— Баба Катя, ну, баб Катяяя, пожа-а-алустааа, хочу твой сказ про брошечку!

Семилетняя Тата перед сном выклянчивала у бабушки любимую историю. Бабы-Катины воспоминания нравились Тате гораздо больше сказок, придуманных какими-то незнакомыми писателями. Вот бабушка, она живая и добрая, чего с ней только не приключалось, и все по правде. В бабы-Катиной берестяной шкатулке хранилось много удивительных вещиц, а больше всего Тата любила круглую металлическую брошку с яркими разноцветными стекляшками. Девочка старалась подольше задержать в руках это сокровище, обожала разглядывать и гладить прозрачные камушки, только бабушка всегда быстро запирала шкатулку: «Посмотрела, и хватит, вещи старые… рассыплются, если каждый потрогает…» Но на этот раз бабушка приколола брошку к кармашку передника, а сама присела рядом и стала задумчиво накручивать на палец концы белого платочка. Баба Катя всегда и везде ходила в платках — так с детства привыкла, хотя давно жила с семьей сына в городе.

— Таточка, в последний раз расскажу, и не мучай меня больше, стыдно про то мне поминать, вот уж наказание. — Баба Катя наклонилась, поцеловала внучку, подоткнула одеяло под маленькие ножки. — А может, все же сказку расскажу?

— Не хочу сказку, хочу быль. Почему, ба, тебе стыдно про то вспоминать… ты такой смелой девочкой была, я вот не такая…

— И, слава богу, внученька. Вот, храню я эту брошку всю жизнь в назидание…

— В на-зи-да-ни-е? Назидание… какое-то задание?

— Ну да, урок, чтоб неповадно было такие вещи делать…

— Какие вещи? Я забыла, бабулечка Катюлечка… ты, что ли, сама эту брошечку сделала?

Бабушка с трудом поднялась со стула и, переставляя отекшие ноги, сделала три шаркающих шага, прикрывая дверь в коридор.

— Татушка-хитрюшка, разве не помнишь, я же много раз сказывала, что купила брошку в сельпо? Ох, ладно, слушай. — Баба Катя тяжело присела на краешек стула. — Жили мы когда-то с родителями в маленькой деревне под Рязанью, что возле большого села Малинищи…

— Красивое название. Малины много было, да, баб Кать?

Тата с готовностью повернулась на бочок и положила бабушкину ладонь себе под щечку. Она любила разглядывать и гладить желтоватую морщинистую руку. Синими ручейками разбегались вздутые венки по узловатым бабушкиным рукам. По длинным синим прожилкам водила Тата своим маленьким пальчиком, пока слушала очередную историю. Сегодня брошка оказалась в такой доступной близости, что девочка боялась пошевелиться. Одной рукой она держала бабушкину ладонь, а другой потихоньку оглаживала предмет рассказа. Брошка сверкала на переднике, покоящемся на бабушкиных коленях.

— Да, мой золотой, видимо-невидимо там малины росло, а в самом центре Малинищ было сельпо — большой сельский магазин, где покупали все что надо, от соли и спичек до сапог. И побрякушки там продавались. Любили мы с моей закадычной подружкой Галькой разглядывать кольца, разноцветные бусы да брошки: нам, детям войны, те незатейливые безделушки царскими сокровищами казались, так что мы с Галькой часто мотались на велосипедах в Малинищи любоваться на красоту, которую изредка на прилавок выбрасывали…

— Зачем выбрасывали, бабулечка?

— Не в том смысле, что на помойку, а выкладывали на прилавок товары, которые тут же народом сметались…

— Сметались веником или тряпкой?

— Господи, каким еще веником! Сметались, то есть раскупались очень быстро, дефицит же был, понимаешь?

— Неа. Что такое дефицит?

— Ну, где тебе понять, Таточка, в твои семь годков, когда на дворе двадцать первый век, магазины завалены, покупай все, что душеньке угодно. А на моем веку людям, к примеру, не хватало предметов первой необходимости: вот нужны удобные резиновые сапоги, а их нет. Все ждали, когда их завезут да выбросят на прилавок, ведь без сапог никуда…

— Выбросят, то есть положат на прилавок, чтобы купили? — деловито уточнила Тата.

— Умница. Вот, значит, выложат сапоги, и летит слух по окрестностям, все мигом прибегают да раскупают, а кто не успел, тот опоздал. Снова ждет.

— А брошка твоя, баб Кать, дефицитом была?

— Да не особо. После войны люди никак не могли наесться да одеться нормально, откуда ж лишних денег взять на побрякушки? А нам, девчонкам, знамо дело, хотелось себя украсить, не все же венки из ромашек да васильков плести да гнуть из проволоки кольца и браслеты, тут вон фабричная работа, глаз не отвести, даже тебе, городской, балованной, нравится…

— Да, бабулечка Катюлечка, мне брошка твоя очень-очень нравится: она так красиво сверкает… — Тата во все глаза смотрела на брошку.

Баба Катя, кашлянув, отцепила брошку от передника и переложила на одеяло поближе к внучке:

— Столько лет прошло, а сверкает. Вишь, какую качественную бижутерию мастерили…

— А что такое бижутерия?

— Ну, когда вместо драгоценностей стекляшки, а вместо золота и серебра простой металл.

За дверью послышались шаги.

— Екатерина Тимофеевна, вы в курсе, сколько сейчас времени?! — Дверь приоткрылась, раздосадованное лицо невестки просунулось в комнату. — Девочке завтра рано вставать. Это вы можете весь день в кресле продремать, у нас ни у кого такой возможности нет.

— Иринушка, не сердись, мы с Таточкой чуть поворкуем, и все…

— Маааамааа, пожа-а-алуйстаааа, я завтра быстро встану и в школу не опоздаю, не мешай нам сейчас с бабой Катей.

— Я всегда почему-то вам с бабой Катей мешаю. — Мама поджала губы и, чуть помедлив, распахнула дверь, вошла. Шелковая красная пижама, ярко-синие домашние туфли на широких каблуках, коротко стриженная челка торчала, как перья у нахохлившейся птицы, и блестела как лакированная. — Даю вам десять минут, ни минутой больше, иначе прекращу эти ваши вечные посиделки…

— Посмотри, мамочка, у меня ж не посиделки, а полежалки. — Девочка засмеялась, но мама шутку не оценила.

— А я, Иринушка, не так уж и далеко от вечности, — вздохнула Екатерина Тимофеевна.

— Хватит ныть, сколько можно, удивляюсь вам, мама! Время пошло… — Ирина строго посмотрела на часы, потом на дочь, пристукнула каблучками и вышла, не закрыв за собой дверь.

Екатерина Тимофеевна положила руку на грудь, стащила с головы платок. Реденькие седые волосы были сплетены в тоненькую косичку, закрученную смешным бубликом вокруг головы. Бабушка крайне редко снимала платок:

— Первая невестка-то подобрей была, зато эта дочку сыночку родила.

— Бабуль, ты что-то там шепчешь про сыночка, про невесту… кто невеста?

— Будешь перебивать, Татуся, до утра не доскажу, и мамка твоя нас совсем заругает. Спасибо говорю Иринушке за то, что ты у нас есть, только через десять минут я пойду, а ты засни, иначе нам не поздоровится. — Бабушка достала из кармана передничка маленькую коробочку, вынула большую таблетку, разжевала ее, не запивая водой. — Так, слушай, в сельпо мы с Галькой мотались на велосипедах: пять километров дороги… если пешком да бегом, так больше часа выйдет в одну сторону. Нас бы за такую прогулку точно выпороли, ведь нельзя ж надолго хозяйство оставлять…

— Как выпороли? Почему?! Вы же девочки, какое еще у вас хозяйство?! — Тата возмущенно приподнялась на локте, чуть не уронив брошку на пол, ярко-карие глазки загорелись праведным огнем…

— Лежи, лежи, егоза. Ну… как, пороли ремнем дедовым или отцовским, штоб дурью не маялись. В деревне работы всегда невпроворот: скотину накорми, попаси, подои, грядки прополи, полей… С рассвета до заката трудились стар да мал. Время голодное, ведь всего десять лет с войны прошло. Нам с Галькой по тринадцать лет — самый что ни на есть рабочий возраст. Мы всё умели и даже не представляли, что бывает по-другому. Эх, Галька моя не дотянула до нового века. Вот ты живешь в большом городе, никаких обязанностей, в школу разве что ходишь, уроки, конечно, делаешь, а небось думаешь, булки на деревьях растут…

— Бабуля, ты смеешься? Это в сказках только. Ты давай-давай не отвлекайся, рассказывай, а я глаза прикрою и буду себе представлять, будто кино смотрю…

Баба Катя покосилась на будильник, громко оттикивающий убегающие минуты, боязливо оглянулась на дверь. Тата подумала, что за последний год бабушка стала такой маленькой и худенькой, почти как сама Тата, но бабушка же не первоклассница…

— В общем, отправили нас как-то коз пасти, дело нехитрое: привязал веревкой к колышку посреди лужайки, вот они и ходят, каждая вокруг своего колышка, объедают траву да веточки, до чего дотянутся, то и съедят. Гонишь их на другую полянку, там привяжешь, они и там все объедят — скотинка прожорливая. Коз у нас на выпасе было три, Галиных — две и моя — одна, мы легко справлялись, еще время оставалось на купание и венки. В то утро спустились мы к реке да увидели на противоположном берегу двух заблудившихся гусей. Гальке возьми да приди шалая мысль. «А давай, — говорит, — Катька, их поймаем, ощиплем да продадим на сельском рынке, сегодня ж как раз суббота — базарный день…» А я ей: «Дык, прежде чем ощипать, их еще убить надо, а они вон какие здоровые, щиплются небось…» Галька прыснула: «Брось, Катька, чё мы вдвоем не одолеем какую-то птицу? Мы с тобой коз с коровами вона гоняем, а тут гуси домашние, не дикие — те близко не подпустят…» Я ей: «Чужие гуси тоже могут не подпустить…» А она сразу: «Струсила? А кто мечтал брошку купить, чтоб на танцы прийти и чтоб все ахнули? А на какие шиши?» Права была Галя. Мечтала я, как однажды в воскресенье явимся мы, такие нарядные, в клуб на танцы, и все пацаны рты поразинут. Ну и переплыли мы речку, она узенькая была, мелкая, можно пешком перейти вброд. Вылезли. Гуси на нас не реагируют. «Давай, я камень кину, вон сколько тут валяется. Потом ощиплем, на костре опалим и свезем на велосипедах в село…» Никогда я не видела Гальку такой решительной, но меня мучили два вопроса. Как мы сумеем без помощи взрослых превратить живых гусей в товар? Коров, коз и свиней родители отводили к мяснику Митяю, но птицу папа бил сам, что поделать, дело житейское, ее ж для этого и растили, чтоб есть…

Тата уже лежала с закрытыми глазами, но тут вскинулась:

— Как это ужасно, баб Катя…

— Ага, только, к примеру, ты ешь курочку, а ее для этого на фабрике выращивают и…

— Бабуля, не надо про курочку! А те гуси… они что, ничейные были?

— Вот сейчас ты правильно спросила, это мне до сих пор покоя не дает. Конечно, гуси чьи-то были, только мы этого никогда не узнали: сошло нам с рук мокрое дело, что очень плохо, я, может, всю жизнь свою через это расплачиваюсь, дед-то вон как рано умер…

— При чем тут дед и гуси?

— Притом, Таточка, что никто не знает, как наши поступки скажутся на судьбе. Все возвращается, плохое и хорошее. Вот сделаешь доброе дело, оно к тебе непременно вернется, а гадость сделаешь или пожелаешь кому-то недоброе, жди неприятностей.

Тата снова закрыла глаза. Екатерина Тимофеевна замолчала, любуясь персиковыми щечками, светлыми завитушками у висков, тихонько привстала, собираясь накинуть на голову платок, но девочка схватила за подол халата:

— Баба Каааать, кудаааа?! Еще не досказала…

— Я думала, заснула…

— Как заснула?! Я вот думаю о чем: ты говоришь, доброе и злое возвращается? А как же Ирка из детского сада? Она моей кукле Барби ногу оторвала и закопала в саду, а мне сказала, что это Петя. Я с Петей подралась и рассорилась, а Ирке хоть бы что. Мы, правда, потом с Петей помирились, а Ирка как ни в чем не бывало живет себе, и ничего ей за это плохого не сделалось…

— Но… ты ж не дружишь с Иркой теперь?

— Конечно нет! И потом, я уже первый класс заканчиваю, у меня в школе новые друзья. Это я просто так про садик вспомнила. Рассказывай дальше.

— Ну и вот, не успела я у Гальки спросить, как же мы зажжем костер, ведь спичек-то нет, как потрошить гусей станем, если ножа при себе не водится, мы ж не мальчишки с ножами-то за голенищем ходить… Тут Галя, схватив огромный камень, метнула его в гуся и попала прямо в голову, второй зашипел злобно и убежал. Подружка была так похожа в этот момент на пролетария, что был нарисован в школьном учебнике по истории, что я ахнула.

— Прямо в голову? А кто такой пролетарий?

— Ааа… была революция, рабочие — пролетарии вытаскивали булыжники из мостовой и кидали в буржуев, куда попало. Если ты меня постоянно терзать будешь, я вовек не закончу…

— Все-все, бабулечка, не буду больше…

— В общем, пришлось мне бежать домой за ведром, ножом да спичками. Мы разожгли костер, вскипятили воду, окунули туда гуся и ощипали. Самое трудное и неприятное оказалось — потрошить тушку. Мне такое дело никогда не поручали, а Галька уже опытная была: ее бабка заставляла все это проделывать. Гусиную тушку мы припрятали в овраге, завалив ветками, отвели домой коз, взяли велосипеды, спроворили все в момент…

— Спроворили?

— Ну да, быстро.

— Ветками прикрыли, чтобы никто не заметил? А если б волк почуял?

— О волках мы и не думали, боялись, чтобы взрослые ничего не проведали. Мигом домчали до Малинищ и продали гуся сразу первой же тетке, что у входа на рынок торговала птицей. В черном платке, вся такая страшная, в бородавках, она подозрительно покосилась на тушку, откуда, мол, гусь, а мы ей: соседняя бабка приболела, попросила продать, чтобы лекарства купить. Галька еще хотела поторговаться, чтоб больше денег выручить, но у меня зубы стучали от страха, что увидят нас какие-нибудь знакомые из деревни и родителям скажут. Схватила я деньги, не пересчитывая, крикнула: «Галька, покатили в аптеку за лекарствами!» Галя недовольно: «Ладно, только соседка просила еще в магазин заскочить за хлебом…» Мы — на велосипеды да дернули подальше от базара. Денег в аккурат хватило на брошку для меня да на бусы для Гальки и на кулек «разноцветных камешков» — наших любимых.

— Каких еще камешков?

— Тогда были такие конфеты — драже — в виде маленьких камешков, сверху — цветная глазурь, внутри — изюм. Очень вкусные.

Тата сглотнула, хотела что-то добавить по поводу конфет, но не решилась.

— Ну, вернулись вы, и никто ничего не заметил? А как же брошка, баб Кать? Носила ты ее?

— Один раз надела, вот прям на следующий день. Отправились мы на танцы в клуб, а мальчишки-то и не глянули ни на мою брошь, ни на Галькины бусы. Я свою брошку схоронила в носовом платке и Гальке посоветовала припрятать бусы…

— Почему?

— Да потому… если б шум поднялся из-за пропавшего гуся, а потом бы узнали, что какие-то девчонки на базаре ощипанную тушку продали, то родители за наши купленные сокровища влупили бы по первое число… — Баба Катя печально поглядела в темное окно. — Знаешь, милая, лучше б нам тогда влупили. Я всю жизнь маюсь, прощения прошу у безвестных хозяев гусей, да и у безвинной птицы тоже. Совесть — самый страшный судья: она все про нас знает, и спасу от нее никакого нет…

— А почему ж ты тогда не выбросила эту брошку, чтоб не думать о ней? — Тата заморгала, стараясь не заплакать, ей было жаль маленькую грустную бабушку.

— Наверное, чтоб тебе рассказать, Таточка. Не радуют самые дорогие вещи, если достаются нечестным путем. Время-то вышло, милая, давай спать…

Тата ласково погладила морщинистую руку:

— Я так тебя люблю, бабулечка, не расстраивайся, ты у меня самая лучшая на свете…

Повернулась на бочок, зевнула, подложила кулачок под щеку и засопела. Екатерина Тимофеевна погладила по светлой пушистой головенке, посмотрела на брошку и прицепила ее к старинному гобелену с оленями, висящему над кроваткой.

— Спокойной ночи, родненькая… будешь жить в ладу с совестью, тогда счастливую жизнь проживешь, вот тебе мой наказ и мое благословение.

Екатерина Тимофеевна с трудом встала, поковыляла к выходу, перекрестила издалека внучку и тихонько прикрыла за собой дверь.

В нашей семье самой популярной из бабушкиных присказок была такая: «Ты прямо как Белла Хаютина с гирями…».

Эти слова адресовались любому из нас в качестве комментария бестолковому действию, которое мы совершали или только собирались совершить.

Надо пояснить, что наша бабушка Юля окончила МИНХ (Московский институт народного хозяйства), где преподавали такой интересный предмет, как логистика. Бабушка рассказывала, что как-то на одном из занятий студентам велели выстроить оптимальный маршрут покупок. Каждому дали листок с перечнем товаров, которые нужно закупить за один поход по магазинам, и к этому списку приложили карту Москвы с адресами магазинов.

В группе училась одна оригинальная девушка, специфическая, по словам бабушки, фигура. Звали ее Белла Хаютина. Белла, в отличие от большинства студентов того послевоенного времени, была довольно упитанной, носила очки с толстенными стеклами в коричневой роговой оправе и короткую стрижку. Одевалась всегда в одну и ту же вязаную черную кофту и грубые серые башмаки на стоптанной подошве. Ходила, немного косолапя, переваливаясь, как уточка. Имела неприступный вид и вздорный, упрямый характер. На всех лекциях украдкой под столом читала потрепанные книги.

После того как студенты сдали преподавателю выстроенные маршруты, Белла навеки осталась легендой в истории института, передаваемой из уст в уста. Дело в том, что в перечне товаров, которые надо было приобрести, значились две пудовые гири. Спортивный магазин, где продавались гири, располагался прямо по соседству с институтом, поэтому Белла первым делом отправилась туда, обозначив спорттовары первым пунктом своего похода. Оттуда, уже с приобретенной гирей, она таскалась по маршруту за прочими товарами из списка, аккуратно проставляя галочки в графе «куплено».

Посмотреть на колоритную Беллу приходили студенты других факультетов. Хаютина в институте стала знаменитостью, притчей во языцех, предметом всеобщих насмешек — иначе как «наша Хаютина с гирями» ее и не называли.

— Бабушка, а почему ее прозвали «с гирями», если она купила только одну?

— Потому что в списке значились две гири, но Белла принципиально вступилась за права женщин. Она заявила нашему преподавателю: «Советская женщина — не ишак какой-нибудь, пудовая гиря весит шестнадцать кило, значит, две гири — тридцать два килограмма, и таскать такие тяжести девушкам, собирающимся в будущем стать женами и матерями, нефизиологично. Мы — не Иваны Поддубные, чтобы так надрываться, хватит с вас и одной гири…», — отрезала Белла, решительно вычеркнув из задания вторую гирю.

О дальнейшей судьбе однокурсницы бабушка не рассказывала, как мы ни просили.

— Ничего хорошего, как вы понимаете, на ее пути ни с гирями, ни без гирь не было. Ума Бог не дал, считай, калека, — поджимала тонкие губы бабушка, ехидно поглядывая на нас с братом.

Мы ежились под ее насмешливым взглядом и тщательно продумывали свои слова и поступки, прежде чем ляпнуть и проштрафиться, став мишенью острого бабушкиного языка.

В моей голове строптивая Белла Хаютина присутствовала всегда. Все детство я боялась повторить ее путь и не знала худшей страшилки, чем незавидная, по непререкаемому мнению бабушки, судьба несчастной Беллы.

А вот брат много позже мне потихоньку признался:

— Знаешь, я часто думал о Белле Хаютиной, какой она была принципиальной и смелой девушкой. Я бы с ней в разведку пошел, наверное. И вообще мог бы в нее влюбиться, во всяком случае, подружился бы точно…

— Несмотря на толстые очки в коричневой оправе?

— С лица воду не пить. Эту бабушкину поговорку я тоже на всю жизнь запомнил. Белла была личностью, а красивые девочки, что мне попадались, пустые куклы.

Лена ждала первенца. Беременность протекала беспокойно и утомительно — тошнота, головная боль и прочие «радости». Молодая семья жила предельно скромно. Денег хватало лишь на самое необходимое. Из питания — кашки и овощные супчики, мясо — раз в неделю, а Лене в ее интересном положении хотелось то соленого, то кислого. Валентин старался угодить любимой, но, если соленые огурцы и квашеную капусту достать в те годы не проблема, то лимон — из области фантастики. Однажды Лене приснился лимон — огромный, глянцевый, ярко-желтый. Так бы и съела прям с кожурой. Цитрусовые в майской Москве начале шестидесятых — экзотика и страшный дефицит.

Валя по вечерам подрабатывал чертежником, а вечерами на всех парах несся домой к любимой, чтобы провести уютный вечерок за чаем с сушками и маминым вареньем. Только Лену вновь стало тошнить от сладкого и мучного, и опять приснился красивый большой лимон. «И такой, знаешь, кислый-прекислый…», — с трудом сглатывая, объясняла она утром мужу. Беременной необходим этот чудесный источник витамина С, но Вале с Леной — преданным потребителям картошки, морковки, свеклы и капусты — экзотика не по карману. Задачка посложней математического уравнения: достать лимон при всех неизвестных составляющих.

Каждый вечер после работы Валентин методично прочесывал район за районом. В овощных магазинах разводили руками. Лена ждала, волнуясь.

— Валечка, ангельчик мой, не приходи ты так поздно, боюсь я вечерами одна, вдруг что-то случится.

— Ленчик, маленький, не волнуйся, что может случиться, я мысленно всегда с тобой. Каждую минуту думаю о тебе, о нас, о нашем малыше.

Через неделю старый Валин приятель Генка справлял день рождения. Гена, человек не бедный, собрал ребят, бывших одноклассников, в ресторане «Узбекистан». Ресторан открылся недавно, и новый директор стремился поразить гостей роскошным дворцовым убранством и великолепием восточной кухни.

В ресторане Генка объявил, что через неделю женится, поэтому решил совместить именины и мальчишник. Генка предпочитал совмещать шик с экономией и радовался, когда ему это удавалось. Мужская компания уелась и упилась. Валя в жизни не пробовал таких яств, но расслабиться и получить истинное удовольствие не получилось — все время беспокоился: как там Ленчик? Телефона в квартире не было, предупредить жену он не мог, так что сильно задерживаться в Валины планы не входило.

— Генк, извини, пойду, меня Ленка ждет…

— Валюх, ты чего, сейчас будет самое главное: торт, чай с лимоном и коньяком и… обнаженная девушка! Тебе, старик, по секрету скажу: девушка будет внутри торта.

— Как это? Запеченная, что ли?

— Остряк-самоучка. Там в середине пустое пространство, ровно для танцовщицы. Мне обещали откровенный танец живота. Ты ж потом локти себе будешь кусать: нигде больше такого не увидишь…

— Ген, я, может, много чего в жизни не увижу, но зато скоро увижу своего сынищу. И, старик, поверь — для меня сейчас это самое важное. Не хочу расстраивать Ленку из-за какой-то девушки в торте…

— Не из-за какой-то, а из-за восточной красавицы. Разнюнился, что там может случиться с твоей Ленкой, посидит еще часок без тебя. Она же не знает, что тут обнаженные девушки, а… меньше знаешь, крепче спишь, учись, пока есть у кого…

— Да пошел ты, тоже мне нашелся учитель…

— Сам пошел, скатертью дорога, подкаблучник хренов!

Валька схватил со стула пиджак, выскочил из ресторана, помчался по Неглинной в сторону Большого театра, вбежал на станцию «Площадь Свердлова», успев впрыгнуть в закрывающиеся двери последнего поезда, отправляющегося на Речной вокзал. По дороге, перебирая в памяти эпизоды сегодняшнего вечера, Валька решил, что Генку, как приятеля, он потерял, ну и ладно, им давно не по пути. Генка сразу после школы устроился работать к дяде в гараж. Гараж был не простым — министерским. Вскоре хваткий паренек перешел в личное подчинение замминистра — стал персональным водителем. Приличная зарплата, министерские пайки, командировки. При встречах с одноклассниками Генка не забывал подтрунивать:

— Эх вы, гнилая интеллигенция, засели по своим институтам-университетам, жизни не знаете, достать ничего не можете, а я все могу, только попросите.

Кто-то просил, но Валя — никогда. Генка наверняка мог сразу не один лимон достать, а целый килограмм. Стоп-стоп-стоп. Лимон! Что-то он говорил про чай с лимоном в ресторане…

На следующий день Валя после работы понесся в «Узбекистан». При входе стоял солидный швейцар.

— Молодой человек, куда это вы разбежались?

— Да мне только спросить, мы вчера у вас большой компанией гуляли, помните?

Вчерашний Генкин праздник, наверное, произвел впечатление. Швейцар подмигнул Вале и пропустил в зал. Администратор в строгом синем костюме и белоснежной рубашке направился было к случайному посетителю, но тот отрицательно покачал головой, заискивающе улыбнулся и рванул прямиком к барной стойке, уставленной разнокалиберными бокалами и разноцветными импортными бутылками:

— Будьте добры, товарищ бармен, скажите, пожалуйста, можно ли купить у вас один лимон?

— Молодой человек, мы — не магазин, овощами-фруктами не торгуем. — Бармен в белой накрахмаленной рубашке и красном галстуке-бабочке презрительно выпятил губу. Маленькие глазки сквозь опухшие веки смотрели недобро.

— Но у вас же есть в меню чай с лимоном?

— Будете заказывать? — Он раскрыл маленький блокнотик и приготовил остренький карандашик.

— Буду. Только у меня вопрос: для скольких стаканов чая вы нарезаете один лимон?

— Почем я знаю, я ж не математик и не повар!

— А можете спросить у повара?

— Уже бегу! Делать мне больше нечего. — Бармен хмыкнул и закрыл блокнот.

— Товарищ дорогой, ну, пожалуйста, я буду очень признателен. Мне позарез нужен целый лимон. Я закажу ровно столько чая, сколько потребуется, только умоляю: не режьте лимон по стаканам, отдайте его мне. А чай посчитайте, я заплачу, а пить не буду.

Бармен округлил глаза, но тут же прищурился:

— Что значит, пить не буду, вы что, того…

— Ну, поймите же меня наконец: лимона нигде не достать, а у вас он есть. Без лимона я отсюда не уйду. Пойдите мне навстречу, пожалуйста. Всем от этого будет лучше. Вы мой чай другим заварите и наварите сверху, а я доставлю лимон самому нуждающемуся в нем человеку — моей беременной жене.

Наваривать с чая бармену до сегодняшнего дня в голову не приходило. Пожав плечами и хмыкнув, он неторопливо удалился. Через десять минут на стойку был выставлен поднос с пятнадцатью стаканами кипятка и целым лимоном. Валентин благодарно взял лимон, быстро сунул его в карман, чуть не порвав единственные приличные брюки, расплатился (денег едва хватило), поклонился и немедленно удалился.

Швейцар недовольно посмотрел ему вслед:

— Мог бы и чаевых дать, очкарик.

Бармен крикнул администратору:

— Володь, скажи швейцару, пусть больше не пускает голь перекатную…

— Миленький, лимон такой кислющий, кажется, нашего малыша передернуло, наверное, он больше любит сладкое, давай лучше выпьем чаю с сушками и вареньем.

Валя рассмеялся и нежно погладил круглый Ленкин живот.

Витя Ручкин был широко известен в узких, закрытых от широкой общественности кругах. Руки у него были золотые. Работал он мастером по ремонту бытовой техники при дипкорпусе и был нарасхват. В дипломатическом ведомстве числились не только дипломаты, советники, секретари и члены их семейств, но и повара, уборщики, охранники и рабочие. А посольств и консульств в Москве предостаточно. Снабжались они лучшей импортной техникой, но и та иногда выходила из строя. Бытовые приборы — холодильники, стиральные машины и проч. — в то время принято было чинить, так что Виктора постоянно отправляли то в одно полпредство, то в другое, а то и за границу командировали.

Виктор недавно женился и был счастлив. Свою Аню боготворил. Познакомились молодые люди на торжественном вечере в Доме дружбы народов на Арбате, куда Виктора пригласили за похвальной грамотой. После награждения все переместились к накрытым столам. Бледная хрупкая девушка играла на фортепиано для придания мероприятию праздничной атмосферы. Ручкин с первого взгляда влюбился — поразился, с какой силой ее тоненькие пальчики извлекали сильные звуки, проникающие ему прямо в душу. Боясь потерять пианистку из виду, Виктор сразу же после выступления подошел сказать, что сражен, но так засмущался, что лишь буркнул:

— Спасибо вам… я — Виктор, но я… не знаю, что еще сказать.

— Очень приятно, Виктор, я — Аня.

Аня, смешливая с детства, залилась смехом, глядя на покрасневшего богатыря, от волнения смявшего в бесформенный комок только что врученную грамоту. Анин смех был вовсе не язвительным, а дружески ободряющим. Девушка взяла несчастную грамоту, аккуратно расправила и еще раз вручила. Ее доброжелательность и полное отсутствие кокетства окончательно покорили Ручкина. Ухаживал Виктор неумело, но напористо, по-мужски. Аня с удовольствием сдалась.

Мать пришла в ужас от выбора дочери:

— Доченька, ты же интеллигентная девушка с консерваторским образованием, с блестящими перспективами! Как ты могла ввести в наш дом простого мужлана?!

На свадьбу дочери Елена Артуровна надела черное платье, а когда зять пригласил ее на танец, прошипела на ухо:

— Знайте, Виктор, что вы закрыли Ане путь на большую сцену, ведь за ней увивались несколько солистов оркестра и даже один известный дирижер. Она могла бы сделать хорошую карьеру…

Поселились молодые с Аниными мамой и отчимом. Виктор с мамой ютились в одной комнате в коммуналке. Несколько лет назад они сбежали из Липецка к тетке в Москву от Витиного папы, хронического алкоголика. По пятницам отец устраивал порку, сначала сыну, а потом жене, грозился, что убьет обоих, если они не купят ему еще бутылку. Витька поклялся маме, что в жизни не возьмет в рот ни капли спиртного, и слово сдержал.

Когда Елена Артуровна разводилась с Аниным отцом, то отсудила огромную квартиру в старом кирпичном доме на Бауманской: четыре комнаты, большая кухня, гостиная с роялем, два балкона. Аня с Виктором поставили в Анину комнатку новую кровать, остальное их устраивало. Зять вносил свою лепту в семейный быт: покупал продукты и хозяйственные вещи, чинил все, что требовалось. Помимо оклада, за каждую командировку Ручкин получал восемьдесят рублей — стандартный гонорар, который платили за каждый выезд. В месяц иногда случалось несколько командировок, так что зарабатывал Ручкин похлеще дирижеров и академиков. Виктору нравилось привозить жене эксклюзивные подарки из-за границы, однако оставлять любимую в окружении ее знаменитых коллег и дурного тещиного влияния надолго побаивался, в командировках не задерживался. Отработает — и тут же домой, и всегда с сюрпризом, который Виктору помогали приобрести благодарные сотрудники посольства.

Как-то из Милана Виктор привез белую итальянскую дубленку. Жена посла провела Ручкина в один меховой бутик, где он купил потрясающую дубленку — теплую легкую с капюшоном, расшитую золотистым шнуром. Таких дубленок в Москве видели всего две: одна — у народной артистки, другая — у Ани Ручкиной.

Молодая жена души не чаяла в Викторе, и совсем не из-за подарков, она искренне любила своего Витю за добрый и простой характер, за льняные кудри и курносый нос, так мило торчащий на круглом лице. Теща на людях нахвалила зятя, его золотые руки, демонстрировала похвальные посольские грамоты, но в душе никак не могла смириться с семейным мезальянсом. Елена Артуровна в отсутствие дочери проводила с зятем воспитательную работу:

— Виктор, послушайте, вам надо идти учиться. Не спорю, руками вы многое умеете, но образования не хватает, что сказывается даже на ваших подарках…

Виктор нервничал, но потом успокаивался: главное, чтобы Ане нравилось. После возвращения зятя из Колумбии теща снова принялась за свое:

— Виктор, вы привезли Анечке бархатный костюм какого-то жуткого цвета…

— Почему жуткого, Елена Артуровна? Цвета изумруда, как раз под ее зеленые глаза.

— Вот именно, цвет изумруда! Вы в курсе, что Колумбия на весь мир славится богатейшими месторождениями изумрудов? Вас в посольстве никто не просветил?

— Елена Артуровна, да меня даже возили на ювелирную фабрику, но там лишь одно кольцо с изумрудом мне понравилось, и оно тоже стоило восемьдесят рублей, как костюм…

— И???

— Я не решился — боялся ошибиться с размером. Анин размер одежды я на глаз определяю, еще ни разу не ошибся, а кольцо…

— Ха-ха-ха! Да Аня просто вас жалеет и не признается. Знайте же, что ваши костюмы, дубленки и прочее она втайне отдает моей портнихе Зине перешивать. Вы даже не представляете, во сколько нам это обходится. Кольцо дешевле уменьшить или расширить. Как можно сравнивать: изумруд с бархатной тряпкой?! У костюмчика вашего юбка сорок восьмого размера, а пиджак — пятидесятого, а у Ани сорок четвертый размер, если вы до сих пор не разобрались…

— Как?! Мне ж его с витрины сняли с манекена. Манекен был Аниного размера, костюм на нем сидел как влитой…

— Вы — простота, Виктор! Знаете, вот вам мой совет: привозите гонорары валютными чеками, а уж мы с Анечкой сами будем отоваривать их в «Березках»… и с размерами не ошибемся… Боже мой, я даже не стану Ане рассказывать про кольцо с изумрудом! Как можно так опростоволоситься?! Пусть это останется нашей маленькой… мм… не такой уж и маленькой тайной. Все же я не хочу, чтобы дочь с вами развелась, хотя на ее месте я бы… мдааа… изумруд — достаточный повод…

— Знаете, Елена Артуровна, если б вы были на Анином месте, я точно не женился бы, уж извините…

— Ах, вот как? Анечка, пойди сюда, доченька!

— Ма-а?

— Ты знаешь, что твой, с позволения сказать, золото-ручкин мог тебе из Колумбии привезти не бархатный костюмишко, а золотое кольцо с огромным изумрудом?! За те же деньги! Изумруд — на всю жизнь, на века, в наследство детям и внукам, а что костюм? Перешьешь, относишь и выбросишь…

— Мамааа, я же просила тебя не трогать Витю! Меня все устраивает, а у тебя свой муж есть. Я же не говорю Андрею Романовичу, что тебе дарить и как себя вести…

Елена Артуровна негодующе замахала руками:

— Ах ты неблагодарная! Как ты смеешь мне про Андрея что-то лепетать? Я замуж вышла второй раз из-за тебя, чтоб ты не страдала от безотцовщины…

— Я тебя не просила! И не страдала!

— Не перебивай мать! Вышла замуж, чтоб ты не переживала, что твой папаша нас бросил. И что, скажешь, Андрей Романович тебе плохим отчимом был? Признавайся, паршивка! Слава богу, обута-одета была лучше всех…

— Паршивка??? Елена Артуровна, ну, вы даете! — Виктор стукнул кулаком по столу так, что все вздрогнули.

— Папа не НАС бросил, а тебя! У меня НИКОГДА, слышишь, никогда не было безотцовщины, папа всегда любил меня, хоть и умер рано — ты его доконала, а Андрей Романович, как был чужим человеком, так и остался. — Аня заплакала, рванулась к дверям, крикнув: — Витя, мы сегодня же переезжаем к тебе, я тут ни дня не останусь!

— Не забудь, неблагодарная, забрать изумрудный костюмчик и больше к Зине не обращайся, ходи в том, что привозит тебе твой благоверный, который в размерах «не ошибается»! Ха-ха-ха!

— Мама, замолчи, ты уже достаточно наговорила! Витя, не слушай ее!

— Аня, до «паршивки» я не обращал внимания, но теперь все. Уезжаем…

— Скатертью дорога! Намыкаетесь еще по коммуналкам…

— Елена Артуровна, если бы вы не были матерью моей жены, я бы…

— Что? Ударил бы? У вас, простых мужиков, так, кажется, принято, ваш отец…

— Знаете, Елена Артуровна, это просто подло…

Когда за Аней и Виктором закрылась дверь, Елена Артуровна опомнилась, выбежала на балкон, перевесилась через перила и закричала:

— Анечка, не уходи, родная, я все поняла, прости меня!!! Мне без тебя ничего не нужно, я жить без тебя не хочу… и не буду…

Аня подняла глаза:

— Мама, прекрати, сейчас все соседи сбегутся, тебе будет стыдно. Иди оденься, дождь идет!

— Мне все равно! — Елена Артуровна перелезла через ограждение и стояла на крошечном скользком выступе.

— Боже мой, Витя, вдруг мама сейчас упадет, что делать?!

— Мдаа, вот это номер, не ожидал… Елена Артуровна, крепко держитесь за перила, ждите нас. Мы возвращаемся, — скомандовал Витя.

— Да-да. — Елена Артуровна закивала головой, хотела что-то сказать, но покачнулась и едва не сорвалась, но успела зацепиться. Тапочки слетели вниз с четвертого этажа.

Проследив за их полетом, она представила себя на их месте, голова закружилась. Почти теряя сознание, цепляясь из последних сил, она с трудом дождалась, когда хлопнет входная дверь.

Увидев заплаканную и перепуганную дочь, зарыдала:

— Прости меня, Анечка, я только сейчас… поняла, я поняла. Витя, прости меня!

— Держитесь.

Виктор подхватил тещу под руки и перевалил внутрь, ободрав локоть о край перил. Ноги дрожали от напряжения: теща-то на добрых два размера больше Ани. Елена Артуровна сползла на мокрый пол и обхватила Витины ноги.

— Спасибо тебе, Витя! Анечка, береги моего зятя — тебе повезло с ним… нам повезло. Простите меня, дети, я буду стараться… очень. Только не уезжайте. Никогда!

— Мама, а я ведь сказала Зине, чтобы костюм не ушивала, он твоего размера. Витя угадал. Просто хотел сюрприз сделать.

— И под глаза вам, Елена Петровна, подходит.

После окончания ПТУ Тоню приняли в институт секретарем-машинисткой. В училище ей как отличнице собирались дать рекомендацию в вуз, но Тоня отказалась: скорей бы начать работать. Она ведь ушла из школы после восьмого класса, поскольку денег в семье катастрофически не хватало: у родителей, помимо Тони, было еще четверо детей. Шестнадцатилетняя Тоня — самая старшая, потом Маша, еще Вася с Ирой, двойняшки. «Настоящая семья — Семь Я: мама, папа, три девочки и два мальчика…» — гордился отец. Он работал бухгалтером в строительном тресте. Мама — воспитательницей в детском саду.

Объявление о вакансии Тонин отец прочел в «Вечерке» (газета «Вечерняя Москва»): декану одного из факультетов Бауманского института, находившегося неподалеку от их дома, срочно требовалась секретарша. Тоня поспешила в Бауманку. Декан встретил девушку недоверчиво: на вид — совсем подросток, но аттестат с отличием и строгий взгляд красноречиво говорили, что девушка ответственная и старательная.

Работы у Тони — невпроворот, бумаг — несметное количество: предыдущая секретарша последние дни перед декретным отпуском плохо себя чувствовала и забросила дела. Тоню работой не испугать. Она с детства была прилежной девочкой, привыкла трудиться: вместо кукол — младшие братья и сестры. Когда Тоня устроилась на работу, мама предупредила:

— Теперь сама уж себя обеспечивай. Кормить дома буду, как всех, а одевать — нет. Ты теперь рабочий человек, сама должна понять, как деньги зарабатываются и на что тратятся.

Зарплату Тоне назначили пятьдесят пять рублей. Половину зарплаты Тоня отдавала маме на продукты, оставшиеся деньги тратила в студенческой столовой на обеды, немножко оставалось на походы в кино и эклеры, которые Тоня обожала. В институте обещали к концу года, если не будет нареканий, премию в двадцать рублей. Какие там нарекания — девушка заслуживала только похвалы.

Печатная механическая машинка требовала максимального сосредоточения. Клавиши тугие, буквы приходилось изо всех сил вбивать пальцами, а потом еще вручную передвигать тяжелую каретку. Тонины руки были такими сильными, словно сделаны из стали. В училище она блестяще освоила слепой метод печатания — когда смотришь не на клавиши, а только на текст. Декан был доволен — Тоня почти не делала ошибок, а те, что шеф находил, безропотно записывала в свою тетрадку, как бы выполняя работу над ошибками. Окуная тоненькую кисточку в специальную баночку, Тоня замазывала неправильную букву белой гуашью, тщательно дула на листочек, чтобы тот быстрей просох, и впечатывала на забеленном месте нужную букву.

Тоня придумала, на что потратит премию. В районе Разгуляя, где располагался их дом, располагался знаменитый магазин «Ткани», куда съезжались модницы и портнихи со всей Москвы — ассортимент там был богатейший. Тоне приглянулся шелковистый синий сатин в белый горошек. Горошек был мелкий, чуть выпуклый, глаз не отвести. Осенью сестра Маша сшила ей приличный костюм для работы — двойку из модного бледно-голубого штапеля. Рукава и воротничок жакета отделала белым кантиком. Маша училась в девятом классе, ей очень нравились уроки труда. Штапель Тоне подарила бабушка на шестнадцатилетие. За костюм учительница по труду поставила Маше пятерку с плюсом и посоветовала поступать в Текстильный институт.

Тоня любовалась тканью в горошек и представляла, как красиво будет смотреться блузка с рукавами в три четверти и жабо с воланчиками, пошитая умелыми сестренкиными руками. Тоня высмотрела такой силуэт на одной студентке. А что, женственно и красиво. Маша подготовила выкройку из бумаги. Девочек беспокоило лишь одно: как бы ткань не раскупили. Каждый день, возвращаясь с работы, Тоня забегала в магазин. На блузку потребуется отрез ткани размером в один метр семьдесят сантиметров, но лучше купить два метра, вдруг на жабо не хватит, а еще можно поясочек сшить. Стоила ткань в белый горошек — четыре рубля пятьдесят копеек за метр. Еще надо будет подобрать крупные синие пуговицы. Блузка выйдет в десятку. Дороговато немного, но еще останется на любимый торт для всей семьи. «Подарочный» торт, обсыпанный жареным арахисом и сахарной пудрой, стоил два рубля сорок копеек. Хватит даже на премиальный шоколад для сестренки. В булочной за углом продавался шоколадный лом. Если стограммовые шоколадные плитки стоили от рубля до полутора, то килограмм прекрасного шоколадного лома стоил шесть рублей пятьдесят копеек, следовательно, можно купить целых двести граммов, не говоря уж о том, что шоколадные неровные куски, похожие на разломанные скалистые горы, намного вкусней скучной, расчерченной на квадратики, тонкой плитки.

И вот долгожданная премия в кармане. Зажав две красные премиальные десятки, Тоня влетела в светящиеся всеми окнами «Ткани». Пока двигалась очередь, Тоня привычно обшаривала взглядом полки, но не находила искомого. В магазине она не была два дня: позавчера ходили с девчонками в кино, а вчера мама просила посидеть с двойняшками.

— А у вас тут лежал рулон синего сатина в белый горошек, я почему-то его не вижу, — с тревогой обратилась Тоня к продавщице, заворачивающей покупательнице три метра красной вискозной ткани в бежевую плотную бумагу.

— Белый горошек вчера забрали оптом для театральной студии…

— Как?! Разве так можно? В одни руки разве столько дают?

— Девушка, у нас тут нет нормы, мы не колбасу продаем и не ботинки, тем более что артисты обратились с письмом к директору — им для спектакля нужно…

— Им весь рулон, а мне нужен был всего-то один метр семьдесят сантиметров! — Тоня обиженно всхлипнула. — Может, завалялся кусок?

— У нас, девушка, зарубите себе на носу, ничего не валяется. Я вас, кстати, запомнила, вы к нам каждый день ходили, как шпионка какая, все высматривали…

— Я вам не шпионка! Я денежную премию ждала…

Слезы закапали на прилавок.

— Нуууу, здрааасьте, нечего тут нюни распускать! Дождались премию, берите, девушка, другую ткань, вон, зеленая в красный горох, тоже красивая…

— Мне не нужнааа зелё-ооная…

За Тоней стояла сердитая пожилая женщина с большой хозяйственной сумкой на колесиках:

— Девушка, берите материал или отходите! Не задерживайте очередь…

Тоня всхлипнула:

— Вам-то что, а моя мечта… умерла!

Очередь заволновалась.

— Кто умер?

— Там кто-то умер, не слышали???

— Помер хтой-то там, сердечный приступ? Дайте посмотреть!

Продавщица цыкнула:

— А ну, тихо! Не мешайте работать! Никто тут не умер… Девушка, я последний раз спрашиваю: будете другой горошек брать?

— Нет, ни за что!

— Как знаете, дело ваше…

Тоня выскочила из магазина на улицу. Голубая мечта накрылась медным тазом, заменить ее было нечем. Деньги жгли — их надо было срочно потратить. Тоня принесла домой торт, шоколад и баночку черной икры.

Мама всплеснула руками:

— Вот ты транжира! Зачем столько? И икру, боже мой, она ж такая дорогая!

— Мам, я премию получила за хорошую работу. Давайте праздновать, сегодня устроим пир и порадуемся…

— Купила бы себе что-нибудь дельное на память, жалко проедать первую в жизни премию, — проворчала мать, но отправилась ставить чайник.

Маша, отведя Тоню в сторонку, спросила:

— Ты что, передумала блузку шить?

Тоня всхлипнула:

— Мою ткань вчера всю выкупили… какая-то театральная студия…

— У тебя еще остались деньги?

— Осталась десятка…

— Отлично. — Маша положила руку на хрупкое Тонино плечико.

Маша уродилась высокой, крепкой и покровительствовала Тоне, словно была не младше на два года, а старше.

— Завтра поедем не в магазин, а на склад, там дешевле и выбор больше, наша трудовичка про него рассказывала. Я все найду, придумаю… ахнешь!».

Девочки в обнимку двинулись на кухню, где на плите весело посвистывал раскаленный чайник.

Маша смастерила Тоне нарядный сарафан из темно-синей ткани в белый горошек. Под сарафан она сшила строгую белую блузку со стоячим воротничком. В институте оценили, и даже суровый начальник показал Тоне большой палец.

Мой папа, Михаил Антонович Шляпин, часто ездил в командировки. Хорошо помню, как мама была этим недовольна: ей постоянно приходилось одной оставаться на хозяйстве, по вечерам сломя голову бежать после работы за мной в садик, а по утрам снова меня отводить. Так они с папой делали это по очереди, а тут, как мама выражалась, от меня спасу не было. Папа чувствовал себя виноватым и каждый раз вез в утешение какую-нибудь красивую, с его точки зрения, вещь. Он любил маму и гордился ею, она слыла в институте «комсомолкой, спортсменкой и просто красавицей», как говорили позже про героиню фильма «Кавказская пленница» в исполнении актрисы Наталья Варлей, а он — тихим, незаметным студентом. Судьба их соединила на практике: они попали в одно учреждение.

Человеком папа был симпатичным и интеллигентным, но на редкость непрактичным. Из командировок привозил такие несуразные вещи, над которыми мама сначала плакала от смеха, потом просто смеялась, а потом не знала, что делать. Вот таким непутевым уродился мой папа. После одного такого «презента» мама строго-настрого запретила папе что-либо привозить, кроме продуктов и книг.

Однажды из Урюпинска папа привез маме ядовито-лилового цвета комбинацию, к тому же не вискозную, а нейлоновую: когда ее в руки брали, искры летели во все стороны. Более всего маму сразил цвет «разъяренной фуксии». Она потом подругам рассказывала, что Мишу в урюпинском сельпо ждали много-много лет: «Вот приедет товарищ Шляпин и купит наконец эту залежавшуюся комбинацию уникального цвета вырви глаз…» Я с трудом могла себе представить, как должна выглядеть разъяренная фуксия, но комбинация действительно оказалась незабываемой. Помню ее, как сейчас.

При каждом удобном случае мама попрекала отца этой комбинацией:

— Решительно никому бы в голову не пришло купить такую жуть. Один раз увидеть — и будет сниться в кошмарах всю оставшуюся жизнь. Ты же настоящий праздник устроил всем урюпинцам, теперь они смогут спать спокойно в отличие от меня.

Папа обиделся и перестал покупать вещи в командировках, разве что сыр привозил, ведь он работал в НИИ МЯСОМОЛПРОМе и ездил контролировать производство сыра на заводах по переработке молока. Как-то он нам рассказал, что на одном сыроваренном заводе лично наблюдал, как в огромный чан, в котором кипел плавленый сыр, свалилась крыса, деловито бежавшая по бортику по своим делам. Она бежала, бежала и упала прямо в котел…

— И что с ней стало? — ужаснулась я.

— Понятия не имею, никто ее больше не видел, — кротко пожал плечами папа.

Я представила, что в плавленых сырках можно нечаянно наткнуться на кусочки шерсти, хвоста, когтей, и прививку отвращения к этому виду молочной продукции получила на всю жизнь.

Да, случилось еще, что папа как-то раз ослушался маму и решился купить в подарок ценную вещь. В семидесятые годы, в самый расцвет эпохи дефицита, в провинции можно было отовариваться хорошими импортными вещами, например обувью, которая не пользовалась спросом у местного населения — дорого, да и некуда, в грязи утонешь. Так вот, папа отхватил чешские лакированные туфли-лодочки на тоненьких каблучках — красные, прекрасные-распрекрасные.

Он гордо поставил коробку с туфлями на кухонный стол и отошел подальше — полюбоваться на наше восторженное удивление. Его лицо сияло, мол, вот, мои дорогие девочки, какую вещь достал! Импортные лаковые туфельки, конечно, чудо! Несколько минут мама потрясенно взирала на лаковую красоту, не веря своим глазам. Придя в себя, подошла поближе, взяла одну «лодочку», покрутила в руках, посмотрела на подошву, разочарованно вздохнула и горько вернула туфлю в коробку. Затем медленно и печально вернулась на место: очевидно, впала в настоящий ступор. Помолчав, зловещим шепотом задала вопрос:

— Миша, а Миша… скажи, пожалуйста, кому ты ЭТО купил?

— Ну, кому-кому… кому больше подойдет. — Папа сразу напрягся, заподозрив что-то неладное. Лицо утратило победное сияние.

— Дело в том, Мишенька, — язвительно заметила мама, — что лично у меня сороковой размер ноги, а у нашей Ольки — тридцать шестой. И никому из нас никогда, ты слышишь, НИКОГДА не придется это надеть.

Наш папа, естественно, понятия не имел, какие размеры обуви мы с мамой носим, и решил купить нечто среднее, нейтральное.

— Самый ходовой — тридцать восьмой размер, — подсказали ему продавщицы.

— Может, у Оли нога еще вырастет?

— Она, Мишенька, уже давно выросла, хотя вполне вероятно, что лет через двадцать — тридцать ноги ее растопчутся, как у меня, и дорастут до искомого размера (тут я огорченно ойкнула), но тогда ей будет точно не до лаковых туфелек на шпильках, как мне сейчас…

Продавать в нашей семье никто никогда ничего не умел, так что несчастная дефицитная обувь долго томилась в своей коробке, пока мама не сообразила передать туфли своей портнихе Люське, та быстро нашла покупательницу, и деньги наконец вернулись в семью.

— Миша, не смей, слышишь, больше не смей ничего привозить из своих дурацких командировок! — еще долго не могла успокоиться мама. — Как я все это выдерживаю?!

Почему мама терпела, несмотря на промахи? Да просто папа был честным и порядочным человеком, очень хорошим человеком, пусть и ужасно непрактичным.

Как-то папу выбрали на работе в местком, и не просто в местком, а председателем. Начало девяностых годов… В стране уже не просто дефицит, а тотальный дефицит: все по талонам. Магазинные полки опустели. Целых пять лет товарищ Шляпин трудился на ниве утомительной общественной работы и за эти годы не принес домой ни одного талона.

— Хоть бы ковер какой захудалый купил в честь своей безупречной благотворительной деятельности, — сокрушалась мама, когда папа ушел на пенсию.

Я хотела ей напомнить, что она сама всю жизнь отучала папу от покупок, но благоразумно промолчала. С нашей мамой спорить бесполезно.

Зато в моей благодарной памяти навеки остались папино бескорыстие и скромность.

Славины родители отправились в Якутию за длинным рублем. Золотодобыча — вредное производство, климат тяжелый — девять месяцев зимы, — зато платят хорошо и даже талоны дают на молоко. Молоко в Славиной семье все уважают, так что талоны быстро заканчиваются, тогда мама выдает Славику рубль, и тот с удовольствием бежит через большую дорогу к тете Дусе, заведующей металлической бочкой на колесах с надписью: «Молоко».

Ходить за молоком — прерогатива Славика. Ему всего пять лет, но парнишка он смышленый, крепкий, трехлитровый бидон тащит, даже ни разу не крякнет. Славику от каждого похода достается прибыль в две копейки, так как три литра молока стоят девяносто восемь копеек. За несколько ходок получается накопить на целое мороженое.

Отправляется Славик в путь, весело помахивая пустым бидоном, зажав под мышкой специальную картонку, чтобы не увязнуть в земляной колее. Самое трудное — перейти проезжую часть дороги: колея уж больно громадная. Ее накатывают постоянно шныряющие туда-сюда многотонные БелАЗы. Их гигантские колеса высотой с дом продавливают подтаивающую в летние месяцы вечномерзлую дорогу, и без картонки Славику не переползти.

Идти недалеко. Крутит Славик бидон, звонко шлепая им по голым ногам, мурлычет песенку из любимого мультика про львенка и черепашку: «Я на солнышке сижу, я на солнышко гляжу…» Бумажный рубль внутри бидона, потому что на Славике только маечка да трусики, карманов нет, вот и додумался мальчишка сунуть денежку в пустую посудину.

— Драсьть, теть Дуся, нам, как обычно…

— Здравствуй, Славик, давай бидон. А деньги?

— Так в бидоне же. Там бумажный рубль.

— Пусто там, мой милый, сам посмотри.

Славик заглянул в бидон, огорченно покачал головой, накрыл крышкой: «Наверное, по дороге выпал…» Опустив голову, поплелся обратно тем же путем, внимательно высматривая: валяется же где-то его бумажный рубль. Напрасно тетя Дуся кричала Славику, чтоб вернулся, что она и так ему нальет, а потом с мамой рассчитается. Славик не слышал, сосредоточенно крутя головой во все стороны, ища заветную бумажку.

Рубль не нашелся. Мама почти не ругала, слегка расстроилась:

— Эх, ладно, возьму у соседки один талон взаймы, сходи еще разок за молочком.

Славик обрадованно бежит обратно. В одной руке — картонка, в другой — бидон, талон — внутри бидона, только на этот раз Славик бидоном не размахивает, несет аккуратно, чтоб талон не выпал, как тот злосчастный рубль. Ветром, что ли, унесло.

— Теть Дусь, наливайте!

Дуся ласково трепет мальчонку по щеке и открывает кран. Молоко широкой струей направляется в бидон. В эту секунду мелькает белая бумажка.

— Ой, там же талон внутри…

— Ну, ты даешь, миленький, что ж ты все в бидон пихаешь, то деньги, то талоны. — Славик чуть не плачет. — Ну что теперь горевать, полбидона уж налилось. Ладно, когда молоко выпьете, талон высохнет, после принесешь.

Славик понес бидон. От огорчения забыл возле бочки картонку. Когда добрался до колеи, стал перелезать через глиняные горы, споткнулся и уронил бидон. Крышка тут же опрокинулась навзничь, и почти все молоко вытекло. Славик подскочил к бидону, и взгляд его упал на крышку: к ней, оказывается, прилепился тот потерянный рубль. Мама ж помыла бидон перед тем, как дать его Славику, вот и прилипла рублевая бумажка к мокрой крышке, когда бидон раскачивался.

Славик метнулся обратно:

— Тетя Дуся, вот он, рубль, никуда не делся, просто прилип к крышке, налейте мне молока, пожалуйста… — И радостно опрокинул в рот бидон, допив остатки.

— Батюшки, неужели ты один все три литра выглохтал? — всплеснула руками молочница, заглянув в бидон. — А-а-а… вот и талон твой лежит на дне. Подумать только, чудны дела твои, господи. Я талон-то возьму, сама высушу и отчитаюсь им. А куда ж все-таки три литра делись?

— Да споткнулся на дороге и расплескал нечаянно.

— Немудрено, бедненький ты мой, ты ж картонку возле бочки забыл…

Славик смутился, но радость находок почти полностью перекрыла огорчение от разлитого молока.

— Не расстраивайся, малыш, еще раз налью тебе полный бидон, только ты уж, миленький, шагай потихоньку, не расплескай, ладно? И забери свою картонку. Две копейки я тебе в следующий раз отдам, а то еще положишь денежку в молоко. Может, проводить тебя до дому?

— Да не-е-е, не надо, теть Дусь, сам донесу, только вы уж не забудьте про две копеечки, ладно?

— Что ты, что ты, миленький! Ты скажи мамке, чтоб кармашек на трусы нашила с внутренней стороны, а то так и будем с тобой с деньгами да талонами в прятки по бидонам играть…

Оле Зайцевой исполнилось десять лет. Папа предложил выбрать любой подарок — все же первая круглая дата. Родители повезли дочку в Дом игрушки на Кутузовском.

Оля — особенная девочка: в гости ни к кому не ходит, не дружит ни с кем, играть не хочет. Игрушки ей неинтересны. Она с младенчества любит, чтобы все дома были, мама ей книжки читала, а папа диафильмы показывал. Оля даже в детском саду ни разу не была, до школы прожила у бабушки с дедушкой. Там тоже книжками увлекалась. Дедушка ей велел прочитать все книги на трех нижних полках в большом шкафу. Когда она к семи годам справилась с первой полкой, выстругал ей симпатичного деревянного человечка, бабушка сшила человечку курточку и колпачок. С Буратино Оля подружилась: сажала рядом на стульчик и рассказывала ему о приключениях из каждой новой прочитанной книжки. Буратино внимательно слушал. Но все это было до школы, теперь Оля Зайцева — ученица третьего класса, пионерка, и главная ее задача — отличная учеба.

Бродили-бродили Зайцевы по Дому игрушки, все пересмотрели, перетрогали, перебрали. Ничего не отозвалось в задумчивой Оле. Остались необследованными большие стеклянные шкафы-витрины, в них закрыты самые дорогие игрушки. Олино внимание привлек необычный предмет.

— Пап, а что это?

— Модель лунохода, дочка. Примерно такой луноход недавно совершил высадку на Луне. Представь, советские ученые изобрели робота, который может передвигаться без водителя и работать самостоятельно. Луноход приносит пользу советской науке: исследует нашего ближайшего соседа, ведь Луна — единственный спутник Земли, ты же знаешь.

У Оли загорелись глаза: «Вот что нужно моему принцу…» Девочка обожала великую сказку Антуана де Сент Экзюпери. «Маленького принца» она читала и перечитывала, не уставая восхищаться чудесным мальчиком и плакать, сочувствуя его одиночеству. Принцу она могла бы стать настоящим другом. И сейчас Оля вдохновилась мыслью: Маленькому принцу просто необходим луноход. Тот по размерам очень подходил к маленькой планете принца. Оля представляла, как обрадуется друг:

— Смотри, Оля, какая блестящая крышка у космического аппарата и какая серебряная антенна!

— Этот луноход прекрасно умеет переползать через препятствия. Он управляется пультом. Ему можно поручить поливать Розу, чтобы она не засохла в твое отсутствие…

— Правда? Здорово!

— Настоящее техническое чудо. Ты такое и представить себе не мог, ведь правда?

Конечно, Оля и сама могла бы играть с луноходом, гулять с ним во дворе, управлять, брать на пробу грунт из песочницы и всякое такое, но ведь во дворе все будут завидовать, а этого Оля терпеть не могла.

— Луноход — не просто игрушка, а точная копия дистанционно управляемого космического аппарата, представляешь, сколько людей работало над его созданием? — Папе самому, наверное, хотелось поиграть.

Мама укоризненно посмотрела на него:

— Слава, этот луноход стоит пятнадцать рублей. Слишком дорого…

Оля прекрасно понимала маму: поездка на метро стоила пять копеек, булочка — тоже пять, молоко — шестнадцать копеек. Если тратить только на еду и метро, то вместо лунохода можно целый месяц прожить. Ну а как же Маленький принц? Ему нужен луноход…

С другой стороны, если человек дружит со змейкой, ему сначала надо научиться лечить змеиные укусы.

— Мам, пап, я не хочу никаких игрушек, и луноход мне сейчас не нужен, прости, папочка. Купите мне лучше детскую медицинскую энциклопедию — я стану врачом. Бабушка говорит, что самую большую пользу людям приносят врачи — они спасают жизни.

«И я спасу тебя, Маленький принц!», — загадала Оля и потянула родителей к выходу.

Прошло несколько лет, Ольга Вячеславовна Зайцева стала врачом. Хорошим детским врачом — педиатром. «Маленький принц» навсегда остался ее любимым сказочным мальчиком, а настоящих мальчиков и девочек Оля теперь спасает от разных болезней, в том числе и от змеиных укусов.

В конце семидесятых Московский экономико-статистический институт (МЭСИ) стал вдруг дико модным. В нем, единственном в те годы, вступительные экзамены по математике принимал компьютер — так, во всяком случае, утверждали члены приемной комиссии МЭСИ. Когда-то его окончили мои родители. В годы их учебы о МЭСИ не слышал никто, они сами туда случайно попали, их даже заманивали. И лишь в год моего поступления, благодаря новейшим факультетам АСУ (Автоматизированные Системы Управления и Программированию) и Информатики, институт МЭСИ вдруг сделался престижным.

Меня предки уговорили, поднажав на то, что я еще окончательно не определилась, куда хочу поступать. Мне нравился Архитектурный институт, но туда нужно было сдавать физику, с которой я радостно распрощалась навсегда на выпускных школьных экзаменах. Манил Литературный институт, не зря ж мои сочинения всегда отправляли в РОНО как лучшие в школе.

— В Литературном тебя прямо-таки ожидают, уже расстелили красную ковровую дорожку и высматривают, не приближается ли Полянская Ирина. Не берут в Литературный после школы, и правильно делают. Что за писатель без жизненного опыта, что он может рассказать своим читателям? А вот в наш МЭСИ на «Статистику» вместо физики сдают историю, которую ты так любишь. Две математики, история и сочинение — такой набор вступительных экзаменов. Ты все эти предметы знаешь. Поступи, отучись, потом будешь делать, что хочешь, — уговаривала мама.

Я подумала и согласилась. Мой школьный аттестат составлял четыре целых семьдесят пять сотых балла (две четверки — по физике и труду), остальные — пятерки. По принятым тогда правилам я имела право держать всего два экзамена. Если наберу суммарно девять баллов, то поступлю автоматически. Конкурс в тот год был довольно значительный: зачисляли сто десять человек, а пришли поступать шесть сотен абитуриентов. Ко второй математике допустили лишь четыреста, двести человек отсеялось. Первую математику я сдала лихо, поскольку была готова к определенной «засаде» — задач и примеров на первом экзамене давали не четыре или шесть, как в других вузах, а восемнадцать, но не зря ж я занималась с преподавателем из МЭСИ. Многие абитуриенты, получив в задании столько задач и примеров, от неожиданности терялись. Я же, не останавливаясь и не теряя времени, щелкала задачки как орешки. Они все были несложными, главное, успеть решить. Получила четверку. Немного расстроилась. Я знала, что вторая математика посложней, хотя заданий будет только шесть. Уж сколько их перерешали мы с репетитором. Я почти не волновалась, пока не получила свой вариант задания. Вот где была засада. Варианты заданий, как нам объясняли на консультации, составляет компьютер, у каждого абитуриента, как у автомобиля, заранее обозначенный номер. Свой пронумерованный листок я читала и перечитывала, совершенно не врубаясь, что делать. Может, я просто сошла с ума от переутомления, переволновалась? Как может быть, что ни к одному из условий я не знаю, как подступиться? Заглянула в листок к соседу: там совершенно нормальные задачи, я бы с ходу их решила. Значит, дело не в моем волнении. И что дальше? Спросить с кого? В аудитории только дежурные студенты, назначенные следить, чтоб никто не списывал и не подсказывал. Я переписала условия задач на свой черновик и подняла руку:

— У меня тут что-то странное…

Студент-третьекурсник прижал палец к губам, подошел, взял в руки листок, посмотрел, пожал плечами:

— На экзамене запрещено разговаривать…

Я почувствовала унизительную беспомощность — вылить свою обиду было не на кого.

— Раз вы не можете разобраться с этим недоразумением, тогда я ухожу с экзамена. — С досады я повысила голос, пытаясь привлечь к себе общее внимание.

Все на секунду оторвались от своих листочков и вновь уткнулись. В зале стояла такая напряженная тишина, что слышался скрип абитуриентских мозгов. Мой сосед сочувственно покачал головой. Ко мне стремительно направилась старшая — наверное, аспирантка. Очки, накрашенные губы, пучок на голове для солидности. Она выпроводила меня в коридор и сообщила:

— Если вы с чем-то не согласны, то можете подать на апелляцию, но шуметь в зале категорически нельзя. Надо было хотя бы попробовать что-нибудь решить.

— Да?! Вы такое видели? Вы можете это решить? — Я ткнула ей в нос свой листок.

Она поморщилась, отодвинув мою руку и не взглянув на задание:

— Знаете, мне сейчас не до того, я должна быть в зале…

С этими словами она повернулась ко мне спиной и ушла, просвечивая противным розовым бюстгальтером сквозь белую блузку.

Мой преподаватель, к которому я отправилась прямиком с экзамена, изучил задачи и вздохнул:

— Эх, печально. Тебе попался завальный вариант: задачи с международных математических олимпиад. Подавать на апелляцию бесполезно: выбор компьютера, объективно придраться не к чему.

Сказать, что родители были расстроены, ничего не сказать. Они были абсолютно уверены в моем поступлении: родной институт, отличная подготовка, знакомые преподаватели (до сих пор некоторые живы).

Мама засучила рукава:

— Ира, не будем терять времени — поступим на вечерний, — бодро решила она.

— Учиться и работать, света белого не видеть, благодарю покорно, — сопротивлялась я.

— Потерпи год, сдашь зимнюю и летнюю сессии, и я тебя переведу на дневное отделение.

— Ты?

— Позвоню Женьке Воронину, нашему с папой бывшему сокурснику, он нынче большой начальник. Посодействует.

— А сразу нельзя было ему позвонить, чтоб меня не завалили?

— Кто ж мог предположить такой несчастный случай?

Мне совершенно не улыбалось мотаться вечерами в институт после работы, но надо знать мою маму — ей бесполезно возражать. Мама сразу после окончания института как стала начальником, так и оставалась им всю жизнь, в том числе в семье. Мама устроила меня в свое статуправление, где я абсолютно не могла филонить — каждый мой шаг был ей известен. Хорошо, что хоть в другой отдел, который подчинялся другому начальнику.

Год дался тяжко: я уставала, не высыпалась, сердилась, но… училась старательно. Мне очень хотелось стать настоящей студенткой, а не вечерницей. В вечерней группе все были старше меня, совершенно взрослые люди, у многих уже семьи, дети. Никакой студенческой жизни — только работа, учеба и домашние заботы. Ко мне относились как к ребенку — умненькой толстенькой потешной девочке. В учебе я действительно была умненькой — свежих школьных знаний мне на первый курс хватило с лихвой. Запросто щелкала задачи, помогала одногруппникам по всем предметам. А еще работает правило: объясняя другим, сам лучше понимаешь и запоминаешь, так что я легко сдала обе сессии на отлично. Однако перевод на дневное отделение оказался делом непростым, висел на волоске и грозил сорваться. Все лето мы с родителями нервничали: я заверила их, что в случае неудачи брошу МЭСИ к черту (во мне давно созрел бунт), так как мне совершенно не улыбалось гробить свои лучшие годы на учебу и работу в той области, которая меня не привлекала. Меня интересовали литература и архитектура, а не статистика.

— Получишь высшее образование в МЭСИ, а дальше хошь в писатели иди, хошь в театр, — твердила свое мама.

Наконец дело о переводе благополучно разрешено: зачислили сразу на второй курс, даже без потери года. «Ирина Полянская — студентка дневного отделения!» — я была в полной эйфории. Сразу нашлись подружки, с которыми мы веселились и хохотали по каждому поводу. Больше всех мы сблизились с Таней Глинской. Она была «секси» — все мужики сворачивали головы ей вслед. Еще бы, высокая грудь, тонкая талия, узкие аристократические щиколотки. При этом была смешлива и ценила юмор, так что мы радовались друг другу. Я заражала и заряжала смехом всех, кто оказывался рядом, — так была счастлива. Остротами сыпала направо и налево, смех друзей очень вдохновлял. Мои расслабленные дневные однокурсники понятия не имели, каково это, не видя белого света, возвращаться домой в полночь, и не с гулянки какой-нибудь, а с учебы, завершающей утомительный трудовой день в коллективе занудных теток.

Получив перспективу четырех прекрасных безмятежных, безответственных лет на дневном отделении, я даже не стала укорять родителей за их фантастические рассказы о распрекрасной студенческой жизни. Ничего подобного в конце семидесятых в нашем институте не наблюдалось. Факультет статистики в основном состоял из девушек, и никаких затей в виде КВН, капустников, студенческого театра — каждый развлекался, как мог. В основном студенты сбивались в группки по интересам. Кто-то предпочитал толочься в барах и на дискотеках, кто-то пропадал на спортивных матчах, благо стадион Лужники был рядом, а кто-то просто шлялся по Москве. Местонахождение института было козырное: приятно пройтись по Плющихе, Остоженке, мостам и набережным Москва-реки, полюбоваться Новодевичьим монастырем, зайти в Пушкинский музей…

Одно начало угнетать: однокурсник Шурка Тихомиров не обращал на меня ни малейшего внимания. Он в упор меня не видел, как, впрочем, и остальные парни.

Мама утешала:

— Мальчишки — дураки, ничего не понимают, зато умные взрослые мужчины оборачиваются тебе вслед.

Так себе утешеньице. Бабушка тоже любила поговорку, что «мужчина — не собака, на кость не бросается», ей нравилось меня перекармливать с детства, что я — послушная, хорошо ем и поправляюсь. Но к чему мне взрослые мужчины, если мне нравился Шурка? Я страдала, что он глядит то ли мимо, то ли сквозь меня… страдала, но не худела. Страшно переживала и, назло себе, жрала сладкое на ночь, а пусть будет еще хуже: раз никто меня не любит, то и я себя тем более.

Через пару месяцев учебы на втором курсе я поняла, в чем загвоздка. Дело вовсе не в моей сдобной комплекции. Большая часть нашего курса имела отношение к той части «золотой молодежи», о которой я прежде не слыхивала. Обеспеченные предки, квартиры в центре, лучшие московские спецшколы с углубленным изучением иностранных языков. Они носили настоящие американские джинсы, шикарную импортную обувь, модные стрижки (я только к третьему курсу решилась отрезать каштановую косищу — мое главное достоинство, по мнению мамы) и с небрежным изяществом курили дорогие сигареты. Курить я хотя бы успела научиться еще в девятом классе (надо же было нам с Наташкой хоть как-то запятнать непорочную репутацию отличниц и примерных девочек). На сигареты типа «Ява-100» и «Стюардессу» и на рублевый обед мне вполне хватало стипендии, но джинсы…

Мои родители уехали в свое время из центра куда глаза глядят, лишь бы подальше от коммунальной квартиры. Самые важные десять лет своей жизни я провела на далекой рабочей окраине. Там и окончила рядовую районную школу.

— Наша главная задача — готовить из вас грамотных рабочих, — еженедельно внушали нам на школьных линейках.

В итоге убедили: из класса лишь три человека рискнули пойти в вузы, остальные — в техникумы, а кто-то даже ушел после восьмого класса в ПТУ, чтобы время не тратить. На вечернем отделении мои однокурсники тоже были людьми простыми. Все одевались в то, что можно купить в советских магазинах, и не знали, что бывает по-другому.

Фирменные джинсы стоили сто пятьдесят рублей, что при стипендии в сорок рублей было абсолютно недостижимо. Копить на джинсы до самого окончания института и прозябать в ряду отсталых несчастных замарашек никак не улыбалось. Ходить в индийской подделке (джинсы братской Индии через свою сотрудницу достала мама) было унизительно: джинсы из тонкой ткани сидели паршивенько, подчеркивая несовершенства фигуры. Ну, как объяснить маме, недоуменно пожимающей плечами, глядя на мои терзания, что без настоящих джинсов жизни нет и не будет.

— Глупость какая-то. Чем эти-то тебе не джинсы? — возмущалась мама, потрясая блеклой подделкой. — Такие же точно…

Ну-у-у… как втолковать? Я подумала и предложила родителям:

— Мамочка, папочка, пожалуйста, я прошу, просто умоляю вас не покупать мне целый год никаких подарков, ни на Новый год, ни на Восьмое марта, ни на день рождения. Купите только одни джинсы — точнее, дайте денег, я сама куплю. А вы на весь год, а то и на всю жизнь забудете о подарках для меня, я и так буду счастлива!

— Сколько ж они стоят, эти джинсы? — заинтересовался папа, отрываясь от «Науки и жизни».

— Сто пятьдесят, — робко прошептала я, ожидаемо понимая, что услышу в ответ.

— С ума сойти! Какая-то тряпка не может и не должна столько стоить! Совсем вы там обалдели! — Папа еще долго не мог успокоиться. — Как это можно допустить: советская молодежь сдается в плен американскому золотому тельцу! Какие-то джинсы у них — предел мечтаний! Докатились! Мы — страна победителей, и так унижаться… даааа, с такой молодежью коммунизм не построишь!

Папа свято верил в построение коммунизма в отдельно взятой стране и был настолько слеп в этой истовой вере, что мне откровенно было его жаль, особенно потом, когда в девяностые годы все грохнулось. Папа, как лошадь в шорах, честно трудился во славу СССР и не замечал, что творится. Я же упрямо стояла на своем:

— Мне не нужны никакие другие подарки, потратьтесь один раз, подарите просто деньги. Ну, посчитайте, вы же — экономисты, сколько бы вам пришлось купить за год подарков своей единственной дочери, и выдайте эту сумму сейчас. Я ведь у вас даже на обед и проезд не беру, мне хватает стипендии.

— Ну, сто пятьдесят за год мы, положим, не потратили бы, — проворчал папа, — буржуинство все это…

Маму я все же сумела убедить, а она уже как-то уговорила папу. «Строитель коммунизма» долго кипел и булькал от негодования, но в ноябре родители торжественно вручили мне конверт, в котором лежало четыре фиолетовых бумажки по двадцать пять рублей и одна зеленая пятидесятирублевая, до сих пор мной не виданная.

Оставалось достать настоящие джинсы. В универмагах они не продавались, только в валютных «Березках». С валютой никто из моих знакомых дел не имел, оставалось найти надежного фарцовщика, который не подсунет польскую или индийскую подделку. Мои продвинутые сокурсники водили знакомство с нужными людьми, торгующими заграничными вещами. Фарцовщики продавали вещи вдвое-втрое дороже номинала, что считалось спекуляцией и строго каралось советскими законами, но тем, кто сам не имел возможности выбраться за границу, приходилось тайно покупать именно у фарцы. Сегодня вся торговля на этом зиждется: покупаешь дешевле, продаешь дороже изначальной цены, а в семидесятые — восьмидесятые фарцовщики и спекулянты побаивались милиции и торговали из-под полы.

— Иметь надо «вранглеры» или «левисы» (Wrangler, Levis), они самые лучшие, — деловито учила меня Танька, моя нынешняя лучшая подруга.

Таня Львовская с первого курса ходила в фирменных «вранглерах», вызывая зависть у необеспеченной женской части курса и восхищение у мужской. Танька договорилась с Олегом Кошкиным, который с весны добивался ее благосклонного взгляда, чтобы тот подыскал для меня подходящие штаны. Кстати, я понятия не имела, какой размер надо заказывать Олегу, потому что американские джинсы имели другую размерную линейку. Опытный Олег цинично оглядел меня и небрежно кивнул:

— Сделаем…

Через неделю Танька передала мне пакет:

— Вот, померяй, это — настоящие «левисы» даже в фирменном пакете, только стоят они двести рублей…

Я ахнула.

— Ладно, не дрейфь, «левисы» даже круче «вранглеров», ну и не возвращать же их из-за полтоса, главное, чтобы налезли.

— Танька, у меня ж только полторы сотни, родители меня убьют или из дома выгонят, но ни за что не дадут больше…

— Ладно, одолжу тебе полтинник, потом отдашь…

Я попыталась влезть в «левисы». Это оказалось не так уж просто. На мои крутые бедра мы с Танькой штаны хоть и с трудом, но натянули, а застегнуть молнию сил не хватило: сантиметров восемь ткани не доставало.

— Лежа надо джинсы надевать, — вспомнила Танька, — потом разносятся, сядут по фигуре. Я свои тоже натягивала, еще и намочила перед тем, как влезать. Давай ложись, втяни живот, щас застегнем.

Я растянулась на полу, и мы с огромными усилиями застегнули пуговицу, а потом подняли молнию. Мне показалось, что нижняя часть туловища одеревенела. Было страшно вставать: вдруг пуговица отлетит, молния сломается, я не смогу вздохнуть? С трудом враскоряку я поднялась и замерла перед зеркалом.

— Клево сидят. — Танька обошла меня со всех сторон. — Как влитые. Вот что значит фирмА.

— По-моему, Тань, они мне маловаты…

— Балда, много ты понимаешь, джинсы только так должны сидеть, это тебе не советская мешковина.

— А вдруг я наклонюсь и пуговица отлетит или по шву где-нибудь разойдется?

— Нет, — отрезала Танька, — такого не случится. У американских штанов кругом двойная строчка и пуговица не пришита, а впаяна, как заклепка, ее вырвать можно только с мясом. Бери, не сомневайся, Олег, смотрю, расстарался…для меня. — Она кокетливо наклонила голову, и пушистая челка золотой занавеской прикрыла ее хитрющий зеленый глаз.

Я возвращалась домой на метро, перевозбужденная, радостная, как ребенок с кремлевской елки с подарком, любуясь новеньким фирменным пакетом. В вагоне всю дорогу стояла: во-первых, сесть было нереально, во-вторых, незаметно для окружающих внимательно рассматривала непривычное, точно чужое отражение крепкой задницы и длинных ног и старательно втягивала живот, только теперь понимая, как должна выглядеть девушка, которая нравится парням. Я была счастлива этим джинсам почти так же сильно, как недавно обретенной студенческой свободе на дневном отделении.

Дома мама оценила и даже выразила некоторое восхищение американскому качеству штанов — «брюк», как она выразилась. Папа пожал плечами, не видя разницы.

Носила я свои «левисы» потом несколько долгих лет. Этим американским штанам действительно ничего не делалось. От стирки джинсы становились лишь мягче и выглядели еще лучше. Влившись в ряды золотой молодежи, отличающейся от «совков», к которым я до сих пор принадлежала, я успокоилась. Наличие фирмЫ полностью компенсировало отсутствие в моем гардеробе других модных причиндалов. Остальное было неважно. Я чувствовала себя человеком, нет, не так — Человеком.

А вот Шурку Тихомирова я разлюбила, как только он начал мне улыбаться. Заметил, значит, гад. Да пошел он…

P.S. С Танькой я расплатилась через три месяца, однако мой студенческий обед почти все годы учебы состоял из одного пирожного за пятнадцать копеек и стакана кофейной бурды за десять копеек: надо же было и на развлечения тратиться.

Диму мама обожала. Его вообще все любили — родные, друзья, знакомые: он никому и никогда не доставлял ни огорчений, ни хлопот. Был всегда приветливым, послушным, улыбчивым, здоровеньким — сплошная радость, а не ребенок. После того как спустя три года Мила родила второго сына и поняла, что первенец Дима — ангел не потому, что она такая распрекрасная мать, а просто сам по себе подарок, то Диму Мила просто стала боготворить. Младший Тимоха давал всем жару, Дима оказался единственным, кто кротко сносил капризы мальца. Старший Пилюгин без конца пропадал в командировках, в воспитании не участвовал, благополучно наслаждаясь коротким общением с мальчишками между отъездами.

В три года Дима выглядел уже рассудительным, солидным пацаном: приклей бороду — настоящий «мужичонка с ноготок». Пока светлый бесенок Тима забирал на себя все внимание, Дима поступил в ближайшую школу (водить его было некогда и некому) и окончил ее на отлично. Все школьные годы, помимо учебы, он успевал помогать маме по хозяйству, утешал, как мог, занимался Тимой. Почему утешал, спросите вы? Да потому, что мама отчаянно хотела девочку Соню, а когда забеременела и родила в третий раз мальчика, вообще перестала разговаривать с мужем. Это было полное фиаско Ильи Ильича, который мечтал назвать дочку Сашей.

— Сашу, значит, хотел?! Получи Шурика! Что с тебя взять, бракодел Пилюгин? Девочки получаются только у крепких мужчин…

Пилюгин еще с рождения Тимы стал тише воды ниже травы, а после Саши и вовсе сник, а ведь когда-то слыл видным мужчиной. Если на старте пилюгинского брака прохожие, завидев вышагивающую пару, удивленно переглядывались: как удалось такой некрасивой, коренастенькой, конопатой девице завладеть этаким красавцем? — то теперь рядом с женой Илья Пилюгин становился ниже ростом, и лицо его имело какое-то жалкое выражение. В доме царил жесточайший матриархат. О том, что эта форма семейного правления именно так называется, Дима выяснил к окончанию школы, когда начал интересоваться девушками. Изучив историю вопроса, разобрался наконец в отношениях родителей, которые всегда казались ему странными. На заре человечества миром правили воинствующие самки и жестоко расправлялись с непокорными мужчинами. В доме Пилюгиных женщина правила безраздельно. Папа приносил маме зарплату, мама выдавала ему ежедневный рубль на обед и строго допрашивала о каждом часе, прошедшем без нее.

В молодости Илья Пилюгин пользовался успехом у женщин. Миле пришлось немало потрудиться, чтобы отбить черноволосого кудрявого красавца Илюшу от десятка особо страждущих однокурсниц. На пятом курсе Мила удачно забеременела, Илье, как честному человеку, пришлось на ней жениться. После института семейную пару распределили в НИИ авиационной промышленности. Родился Дима. За время декрета молодая жена похудела и похорошела. Пролетел год тихого семейного счастья, но, выйдя после декретного отпуска, Мила обнаружила вокруг красавца мужа наэлектризованное поле научных сотрудниц всех возрастов. От ревности и переживаний Мила снова начала поправляться и дурнеть. Илью Пилюгина, как молодого и перспективного, частенько посылали в длительные командировки, Миле приходилось изнывать в неведении — она трудилась в соседнем отделе. Через три года Мила вновь отправилась в декрет. Никто не понял, как удалось Миле скрыть свою беременность, только, когда она явилась в кабинет начальника подписывать разрешение на декретный отпуск, все, что называется, выпали в осадок. Полненькая Мила, с юности предпочитающая широкие балахоны, никогда и ни с кем не делилась своими тайнами, тогда как личную жизнь Ильи Пилюгина обсуждали всем институтом. Выйдя из второго декрета, Мила принялась наводить порядок. Никто из коллег женского пола не имел права задерживаться возле Пилюгина. Ему также возбранялось провожать взглядом хорошеньких женщин. По каждому инциденту между супругами разгорался скандал, инициируемый сильной половиной, то есть Милой. На стороне Милы имелось численное преимущество в виде мелких Пилюгиных. В мальчишках своих Илья души не чаял, правда, от командировок не отказывался. Поездки давали ему возможность выскальзывать из-под строгого надзора жены. По возвращении командировочный чемодан тщательно осматривался, вещи обнюхивались.

Следы духов и помады ни разу не ускользнули от бдительного, мечущего молнии грозного ока Милы. Скандалы были неизбежны, как гром после вспышек молнии.

Практических психологов тогда никто не знал и не пользовал, их заменяли месткомы, профкомы и парткомы, но не такова была Мила, чтобы доверить свое личное дело кому-то. Жизнь ее убедила: хочешь сделать что-то хорошо, сделай сам. И вот настал роковой момент, когда бездонная чаша ее терпения переполнилась. Из последней командировки, куда вместе с Пилюгиным отправили институтскую королеву красоты Риту Незлобину, Илья вернулся в приподнятом настроении. Рита тоже сияла. Платиновые волосы молодой хищницы покрывали широким веером открытые плечи полупрозрачной блузки, сквозь которую победно просвечивала упругая молодая грудь. В обед Мила прогулялась в аптеку. Вернувшись, распахнула дверь в соседний отдел, деловым шагом подошла к рабочему месту оторопевшей Риты, достала из кармана пузырек зеленки, открыла и аккуратно вылила все его содержимое на макушку платиновой блондинки. Сослуживцы, слегка разморенные после обеда, резко встрепенулись, получив редкую возможность лицезреть мексиканские страсти, тем более что никаких сериалов то время по телевизору не показывали. Незлобиной пришлось взять отпуск на две недели за свой счет, а потом опозоренная красотка и вовсе перевелась в филиал института в Подмосковье. Больше на Пилюгина никто не покушался, да и сам он сильно присмирел с того случая.

Дима блестяще сдал выпускные экзамены и поступил в МГУ на физфак. И тут Мила всполошилась: до выхода в свет ее лучшего произведения от брачного союза с Пилюгиным оставался всего месяц, а приличной одежды у парня не было.

— Дмитрий Ильич, сыночек, что ж ты молчишь? Ходишь в одном и том же, за папой вещи донашиваешь и молчишь!

Дима растерянно развел руками. Он давно превратился из «гадкого утенка», очкарика-задохлика, чьи руки и щеки вечно были в чернилах, в высокого и стройного брюнета с длинными, вьющимися, как у папы, густыми локонами. Мама все его школьные годы так была занята сохранением семейного уклада и воспитанием младших детей, что Дима рос без всякого пригляду. Одежду занашивал до дыр, пока мама не покупала такую же, но на размер больше. Деньги в семье были, но уходили в основном на питание и книги. Мила считала, что на качестве еды экономить нельзя: лечиться встанет дороже, а книги — святое.

Мысленно отругав себя, Мила взялась за преображение первенца. Ей стало ясно, почему Дима до сих пор не пригласил ни одну девушку на свидание. Мама тут же помчалась заводить знакомства в мужском отделе универмага. Илье Ильичу красиво одеваться давно не полагалось, а Диме — в самый раз. На следующий день Мила торжественно преподнесла сыну мужские французские туфли из телячьей кожи:

— Вот! Примерь-ка.

— Мам, вот это да, какие мягкие! Эти ботинки даже разнашивать не придется…

— Разумеется, Франция! И выбрось свои потрепанные кеды, чтоб я больше их не видела.

— А эти ботинки… они такие… нарядные, светлые… цвета кофе с молоком, подошвы желтые, на них же грязь сразу будет видна… — Брат Тима завистливо вертел в руках один ботинок.

— В отличие от тебя, Дима по грязи не шлендает, ему можно светлое покупать!

— Спасибо, мам, мировые туфли, — благодарно улыбнулся Дима. — Дорого?

— Да нет, тридцатка, — Мила повернулась к мужу, — фарцовщики содрали бы сотню, но это — госцена, Лидка достала — у нее свояченица в военторге работает.

— Я тоже от таких не отказался бы, — мечтательно погладил французскую кожу Пилюгин-старший.

— Диме туфли нужны по делу — ему с девушками надо встречаться, а ты свою норму по свиданиям уже выполнил.

Илья Ильич покорно кивнул и спрятался за газетой «Советский спорт». Дима, не снимая обновки, отправился в соседнюю булочную за хлебом. Вернулся не скоро — прошелся по району.

Протирая замшей запачканные районной грязью новые туфли, Мила вздохнула:

— Пожалуй, кеды выбрасывать пока не будем, по нашим улицам можно и в кедах ходить. — Она полюбовалась туфлями и убрала их в коробку. — В университет в них пойдешь первого сентября.

— А как же бегать на свидания? Вдруг девушка нашей районной окажется? — Илья Ильич подмигнул Диме.

— Насчет свиданий мы сами разберемся… без специалистов, — отрезала Мила. И тоже подмигнула Диме.

Инна с Толей мечтали родить девочку, хотя по форме живота и каким-то косвенным признакам врачи предрекали мальчика. Когда Инне после долгих мучительных родов показали ребенка, она оцепенела. «Какой странный мальчик», — думала она, разглядывая сквозь пелену пота красное сморщенное тельце.

— Мамаша, ну что, говори, кого родила-то? — Акушерка вертела перед Инной младенца, требуя ответа. — Ну, скорей…

— Кажется, девочка…

— Господи, я уж думала, ты слегка свихнулась от потуг…

— Но врачи диагностировали мальчика…

— Да что они там в этих женских консультациях понимают, тоже мне, специалисты…

После недолгих счастливых раздумий девочку назвали Надеждой. Надя казалась чистым ангелом — голубоглазым, улыбчивым, с ямочками на щеках и пухлых локоточках.

Прошло несколько месяцев, родительское счастье омрачалось только недостатком грудного молока у Инны. Надя почти не набирала вес, была самой худенькой и маленькой из всех встречаемых в парке и поликлинике младенцев. Детский врач велел вводить прикорм. Инна, старательная ответственная мама, прикорм готовила по инструкции. Овощи варились, протирались и выкладывались на красивую детскую тарелочку по совету специалистов.

Девочка упорно сопротивлялась. Ангелочек специалистам не доверял, выталкивал языком ложку и плевался едой так, что Инне каждый раз приходилось отмывать кухню. Малышка упорно не набирала положенный вес. Этой горестью Инна делилась со всеми встречными-поперечными, в том числе с соседкой с первого этажа — дородной Галей, мамой толстощеких годовалых двойняшек. Те забавно ковыляли, цепляясь друг за друга паровозиком, звонко шлепаясь на толстый красный ковер. Молоко у Гали только недавно закончилось: своими полными грудями-дыньками Галя могла выкормить целый батальон. Галькины пацаны, розовощекие и упитанные, как рекламный бутуз на пачке «Геркулеса», могли рекламировать любую еду.

Галя строго спросила:

— Инна, а почему ты не кормишь дочь овощными пюрешками? Мои лупят за обе щеки…

— А Надя выплевывает! — воскликнула Инна, и ее подбородок предательски дрогнул. — Ну не нравится девочке овощное пюре, и все тут!

— Странно. А как ты его делаешь?

— Ну как… как написано: варю картошку, морковку, капустку, потом давлю толкушкой, чтоб пюре мягким было. Иногда добавляю свеклу, иногда горошек. Галя, мне приходится все съедать за нее, она наотрез отказывается глотать, даже если мне удается засунуть ей ложку пюре в рот. Поправляюсь я, а не она.

— Попробуй твоей капризуле дать мою пюрешку — я миксером овощи взбиваю.

Результат, как говорится, превзошел все ожидания: капризуля Надя проглотила пюре чуть не с блюдечком. Инна взглянула на Толю и безапелляционным тоном изрекла:

— Значит, все дело в миксере.

Толя немедленно поддержал:

— Я понял, будем искать.

Местонахождение магазина «Лейпциг» в 1980 году знали не только москвичи, но и приезжие: туда, прямой поставкой из ГДР, поступали отличные немецкие товары. В районе Теплый стан «Лейпциг» был самой оживленной точкой на карте — вокруг всегда толпились взволнованные очереди. Люди надеялись хоть что-то купить: в Лейпциге каждая мелочь заметно отличалась от тусклого советского ширпотреба качеством, яркостью и заботой о потребителе. Не зарастали тропы в такие магазины, как «Бухарест», «Будапешт», «Польская мода», «София» и другие. Однако Толя был уверен, что у бытовой техники должно быть исключительно немецкое качество, поэтому отправился в дальний путь: с севера на юг Москвы.

Толя был человеком дотошным. Исследовав ситуацию на месте, выяснил, что поступления миксеров народ ждет месяцами, записываясь в какие-то черные списки, чуть ли не ежедневно отмечаясь по подъездам ближайших домов. Молодой отец принял единственно возможное в те времена решение. Когда вещь срочно нужна, а ее нет в наличии, ее можно достать из-под полы/прилавка, то есть оговорив другую сумму с продавцом, подождать (иногда и ждать не требовалось), пока он вам найдет искомый товар.

Продавец — полный розовощекий мужчина в полном расцвете лет — внимательно оглядел молодого человека, выслушал запрос и отрицательно покачал головой:

— Ну что вы, миксер — острый дефицит, он всем нужен. Ничем не могу помочь.

— Но вы поймите, я пойду на все! Моей девочке уже полгодика, а она ничего не ест, вес не набирает, и только немецкий миксер может нас спасти. — Понизил голос и добавил: — Согласен на любую цену!

По ту сторону прилавка повисла тишина. Продавец внимательно рассматривал Толю.

— Вася-я-а-а-а-а, — нарушил молчание цветущий продавец, кивнув пробегавшему мимо подсобному рабочему. У того было нездоровое зеленоватое лицо, синий халат и черный берет. За ухом торчала сигарета. — Помоги товарищу, ему надо.

— Поймите, товарищ, мне ооочень надо!!! — Толя схватил Васю за полу халата, потому что рабочий замахал руками и попытался скрыться.

— Сергеич, ты чё? Опять на меня валишь? Достал, уйду в «Прагу»!

— Вася, не дрейфь, видишь, человек скромный, вежливый, иди перекури с…как вас зовут? — обратился продавец к Толе.

— Анатолий.

— Вот, перекури с Толей, остынь, даю тебе десять минут.

Обнадеженный Толя радостно поспешил за Васей во внутренний двор магазина, лихорадочно нащупывая купюры по пять и десять рублей. Сколько стоит миксер, он понятия не имел и теперь потел от волнения, страдая, что денег не хватит, но надежда теплилась, не зря же они так дочку назвали.

— Толян, вижу, парень ты хороший… и тебе позарез надо… помочь?

— Помогите, пожалуйста, Вася! А сколько…

— Тс… ты чё? Нисколько. Мы здесь не торгуем, просто курим…

— Понял, простите, Вася, но я не курю…

— А придется. Не навлекай подозрений, возьми хотя бы папироску.

Толя повиновался, взял папироску, которую Вася вынул из-за другого уха, и послушно застыл с вонючей папиросой во рту, ожидая последующих указаний.

— Значится, так. Придешь на станцию Беляево завтра в 10.00. У первого вагона в центр будет ждать человек. Пароль: «Номер моей очереди — девять, а у вас?» Человек ответит: «А у меня — сорок». Дашь ему конверт с сорока рублями, получишь коробку и бывай… Усёк?

— Усёк. А коробку проверять надо будет?

— А конверт твой надо проверять?

— Что вы, я человек честный…

— И у нас все путем, только подожди пять минут, пока человек в конверт заглянет. Если что, ты знаешь, где меня найти, усёк?

— Да, спасибо вам огромное.

— Бывай, пошел я, некогда мне тут.

На станции Беляево — толпы пассажиров. Все торопятся, деловито впрыгивают в вагоны. Толя пропустил несколько поездов, внимательно всматриваясь в каждого прохожего, но никто не останавливался и не подавал никаких знаков. Минут через десять Толя заметил издали лениво бредущего по платформе небритого мужика с рюкзаком. Мужик остановился возле первого вагона и посмотрел на часы. Сердце у Толи заколотилось. Он! А почему с рюкзаком? А вдруг вместо миксера у него в коробке окажется мусор? Или неисправный миксер. Да нет, вряд ли этот мужик — тот самый человек. Наверное, ждет кого-то. Толя нервничал, мужик смотрел себе под ноги и ждал. Толя оторвался от колонны, сделал шаг и пролепетал: «Здрасьте. У меня номер очереди — девять, а у вас?» Пароль сработал, мужик заглянул в конверт, после чего достал из рюкзака запечатанную коробку с нарисованным миксером и вручил Толе.

История закончилась счастливо. Отоваренное дитё отныне за обе щеки трескало воздушное овощное пюре и поправлялось.

А сколько на самом деле стоил миксер… да кто ж его знает.

В начале восьмидесятых годов автомобиль в СССР можно было купить по предварительной записи на предприятиях. Очереди на покупку потенциальные автовладельцы, сотрудники предприятий ждали годами. Обычно на весь коллектив предприятия, министерства или НИИ выделялось пять-шесть машин, профком рассматривал заявления, а партком и администрация утверждали список достойных. Горячие жители Кавказа, особо страждущие и нетерпеливые, бороздили авторынки в поисках своих железных «коней». Похлопывая по оттопыренным карманам, джигиты с восторгом осматривали отретушированные автомобили, не догадываясь, в каких переделках и скачках перепродаваемые «кони» могли участвовать.

Зина собирала чемодан. Стоял разгар июльской жары — пора летних отпусков. У семейства Линьковых впереди две счастливые недели в Гаграх у Зининых родителей. Завтра они с Левой сядут в поезд и вырвутся наконец из городской духоты. Счастье!

Требовательно прозвенел телефонный звонок, спугнувший с подоконника пару упитанных сизарей.

— Это квартира Линьковых? Вы, наверное, Зина?

— Да, а с кем я говорю?

— Это зампредседателя профкома Клавдия Васильевна Попова. — Басовитый голос выдавал его владелицу — наверняка крупная, курящая, властная женщина. — Зина, мы же с вами знакомы, помните, встречались на юбилее института? Тогда все наши мужчины Льву Ивановичу позавидовали: какая молодая и красивая жена…

Зина напряглась, вспоминая.

— Да-да, конечно, Клавдия Васильевна, я вас слушаю.

Профсоюзная деятельница торжественно забасила в трубку, что Зине и ее мужу… таинственная пауза… короче, им обоим подфартило.

— Понимаете, в институте такая ругань пошла, сотрудники чуть не передрались, а потом всплыла кандидатура Льва Ивановича, и все притихли. Понимаете, какая удача: все единогласно одобрили.

— Ничего не понимаю, Клавдия Васильевна. Что и куда одобрили Льва Ивановича?

— Зиночка, вы разве не в курсе? И Лев Иванович не в курсе? Весь институт неделю гудит как улей. Понимаете, нашему НИИ в этом году дали квоту не на пять машин, как в прошлом, а на шесть! Две «Волги», «Москвич», два «Запорожца» и «Жигули». «Волги», естественно, начальству. «Москвич» — главному консультанту. «Запорожцы» — ветеранам войны. А вот из-за «Жигулей» разгорелся дикий скандал. Чтобы прекратить междоусобицу, наш председатель профкома помянул Льва Ивановича, и все притихли.

— Почему? Он ничего не просил, мы никакого заявления не писали…

— Вот в том-то и суть! Ваш муж — ангел, а не человек. Он же у нас главный специалист, ветеран труда, а от предприятия никогда ничего, даже путевок льготных не брал, скромный наш, то есть ваш Лев Иванович.

— Да уж, из-за его скромности, у нас — ни дачи, ни машины, ни квартиры нормальной, тоже мне ценный специалист…

— Поэтому, дорогая, я вам и звоню, чтобы вы его правильно настроили, раз сам (!) председатель выдвинул кандидатуру Линькова. А то ведь Лев отмахнется, откажется. Будет, понимаете, идеологически неверно. Надо, чтобы именно Лев Иванович получил автомобиль — это единственный мирный выход из-за дополнительного авто, будь оно неладно…

— Я… не знаю, попробую его уговорить.

В тот же день Зина выдержала осаду.

— Я не хочу быть никому и ничем обязанным, заруби себе на носу! Как ты не понимаешь, Зиночка, я — независимый человек и прогибаться не намерен.

— Левушка, дорогой, при чем тут прогибаться? Тебе выделяют машину за заслуги перед родным предприятием, на котором ты двадцать лет пашешь, вкалываешь как каторжный, неужели не заслужил?

— Я не хочу никакой роскоши…

— А машина, мой дорогой, не роскошь, а средство передвижения…

Зина тряхнула головой, и в зеркале красиво блеснули новенькие золотые сережки. Сережки преподнес Зине пылкий любовник Вахтанг. У Зининого ухажера было иное отношение к роскоши, чем у бессребреника Льва Ивановича. Молоденькую аппетитную Зиночку Вахтанг водил по грузинским ресторанам, хвастаясь перед земляками. Те цокали языками, провозглашали длинные витиеватые тосты. Вахтанг задаривал свою «Белоснежку» ювелирными украшениями, которые супруга предъявляла Льву Ивановичу как дешевую бижутерию, купленную за копейки в районном универмаге. Лев Иванович морщился, рассматривая Зинино пристрастие к дешевым побрякушкам как забавный женский недостаток.

— Зачем, Зинуля, меня уговаривать, цитируя банальную поговорку про средство передвижения? Ты только настраиваешь меня еще больше против… и, кстати, денег у нас на машину нет, так что она точно роскошь. Ты знаешь хотя бы, сколько это передвижение стоит?

— Да, мне сказали: примерно пять с чем-то…

Лев Иванович выразительно пожал плечами, взял со стола газету и отправился переваривать ужин на любимый диванчик, по дороге бормоча:

— Видишь, золотце мое, не пить, не есть года два, потом купить и нервничать, что угонят, и всякие прочие неприятности, к тому же учиться водить в моем возрасте как-то не солидно…

— Левушка, не горячись, я что-нибудь придумаю, поговорю с родителями. Они все равно собирались продавать дом и покупать квартиру… короче, сядем завтра в поезд и всё спокойненько обдумаем.

Лева обреченно закрыл газету и повернулся на бок:

— Поступай, как знаешь, я в этом не участвую. Купила бы ты лучше себе новые бусы…

Зина немедленно перезвонила Клавдии Васильевне:

— Все в порядке, уговорила. Только завтра мы уезжаем в отпуск, а когда вам деньги надо будет сдать?

— Что вы, моя дорогая, это не мне деньги, а магазину. И до денег, понимаете ли, еще далеко. Пока записываю вас в число будущих автовладельцев, и езжайте преспокойно в отпуск. По возвращении принесете в профком конверт с почтовой открыткой и вашим домашним адресом, и не забудьте наклеить почтовую марку. Мы передадим открытку в магазин. Когда подойдет ваша очередь, к вам придет эта самая открытка, тогда и поедете туда с деньгами. Понимаете?

С родителями Зина, как и предполагала, договорилась быстро.

— Конечно, доча, у вас будет своя машина, как удобно! И по Москве ездить, и к нам на юг. Сколько можно мотаться по поездам и самолетам? Пусть Иваныч пока на права сдает, а мы дом продадим и поселимся в квартире, не молодеем же, тяжело воду таскать и в саду пахать, печку зимой топить, а в квартире — ванна, теплый душ, туалет. Прямо сплю и вижу. Купим квартиру, остальные деньги — ваши.

— Лева сдаст на права? Ха-ха, мамочка! Умора! Скорей медведя можно научить водить машину, чем моего Льва Ивановича. Я сама сяду за руль и буду его возить.

Пока родители продавали дом, Зина успела закончить автошколу и получить права. О машине не было никаких известий, что весьма кстати, ведь еще нужно съездить в Гагру забрать деньги. На тысячу рублей раскошелился Лев Иванович, тысячу подарил Вахтанг, три тысячи ждали у родителей.

Как Зина ездила за деньгами, отдельная песня. Лев Иванович, естественно, отмахнулся:

— Ты меня не трогай, у меня сдача проекта!

— Ну и черт с тобой, одна поеду, — разозлилась Зина, — вот наказание: муж есть, а мужика в доме нет…

От помощи Вахтанга отмахнулась — не хватало еще родителям про любовника узнать, она даже подругам его не показывала, хотя было чем похвастаться. Однако речь сейчас не о нем. Зина решила ехать в купейном вагоне: там публика приличней, чем в плацкартном. Поехала с маленькой дамской сумочкой через плечо. Мама, встретив, ахнула. Вот доча храбрец, так храбрец. Так и поехала обратно с маленькой сумочкой. Домой даже авоську с фруктами не повезла. Три тысячи рублей купюрами по три, пять и десять Зина завернула в газету. Толстая пачка еле поместилась в сумочку, зубную щетку и ту пришлось оставить. Стараясь не думать о том, что в сумочке — почти годовая зарплата мужа, Зина вошла в купе. Слава богу, попутчиками оказалась пожилая семейная пара, Зина сразу успокоилась, но ненадолго. На следующей станции дверь в купе открыл четвертый пассажир — мужчина средних лет с пыльным рюкзаком. Вид у него был подозрительный. В другое время Зина и внимания бы на него не обратила, такой он был невзрачный, но сейчас ее все настораживало. А вдруг вор? Слишком сосредоточенно окинул он купе и попутчиков. У Зины по спине побежал холодок. Подозрительный тип. Мужчина положил свой рюкзак на полку и полез наверх — стелить белье. Зинино место тоже было верхним. Куда же теперь девать сумочку? Если она сейчас начнет ее прятать под подушкой, он заподозрит, что там что-то ценное, и стащит ночью. Зина как можно небрежней повесила сумочку на крючок возле двери, взяла полотенце и буквально заставила себя пойти умыться перед сном. Внутри все сжималось от страха. Одна надежда на пожилую пару. Туалет был кем-то занят так долго, что впору все бросить и бегом в купе. «Вот идиотка, авантюристка, — ругала себя Зина, — почему нельзя забрать сумку от греха подальше и с ней пойти в туалет? Да теперь уж нет, беготня с сумкой привлечет ненужное внимание…»

Зина напряженно ждала, приказав себе ни о чем плохом не думать, наконец туалет освободился, и она вернулась в купе, умытая и спокойная. Супруги спали. Мужчина, отвернувшись к стенке, слушал маленький походный радиоприемник. Рюкзак валялся у него в ногах. Зинина сумочка висела на месте. Застелив постель, Зина тихо и незаметно сняла с крючка свой бесценный кошелек и постаралась бесшумно нацепить ремешок сумки себе на шею. Если потащат, то только вместе с ней. Заснуть долго не могла — не давала покоя страшная мысль: а вдруг сумку без нее открывали? Проверить все ж надо, не дай бог чего, милицию звать. Зина накрылась с головой и под одеялом осторожно приоткрыла сумку. Перевязанная пачка разноцветных купюр была на месте. Газета не помята. Зина подтянула колени к подбородку, свернулась калачиком, попыталась забыться, но все равно беспокойно проворочалась до утра.

На площади Курского вокзала десятки людей тесно толпились в ожидании такси. Без очереди пропускали только ветеранов ВОВ и грудных младенцев. Зина встала в хвост длиннющей очереди. Посмотрела на часы. Скоро надо на работу, а тут, кажется, на добрых полтора часа потянет. Да еще Зина вспомнила, притопнув с досады ногой, что она балда: денег-то на такси нет! Смешно: три тысячи лежат в сумочке, а трех рублей отдельно нет — не вытаскивать же из пачки. Эх, Лева, Лева, нет чтоб встретить. Пришлось тащиться на метро. Пока ехала до дому, онемела рука — так сильно прикрывала сумочку локтем.

Лев Иванович открыл дверь, отступил в глубь квартиры, пропуская запыхавшуюся жену, поднявшуюся пешком на восьмой этаж из-за того, что не хотела ехать в лифте с незнакомыми молодыми людьми:

— Бедовая ты у меня, Зинка! Коня на скаку остановишь…

— Если понадобится, остановлю, — резко рубанула Зина, — поехали быстрей на работу, а то опоздаем.

— А деньги? Нельзя же их так просто оставлять в квартире, надо их с собой взять или спрятать… а как? Сейфа у нас нет…

— Какой еще сейф?! Я везла деньги поездом, потом в метро, кругом толпа, и никто не обратил внимания. Просто не надо думать о том, что в квартире лежит крупная сумма. Надеюсь, ты никому не сообщил, что я привезу деньги? Знаешь, страх притягивает. Я, как только это поняла, сразу перестала бояться.

Прошли три месяца, зима — дороги замело, снег под ногами скрипел, окна автобусов и троллейбусов покрыты тончайшими ледяными узорами. В профкоме заверили, что все нормально: люди ждут открыток минимум по полгода, а то и целый год. Лев Иванович извелся: боязно такую огромную сумму в доме держать, а на сберкнижку под проценты не положишь, ведь неизвестно, когда снять понадобится…

Наступил день, когда Лев Иванович вынул из почтового ящика открытку и, взволнованный, принес ее Зине.

— Это же твой почерк, Зинуля? А почему твою открытку к нам в почтовый ящик положили?

— Да потому, балда ты эдакая, что это — та самая открытка, которую мы могли получить еще летом. Это означает что? — Зина легонько толкнула недоумевающего мужа и щелкнула по носу. — Что подошла наша очередь!

Утром супруги позвонили в магазин и выяснили, что товарищ Линьков должен явиться в магазин с паспортом и деньгами. Зиночка, поддерживая Льва Ивановича под руки (скользко), двинулись в путь. В магазине деньги у них приняли и пересчитали, пробили чек, выдали квитанцию и велели ехать на другой конец города, на автосклад. По дороге супруги заспорили, какого цвета брать машину.

— Зиночка, исключительно белую. По закону физики белый цвет самый приметный. Автомобиль виден на дороге издалека, следовательно, опасность столкновения в разы снижается.

— Ты же знаешь, Лева, что мне нравится голубой — он мне под цвет глаз пойдет. Ты забыл, что рулю я, значит, мне и выбирать…

На складе они встретили несколько человек с такими же квитанциями. Все взволнованно перешептывались. На квитанциях были указаны разные модели «Жигулей». Линьковы встали в очередь. Конкуренты сокрушались, что сегодня особо выбирать не из чего — цветов мало, — но ничего не поделаешь, придется брать, что дают.

Когда Зину с Левой пригласили наконец на площадку, они увидели издалека ярко-красные «Жигули ВАЗ 21011». Других машин не было видно.

Лев Иванович оторопел:

— Зиночка, мы не поедем в этом пожарном ведре на колесах…

Зиночка скрипнула зубами, но взяла себя в руки и, вздернув подбородок, с очаровательной улыбкой повернулась к сопровождающему их продавцу:

— Будьте любезны, подскажите, пожалуйста, можем ли мы подождать автомобиль другого цвета?

— Если вы откажетесь, — сопровождающий, угрюмо забубнил, — машину возьмут следующие по очереди. Некоторым сегодня вообще машин не хватило, и неизвестно, сколько еще ждать придется, пока из Тольятти придет новая партия. Как поступают с отказниками, не знаю, до сих пор никто не отказывался, но вы можете попробовать…

Зиночка торопливо засуетилась:

— Простите, уважаемый товарищ, мы ни в коем случае, не отказываемся, я просто поинтересовалась.

Лихо выезжая из ворот склада, Зиночка повернулась к судорожно вцепившемуся в кресло мужу:

— Зато, Лева, нашу «Ладушку» трудно будет не заметить. Вот только придется мне где-то раздобыть красные зимние сапоги.

Среди глупых кукол и невзрачных коричневых мишек Тоня пыталась отыскать что-то особенное для дочки. Поиски шли месяц. Настене исполнялось семь лет, оставалось последнее лето, чтобы девчушке наиграться вволю, а потом начнется школа, будет не до игрушек. Тоня ходила в «Детский мир» вечерами как на вторую работу, ждала, вдруг «выкинут» что-нибудь импортное, ведь ничего же купить просто так нельзя, даже элементарные цветные карандаши. За коробкой чешских карандашей люди стояли в очереди потому, что у чехов в наборе много ярких цветов и оттенков, а карандаши отечественного производства не радовали цветовой гаммой, вдобавок были жесткими и царапали бумагу. У дочки все должно быть самым лучшим, Тоня не жалела сил, чтобы достать. Пусть папы нет, зато все остальное с лихвой, пусть девочка даже не почувствует, что ей чего-то — кого-то! — не хватает.

До именин Настены осталось два дня — заканчивался май. Подарок к сентябрю Тоня уже припасла: тот самый прекрасный набор чешских карандашей и розовый польский школьный ранец. У коллеги сестра работала в магазине канцтоваров, и недавно к ним прибыла из Польши партия ранцев. Так эти ранцы даже не пустили в продажу: все «из-под прилавка» разошлось по своим. Вечером, когда дочка заснула, Тоня достала ранец, полюбовалась изящными серебристыми замочками и лакированными кармашками, вздохнув, аккуратно завернула в подарочную бумагу и убрала в шкаф. Видимо, придется дарить ранец на день рождения, если завтра ничего не найдется.

На следующий день Тоня вновь обежала все этажи «Детского мира», наизусть помня, где мишки и зайчики, а где куклы и мячики. Заглянула на всякий случай в отдел игрушечной мебели и остолбенела: там, на витрине, на крошечной белой деревянной кроватке лежал нежно-розовый пупс. Его маленькие нежные пальчики с розовыми ноготками высовывались поверх белоснежного кружевного покрывала, а голубые глазки блестели из-под черных ресничек. Тоня такой красоты в жизни не встречала.

— Сколько это стоит? — спросила Тоня, дрожащим пальцем указывая на колыбельку.

Продавщица непонимающе повернулась:

— Что стоит? Ааа… кроватка? Это — образец. Не продается…

— А пупс? Девушка, мне очень-очень нужен этот пупс! Очень! У дочки завтра день рождения.

— Вы не понимаете, что ли, женщина? Я же вам русским языком объясняю: пупс — образец. Он тоже не продается!

— Но вы же сказали, что кроватка — образец, а про куклу ничего не говорили…

— Кукла прилагается. Они с кроваткой комплектом идут. — Продавщица зевнула и посмотрела на часы.

— Девушка, миленькая, продайте мне этот комплект, умоляю! Я заплачу, сколько скажете, — понизила голос Тоня.

— Женщина, отойдите от прилавка, не то я администратора сейчас позову. Я же не могу вам продать выставочный образец — на нем и ценника-то нет. Нам администратор только утром эту коробку принесла.

Тоня не собиралась отступать: она горела решимостью.

— Девушка, вызовите администратора!

— Не буду я никого звать. Рабочий день у них закончился.

— Да? Что ж это они до шести работают, когда магазин до восьми?

— До шести тридцати они работают.

— Вот, а сейчас у нас всего шесть! Где сидит эта ваша администрация? Девушка, миленькая, выручайте!!!

— Господи, какая же вы настырная. Вон там, в конце коридора, дверь. Постучитесь, может, откроют, но вряд ли…

Тоня, не дослушав, ринулась к указанной двери. С такой горячностью города берут. Вскоре, зареванная и счастливая, она вылетела из кабинета с зажатым в руке клочком бумаги. Драгоценную записку Тоня трясущимися руками передала продавщице. Та недоверчиво взяла бумажку, уткнулась в нее и покачала головой:

— Как это вам удалось? А цена-то… надо же, не такая уж и большая. Идите оплачивайте в кассу.

— Девушка, с меня огромная шоколадка! А как мне это удалось, сама не понимаю!

Подарок произвел ошеломительное впечатление на всех гостей, даже на взрослых, а уж Настена, получив розового пупса в белой кроватке, просто забыла про все. Тоня была безмерно счастлива дочкиной радостью. Все последующие годы она аккуратно подновляла, подштопывала кружевное покрывалко и подкрашивала белым лаком для ногтей облупившуюся кроватку, чтобы дочкино счастье не кончалось.

Прошло тридцать лет. Настя сама стала мамой, жаль, бабушка Тоня не дождалась внуков — умерла, пока дочь носила под сердцем Полину. Каких только игрушек не покупала Настя маленькой Полинке. В современных торговых центрах есть все что душеньке угодно, но старенький розовый пупсик из мягкого пластика у Полинки вне конкуренции. Кукольная кроватка давно рассыпалась, но пупс хорош по-прежнему. Настя дает Полиночке поиграть с бабушкиной куколкой:

— Полиночка, умоляю, береги моего пупса…

— Мамочка, но ты ведь уже большая, а все в игрушки играешь, как маленькая.

— Зайка моя, этот человечек для меня — не игрушка, он родной.

Анастасия Владимировна всегда берет крошечного человечка во все поездки, даже в зарубежные командировки, благо размер куклёнка позволяет разместить его в дамской сумке. Один строгий таможенник, проверяя содержимое сумки, завидев куклёныша, даже взял его в руки, улыбнулся и погладил.

Мамин подарок, как ангел-хранитель, бережет Настю от невзгод. Она точно знает, что подарит пупса своей будущей внучке, маминой правнучке. Дождаться бы.

У Сани — проблема: приближается Восьмое марта, и опять непонятно что дарить. Уж очень хочется купить: а) недорогое, б) красивое, в) модное, г) нужное, д) что она сама себе не купит.

Всем известно, что подарки ищутся в главных универмагах страны — ГУМе и ЦУМе, — но проблема в том, что у Сани: а) денег немного, б, в) в красивом и модном он не разбирается, г) что жене нужно, не знает.

Полтора часа рысканья по ЦУМу ничего не дали. Саня впал в уныние. Единственные духи, запах которых ему понравился, стоили непомерно дорого — четвертак (двадцать пять рублей). Нет, при заработной плате младшего научного сотрудника в девяносто рублей больше десятки он никак не мог потратить, иначе им с Милой до конца месяца придется жить впроголодь. Отчаявшись, Саня, чуть не купил Миле блузку. В отделе трикотажа прямо перед нашим искателем возникла стихийная очередь, Саня случайно оказался первым, но какой брать размер, не имел ни малейшего понятия, и что делать, если блузка Миле не подойдет? Равнодушная продавщица терпела мужские терзания ровно минуту, затем вопросительно взглянула на очередь. Суетливые покупательницы, замахав руками, охотно оттеснили бестолкового мужика от прилавка.

Саня перешел через Театральную площадь в ГУМ и там метался целый час в пограничном состоянии между раздражением и отчаянием. Стрелки часов неумолимо приближались к закрытию магазина, силы были на исходе, ноги тащили Саню домой, но как уйти без подарка? Саня дозрел до того, что мысленно был готов пожертвовать половиной собственного отпуска. Обычно он отправлял жену в Уссурийск одну — тратить две недели на многочисленных родственников жены ему совсем не улыбалось, да и дорого летать вдвоем на Дальний Восток, лучше на юг. Саня постепенно настраивался на романтический ужин со свечами и семейную поездку к теще в подарок обеим.

Спускаясь по ажурной лестнице на выход, Саня вдруг заметил на площадке между этажами оживленную группку. Несколько женщин плотным кольцом сжималось вокруг бойкой девахи, негромко зазывающей прохожих:

— Дева-ачки, тушь, памада, румяныыы, недорого…

Саня перемахнул несколько ступенек, свалившись, как коршун на стаю квохчущих кур, торопливо кинувшихся врассыпную.

Девица, завидев неизвестно откуда взявшегося мужчину в серой куртке, испугалась, что попалась сотруднику ОБХСС, и немедленно ретировалась, скомкав и покидав свои кульки в огромную клетчатую сумку. Обескураженный Саня понял, что упустил именно то, что так долго искал. Он принялся методично прочесывать все линии ГУМа, соображая, что девица далеко не уйдет, раз уж пришла с товаром.

Универмаг пустел, девицы нигде не было. Все еще не в силах бросить поиски, Саня задумчиво отправился искать мужской туалет, но наткнулся на женский. И тут же заметил возле туалета какое-то мельтешение, знакомую суету. Понимая, что у него последний шанс, Саня одним прыжком оказался у дверей и грозно рявкнул:

— А ну-ка показывайте, что там у вас!

Три женщины, недовольно фыркнув, скрылись за дверью, а девица не успела. Трясясь от страха, раскрыла хозяйственную сумку и принялась разворачивать свертки и доставать коробочки:

— Вот тут помады разные, а это тени — наборы двух видов, еще карандаши для бровей…

— Сколько стоит?

— Нисколько не стоит, берите так, за бога ради…

— Вот еще!

— Ну, пожалуйста, берите так, мне ничего не надо, только отпустите. — Нос у спекулянтки покраснел, руки дрожали.

— Гражданка, не спорьте со мной! Сколько стоит вот это?

— Два пятьдесят.

— А это? В коробочке? И вот еще это…

— Три рубля. А это — четыре. Ничего сверху, клянусь! Из Польши тетя привезла, а мне столько не надо, вот решила поделиться, не достать же нынче ничего…

— Значит так. Я беру это, это и это. Сколько с меня, благодетельница?

— Ой, что вы, ничегошеньки…

— Гражданка, получите немедленно с меня деньги, и чтоб я вас тут больше не видел! — гаркнул Саня, вручил девице десятку и, не оглядываясь, страшно довольный собой, чеканно печатая шаг, словно был при исполнении, двинулся к метро.

Маша трудилась в Министерстве торговли. В торговле дела шли неплохо, но знал об этом лишь тот, кто имел к ней отношение. В министерство периодически проскальзывали незаметные женщины с большими сумками, этакие предшественницы «челночниц» девяностых годов. Они ходили по «своим» отделам и разносили разнообразные товары, как коробейники. В девяностых зарплаты на фабриках, где они трудились, выдавали продукцией собственного производства — денег на зарплату не было. В Машин отдел зачастила бойкая Шура с павловопосадскими платками. В отделе работало всего восемь женщин, а платков сотрудницы уже накупили столько, словно их было в десять раз больше.

Шура умела уговаривать и расписывать достоинства своего товара. Маша, не в силах противостоять соблазну красоты, покупала и покупала новые платки. Расцветка у платков была в основном классической: красные цветы на белом фоне или белые цветы на красном фоне, но Маша выбирала редкие экземпляры, где красные цветы были, например, на черном фоне, а синие — на белом. У нее дома уже собралась целая коллекция: шелковые, хлопковые, шерстяные, с бахромой длинной и короткой, платки и шали плотные и тонкие, яркие расписные, глаз не отвести.

Хитрая Шура приезжала в министерство ровно на следующий день после зарплаты, пока все были платежеспособными и в хорошем настроении. Сегодня торговля шла особенно бойко, поскольку Шура продавала за полцены: изделия были с небольшим браком — где-то рисунок бледный, где-то бахрома разной длины, — но все это было несущественно и незаметно, так что платки расхватывались как горячие пирожки. Маша приказала себе не смотреть: «Просто уйду в обеденный перерыв на улицу, да и дело с концом…» Так и поступила. Но, вернувшись, обнаружила на столе необыкновенный платок — дивные желтые розы на синем фоне.

— Тебе, голуба, везла, как лучшей покупательнице, редкий платок. Сама не встречала подобной расцветки — какая-то молодая художница сделала.

— Ну, спасибо, Шурочка, удружили вы мне, теперь уж ничего не остается, как купить.

— Бери-бери, не пожалеешь.

И ни разу Маша не пожалела о покупке. «Желтые розы на синем» отныне любимый платок для торжественных случаев. С годами Маша располнела, наряжаться стеснялась. Платки ее очень выручали, скрывая то, что не хотелось демонстрировать. Стоило надеть платок с желтыми розами, сразу море комплиментов от мужчин и, что особенно приятно, от женщин. В конце восьмидесятых, при Горбачеве, открылись границы, люди спокойно стали выезжать, если деньги были. А еще наступила эра видеомагнитофонов. В СССР они продавались по цене автомобилей и даже квартир, поэтому самой заветной мечтой всех выезжающих за границу было наскрести денег и купить там видеодвойку по нормальным человеческим ценам, но как наскрести, когда валюту меняли с гулькин нос? Все везли с собой, кто что мог, на продажу, чтобы подзаработать и купить вожделенное. Советское, русское тогда вошло на Западе в моду, так что матрешки и балалайки, шапки-ушанки и расписные платки раскупались с лету. Машин сын с приятелем решили махнуть в Швецию попытать счастья:

— Мам, я там куплю видик, и все девушки будут моими. Ты же мечтала, чтоб я женился?

— Конечно, Лешенька!

— Ну вот и пособи: дай, мать, платки — я их продам и куплю магнитофон.

— Ну что ж, для такого важного дела мне не жалко. Возьми. Только прошу тебя, Леша, вот этот с желтыми розами, оставь на самый крайний случай, если без него уж никак не обойтись. Очень я люблю этот платок. Пусть он будет твоим НЗ (неприкосновенный запас).

Вернулся Леша из Швеции страшно довольный. Платки разошлись на ура. Продал, разумеется, все, что было с собой, зато купил не только видеомагнитофон, но и фирменные сигареты, а матери — всякие специи, чай с пряностями, коробочку конфет. Маша, конечно, погоревала из-за «желтых роз», ну да бог с ними. Сын счастлив, с девушкой начал встречаться, а это — главное.

Через несколько лет, когда Интернет пришел в каждый дом и Маша научилась общаться в социальных сетях, школьная подруга Даша Добродеева нашла ее в Одноклассниках. Оказалось, Даша лет двадцать назад вышла замуж за датчанина и живет теперь в Дании.

— Где ж еще жить Даше, как не в Дании, — засмеялась Маша.

— А Машам нужно жить на Мальте, — подхватила Даша.

Даша немедленно выслала подруге приглашение, Маша положила в чемодан для Дашиной семьи продуктовый набор с бородинским хлебом, гречкой, шпротами, сгущенкой и батончиками «Рот Фронт». Соскучившаяся по русской еде Даша была в восторге. Ее детям, выросшим в Европе, из всего понравилась лишь сгущенка. Время подруги провели очень душевно. В последний день перед отъездом Даша спохватилась:

— Машуня, а что ж ты себе ничего не купила? Все родным да знакомым, а как же ты?

Открыла Даша огромный шкаф и давай метать оттуда вещи: брюки, юбки, блузки, платья. Все модное, красивое и дорогое, но Маше маловато. В школе подружки были одинаковыми, как близняшки, а сейчас Маша на пару размеров побольше будет. Расстроенная Даша сняла с верхней полки плетеный короб, и тут в Машу полетели шарфы, платки и шали. Среди воздушной разноцветной тучи показалось что-то очень знакомое. Желтые розы на синем фоне! Маша изумленно кинулась к куче, разгребла и вытянула оттуда свой любимый павловопосадский платок:

— Дашенька, милая, откуда у тебя платок?!

— На маркете купила, но носить мне этот платок совершенно некуда. Буду бесконечно рада, если ты его возьмешь себе. Он не только красивый, но еще и теплый.

Маша кинулась обнимать подругу:

— Вот это лучший подарок для меня!

И рассказала Даше историю с платками.

— Так в жизни не бывает, — поразилась подруга, — только в кино. Неужели тот самый? А как обрадуется сыночек, когда увидит платок: его, наверное, до сих пор совесть мучает, что мамин НЗ не сберег.

Маша кивнула, подруги прослезились. Маша с платком больше не расставалась. Конечно, этот платок немного отличался от того, который она покупала в Москве, бахрома другая и розы помельче, это она потом разглядела, но Дашу разочаровывать не стала.

Ира часто вразумляла подруг, жалующихся на непослушных детей:

— Вы потакаете глупым капризам, а надо знать детскую психологию…

В доказательство приводила многочисленные факты из жизни собственного ребенка, доказывающие, что примерное поведение вытекает из теории правильного воспитания. Ира подолгу болтала с подругами возле детсада, а Степа, переминаясь с ноги на ногу, терпеливо ждал, когда женщины наговорятся.

— Мой Степка никогда не капризничает, потому что знает: бесполезно. Вы боитесь стать строгими, балуете, волнуетесь по пустякам, вот вам истерики и закатывают. Не представляю, чтоб я сделала, если б мой завалился на пол, как твой, Лен, и начал ножками сучить, требуя купить игрушку. Убила б на месте, да, Стёп?

Шестилетний Степа привычно кивал маминой интонации, не слушая, о чем речь. Куда интересней наблюдать, как по маминому ботинку медленно ползет красненький жучок, за которым с охотничьим восторгом наблюдает уличный котенок. Довольная примерным поведением сына, Ира ласково трепала светлый пушистый Степин затылок, и подруги продолжали разговор, а мальчик — наблюдения «юного натуралиста». Подруги умилялись его кротости и бесконечно завидовали, понапрасну наговаривая на собственных чад.

Чаще всего Ира общалась с Аней — их дети ходили в одну группу. Аня никогда не жаловалась на своего ребенка и не просила советов у Иры, хотя ее Илюша был невероятным фантазером и озорником и ежедневно преподносил родителям сюрпризы. Наоборот, Ира сама просила Аню рассказывать об Илюшиных проделках.

— Как ваши дела сегодня?

— Изумительно! Наш Илюша лишил детский сад градусника.

— ?

— Представь, медсестра позвонила мне на работу, пришлось купить в медкабинет сразу два новых градусника, чтобы успокоилась…

— А куда он старый градусник дел? Это же опасная вещь, там ртуть…

— Вера Ивановна сказала, что детсадовский градусник улетел в неизвестном направлении…

— Как это? — Ира подняла одну бровь. В детстве она даже умела ушами шевелить.

— Илья градусник в космос отправил…

Ира присела на корточки и заглянула в глаза Илюше. Тот стоял, застенчиво ковыряя землю носком ботинка.

— Илюша, а почему именно в космос?

— Ну-у… он… это… такой серебристый, тонкий, легкий, как ракета, он должен был улететь…

— Ага, — Степа поддержал друга, — градусник вверх полетел, я видел…

— А потом куда подевался, а, Илюша?

— Не знаю, не нашли…

— Ну, ты даешь, — покачала головой Ира.

Аня, ласково потрепала кудрявый Илюшкин затылок:

— Ир, знаешь, это, наверное, после нашего недавнего семейного похода в Планетарий: космос теперь интересует парня больше всего.

— Понятно. Степа, ты готов? Мы двигаемся домой. Аня, Илюша, пока, до завтра…

— Я думала, мы еще погуляем…

— Свекровь телеграмму прислала, представь, приезжает на целую неделю, я выпала в осадок. Коля после работы на вокзал поедет встречать, а нам со Степой готовиться надо, ты ж понимаешь…

— Понимаю, удачи…

— Мам, что-что-что?! Бабушка приезжает к нам в гости?

— Да, будет целую неделю.

— Урррраааа!!!!

— Ура-то ура, но надо еще успеть убраться, а то бабушка нас отругает за беспорядок…

— А еще торт купить. Бабушка любит…

— Да, я помню: «Киевский».

— Ага, это наш с ней любимый тортик!

В магазине Степа затормозил возле большого холодильника и заканючил, выпрашивая мороженое.

— Этттто еще чтооо? Начинается?! Любимый внук приезд бабушки почуял и начал права качать?! Во-первых, Степочка, мы еще не ужинали, а сначала надо нормально поесть. Во-вторых, сладкое вечером, если ты, Степа, забыл, так я тебе напомню, вообще нельзя: ты и так растолстел у бабушки за лето. В-третьих, не отвлекай меня на всякую ерунду, а то я забуду, что хотела купить, понятно?!

— Понятно. Маа-ам, но ты же все равно торт купишь, а я его вместе с бабушкой попробую, ты же разрешишь… после ужина, да? — Степа умильно заглянул маме в лицо.

— Посмотрим на твое поведение…

— Мам, мам, мам, ты же всем говоришь, что я — примерный. Купи тогда хотя бы чупа-чупс, он недорого стоит…

— При чем тут дорого-недорого? Степ, отстань, я уже забыла, что кроме торта надо купить…

Степа надулся, замолчал, крепко вцепившись в продуктовую тележку. Через пять минут ему стало скучно, и он стал толкать тележку быстрее, шпыняя носком ботинка колесо, так что оно постоянно разворачивалось и тележку кидало во все стороны.

— Сейчас по рукам получишь!

— А я руками ничего не делаю…

— Степа, кончай дурака валять, пойди займи лучше очередь в кассу, видишь, сколько народу набежало после работы? Ужас!

Степа, закосолапив к кассе, пристроился в очередь за высоким мужчиной в белоснежной спортивной куртке и фантастически чистых белых кроссовках, будто только что в магазине их надел. И как некоторым удается бродить по улицам, не пачкаясь? Степе вот ничего белого не покупали, потому что у него всё быстро оказывалось в грязных пятнах, и «на белом особенно заметно и неприлично». Настроение совсем испортилось. Мамы на горизонте не было. За скучающим Степой уже выстроился хвост из трех человек. Мужчина принялся аккуратно выкладывать возле кассы пакеты с фруктами и конфетами, бутылки, какие-то коробки. Степа перевел тоскливый взгляд на полку перед кассой. Там высилась целая гора разноцветных шоколадок и чупа-чупсов разных размеров.

— Дя-енька, а дя-енька. — Степа, не выдержав, пискнул как можно жалобней и потянул за край белой куртки.

Мужчина обернулся и посмотрел сверху вниз:

— Что такое? Что тебе, мальчик?

— Не могли бы вы купить мне хотя бы один чупа-чупс? Я в жизни не пробовал его, не знаю даже, что там внутри…

Степа так вошел в роль, так себя зажалел, что в носу по-настоящему защипало, и он почувствовал, как крошечная слезинка выкатилась из левого глаза и сползла по щеке. Мужчина недоверчиво оглядел прилично одетого мальчика с сиротливо протянутой рукой:

— Ты это… с кем ты тут, ребенок?

— С мамой, она продукты выбирает подешевле, а меня послала очередь занять… мама бедная, у нее денег нет, она ни за что мне чупа-чупс не купит, ей надо продукты для бабушки.

Мужчина чуть помедлил, задумчиво погладил коротко стриженную Степину макушку, затем достал кошелек и кивнул кассирше:

— Посчитайте мне еще пару чупа-чупсов… каких тебе, ну, выбирай.

Степа, не веря своему счастью, поднял чистые голубые глаза на кассиршу, та улыбнулась:

— Давай скорей, что тянешь?

Степа быстро взял два самых больших леденцовых шарика на палочке, потом повертел головой во все стороны — мамы нигде не было видно — и деловито добавил маленькую шоколадку. Мужчина засмеялся. Кассирша ободряюще подмигнула Степе, мол, не робей, бери-бери.

— Ты вроде только про чупа-чупсы говорил. А шоколадку, значит, тоже не пробовал… чего ж тогда такую маленькую взял?

— Дя-енька, я… только один раз в садике… меня девчонки угощали, а мамка никогда ничего сладкого не покупала и не купит…

— Ну ладно, бери тогда уж большую шоколадку — тоже угостишь девочек. Девушка, сколько с меня, посчитайте быстрей, я тороплюсь, а ты… как тебя зовут?

— Степа.

— Прелестно. Степа, ты только все сразу не ешь, а то живот заболит. Ну, где ж твоя мамка-то?

— Не знаюююю… продукты ищет… дешё-оо-о-выееее.

Степа заморгал глазами, пытаясь вытрясти еще одну слезинку, но заплакать больше не смог, внутри было сплошное ликование.

— Ладно, пацан, вот твой кулек со сладостями, стой возле кассы, никуда не отходи, а то потеряешься. Мне бежать надо, а вы последите за ним, чтобы он мамку дождался, — обратился мужчина к кассирше.

— Вот больше мне делать нечего, у меня, между прочим, деньги, расчеты, очередь, не морочьте мне голову…

— Не волнуйтесь, я за ним присмотрю, — засуетилась полная женщина с сумкой на колесиках. — Я никуда не тороплюсь, передо мной еще три человека.

— Степаааа, ты где? — издалека послышался мамин голос.

Степа испуганно присел и начал распихивать по карманам куртки свою добычу. Затем смял бумажный пакет в кулак и встал как вкопанный:

— Мам, маа-м, маа-маа, я здесь, у кассы…

— Ты занял очередь, я что-то не пойму?! Почему ты рядом стоишь…

— Очередь ваша давно прошла, но у вас такой симпатичный мальчишка… вставайте передо мной. — Женщина подвинула сумку назад.

— Не столько симпатичный, сколько шустрый, — ехидно добавила кассирша, — не пропадет…

— Что вы имеете в виду? — нахмурилась Ира.

Степа быстро повернулся к маме спиной, сделал невинное лицо и так заискивающе заулыбался и заморгал кассирше, что та засмеялась:

— Да ничего, просто шустрик. Выкладывайте ваши покупки…

Придя домой, Степа самостоятельно повесил курточку на крючок и, расшнуровав ботинки, быстро побежал в ванную мыть руки, потом крикнул:

— Мамочка, я тебе сейчас буду помогать!

Мама недоверчиво покачала головой:

— Что-то с тобой случилось? Сладкое отрабатываешь? Все равно торт вечером не получишь. Утром с чаем… после каши.

— Хорошо… — кротко согласился Степа.

Ему поручили мыть овощи в пластмассовом тазике. В это время мама быстренько сварила Степе парочку мелко нарезанных картофелин, размяла их с горячим молоком и накормила Степу пюре с зеленым горошком. Потом вернулся с работы папа.

— Папа, а где бабушка?

— Ир, представляешь, телеграфистка перепутала числа. Мама завтра приезжает, а не сегодня.

— Да? Миленько.

— Вот здорово, мам, мы еще лучше успеем подготовиться…

— Малыш, какой ты у нас помощник вырос, не устаю удивляться, все же мама твоя — классный специалист по воспитанию.

Ира довольно улыбнулась. Приезд свекрови отсрочен еще на день, будет время отмыть ванну и унитаз, а то та всегда принимается их чистить в качестве живого укора невестке.

— Хорошо, мама на работу дозвонилась, и мне не пришлось мотаться на Ярославский вокзал. Ира, у нас есть, что поесть? Я голодный как зверь!

— Прекрасно, у меня все готово, чтобы накормить зверя. А ты, сынок, иди к себе в комнату, немножко поиграй, потом ляжешь, и папа тебе поставит пластинку со «Стариком Хоттабычем». Бабушку завтра встретим, так и быть, торт получишь вечером вместе со всеми.

— Хорошо, мамочка, можно я просто спать пойду, не надо пластинку…

— Да, дорогой, конечно, спокойной ночи. Стой, ну-ка дай лобик поцелую… не горячий ли?..

Степа послушно кивнул, подставил маме лоб и пошел в комнату. Ира встревожилась: что-то парень на себя не похож, не заболел ли? По дороге в комнату в темной прихожей Степа залез в карман своей курточки, тихонечко, стараясь не шуршать, достал чупа-чупс и… обмер, почувствовав на плече чью-то руку.

— Это как понимать?! — Мама включила свет.

— Это… чупа-чупс…

— Я вижу, что это, я не про то! Откуда он взялся?

— Из магазина…

— В смысле?!! Ты его украл??? Миша, иди сюда! Наш сын — вор!

Папа вышел из кухни, дожевывая бутерброд, сочувственно поглядел на побледневшие Степины веснушки и попытался успокоить жену:

— Ну-у, разве ж это вор, так, мелкий воришка…

— Миша, совсем не смешно! В доме вор растет, а ты отшучиваешься.

Тут Степа заревел по-настоящему. Ему не пришлось выдавливать из себя слезинки. Слезы текли в два бурных ручья. Он уткнулся в папин живот и пытался объясниться сквозь бурные потоки:

— Я-аа-аааа не-е у-уукраааал, мне-еее (два всхлипа) дяяя-енька па-па-паадарииил…

— Час от часу не легче! Что еще за дяденька? Где? Когда? Это что-то! — Ира не выдержала и шлепнула сына по круглой попе.

— Да погоди же ты наказывать, надо разобраться вначале, а не истерить…

— Ты бы чаще разбирался да пораньше домой приходил, мог бы сам за сыном иногда в садик заходить и по дороге воспитывать, по-мужски разговаривать. Вокруг Степы целыми днями сплошные женщины: воспитательницы, продавщицы, дворничихи, вахтерши. Ау, мужчины?! Вот так и возникают неизвестные «дяденьки»…

— Ир, не мешай все в одну кучу. Степа, что за дяденька?

— Дя-я-денька в магазине, он такой… весь в белом был…

— Чистый ангел, — не удержалась Ира.

— Подожди! Ты с ним когда и как познакомился, Степа?

— Сегодня в магазине. Я в кассу стоял…

Папа возмущенно оглянулся на маму:

— Та-а-а-ак, а ты сама где была? Как ты могла шестилетнего ребенка в магазине, где неизвестно кто шляется, одного оставить? Хорошо, не увели парня…

— Тебе хорошо наезжать. Ты ж на все готовенькое приходишь: вот стол накрыт, гости дорогие, а я, между прочим, тоже работаю, когда мне все успевать? В магазине народу полно, кто мне очередь в кассу займет, пока я продукты выбираю?

— Ир, ты могла меня попросить что-нибудь купить, я по дороге бы заехал…

— Ты вечно отговариваешься от моих просьб, тебе всегда некогда…

— Так, короче, вернемся к делу. Сынок, а с чего вдруг тебе дяденька конфету подарил?

— Я попросиииил…

— Просто взял и попросил?

— Дааа.

— Так ты что же у нас, попрошайка?

Степа растерянно посмотрел на папу и перестал плакать:

— Я хотел сладкого, а мама мне не покупала, она не разрешает сладкое, а мне очень хочется…

— Сынок, мама не просто не разрешает, она тебе добра желает, и я — тоже. На ночь сладкое вредно…

— Дааааа? А вы с гостями разве не едите на ночь?

— Мы — взрослые, нам уже можно, а ты еще маленький, вот вырастешь здоровым и будешь есть сладкое на ночь. Ясно?

— Значит, вырасту, и мне все вредное будет можно?

Ира укоризненно посмотрела на мужа и неодобрительно покачала головой:

— Завтра приедет бабушка, получишь свой кусок торта, а сейчас ложись спать, горе мое луковое. Чупа-чупс я конфискую пока как вещественное доказательство твоего морального падения…

Степа стыдливо опустил голову и поплелся в кровать. Ему было обидно. Обидно больше, чем стыдно. Почему взрослым можно, а ему нет? И когда это он вырастет, еще неизвестно. Когда будет можно, может, ничего уже не захочется.

Когда родители закрыли дверь на кухню, Степа на цыпочках пробрался в коридор, вытащил из другого кармана второй леденец и поломанную шоколадку и спрятал в ящике с игрушками. Полежал, помучился — не спалось. Достал шоколадку, откусил большой кусок, проглотил, не разжевывая. Оставшуюся часть спрятал под подушку. Потом снова встал и убрал шоколад от себя подальше в ящик — дядя ведь велел угостить девочек. Чупа-чупс Степа лизнул раза два, полюбовался прозрачным шариком и посадил в кабину игрушечного экскаватора вместо водителя. «Надо завтра у папы спросить, что такое моральное падение…» — засыпая, подумал Степа, пуская сладкую шоколадную слюнку на подушку.

Люся удачно вышла замуж, можно сказать, идеально: молодой муж ее обожал и носил на руках. Единственный минус: родители Боречки брак сына не одобрили.

— Кто такая твоя Люся? Провинциальная девочка из Мичуринска — ни вида, ни стати. Из приданого лишь десять тысяч веснушек. Вот свалилась на нашу голову некстати! — сокрушались они.

Откуда свалилась Люся?

На зимние каникулы второкурсница Люся Мячикова отправилась в гости к Таньке Кротовой, подруге детства. Танька, с которой они пять лет промаялись за одной школьной партой, поступила на заочный в университет и переехала к тетке в Ленинград. Танька обожала этот город-музей и самих ленинградцев. Танька мечтала породниться с городом, вышла замуж за коренного ленинградца Вову Бондарева и была теперь совершенно счастлива. Все ее окружение было на редкость интеллектуальным. Самые интеллигентные из интеллектуалов посещали «квартирники», то есть бардовские домашние концерты. Атмосфера на этих «квартирниках» была замечательной. После концерта долго не расходились, пили чай, вино, общались. Конечно, Танька в первый же день потащила Люську на «квартирник», который проходил на Петроградской стороне, в огромной пятикомнатной квартире их приятеля Бори, родители которого уехали на неделю в дом отдыха. После концерта тоненькую восторженную провинциалку с двумя золотистыми задорными хвостиками заприметил хозяин квартиры. Девушка не блистала красотой, но… такое в ней было очарование и такие веселые ямочки на щеках, что Боря немедленно влюбился в Люсины ямочки, а потом и в их владелицу. Вскоре ни дня не мог без них троих прожить.

За пролетевшую со свистом неделю леденящей питерской зимы разгоряченные бурными чувствами Боря и Люся расплатились жесточайшей простудой. Вернувшиеся из дома отдыха обеспокоенные предки немедленно взяли Борю под домашний арест. С утра до ночи мама пичкала мальчика еврейским антибиотиком — куриным бульоном, папа поил домашним клюквенным морсом, однако семья не подозревала о более опасной болезни, завладевшей их Боречкой.

Люсю прихватило в поезде по дороге в Мичуринск. Расставшись с любимым, она затосковала, потом почувствовала, как стало ломить все тело, и через несколько часов буквально выпала из вагона на руки встречавшему папе. Боря, едва поправившись, через десять дней примчался в Мичуринск просить Люсиной руки.

Люсины родители удивились такой скоропалительной истории, но, хорошо зная дочь, понимали: спорить бессмысленно. Физическую хрупкость девочки с лихвой перекрывал сильный характер. Любимой Люсиной героиней с детства была Ольга Корбут — знаменитая советская гимнастка, которую весь мир знал как «чудо с косичками». Люся Мячикова с детства брала пример с Ольги Корбут: вырабатывала в себе железную волю, а уж упрямства ей было не занимать. Люся не мечтала о призах и медалях, но, придя с мамой в городскую секцию художественной гимнастики, через год уверенно обошла соперниц и заняла первое место, став абсолютной чемпионкой Мичуринска.

Во всегда послушном и тихом Боречке неожиданно для родни тоже проявилась небывалая твердость духа. Никакие мамины доводы не действовали, козырная карта о пресловутой иногородней хитрости оказалась неразыгранной, да просто бессильной против чуда с ямочками. Взяв в свидетели недавних молодоженов Бондаревых, Люся с Борей по-тихому расписались, уведомив родителей об уже случившемся факте. Невзирая на причитания и мольбы Бориной мамы, горюющей о потере сыночка, молодые Горины сняли комнату в коммуналке и зажили безмятежно и счастливо.

Первую годовщину свадьбы молодые супруги собирались отметить скромно — посидеть с друзьями в каком-нибудь уютном кафе, — но Борина родня возмутилась:

— И свадьбы-то нормальной не сыграли, давайте уж мы сами соберем, кого надо и где надо…

Не ругаться же со всеми родственниками сразу. Свекровь подарила Люсе неописуемой красоты свадебное платье из жемчужного переливчатого атласа. А вот что сверху? Морозы нешуточные — при питерской влажности пробирает до костей. Люсю несколько лет подряд выручал неказистый, зато теплющий китайский пуховик, который никакая чистка не брала. Нечего и думать, что в шикарный ресторан, где будет вся горинская родня, можно войти в грязном пуховике, накинутом на жемчужное платье. Торжественная годовщина неумолимо приближалась, Люсю лихорадило, как во время болезни ровно год назад.

Междугородный звонок из Красноярска прозвучал как дружественный ответ на мысленный сигнал SOS.

— Люсь, пппривет, это — Вовка. Ссслушай, не могу чё-то до Танюхи дозвониться — тттрубку не берет.

Танька уже несколько месяцев была мамой чудесных двойняшек.

— Вовка, привет! Наверное, Танюха с малышами возится и не может подойти, а ты что в Красноярске делаешь?

— В кккомандировке я тттут… ссслушай, мне пппредлагают куппить два пппалантина из серебристой норки по цене одного, а я ж не знаю… кккакой у нее ррразмер?!

— У Тани сейчас, наверное, сорок восьмой размер. Стоп, а зачем палантину размер? И зачем ей два одинаковых?

— Вот, я и сссообразил, что тттебе тттоже пппригодится меховая накккидка. И ппполучится недорого — вполцены!

— Не знаю, все равно дорого, наверное… надо подумать…

— Да и нечччего думать, Люсссська, сссеребристая норка, знаешь, кккрасиво! Кккороче, у ттебя кккакой размер?

— Сорок четвертый, господи, Вовка, при чем тут размер, это же шаль!

— Фу ттты, я — балда, ссейчас возьму. Пппривезу в Пппитер, будете с Ттанюхой двойняшками…

Люся не успела возразить, что они с Танькой вряд ли теперь сойдут за двойняшек, да и денег у них с Борькой нет даже на «полцены», но Вова уже повесил трубку. С другой стороны, подумала Люся, серебристая норка наверняка подойдет к жемчужному платью. Удастся угодить Бориной маме и не посрамиться перед родней.

Палантин выглядел роскошно, хотя при ближайшем рассмотрении состоял из маленьких серебристых кусочков, правда, подобранных по цвету с изящным переходом от светлого к темному. Люся все не могла налюбоваться, гладила и ласкала мех, осторожно терлась щекой. Самая дорогая покупка в ее жизни. Вовка успокоил, чтоб с деньгами не торопились.

— Пппотихоньку оттдадите пппотом, мне кккомандировочных отссыпали, гуляем…

Боря был счастлив, что так все благополучно разрешилось, и гордо ввел молодую жену в банкетный зал. Вечер удался. Многочисленные родственники наговорили Люсе кучу комплиментов. И платье, и норковый палантин все было в тон и очень шло к ее светлым, почти прозрачным глазам и тщательно забранным жемчужным обручем (мамин подарок) волосам.

Прощаясь, свекровь наклонилась к маленькому ушку невестки:

— Дорогая, ты очаровательна, но, прошу тебя, в следующий раз не надевай этот ужас. Меховое изделие не должно состоять из маленьких кусочков — только из цельных пластин. У шубы ворсинки должны ложиться одна к одной, а не торчать во все стороны, как у драной кошки…

Люся ничего не сказала Боре, но надолго пропала в ресторанном туалете. Вышла оттуда свежеумытой.

Из длинной норковой шубы шоколадного цвета с золочеными пуговицами, подаренной свекровью на рождение внука Лёвушки, Люся смастерила два отличных меховых конверта. Один подарила Тане, готовящейся стать матерью третьего малыша. И сама с большим удовольствием долгими часами прогуливалась по зимнему скверу с коляской, в которой в тепле и уюте спал их с Борей краснощекий первенец.

Приближались ноябрьские праздники. Леха с Саней благополучно спровадили жен на недельку в Турцию и принялись затариваться продуктами для осенней рыбалки. Осенний выезд всегда требовал серьезной подготовки. Все снаряжение, включая палатку, проверял опытный Алик. Он жил один, так что рыболовецкий склад устроили у него в холостяцкой квартире.

Молодой да ранний Вован, уже дважды разведенный и собирающийся через неделю вновь опутать себя брачными узами, больше всего беспокоился о горючем: можно сказать, последняя рыбалка — прощальный мальчишник, неизвестно, как оно дальше пойдет. Надо отпраздновать тающие вольные денечки как подобает. Четыре дня — четыре мужика, тут, главное, не просчитаться. За «горючим» его, как самого юного и страждущего, и отправили. Решив купить побольше и притом сэкономить, Вован рванул на оптовую базу и, чтоб два раза не вставать, купил четыре ящика дешевой водки: два — для друзей рыбаков и два — на предстоящую свадьбу. Довольный удачной покупкой, Вован забросил свадебные ящики домой, а два привез на квартиру к Алику. За пару дней до отъезда мужики, предвкушая отличный отдых, решили собраться и отрепетировать. Закинув пару бутылок в морозилку, эстет Алик засучил рукава шелкового халата, подтянул повыше клеенчатый передник и приступил к изготовлению мужского плова: мяса и лука больше, риса меньше. Когда плов уже дымился в чугунке, а соленые огурчики оливково зеленели в миске, издавая такой аромат, что слюноотделение не позволяло больше вымолвить ни слова, взгляды друзей скрестились на холодильнике. Вован торжественно составил стаканы и выгреб из морозилки заиндевевшую бутылку, приготовившись залить стаканы одним махом, как в кино, когда красивую пирамиду из рюмок эффектно наполняли шампанским. Вынутая бутылка была абсолютно замерзшей, как внутри, так и снаружи, то есть жидкости в ней не было ни капли. Хорошее настроение мгновенно улетучилось.

— Морозильник у тебя какой-то зверский.

Вован покрутил головой, отчего непослушный вихор выскочил из густой шевелюры, словно штопор. Оптовый покупатель недоверчиво оглядел бутылку со всех сторон и на всякий случай потряс ледяной сосуд.

— Морозильник ни при чем, дай-ка! — Суровый Алик вырвал из рук приятеля бутылку и скептически ее осмотрел.

— Доставай скорей вторую, трубы ж горят. — Леха нетерпеливо откусил хрустящий огурец.

Алик выжидающе посмотрел на Вована.

Водка, извлеченная из морозильной пасти, также представляла собой чистый лед, оформленный бутылкой.

— Чухня какая-то. — Вован горестно потер окоченевшие ладони, стараясь не встречаться глазами с Аликом, неизменно ратующим за дорогой и качественный товар.

«Сколько у нас той жизни, чтоб на себе экономить, мужики, — приговаривал он, самолично выбирая на рынке свежайшие продукты. — Сэкономишь две копейки, потом на лекарства больше потратишься…»

— Ну что, оптовик-затейник, доигрался? Испортил всем вечер?! Или у тебя в загашнике коньячок припрятан на десерт?

— Мужики, простите, хотел, как лучше, а получилось… думал, лишняя водка нам в деревне понадобится… как валюта. За бутылку местная пьянь и рыбки, и сальца б нанесла, если улова не случится…

— Типун тебе… — Саня недовольно сплюнул.

— Лучше меньше, да лучше, плохо ты учил матчасть, — сокрушенно покачал головой Алик.

— Мужики, а, мож, остальная водка нормальная?

Саня с Лехой подняли второй ящик к свету и прищурились:

— Да не, одинаковые. Похоже, вся партия, мля, паленая…

Сидели, насупившись, молча давились пловом, пока убитый Вован, не выдержав молчаливого порицания, не вскочил с места, грозно сверкнув очами:

— Поеду прям щас, настучу им по голове этими ледяшками, пока не растаяли!

— Себе настучи, горе-эконом, завтра сдашь. — Алик мрачно посмотрел в окно. На улице было темно, по стеклу хлестал тоскливый косой дождь. — Дождь и тот окосел, а мы как идиоты сидим, отдыхаем с пловом. Такой редкий случай: бабы не мешают, погода благоприятствует, и на тебе…

Леха встрепенулся:

— Ребяя, кажется, эти базы до десяти работают. Рванем, Вован, со скоростью булька — успеем…

Друзья по дороге сговорились отступного не брать, только деньгами, чтоб купить алкоголь в супермаркете.

Когда вздрюченные мужики, агрессивно поддав ногами металлическую дверь магазинчика при базе, влетели, готовые немедленно учинить жесточайший скандал, в торговой точке было тихо и пустынно. Леха, тяжело и грозно ступая, нес ящик, крепко обхватив его двумя руками; вихрастый Вован, гневно потрясая двумя неоттаявшими еще бутылками, как гранатами, свой ящик зажал под мышкой. Взбалтывая льдинки, извергая громы и молнии, Вован занес стеклянные «гранаты» над головой дебелой продавщицы:

— Что за г-но ты мне всучила?

Некрасивая немолодая продавщица испуганно ойкнула, отскочила и спряталась под прилавок и оттуда пискнула:

— Сииимааа, позови Тофика. — Затем на всякий случай заползла поглубже и примирительно сказала: — Мальчики, ну вы чё, не кипяшитесь, Тофик щас быстро все разрулит.

Вован оглянулся на Лёху, тот громадными татуированными ручищами крепко обнимал водочный ящик, а на его лице навеки застыло выражение полного разочарования в человечестве вообще и в этой торговой точке в частности.

Худощавый чернявенький мужичонка в рыжем кожаном пиджаке и черной кожаной кепчонке вышел из подсобки. Взглянув на замерзшую водку в руках Вована, быстро смекнул, что к чему, раскрыл руки, словно собирался обнять нежданных гостей, да постеснялся и, масляно расплывшись, запел:

— Ай-ай! Кааакие высооокие люди к нам паажаалавали! Очееень-очень рад, дар-ра-гие, ооочень вааам рааад…

— С чего бы?! Радоваться тут нечему! — Леха грохнул ящиком о прилавок. — Забирайте ваше пойло, гоните бабло!

Почувствовав опасность, Тофик перестал улыбаться, развернулся всем туловищем, наклонился к спрятавшейся продавщице и топнул ногой:

— Ты, билять, Нинвановна, зааачем, аатвечай-а, впарила таким увввааажаааемым людям тот недааастойный та-авар, который мы должны завтра вернуть поставщику?! Ты что, нах, билять, совсем без мозга, забыла, что ли, что ту партию мы забраковали? В убыток! Это не тебе, билять, это мине убыток! Хочешь, нах, опорочить мой честный фирма «Тофик и К»?!

Продавщица вылезла из-под прилавка, вытянулась по стойке «смирно», растерянно заморгала, заправила обесцвеченную прядь тонких серых волос под грязно-белую шапочку и попыталась что-то возразить, но Тофик незаметно показал ей кулак, затем демонстративно горестно покачал головой, сдвинув густые черные брови. Закончив воспитательный процесс, перевел вмиг подобревший взгляд на разъяренных покупателей.

— Щас всо будит хар-ра-шо. — Обратившись лицом к подсобке, выставил ногу вперед и голосом известного телеведущего торжественно скомандовал: — Си-и-и-ма, водку в студию! — Покосившись на мужчин, понял: не оценили. Снизив пафос, позвал: — Сима, дарррагая, неси харррошую водку. У нас высокие гости. Уважаемые, я дико извиняюсь за недоразумение! Мы сами ашиблис — сами исправим. Щас, адын мамент.!!! Симка оглохла, што ли, там, а?! Дава-а-ай хади суда!

Некрасивая продавщица, сообразив, что пока ей ничего не грозит, потому что теперь не до нее, снова воцарилась за прилавком. Мужики пытались возразить, что другой водки им не надо, что возьмут только деньгами, но из дверей подсобки уже показалась запечатанная коробка, за которой выплыла крепкая молодуха в грязно-синем рабочем халате. Пожалуй, ручищи ее были покрепче Лехиных. На добродушном круглом лице сияли серые глаза, ярко обведенные синим контурным карандашом и зелеными перламутровыми тенями. Портрет дополняли туго завитые оранжевые локоны, перехваченные зеленой лентой. Картонный короб уютно покачивался на круглых Симкиных грудях, каждая — размером с хорошую дыньку-колхозницу. Сима, раскрасневшись от натуги, дойдя до прилавка, резко отпустила руки, отчего бутылки в коробке звякнули так, что Тофик подпрыгнул.

— Абббалдела ты, Симка, там же бутылки, а не колбаса… хоть одна треснет, будишшшь отрабатывать, как в тот раз…

— Она, может, специально грохает, чтоб еще разик отработать, — едко заметила осмелевшая «билять» Нина Ивановна.

Сима метнула было в нее жгучие серые молнии, но тут же опустила тяжелые от густой туши синие ресницы. Мужики завороженно следили за гарной дивчиной. Сима, зная воспроизводимый эффект, обвела присутствующих ничего не выражающим коровьим взглядом и развернулась кормой, которая была столь значительна, что у костлявого Вована, стоящего ближе к прилавку и видящего полную картину во всем ее шикарном объеме, отвисла челюсть и пересохло во рту. Корма медленно растаяла в темной пасти коридора. Люси поплыла за второй коробкой.

Тофик вкрадчиво подвинул коробку Вовану:

— Меняю коробку на ваш бракованный ящик, у нас та-аакой отличный водка, только два коробка остался, сваим берегли, для друзей и гастей дарагих…

Вован, загипнотизированный, потянулся за коробкой, но Леха пихнул его в плечо:

— Мы же деньгами хотели…

Тофик огорченно развел руками и открыл кассу:

— Вот, пасматрите сами, уважаемые, видишь, пустаа, денег в касса ёк, все на товар пошли. Водка — хааароший, дарагой, я вам вместо той дешевой отдаю ее… задарма. Придете спасиба сказать, еще добавки попросите, нах, а нннээтуу…

— А не обманешь? — Леха не сдавался. — Нам опять сюда, к черту на рога, переться? Верни деньги, сами купим, что хотим, а не то, что ты подсовываешь…

— И-эх, да-ра-гой, подсовываш… все подсовыват, да не все скажут. Я ж тебе, уважаемый, мамой клянусь! Водка — супер-пупер! Не хотите, как хотите, вернетесь завтра, будут вам деньги…

Вован повернулся к Лехе:

— Давай, Лёх, водку возьмем, некогда нам разъезжать туда-сюда, он же мамой клянется, это для армян — святое.

— Какой армян, шмальмян, уважаемый, я — азербайджан! У нас мама — святое! Так что не нада нам тут про армян…

— Ладно, мужик, уговорил. Но если чё…

— Канэш, канэшна, благодарить будешь, сто раз, двести раз, триста раз…

Снова состоялся эффектный выход полногрудой мадонны с водкой. Вован подвинул свой ящик, всунув туда две разморозившиеся бутылки, а Симину коробку подтащил поближе и приподнял, чтобы передать Лехе. Не сдержавшись, крякнул и тут же заткнулся, вспомнив, как легко несла эту проклятую водку Сима. Бутылки дрожали, перезваниваясь и побулькивая. Неподражаемая мадонна чуть приоткрыла пухлые влажные губы, обнажив крупные желтоватые прокуренные зубы, и многообещающе подмигнула остолбеневшему Вовану. Того бросило в жар. Он и так мысленно оглаживал аппетитную Симкину фигуру.

— Ты чего застыл как вкопанный? — толкнул Вована Леха. — Забыл, что нас мужики ждут?

Вован очнулся, кивнул и облизнул пересохший рот. Ему сейчас хотелось лишь одного: пусть взятая водка вновь окажется паленой, чтобы был повод снова вернуться.

По дороге к Алику Вован мучительно о чем-то думал, а придумав, радостно хлопнул себя по лбу: вспомнил, дома осталось еще два ящика той паленой водки.

— Леха, я тебя сейчас быстренько заброшу к Алику на квартиру и отъеду.

— ?

— Я вспомнил, про одно неотложное дельце, вернусь, еще плов не остынет…

— Какое дело? Тебя точно ждать?

— Нууу, как пойдет, — загадочно ответил Вован.

Моя питерская подруга Оля с удовольствием вспоминала, как они с друзьями в середине девяностых жили бедненько, но весело и дружно. В их спальном районе Купчино тогда открылся большой супермаркет, в котором можно было купить все необходимое. Магазин работал ежедневно с девяти до девяти, настоящая палочка-выручалочка. Ближайшие Олины друзья жили по соседству с магазином, буквально в двух минутах ходьбы, и можно было отлично совмещать поход за продуктами с «потрындеть на кухне под рюмашку».

Как-то Оля затеяла вечером после работы варить грибной суп, благо грибы в морозилке всегда имелись, но обнаружила, что в доме нет перловки, а какой же грибной суп без перловки? Послала мужа в супермаркет. На часах было восемь, еще целый час до закрытия.

— Сбегай, Сашок, дорогой, а то останешься без своего любимого супчика…

Дорогой быстро и послушно побежал. Вернулся около двух часов ночи. На бровях. Без перловки. Просто зашел перед магазином на минуточку друзей проведать.

Прошло несколько недель. Оля готовила рассольник. Хватилась перловки, снова нету, так ведь тогда и не купили, а потом забыли. А какой же рассольник без перловки? Отправила Сашку в магазин, нагрузив мужа пятилетней дочкой Машей — так надежней: с ребенком не напьешься.

Сашок с Машей вернулись в полночь — очень веселые, страшно довольные, без перловки, зато с готовым грибным супчиком от друзей. Те как раз последнюю перловку в кастрюлю с грибами забросили, когда Сашок перед магазином заскочил на минутку просто повидаться. Суп варился, друзья общались, их дети прекрасно провели время с играми и мультиками. Суп по-честному поделили пополам. А рассольник подождет…

На следующий день Оля после работы решила сама зайти в магазин. Вот ведь как просто: пошла и купила злополучную перловку. И уже с заветным продуктом и чистой совестью зашла к друзьям.

— О, как же ты вовремя, — радостно возопили друзья, — нам тут кучу документов надо подписывать от разных сотрудников, прям замучились придумывать подписи, уже и левой писали и правой рукой. Давай присоединяйся, садись подписывай.

Оля вернулась домой в полночь. Усталая, довольная… навеселе. Купленную перловку, естественно, забыла у друзей. Сашок интеллигентно промолчал.

Умеют в Питере пить…

В класс неторопливо постучали три раза, за дверью послышался густой бас:

— Здесь ли ребятишки 1 «Б» класса школы «Отличник»?!

Первый «Б», как один человек, замерли и вопросительно уставились на Людмилу Ивановну. Учительница посмотрела на дверь, надела очки, загадочно обвела веселыми глазами притихших ребят и ответила:

— Да-да, вы не ошиблись, это — школа «Отличник», 1 «Б» класс. А вы кто будете?

— А я — Дед Мороз.

По классу прошелестело:

— Кто?! Дед Мороз?!!

— Он так сказал, я слышал, а ты?

— И я. А ты?

— Я тоже!

— Не может быть!

— Как же не может, он же САМ сказал!

Людмила Ивановна подошла к двери, широко распахнула ее — через порог торжественно и важно перешагнул высокий дед с длинной кудрявой бородой. В его бороде ослепительно сверкали серебристые снежинки, хотя на улице было всю неделю тепло и снег, покрывавший всю землю в начале декабря, совсем растаял. Девочки ахнули, а кто-то из мальчишек даже вскочил от изумления — такой этот Дед был огромный и красивый. Людмила Ивановна даже по плечо не доставала Деду Морозу. Правда, она была маленького роста, наверное, поэтому выбрала работу в начальной школе, ведь многие старшеклассники смотрели на нее сверху вниз. Дед Мороз был выше не только Людмилы Ивановны, но и классной доски. Такого великана живьем первоклассники еще не видывали.

Накануне ребята украшали свой 1 «Б» новогодними игрушками и гирляндами. Людмила Ивановна велела каждому принести из дома елочные украшения, чтобы в классе стало уютно и красиво, «по-домашнему», как она выразилась.

— А у нас дома некрасиво и неуютно, потому что все завалено, — печально заметил Ваня Петрухин. Он не принес ни одной елочной игрушки.

— Во-первых, перед тем как что-то сказать, Ваня, нужно поднять руку. Во-вторых, что значит «завалено»? Ты, наверное, мог бы помочь маме убраться, чтобы у вас дома тоже стало красиво?

— Я не могу помочь, потому что это мой папка во всем виноват, он всю квартиру своей работой завалил, — ворчливо отозвался Ваня.

— Какой работой? — не поняла Людмила Ивановна.

— Коробками с ор-техникой…

— С чем, с чем?

— С ор-техникой. Эта такая техника, которая громко орет, поэтому ее в коробках держать надо. Так папка сказал, и про мамку…

— Постой, постой, может, все-таки с орГтехникой?

— Не знаю, только папка сказал, когда мамка орет, ее тоже в коробку надо закрыть…

— Так нельзя про маму говорить — строго заметила Людмила Ивановна.

— Это не я, это — папка.

Печальный Дима Белов с последней парты задумчиво уставился на коротко стриженный Ванин затылок. Ване хорошо, его мамка просто орет, а вот Димина мама не только орет, но и сильно бьет тапкой по Диминой спине. У тапки подошва резиновая, ужас как больно!

— Ну ладно, 1 «Б», вы сегодня молодцы, постарались на славу. — Людмила Ивановна переключила внимание детей. — Я уверена, что в наш нарядный класс теперь непременно заглянет Дедушка Мороз, чтобы полюбоваться, как вы подготовились к празднику, и расспросить про заветные желания и исполнить их в новогоднюю ночь.

— А вовсе и нет никаких Дедов Морозов! — вскочил с места Димка. — Их взрослые придумали, чтобы мы слушались.

Ваня поддакнул:

— Да, и подарки родители сами покупают и под елку кладут…

Несколько ребят промолчали, остальные стали спорить, что Дед Мороз существует, потому каждый Новый год под елкой появляются подарки, а родители про них не знают. Все закричали, замахали руками, дело чуть до драки не дошло. Людмила Ивановна пребывала в некотором замешательстве, не зная, как успокоить класс.

— А моя старшая сестра написала Деду Морозу в саму Лапландию, и он ей ответил! Я могу завтра его письмо принести и показать. — Маша Попова торжествующе посмотрела на Диму.

Тот состроил рожу и показал язык.

— Ну и что, все равно не верю, враки, — угрюмо сказал Ваня.

— Ничего не враки, на конверте настоящая марка и подпись «Дед Мороз»!

— Все равно родители сами подарки подкладывают под елку. Я в прошлом году специально не заснул и видел!

— Наверное, тебе это приснилось, Ванечка, — примирительно вмешалась Ника Сурина. — Я вот верю в Деда Мороза.

— А мои родители ничего не подкладывают, а специального дежурного Деда Мороза приглашают, он из мешка подарки достает. Ко мне уже два раза приходил, — похвастался Петя Зимин.

Людмила Ивановна предложила прекратить спор и хорошенько обдумать, что заказать Деду Морозу на Новый год. Если исполнится, значит, он существует… и он — настоящий волшебник.

— Здравствуйте, детишки, девчонки и мальчишки! — Голос Деда Мороза звучал низко и глуховато, может, ему заиндевевшие пушистые усы и борода мешали? Темно-красный бархатный тулуп почти закрывал белые валенки, тоже все в серебряных снежинках.

Дед Мороз поднял руку в красной рукавице и махнул, слегка пристукнув серебристым посохом об пол, отчего несколько снежинок закружились в воздухе.

— Драссьте, — нестройно откликнулись первоклашки и растерянно посмотрели на Людмилу Ивановну, не зная, как себя вести.

Классная руководительница пожала плечами и нарочно отошла к окну, давая ребятам понять, что она тут совсем ни при чем: Дед Мороз пришел не к ней.

— Извините, пожалуйста, а вы — настоящий? — покраснев, пролепетала Ника Сурина.

— Уж не думаешь, ли ты, что я — игрушечный? Или что у меня, например, борода из ваты? — опередил Ванин вопрос Дед Мороз, заметив, что мальчишка незаметно тянется потрогать бороду.

Ваня как ошпаренный отдернул руку, перебежал к Диме Белову на заднюю парту и оттуда с безопасного расстояния дерзко выпалил:

— А раз вы настоящий Дед Мороз, то где же ваш волшебный мешок с подарками?

Людмила Ивановна укоризненно покачала головой:

— Петрухин, веди себя прилично.

Но Дед Мороз улыбнулся и спокойно ответил:

— А зачем мне сегодня волшебный мешок? Новый год наступит только через неделю, и эта неделя мне нужна, чтобы ваши пожелания запомнить и исполнить.

— А вы, что ли, из самой Лапландии к нам приехали? — Маша недоверчиво разглядывала снежинки на сухих валенках.

— Ну что ты, деточка! Там Дворец главного Деда Мороза, а я — просто Дед Мороз. Нас, дедов, много же: детей-то по всему миру воооон сколько, одному никак не успеть, хоть мы и волшебники.

Тут Петя Зимин торжествующе обвел глазами класс, мол, а что я вам говорил про дежурных Дедов Морозов?!

Дед Мороз аккуратно установил посох возле учительского стола и сел, положив огромные руки на классный журнал. Хотел раскрыть, да в рукавицах неудобно. Махнул красной рукавицей, улыбнулся в усы и объявил:

— А ну-ка, детвора, подходи по одному и тихонько мне на ушко шепчи, чего больше всего на свете хочется…

— Ага, конечно, так я и поверил, — обернулся Ваня к Димке, — мы скажем, а Людмила Ивановна услышит и родителям все передаст, они эти подарки купят, а ночью под елку-то сами подложат.

Тут Людмила Ивановна направилась к двери, и Ваня потрясенно толкнул Димку в плечо:

— Гляди, Димка, учительница уходит!

Закрывая за собой дверь, классная руководительница предупредила:

— Я вас ненадолго оставлю. Ведите себя хорошо. Подходите, по очереди, говорите так, чтоб никто, кроме Дедушки Мороза, не услышал, а то не сбудется желание.

Мальчишки смущенно переглянулись и изо всех сил закивали Людмиле Ивановне.

На следующий день состоялось общее родительское собрание первых классов, которое прошло довольно весело. Сначала директор школы похвалил Людмилу Ивановну за проявленную инициативу, а родители в ответ поблагодарили школу за то, что им не придется бессмысленно бегать по магазинам в поисках неведомо чего. Затем настала очередь «Деда Мороза» — Станислава Ивановича, руководителя школьной театральной студии, которому накануне пришлось обойти три первых класса. Ох, и запарился он в тулупе да валенках. В валенки еще были вложены толстенные стельки, чтобы казаться выше. Станислав Иванович весь взмок, пока провел тайное расследование.

Теперь «Дед Мороз» с энтузиазмом информировал родителей:

— Некоторые дети проявили удивительную практичность и деловую хватку. Например, Ваня Петрухин попросил положить ему под елку ключи от новой квартиры, чтобы, когда он женится, ему не надо было тесниться в старой с родителями и коробками с «ортехникой».

Все развеселились, а Ванин папа покраснел.

— А может, сыночек вам доложил, на ком он женится? — съехидничала Ванина мама.

— Простите, нет. Не выбрал еще, наверное. Дима Белов заказал фантастический компьютер, с помощью которого можно перенестись в другую страну, улететь насовсем. Мы в детстве о коврах-самолетах мечтали, а нынешние дети вот…

Мама Димы посмотрела на «Деда Мороза» и заморгала:

— Что значит «насовсем»… как это?

— Не расстраивайтесь, Нина Владимировна. Останьтесь после собрания, поговорим, — подбодрила Людмила Ивановна Димину маму.

— Стало быть, вам тоже дешево не отделаться, — саркастически улыбаясь, заметил Ванин папа.

В этот момент у него зазвонило сразу два телефона: в кармане и в портфеле, и он выскочил из класса.

— Маша Попова по большому секрету сообщила, что слепила для главного Деда Мороза Снегурочку из пластилина и хочет ему лично в руки отдать. — Станислав Иванович поискал глазами Машину маму.

— Понятно, — засмеялась та. — Старшая сестра заразила. Теперь младшая тоже о Лапландии мечтает. Придется ехать всей семьей.

— Ирочка Ковалева пожелала в подарок трехэтажный коттедж для Барби с гаражом и собачкой.

— Конечно, конечно, — с облегчением закивали Ирочкины родители. — Дед Мороз непременно подарит ей домик для Барби. И как только вы все это запомнили, Станислав Иванович, спасибо вам огромное! Прям камень с души!

Екатерина Сурина, мама Ники, вернулась с собрания озадаченная. Когда дочка заснула, Екатерина прикрыла дверь в спальню и сообщила мужу:

— Представляешь, Жень, все дети заказали Деду Морозу нормальные подарки: компьютеры, приставки, игры всякие. Ваня Петрухин, правда, своим заказом всех насмешил — квартиру к Новому году от Деда потребовал. Но наша Никуся оказалась единственной, кто не подарок заказал, а… торт. Ты бы видел, как на меня все родители покосились. Наверное, подумали, что мы ребенка в черном теле держим.

— Наверняка, Кать, ты ведь и, правда, ограничиваешь девочку в сладком…

— Сурин, при чем тут сладкое… оно, в принципе, вредно, а детям особенно, — отрезала Никина мама. И добавила: — Придется заказать к Новому году большой торт в кондитерской на Пушкинской! Заедешь туда? Впрочем, нет, сама закажу. Что-то необыкновенное надо придумать, раз такое дело…

Вечером тридцать первого декабря в квартире громко прозвенел звонок. Родители переглянулись. Папа немедленно кинулся в ванную — ему срочно понадобилось бриться; мама подскочила к плите и начала что-то деловито помешивать в кастрюле.

— Мама-папа, звонят!

— Никуся, детка, не могу от плиты отойти, у меня тут пригорает…

— Доча, открой сама, пожалуйста, а то я весь в мыле…

Через мгновение прислушавшиеся родители услышали за дверью взволнованный дочкин возглас:

— Ма-аа-ма! Па-аа-па! Скорее сюда!

Родители стремглав выскочили в холл, куда выходили двери трех соседних квартир. Входная дверь в холл была закрыта, но около их квартиры на маленькой табуретке возвышалась огромная коробка, перевязанная золотистым бантом.

Мама удивленно всплеснула руками и спросила:

— Никуся, а как это сюда попало?

— Не знаю, мамочка, тут никого не было…

— То есть никого не видела, а коробка стоит?

— Да, никого. Коробка на табуреточке, дверь закрыта. Как это?

— Да, в самом деле, как же коробка сюда попала? — воскликнул папа, оглядываясь на маму.

— Волшебство, да? — Мама выразительно посмотрела на папу. — А вообще-то, незнакомые коробки, мы помним, брать нельзя, мало ли что там…

— Ну, мамочкаааа, давайте посмотрим, ведь дверь была закрыта, ты же сама сказала — волшебство…

— Действительно, Кать, ты не забыла, что сегодня тридцать первое декабря? В Новый год чудеса случаются. Мы же не на улице коробку подобрали и не в метро нашли, давайте скорей посмотрим, что внутри.

Папа подхватил обеими руками коробку и внес в квартиру.

Когда ленту развязали, Ника осторожно приподняла крышку, засунула под нее нос и зажмурилась. Закрыла коробку. Снова открыла глаза, посмотрела внутрь, засмеялась и посмотрела на родителей:

— Мамочка и папочка, чудо свершилось! Дед Мороз исполнил мое заветное желание: мне очень-очень хотелось вас порадовать, потому что сладкое по праздникам же можно?

— Даже нужно.

Папа отбросил крышку и подхватил Никусю на руки, чтобы ей сверху было лучше видно. И было на что посмотреть: на зеленой марципановой лужайке в разноцветной слоеной корзине сидела большая курица из молочного шоколада. Вокруг корзины белели глазурованные скорлупки, маленькие желтые марципановые цыплята клевали кедровые орешки…

Девочка переводила счастливый взгляд с торта на папу, с папы на маму и обратно на торт, потом, обняв папу за шею, потянулась к маме. И когда все трое оказались близко-близко головами друг к другу, Ника шепнула:

— Этот торт Дед Мороз принес вам!

— Нам. — Папа крепко-крепко обнял своих любимых девочек.

— Какое счастье, что у нас есть такое чудо. — Мама начала моргать быстро-быстро, запрокинув голову, чтобы с накрашенных к празднику ресниц не размазалась тушь, а потом родители расцеловали дочку во все щечки.

Утром первого января весело зазвонил телефон.

— Никуся, тебя к телефону. Кажется, Ваня.

Ника взяла трубку и несколько минут молча слушала. Потом, засмеявшись, ответила:

— Ага. Пока, Вань!

Потом опустила трубку на аппарат, залезла к маме на коленки, потерлась щекой о щеку.

— Мам, а Ваня Петрухин поверил, что Дед Мороз существует, потом что вчера ночью все коробки с ор-техникой из дома исчезли. Они с утра с мамой по квартире ходят и удивляются, какая, оказывается, она у них светлая и просторная. А еще, мам… — Ника замялась, но продолжила: — Меня Ваня замуж зовет, и я когда-нибудь за Ваню выйду, ладно?

Лиза уже несколько месяцев руководила небольшим отделом в городском статуправлении, где под ее началом пять человек занимались подсчетами в легкой промышленности. Лизу направили в горстат после пятого курса по распределению, и она сразу проявила себя толковым и трудолюбивым работником. Через год, когда начальницу отдела Ирину Сергеевну с почетом проводили на пенсию, руководить сотрудниками осиротевшего отдела назначили Лизу, то есть Елизавету Кирилловну. Никто не удивился этому назначению — более подходящих кандидатур не нашлось.

Ее старшие коллеги, сотрудницы с многолетним стажем, всю жизнь тупо механически сверяли одну колонку цифр с другой, не понимая сути дела и не собираясь в нее вникать. С первой же своей начальственной зарплаты Лиза прикупила себе колечко с опалом. Небольшой полупрозрачный, желтоватого цвета камешек в серебряных лапках светился, поднимая настроение и самооценку. Лиза теперь регулярно делала маникюр и завела привычку легонечко барабанить по столу пальцами, любуясь переливом опала.

Маленький отдел под ее руководством по всем показателям вскоре выбился вперед, обогнав таких мастодонтов управления, как строительный отдел и тяжелая промышленность. Руководство горстата неустанно ставило отдел легпрома в пример. Через три года статуправление постигла реорганизация. Пять отделов должны были слить в два, и кто из пяти руководителей останется командовать двумя отделами — вопрос. Галя Петрова принесла из курилки тревожную весть. Отдел легкой промышленности сольют с отделом торговли, а руководить новым отделом будет некий, направляемый министерством чиновник, ничего не смыслящий в статистике. Где справедливость?

Елизавета Кирилловна записалась на прием к начальнику статуправления. Петр Сергеевич принял ее сухо, хотя прежде всегда расплывался в улыбке при встречах и подбадривал, мол, молодым везде у нас дорога. Он не дал ей рта раскрыть и сразу перешел в наступление:

— Елизавета Кирилловна, говорят, ваши подчиненные совсем распустились: вяжут на работе, по магазинам шастают в рабочее время, курят часами во дворе…

— Клевета, Петр Сергеевич! Кто вам такое наговорил? Вы же сами отлично знаете, что по всем показателям мы — первые, и по дисциплине тоже. В прошлом месяце вы лично вручили нашему отделу вымпел передового звена…

— Может, и клевета, а может, борьба за место под солнцем. Вы, Елизавета Кирилловна, докажите министерству, что вы лучше других. Уступите свое место начальника…

— Я — не лучше, но я — на своем месте, потому что я… люблю свою работу!

— А как быть и что поделать, если вашего места отныне больше нет? Придется расписаться в указе о сокращении и слиянии…

— Я против слияния, оно не принесет управлению никакой пользы, и я могу это доказать!

— Может, хотите расписать ваши доказательства в конкретных цифрах?

— Да! Хочу и могу!

— Даю вам, Елизавета Кирилловна, ровно сутки. Завтра до конца рабочего дня у меня на столе должен лежать ваш расчет, потому что послезавтра приказ об объединении вступит в силу.

Лиза не спала ночь, изгрызла пять карандашей, выпила пять чашек кофе, но к утру все было готово. По ее расчетам, управление нужно было не только не сокращать, а развивать деятельность в более широком аспекте на благо науки и общества. А развивать возможно лишь при полном сохранении штата и даже некотором его увеличении.

Петр Сергеевич, изучив к обеду Лизину записку, пришел в восторг, но никому ничего говорить не стал. Поехал с докладной запиской в министерство.

На следующий день объявили общее собрание. Сотрудники статуправления медленно стекались в актовый зал, понуро не глядя друг на друга. Не было желания даже посплетничать, ведь неизвестно, кого оставят, а кому придется уходить.

Владимир Иванович миролюбиво оглядел собравшихся подчиненных:

— А что это у нас за траур? Разве кого-то уволили?

По залу пронесся тихий горестный вздох:

— Все равно же уволят…

— Елизавета Кирилловна, поднимитесь, пожалуйста, на сцену и подойдите к трибуне.

Галина Петрова закрыла лицо руками:

— Я так и знала, что начнут с молодых, самых беззащитных…

Начальник управления взял Лизину руку и поднял вверх:

— Знаете, что это за жест? Это — победа! Елизавета Кирилловна отстояла не только свой отдел, но и все наше управление! С ее… нашими расчетами согласились в министерстве и даже добавили еще одну руководящую должность. Теперь у меня будет не два зама, как раньше, а три. Догадываетесь, кто будет третьим замом? — Петр Сергеевич обнял Лизу и в наступившей тишине чеканно произнес: — Поздравляю вас, Елизавета Кирилловна, с новой должностью, а вас, коллеги, с новым руководителем и радужными перспективами, ура!

В зале послышались одобрительные крики, а потом все захлопали, повскакивали с мест, заулюлюкали, кто-то что-то переспрашивал, кто-то обнимался. Лиза смотрела на общее ликование сквозь туман: глаза застилали предательские слезы. Подпрыгивала от радости Галина Петрова, дирижируя «девушками» из легкой промышленности, скандирующими:

— Спа-си-бо, Лиза!!!

Новоиспеченный зам, смущенно помахав с трибуны, благодарно кивнула Петру Сергеевичу и убежала за кулисы. Плакать.

С первой же зарплаты, которая в полтора раза превышала ее прежнюю, Лиза решила купить что-то памятно дорогое. Хорошо бы подобрать к колечку опаловые серьги. Найти опалы в тон оказалось совсем не просто, но Лиза упорно искала, пока в магазине «Самоцветы» на Старом Арбате продавец не посоветовал ей обратить внимание на бусы. Опаловые бусы переливались всеми оттенками, какие-то бусинки попадали точно в тон колечку. Бусы стоили значительно больше той суммы, которую новый зам наметила на себя потратить. «Ничего, мы это заслужили!», — почему-то подумала Лиза про своих сотрудниц и отправилась пробивать чек.

Как-то мы с подругой коротали вечерок, вспоминая былые годы и путешествия.

— Ленк, а помнишь поездку в Париж и прикольный шопинг? — спросила Наташка.

— Не-а. Это в которой из поездок? Я в Париж раз пять ездила, в том числе с тобой два раза, так что не помню…

— Ну, в тот раз, когда мы с тобой с группой школьников ездили, ты — как руководитель, а я — в числе примкнувших мам, потому что Игорь не хотел без меня ехать.

— Разве у нас мог быть с детьми нормальный шопинг?

— А как без него? В последний день, помнишь, мы тогда совершили групповой налет на универмаг «Printems»?

Та французская поездка была жутко насыщенной: по три музея и по две пешеходные экскурсии в день, к вечеру с ног валились и взрослые, и дети. И группа тогда подобралась непростая — двадцать пять школьников с пятого по десятый класс, пять сопровождающих мам. Всех надо было развлекать, со всеми ежедневно договариваться: характеры и интересы разные. Перед возвращением в Москву оставался один свободный день. Кто-то хотел потратить его на Диснейленд, кто-то — по парижским кафешкам прогуляться, мамы давно заглядывались на заманчиво сверкающие витрины магазинов, старшеклассницы тоже горели страстным желанием шопинга. Эти будущие потрошительницы мужских кошельков уже отлично знали, чего хотят, деньги у них были пока что родительские, но и их не терпелось поскорее потратить.

— Все музеи да музеи, а завтра в Москву. Когда ж сувениры покупать?! Елена Михайловна, можно хотя бы пару часиков походить по магазинам?!

— Да понимаю вас, девочки, конечно. Завтра часть группы поедет с гидом в Диснейленд, четверо пойдут с Ниной Егоровной на Монмартр, а для шопоголиков гид порекомендовала торговый центр «Le Рrintemps» — Мекку французской моды. Во-первых, шикарное историческое здание; во-вторых, там есть любые торговые марки, одежда и обувь, сувениры; в третьих, потрясающий вид сверху… можно весь день там провести, купить что-то и вкусно поесть в ресторане на последнем этаже…

Три мальчика решили остаться в отеле. В Диснейленде они не раз бывали, магазины и кафе их не интересовали.

— Мы лучше телик посмотрим… французский футбол.

Наташа решила Игоря с собой взять:

— Он хотел с мальчишками остаться в отеле, но не фиг ему в номере торчать, еще найдут какой-нибудь порноканал и будут, как придурки, в экран пялиться да чипсы жрать. В универмаге Игорек будет под присмотром, заодно покормим человеческой едой…

— Ладно, присоединим его к женской компании, хотя вряд ли ему понравится такое времяпрепровождение…

— Ничего, потерпит.

В торговом центре мы договорились разойтись по интересам и встретиться через три часа на девятом этаже в ресторанчике, чтобы поесть и вместе возвратиться в отель.

За час мы с Наташей сумели обойти два этажа, а их там шесть. Глаза разбегались, но вещи были дорогие, я решила, что покупать ничего не буду, денег с собой мало взяла, занимать не хотелось, а банковских карточек тогда у нас еще не было.

— Наташ, пойду пока французских шоколадок дочкам куплю. Ты долго тут будешь?

— Да нет, хочу примерить пару платьев — я там оригинальные фасончики присмотрела…

Я сбегала за шоколадками, пронеслась по всем этажам и вернулась через час. В руках у подруги — несколько вешалок с разнообразной одёжкой. Рядом с ноги на ногу понуро переминается Игорь, еле удерживая на весу еще пару увесистых вешалок.

— Пару платьев, хм… Ну-ну… — Я сочувственно подмигнула мальчишке, но Игорь мрачно рассматривал мозаичный пол и ни на что не реагировал.

— В Москве я себе таких модных вещичек не найду, и с размером вечная проблема, и цены невменяемые, а тут такая красота! Игорь не захотел себе никакой одежды смотреть — его волнуют только машинки, — так что подождет меня возле примерочной кабины. Короче, встречаемся наверху.

Вселенская тоска навеки поселилась в мальчишеских глазах. Игорь был похож на вытащенную из воды обреченную рыбу, которая уже перестала трепыхаться.

— Ладно, надеюсь, оставшегося часа тебе хватит.

— И я надеюсь.

Игорь торчал перед примерочной, как светофор на улице, по которой запрещен проезд. Мама не появлялась. Прислонившись к стене, он тоскливо рассматривал свои бледные тощие пальцы, похожие на длинные сосиски производства Останкинского мясокомбината. Ему хотелось одновременно есть, пить, в отель и домой в Москву. За окном ехидно светилась темно-желтая луна, похожая на огромную пиццу «Четыре сыра». Из соседней кабинки выскочила странноватая парочка вычурно одетых парней. Они так противно и сладко улыбались, что Игорь предпочел отойти подальше и сесть прямо на пол, заняв место наблюдателя. Он равнодушно смотрел на ноги проходящих мимо людей и считал женскую и мужскую обувь. Женских туфель и босоножек мимо него прошло ровно в три раза больше, чем мужских. Одни туфли имели женский вид, но размер такой огромный, что Игорь подскочил. Обладательница красных туфель на каблуках оказалась длинным худющим негром. Негр широко улыбнулся, подмигнул обалдевшему юному иностранцу и отправился восвояси.

В назначенный час все собрались в кафе наверху, не хватало только Наташи с Игорем. Я сбежала по эскалатору на женский этаж:

— Игорь, где мама?!

— Не выходила еще из примерочной, наверное, поселиться там решила… и зачем я только поперся с вами? Вообще, ну ее, эту Францию, сидел я бы сейчас спокойно дома у компьютера или читал бы журнал «Мото»…

— Ну-ну-ну, хватит ворчать, разве Париж тебе совсем не понравился?

— Париж как Париж, ничего особенного, а магазины… что тут делать-то так долго?

— Понимаешь, Игоречек, женщинам хочется красиво одеваться, чтобы нравиться мужчинам. Побывать во Франции и не купить себе одежды довольно странно (как раз мой случай).

— Зачем ей так много всего сразу? В Москве, что ль, нельзя купить, если понадобится, не понимаю, — сварливо проворчал Игорь.

— Вот женишься, тогда поймешь.

Игорь тяжело засопел, отвернулся к окну: луна издевательски улыбалась.

— Знаете что, Елена Михайловна, я, наверное, никогда не женюсь!

Объявление в газете «Из рук в руки»: «Отдам старинное немецкое пианино в хорошие руки бесплатно, самовывоз» — Валя выбрала из прочих других. Во-первых, Ленинский проспект — недалеко от их с Димой дома, а адрес, указанный в объявлении, был и вовсе ей хорошо знаком — этот ведомственный дом принадлежал МГУ, в нем жили сотрудники университета, то есть интеллигентные люди.

Валя с Димой отправились по указанному адресу посмотреть на инструмент вживую — на фото в объявлении немецкое пианино выглядело не слишком презентабельно, слегка смахивая на советскую «Лиру». Перевозка пианино стоила дорого, ибо требовала определенной квалификации грузчиков. Помимо грузчиков, инструмент надлежало доставить в неближнее Подмосковье, поэтому следовало убедиться, стоит ли пианино двигать с места.

В реальности пианино оказалось прекраснее, чем смели надеяться молодые супруги. Валины пальцы стремительно пробежались по клавишам, она виртуозно сыграла небольшой этюд, университетский профессор зааплодировал. Новые владельцы радостно презентовали профессору бутылку шампанского и договорились о вывозе на следующей неделе.

Разумеется, именно в этот день город был, как нарочно, заметен, засыпан по окна первых этажей нежданной для начала декабря снежной пургой. К десяти назначенным часам дорогу можно было обнаружить только на ощупь. Два грузчика (по рекомендации знакомых музыкантов) на собственной «газели» с ремнями и какими-то хитрыми приспособлениями деловито поднялись на десятый этаж в пассажирском лифте. За неимением другого лифта пианино каким-то боком или чудом втиснули в кабину, предварительно отжав дверцы. Погрузив инструмент, Петр — так звали старшего, более опытного грузчика — всунул руку в кабину и нажал на кнопку первого этажа. Затем молодой, по имени Паша, молнией рванул вниз по лестнице, чтобы прибыть ровно к моменту раскрытия дверей лифта. Подоспел и невозмутимый Петр. Пианино было поймано, выгружено и успешно вынесено из подъезда.

Далее последовал долгий путь по заснеженной трассе за город. Доехав до указанного в заказе адреса, машины затормозили на краю оврага. Грузчики подозрительно огляделись и поинтересовались у Димы, выскочившего из автомобиля и суетливо подбежавшего к ним, куда, собственно тащить. Смеркалось, с дороги ничего не видать, стоит ли тащить пианино, надо ли…

— Надо, надо, один момент, братцы, дорогу расчищу, ох, и навалило ж снега, никогда столько в декабре не видел.

Грузчики не выразили никаких эмоций. Дима, предусмотрительно захвативший лопату, быстро понесся вперед расчищать невидимую тропку. Петр и Павел безмятежно закурили. Валя, разминая отсиженные ноги, изо всех сил старалась держать лицо, решив непринужденно улыбаться во что бы то ни было, хотя внутри у нее все оцепенело.

Хозяйство у Вали с Димой — крошечное, зато расположено в красивейшем месте Подмосковья, на берегу реки. Домик построили на сваях, чтобы жаркими летними вечерами наслаждаться близостью воды под пение пташек. К домику от грунтовки проложена тропинка, об узости которой пианиноносцы пока не подозревали. Спуск от поселковой дороги начинался постепенно, но в самом низу лихо закручивался в затейливый изгиб по фэншую, переходящий в крутую лестницу, по которой бодрые хозяева поднимались в дом.

Петр и Паша молча курили по второй, поджидая Диму. Валя ковыряла снег носком ботинка и натужно весело обещала:

— Как поставим пианино, я вас угощу вкусным чаем с пирожными. Чай я завариваю из высушенных листьев смородины и малины, которые сама собираю, мы только такой пьем. Пирожные — тоже самодельные, мама печет.

Петр хмыкнул:

— Чай придется пить Паше, а я чай не потребляю.

— Конечно-конечно, Петр, у нас и другие напитки найдутся, — поторопилась Валя.

Диму, прокладывающего тропинку, терзала только одна мысль: крутая лестница без перил, ведущая в дом, конечно, засада, но впереди еще нестандартная стеклянная дверь с витражом. Как протащить в дверной проем громоздкий инструмент и какой ширины этот проем, Дима не помнил. Он стрелой взметнулся по лестнице и черенком лопаты нервно измерил ширину двери, затем скатился вниз, вернулся к грузчикам и принялся прикладывать черенок к заснеженному инструменту. Вышло несоответствие примерно в сантиметр, только в какую сторону? Озадаченные странными суетливыми действиями заказчика, Петр и Паша хмуро ждали отмашки. Дима мысленно перекрестился, что такие спокойные грузчики попались. Петр и Павел, они ж реально святые. Святые грузчики волоком потащили пианино по снегу, подложив кусок брезента, широко разметая днищем оставшийся на тропинке снег. Инструмент медленно скатывался, подобно тяжелой барже, плывущей по течению узкой реки, застревая на каждом повороте.

Возле лестницы процессия остановилась. Приближалась драматическая развязка. Валины нервы сдали. Вскрикнув: «Я поставлю чай!», она, не дожидаясь ответа, дрожа от холода и страха, вбежала по ступенькам в дом, закрылась в спальне, бросилась на кровать, зажав уши, не выносившие мата. Мата не последовало: грузчики, попросту онемели, разглядев десять крутых ступенек, ведущих к стеклянной двери уютного шале.

— Алё, что за хрень? Мы так не договаривались, знали бы — не поехали…

Отошли перекурить…

— Паш, похоже, влипли мы по самые… что делать-то будем?

— Мдя — Паша покрутил головой, плечами, сделал пару приседаний, похрустев коленями.

— Что-то ты рано хрустишь, у меня в твои годы суставы как по маслу работали.

— Тьфу-тьфу, у меня тоже пока работают, но я не такой двужильный, как ты, дядь Петь. Знаешь что, не мы влипли — они! Надо с них наперед оплату взять. Мы ведь не втащим бандуру, глянь, какая лядская лестница!

— Пупки надорвем. Может, ну его, нах…

— Давай запросим вдвое. Согласятся, куда денутся, а то пианино останется на улице, считай, в помойку.

— А ну, как не втащим? Уроним нах…

Дима деликатно ждал в сторонке. Он не слышал, о чем разговаривали Петр и Павел, но понимал, что грузчики готовы отказаться. Аванса, в принципе, достаточно, чтобы оправдать потраченный бензин, но будет жаль потерянных сил и времени, их надо оплатить. Как уговорить? Деньги ничто по сравнению с тем, как расстроится Валя. Она так мечтала о пианино.

Ожидание приговора сделалось нестерпимым.

— Значит так, Димон, — забасил Петр, — деньги вперед! Еще ты нам должен штрафную за подъем на каждую ступеньку, лады?

Дима усердно закивал, он был согласен на все, даже на то, чтоб его немножечко побили. Штрафную он немедленно выплатил, но оставил за собой еще должок, чтобы у грузчиков не пропал интерес к пианино. Диму пугал уже не подъем по лестнице без перил, а то, что инструмент не пролезет в дом. Если это произойдет, тогда останется два варианта финала, и оба печальные. Первый — дверь снимается с петель, выламывается дверной проем, и это посреди декабря. Не айс! Второй — несчастное пианино злобно сбрасывается с верхней ступеньки и превращается в дрова, которыми, в принципе можно топить печь, но дороговато, да и жаль, учитывая исходные данные: редкое качество и сохранность инструмента. Понятно, что во втором случае остаток оговоренной суммы Петру и Паше не видать, хотя-я-я-я… они могут сильно обидеться и грубо его побить ввиду численного превосходства мужской силы.

— Извините, ребята, что у нас перила не доделаны, — пролепетал перед подъемом Дима.

— Если б они были, мы бы их сломали об тебя, — едко хмыкнул суровый Петр.

— Без перил пианино еще как-то можно попробовать втащить, — поскреб затылок Паша.

И задрожал дом, и залился отборный русский мат, и забилась в панике бедная Валя, затыкая уши. Грохот стих, послышалось осторожное шуршание, притирающееся скрипение, дребезжание посуды в тумбочке, тяжелые шаги «командора» и… ликующие голоса и веселый стук откинутой крышки с немедленно последовавшими мажорными аккордами на клавиатуре.

Валя высунула голову из-за двери спальни. Как же им повезло: попались не просто грузчики, а настоящие Золушки, каким-то волшебным образом сумевшие втиснуть трехсоткилограммовое пианино в стеклянную дверь, как большую ногу мачехиной дочки в крошечную хрустальную туфельку.

Дима еще будет когда-нибудь рассказывать эту историю долгими зимними вечерами своим внукам под дивные звуки Шопена и Грига из-под летящих по клавишам пальцев бабушки Вали.

К радости тайных романтических встреч обычно примешивается неизбывная печаль их недолговечности, исполнение постылых брачных обязательств и вечные опасения вскрытия и огласки. Таня об этом хорошо знала по прочитанным романам и историям подруг, именно это останавливало ее при мысли о супружеской измене, а изменить Виктору очень хотелось. Он-то точно изменял ей направо-налево и был ей давно противен. Таня терпела мужа ради детей, но чувствовала себя страшно одинокой и неудовлетворенной женщиной.

Гошу Таня знала несколько лет, встречались они только по работе. Никакие крамольные мысли Таню не одолевали, только всякий раз, когда она видела улыбающегося Гошу, внутри разливалось доброе тепло. Оба трудились на ниве турбизнеса: Гоша возил группы, а Таня их оформляла. В честь семилетия турфирмы директор решил поощрить лучших сотрудников и отправил несколько человек в ознакомительный трехдневный тур для директоров. Так Тане с Гошей досталась поездка по пятизвездочным греческим отелям.

В первый же вечер группа, в основном состоящая из мужчин, собралась на «рюмку чая» в одном из номеров шикарного пятизвездочного отеля. Сказали чай — значит, чай. Таня пришла с коробкой свежих греческих сладостей, которую уже успела прикупить домой. Мужской «чай» выглядел так: над журнальным столиком возвышалась пирамида бутылок «Метаксы» разного калибра, стаканчики, пара нарезанных лимонов и две банки маслин.

Выпив за знакомство, Таня поймала несколько загоревшихся вожделенных взглядов. В этой компании она была единственной женщиной и чувствовала себя не слишком комфортно. «Сейчас они еще подвыпьют, и начнутся петушиные бои, а зачем мне это надо?» — Таня поднялась, чтобы тихонечко покинуть мужскую компанию.

— Тата, уже уходите? Посидите еще немножко с нами…

Таня удивленно вскинула глаза на Гошу. Так ее никто никогда не называл. Какое у Гоши милое лицо.

— Ну… хорошо, если только немножко. — Она присела на место.

Поначалу мужчины пытались держать марку, спорили, где отдыхать круче, перечисляли страны, континенты, стараясь сразить коллег виденной экзотикой. После третьей рюмки посыпались анекдоты, и народ окончательно расслабился. Таня застенчиво молчала, глядя в пол, терпела, потом взглянула на часы и, сделав вид, что вспомнила о срочном деле, встала, чтобы уйти в номер и больше не возвращаться.

Гоша тоже встал:

— Тата, может, вас проводить?

У Тани вспыхнули щеки, а в животе затрепетали бабочки. Тата! Она благодарно улыбнулась:

— Спасибо. Я… мне надо позвонить… впрочем, проводите. Я на самом деле побаиваюсь одна ходить — тут такие длинные темные коридоры.

Они вышли, провожаемые завистливыми взглядами. Таня чувствовала себя желанной, и это прибавляло ей уверенности.

— Я заметил, вам было скучно…

— В общем, да, компания не моя, анекдоты скабрезные, да и не пью я столько.

— Я тоже… могу только коллектив поддержать, а вообще давно привык себя ограничивать: дети ж рядом…

— И много у вас детей?

Таня почувствовала некоторую досаду, казалось бы, с какой стати, ей-то что за дело, сколько у него детей, у нее самой двое…

— Много. Вы же мне их сами и оформляете, Тата, — улыбнулся Гоша.

— Ах эти… в группах. — Таня засмеялась. — Этих много, точно. А своих сколько?

— Своих нет. Есть дочь у первой жены. А можно на «ты»? Мы ж не в офисе.

— Да, точно, давайте… давай попробуем. У вас…

— У тебя…

— Извини, у тебя… у тебя уже второй брак?

— Пока нет, просто этот первый никак не закончится.

— В каком смысле?

— Жена не дает развода, пытается сопротивляться, хотя я давно называю ее «первой женой», давая понять, что будет вторая. Я ей говорю: наш брак — формальность, нас давно ничего не связывает, а она не соглашается, мол, какой смысл разводиться, если все равно пока никого другого нет.

— Какая мудрая женщина…

— Мне так не кажется, скорее хитрая…

— Ну вот и пришли, спасибо. До завтра?

Они стояли возле двери. Какой он высоченный! Гоша явно хотел что-то сказать, но не решался. «Сейчас попросится на чай, — подумала Таня, — банально. Не пущу…»

— Мы же там так чай и не попили…

— Теперь уже чай не хочется. Поздно. Утром рано вставать, я прошлую ночь плохо спала, буду завтра ужасно выглядеть…

— По-моему, ты всегда прекрасно выглядишь, Таточка…

Таня зарделась:

— Гоша, спасибо, мне так давно комплиментов не говорили… А почему ты меня называешь Татой?

— Потому, что тебе это имя очень подходит, но, если не нравится, я буду обращаться, как в офисе: Татьяна Владимировна.

— А я тогда буду тебя называть Георгий Андреевич — красиво! — «Как-то неудобно держать Гошу на пороге, но нет, пусть не думает, что я легкодоступная». — Нет, Гоша, Тата так Тата. Мне так нравится. Спокойной ночи, Гоша.

— Спокойной ночи, Тата… можно я тебе из своего номера еще позвоню?

— Звони, конечно. — Таня кивнула и тихо прикрыла за собой дверь.

Потом с разбегу плюхнулась на застеленную белоснежную кровать. У нее было легко на сердце впервые за последние четыре года…

Минут через двадцать зазвонил телефон. Таня выскочила из ванной, на ходу закутываясь в огромное темно-синее полотенце:

— Алло?

— Тата, это я. Не спишь?

— Я не умею быстро засыпать, это — прерогатива мужчин…

— Я вот все думаю… ты, наверное, давно замужем, раз тебе комплиментов давно не говорят и быстро засыпают?

— Не хочу об этом…

— Прости, пожалуйста, я не хотел тебя обидеть… и твоего мужа тоже…

— А что ты вообще про меня знаешь?

— В общем, ничего…

— Я про тебя тоже.

— Тата, можно нескромный вопрос? Ну, очень нескромный.

— Самое время…

— Как ты относишься к супружеской измене?

— Отличный телефонный разговор, думаю, пора заканчивать.

Чтобы соблюсти приличия, надо было повесить трубку, но Таня медлила — не хотелось обрывать общение на такой ноте.

— Прости, глупо получилось, я все испортил, не умею я по телефону! «Облажался», как говорят дети…

— Ладно, проехали. До завтра, Гош? — «Почему я у него все время все спрашиваю, дура какая-то…».

— Спасибо тебе, что не сердишься. До завтра, Тата!

Гошин вопрос задел Тату за больное. Измены! За семнадцать лет замужества Тане осточертели бессовестные похождения на сторону ее благоверного: вечные задержки после работы, офисные рубашки, пропахшие женскими духами и испачканные помадой, его равнодушие к ней. Равнодушие, конечно, возникло не сразу. Оно началось, когда Витя удачно занялся акциями. Его приятель вложил свои и Витины деньги в какие-то акции, и они тут же сорвали большой куш. Дальше вошли во вкус, организовали фирму, наняли специалистов, дело пошло. Последние четыре года Витя пропадал на работе сутками. Объяснял жене, что корпоративная этика требует определенных правил: клубные вечера, выездные бизнес-тренинги и прочее.

— Между прочим, у нас в фирме принято даже отпуска проводить с коллегами, это я такой унылый семьянин, с вами вожусь, — парировал Виктор Танины упреки о не-присутствии отца в семье.

Витя не замечал ни новых Таниных стрижек, ни яркого макияжа, ни ажурного женского белья. Ложился в постель первым и тут же засыпал как убитый. Свое красивое белье Таня снимала сама. Присаживалась на краешек постели, смотрела на спящего мужа и плакала. Ей хотелось мужской ласки так, что грудь болела, а что с этим делать, не понимала. Ласкать себя как в эротическом кино? Она прижималась к Витиной спине, прислушиваясь к его размеренному храпу, закрывала глаза и представляла себя в мужских объятиях. Она же не дурнушка, и восхищенные взгляды чужих мужчин замечает, когда идет по улице, цокая каблучками, вся такая подтянутая, стройная, хорошо одетая.

Со стороны посмотреть — идеальная семья: мама, папа, муж, дети, бабушки, дедушки. В начале их совместной жизни Таня полностью погрузилась в материнские заботы. Витя снял с нее все бытовые проблемы, обеспечил семью большой квартирой, в детях души не чаял, все капризы исполнял. Оплачивал частный детский сад, потом дорогую школу. Старший, Павлик, был копией Тани, младшая, Оля, — вылитый Виктор. Говорят, хорошая примета, когда сын похож на мать, а дочь — на отца, к удаче. У мужа и детей было все хорошо, в отличие от нее. Переведя сына с дочерью в старшую школу, Таня принялась искать работу: надоело торчать дома одной. После окончания Плехановского института Таня сразу ушла в декрет, потом наступили лихие девяностые. Уже никто не требовал отрабатывать три года после института, как в советское время, наоборот, сокращали в первую очередь молодых, без опыта работы. Но то в государственных учреждениях, а частный бизнес начал расцветать. У друзей и знакомых дела пошли в гору, многие ринулись приобретать недвижимость в Испании, Франции, Черногории, Болгарии. Наконец Тане пригодилось знание английского языка. Ее с удовольствием взяли в крупную турфирму — вести переговоры и документацию.

Виделись с мужем они теперь еще реже, разве что раз в году ездили отдыхать с детьми. Отели Виктор выбирал самые лучшие — с гольф-полями, теннисными кортами, СПА-зоной, чтобы все было включено. Он с Павликом целыми днями пропадал в море с ластами и трубкой, потом они шли играть в гольф или теннис. Таня с Олей по утрам валялись на пляже с книжками, бродили вдоль берега, выискивая необычные камешки с дырочками на счастье, а потом перебирались в зону СПА, где плавали в бассейне и принимали целебные ванны.

От подруг Таня знала, что кое-кто из них ездит в эксклюзивный турецкий отель несколько раз в году — наслаждаться сексом с красавцами массажистами и аниматорами, потому что от мужей-бизнесменов никакого толку. Тане подобное в голову не приходило, правда, ей нравилось, чтобы массаж делал мужчина. От мужских рук всегда особая энергия. Закрыв глаза, Таня представляла разные пикантные ситуации, но перейти от сексуальных фантазий к реальности никогда не решалась.

— Ты долго еще будешь в монахинях ходить?! — поддразнивала Таню Вита.

Подруги второй год работали в одной фирме. Кареглазая красавица Вита любила отдыхать безбашенно, на полную катушку. Замужем она уже побывала три раза и собиралась в четвертый. Любовников вообще не считала.

— Каждый раз сомневаюсь, на фиг мне ЗАГС, все равно ведь не потерплю в своей квартире мелькание одной и той же рожи, — веселилась особым русалочьим смехом Вита, откидывая с миндалевидных глаз длинную черно-синюю челку. — Так нет же… Мужики на коленях умоляют, а я добрая, не могу отказать, соглашаюсь, иду расписываться, как теленок на веревочке.

Вита уговорила Таню постричься и перекраситься в блондинку.

— Ты — светло-русая, тебе пойдет. Твоему-то благоверному все равно, так пусть хоть другие мужики в стойку встанут, черт их знает, почему они так на блондинок реагируют. И разуй глаза, посмотри, сколько вокруг достойных кандидатов. Замуж тебе не надо, так развлекайся на полную катушку…

Последний семейный отпуск они проводили на Лазурном Берегу. Витя давно мечтал порулить яхтой. Он собрался в двухдневный яхтенный тур с инструктором. Таня категорически отказалась сопровождать: она не переносила качку.

— Пожалуйста, езжай с детьми без меня, а я возьму себе СПА-программу, и пока вы будете носиться по волнам, наслажусь сольным релаксом.

Процедурами в СПА заведовал марокканец Нассим. Смуглый, тонконогий, кареглазый — залюбуешься. Таня, скидывая мягкий махровый халат, уловила восхищенный взгляд молодого мужчины. Да, она прекрасно сознавала, что фигурка у нее точеная, волосы густые, светло-золотистые, выгодно оттеняющие загорелую бронзовую кожу. Трусики Тане выдали одноразовые, почти прозрачные, они ничего не скрывали. После ароматной пенной ванны Нас-сим собственноручно вымыл Таню чем-то душистым, растер массажной рукавичкой, показал знаками, чтобы она перестала стесняться и прикрывать грудь. Подбадривал, улыбался, скромно прикрывал глаза густыми черными ресницами, стараясь не смущать больше, чем нужно. После невероятно вкусного травяного чая Нассим проводил Таню в затемненную комнату с мерцающими свечами и кружащими голову запахами:

— Мадам, готовьтесь, relax — c’est le bonheur et les rêves (это — блаженство и сны).

— Именно это и хочу, — решительно ответила Таня, не зная французского, но хорошо понимая язык жестов.

Когда уверенные руки Нассима легкими движениями подобрались к интимной зоне, Таня приоткрыла глаза, но массажист предупредительно коснулся ладонью ее глаз и губ, на языке жестов показав, что губы надо расслабить, а глаза закрыть: «Ни о чем не беспокойтесь, мадам, доверьтесь…» Таня приказала себе расслабиться и не стала противиться, когда теплые мужские руки осторожно пошли дальше. Она отдалась марокканцу со всей тоской одинокого женского тела, со всей накопившейся неутолимой страстью — кричала, смеялась, плакала, стонала, выгибалась, бесстыдно раздвигая ноги. Нассим с победительной улыбкой продолжал делать то, что так хорошо умел, — ублажать, доводить до неистовства несчастных бледных европейских женщин, обделенных вниманием их немощных мужчин с пивными животами. Наградив своего первого в жизни любовника щедрыми чаевыми, Таня запретила себе это слово поминать даже мысленно. «Какой еще любовник?! Просто лечебные процедуры…»

По возвращении Виктор удивленно взглянул на жену:

— СПА тебе на пользу — ты просто сияешь!

Таня загадочно улыбнулась. Она давно не чувствовала себя такой желанной. По дороге на ужин мужчины оборачивались ей вслед, сосед по столику рассыпался в комплиментах. Ночью Виктор пожелал заняться с ней любовью, чего не случалось так давно, что она даже не помнит, когда было. Боже, насколько же секс в его исполнении был убог и быстр. Таня не получила никакого удовлетворения, но виду не показала, ехидно подумав, что теперь-то уж она знает, как это бывает. Только зачем? Шляться по отелям — не для нее, случайные связи — брезгливо. Она отныне и навеки обречена сравнивать и вспоминать. До самого отъезда Таня являлась на ужин в разных вечерних нарядах, но с одной и той же длинной ниткой черного жемчуга, купленной Виктором после восхитительной, по его мнению, «ночи любви». Виктор держал ее под руку и гордился мужскими вожделенными взглядами, обращенными к жене, ведь в том была и его заслуга.

Ворочаясь в просторной постели пятизвездочного греческого отеля, раззадоренная воспоминаниями о случайном горячем сексе, Таня никак не могла заснуть, вспоминая тот единственный час блаженства. Ей представилось, будто Гоша сейчас лежит рядом и держит ее в своих огромных теплых ладонях. С Гошей было приятно даже просто стоять рядом, ощущая себя маленькой и хрупкой. Почему же он не проявил сегодня настойчивость? Мало ли что она не пригласила, подумаешь, почему сразу на попятный? Может, он — не состоятельный как мужчина, потому и отношения с женой разладились? Если бы Таня знала номер его комнаты, сейчас бы сама набрала. С другой стороны, стыдно напрашиваться, к чему вообще этот роман на работе? Хватит ли сил начать жизнь сначала? Тьфу, дура, вот размечталась! Гоша — хороший, воспитанный человек, просто проводил и предложил чаю попить по-товарищески, у него и в мыслях ничего другого не было, а ты уже губу раскатала на роман. Идиотка!

Второй день оказался чрезвычайно насыщенным: до обеда пересмотрели штук десять отелей. Везде их принимали радушно, кормили, поили, рассказывали, показывали достопримечательности.

— У меня ноги отваливаются, я ни есть, ни пить больше не могу, — пожаловалась Таня Гоше, который занял для нее лучшее место в автобусе. Они сидели рядышком на первом сиденье напротив гида. — Я, честно, больше не могу. В конце концов, мы не на работе. Нам поездка вроде как в награду дана, так ведь шеф говорил?

— Ага, я тоже прифигел, в голове все перемешалось: названия, звезды, подробности. Давай смоемся. Я прикинул: прогуляться пешочком до нашего отеля — минут пятнадцать ходу. Там поплаваем в бассейне, чаю, наконец, попьем…

— Только про еду не говори мне, я теперь ни грамма не смогу ни съесть, ни выпить целую неделю!

— Принято. Я просто из вежливости предложил…

— А бассейн — отличная идея. Смываемся!

Октябрь — туристов уже нет, тихо, море еще теплое, и температура воздуха плюс двадцать пять градусов. Если вспомнить, что в Москве сейчас темно и промозгло, настроение взлетает до небес. В бассейне ни одного человека. Сначала Таня с Гошей просто плавали, наслаждаясь свободой. Гоша стремительно выкидывал длинные руки, синхронно поворачиваясь всем телом то к одной руке, то к другой, погружая голову в воду. Таня изо всех сил шевелила конечностями, пытаясь делать вид, что плывет не по собачьи, а брассом, раздвигала воду суетливыми гребками. Гоша проплыл три дорожки туда и обратно, Таня с трудом добралась до конца первой.

— Тата, хочешь, я тебя покатаю?

Если бы Гоша не улыбался так по-доброму, Таня решила бы, что он издевается.

— Ты не бойся, просто крепко держись за мои ноги…

Таня схватилась за Гошины ступни и почувствовала, как он рассекает воду, будто дельфин или ракета на подводных крыльях. «Надежный, сильный, за такого хорошо держаться и ни о чем не беспокоиться…» Нахлебавшись стремительных волн, которые следовали от энергичных Гошиных гребков, Тата вдруг встревожилась, что ужасно выглядит: слипшиеся под шапочкой волосы, красные глаза (у нее всегда в бассейне краснели белки — видимо, реакция на хлорку), — и предложила Гоше перейти в джакузи.

Забившись в противоположные углы большой пузырящейся ванны, они старались ненароком не коснуться ноги или руки, боялись пересечься взглядами. Пространство было наэлектризовано до такой степени, что казалось, можно получить удар током. Таня предложила пойти погреться и кивнула в сторону хамама.

В парной ничего не было видно. Таня споткнулась на скользком полу и чуть не упала, но ее моментально поддержали горячие мужские руки. Она замерла, боясь шевельнуться и оглянуться. Ну, обнял, и что дальше? Ну? Ну же… И облегченно засмеялась, когда Гоша резко развернул ее, прижал к себе и поцеловал в губы. Потом они присели на горячую мраморную лавку и принялись целоваться. Гоша наконец не утерпел, снял с Тани купальник, подхватил на руки, целуя на ходу, перенес в раздевалку, вытер полотенцем, обернул махровым халатом и хотел на руках тащить в номер, но она, смеясь, отбилась:

— Я — не ребенок и не добыча. Сама пойду, к тому же мои вещи и ключи в женской раздевалке.

На ужин они не явились. Утром Гоша принес на подносе завтрак.

— Я им сказал, что у тебя мигрень и ты не сможешь никуда ехать. Все сочувствовали, передавали приветы. У нас с тобой, Таточка, впереди целый день свободы!

К обеду, удовлетворенные, счастливые и проголодавшиеся, они решили пойти погулять. Поели в ближайшем кафе, блаженно улыбаясь и держась за руки под маленьким круглым столиком. Вдруг Таня посмотрела в телефон и посерьезнела:

— Слушай, завтра возвращаться… а я ведь еще не купила подарков.

Повисла неловкая пауза.

— Вон напротив торговый центр, идем?

Гоша тоже помрачнел: Танины слова вернули его в реальность.

Таня купила детям по паре джинсов, себе — летнюю сумку. Гоша ходил за ней как пришитый, смотрел только на нее, ничего вокруг не замечая. Он не хотел ничего покупать. Никто давно уже не радовался его подаркам и сувенирам, даже дети, настроенные матерью. Вот разве что тестю привезти греческий коньяк. Тесть — мужик хороший, так коньяк можно и в аэропорту купить.

Но, увидев ювелирный магазин, Гоша вдруг встрепенулся:

— Тата, а давай туда заглянем. Помоги, пожалуйста, примерить…

«Примерить… что и для кого?» — Таня беспокойно следила за Гошей, разглядывающим витрину. Тот попросил продавщицу достать тоненькое золотое колечко.

— Таточка, можешь примерить? Мне очень надо, пожалуйста.

— А какой размер тебе нужен?

— Ну, примерно, как у тебя.

Продавщица посмотрела на Танин палец и пошла за другим кольцом. Гоша следил за продавщицей. Таня недоумевала. На черной бархатной дощечке мягко мерцало точно такое колечко, только большего размера. Ручки у Тани были с детства мягкие, пухлые, в ямочках, притом что сама она никогда не была толстой. Таня надела кольцо и вытянула руку, чтобы Гоша как следует рассмотрел. «Кому… ну кому же?» — терзалась она.

— Как оно тебе? — Гоша не отрывал взгляда от Таниной руки.

— А я тут при чем? Впрочем, миленькое, — пытаясь быть вежливой, покрутила на пальце колечко, сверкающее алмазными насечками, — смотрится изящно. Подарок хороший.

Ободренный Гоша отправился в кассу платить. Продавщица достала синюю бархатную коробочку, упаковала колечко, перевязала голубой шелковой ленточкой и вручила Гоше в обмен на чек. Таня переживала про себя. Настроение испортилось, сердце сжалось от боли. Какая же она дура! Романтики захотелось, идиотка! Нет-нет, скорей закрыться в номере, уткнуться в подушку, нарыдаться всласть. Завтра Москва, все кончено.

Возле двери Таниного номера Гоша встал на одно колено, вынул из кармана синюю коробочку и протянул ей:

— Таточка, когда-нибудь я смогу подарить тебе дорогущее кольцо с бриллиантами и сапфирами, а пока постараюсь сделать тебя просто счастливой. Черт, звучит и выглядит, как в кино, но я не умею говорить, ты же знаешь…

У Тани слезы покатились градом. Гошины глаза тоже предательски заблестели, коробочку он от волнения стиснул так, что она сломалась, и колечко само выкатилось Тане на пухлую ладошку…

Вере мечтала о большом новом шкафе. Из старого гардероба, стоило чуть приоткрыть дверцу, все вываливалось. Если Вера доставала с одной полки футболку, с другой выпадали трусы и лифчики, пыталась вытянуть из стопки вещей джинсы, ловила на свою голову юбки.

Жила Вера одиноко. Родители умерли следом друг за другом лет десять назад, замуж она так и не вышла, хотя претенденты поначалу были. Вера была маленькой, миловидной женщиной, почти карманного формата, курносой, русой, сероглазой. Родители ее обожали, баловали, ухажеров не привечали, высмеивали. Этот большеносый, тот глуповатый, третий — жадина. Никто их дочери не был достоин. Когда мать тяжело заболела и слегла, Вера сутками просиживала у постели, свету белого не видя. Матери не стало, пришлось выхаживать безутешного отца. Ухажеры постепенно исчезли, больше никто не звонил, никуда не приглашал. Легонькая, как балерина, с возрастом не располневшая, как ее знакомые, Вера работала контролером в метро, проверяла проездные. Люди-то хитрые: норовят проскочить по чужому студенческому, а сами давно закончили институт или вовсе не учились. Некоторые, совсем бессовестные, пытались вдвоем пройти или еще как-то проскочить. Вере всегда давали помощника, одной ведь хулиганов не задержать. Помощники сменялись, некоторые пытались ухаживать, но Вере никто не нравился. Этот — толстый, другой — длинный, третий — зануда. Так ни с кем и не встречалась.

В этом году Вера пенсию оформила. В общем, ей уже и не хотелось замуж — одной дома привычней, хотя вечерами иногда такая тоска накатит, особенно когда по телевизору смотреть нечего. Вера брала в руки семейный альбом с фотографиями и подолгу рассматривала черно-белую хронику своего счастливого детства. Детство счастливое, а судьба не сложилась.

Квартирка у Веры была крошечной, когда-то кооперативной, нынче приватизированной. Когда родители болели, сдавала ее, потому что их пенсий не хватало даже на лекарства. А вот родительскую двухкомнатную квартиру государство себе забрало после их смерти. Не успели приватизировать.

Рабочий стаж у Веры небольшой, пенсия маленькая. Устроилась консьержкой в собственный дом: какая-никакая зарплата к пенсии прибавилась, и на дорогу не надо тратить время. Свою пенсию складывала в тумбочку — копила на памятник родителям. Хотелось Вере на могилке белого мраморного ангела поставить. Захоронение на кладбище семейное, глядишь, и ей когда-нибудь будет ангел улыбаться. Дорого мрамор стоит, но ничем его не заменить. Мраморная скульптура «упокаивает душу» — так мама говорила.

Никаких покупок, кроме продуктов и хозяйственных мелочей, Вера не совершала. Новая одежда, чтобы просиживать в подсобке перед лифтами, ей не требовалась, однако заменить старый шкаф пора пришла: старина скрипел и разваливался, грозя прибить рассохшимися дверцами. Ну что ж, шкаф покупают и в кредит, потом можно потихоньку расплачиваться.

Утвердившись в этой мысли, Вера принялась обследовать мебельные салоны, придирчиво перебирая выставленные шкафы, перелистывая каталоги, но никак не находила желаемое. Один слишком громоздок, другой — с претензиями на ампир. Вера не терпела завитушек и украшений. Шкаф должен быть простым, емким и удобным, иметь много разных полочек, а то в старом осталось всего три, включая верхнюю антресоль.

Наконец Вера встретила свой шкаф мечты, но где? В дорогущем мебельном центре! Красавец был высок, изящен и светел. Благородный цвет ореха радовал глаз. Дверцы изнутри зеркальные, значит, можно примерять вещи, не выходя в прихожую. Вера не могла налюбоваться шкафом: тонированные зеркала делали ее моложавей и загадочней, скрывали морщинки и седину реденьких рыжих волосиков. Она подмигнула своему отражению в шкафу и заметила за спиной худосочного долговязого парня в желтой рабочей куртке. На груди его красовался круглый значок: «Петр. Продавец-консультант». Он сдвинул очки на лоб и одобряюще улыбнулся.

Вера сделала вид, что покупка шкафа для нее рядовое дело.

— Да, выбрала вот шкаф. Сколько он стоит?

— У вас хороший вкус: цена / качество этого шкафа самые оптимальные. — Продавец выжидающе замолчал, взглянул на Веру, еще раз улыбнулся и добавил: — Сегодня у нас скидка десять процентов на все. Оформляем? Вчера шкаф продавался за сорок восемь тысяч, а сегодня со скидкой — ВСЕГО сорок три двести, что, согласитесь, гораздо приятнее…

— Хорошо, я должна подумать.

Вера напряглась: «всего»… это ж почти десять ее пенсий! Но вслух спокойно произнесла:

— Сегодня просто хожу, приглядываюсь…

— Советую купить именно сегодня: скоро цены взлетят, все будет раза в полтора дороже — и никаких скидок. Забирайте шкаф, он именно вас ждал. Многие прошли мимо, а вы рассмотрели, и вам он очень подходит. Я в этом понимаю, поверьте.

Вера понимала. Она достаточно походила по мебельным магазинам и знала, что нашла именно то, что искала, да и Петя ей понравился. Надо же, какие интеллигентные продавцы еще бывают. Только Петя этот неухоженный какой-то, не кормленный, что ли, женской руки на нем не видно.

— Послушайте, консультант Петр, как вас по батюшке?

— Ну, что вы, для вас просто Петя.

— Петя, а можно отложить покупку до завтра? Я сейчас морально не готова…

— У нас кредит оформляется за десять минут. И вам не нужно ехать домой за деньгами. Паспорт у вас с собой?

Вера колебалась. Она была уверена, что шкаф этот ей действительно нужен, но почему-то решиться не могла.

— Соберусь с силами и завтра приду… до завтра, Петр.

Петя заметно расстроился:

— До завтра его может кто-нибудь выкупить! До закрытия магазина еще целых два часа, а там вон, посмотрите, потенциальные покупатели тоже шкафы выбирают. Скоро и до вашего доберутся.

Вера заметила неподалеку пожилую пару. Коротенький коренастый мужчина горячо спорил с полной, не по годам накрашенной, разнаряженной женщиной. Конкуренты рассматривали трехстворчатый белый шкаф, спорили громко, эмоционально, сильно размахивая руками. Женщине шкаф явно не приглянулся, она требовала идти дальше смотреть другие шкафы.

— Петя, — Вера подошла ближе к добродушному лысому Пете, подняла голову, доверчиво заглянула в лицо, потом по-детски просительно потянула его за рукав, — а может, как-нибудь забронируем мой шкафчик? Например, вы прикрепите табличку «продано». Я видела, в других салонах так делают.

— Нам не разрешают бронировать без предоплаты. — Петя жалостливо смотрел на маленькую Веру. — Но я продержусь до закрытия, буду объяснять, что вы побежали за деньгами. А вы приходите прямо к открытию. Мы открываемся в десять часов. Ок?

— Да, замечательно! Я прибегу первой. Спасибо большое, Петя! Хотите, я вам пирожков испеку и завтра принесу, а то вы тут целый день торчите, бедный, голодный…

— Ну что вы, спасибо, не надо. Мне жена дает с собой термос с куриным бульоном: у меня — диабет, пирожки нельзя…

— Что ж это она не знает? При диабете лучше овощными супчиками питаться, а не мясные бульоны трескать. Они вообще вредны даже здоровым.

— Да? А я и не знал. Думал, раз не сладкое, то можно.

— Вы небось бульон с белым хлебушком едите? А в курсе, что там сахар?

— Где? В хлебе?!

— Да-да, в хлебушке вашем беленьком…

— Ну и ну… нет, не знал.

— А я вам вовсе не сладких пирожков собиралась принести, а с картошкой и грибами, они у меня фирменные, за уши кое-кого не оттащишь. Ну ладно, пошла я.

— Так вы придете завтра? Я шкаф попридержу…

— Да-да. — Вера задумчиво пробормотала «спасибо» и, не оглядываясь, поплелась к выходу.

Вернулась домой, страшно раздраженная, грозно смерила взглядом неуклюжий темный шкаф и принялась большими охапками вываливать вещи на пол: хотелось быстрей выкинуть старье из квартиры, чтоб освободить место для нового светлого шкафа. Сгребая в кучу раскиданные вещи, Вера присела на пол отдышаться. Джинсы, кофты, шарфы, а вот целый ворох разных тканей, сумок, платков. Разглядывая пестрые материи, Вера вспоминала, как мама каждый год собиралась пошить из них занавески и скатерти… мм… Кому это теперь надо? У Веры, как говорила мама, руки не из того места растут, значит, следует раздать весь материал тетушкам. Тааак, что тут еще… Вера продолжала разбирать вещи. Сумки — угловатые и круглые, кожаные, дерматиновые, клеенчатые, блеклые, протершиеся от долгого хранения в сгибах так, что некоторые даже не открываются, — на помойку! Коробка с молниями, коробка с пуговицами — тетушкам в придачу к тряпкам. А что в шкафу делают три бутылки водки и пять бутылок красного вина? Ах да, с поминок же остались. Верины глаза наполнились слезами. И когда глаза уже перестанут соленую воду производить, сырья не должно было уже остаться! Вытерла щеки тыльной стороной запылившейся ладони и смущенно оглянулась, словно кто-то на нее смотрит, потом подтащила стул ближе к шкафу, выдохнула, залезла на стул, привстала на цыпочки и дотянулась до антресолей. Достала пакет с аккуратно сложенной папиной добротной курткой с овчинным воротником, огромной ветровкой и маминым пальто с норкой. Глаза вновь увлажнились. Она потыкалась в мамин воротник, слезы сразу высохли: мех норки принял всю влагу на себя. Вера растроганно подула на мех, прижалась щекой и успокоилась, затем удовлетворенно оглядела пустой шкаф и задумалась.

А к чему ей вообще большой шкаф? Без бутылок, сумок и тряпья в старом шкафу чертова куча места. Вера бережно вернула пакет с родительскими вещами обратно на антресоли. Аккуратными стопочками разложила свои вещи на две полки. Можно было бы еще столько же вещей добавить, только их нет, да и незачем. Вытащила из-за шкафа сложенную картонную коробку из-под старого телевизора, расправила, закинула туда посылку для тетушек. Потом, обтирая большим лоскутом пыль с каждой бутылки, перетаскала алкоголь на кухню и сложила в дерматиновый угловой диванчик. Села, снова привстала, вытащила из-под себя бутылку водки:

— Ну что, выпьем по одной и завтра никуда не пойдем?

Вера подмигнула родителям, заботливо наблюдавшим за ней с фотографии в черной рамочке, достала из тумбочки три стакана. Отец с матерью со стены сейчас выглядели чуть растерянными.

Вера отвинтила пробку, понюхала, брезгливо вытерла нос и спрятала бутылку снова в диван.

— Не дождетесь, — погрозила она кому-то пальцем и спокойно отправилась спать.

Нонна звонила сыну ежевечерне. Ей важно было не прерывать тоненькую ниточку семейной традиции. Она звонила своей мамочке, бабушке Игоря, все годы ровно в 21.00 до самой ее смерти — так в их семье было заведено. Так было, когда еще телефонов не было — тогда писали письма. С появлением телефонов связь стала проще. Младшее поколение регулярно звонило старшему, делилось новостями, справлялось о здоровье. Увы, Игоря приучить соблюдать традиции оказалось невозможно.

Нонна пробовала и хитростью, и на жалость давила, и просила, и требовала — ничего не вышло. «Ну что ж, мальчики… они другие», — утешила себя Нонна и взялась звонить сама.

Как она была счастлива, когда Игорек наконец женился. Мальчику под сорок, а он все прозябал в холостяках. Никакой ответственности, никаких обязательств на себя брать не желал. Нонна периодически хваталась за валокордин, слыша от соседей, что Игорь, пока она на работе, снова неизвестную девушку домой днем приводил. И вот в семью вошла Антонина, которая быстро навела порядок в его личной жизни. Антонина была не настолько красивой, чтобы мужчины теряли голову (слишком высокая, чересчур сутулая и безнадежно костлявая), но Игореву голову она сразу поставила на нужное место.

Всем в доме стало ясно, что все будет так, как решит Антонина. Нонна ушла на пенсию, но дома просидела недолго — быстро устала от Тониной муштры. Пришлось ретироваться, благо было куда. Мама Ноны, то есть бабушка Игоря, завещала внуку квартиру в Строгино, но тот не пожелал уезжать из центра. Нонна уехала в спальный район, оставив сыну собственную квартиру на Смоленской. Шумный центр — для молодых и неуемных, а Нонне как раз Строгино показалось идеальным местом для жизни: неспешные прогулки вдоль набережной, смакование крохотной чашечки кофе с видом на залив. Больше всего на свете Нонна обожала смотреть на воду. Из окон квартиры на Смоленской вода тоже была видна, но в Строгино по кромке воды можно было еще и бродить босиком — счастье!

Через год Нонна стала бабушкой. Только сейчас Нонна осознала, как выглядит безграничная любовь: внука — Владимира Игоревича — обожала без памяти, можно сказать, боготворила. Первое время Вовку ей выдавали в коляске — погулять, но дома с малышом не оставляли: боялись, не справится. Тоня только своей маме доверяла. Нонна расстраивалась, обижалась на молодых, но ничего не могла поделать. Терпение, только терпение. И вот наступил на ее улице праздник. Игорь с Тоней собрались в отпуск — покататься на горных лыжах в Австрии.

— Мам, мы оставим тебе Вовку на десять дней? Тонина мама заболела, одна надежда на тебя…

— Конечно, Игоречек! Прекрасно! Катайтесь, отдыхайте, загорайте, ведь в горах витамина Д больше, чем внизу, главное, ни о чем не беспокойтесь.

— Мы каждый день будем тебе звонить на мобильник, входящие звонки для тебя будут бесплатны, ты сама не звони. Тоня, конечно, нервничает, справишься ли.

— Сыночка, ну, не обижайте же меня, я вон какого прекрасного мальчика Антонине вырастила, что ж мне помешает понянчиться несколько дней с мальчиком Вовкой? Как же я мечтала об этом. Скучаю безмерно по нему и по тебе…

— Мам, не надо, ведь все хорошо. С Вовкой точно не соскучишься. Только не потакай пацану, пожалуйста! Тоня — фанат строгого воспитания.

— Ну, милый, это ее право, а право бабушек — баловать внуков.

— И главное, не покупай ему игрушек, у нас и так вся квартира ими завалена. Скажу еще раз при Вовке, чтоб не выпрашивал.

— Ладно.

Когда Нонна с Вовкой остались вдвоем, она заговорщически подмигнула и пообещала просиявшему внуку:

— А мы с тобой все равно поедем за игрушками, выберешь, какие захочешь, и оставим их у меня. Будешь ко мне приезжать и играть в свое удовольствие. — Это была ее маленькая месть родителям внука.

Из Строгино бабушка с внуком на такси добрались до «Детского мира», где вволю разгулялись. Провели в универмаге почти весь день. Вовка, подробный и обстоятельный, подобрал комплект солдатиков и к нему набор из конструктора «Лего», чтобы строить военные крепости. «Лего» у него и дома было, но мама в солдатики играть не разрешала, считая, что мальчикам в войну играть ни к чему: война — это не игра.

Уже на выходе из магазина страшно довольный внук притормозил у витрины с музыкальными товарами. Вовкино внимание привлек большой синий барабан. Он подошел поближе полюбоваться, затем легонько по нему стукнул, барабан звонко отозвался. Веселый продавец в рубашке в крупную клетку обратился к Нонне:

— Вы хотите купить мальчику барабан?

— Я хочу купить все, что сегодня захочется мальчику…

— Отлично, сейчас подберем!

Продавец прищурился на Вовку, скрылся в подсобке и вскоре вынес оттуда три разноцветных барабана и вручил Вовке пару палочек:

— Вот, смотри, пацан, палочки надо держать вот так. Попробуй постучать по каждому, твой барабан отзовется…

Вовка неуверенно оглянулся на бабушку.

— Давай, Вовка, стучи, я на все согласна!

Вовка просиял и принялся бить палочками по всем барабанам. Нонна любовалась внуком, и сердце ее переполняла гордость. Вовка был удивительно похож на нее — такой же решительный, любознательный и веселый.

Маленькая Нонна в свое время тоже давала родителям «прикурить»: постоянно что-то придумывала, строила из подручных средств, портила из-за своих фантазий вещи. Никакого Лего тогда не существовало, и ей ничего не покупали в магазине. Игрушки были самодельными, благо папа у Ноны был умельцем и даже смастерил дочке настоящий кукольный театр. Театр был предметом ее гордости и зависти всего двора. Нонна придумывала и показывала друзьям кукольные спектакли до тех пор, пока второгодник Петька Степанов не поджег ширму, в результате чего сгорели все куклы и чуть не загорелся подъезд. Ребята тогда собрались и устроили Петьке темную, и он, хотя был всех выше и сильнее, почему-то не стал сопротивляться и даже потом извинился перед Нонной.

Пока Нонна предавалась воспоминаниям, Вовка выбрал зеленый барабан. И теперь зачарованно смотрел, как продавец настукивает разные ритмы. Барабан стоил недешево, но он так воодушевил мальчугана, что бабушка, потратив целую пенсию на игрушки и барабан, ни о чем не пожалела. Холодильник забит продуктами, так что дотянуть до следующей пенсии — раз плюнуть, а одной ей ничего не надо.

Все десять дней соседи из соседних квартир снизу, сверху и сбоку выражали свое недовольство: нижние стучали по батарее, верхние долбили в пол, соседи сбоку просто вызвали участкового. Тот пришел, такой строгий, поговорил с бабушкой, потом с Вовкой, потом с удовольствием попил у них чай, попробовал сам поиграть на барабане и ушел, попросив соблюдать установленные для порядка часы, когда можно производить шум.

Через десять дней Вовку забрали родители. Подъезд выдохнул с облегчением, но теперь каждые выходные Вовка умолял отвезти его к бабушке Нонне. Родители разводили руками: «Чего тебе там медом намазано?».

— Мам, чем ты парня за десять дней приворожила, он спит и видит, когда к тебе поедет.

Игорь позвонил раньше, чем Нонна посмотрела на часы: ровно девять, пора звонить.

— Это наш с Вовкой большой секрет для маленькой компании, — улыбаясь себе в зеркало таинственной улыбкой Джоконды, ответила сыну Нонна. — И не спрашивай меня, все равно не скажу, потому что вы ему такое все равно не позволите.

— Интригующе. Надеюсь, что-то приличное? Помню, ты рассказывала, какой была в детстве шалуньей.

— Да, и Вовка, между прочим, весь в меня. Он — моя радость, моя надежда! Когда он немножко подрастет, будет мне каждый день звонить и часто приезжать, от тебя ведь не дождешься…

— Мам, не начинай!

Большая тусовка по случаю окончания института длилась третьи сутки. Почти все уже разъехались, осталось несколько человек, которым никуда не надо было спешить.

Танцы, песни, игры, еда, выпивка — все надоело. Пошли разговоры ни о чем. Начали откровенничать о заветных мечтах и желаниях. Девушки завели наивную «шарманку», что главная мечта всей жизни — настоящая любовь до гроба. Андрея чуть не стошнило от их пафосной банальности.

Ему и так было не по себе: выпитое и съеденное за день скопилось внутри организма и придавило провалившееся ранее, мучила изжога, терзала головная боль. Он угрюмо молчал, растянувшись на ковре, подальше от стола, утратив интерес к происходящему. Зато его приятель Юрец, вторые сутки восседавший во главе стола с остатками несвежей еды, встрепенулся. Юрец, оказывается, с детства мечтал о золотых рыбках. Все весело переглянулись, однако Юрец не смутился и про свою заветную мечту выложил подробно и четко, несмотря на то что не выговаривал букву Р. Юрец был сутул, невзрачен и слегка косил, девушки его всерьез не воспринимали, да он и не претендовал ни на что. Был верным Санчо Панса своего приятеля Андрея, которого звал Диней, и добрейшим малым, за что Андрей (Диня) его очень ценил. Юрец никогда не ревновал девушек к Андрею, который действовал на слабый пол, как удав на кроликов. Девушки глаз с него не сводили. Андрей был похож на артиста Абдулова — был высок и красив, обладал бархатным баритоном, и, если брал в руки гитару, девушки таяли, как снег на весеннем солнце.

— Мать-то всегда была плотив, говолила: возни с лыбками не обелешься — колми их лечи, аквалиум чисть…

— А отец? — вдруг заинтересовался Андрей.

— Батя собилался купить мне аквалиум с лыбками в тот день, когда исполнится десять лет, но не успел. В тот день он по дологе с Птичьего лынка попал в авалию, его «Заположец» плевлатился в лепешку под колесами глузовика, аквалиум лазбился, лыбки лазмазались по дологе…

— Какой ужас!

Девушки закрыли лица руками, защищаясь от представившейся страшной картины. Лина, хозяйка квартиры, в которой они тусили, подошла к Юрцу и ласково погладила его по вихрастой голове.

Андрей повернулся на живот, уткнулся лбом в ладони, замер. Можно было подумать, что он спит, но он напряженно думал.

— А давайте за сбычу мечт! — предложил Гоша. — Сначала каждый выпьет за свою мечту, потом еще раз — за чужую.

Гоша — самый заводной и активно пьющий в компании. Чем больше Гоша пил, тем веселей становился. На трезвую голову обычно был хмур, язвителен, даже желчен, как истинный мизантроп, но под хмельком любил всех, и его все любили, стараясь быстрей напоить и расслабить.

Андрей поднял голову, поморщился на слове «выпьем», промычал нечто нечленораздельное и, отрицательно качнув головой, уронил голову на руки.

Гоша, не обращая внимания на единичный протест, разлил остатки портвейна, вручил каждому по стакану и бодро продолжил:

— У меня лично всегда мечты сбываются, потому что я загадываю конкретно, не растекаюсь мыслью по древу. Пусть каждый произнесет вслух, о чем мечтает, мы за его мечту выпьем, и она сбудется. Начнем с золотых рыбок. Юрец, не дрейфь, все путем, будут тебе рыбки в аквариуме! Поехали!

Все отпили по глотку. Андрей с трудом сел, взял стакан и, превозмогая отвращение, отхлебнул, поморщившись.

— А вот о чем мечтаю я: остаться здесь, когда все разойдутся, если Линка не против. — Гоша нежно погладил хозяйку по щеке.

— Линка не против, — засмеялась та и подставила Гоше вторую щеку.

— Делзай! — поддержал приободренный Юрец.

— А я в детстве мечтал о большом говорящем попугае, — включился в игру Андрей, — у нашего соседа был говорящий какаду по кличке Вовчик…

Все фыркнули.

Андрей встал с ковра и пересел на диван поближе к Юрцу:

— Чего вы ржете-то, кони, я ваши желания, между прочим, не комментировал.

— Андрюх, извини, — Гоша примирительно протянул Андрею руку, — просто попугай Вовчик звучит смешно.

— Кому смешно, мне в самый раз, — с вызовом отозвался Андрей.

Приподнявшись, потянулся к стакану: «За Вовчика!», — выпил залпом и рухнул лицом в диван.

На следующий день Андрей очнулся на том же диване. На столе — немытые тарелки и бокалы. Кислый запах нестерпимо бил в нос. Осмотревшись, Андрей приметил Юрца, свернувшегося уютным клубочком в маленьком кресле. Больше никого в комнате не было. Андрей потряс приятеля за плечо, никакой реакции, тогда, набрав в рот воды из горлышка, прыснул Юрцу в лицо.

— Идите в пень! Андлюха, ты — дятел!

— Хватит вянуть и тянуть резину, пора приступать к сбыче мечт.

— Чччё?

— Сейчас разбежимся по хатам за баблосом, потом на Птичку, за товаром…

— За товаром? Какая еще птичка?

— Не тупи! Птичий рынок.

— Аааа… тот, что на Таганке?

— Уже нет, Птичка улетела за МКАД. Раньше у нас по соседству, на Калитниковской улице, был. Мы с отцом часто ходили по воскресеньям поглазеть. Мать всегда отнекивалась, не хотела: ей животных в клетках жаль, особенно котят и щенков. Дед рассказывал, что Таганка когда-то была окраиной Москвы и крестьяне торговали там домашней птицей, ну, курами, утками, гусями…

— Ну, и чё?

— Ничччё, через плечо! Не поедешь — фиг с тобой, один рвану, у меня пятьсот баксов отложено: в Турцию собирался одну телку свозить, да лучше попугая куплю…

— А у меня тлиста есть, как думаешь, Диня, хватит на аквариум?

— Выше крыши! Рыбки недорого стоят, не то что говорящий попугай. Мой отец мечтал завести голубей, построить во дворе голубятню — дедовскую-то сломали, когда напротив новый дом начали строить. У деда в середине прошлого века знатная голубятня стояла, отец рассказывал: со всех дворов сбегались мальчишки и разновозрастные дядьки поглядеть, как дед Семен свистом поднимает в небо голубей. И каких только у него не было: однотонных, пестрых, венценосных, веероносных. Отец тоже хотел голубей, но не получилось. Для голубятен в Москве теперь нет места — улицы машинами заставлены да ларьками. А попугай Вовчик жил у соседа дяди Валеры, такой прикольный: всех «дусями» звал, лаял, мяукал и семечками пулялся. Куплю себе такого Вовчика, научу говорить: «Бабы — дурры…»

Приятели фыркнули и осеклись, переглянувшись, но никто не отозвался — очевидно, еще спали. Андрей с Юрцом почувствовали себя лишними на этом празднике любви и согласия. Решили уйти, не прощаясь.

Через пару часов счастливый Юрец уже прижимал к груди небольшой аквариум с двумя золотыми рыбками:

— Буду их разводить. Постлою на кухне аквалиум во всю стену, пусть плавают.

Затем они с Андреем прочесали все торговые ряды. Попугаев — тьма, но какой-то у всех туповатый вид, вряд ли их можно чему-нибудь научить. Один мужик, услышав, что нужен говорящий, дал телефон заводчика:

— На рынке говорящие попугаи молчат из-за стресса: слишком шумно и народу полно. Езжай на квартиру к Максу в Измайлово, он подберет, что надо.

Андрей позвонил заводчику, выяснилось, что какаду есть на любой вкус, стоят попугаи от пятисот до десяти тысяч долларов, в зависимости от породы, возраста, словарного запаса и прочего. Юрец отправился с аквариумом домой, а Андрей рванул в Измайлово, хотя бы взглянуть на свою мечту. Дверь открыл сам Макс — сурового вида, крепкий, приземистый мужик лет пятидесяти, волосы забраны в хвост аптечной резинкой. «Экзот, — подумал Андрей, разглядывая зеленые штаны из змеиной кожи, замшевую бежевую жилетку с бахромой на голое тело и белые мокасины. — Тормознул на шестидесятых годах, хиппи несчастный…» В огромной трехкомнатной квартире все стены были уставлены клетками с попугаями. Стоял такой дикий гвалт, что Андрей невольно присвистнул:

— Ого, как вы это выдерживаете?

— Ну-у, как… люблю я их, — улыбнулся заводчик, — хотя ужиться с этим поп-коллективом невозможно, потому я ночую в соседней квартире, а сюда прихожу пообщаться. Для души, так сказать.

— Но их ведь нужно поить-кормить, убирать в клетках…

— Естественно, но для этого, молодой человек, есть специально обученные люди. Давай, парень, ходи, смотри, выбирай, но не долго: у меня мало времени.

Андрей сначала рассматривал только белых. Он рассказал Максу про мечту детства.

— Странная кличка — Вовчик, — хмыкнул заводчик, — так породистых попугаев не называют, разве что твой сосед брал какаду не у заводчика…

— Да, верно, сосед служил моряком на торговом судне и сам привез его птенцом откуда-то.

— Тогда понятно. Впрочем, клички какими только не бывают. Ты, кажется, хотел болтливого? Тогда бери Афанасия Ивановича, он у нас самый разговорчивый, честно говоря, даже жаль отдавать. Я с ним болтаю вечерами.

Афанасий Иванович — розовый какаду с алым хохолком.

Андрей слегка поморщился:

— Цвет какой-то… девчачий.

— Эх, молодежь, молодежь, ничего не разбирает, не понимает, а туда же! Не розовый он, а цвета благородного лосося, или розового жемчуга, или нежного восхода над морем, или заката в пустыне, или…

— Ладно-ладно, — сдался Андрей, — раз белых нет… а что этот Афанасий говорит?

— Сейчас. — Макс подошел к клетке и открыл дверцу. — Афанасий Иванович, как дела, мой друг?

Попугай подозрительно покосился на Андрея:

— А это ктооо?

— Я — Андрей. Пришел за тобой.

— Он ктоооо? — снова обратился попугай к Максу.

— Это — Андрей. Пришел выбирать друга.

— Я — ктоооо?

— Ты — друг, умница, Афанасий, хорошая птичка. — Макс вытянул руку в сторону. — я — друг, иди ко мне.

Афанасий Иванович наклонил набок голову, тряхнул хохолком, еще раз покосился на Андрея и важно вышел из клетки. Потом взмахнул крыльями, взлетел на плечо Максу.

— Споем? — предложил Макс попугаю и начал, притоптывая, напевать бодрую песню группы «Любе» «А ну давай, давай наяривай, гитара семиструнная…».

Попугай подумал, размялся, поприседал на плече у Макса и ворчливо глухо отозвался:

— Давай, давай наливай…

— Класс! Браво, Афанасий! — Андрей зааплодировал. — Беру.

— Полторы тысячи баксов.

Андрей не удивился: предполагал даже, что выйдет дороже.

— У меня с собой столько нет, только пятьсот…

— Штукарь в качестве аванса, конечно, лучше, ну да ладно. На неделю переставлю Афанасия Ивановича в дальнюю комнату, не буду подходить, чтобы отвык от меня.

Он соскучится, будет рад любому собеседнику. Я стараюсь с подопечными особо не дружить, иначе трудно расставаться, к Афанасию вот привык.

— Спасибо, я приеду с деньгами через неделю.

— Пока не за что. И вот еще: жду до субботы. Если не принесешь всю сумму, залог остается мне. Понятно?

— Неплохо.

— Да, таковы мои правила.

— И многие не приходят?

— Всякое бывает, — уклончиво ответил Макс.

Недостающую тысячу Андрей попросил у отца:

— Дай взаймы, я устроюсь на работу и верну тебе…

Мать, услышав, возмутилась:

— С ума сошел? Такие деньги платить за птицу, которая будет орать и гадить по всей квартире?!

— Почему по всей квартире? У попугая клетка будет… в моей комнате.

— Андрюша, ты в детство, что ли, впал? Ты сколько лет нас этим Вовчиком доставал-доставал, наконец успокоился, за ум взялся. А сейчас… что произошло? Взрослый человек, высшее образование получил, а не наигрался…

— Действительно, сынище…

— Пап, ты забыл, как сам обижался на деда, что он тебе голубей в наследство не оставил? Чем ты лучше?

— Андрюша, попугай стоит столько, сколько я за год не зарабатываю, голуби бы дешевле обошлись. — Мать еще надеялась отговорить.

— Да не скажи, мать, породистые голуби и тогда очень дорого стоили, целое состояние, и сейчас…

— Голуби хотя бы могли вылетать, а твой попугай, как арестант, будет расхаживать по клетке…

— Во-первых, я буду его выпускать, во-вторых, построю ему на даче просторный вольер. Вы в детстве не разрешали ни птиц, ни кошек, ни собак, но теперь запретить не можете. Не дадите денег — не надо, у друзей займу. И у меня есть своя комната, в которой я могу делать что хочу.

Отец потихоньку от матери деньги все же дал. До субботы Андрей не дотерпел, поехал за Афанасием в четверг.

— Не хочется мне расставаться с Афанасием, жалею, что согласился. Давай я верну аванс. — Макс был хмур и небрит.

— Ну, уж нееет, я уже недостающую сумму принес. Уговор дороже денег…

— Да… — Макс поскреб подбородок. — Афанасий еще юн, через пару лет цена на него взлетит раза в два, так что, считай, удачно вложил деньги. Научишь Иваныча говорить больше слов, и если он тебе надоест, я выкуплю его обратно.

— Понятно, только я друзей не предаю.

Макс ухмыльнулся:

— Это ж просто бизнес, ничего личного. Попугаи долго живут. Мы с тобой состаримся, даже, может, откинемся, а Афанасий Иванович забудет, как нас звали, и еще несколько лет кайфовать будет, если в хорошие руки попадет…

Прошло полгода. Родители души не чаяли в Афанасии, особенно мама. Она называла попугая Афушей, разрешала ему разгуливать по всей квартире, терпеливо учила его новым словам и демонстрировала гостям:

— Афуша, иди-ка сюда, скажи мамочке что-нибудь…

— Ку-ку, — охотно отзывался Афанасий.

— Афуша хороший?

— Харроооши…харррошшшшши.

— Сам себя не похвалишь, никто не похвалит, — одобрительно добавлял довольный папа.

— Шипящие буквы ему нравятся больше, да Афуша? — подогревала восторг гостей мама. — Ну-ка спой: «У дороги чибис, у дороги чибис…»

— Чи-и-бисс, чиибисс, чи-чи-чи, тач-тач-тач…

Первое время Андрей не отходил от попугая, с утра до вечера дрессировал, учил новым словам, включал музыку. Попугай любил попсу, сразу начинал приседать и раскачиваться под «тыц-тыц-тыц…». Андрею, предпочитавшему тяжелый рок, родителям, обожающим душевные бардовские песни, было непросто смириться с песнями групп «Руки вверх» или «Комбинация», но гости умирали со смеху, когда попугай пытался подпевать: «Ай-яй-яй, деффф-фчон-ка», «Два куссссоч-чччи-ка кал-бассс-ки-ии…»

Вскоре Андрей устроился на работу и привел в дом симпатичную девушку Лену. Мало того что она была полной маминой тезкой — Елена Николаевна, — так и во всем остальном была похожа на свекровь. Жили дружно, даже весело — Афанасий скучать не давал. Лена его, правда, чуть побаивалась, но уважала. Через два года родилась Иришка, и тут Лену, как подменили.

— Андрюша, с попугаем надо расстаться.

— С какой стати?

— С такой, что мозгов у птицы мало. Попугай возьмет и клюнет Иришку в голову, а еще страшнее — в глаз…

— С ума сошла? Кого Афанасий когда-нибудь клевал?

— Забыл? Твой попугай моего отца в день знакомства в переносицу клюнул! Чуть заикой не сделал.

— Так он из любопытства: у Петра Самсоновича очки на носу блестели, вот Афанасий и попробовал на зубок…

— Хорош зубок, прокусил до крови! Ребенок потянется к птичке и останется без глаз. Нет, Андрюшенька, придется тебе выбирать: или мы с Иришкой, или попугай. И деньги нам сейчас, сам знаешь, как нужны. Поеду на все лето с Иришкой в Болгарию, а ты будешь к нам приезжать по выходным…

Андрей позвонил Максу. Тот не брал телефон несколько дней. Мог, конечно, уехать отдыхать куда-то, но странно, он же тогда говорил, что никуда не ездит из-за попугаев. Андрей адреса не помнил, но потащился в Измайлово, надеясь на зрительную память. Память не подвела: быстро нашел дом и подъезд. В квартире обитали какие-то таджики, человек тридцать, наверное. Попугаев не было. Про Макса они не слышали, квартиру им сдал риелтор Гриша.

— Уважаемый, какие проблемы, а? Мы тут тихо живем, подъезд моем бесплатно, работаем на стройке. Порядок знаем.

— Да мне по барабану ваш порядок. Дайте телефон Гриши, мне нужно хозяина попугаев найти…

— Попугаи? Так бы и сказал, уважаемый. Тут до нас жили попугаи, только без хозяина. Он умер, сказали. Его сын распродал попугаев и уехал за границу.

«Еще бы, за такие деньги можно на край света уехать и жить припеваючи. Эх, Макс, Макс, как он там говорил: „…забудет Афанасий, как нас звали, и еще сто лет кайфовать будет, если в хорошие руки попадет…“ Где же их взять, хорошие руки?» На рынок Афушу ни за что не повезу. И вообще, друзей не продают…».

— Знаешь, Лен, я тут подумал, вы можете в Болгарию уехать не только на лето, а до тех пор, пока Иришка в школу не пойдет. Будете жить в хорошем климате с морем, фруктами, ягодами. А я тут буду деньги для вас зарабатывать.

— Все понятно, Андрюшенька. Попугай тебе дороже жены и ребенка. Ну что ж, не пожалеть бы тебе потом, не остаться бы с носом…

— Ээээ, неет, Елена Петровна, я с попугаем останусь, а значит, с клювом, — задумчиво поправил жену Андрей.

Мила примеряла в магазине юбку, крутясь в тесной примерочной, и пыталась представить, с чем ее можно надеть, чтобы все ахнули. Ярко-алая юбка будоражила воображение. Возможно, именно про такой цвет писал Александр Грин в «Алых парусах». Юбка казалась Миле сказочной: силуэт, сконструированный для тонкой талии и длинных ног, как нельзя лучше ей подходил. Вот только блузки, достойной такой прекрасной дорогой юбки, у Милы в гардеробе не было. Почти все, что она носила, имело спортивный стиль. Мила вышла из примерочной кабины к большому зеркалу и удовлетворенно покрутилась перед ним. Для полноты картины распустила волосы, сняв резинку. Освобожденные от тугого хвоста тяжелые пряди каштановых волос мгновенно разлеглись густым веером по плечам.

Хорошо бы консультанты помогли подобрать к юбке что-нибудь подходящее. Девушка выглянула в зал, поискала глазами продавца, но четыре продавщицы, обычно скучающие между рядами вешалок, сгрудились вокруг высокого спортивного парня, примеряющего модный светлый пиджак. Молодой человек вызывал у девушек явно неслужебный интерес, хотя потенциальная покупка была солидной. Надо думать, такие парни сюда заглядывают не часто. Подумаешь, мачо на шопинге…

Мила требовательно-раздраженным тоном (сама не знала, что на такое способна) обратилась к спинам продавщиц:

— А может, и мне кто-нибудь здесь поможет?!

Все разом повернулись. Парень удивленно взглянул на Милу («Ах, какие синие глаза!»), мило улыбнулся и изви-няюще развел руками:

— Простите, пожалуйста, это я во всем виноват: никак не могу определиться с размером…

Мила кинула небрежный взгляд на пиджак, потом снова на парня, хотела съязвить, да не вышло: слишком уж добродушно светилось это обаятельное лицо.

— А вы… как думаете, мне XL или L подойдет? — Парень выбрался из круговой обороны сотрудниц торгового зала и подошел к Миле.

Он был совсем немного выше ее, но она с удовольствием ощутила себя равной: среди баскетболисток одни «жирафы», и как же ей надоело смотреть на большинство парней сверху вниз, упираясь по большей части в рано лысеющие затылки.

— Я никак не думаю, просто считаю, что нужно брать тот, что сейчас на вас.

Мила, честно говоря, толком не рассмотрела пиджак: ей было не отвести взгляд от его чудесных синих глаз. Понимая, что она уже пялится целую вечность, Мила смутилась и отвернулась, краснея в тон шикарной юбке. Ей вдруг стало обидно, что она еще не успела ничего подобрать и стояла, как дура, в спортивной футболке и юбке с ценником. В этой футболке она провела сегодня целый день. После тренировки, не переодеваясь, быстренько пробежала пару остановок до дома, а в магазин заскочила просто так, поглазеть.

Парень благодарно улыбнулся и протянул руку:

— Меня зовут Денис. Вы меня очень выручили, спасибо. А можно узнать имя спасительницы?

— Мила. Я ничего не сделала такого, за что нужно благодарить…

— Вы разрешили мои тяжкие сомнения, — засмеялся Денис, — мою маму, кстати, тоже Милой зовут — мое любимое имя. Сегодня — редкое, так что вдвойне приятно познакомиться.

Мила улыбнулась и почувствовала, что ее спина сейчас задымится от прожигающих взглядов продавщиц. Она вежливо помахала Денису, повернулась, взмахнула тяжелой каштановой гривой и понеслась обратно в примерочную. Так и не решив, с чем носить алую юбку, Мила оставила ее в кабинке на вешалке, быстро натянула спортивные штаны и вышла. «Если юбка — моя, она меня дождется, хотя… если не дождется, что ж…»

Денис стоял возле кассы, держа в руках вешалку с пиджаком. Увидев Милу с пустыми руками, он удивился:

— Мила, почему вы не взяли ту прекрасную юбку? Она вам очень идет…

— Юбка подождет, я сюда часто захожу, а сейчас у меня нет ни времени, ни…

Мила запнулась, замешкавшись, досадливо махнула рукой и торопливо вышла в стеклянные двери, предупредительно разъехавшиеся в разные стороны. «Вот идиотка, зачем было объясняться, да еще таким дурацким тоном. Интересно, кто такой этот красивый и вежливый Денис, чем занимается? Пиджак выбрал стильный, супердорогой. А я — балда балдой: юбку надо было, конечно, отложить и бежать за деньгами, ведь второй такой нет. Затупила…» Мила расстроенно брела по торговому центру, еле волоча ноги, надеясь, что Денис догонит. Ну, глупо же, правда, стоять возле кассы и ждать его после того, как сама ляпнула, что нет времени. Мила сердилась на себя» «Язык твой — враг твой. Мама, как обычно, права».

Дома рассказала родителям, что чуть не купила красную юбку, да передумала.

— И правильно, — рассмеялся папа, — ни к чему привлекать внимание, а то погонится за тобой какой-нибудь горячий бык.

На вопрошающий мамин взгляд Мила шепнула одними губами:

— Дороговато…

— Ты свою дочь даже к юбкам ревнуешь, — парировала мама. — Милочка, но ведь красной юбки у тебя еще не было. Тебе должна пойти, ведь она тебе понравилась, да? Знаешь что, давай мы купим эту юбку тебе ко дню рождения…

До дня рождения оставался еще целый месяц, Мила с сомнением покачала головой. Она решила испытать судьбу, загадав: если юбка ее дождется, то принесет в этом году счастье. Через неделю (больше не выдержала) Мила, волнуясь, влетела в торговый центр. Юбки не было. Мила ощутила такую досаду, такое острое сожаление, что захотелось изо всех сил стукнуть себя по дурной голове.

— А вы не скажете, — обратилась Мила к скучающей девушке, — тут неделю назад юбка алая висела, такая… длинная…

Молоденькая продавщица, пролистывая телефонные сообщения, проворчала:

— Нет у нас никаких алых юбок. — Потом оторвалась от телефона, взглянула на Милу, подскочила и воскликнула — Так это же вы?!

— В смысле — я? — удивилась Мила.

— Вы же Мила? Вас тут посылка дожидается с сюрпризом!

— Посылка? Сюрприз?! — Мила замерла, сердце подпрыгнуло и ухнуло вниз, куда-то в живот.

— Сейчас, минуточку…

Продавщица побежала в подсобку и резво вернулась со свертком. За ней торжественно, как в почетном карауле, вышли еще две. Девушки окружили Милу и с жадным любопытством смотрели, как она раскрывает пакет, к которому скотчем была приклеена записка. На пакете было написано: «Миле лично в руки». Внутри оказалась алая юбка и письмо: «Мила, я очень надеюсь, что вы вернулись за этой юбкой. Не знал, в какую сторону бежать, чтоб вас догнать: вы так быстро исчезли. Я испугался, что алую юбку купит кто-нибудь другой. Других таких нет, я узнал. Эта юбка должна быть только вашей! Пожалуйста-пожалуйста, очень прошу, позвоните мне по этому номеру. К сожалению, ваш телефон я не успел взять, простите, простите, простите. Пожалуйста, позвоните. Нам нельзя потеряться в этом случайном мире. Денис».

Одна из продавщиц подмигнула Миле:

— Знаете, мы молодого человека обнадежили, что вы — наша постоянная покупательница. Он три вечера подряд заходил, в конце концов оплатил ее и попросил передать вам.

Одна девушка попыталась заглянуть в записку через Милино плечо:

— Мы и сами переживали, что вы всё не приходите. Так романтично получилось, как в кино!

Мила поблагодарила, взяла сверток и медленно пошла к выходу.

— А верх? Вам разве не надо к этой юбке подобрать блузку?!

— Да-да, спасибо, совсем забыла.

Из принесенного вороха блузок и кофточек Мила выбрала изумрудного цвета шелковистую водолазку, оттеняющую ее темно-серые глаза. «Чтобы ахнули, — подколола себя Мила, — ну вот скажи, зачем надо было удирать?»

— Приходите к нам за покупками уже вдвоем, — весело крикнула молоденькая продавщица, убегая в подсобку.

Возле кассы Мила еще немного подумала.

— Знаете, я водолазку возьму, а юбка… пусть пока останется у вас…

— Девушка, у нас тут не камера хранения, заберите покупку.

— Представьте, что я сегодня не приходила, — примиряюще прижала палец к губам Мила.

Расплатившись, не оглядываясь, шагнула в разъехавшиеся стеклянные двери. Шла, почти бежала, задыхаясь от волнения. Сердце билось так, что казалось, сейчас распахнется грудная клетка и оно вырвется на свободу. «Я ему понравилась, понравилась! Может, он — моя судьба? Алая юбка волшебная. Юбка. Зачем я ее оставила? Правда как-то неудобно, они так все смотрели… Ну и пусть, тебе-то что за дело? Смотрели и смотрели, им делать нечего, а у тебя, может, судьба…»

Мила сосредоточенно бегала кругами вокруг торгового центра, словно привязанная, мучительно соображая, как лучше поступить. Ничего не придумав, вошла в ТЦ и, почти дойдя до бутика, снова вышла: «Нет, не пойду…» В носу защипало. «Давай-давай пореви мне еще, мало того что нерешительная и ненаходчивая, убежала от своего счастья, так еще и рева-корова…» Щеки стали мокрые. Мила полезла в карман за платком. Платка не было, зато в нем оказалась записка Дениса. Записку-то она автоматически взяла и спрятала в карман.

«А с юбкой что будем делать? — спросила себя Мила насмешливо и сама себе ответила: — А юбка теперь подождет!».

Димка всю свою сознательную жизнь, то есть лет шесть, мечтал, чтобы в их квартире жило маленькое существо, за которым он мог бы сам ухаживать: кормить, мыть, обнимать и гладить. Прошлой зимой Димка слезно умолял маму взять котенка. Ничейный котенок пригрелся в подъезде под лестницей, некрасивый, несчастный, мутные косые глазки постоянно слезились. Когда приносили еду, он хрипло мявкал, хватал жадно все подряд, глотая без разбора вместе с пакетом.

— Кормить его корми, пожалуйста, молоко буду покупать, сколько потребуется, даже блюдечко специальное выделю, но в квартире уличное животное не потерплю, и гладить его не смей: оно больное.

Димка ухаживал за котенком целых две недели, пока тот не исчез… непонятно куда.

Родители не соглашались заводить ни кошечку, ни собачку. Димка пытался уговорить их хотя бы на птичку или рыбок, но на сыновьи мольбы папа отшучивался: «А ты купи слона…» Поначалу Димка никак не мог взять в толк, что за такой странный ответ. Потом ему в школе объяснили, что это игра-доставалка: что ни спросишь, в ответ — «а ты купи слона…».

В одно солнечное майское воскресенье мама вспомнила, что дачный сторож просил привезти десяток живых цыплят. Он собирался их за лето подрастить, а зимой — заморозить на суп. Димка не мог представить, как можно цыплят заморозить на суп. И папа тоже сказал маме, что ни за что не смог бы съесть тех, кого сам растил. Мама отмахнулась и отправила их на Птичий рынок. Димка поначалу думал, что на птичьем рынке только птиц продают, а оказалось, кого там только не продают.

Они с папой шли и шли, а торговые ряды все не кончались. За бесконечными прилавками стояли тетки и дядьки, тыкали каждому прохожему в нос щенков, котят, козочек, поросят, совали в руки стеклянные банки с рыбками и клетки с канарейками. Все это пестрое живое добро лаяло, мяукало, свистело, блеяло и хрюкало. Димкино сердце билось как сумасшедшее. Мальчуган ежеминутно дергал отца за рукав: «Папа, смотри, смотри, какие красивые рыбки! А вот-вот, посмотри сюда, ну до чего же миленькие котятки…» Папа, как заведенный робот, заладил: «А ты… купи слона…», не слушая, не останавливаясь, тащил Димку дальше и дальше, при этом оба они заинтересованно вертели головами во все стороны. Наконец увидели маленькую пожилую тетеньку в цветастом байковом переднике, которая продавала цыплят. В фанерном ящике их было очень много — трогательных пушистых желтых комочков. Тетенька, скорее даже бабушка стала вылавливать и отсчитывать их по одному, а Димка бережно прижимал каждого цыпленка к груди, гладил и опускал в обувную картонную коробку с проделанными ножницами дырочками, которую мама заранее им приготовила. Вовка одним пальчиком осторожно приглаживал птенчикам топорщившиеся крылышки и умилялся их беспомощному писку.

— Какой ласковый мальчик. Любишь братьев-то наших меньших? У тебя кто дома-то живет, собака или кошка? — Старушка улыбнулась Димке, затем, нацепив на нос очки, деловито пересчитала полученные от папы деньги.

У Димки от бабушкиных слов так сильно защипало в носу, что он не смог вымолвить ни слова. Старушка убрала деньги внутрь своей вязаной кофты, достала из кармана передника влажную салфетку, протерла руки, затем, хорошенько порывшись в другом кармане, нашла и протянула Димке леденец. Он хотел поблагодарить, но только промычал нечто невразумительное и опустил голову.

Папа посмотрел на сына и тут же перевел взгляд на бабушку:

— Спасибо за конфету. У мальчика всего достаточно, разве что слона не хватает.

— Слона? — удивилась старушка, сдвинув очки на лоб.

— Да, замучил парень совсем: купи да купи ему кого-нибудь, вот я и начал с ним играть, отвечая: «А ты купи слона…»… ну, чтоб не приставал. — Папа взял Димку за руку, собираясь идти домой.

Старушка всплеснула руками:

— Замучил… приставал… как же так-то… — Она расстроенно протерла рукавом глаза и вышла из-за прилавка. — Скушно, поди, мальчонке-то вашему, ведь заботиться-то ему не о ком — небось ни братика, ни сестренки. У меня-то тоже был сын, и я ему не разрешала в детстве собаку завести: грязи в доме боялась и что гулять-то с ней не будет. На мне дом, хозяйство — забот-то хватало. Вырос сыночек безответственным эгоистом… жестоким. Выгнал меня из квартиры-то в деревню. Нет у меня теперь ни дома, ни сына. Теперь-то сижу… цыплят развожу. На пенсию-то не больно проживешь-то, сами понимаете…

Росточком старушка доставала примерно до пояса Димкиному папе. Говорила быстро, прикрывая ладошкой рот, теребила свой цветастый передник, переводя озабоченный взгляд с мальчика на папу. Папа покосился на Димку. У мальчика по щекам беззвучно катились крупные слезы, и он их слизывал языком, поскольку обе его руки были заняты: в одной — коробка с цыплятами, другую крепко держал папа.

Папа отпустил Димкину руку и покраснел. Он вспомнил, как много лет назад, когда сам только-только пошел в школу, во дворе под старой липой со слезами хоронил трех щенков, которых нашел за домом утопленных в помойном ведре. Темные слипшиеся мертвые комочки долгие годы снились ему в ночных кошмарах, и страшно было узнать, что утопил щенков кто-то из родных или соседей.

Папа замотал головой, пытаясь стряхнуть ужасные воспоминания, осторожно подхватил у Димки коробку с цыплятами и заговорщически произнес:

— А-аа… давай-ка, сын, пойдем да купим прямо сейчас… морскую свинку. Мама же нам свинку не запрещала, она говорила только про щенков, котят, птичек и рыбок. Про свинку ничего не говорила. Свинка же смирная, все время в клетке сидит, гулять с ней не надо, а гладить можно сколько угодно, не то что рыбок. Я тут неподалеку заметил смешных таких, лохматых…

Димка недоверчиво заглянул отцу в глаза:

— Честно-пречестно? Ты правда купишь свинку?! Мне?! А как же «про слона»?

— «Сказка про слона» закончилась.

У Димки моментально высохли слезы.

— Урррррааааааа!!! — завопил мальчишка.

Леденец тут же выскочил и угодил в коробку с цыплятами, немедленно кинувшимися его клевать.

Все засмеялись, Папа вежливо поклонился просиявшей бабушке, и они отправились покупать морскую свинку. Димка, сколько мог видеть, все оборачивался и махал старушке обеими руками, а когда та исчезла, крепко прижался к папе и заплакал.

— Димка, ты что?

— Ничего, папочка, просто я тебя люблю, и мне так жалко одинокую бабушку… я никогда — никогда вас с мамой не брошу…

Дина ненавидела шопинг. Вещи покупала с ходу, не примеривая, благо размеры ее не менялись вот уже много лет. Иногда, поддавшись уговорам подружек, заваливалась за компанию в торговый центр, но через полчаса, проклиная шум, толпу и бьющую по ушам громкую музыку, неизменно вызывающую головную боль, оседала за столиком кафе, пытаясь расслабиться. Ожидая подруг, пила холодный кофейный коктейль, наблюдала за воркующими за соседними столиками романтическими парами и жалела о том, что в торговом центре теперь нельзя курить.

Неделю назад в жизни Дины наступил не самый лучший период: любимый мужчина перестал быть таковым из-за патологической жадности. Дина больше всего на свете не терпела жадных мужиков. После очередного скандала она послала Толю подальше прямо в гостях у лучшей подруги Таньки. Потому что тот «забыл» купить ананас, принес дешевое вино и плохой сыр — сэкономил, гад! У Таньки не такой дом, куда можно приходить с такими продуктами. Динка чуть не сгорела со стыда.

После расставания с Толей страдала несколько дней, не отвечая ни на звонки, ни на эсэмэски. Потом решила утешиться — походить по магазинам и присмотреть себе подарок на день рождения. Таня уговорила подругу составить ей компанию, Дина даже согласилась пойти с Танькой в примерочную. У Тани были некоторые психологические проблемы: она наотрез отказывалась верить неприятным цифрам — весам и размерам. Ей хотелось думать, что она по-прежнему пребывает в сорок шестом, как десять лет назад, хотя ее добротный пятидесятый размер и выпирающие округлости вполне устраивали теперешнего мужа. Танька хищно волокла на примерку корзину одежды, маркированной размером M, а продавщицы, сдерживая ехидные улыбки, искали для нее L, а затем решительно несли XL. Подруга была откровенно толстой, но упорно пыталась впихнуться в понравившуюся маленькую вещь.

Они вошли в «Levi’s». На этот раз в Таниной корзине оказались узкие левисы размера S, которые Тане не удалось натянуть выше колен.

— Дин, попробуй ты, может, подойдут…

Джинсы сели как влитые. Дина удовлетворенно покрутилась, отметила, какая она тоненькая и сексуальная, потом взглянула на ценник, ойкнула, сняла и быстро вышла, бросив джинсы в кабине.

— Не влезла? — Таня с любопытством выглянула из-за занавески.

— Да нет, влезть-то я влезла, сидят отлично, но цена, Тань, непомерная, лучше я прикуплю себе пару новых маечек для фитнеса.

— Помешалась ты на этом своем фитнесе. Мой Ленечка говорит, чтоб я не смела худеть, а то сдуется моя аппетитная ж…

Тут Таня запнулась, заметив чересчур откровенный взгляд дежурного продавца, и кокетливо засмеялась, отчего пышная грудь под тонкой прозрачной маечкой заколыхалась, как двуспальная кровать с пружинным матрасом, дрожащим от любого прикосновения.

В джинсовый магазин Дина приехала прицельно, прямо в день рождения: «Ну и что, что джинсы дорогие, раз мужика нормального нет, могу я, в конце концов, побаловать себя сама…»

— Вашего размера, к сожалению, нет. Остались только большие…

Вот такого поворота Дина не ожидала. Ничего другого тогда, кроме тех джинсов, ей не надо…

Продавщица попыталась предложить другие модели, но Дина наотрез отказалась даже мерить. Глаза предательски покраснели, слезные каналы начали свою неумолимую работу. Дина колоссальным усилием воли сдерживалась.

Продавщица подошла к компьютеру:

— Знаете, размер S остался только в «Атриуме» на Курской. Поедете?

— Конечно, спасибо! Прямо сейчас, скажите им, пусть отложат, я еду! Спасибо!

Дина поспешила в метро. До торгового центра рукой подать, но мрачное небо уже «прохудилось» — дождь из всех небесных дырок полил холодными противными струями. Прохожие открывали зонты, доставали плащи. Дина чувствовала себя отвратительно и одиноко: «Откуда люди знали про дождь? Наверное, одна я, как с луны: радио не слушаю, телевизор не включаю, в Интернете не сижу…» Коллеги на прошлый день рождения собрались и подарили Дине смартфон, только разбираться с телефоном ей было недосуг.

До ТЦ «Атриум» Дина бежала от метро минуты две, но все равно успела изрядно вымокнуть. Не обращая внимания на забрызганные туфли и липнущий к голому телу свитер, она бодро поднялась на второй этаж и влетела в магазин «Levi’s». Не тратя времени, сразу попросила продавщицу найти отложенную модель размера S.

Оказалось, что джинсы действительно полчаса назад были в наличии, но какой-то мужчина минут десять назад их купил. Все! День рождения был испорчен. Других подарков ей ТЕПЕРЬ ВООБЩЕ НИ ОТ КОГО НЕ НАДО. Из глаз потоком хлынули слезы, в которых скопились все обиды последних дней.

Дина зарыдала так, что продавщица испугалась:

— Что случилось? Вы что, так из-за джинсов расстроились? Не стоит оно того, давайте подберем другую модель…

— Не надо мне другууую, я только эээтиии хотееелааа, я же просииила их отложиииить, специально ееехалаааа…

— Ой, девушка, простите, знаете, покупатели часто откладывают вещи по телефону, а потом не приезжают, и вещи остаются непроданными. Тут до вас молодой мужчина так убедительно говорил, что у него судьба решается, что джинсы ему помогут предложение девушке сделать…

— Во-о-от, той девушке все: и джинсы, и предложение, — а у меня ничегооо не остааалось! Ну почемуууу мне так не везет!!!

Рыдая, как в детстве, когда любая мелкая обида кажется огромной, а горе безмерным, Дина выскочила на улицу. Ей хотелось раствориться в этом противном дожде, чтобы он слился со слезами и ее водяным потоком смыло из этой несчастной жизни. Дина шагала вдоль Садового кольца, не пропуская ни одной лужи, шлепая и злорадно отмечая, как проезжающие с бешеной скоростью автомобили обрызгивают ее с головы до ног. «И пусть, так мне и надо!» Мобильный звонил и звонил где-то на дне сумки, достала она его, только когда зашла в метро. Промокнув рукавом свитера с глаз размазавшуюся тушь, она разглядела три пропущенных вызова от Толи. «Зачем? Перезванивать не буду, чего уж теперь…» Но не успела бросить телефон в сумку, снова раздался звонок. Дина остановилась возле эскалатора. Вид у нее сейчас жалкий, да по барабану, пусть!

— Да?

— Дин-Дин-Дин, где ты?!

— А тебе-то что?! — Дине хотелось побольней ужалить противного Толика, однако слезы хлынули с новой силой. Еще никогда ей не было так жаль себя, как в этот несчастный день рождения посреди ненастной Москвы.

— Диночка, милая, ты плачешь?!!! Скажи скорей, где ты? Что? На Курской? В метро? Пожалуйста, выйди на улицу, сядь в кафе возле метро, я тут рядом, сейчас буду!

Первым делом Толя выложил на стол небольшой сверток в фирменном пакете «Levi’s». Дина онемела.

— Что там? — Дина подозрительно взглянула на Толика.

Она не решалась открыть сверток, очень не хотелось снова рыдать.

— Я не смог тебе дозвониться, набрал Таню. Таня сказала, что ты хотела купить такие джинсы, и описала их. Я отправился в «Атриум», ты же знаешь, я живу неподалеку. Была только одна пара твоего размера, но кто-то уже ее забронировал по телефону…

— Ты сейчас был в «Атриуме»?! Полчаса назад? Да, это я забронировала, а ты меня опередил! Джинсы были отложены для меня, я приехала, а их нет! Что же ты такого сказал, что тебе их продали?! — Дина даже притопнула под столом хлюпающими туфлями, вновь досадливо ощутив накопившуюся обиду и усталость…

Толя оглянулся: в кафе почти не было посетителей, на улице дождь стих, прохожие деловито складывая зонты. Толя наклонился к Дине:

— Сказал, что без этих джинсов любимая девушка не согласится выйти за меня замуж, что-то еще… да неважно, ведь… ты же не против выйти за меня?

Дина хотела повредничать, поломаться, но устало ткнулась мокрым носом в Толино плечо. Вскоре они целовались и чокались принесенным шампанским, отмечая помолвку.

За шампанское уже платила Дина, потому что у Толи денег снова не было. «Похоже, так будет всегда…» — обреченно подумала Дина.

Весенняя модная распродажа в Милане. Алкины подружки уже отметились обновками в Фейсбуке, откомментировали дурацкие селфи восторженными «ахами». Алла Севрюкова чувствовала себя Золушкой, которую не взяли на бал, даже хуже — у Золушки была крестная фея, а где сегодня взять доброго волшебника?

До прошлого года Севрюкова не отставала от подруг: вместе ходили в фитнес-клуб как на работу, потом расслаблялись в зоне СПА — маникюры, педикюры, массажи, детоксы, уйму денег оставляли косметологам…

Вадиму льстил вид ухоженной жены, нравилось сравнивать ее с другими женщинами, отмечая про себя: «А моя-то получше будет…» Он искренне любил Аллу и ничего для нее не жалел. Однако успешный бизнес накрылся, когда доллар неожиданно скакнул вдвое. Вадиму Севрюкову пришлось сдуть пыль со своего инженерного диплома и устроиться на госслужбу. Алла, привыкшая неограниченно пользоваться банковскими карточками Вадика, понижение статуса осознавала мучительно. Семейные финансы, пропев романсы, охрипли и не издавали больше ни звука.

Алла перестала следить за собой. Стильная короткая стрижка давно обросла, волосы торчали в разные стороны, как у Пеппи Длинныйчулок. Маникюр облез — Алла, как в детстве, снова принялась грызть ногти. Целыми днями, ненакрашенная и непричесанная, валялась на диване в дорогой шелковой японской пижаме, которую они привезли пять лет назад из путешествия по Стране восходящего солнца, и ревниво следила в Интернете за недоступными ей нынче развлечениями светских львиц. Супруги Севрюковы все чаще теперь ссорились, подолгу не разговаривали, дуясь друг на друга по пустякам. Приближалась двадцать пятая годовщина их семейной жизни. Друзья, весело отгулявшие когда-то на дружной комсомольской свадьбе Севрюковых, уже давно поразводились, а Алла с Вадимом все еще были вместе. Серебряный юбилей достоин серьезного подарка. Алла сделалась тихой и кроткой — ни упрека, ни просьб, только вселенская грусть в серых в темную крапинку глазах.

Печальный вид жены сподвигнул Вадима занять денег на юбилейное свадебное путешествие. Милан был им теперь не по карману, но любящий супруг нашел выход: предложил Алле прокатиться до Кракова. Четверть века назад их первое романтическое путешествие проходило именно в Польше. Оба были молоды, безденежны, беззаботны и счастливы. Автостопом, с рюкзаками проехали через Белоруссию и Польшу, ночевали в палатках и кемпингах, занимаясь любовью до изнеможения.

Новое путешествие воодушевило обоих. По дороге они останавливались во всех красивых местах, вновь чувствовали взаимное влечение, вели себя по-ребячески, целовались в машине. Вадик бесконечно фотографировал Аллу, а она выкладывала фото в Фейсбук с комментариями, что миланские распродажи — вещь хорошая, но счастье стоит куда дороже и купить его невозможно.

Дивная неделя пролетела вмиг. Возвращались без покупок, зато переполненные эмоциями. Прежде чем пересечь границу, заехали на полчаса в аутлет. Наполнили тележку колбасами и сырами, а также недорогими сувенирами для друзей и родственников и уже двинулись к кассе, когда путь им преградил женский манекен в длинном серо-голубом песцовом жилете — почти шубе, но без рукавов. Цвет у меха был безупречным — точь-в-точь небо в мартовский день. Вадим опасливо покосился на замершую в боевой стойке жену. Внутри нехорошо ёкнуло, но надо было держать мужской фасон:

— Нравится? Померяй, — предложил он Алле вкрадчивым голосом.

— Да брось, нет смысла, наверное, стоит, как крыло самолета.

— Ну уж… самолеты точно не здесь продаются…

Вадим обошел манекен и, дотянувшись, вытащил из-под воротника ценник.

— Оп-па, слушай, а не так уж и дорого, точнее, было дорого, но теперь большая скидка, — посветлел лицом Вадик.

— Так может она с браком?

— С браком это — мы с тобой, а шуба… правда, может, бракованная? Давай-ка я ее сниму, осмотрю внимательно, если все в порядке, ты ее тут же померяешь…

— Надо позвать продавца, наверное, самим нельзя…

Вадик отправился разыскивать продавца. Вернулся с вялым парнем в форменной куртке, которому на смеси ломаного английского, суржика, русского и польского объяснил, что они с женой хотят купить конкретно эту шубу, только нужно примерить. Заторможенный продавец равнодушно взглянул на Аллу, потом на манекен и, уложив пластмассовую девицу на помост, принялся ее раздевать. Делал он это без всякого удовольствия, из чего Вадим сделал нехитрое заключение, что продавец — той же масти, что и мех, то есть голубой. В Алле боролись смешанные чувства — радость от возможности удачной покупки и сомнение: слишком большая уценка. За что?

В примерочной кабинке Алла придирчиво рассмотрела шубу, потом себя в ней со всех сторон, потом вышла к мужу: «Ну, как?» Вадим показал большой палец, но Аллу это почему-то не вдохновило. Она не могла понять, что ее смущало: большая уценка или отсутствие желающих купить такую прекрасную вещь?

— Берем!

Вадим заранее уже настроился на покупку и, увидев жену, совершенно убедился в том, что эта меховая жилетка ей просто необходима. Длинный голубой ворс красиво оттенял цвет глаз, прямой классический силуэт скрывал излишества слегка располневшей фигуры. Он перебрал в памяти шубы, купленные когда-то в Милане. Пожалуй, ни одна вещь ей так не шла, как эта, хотя жилет, даже длинный, нельзя в полной мере считать шубой. Алла покрутилась во всех зеркалах. Какая-то преклонного возраста тетка, вышедшая из соседней кабинки, остановилась и пристально стала вглядываться в Аллины отражения. Больше никого в примерочной не было.

Алле стало скучно. Зрителей мало. Морщинистая тетка смотрела бесстрастно — огромные очки в половину лица и поджатые губы ничего не выражали. Это Аллу задело. К восхищению Вадика Алла всегда относилась скептически: что он понимает в моде? Кажется, меховые жилетки были модны в позапрошлом сезоне, поэтому, наверно, ее так уценили. Цвет — специфический, запачкается моментально. С чем носить — тоже непонятно, под нее еще надо придумывать какие-то рукава. Это в Польше можно всю зиму в одной жилетке проходить, а в Москве руки посинеют и отвалятся.

— Вадь, я передумала, на фиг мне сдалась эта жилетка, у меня дома норка голубая натуральная, не то что этот крашеный песец…

Вадим не стал уговаривать, он знал: бесполезно, да и времени уже не было, пора стартовать — ехать предстояло всю ночь.

— Ладно, как хочешь, давай тогда быстренько возьмем еще ящичек пивка — и на кассу!

Алла оставила шубу в кабинке, и супруги поспешили к полкам с алкоголем. По дороге в кассу в душе Аллы стал расти дискомфорт. Вроде все правильно, и жилетка ей не нужна, но…

Очередь в кассу была небольшая, однако двигалась медленно. Чувство глубокой неудовлетворенности переполнило Аллу до того, что, оставив Вадика, она рванула в примерочную за песцом. Голубая жилетка исчезла. Вот тут Алла окончательно поняла, как правдива народная мудрость: «Что имеем, не храним, потерявши — плачем». Теперь она страстно желала эту прекрасную вещь. Она тут же вспомнила и про синий мохеровый свитер, который можно поддевать вниз, и про то, что девчонки обкупились в Милане, а она, как сирота казанская, вернется в Москву с сыром и ящиком пива. Запыхавшись, Алла прибежала к мужу, выложившему продукты на ленту и собиравшемуся расплачиваться, и взволнованно крикнула: «Вадик, мою шубу украли!» Кассирша, ничего не понимая, уставилась на русскую пару, которая как-то странно себя вела, по-видимому не собираясь платить за выложенный товар.

Взгляд Аллы рассеянно блуждал… блуждал и вдруг наткнулся на тележку возле соседней кассы, где поверх макарон покоилась ее прекрасная голубая шуба. Алла показала одними глазами на одиноко стоящую тележку и умоляюще прошипела: «Шуба! Вадик, моя шуба!» Вадим мгновенно сориентировался, выхватил песца из чужой тележки, бодро кивнул обомлевшей кассирше и выложил на ленту купюру в сто евро. Алла восхищенно любовалась своим героем. Она радостно улыбнулась пожилой польке, подтвердив, что, мол, все в порядке, и прошла вперед — принимать покупки.

Дальше на их долю пришлось несколько минут позора, когда та самая тетка, что индифферентно изучала Аллу в примерочной, вернулась к своей тележке и обнаружила пропажу. Алла в этот момент уже упаковывала шубу в пакет. Тетка заметила голубой мех и, перекрестившись, со словами «Jezus Maria» кинулась отнимать пакет. Поднялся такой крик, что прибежал управляющий. Вадим торжествующе оглядел собравшихся и высоко, как знамя, поднял пробитый чек. Управляющий обеспокоенно уговаривал женщину не скандалить, но та с жаром выкрикивала польские ругательства, адресуя их наглым русским, и уж какими словами она их крыла (курва — самое мягкое слово), в переводе не нуждалось.

С головы до ног обруганные, испепеленные враждебными взглядами, серебряные «молодожены» гордо покинули магазин и неторопливо направились к машине, испытывая сладкое чувство победы. Насвистывая «Прощание славянки», Вадик закинул пакеты на заднее сиденье, элегантно открыл жене переднюю дверцу и завел мотор. Черный джип матерно бибикнул. Алла, не сдержав нахлынувших чувств, кинулась Вадиму на шею, чуть не свернув руль. Победители стремительно взяли курс на польско-белорусскую границу.

— У Надюхи день рождения, надо ей кур купить.

— Лен, что за странная идея, по-моему, у нее своих штук двадцать. Солить их, что ли? Может, лучше козочку?

— Вить, какая козочка, ей некогда с козами возиться, а птица — дело привычное: кинул в курятник зерна и забыл, только яйца вынимай. Надя мне недавно жаловалась, что курам больше двух лет и они плоховато стали нестись, пора, мол, резать. Мы же можем ради нее на рынок съездить и поискать породистых яйценосных.

В деревню Николаевы приезжали раньше только летом в отпуск. Крепкая деревенская изба досталась Виктору от деда, который, будучи заядлым охотником и рыболовом, долго подыскивал подходящее пристанище, пока не обосновался в деревне Колебякино, что на высоком берегу живописной речки неподалеку от Питера. В середине прошлого века в деревне насчитывалось пятьдесят жилых дворов. Девяностые годы повыкосили местных, осталось несколько стариков да две семьи с малыми детьми, в том числе Надя, почтальонша. Надин муж был бригадиром на лесопилке, вкалывал до изнеможения, а с пятницы по воскресенье напивался до беспамятства. В прошлом году угорел в бане насмерть. Осталась Надюха с детишками — Ванькой да Машкой. Не было у нее никаких накоплений, а детей доучить надо. Завела Надюха кур и уток, яйца продавала дачникам. Летом в Колебякино было довольно оживленно. Понаехавшие из столицы бабушки с детьми, мамы с младенцами да рыбаки из соседнего района разметали яйца, только успевай за калитку выставлять.

У Лены с Витей дети тоже, считай, в деревне выросли: каждое лето по три месяца то с одной бабушкой, то с другой. Теперь выросшая молодежь ездит с друзьями на море или в горы, в деревню не заманишь. А Николаевы, наоборот, стали наведываться сюда и осенью, и весной — насладиться тишиной природы и отсутствием человеческих толп. Почтальонша Надя жила по соседству, в этом им повезло: было кому за домом приглядеть в отсутствие хозяев. Так-то в деревне особого воровства не наблюдалось, но лет десять назад по осени бродили цыгане и разживались посудой да постельным бельем в тех домах дачников, что на другом краю деревни.

Надю с той поры, как случилось несчастье, питерские соседи старались всячески поддержать. Николаевым это было не сложно: от выросших детей много вещей осталось — как раз Ваньке с Машкой доносить. Машка этим летом девятый класс закончила и тут же в питерское медучилище подалась. Надя не возражала, хотя без Машки ей будет трудно. Девочка работящая, спорая, ловкая, в руках все так и горит. Но медицина — дело нужное, да и хорошо иметь в семье собственную медсестру или фельдшера. Осталось потерпеть четыре года, как раз Ваня школу закончит.

В ноябре у Надюхи день рождения, вот Лена и задумалась, что бы такого полезного ей подарить.

— Кур она от нас не ждет точно, вот сюрприз ей будет, порадуем.

Цыплята выглядели рослыми, почти как настоящие куры, несмотря на то что им всего четыре месяца. Продавец заверил, что будут нестись каждый день, яйца крупные.

— Не нарадуетесь! У нас такие уже три года несутся, ни дня простоя…

Купили десять штук. Надя, ахнув, всплеснула руками:

— Ну, вы даете! Вот сюрприз — так сюрприз! Куда ж мне их пристроить? Придется Ваньке смастерить новый вольер. А пока пусть поживут в тесноте, лишь бы не дрались…

— Петухи же только дерутся или бабы тоже перья могут друг дружке повыщипать? — засмеялся Виктор.

— Могут, еще как. Петух дерется по делу, он же — защитник своей семьи, а бабы — просто по дури…

Надя оставила кур на Ваньку и укатила на неделю к Машке. Надо было дочуру подкормить домашними гостинцами, голодают же наверняка с новыми подружками в казенном общежитии. Лена с Витей тоже уехали домой: погода испортилась. Грустно, когда весь день дождь моросит. Темнотища. Решили по первому снежку в деревню вернуться, будет светлее и радостней.

На следующий день позвонила расстроенная Надюха:

— Представь, Лен, Ванька меня чуть заикой не сделал. Кричит в трубку: беда у нас! Я ж решила: дом сгорел! Или еще чего хуже, ноги подогнулись, я — на вокзал, скорей назад…

— И что случилось?! Скорей говори, Надь, а то я тоже заикаться начну!

— Куры померли…

— Как?! — ахнула Лена. — Вить, слышишь?! Надя чего говорит… — Лена включила громкую связь. — Еще раз скажи, что случилось, Надь…

— Куры перемерли!

— Надь, как же это?! Когда?! Все?

— Не все. Пять ваших, десять моих. Грипп птичий… вот беда-то какая… — Надя всхлипнула в трубку. — Как быть-то теперь…

— Надюша, пожалуйста, прошу тебя, не расстраивайся, мы других купим, еще лучше!

— Говорил я тебе, Лен, плохая идея с курами. Не разбираемся в сельском хозяйстве, нечего и лезть не в свое дело.

— Вить, ну с каждым может произойти, как угадаешь? Люди, вон, тоже болеют, не распознаешь сразу, какая болезнь смертельная, а какая нет…

— А вы спросите у тех продавцов, что кур вам продали, они должны заменить, раз продали больных. Жулики они — вот кто!

Николаевы виновато переглянулись, Лена даже всплакнула, чувствуя себя виноватой. Сюрприз-то оказался с душком. Не стоило, конечно, лезть в птицеводство, в котором они ничегошеньки не смыслят.

— Надюша, прости нас, дураков! Ты только не волнуйся, мы все исправим, купим других.

— На рынке тех продавцов уж, конечно, не найдете. — Надя, было слышно по голосу, совершенно успокоилась. — Чё их к зиме-то покупать, кормить да обогревать зазря, все равно они в холода плохо несутся. Лучше весной свезите меня туда, где покупали, я сама найду, что надо. Зато теперь мы с Ванькой хоть мяса досыта поедим куриного…

— Что ты, Надь, больных кур нельзя есть, я слышала, от них и человек заболеть может!

— Да бог с тобой, Лен, что ж я выкину на помойку столько добра? Я их как следует зажарю или запеку…

— Нет-нет, вон и Витя кричит, что ты нам слишком дорога. Не смей кур есть, мы тебя потом не спасем. Выбрось на помойку, а лучше сожги, чтобы другие птицы и животные не сожрали. — Лена положила трубку. — Вить, поехали скорей в деревню, нагрянем внезапно, а то наша бедовая Надюха втихаря наестся падали да еще сына накормит. Купим им в магазине куру-гриль, пускай трескают.

Галина с радостью ушла на пенсию. Еле дотянула, настолько осточертело ей бухгалтерское дело. Видеть больше не могла толстенные годовые отчеты, колонки сухих цифр, все эти дебеты-кредиты. Компьютер так и не освоила, но начальник ценил ее за аккуратность и ответственность. Уговаривал остаться, но она сослалась на плохое самочувствие. И не покривила душой — последнюю пару лет Галя чувствовала себя неважно: немели суставы, мучительно ломило в затылке, настораживающе хрустела шея.

— Помимо артрита, еще остеохондроз у вас, Галина Николаевна, работа ведь сидячая? Если не займетесь собой, вам в ближайшее будущее придется засыпать лишь с уколами, таблетками и мазями.

Будущее представлялось Галине ужасающим. Ее и прежде беспокоила перспектива одинокой старости: дочь переехала жить и работать во Владивосток, и никого родного в квартире не осталось, кроме мандаринового дерева. Ни одной живой души рядом. Невыносимо грустно.

На собак и кошек у Гали с детства аллергия, а мандариновое деревце было куплено дочке на двадцатилетие. Дочь, уезжая, оставила мандарин маме — дерево большое, с собой не утащить.

Невролог в поликлинике выписал ей дюжину наименований лекарств и, помимо зарядки, посоветовал массаж. Уколов Галина опасалась, массаж стоил дорого, зарядку она с детства терпеть не могла: «ноги шире, три-четыре»… тьфу, пришлось по совету приятельницы Лиды согласиться на йогу.

— Наконец-то, — обрадовалась Лида, — я давно тебя жду. Будем вместе теперь ходить. Меня лично йога спасла от диких болей в пояснице, ты же помнишь, как я мучилась. И тебе поможет.

В Арсеньеве была всего одна студия йоги. Лида ходила туда три раза в неделю. Галя тоже попробовала. Ей понравилась атмосфера — такая домашняя, умиротворяющая. Деревянные теплые полы, мягкий приглушенный свет, ароматические свечи и чай с травами. Галина душа все приняла с радостью. После третьего занятия Галя купила годовой абонемент с правом посещения в любое время. Понравились новые ощущения в собственном теле, с которым, оказывается, она была мало знакома. Пришлось изучать себя заново. Вскоре головные боли затихли и давление нормализовалось.

Йогой Галя занималась отныне ежедневно. Она погрузилась в занятия со свойственной ее натуре методичностью и принялась досконально изучать теорию. Купила и перечитала все книги и учебные пособия в маленьком магазинчике «Путь к йоге». Руководительница студии как-то попросила Галину подкорректировать статью для журнала «Наша йога», с тех пор и пошло. Галине, обладающей врожденной грамотностью, редактировать любые статьи несложно, да и времени у одинокой пенсионерки предостаточно.

— Галина, мы хотим отблагодарить вас за помощь журналу, — сказал через полгода главный редактор. — Вы можете выбрать любую книгу в магазине йоги, мы ее вам подарим. На днях мы взяли на работу профессионального корректора, так что больше беспокоить вас не будем.

Галина обиженно повела плечом:

— Да какое беспокойство! Я могла бы и дальше корректировать на общественных началах. Я только рада быть вашим первым читателем. А книги я все давно перечитала, вот разве что «Пособие по обучению игры в гонг» осталось.

Пособие Гале торжественно вручили, заверив, что если она никогда лично и не встретится с гонгом, то прочтет с удовольствием. Книжка Галю захватила настолько, что она загорелась мечтой приобрести гонг. Оказывается, есть на свете и такая йога, в которой у людей от звучащего гонга наступает исцеление и просветление — «Гонг-йога». «Гонг — такой инструмент, который максимально отображает звуки Космоса, и хорошая игра на гонге звучит как вибрация Вселенной. Гонг способствует самоисцелению», — как мантру твердила Галина.

В Арсеньеве гонги не то что не продавались — про них даже не слышали. Посылкой заказать не рискнула, слишком волнительно, мало ли что: стоил экзотический инструмент непомерно дорого. Галина давно копила деньги, мечтала о Средиземноморском круизе. Подождет круиз. Галя списалась по Интернету с питерской группой йогов, и одна доброжелательная женщина купила в Питере выбранный гонг — тридцать шесть дюймов в диаметре.

Они встретились в Москве на обучающем семинаре. Звук гонга потряс Галину. Она постоянно трогала его, чтобы снова и снова прикоснуться к Космосу. И вскоре почувствовала, что если немедленно не начнет делиться с другими людьми этим чудом, то просто взорвется от эмоций. Главное, довезти гонг до дома. Прямой рейс до Владивостока, потом часа три на автобусе до Арсеньева.

В Шереметьево Галине сказали, что для такого большого предмета требуется отдельное место или придется сдать коробку в багаж. Галине не подходили оба варианта: на второй билет денег не было, а в багаж гонг сдавать было страшно — ему противопоказана влага.

Снова выручили йоги. Кто-то дал телефон знакомого пилота, который согласился взять гонг в свою кабину при условии, что Галина им сыграет перед стартом.

Удача вошла в Галину жизнь вместе с гонгом. Ей теперь все легко давалось — стоило чего-то сильно пожелать, оно тут же воплощалось. Только желаниями Галина теперь не разбрасывалась, чтобы не пришлось жалеть о необдуманных словах, ведь за все придется отвечать.

Галина преодолела все уровни йоги, сдала экзамены на учительских курсах и, открыв собственную студию, поставила в зале для занятий мандариновое дерево. Оно осветило пространство ярко-оранжевыми мандаринками на темно-зеленых ветках с плотными глянцевыми листочками. Плодов было очень много, и хотя они не слишком сладкие, но глаз радовали: посреди зимы — такие маленькие нарядные солнышки. Когда Галя прикасалась к гонгу, мандаринки, казалось, светились ярче.

Самое примечательное, о чем Галя даже мечтать не смела: дочь вернулась к ней в родной Арсеньев. Карьера во Владивостоке не сложилась, зато в маминой йога-студии появился новый толковый администратор.

Коломну Рита посетила впервые. Городок ей понравился. К обеду были исхожены, несмотря на высокие каблуки, все главные достопримечательности: старый центр, кремлевские мостовые, осмотрены Музей пастилы и Музей калача. Рите нравилось по выходным срываться в небольшие подмосковные городишки и гулять там вволю, когда никто над ухом не зудит. Муж давно постарел и обленился, да, впрочем, Валера и раньше не любил длительных прогулок и походов по магазинам, а Рита без того и другого обходиться не могла. Валера предпочитал болеть за футбол, в последнее время лишь по телевизору, дочь Нина терпеть не могла экскурсий, особенно пешеходных. Так что Рита с семьей интересами не совпадала. Подруг с собой Рита тоже не звала: с недавнего времени ей больше нравилось бродить в одиночестве. Выруливая по намеченному маршруту, заранее скачивая маршрут, Рита составляла собственную экскурсионную программу — пешую и автомобильную. Неторопливо обходила туристический центр, обедала в какой-нибудь симпатичной кафешке и отправлялась в местные торговые ряды, предвкушая добычу. Шопинг вдалеке от Москвы — что охота в лесу: не знаешь, что встретишь, уповаешь лишь на охотничье чутье и везенье.

Магнитики, шарфики, зонтики, чашечки — вся эта туристическая атрибутика в двадцать первом веке унифицировалась, глобализировалась, но Рита умудрялась привезти из каждой поездки интересные сувениры, в основном местных умельцев. Что-то оставляла на память, что-то раздаривала подругам — «пустячок, а приятно».

В обязательную часть Ритиной программы входили ювелирные магазины. Это для себя любимой. Рита знала толк в драгоценностях и обожала изделия провинциальных ювелиров, еще не научившихся подделывать натуральные камни. Постепенно у нее собралась приличная коллекция браслетов и бус, носила она их с удовольствием, помня, в каком городе что купила.

В Коломне у нее сейчас была вполне конкретная цель — не только познакомиться со старинным городом, но и выбрать ценный подарок дочери. Нина с отличием окончила университет. Красный диплом с напускной небрежностью выложила родителям на кухонный стол:

— Ну что, теперь ваши душеньки довольны?!

— Вполне, доченька, ты — наша гордость, красавица и умница! Мы счастливы!

— А вот я… нет! Целых десять лет угробила на спецшколу и музыкалку, потом еще четыре с половиной года — на универ… и что я имею на сегодня? Испорченное зрение, плюс сутулость, плюс три языка, плюс музыка, минус молодой человек, минус вообще друзья, поскольку всегда было некогда. И непонятно: где ж это меня с моими красными дипломами ждут? Подводим итог: на фига все мне это, родители, было надо?

— Ну-ну-ну, что ты, что ты, успокойся, девочка, — возразил папа, — тебе теперь все дороги-пути открыты…

— Устарело, папа! Прошлый век! Это в ваше время отличникам были все дороги открыты, а нынче — время троечников, а какой троечник, на хрен, потерпит подчиненного умнее себя, тем более женского пола?

— Нинулик, не волнуйся, наш папа действительно подзадержался в прошлом веке, но согласись, ум и красоту еще никто не отменял! Будет и на твоей улице праздник, вот увидишь, у тебя все только начинается!

Рита изо всех сил старалась разыгрывать из себя оптимистку, будто не сомневалась в том, что говорит, а на самом деле на душе скребли очень злые кошки. Она переживала, что у дочери до сих пор нет парня. Все ее подружки начали встречаться с мальчиками еще в школе, пока Нина днями занималась английским, испанским и фортепьяно, а вечерами брала ракетку и отправлялась на теннисный корт. Подружки приходили к Нине в гости лишь два раза в году: на Новый год и на день рождения. В остальные дни она была страшно занята. Вначале девочки ценили Нину за то, что она умная, спокойная, не вредная, а потом им стало неинтересно: умища-то у девки хоть ложкой ешь, а про любовь ничего не знает, о чем с ней говорить…

Рита не сомневалась, что найдет в Коломне достойный подарок и он принесет Нине удачу. Два коломенских ювелирных магазинчика Рита уже изучила — ничего интересного, — оставался третий, совсем крошечный. Преодолев три крутых ступеньки, Рита с первого взгляда на идеально освещенный прилавок почуяла, что попала в правильное место. Серьги и кольца, браслеты и кулоны были выложены аккуратно, как в музейной витрине, и отличались от давно надоевших стандартных моделей.

— У вас это, кажется, авторские изделия? — деловито осведомилась Рита у пожилой продавщицы.

«Охотнику наконец повезло напасть на след…» Рита надела очки.

— Да, наш хозяин сам ювелир. Вас что-то конкретное интересует?

— Пока не знаю, сейчас осмотрюсь.

Неторопливо переводя взгляд с полки на полку, Рита сделала стойку, указывая пальцем в самый центр витрины: огромные прозрачные голубые топазы сверкали, покачиваясь в деликатной золотой оправе на тонких длинных стрелочках, украшенных маленькими бриллиантиками.

— Пожалуйста, покажите-ка, эти сережки…

Полная продавщица с трудом передвигалась на опухших ногах. Наклонившись над витриной, сообщила:

— Их хозяин принес только сегодня в обед. Свежие.

Рита улыбнулась:

— Еще тепленькие? Я смотрю, тут топазы и бриллианты?

— Да, вроде бы. Сейчас посмотрю.

Женщина залезла под стекло, достала сережки и изучила на бирку.

— А вы разбираетесь. — Продавщица уважительно посмотрела на Риту. — Я, сколько работаю, до сих пор путаюсь, где — бриллианты, где — фианиты, где — топазы, а где — цитрины. Знаете, только… сережки эти стоят ужасно дорого…

— Сколько?

— Шестьдесят пять тысяч рублей.

Рита присвистнула: действительно дорого. Она рассчитывала потратить тысяч тридцать. Ладно, ищем дальше. Красивых изделий много, но именно сережки запали в душу. Остановилась в итоге Рита на паре изящных браслетов по десять тысяч. Сфотографировала их и сережки, отправила Нине по вотсапу: «Как тебе?» Ответ пришел мгновенно: «Браслеты просто миленькие, а вот сережки — крутые!»

«Вся в меня, — заметила про себя Рита. — Правильно, брать надо дорогие вещи…»

Вернувшись, Рита пару дней ходила по московским ювелирным, пытаясь найти что-либо подобное коломенским сережкам. Но все было стандартным. И цены, между прочим, были тоже еще те…

— Ниночек, давай съездим в Коломну.

— Зачем?

— Хочу, чтоб ты примерила те сережки. Ты снимать их не захочешь, честное слово. Только придется нам взять с собой твоего папашу, кто-то же должен стать нашим спонсором. На словах ему не объяснишь, а когда он увидит тебя в сережках, не сможет отказать.

Всю дорогу до Коломны — а это три часа в духоте по пробкам — они ругались. Нину в машине, как обычно, тошнило. Валера злился на упертость жены и жалел потраченный впустую день. Все трое впали в уныние. Ничего общего у Риты с Валерой, кроме дочери, не осталось. Последние годы спали в разных комнатах, ни о каких делах друг друга не спрашивали, почти не разговаривали. Рита подозревала мужа в изменах с хорошенькими студентками, злилась на него, на себя, билась за фигуру в фитнес-клубе, пытаясь удержать былую красоту. Красота неудержимо выскальзывала — закон природы неумолим. Зеркалами Рита уже лет пять, как была недовольна: вылез второй подбородок, веки отяжелели и опустились. На круговую подтяжку пока не решалась: дорого, и ну, как все лицо перекосит…

Сто раз уже пожалела Рита о своей затее: надо было не слать дочери фото, а купить, что попроще, самой, те же браслеты, и не пришлось бы гробить целый день. Самое обидное, если серьги им не понравятся. «Сожрут меня с потрохами. Только б магазин был открыт, только б сережки никто не купил…»

За прилавком скучала та же полная продавщица. В магазине никого.

— Здравствуйте, покажите нам, пожалуйста, те самые сережки с топазами…

— Ой, здравствуйте, как хорошо, что вы за ними вернулись, хозяин вчера сказал, что эти сережки — не для простых покупателей, хотел отправить их на какую-то выставку. Какая удача, что успели, завтра их уже не застали бы!

— Ничего, еще что-нибудь бы купили, — перебил подозрительно обрадовавшуюся продавщицу Валера и деловито поглядел на часы.

— Таких нигде не купишь, уж поверь, в Москве их нет.

Рита подвела дочь к витрине: голубые топазы призывно сверкнули за стеклом, Нина увидела, и равнодушное выражение ее лица сразу сменилось заинтересованным.

— Действительно красивые сережки, даже лучше, чем на фото.

— Девушка, вы такая симпатичная, они вам должны очень пойти, примерьте. — Продавщица выставила на прилавок овальное зеркало.

Голубые топазы покачивались в Нининых ушах, подчеркивая благородную длину шеи и нежность бледной кожи. «Ах, какие красивые глаза у нашей девочки!» Именно в эти голубые Валерины глаза Рита когда-то с ходу влюбилась. Рита откровенно любовалась дочерью, затем перевела взгляд на Валеру, замершего с открытым ртом, и облегченно выдохнула. Нет, не зря она их сюда тащила. Нина улыбалась своему отражению в зеркале, Валера не отрывал от нее восхищенных глаз, словно впервые увидел, какая у него красивая дочь. Идиллия. Осталось побороть его патологическую жадность. Сейчас как узнает, сколько стоит эта красота, мама дорогая…

Рита давно уже покупала себе украшения сама. На личные нужды собственной зарплаты хватало, а на дочку выцарапывала у мужа, благо Нина росла скромной, ничего не просила. Валера свою зарплату спускал на апгрейд автомобиля, который был его маниакальной страстью. Каждый год он упаковывал машину самыми новейшими гаджетами — то колонки поменяет, то резину новейшую купит. На квартплату и прочие общие расходы Рите приходилось каждый месяц выцарапывать.

Валера уточнил у дочери, действительно, ли той нравятся серьги («Все-таки он — зануда»). Получив конкретное: «Да!», кивнул продавщице: «Оформляйте!» Взглянул на бирку, округлил глаза и недовольно покачал головой, но Рита была к такой реакции готова:

— Вспомни-ка, Валерик, сколько ты на прошлой неделе потратил на фары? — прошипела она мужу на ухо. — А? То-то!

Валера досадливо отмахнулся от Риты, посмотрел на сияющую Нину и вынул из кармана банковскую карточку.

Нина вышла из магазина первой. Моросил теплый дождик, серьги, весомо покачиваясь в ушах, сверкали, освещая путь. Проезжавший на роликах парень так засмотрелся, что чуть не врезался в дерево.

— Аккуратней, молодой человек, хорошо, что дерево не снесли, — засмеялась Нина и помахала ему рукой.

Лиля с Геной познакомились в компании общих друзей и пару месяцев встречались нечасто и невинно. С первого дня знакомства они почувствовали взаимное притяжение, но нерешительно присматривались друг к другу. Много разговаривали, откровенничали о своих семейных проблемах. Оба были неудачно женаты: их вторые половины эту компанию не любили и никогда там не появлялись. Лилин муж, с виду интеллигентный человек, был хроническим алкоголиком и иногда даже побивал жену. Генина жена, по его рассказам, была такой строгой и принципиальной, что тихий Гена ее побаивался.

— Понимаешь, Лиля, она на работе — директор школы и дома ведет себя как директор, — жаловался Гена Лиле. — Я все время жду, что она моих родителей в школу вызовет. К ее приходу с работы готовлюсь, как к утренней поверке в армии: и пыль протру, и ужин приготовлю, и посуду перемою. Она же не считает все это за труд, а я, между прочим, инкассатор, работа нервная и опасная, каждый раз не знаешь, как рейс пройдет.

— Бедный Геночка, — сочувственно вздыхала Лиля, думая про себя, что пылинки бы сдувала с такого мужа, ноги бы ему в тазике мыла на ночь.

Супружеский долг в обеих семьях давно был прощен и забыт. Генину жену вполне устраивало выполнение мужем рядовых домашних обязанностей. Лилин муж, бухаясь в постель, тут же сдавался в плен Морфею, забыв обо всем, а Лиля подолгу не могла заснуть под его тяжелый храп. При этом оба, что Лиля, что Гена, всю жизнь были верны своим половинкам и ни о чем таком не помышляли, пока однажды вся компания засела играть в долгую и нудную «монополию», а они вдвоем решили прогуляться.

Во время прогулки Гена приобнял Лилю, и она задрожала, как девочка. Тут они впервые поцеловались, отчего обоих бросило в жар. Теперь Лиле постоянно хотелось, чтобы Гена к ней прикоснулся: угасшее по семейным обстоятельствам сексуальное желание разгорелось не на шутку, но оба были предельно осторожны. Побаиваясь всевидящего грозного ока жены, Гена водил свою драгоценную Люлю на дневной сеанс в кино, надеясь, что никто из знакомых там не встретится. Во время сеанса Лиля с Геной целовались, как одержимые выбросом гормонов школьники. Они с трудом сдерживались, чтобы не наброситься друг на друга и не начать раздеваться прямо посреди зрительного зала. Что будет дальше, оба слабо себе представляли в связи с полным отсутствием «левого» опыта. И куда податься для полноценного свидания? В отель «на час» как-то пошло и негигиенично.

И вдруг повезло: директоров московских школ пригласили на конференцию в Питер. Детей у Гены с женой не было — ей вполне хватало чужих, — так что Генина квартира полностью освобождалась на три дня. Гена немедленно послал Лиле эсэмэску: «Приглашаю в гости на ужин с сюрпризом». Лиля сообщила мужу, что поедет ночевать к сестре. Сестру заблаговременно предупредила, что собирается погостить у подруги Катьки, которую Лилин муж со дня свадьбы терпеть не мог за низкую социальную ответственность. Катька, будучи Лилиной свидетельницей на свадьбе, умудрилась в тот же вечер сооблазнить женатого приятеля жениха и чуть не разрушила крепкую ячейку общества, с которой молодожены собирались брать пример. Лиля осторожничала: зачем излишняя откровенность? Даже родная сестра пока не должна ничего знать. Мало ли как оно сложится.

Гена встретил Лилю возле «Азбуки вкуса», что располагалась прямо напротив его дома, но бывал он в этом магазине всего пару раз — жена просила купить что-нибудь изысканное, когда завотделом школьного образования должна была к ним в гости прийти. Гена предложил Лиле купить в магазине любые деликатесы, какие душа пожелает. Он и до этого постоянно покупал Лиле сладости: Лиля была такой худющей, что ему непременно хотелось ее откормить.

— Хочешь, возьмем осетрину, икру или королевских креветок и самый лучший торт и еще пирожных? Какие напитки ты предпочитаешь в это время суток?

— Геночка, я есть не хочу ни капельки, и я не сластена, ты что забыл? Давай возьмем шампанского и розового вина, почему-то сейчас хочу розовое.

— Отлично, а я еще возьму коньячку.

Магазинная тележка им не понадобилась. Зачем, если для трех бутылок и лимона четырех рук вполне достаточно. Уже по дороге к кассе Лиля вдруг подумала, что коньяк вроде принято закусывать лимоном и шоколадкой. Взяв шоколадную плитку с полки, она сунула ее в задний карман джинсов, так как в одной руке у нее был огромный лимон, а в другой — бутылка шампанского. Гена поставил вино и коньяк возле кассы и спросил:

— Люлю, ты точно есть не хочешь? Давай хоть сыр возьмем. Выберешь?

От сыра Лиля отказаться не могла: ее любимый продукт. Французский пармезан, который она обожала, сам бросился в глаза.

Через десять минут они поднимались по лестнице в квартиру. Пока Гена открывал шампанское, Лиля присела на стул, чтобы нарезать сыр, и вдруг ощутила, что ей что-то мешает, но стул был пуст.

— Шоколадка! — встревожилась Лиля. — Я забыла про шоколадку в кармане! Геночка, выходит, я ее украла! Вот, она даже не помялась. Давай вернемся в магазин и заплатим за нее?

— Ну, уж неееет, Люлю, — улыбнулся Гена, — я так долго ждал момента, когда мы останемся вдвоем! Ни за что я не отдам эту шоколадку, это — наш трофей.

— Генаааа!

— Пусть эта шоколадка станет нашим единственным проступком, за который мы сейчас поплатимся. Это я к тому, что любовь — не преступление, и пусть тебя мучает совесть лишь за эту нечаянную кражу!

Он взял шоколадку, состроил смешную рожу, сделав вид, что откусывает кусок прямо с фольгой, потом бросил трофей на кухонный стол и, протянув Лиле бокал, обнял за талию, резко притянув к себе. От неожиданности Лиля покачнулась и села на стол. Гена наклонился к Лилиной шее, чтобы слизать пролившиеся капельки вина. Лиля судорожно засмеялась — она панически боялась щекотки. В ответ Лиля тут же принялась щекотать Гену. А дальше почувствовала под попой нечто мягкое и теплое. Подскочила: по столу растекалось коричневое шоколадное пятно.

— Вот видишь, любимая, шоколадка не хочет в магазин, она остается с нами.

— Генаааа, у меня теперь шоколадная попа…

— Дай-ка проверю… Люлю, да ты ж моя шоколадная девочка, и я тебя сейчас съем…

Гена прикусил шоколадное пятно, после чего оба, захохотав, свалились на пол и, дурачась, поползли, срывая по дороге одежду, в гостиную.

Тамара любила собак. Всех, но особенно бездомных. Их она больше чем любила — жалела. «От людей так и ждешь всяких гадостей да подлостей, а четвероногие друзья на подлость просто не способны…» Всюду она видела бездомных, всячески пытаясь им помочь — организовывала укрытие от непогоды, старалась накормить.

Знакомые подшучивали над ней:

— Они про тебя друг другу рассказывают, потому что только тебе столько несчастных сироток попадается на пути. Мы вот не встречаем ничейных собак, все — с хозяевами.

По долгу службы Тамара часто ездила в командировки по России, и в каждом городе возле гостиницы уже на следующий день возле подъезда дежурили хвостатые подопечные.

— Вон, твои сироты ждут, ну надо же, и как только пронюхали, — удивлялись сослуживцы.

— Просто я вчера вечером одну псину покормила, вот ту рыжую, а эта черная с ней за компанию сегодня пришла.

Все, что оставалось у соседей по столу от завтрака, Тамара заворачивала в салфетки и бережно укладывала в сумку: бутерброды, сырки, булки и прочее. По дороге коллеги вертели головами во все стороны и окликали Тамару:

— Не пропусти шелудивого, он к тебе, видать, издалека бежит, аж вспотел весь… а вон еще один клиент, худой какой!

Тамара была миниатюрной храброй женщиной. Некоторых собак сторонились даже уверенные в себе мужчины: кто знает, что на уме у бродячей собаки? Тамара точно знала, что бояться надо людей. Ни один бродячий пес, кроме благодарности, ничего ей не выказывал.

И как бы в подтверждение ее теории, в одной из командировок случился неприятный инцидент, о котором Тамара предпочитала не вспоминать, но однажды все же рассказала под сочувственный хохот друзей. Дело было в Таганроге. Прекрасный город с отлично сохранившимися купеческими особняками, домик Чехова, дом Раневской — в общем, есть на что посмотреть. Поселили в уютную маленькую гостиничку на десять номеров. Завтрак, к сожалению, европейский: хлеб, джем, йогурт, чай, кофе. Не разгуляешься, собакам ничего не остается, кроме пустых булочек, а бездомных животных на улицах Таганрога полным полно. Приходилось Тамаре ежедневно после работы заходить в магазин «Продукты», в котором она покупала дешевые сосиски и кормила всех страждущих, бежавших навстречу. На третий день возле магазина ее ждал огромный пегий шелудивый пес с повисшей бородой.

— Какой же ты тощий, божечки мои, и болявый, совсем тебе плохо, бедняжка, даже хвостом не машешь. Потерпи минутку, сейчас я тебе ливерной колбаски куплю. Подожди.

Пес послушно лег и выжидающе положил голову на лапы. На носу болячка, бок ободран, глаза слезятся. Он недоверчиво относился к людям, но Тамару решил подождать. Терять ему все равно было нечего. Идти некуда. Тамара взволнованно влетела в магазин, благо там ни одного покупателя не было, быстро купила двести граммов ливерной. Попросила положить колбасу не в пакет, а на бумагу.

Как-то один страшно голодный пес сожрал сосиски прямо с целлофановым пакетом, очень страшно было — не спала всю ночь, тревожилась: подохнет кобель? Два дня его не было, а на третий пришел. Выжил.

Над ливерным угощением пегий пришелец прослезился. Он заглатывал куски, которые ему отрывала Тамара, хватал их на лету, ни один не коснулся земли. Потом облизал бумагу и положил на нее голову, втягивая ноздрями мясной запах.

Тамара постояла возле него, подумала и снова вошла в магазин:

— Взвесьте мне еще полкило молочных сосисок.

— Не буду я вам сосиски отпускать… — Продавщица грозно уперла руки в боки.

— В каком смысле? Что вы сказали? Я не поняла.

— Что слышали! Женщина, вы бродячих собак к нашему магазину приманиваете, а потом покупатели жалуются, боятся в магазин войти!

— Вы продавец или кто?

— Я продавец, а вот вы кто? Я видела, как вы нашу колбасу псу скормили…

— Колбаса уже не ваша, а моя. Я ее купила и могу делать с ней, что хочу. Хочу — ем, хочу — выбрасываю, а хочу — собаке скармливаю…

— Так не пойдет! Вы можете выбрасывать только порченый, с истекшим сроком годности товар, а нормальный товар вы должны употребить по назначению.

— Это смешно. Как вы мне можете говорить про назначение, вы мне не указ, чтобы советовать, куда колбасу девать.

— Не продам сосисок, да и все тут!

Круглое лицо продавщицы стало красным, словно нагревшийся круг на электрической плите. «Интересно, если плюнуть ей в лицо, зашипит или нет?» — усмехнулась про себя Тамара, а вслух сказала:

— Дайте жалобную книгу!

— Нет!

— Вы с ума сошли, что ли?! Я требую жалобную книгу — это мое право покупателя и потребителя!

— Вы никакой не потребитель, пес шелудивый — ваш потребитель! Выйдите сейчас же из магазина, я вам ничего не продам!

— Вот же тварь бесчувственная, — закипела Тамара, — никуда я отсюда не пойду, вот ни на шаг не сдвинусь! Вам бы не за прилавком стоять, с людьми разговаривать, а лишиться жилья и побегать с полгодика бесприютной вместе с уличными собаками, чтобы на своей паршивой шкуре прочувствовать, каково им приходиться…

— Юра, вызывай полицию, тут покупательница хамит!

— Юра, вы где действительно? Я тоже требую полицию! Надо призвать к порядку эту наглую женщину! Юра, где вы и кто вы, в конце концов! Человек-невидимка, что ли?

Пожилой охранник, дремавший на табуретке возле окна, встрепенулся:

— Что случилось? Украли чего?

— Весь магазин можно вынести, пока ты дрыхнешь!

— Ничего, Юра, солдат спит — служба идет, не обращайте внимания…

— Нюр, что случилось-то?

— Да! Вот эта сумасшедшая требует сосисок для бродячего пса…

— Бесплатных?

— Да не-е-е, покупает. Я ж говорю, сумасшедшая…

— Так пусть покупает, тебе-то что?

— Какой вы, Юра, мудрый, спасибо. Слышала, жестокосердная гадина? Отвешивай мне полкило сосисок, да побыстрей!

— Ах ты… сама гадина!

Разъяренная продавщица выскочила из-за прилавка и, вцепившись в Тамарино плечо, принялась подпихивать к выходу. Тамара тоже рассвирепела, привстала на цыпочки и, сдернув с головы продавщицы голубую шапочку, со всей силы кинула ее подальше за прилавок. Шапочка накрыла дрожащий от страха холодец. Тамара едва доставала корпулентной продавщице по плечо, но зато была гораздо тренированней.

Натренировалась Тамара благодаря ежедневным прогулкам с огромным Рексом, которого привезла домой из собачьего приюта. Колоритную помесь «бульдога с носорогом» Тамара считала писаным красавцем, и характер у него был золотой. Когда ей не моглось или надо было выплакаться, Рекс всегда оказывался рядом. Сидит, внимает, сопереживает. Хочется Тамаре побыть одной — уходит на свое место. Отличный товарищ и невероятный аккуратист: тапочки приносит, грязные лапы сам после улицы вытирает о тряпочку, все команды выполняет.

В общем, спортивной ловкости Тамаре было не занимать. Рыхлой, дебелой продавщице так и не удалось намять бока норовистой покупательнице, зато Тамара в сердцах вырвала у нападающей клок крашеных волос. Охранник Юра поостерегся разнимать дерущихся женщин и призвал на помощь профессионалов — вызвал полицейский наряд. С появлением стража порядка женщины прекратили боевые действия и стояли теперь обе красные, растрепанные, тяжело дыша. Пришлось писать объяснительные. «Хорошо, в участок не забрали, вот стыд-то какой…» Никому из коллег Тамара тогда не рассказала про происшествие, царапины на плече долго саднили, портя настроение.

Ремонт квартиры доконал Леру. Полгода жить в грязи, натыкаться на коробки, пинать их от злости, не найдя нужной вещи, постоянно заказывать еду в Интернете, мыться у друзей — все это Лера пережила с трудом. Окончанием ремонта Лера посчитала тот самый приятный момент, когда погрузилась в ванную, полежала в жемчужной пене и прошлепала босиком до кровати, не испачкав ноги в строительной пыли.

Ее холостяцкая (после двух разводов) однушка превратилась наконец в желанное пристанище. Мечта стала явью: светлая, просторная, чистая квартира — без грязных пепельниц, разбросанных мужских носков и забрызганного зеркала в ванной. Старую мебель, кроме шикарной двухметровой белой кровати, Лера торжественно выкинула. В спальне, не считая встроенной кровати и стенного зеркального шкафа, было пусто, даже телефон положить не на что — нет тумбочки. Прикроватная тумбочка казалась старомодным пережитком прошлого. Лера пока не придумала, на что ставить настольную лампу, книжку и телефон. Прежде все мелкое барахло размещалось на полке над кроватью, но полку Лера еще до ремонта вырвала с корнем вместе с обоями. Полок над головой она боялась с детства. Однажды книжная полка с учебниками рухнула на кровать — Лере повезло: за минуту до обрушения она вскочила и побежала умываться перед сном. Родители тогда перепугались до смерти и не на шутку поссорились. Мать вопила как безумная, что из-за халатности отец чуть не стал убийцей собственного ребенка, что у него руки не из того места растут и они чуть не оказались по локоть в крови, раз элементарно повесить намертво полку не смог. Отец попытался выдернуть из-под полки придавленную подушку, но от бессилия заплакал: «Вот здесь была бы ее голова! Я ведь хотел вешать полку в конце кровати — над ногами, а ты настояла…» — «Так это я виновата, что у тебя все косое! Девочка бы без ног осталась, это тебя утешит? Дочь — инвалид. Валерия, бедная моя девочка, господи, какая беда могла случиться…»

Лера загрустила: в памяти одна за другой всплывали трагические семейные сцены — литературные, родительские, а потом и свои. Два раза была замужем, и все неудачно. Тряхнула головой, отгоняя неприятные мысли, и огляделась. Стены в спальне были выкрашены в цвет морской волны: «К черту обои, все пылесборники — на фиг, а синий цвет меня всегда успокаивает…» — как бы советовалась Лера с друзьями. «Норм!» — поддерживали друзья.

Кухня у Леры теперь стала похожа на бело-розовую пастилу: стены выкрашены жемчужно-розовой краской, а кухонная мебель и раковина отливают перламутром. «Все, как мы, девочки, любим, прямо душа поет…» — описывала она свое состояние замотанным, погрязшим в семейном быту подругам.

Только что рабочие обновили серебристую плитку в ванной и распрощались с хозяйкой, поставив финальную точку в ремонте. Однако Лера для себя эту точку еще не поставила. Все вроде бы вышло, как хотелось, но не хватает чего-то для уюта. Например, вылезая после душа, нужно на что-то сесть, элементарно ногти на ногах подстричь, а на что сесть? Старый пластиковый табурет, как и тумбочку, Лера с презрением выбросила.

Привычка объезжать строительные рынки и мебельные магазины осталась, так что в любом торговом центре Лера сразу брела в отдел «Товары для дома». Как-то попала в отдел бытовых излишеств, где вычурные напольные вазы, садовые скульптуры и комнатные фонтаны, и заприметила там ярко-синего деревянного слона с черными грустными глазами. Тот стоял такой одинокий, печальный, что Лере сразу же захотелось забрать его домой. Она размышляла о том, куда его можно поставить, чтоб не спотыкаться, и ее вдруг осенило: спина у слона была плоская, если поставить его в спальню возле кровати, то телефон с книжкой чудненько поместятся. Присела на… назову его Валериком. Взглянула на ценник, присвистнула. Дикость какая: девять тысяч рублей за подставочку для телефона, даже если эта подставочка — Валерик, ни в какие ворота. Лера сфотографировала и послала слона Наташке. Подруга прислала три восторженных лайка, но на ценник — пять возмущенных дизлайков и даже перезвонила: «Чё эт за цена-то? За такого маленького слонишку почти десятка?! Лучше сапоги себе купи теплые!» Лера уже вторую зиму ходила в теплых кедах, но трескучих морозов не случалось, так что не страшно. Наташка все равно ее пинала: «Тебе сколько лет, что ты все в кедах ходишь? Пора приличной дамой становиться…» Лера с сожалением погладила слона по матовой голове, помахала ему на прощание и вышла из магазина.

Поиски продолжались, теперь уже конкретные. Лера придумала себе образ дизайнерской подставки и не собиралась от него отказываться. Должны же найтись и другие слоны, дешевле. Мебельный торговый центр на окраине позиционировался более дешевым, но, пройдя все этажи, начиная с верхнего, Лера недовольно отметила: народу толчется много, а некоторые цены еще и повыше будут. По дороге на выход задержалась в цветочном отделе: орхидеи были ее слабостью. Рассматривая цветы, обнаружила среди цветочных горшков двух керамических слонов похожих на синего Валерика. Серый и розовый слоны служили подставками для двух больших горшков. Цена — две тысячи триста рублей. Выбор мучительный: розовый нравился больше (#яжедевочка), но серый лучше подходил к цвету ванной комнаты. Что делать? Взяла серого. Домой вернулась немного растерянной. Поставила слона в ванной, присела. Здорово. Смотрится отлично, именно его тут и не хватало, хотя не Валерик, конечно. Пусть будет Боб. Отослала Наташке фотку, получила одобрение.

Всю ночь в окошке мерещился синий слон. Валерик терся хоботом о стекло так жалобно, что Лера плакала во сне. Валерик умолял пустить в дом, прижимался к окну все сильней, стекло начало трещать, Лера испугалась и… проснулась. По стеклу распластались ветви березы, доросшей до третьего этажа. Сильный ветер пригибал березу к дому, и она стучала ветками во все окна, до которых могла дотянуться. «Ну что мне делать с синим чудиком?.. — мучилась Лера. — Блин, фиг с ними, сапогами, зиму опять обещают теплую, а в кедах я чувствую себя даже моложе».

В отделе, где скучал Валерик, было всего три покупателя. Лера, не теряя времени, направилась в штучный отдел предметов для дома. Синий слон, заметив приближающуюся Леру, расцвел. Она бросилась к нему, подхватила, крепко обняла и понеслась в кассу. Пристроив расписного деревянного друга на сиденье своей маленькой машинки, Лера на всякий случай прицепила его ремнем безопасности:

— Сиди тихо, а то при моих резких торможениях как бы ты не выбил мне хоботом стекло.

Слон удивленно смотрел в окно.

К спальне Валерик подошел идеально. Лера была в восторге. Полюбовавшись на парочку слонов несколько дней, Лера ощутила внутри себя невнятное беспокойство. Немного поразмыслив, вспомнила про одинокого розового слона. Лера хорошо знала, как же это грустно — испытывать одиночество. Может, поставить слона в прихожую? Получится некая цветовая реплика кухне. Наташка точно оценит. «А три слона — уже маленькое стадо, нет, не стадо — дружная семья», — убедительно подумала Лера.

— Боб, Валерик, я уехала за вашим братиком, не скучайте! — крикнула в глубину квартиры глава семьи, запирая дверь.

— Мам, я в кафе познакомилась с потрясным парнем. — Полина подсела к маме на диван.

Как же было отрадно на нее смотреть и как приятно, что дочь снова начала делиться личной жизнью. После пяти лет жизни с «недозятем», как они называли Володю (официально Полина с Володей так и не расписались), и его черного предательства дочке уже второй год все мужчины казались СВО…

Мама на минутку выскочила на кухню и радостно шепнула папе:

— Кажется, Поля вышла из депрессии: познакомилась с парнем, и он ей понравился…

— Пусть приглядится сначала, а то опять будет, как с Володей, поначалу ведь по уши влюбилась…

— Тьфу, типун тебе на язык, не мели ерунды. Пока ни о какой влюбленности речь не идет. Главное, год траура по прошлому закончился, наша девочка освободилась от черных мыслей, теперь не спугнуть бы…

Мама вернулась в комнату.

— Расскажи, Полиш, как вы познакомились.

— Сижу я такая, пью свой латте с эклером…

— Опять вместо обеда? Смотри, наживешь себе диабет какой-нибудь… ой, тьфу…

— Ма-а-ам, опять… не буду ничего тебе рассказывать…

— Прости, прости, доченька, извини, сорвалось некстати! Это все от беспокойства за тебя, обедать все-таки надо нормально… все-все, больше не буду, рассказывай. С кем же, как не со мной, делиться, я не подведу.

— Больше чтоб я не слышала про обеды. Так вот, сидит парень за соседним столиком и мне улыбается. Я решила, что выгляжу смешно, наверное, измазалась кремом. Стала вытирать рот салфеткой, а он мне: «Нет-нет, вы не испачкались, я улыбаюсь просто потому, что у меня хорошее настроение, вкусный кофе, чудесный теплый круассан и красивая девушка — в довершение полной картины». Мам, у него классная улыбка! Настроение мое подлетело. Я поддерживаю: «А еще на дворе — прекрасное зимнее утро, метель, и пусть предстоит еще целый рабочий день, зато впереди пятница, так что у нас почти выходные…» Он смеется, говорит, что мы с ним почти белыми стихами заговорили, и просит разрешения подсесть за мой столик. Мы потрепались полчасика. Андрей заказал еще пару круассанов, чтобы я попробовала, какие они тут божественные, когда теплые. Ну да, вкусные, но я тут же обсыпалась крошками. Разозлилась на себя и тут возьми да ляпни: «Круассаны хороши, но я могу испечь получше…» Он изумился:

«Полина, а я приглашаю вас в театр. Я как раз собирался пойти в МТЮЗ. Там завтра хороший спектакль. Я его уже видел, но хотел еще раз посмотреть. Составите мне компанию? Только там буфет отстойный, так что лучше встретимся у театра на час раньше и попробуем мой эксклюзивный кофе с вашим кулинарным чудом у меня дома. Простите за смелость, просто я живу рядом, а после спектакля неудобно вас приглашать: поздновато»… — Полина осеклась. — Мам, ну кто меня за язык тянул? Ты же знаешь, где — я и где — выпечка! Андрей так оживился, что красивая девушка умеет еще и печь: это ж его голубая мечта. И теперь ему осталось мечтать до завтра, если я пойду. Мам, что мне теперь делать?».

Мама обняла свою большую девочку и погладила по головке, как маленькую:

— Это горе поправимо. Сейчас столько прекрасных домашних пекарен. Даже не будем заморачиваться, найдем твоему Андрею самые лучшие круассаны!

Они погуглили и нашли малоизвестную в широких кругах пекарню. Знаменитый французский шеф-повар именно за круассаны написал маленькой пекарне блестящий отзыв. По дороге в театр Полина зарулила на Дорогомиловский рынок и купила шесть горячих круассанов. В хорошем настроении припарковала свою серебристую «хонду», насквозь пропахнувшую ароматным слоеным тестом, прямо возле театра. Все так удачно складывалось: после спектакля будет правильно прыгнуть прямо в машину, не тратя времени на долгие прощания и проводы.

Полина заглушила мотор, взглянула на панель приборов и ахнула: часы показывали без пятнадцати семь. Схватив пакет с круассанами с пассажирского сиденья, поискала телефон. Вспомнила, что полчаса назад при резком повороте он слетел с колен, но, так как дорога требовала внимания, поднимать телефон Полина не стала. Она всегда ездила порывисто, и все, что в салоне автомобиля не было закреплено, обычно улетало. Наклонившись, достала из-под пассажирского сиденья мобильник. Оказалось, что от удара телефон включил вместо звонков вибрацию, и теперь на экране светилось пять пропущенных вызовов от Андрея.

Полина нажала кнопку вызова:

— Андрей, простите, у меня, оказывается, включился беззвучный режим, а я по пробкам добиралась, нервничала…

— Никогда не оправдывайтесь перед мужчинами за опоздание, ничего страшного, главное, что вы здесь, а то я начал всерьез волноваться. Я стою у входа и вижу вас в машине. Мы же договаривались, что встретимся возле театра, вот и встретились, — договорил он, одной рукой галантно открывая дверцу автомобиля и подавая руку даме, другой — убирая телефон в карман.

За пятнадцать минут до начала спектакля они успели взять кофе и съесть пару круассанов. Хотя кофе в буфете действительно оставлял желать лучшего, Андрей был в восторге от выпечки. Полине было дико неудобно, она краснела и отмахивалась от комплиментов.

Спектакль с говорящим названием «С любимыми не расставайтесь» Полине чрезвычайно понравился: артисты играли эмоционально, выкладывались на все сто, пьеса была замечательной, постановка — качественной. Довольные проведенным вечером и друг другом, молодые люди договорились встретиться на следующей неделе в саду Эрмитаж покататься на коньках. Оба обожали зимние виды спорта. Андрей на прощание вежливо поцеловал Полину в щечку и помахал рукой.

Возле машины Полина обнаружила, что ключи пропали. Где она умудрилась их посеять? Кинулась обратно в театр. В гардеробе развели руками. Билетерша прошла с ней через весь зал. Ключей не было. Как же теперь открыть в машину? Ругая себя последними словами за рассеянность, Полина вновь и вновь перебирала каждую минуту до того, как обнаружила пропажу. Звонить Андрею? Как-то глупо, он тут при чем? В панике позвонила маме:

— Ма-а-м, я возле театра. Стою у машины, а ключей нет. Что мне делать? Я тут промерзла насквозь…

— Бедная Полиша, только не плачь. Уже одиннадцатый час, пробок нет, мы с папой быстро приедем, только найдем запасные ключи. Не помнишь, где они?

— Не помню…

— Доча, не реви, сядь в ближайшее кафе, дожидайся нас в тепле, не хватало еще, чтобы ты простудилась, да и телефон быстро разрядится на холоде…

Через час, отыскав запасные ключи, родители подъехали к театру на метро и забрали свою непутевую дочь вместе с машиной. А утром позвонил Андрей и осторожно поинтересовался, все ли в порядке. Услышав, что все норм, предложил встретиться, не дожидаясь следующей недели.

— Поленька, у меня для вас маленький сюрприз, давайте встретимся через час. Подъеду, куда скажете.

Они встретились возле ТЦ «Европейский» (Полина жила рядом). Андрей для удобства общения предложил перейти «на ты» и прогуляться пешком до Дорогомиловского рынка.

— Знаешь, я недавно, буквально вчера, про одну пекарню узнал, там почти такие же чудесные круассаны пекут, как твои, хотя, конечно, не смею сравнивать…

Полина не могла больше сдерживаться и выпалила:

— Андрей, пожалуйста, простите, то есть прости меня, не считай конченой врушкой, честное слово, такого со мной раньше не бывало. Я обычно, если приукрашу чего-нибудь в разговоре, сразу раскалываюсь, а тут сутки держусь и не призналась бы, но за это меня бог уже наказал. Я ведь ключи от машины вчера потеряла. Хорошо, что родители запасные нашли… — Андрей попытался что-то сказать, но Полина остановилась и заглянула ему в глаза: — Подожди, дай сказать. Круассаны, которые мы вчера уплетали, не я пекла, я их купила в пекарне. Просто побоялась разочаровать тебя на первом же свидании. Готовить я умею, и неплохо, говорят, но вот именно выпечка — не мой конек. Делать из покупного теста тоже не хотелось, вот и выкрутилась. Мне правда ужасно стыдно за вчерашнее.

— Поля, мне лестно, что ты побоялась меня разочаровать. Я не разочарован, а очарован. А вот еще одно чудо: твои ключи случайно провалились в пакет с круассанами. Я их обнаружил сегодня утром, когда заварил кофе, предвкушая двойное наслаждение: вкусовое и эмоциональное — от круассанов и воспоминаний о нашей встрече. А то, что ты — не злостная обманщица, понятно хотя бы потому, что не додумалась переложить круассаны из фирменного пакета пекарни в обычный пакет. У меня родилось следующее предложение: мы немедленно берем на Дорогомиловском лучшие в мире круассаны и мчим пить лучший в мире кофе.

— Куда?

— Ко мне, конечно, надеюсь, не разочарую…

В местечке Лазаревское, как и положено, отдыхающие чинно прогуливались по вечерам по курортной набережной, ели мороженое, пили воду, пиво, вино, выбирали сувениры, но чаще просто с удовольствием глазели по сторонам.

Людочкин отдых подходил к концу. Она приехала на море по профсоюзной путевке вместе с другими сотрудниками московского НИИ. Могла взять путевку на три недели, как все, но взяла на две. Людочка предпочитала разбивать отпуск на три части: зимой любила кататься на горных лыжах, осенью — изучать исторические места и усадьбы, а летом нравилось дышать морским воздухом. Людочка всегда путешествовала одна — она дорожила свободой и не собиралась ее терять. Предпочитала короткие романтические знакомства: курортные романы — хороший стимул следить за собой. «Стимул — наше все», — бормотала Людочка по утрам вместо зарядки, переворачиваясь на другой бок и сладко досыпая. Она по опыту знала: влюбившись в очередной раз, немедленно займется спортом, сядет на жесткую диету и ее прежние объемы тут же к ней вернутся. Молодость играла на ее стороне.

Романа в Лазаревском, увы, не сложилось, и она накануне отъезда небрежно покидала вещи в чемодан, уминая нарядные платья, чтобы поместить туда собранные ракушки и красивые камешки. Вечером Людочка вышла из номера не просто прогуляться, а по делу. Местного художника она отметила для себя в первый же променад, когда неторопливо прохаживалась между выставленными вдоль набережной картинами. В основном, конечно, торговали не художники, а посредники. Большим покупательским спросом пользовался вопиющий кич — кошечки, щеночки, сирень и слабенькие копии известных натюрмортов и пейзажей. Изучив выставленные работы, Людочка задержалась в конце уличной галереи. В небольшом закуточке на складном стульчике под тентом сидел худощавый мужчина лет пятидесяти. Он неторопливо раскуривал трубку, не обращая на прохожих никакого внимания. Острый подбородок с ямочкой, редеющие волосы, забранные резинкой в тонкий хвостик, синий халат, перепачканный разноцветными масляными красками, словно художник использовал его вместо палитры. Картины Сергея Иваныча Плетнева — так звали худого человека — отличались от всего, чем кичливо хвасталась пестрая набережная. В каждом пейзаже Плетнева чувствовалось настроение и особый стиль, а на стиль у Людочки был особый нюх.

Людочка давно подыскивала подходящую картину — хотелось заполнить пустую стену в прихожей напротив зеркала. Живописный пейзаж с горной тропинкой, ведущей к морю, отражаясь в зеркале, придаст загадочность и объем ее скромной квартирке. За картину Сергей Иваныч запросил пять тысяч. Вроде и недорого, но Людочка решила сразу не покупать, сообщив художнику, что у нее пока еще есть время подумать. Каждый день, прогуливаясь по набережной, она внимательно обходила вернисаж и убеждалась, что лучше Плетнева никто не пишет, хотя некоторые картины в вычурных рамах стоили у других в несколько раз дороже.

Добежав до Сергея Ивановича, Людочка застала художника, упаковывающего картины в проклеенную скотчем коробку. Погода испортилась, поднялся сильный ветер, вот-вот хлынет дождь, попортит краски, да и мало кто решится сегодня прогуливаться по набережной наперекор стихии. Волны, которыми весело играл ветер, перекатывались через парапет, обрушиваясь на редких прохожих. Пачка печенья, лежавшая возле коробки с картинами, была насквозь мокрая. В зубах Сергея Ивановича была зажата погасшая трубка. Людочка поздоровалась, он поднял глаза фисташкового цвета. Фисташки красиво сочетались с потрепанной гимнастеркой, которая чрезвычайно ему шла. «Наверное, бывший военный, раз в гимнастерке, — решила Людочка, — в отставке…» Торговаться Людочке не хотелось, да и не понадобилось. Плетнев честно признался, что всю неделю пытался продать свои картины по пять тысяч, но никто ничего не купил. И вот как только сегодня он решил снизить цену на полторы тысячи, сразу нашелся покупатель.

— Тот пейзаж купили?! — ахнула Людочка, коря себя за промедление.

— Нет, вы — мой первый покупатель на этой неделе. Вы же пришли за пейзажем? Надеюсь, у вас легкая рука, — улыбнулся Сергей Иваныч, старательно выводя на обратной стороне холста: «Людмиле на добрую память от автора».

— Спасибо большое, мне действительно по душе ваши картины. Этот пейзаж украсит мой дом.

Вернувшись в Москву, Людочка отнесла картину Плетнева в багетную мастерскую при художественном салоне. В салоне было выставлено множество картин, наверное, под сотню. Огромного размера полотна были богато украшены золочеными витиеватыми рамами и стоили каких-то баснословных сумм. Маленькие картины в основном были оформлены деревянными или пластиковыми рамками, но тоже стоили достаточно дорого. Все это богатство не впечатлило Людочку. Если б у нее были лишние деньги, она бы, пожалуй, купила один небольшой натюрморт в белой деревянной рамке. Но тридцать тысяч! Бедный Сергей Иванович, видел бы он эти московские цены. Рамку к пейзажу Плетнева пообещали сделать в течение трех дней.

На второй день раздался звонок с незнакомого городского номера. Собираясь отбрить навязчивое предложение о какой-нибудь бесплатной косметической процедуре или стоматологической консультации, Людочка строго сказала:

— Слушаю вас.

— Это Людмила Николаевна Резвушкина?

— Да. В чем дело?

— Случилось страшное…

Сказать, что Людочка испугалась — ничего не сказать. В голове в секунду пронеслась тысяча многолетних страхов. Она успела представить, как мама попала под трамвай (мама постоянно путала по слабости зрения трамвай с троллейбусом и упорно обходила его сзади), как сгорела деревянная дача брата, как ее НИИ разогнали и она осталась без работы… да что там еще, боже мой!

— Что случилось? Что?! Кто говорит?!

— Это вас из багетной мастерской беспокоят… — Дрожащий женский голос смолк, видимо его обладательница набиралась решимости.

Сердце подпрыгнуло, словно на трамплине, и упало обратно, заняв положенное место. Что там страшного могло случиться-то?

— И что там у вас, пожар? Все картины сгорели?

— Понимаете, у нас в первый раз такое, честное слово, мы сами попали в ужасное положение…

— Да говорите уже скорей, господи…

— Вашу картину украли!

— В каком смысле?

— В самом прямом. Знаете, мы ваш пейзаж сразу же обрамили, и он спокойно дожидался на полке. И чего я, дура стоеросовая, сразу вам не позвонила? Вы б сразу забрали картину, и все дела.

— А вы можете объяснить сразу все до конца?

— Ой, конечно, простите. Сегодня утром покупателей было совсем немного. Одна пожилая пара долго выбирала картину. Ничего не подобрав, они обратили внимание на вашу картину и стали прицениваться. Мы им объяснили, что эта картина не продается — ее просто принесли оформить. Дама расстроилась и принялась, как настоящий искусствовед, подробно расписывать своему спутнику достоинства вашего пейзажа. В это время неподалеку прохаживался какой-то подозрительный тип — это я теперь понимаю, что подозрительный, а тогда не подумала. Он все принюхивался, присматривался, прислушивался. Пожилая пара ушла. Этот тип тоже. А мы потом хватились — картина-то исчезла. Мы все его запомнили. Можем засвидетельствовать полиции. Будем вызывать?

— Не знаю. Я сейчас приеду.

— Да, пожалуйста, скорее. Ждем вас. Простите нас, пожалуйста.

Людочка ужасно расстроилась. Конечно, произошедшее не подпадало под понятие «случилось страшное», но все равно история крайне неприятная. От заявления в полицию Людочка отказалась. Бесполезное дело, только время и нервы терять: преступника не сыщут, картину не вернут, а мороки будет много. В салоне с облегчением вздохнули: им тоже совершенно не хотелось связываться с полицией, портить репутацию, да и мало ли, прицепятся к чему-нибудь, возьмут на заметку, потом неприятностей не оберешься. В качестве компенсации директор художественного салона предложила Людочке выбрать себе любую картину того же размера из выставленных на продажу. Людочка, смущаясь, призналась, что здесь только одна картина ей понравилась.

— Правда, она дорогая. Тридцать тысяч…

— А ваша, простите, если не секрет, во сколько вам обошлась?

— Четыре тысячи, — вздохнув, честно призналась Людочка.

Сошлись на том, что салон выплатит пострадавшей десять тысяч рублей и выдаст подарочный сертификат на рамку для следующей картины. В тот же вечер Людочка позвонила коллеге, которая догуливала третью неделю в Лазаревском, и попросила купить еще одну картину у Сергея Иваныча, подробно расписав, как он выглядит и где именно торгует на набережной.

Коллега отыскала художника и пересказала ему историю с кражей картины в салоне. Плетнев так растрогался, что его произведение украли, что тут же попросил передать Людочке похожий пейзаж в подарок, подписав на обороте для нее целое послание с подписью и телефоном, мол, есть о чем поговорить. По променаду пронесся слух, что в Лазаревском живет и работает художник Плетнев, картины которого воруют в московских художественных салонах, вероятно, они представляют особую художественную ценность. На следующий день все картины Сергея Иваныча разлетелись как горячие пирожки, хотя он, приосанившись, вернул их прежнюю стоимость в пять тысяч рублей.

Новую картину в салоне похвалили и, как обещали, оформили в рамку и паспарту бесплатно. Директор попросила разрешения связаться с Плетневым:

— Извините, там на обратной стороне художник оставил свой номер телефона. Мы могли бы предложить ему взаимовыгодное сотрудничество.

Людочка почувствовала нечто похожее на ревность: как так, она этого художника открыла, ввезла его творчество в столицу, а теперь к нему придут деньги и слава, а она останется в стороне?

— Знаете, я сама позвоню ему сначала, может, он приедет или мне поручит быть его представителем…

Второй пейзаж у Людочки в квартире тоже не задержался — провисел в прихожей пару недель, пока в гости не наведался двоюродный брат с женой посмотреть на свежий ремонт. Рассказ о краже первого пейзажа сразил жену брата наповал. Ирина не отходила от картины, обнаруживая в художественном почерке Сергея Иваныча сходство то с Левитаном, то с Айвазовским. В конце концов сердце Людочки дрогнуло: она подарила картину брату. Все равно у того скоро день рождения, хотя бы на этот раз не придется мучиться на тему подарка.

Стена вновь опустела. Людочка тем временем созвонилась с Плетневым. Он тут же согласился приехать, и Людочка с неожиданно радостным трепетом готовилась к встрече. Сергей Иванович привез целый чемодан работ, подарил две новые картины Людочке, на следующий день заключил договор с художественным салоном. Какой-то искусствовед тут же написал в соцсетях восторженную заметку про Плетнева, в частности про то, что «художник Сергей Иванович Плетнев, отставной военный, с детства увлекался рисованием, но лишь недавно, выйдя на пенсию, смог полностью посвятить себя любимому делу и стал поистине народным художником…».

В Людочкином доме Сергей Иванович быстро навел идеальный порядок: прибил полки, починил утюг, укротил прыгающую стиральную машину. Короче, настоящим сокровищем оказался, пусть и старше почти вдвое, но зато — мужик. Людочка решила, что «золотые руки» и талант Плетнева вполне стоят уже опостылевшей свободы и с удовольствием сменила фамилию. А еще новоиспеченные супруги открыли курсы рисования, и Людочка тоже попробовала писать. И сразу маслом. Маслом оказалось несложно: оно прощало ошибки, создавало объем, вкусно пахло. А главное, Плетнев одобрил ее первые шаги. Людочка даже изобрела свой собственный стиль. Ее красочные натюрморты с удовольствием разбирали друзья и знакомые: недорого и душевно.

Стены бывшей холостяцкой Людочкиной квартиры больше не пустовали — их украшали произведения художников Плетневых.