снова ночи ждет, и снова ночь тяжка:Не размотать душе упорного клубка,И воспаленный мозг уснуть никак не можетИ ночи черноту сверлит, пытает, гложет.

Это стихотворение написано Чижевским в 1941 году. Легкое дыхание его поэтического дара уступило место тяжелым душевным переживаниям. Как не похожи эти строки на те, что были когда-то написаны им в юности. В его стихах этого периода Солнце, воспетое им совсем недавно как источник жизни на Земле, превращается в убийцу человеческого разума.

Там Солнце черное на черных небесах…………………………………………Там реки черные медлительно текут,…………………………………………И мы все бродим там – мы те же и не те.Как бродят призраки, видения, фантомы:…………………………………………Тьма, тьма везде! Эреб[18]! Зияющая тьма!Круженье черных звезд….

Позже о себе Чижевский с горькой иронией писал:

В науке я прослыл поэтомСреди поэтов – я ученый,Увы, не верю я при этомМоей Фортуне золоченой.Мой путь поэта безызвестен,Натуралиста путь тревожен,А мне один покой лишь лестен,Но он как раз и невозможен.* * *

Чижевский был арестован 22 января 1942 года, уже находясь в эвакуации в Челябинске. Повод для ареста был абсурдным. По одной из версий, его попутчик, человек из литературного круга, в доносе якобы сообщал, что по дороге в Челябинск ночью Чижевский выходил на полустанках из вагона, чтобы подавать сигналы немецким бомбардировщикам руками в белых перчатках. За этой «шуткой» последовало восемь лет конкретных лагерей в Свердловской области и в Казахстане, а после четыре года ссылки в Караганде.

При жизни о своем пребывании в лагерях и ссылке А.Л. Чижевским не было опубликовано ни строчки. Многие предполагали, что это было связано с тем, что он торопился в первую очередь написать и издать результаты своих научных исследований, завершить воспоминания о Циолковском. О его собственных страданиях можно было лишь догадаться, читая некоторые стихотворения, написанные им в лагере.

Но случилось неожиданное! Недавно в его архивах, обнаруженных А. и Д. Головановыми, были найдены тетради его записей, сделанных после возвращения из ГУЛАГа. В них – реальный ад сталинских тюрем и лагерей.

Еще не все записи расшифрованы и не всё опубликовано. Но то, что уже вышло из печати, заставляет содрогнуться.

…Я заметил – лучше всего у него работали именно руки. Они были обязательным органом обыска. Чего он не проверял глазами, он проверял пальцами, как слепой. Его интересовали больше всего швы. Они были для него самым подозрительным местом – в швы зашивались бриллианты и золотые монеты, на которые в первую очередь охотились обыскивающие воры.

Все молчали, шуршали бумаги и вещи. Я с гадливостью смотрел на процесс обыска…

Постепенно в ходе обыска выяснилось – ищут его дневники.

– Но ведь я мог их и не писать? – сказал Чижевский.

– Могли, но писали, – ответил следователь.

Это были личные дневники. Стало быть, сделал для себя вывод Чижевский, кто-то сообщил «куда следует» о том, что он их вел. Но кто бы это мог быть? И он вспомнил, как по пути в Челябинск попросил у попутчика авторучку. Лев Вениаминович Никулин, так звали его попутчика, поинтересовался тем, что он пишет. На это Чижевский простодушно ответил, что пишет личный дневник. Уже исписал шесть толстых тетрадей.

Р Мы, писатели, придаем значение личным запискам, – одобрил попутчик, а Чижевский еще удивился, чему он так радуется.

Теперь, во время обыска, он все это вспомнил. А поскольку в дневниках никакой крамолы, как ему казалось, не было, Чижевский успокоился, полагая, что недоразумение быстро выяснится и в ближайшее время он вернется к семье.

Но все оказалось не так, как он предполагал. Допросы, всего их было тридцать восемь, происходили в разное время, чаще ночью, и продолжались часами. Пригодилась привычка ученого-исследователя. Множество мелких деталей, обрывки небрежно брошенных фраз складывались в цельное представление о людях и учреждении, в котором он оказался.

Его судила «тройка». Из его дневников был извлечен эпизод, в котором Чижевский с понятным осуждением высказывался по поводу изнасилования женщины красноармейцами в Петрограде. На этом основании обвинительное заключение было сформулировано как оскорбление, нанесенное им всей Красной Армии. Попутно выяснилось (публикации Завадского в газете «Правда»), что Чижевский на протяжении многих лет высказывается против идей Маркса, противопоставляя рабочему движению идеалистические представления о ведущей роли солнечной активности. Припомнили ему и дворянское происхождение, и письма на имя Сталина и Молотова по поводу необходимости внедрения аэроионификации в сельском хозяйстве.

Многочисленные встречи со следователем позволили, как ему казалось, разобраться в характере своего мучителя – Водоватова. Это был человек беспощадный к арестованным, жадный до денег (ночные допросы были его сверхурочным заработком), но в то же время Водоватов не был криклив и не позволял себе грубостей. Впрочем, Чижевский полагал, что это реакция на его собственное спокойное взвешенное поведение.

Не обошлось без сюрпризов. Во время одного из последних допросов Водоватов, наклонясь к нему, шепотом сказал, что в Москве есть недоброжелатели, которые его, человека науки, пытаются очернить, представить антисоветским агитатором. Но лично он, вопреки подметным письмам, которыми наполнено его дело, считает его выдающимся ученым. Чижевский слушал, не зная, как на это реагировать, – может, таким образом следователь пытается расположить его к себе с тем, чтобы выудить какие-то компрометирующие обстоятельства.

Поздним вечером его вызвали на очередной, тридцать девятый по счету, допрос. Когда конвоир открыл дверь в кабинет следователя, Чижевский не поверил своим глазам. Столы были сдвинуты. На них стояли бутылки, тарелки с закуской. Он вошел под одобрительный гул. Водоватов, взяв его под руку, несколько заплетающимся языком представил компании офицеров НКВД. От водки Чижевский отказался, опасаясь, что для него, изнуренного голодом, это будет слишком серьезным испытанием. Ему придвинули красную икру, тарелку с семгой, белый хлеб, сливочное масло…Оказалось, поводом для ночного банкета были проводы на фронт двух подчиненных Водоватова.

Он разглядывал лица этих людей, вероятно, рассчитывавших провести годы страшной войны в глубоком тылу, в тишине тюремного заведения. Его тяготил их неуместно-радушный прием. Ведь именно они подвели его и таких же безвинных, как он, не к освобождению, а к тюрьме и лагерям. Не могли они не понимать цену состряпанных ими дел… Принесли патефон с пластинками, и Чижевский вдруг услышал сопрано Галли-Курчи. Странно звучал в этих стенах ее волшебный голос, исполняющий «Песню Сольвейг» Грига, но в этой ирреальности, преодолевая подступивший к горлу комок, он отчетливо видел составленные столы, офицеров с раздутыми на бедрах синими галифе, казенный портрет усатого хозяина этих людей.

Невероятные события на этом не закончилась. Водоватов подвел к нему молодого, недавно прибывшего следователя, как оказалось – по профессии математика и синоптика, попавшего в НКВД при каких-то непроясненных обстоятельствах. Он был молод, светло-рус, как младший – старшему по званию доложил Чижевскому, что как специалист в этой области понимает ценность и значимость его работ. Он сказал также, что разговаривал о его деле с Водоватовым, но тот изменить ничего не может, так как клевета, идущая из Москвы, не позволяет ему, как он выразился, «дать делу хороший оборот».

Этот фантасмагорический вечер завершился в пять утра. Офицеры начали расходиться. Водоватов проводил его до камеры и напоследок вручил пакет со съестным и папиросами. Было это летом 1942 года.

…Сохранился портрет А.Л. Чижевского той поры, сделанный цветными карандашами художником А.В. Григорьевым, который вместе с ним находился в Карагандинском лагере. Высокий лоб, открытое лицо. Борода вольно струится от подбородка. Волосы темно-русые, шелковисты. На фото того же времени взгляд – сосредоточенный, на карандашном портрете – скорее растерянный и недоверчивый.

И та же тема одиночества и безысходности человека, брошенного в жернова беззакония, в документальной повести А.И. Цветаевой «Моя Сибирь». Невыдуманное повествование о жизни, а точнее, выживании, в ссылке – сибирском селе под названием Пихтовка.

Книга вышла в 1989 году, несмотря на большой тираж (двести тысяч экземпляров) быстро разошлась и стала библиографической редкостью. Помню, под свежим впечатлением от прочитанного пришел к ней на Садовую-Спасскую.

В квартире холодно, мартовский ветер порывами наваливается на стекла временами с такой силой, что от балкона тянет по ногам, дополнительный обогреватель рядом с кроватью почти не помогает. Моя рука наощупь пробирается между кофтами и горячим телом. Подвижные лопатки, как крылья, послушно складываются, чтобы не мешать перемещению фонендоскопа. Анастасия Ивановна полусидит в своей меховой облезлой шапке и в верхней одежде, укрывшись одеялом. Ее познабливает, кашляет.

Звуки легких, посвистывание бронхов, тяжелая поступь сердечного ритма. То взрывы кашля, усиленные фонендоскопом… Слушаю ее, а перед глазами по свежей ассоциации оживают картины из ее повести «Моя Сибирь».

…Закутаны кто во что. Идет дождь. Колеса, огромные, серые, скользкие улитки, полувросшие в мокрую землю. Грузовик, где сижу, везет, помимо людей, бочку с бензином, она тяжело подрагивает на ухабах, рискуя краем попасть по ногам. Подобрав их, сунув вбок, напряженная, как струна, сижу на своем узле; пытаюсь увидеть окрестность – тщетно: дождевая завеса скрывает все…

Этап движется из Новосибирской тюрьмы – в ссылку, вглубь бесконечной Сибири. Навечно!

В последние годы жизни Анастасии Ивановны из книги по совету ее литературного секретаря Станислава Айдиняна были выбраны и опубликованы отдельно истории о животных. И, удивительное дело, эти миниатюры порой куда ярче и обостренней донесли до нас трагическую судьбу самого автора, чем иные страницы повествования. На мой взгляд, эти маленькие истории – литературные шедевры самой высокой пробы.

В сущности, это рассказы не столько о животных, сколько о людях, утративших или сохранивших редкое свойство души в эпоху террора – сострадание.

Вот две коротких новеллы, которые невозможно, нельзя не прочесть.

В кратком пересказе речь идет о кролике, последнем оставшемся. Их разводили соседи, на проданные шкурки покупали продукты. Обычная, казалось бы, история. Но этот, оставшийся, уцелевший зверек жил своей кроличьей жизнью, не подозревая об уготованной ему судьбе.

Он был как-то особенно серебряно-бел. Он шнырял, маленький дух, меж загнувшихся листьев гигантских зеленых капустных роз, и, исчезая и появляясь с кинематографической скоростью, успевал ослепительно вспыхнуть на солнце – почти просиять, – и кувыркался в тень, как в воду. Что-то грыз, по-беличьи быстро-быстро водя подвижными ноздрями, клубком укатывался за рыжую тыкву, шуршал зеленью и нырял, сверкая на солнце то мячиком хвоста, то длинным ухом. Он жил восторженной, почти вдохновенной жизнью среди вдруг доставшегося изобилия овощей, в шумном от его бега, душистом кроличьем раю.

Она любовалась им, воображая его волшебным существом, явившимся ей из детства в Тарусе, радовалась ему. Он отогревал ее душу, напоминая натюрморты старых мастеров и ту жизнь, которой она на долгие годы была лишена.

На следующий день, придя за молоком, она пробиралась к хозяйке мимо печки, таза, где мокли чулки, нагнулась под развешанным бельем и внезапно наткнулась на сына хозяйки. Мальчик что-то прибивал молотком и напевал. Внезапно кто-то тронул ее за плечо.

Очень длинно и совсем неподвижно, очень узко, непомерно вытянув вверх – задние, вниз – передние ножки, подведя маленький, худой красный живот под синеватые ребра, висел вниз головой голый остов, и кровь капала в таз на его внутренности, принятые мной, по слабому зрению, за чулки.

Он был очень худой, легкий, пустой, весь из косточек и глянцевитой мертвой кожи, а пушистость и белизна нацело и навеки отнятые, висели поодаль, чтобы их не запачкать кровью, и над ними, растягивая их булавками и гвоздиками, старался, напевая песенку, мальчик.

Ноги рванулись, но глаза не пускали, потому что, опрокинувшись с гвоздя вниз легкой тяжестью неживого тела, тот трогал мое плечо голой кровавой мордочкой, и очень выпуклые глаза его, с беловатым ободом, столько знающие, глядели на меня без взгляда. И я не смела уйти.

– Кроля, – сказала я одними губами, одним вздымавшимся горем – и ноги вдруг оторвались от пола, шагнули и бросились прочь.

* * *

Вторая история называется «Свин». Перед убоем свинью не полагается кормить. Но этому даже охапку соломы не дали, чтобы он мог в нее зарыться и спрятаться от лютого сибирского мороза.

…Он топтался на коротких ногах по морозному хрусту, и он был не свинья, а дикобраз, еж или еще кто-то, потому что щетина на нем (спина, голова, уши, ресницы) была обведена густым инеем, как узор чугунных садовых решеток. Вместо щетины на нем был – лед. От пышности инея на щетинке он казался гротескным свиным чучелом на карнавале. Свиной саван!

Он был бел, как маленький белый медведь.

Сраженная зрелищем, забыв страх, что меня тут застанут, в чужом хлеву, забыв про раскрытую дверь, я присела возле него, переставшего топотать, тяжело неподвижного, ледяного памятника свинье.

Буря хлестала нас в широкие щели острой сибирской изморозью. Он мотнул мордой, мигнул – словно ткнул меня свиными седыми ресницами. Он молил об охапке соломы, в которую он до сих пор, в более теплые ночи, – зарывался.

– Я тоже умру, Свин… – еле выговорила я, не смея тронуть лед его щетинки.

Он тихонечко ее потряс, и она зазвенела.

Я нащупала в кармане корки, обломок овсяной лепешки и бросила жалкую кучку на мерзлый навоз перед свиной мордой.

И как каждую ночь, когда все спят, и я выхожу отдохнуть от них, от себя, от всего, – я стою и смотрю в небо, на голые сучья, на далекие огоньки на земле.

Если жестокость к «братьям меньшим» не имеет оправдания, то что же можно сказать о людях, попавших в кровавую мясорубку истории. Ободранных, вывернутых наизнанку, как этот несчастный Кроля или как обреченный на убиение Свин, даже в предсмертную ледяную ночь лишенный права на клок соломы.

В этом перечислении сравнений (с дикобразом, ежом, еще кем-то) не хватает самого главного сравнения – с ней самой, той, что оказалась рядом с ним в подобном положении в этой свирепой сибирской ночи.

После возвращения из Караганды А.Л. Чижевский прожил еще шесть лет. Он написал замечательные воспоминания о своей юности, о гениальном старшем друге – К.Э. Циолковском. Торопился дописать научные книги, донести читателям и потомкам результаты своих исследований.

А.Л. Чижевский раскрыл нам зримые и понятные принципы предвидения социальных потрясений, выявив взаимосвязь между человеческим мозгом и периодическими всплесками солнечной активности. Сегодня это влияние доказано физиологическими исследованиями ученых разных стран. Ему же принадлежит открытие влияния отрицательно заряженных ионов воздуха на живые организмы и пространственную организацию структурных элементов движущейся крови.

Не все написанное им опубликовано. С его тетрадями и дневниковыми записями нам, возможно, еще предстоит познакомиться. Но его научная, философская, литературная и художественная деятельность дают повод пересмотреть бытующее мнение о том, что истинно универсальные умы возможны были только в прошлые столетия. Главное дело жизни «Леонардо да Винчи ХХ века», как о нем было сказано при номинации на Нобелевскую премию, все-таки было им выполнено.

Его последнее стихотворение написано в 1964 году, незадолго до смерти. Земля примет его, «чтоб снова в зеленеющем стебле исторгнуть к Солнцу дух и тело», пишет А.Л. Чижевский. А в последних строчках, по сути, духовное завещание своим друзьям и последователям.

Благословим же дальнюю звездуИ горсть своей земли печальной!Друзья мои, я вечно к вам иду,Как к истине первоначальной.* * *

Анастасия Ивановна Цветаева прожила почти сто лет, оставив на долгие времена свои «Воспоминания» – трагические и яркие страницы. Я был очевидцем ее последних семнадцати лет. Она торопилась жить и сделала все возможное, чтобы рассказать о своем отце, создавшем в Москве один из лучших музеев мира, о сестре Марине, о своем сыне Андрее, о детстве и юности, о людях, которых близко знала и любила, о Максимилиане Волошине, о Борисе Пастернаке и Мандельштаме и многих других. Она написала, как и хотела, три книги: «Моя Сибирь», «Моя Эстония» и «Моя Голландия».

Судьба послала мне ее в утешение в горькие дни моей жизни. Рядом с ней и на расстоянии я, как и те, кто с ней был близко знаком, ощущал почти физически тепло, которое от нее исходило.

Мне, как и многим, кто ее знал, хотелось, чтобы она жила как можно дольше. Казалось, для таких людей, как она, не существует, не должно быть предела жизни, несмотря на возраст. Юность не ушла из нее, а обросла мудростью, и старость никак не вязалась с ней, была противопоказана ее мятущейся натуре. А может, это время отдавало ей долги за искалеченные жизнь и судьбу.