Стоит чудная весна, распевают птицы…

Ты не понимаешь их песню? Ну тогда послушай ее в вольном переводе.

— Садись ко мне на спину! — говорит аист, священная птица наших зеленых островов. — Я перенесу тебя через залив. В Швеции тоже есть свежие душистые буковые леса, зеленые луга и пашни; в Сконе, возле цветущих яблонь позади крестьянского дома, ты подумаешь, что ты все еще в Дании!

— Летим со мною, — говорит ласточка, — я полечу за Халландскую гряду[3], где кончается буковый лес, я полечу еще дальше на север, чем аист. Ты увидишь, как чернозем переходит в скалистую землю, увидишь приветливые города, старые церкви и усадьбы, где уютно и хорошо, где, обступив стол, семья читает молитву, где за хлеб насущный благодарит даже младший ребенок, и где утром и вечером поется псалом; я слышала это, я видела это птенцом, из моего гнезда под застрехою.

— Со мной! Со мной! — кричит беспокойная чайка, нетерпеливо описывая круги. — Летим со мной к шхерам, где тысячи скалистых островов, поросших сосной и елью, тянутся вдоль берега подобно цветочным клумбам, рыбаки вытягивают там полные сети!

— Приляг меж наших раскинутых крыл! — поют дикие лебеди. — Мы отнесем тебя к большим озерам, вечно шумящим стремительным рекам, туда, где давно уже кончился дубовый лес и мельчает береза. Приляг меж наших раскинутых крыл, мы полетим к Сулительме[4], Островному Оку, как зовется эта гора, из весенне-зеленой долины мы полетим над сугробами на самую ее вершину, откуда ты увидишь Северное море по ту сторону Норвегии. Мы полетим в Емтеланд[5], где синеют высокие горы, где шумят водопады, где зажигают костры в знак того, что ожидают паром. К глубоким, холодным, быстро бегущим водам, где в разгар лета не закатывается солнце, а вечерняя заря сходится с утренней!

То песня птиц! Что если нам к ней прислушаться? Последовать за ними, проделать хоть часть пути! Мы не сядем на ласточкины крылья и на спину к аисту; мы будем продвигаться при помощи пара и лошадей, да и на собственных ногах и, отвлекаясь порой от действительности, заглядывать через ограду в царство мысли, которое всегда остается для нас сопредельной страной, чтобы сорвать там цветок или же листок, они попадут в памятную книжку, ведь они распустились в полете-путешествии и связаны с ним; мы полетим, напевая: «Швеция, чудесная страна!»

Швеция! Куда в древности пришли с гор Азии священные боги[6]; страна, которую все еще озаряет сияние стяжавших бессмертие, его струят цветы, носящие имя Линнея[7], его отбрасывают, чествуя рыцарские сердца, знамена Карла Двенадцатого[8], оно исходит от памятника, воздвигнутого на поле битвы под Лютценом!..[9]

Швеция! Страна глубокого чувства, задушевных песен, родина чистых рек, где в отблесках северного сияния поют дикие лебеди. Страна, на глубоких, тихих озерах которой Фея Севера воздвигает свои колоннады и по зеркальному льду ведет призрачное свое воинство. Чудесная Швеция с душистой линнеей[10], с проникновенными песнями Пенни[11]. К тебе полетим мы вместе с аистом и ласточкой, с беспокойной чайкой и диким лебедем, твой березовый лес дышит свежестью и здоровьем! Пусть под его плакучими, задумчивыми ветвями, на белом древесном стволе висит арфа, а в струнах ее шумит северный летний ветер!

Кого мы повстречали в Тролльхеттане[12]? О, это удивительная история, и мы ее расскажем.

Сойдя на берег возле первого шлюза, мы словно бы очутились в английском парке; широкие дорожки выложены щебнем и подымаются короткими террасами между залитыми солнцем лужайками; здесь приятно, очаровательно, но все это не захватывает; если же вы, напротив, жаждете впечатлений, тогда вам надобно пройти чуть повыше, к старым шлюзам, глубоким и узким, пробитым с помощью взрывов в твердой скале. Грандиозное зрелище, а глубоко внизу кипит в черном ложе поток. Отсюда можно обозреть долину и реку; речной берег на другой стороне подымается зелеными волнистыми холмами, среди которых виднеются лиственные деревья и выкрашенные в красное деревянные дома, а замыкаются они скалами и еловым лесом. По шлюзам проходят пароходы и парусники, сама же вода — услужающий дух, который переносит их через горы; из лесу доносится гудение, рев и шум; грохот Тролльхеттанских водопадов сливается с шумом лесопилен и кузниц.

— Через три часа мы пройдем шлюзы, — сказал капитан, — за это время вы сможете осмотреть водопады. А наверху около трактира встретимся.

Мы двинулись по тропинке в лес, нас окружила целая ватага простоволосых мальчишек, все они хотели быть нашими провожатыми; крича наперебой и противореча друг дружке, они давали каждый свое объяснение тому, как высоко стоит вода и как высоко она не стоит, или могла бы стоять; на сей счет большие разногласия были и средь ученых. Вскоре мы остановились на вересково-красной скале, головокружительной террасе; перед нами, далеко внизу, ревущий поток: Адский водопад, а над ним — опять водопад за водопадом, полноводная, обрушивающаяся с размаху река, вытекающая из самого большого озера Швеции… Какой вид, какой рев, что сверху, что снизу! это как волны в море, но в море пенящегося шампанского, кипящего молока; на самом верху они разбиваются о две скалы, отчего водяная пыль стоит как туман над лугом, ниже поток суживается, обрушивается вновь, несется вперед и, кружа, отступает, как успокоившееся море, после чего, низвергаясь Адским водопадом, с морской мощью совершает долгое свое падение… Что за ураганный рев в глубине, что за зрелище! Тут не хватает слов!

Не нашлось их и у наших крикливых маленьких провожатых, они онемели, а когда снова принялись пояснять и рассказывать, то не очень-то в том преуспели, ибо некий старый господин, — никто его раньше не приметил, но сейчас он был среди нас, — перекрыл все своим на удивление звучным голосом; он знал эти места и говорил о старине, как будто то было вчера.

— Здесь на скалистых островах, — рассказывал он, — в языческие времена, как их называют, бились друг с другом богатыри. Жил в этих краях богатырь Стэркоддер[13], и полюбилась ему красивая девушка Огн, воспитанница Альфа, ну а ей был милее Хергример, и тогда Стэркоддер вызвал его на поединок у этого водопада, и тот нашел свою смерть, а Огн подбежала, схватила окровавленный меч своего жениха и вонзила его себе в сердце; Стэркоддеру она не досталась. Прошло сто лет, и еще сто, лес был тогда густой и дремучий, здесь рыскали волки с медведями, лето и зиму; здесь хозяйничали злые разбойники, никто не мог обнаружить их логово; оно было вон там; около водопада под Верхним островом, на норвежской стороне, и была их пещера, теперь-то она обвалилась… А вон тот утес наверху!..

— Да, Утес портного! — загалдели мальчишки. — Он рухнул в тысяча семьсот пятьдесят пятом году.

— Рухнул, — проговорил старик, словно бы удивляюсь тому, что об этом знает кто-то еще. — Все когда-нибудь да рушится, а портной рухнул вмиг. Разбойники привели его на скалу и потребовали: если он хочет, чтоб они его отпустили, пускай вместо выкупа быстро сошьет там платье; он взялся было за дело, но только сделал первый стежок и вытянул нитку, как ему стало дурно, и он упал в бурлящий поток; вот скалу и назвали Утесом портного. Однажды разбойники поймали молоденькую девушку, она их выдала; она разожгла в пещере огонь, дым увидали, нашли пещеру и схватили и убили разбойников; водопад, что около нее, зовется Воровским, там, под ним, есть еще одна пещера, вода в нее то ворвется, то, вскипев, отхлынет назад; отсюда это видно, да и слышно, но еще лучше слышно под сводами у Горного духа!

И мы направились дальше, вдоль водопада, к Верхнему острову, по таким же аккуратным, устланным стружками дорожкам, и пришли к Шлюзу Польхема[14] — отверстию в горе, пробитому взрывами для первого задуманного шлюза, который так и не был построен, зато благодаря человеческому умению тут возник самый впечатляющий из всех Тролльхеттанских водопадов: в черную бездну отвесно падает бурный поток. Горный склон соединен здесь с Верхним островом легким железным мостом, который словно перекинули через пропасть. Ты идешь по шаткому полу над улетающим сокрушительным потоком — и вот уже стоишь на скалистом островке, в окружении сосен и елей, которые растут из расщелин. Перед нами низвергаются волны моря и разбиваются о каменную глыбу, где мы стоим, окропленные вечным моросящим дождем; поток по обеим сторонам несется, будто выпущенный из исполинской пушки, и разбивается, образуя каскады; мы озираем их все до единого, и нас объемлют гармоничные гулы, неизменные на протяжении тысячелетий.

— А на тот вон остров совсем никому не попасть? — спросил кто-то из нашей компании, показывая на островок побольше, расположенный над самым верхним водопадом.

— Я-то знаю, кому это под силу, — чудно́ улыбнувшись, кивнул старик.

— Это был, наверно, мой дедушка, — сказал старший из мальчиков, — а вообще туда если кто и попадает, то раз в сто лет. Крест, что там стоит, поставил мой дедушка. Зима была суровая, Венерн замерз полностью, льдом перекрыло устье, и поэтому дно здесь оставалось много часов сухим, так рассказывал дедушка, с ним туда пошли еще двое, они поставили веху и вернулись обратно; и тут как загрохочет, будто пальнули пушки, лед тронулся и река разлилась и затопила луг с лесом. Все, что я говорю, истинная правда.

Один из путешественников процитировал Тегнера[15]:

— Бедный тролль! — продолжал он. — Могущество и величие твое убывают! Человеческий ум обгоняет тебя, можешь у него поучиться.

Словоохотливый старик скорчил гримасу, забормотал что-то в бороду… но мы уже стояли у моста перед трактиром, пароход прибыл по открывшемуся пути, все поспешили подняться на борт, и вскоре он уже полным ходом плыл по реке над водопадом, как будто того и в помине не было.

— Да как это возможно? — спросил старик. Он понятия не имел о пароходах, никогда их прежде не видывал и потому сновал вверх и вниз; то он стоял в машинном отделении и пристально разглядывал его устройство, словно бы намереваясь пересчитать все винты и заклепки, то взбирался на колесные кожухи, то перевешивался через поручни. Плаванье по каналу, судя по всему, было для него внове, карта и путеводители оказались предметами совсем незнакомыми, он вертел их и так и сяк, читать он, по-моему, не умел. Однако он знал этот край, вернее, знал о прошлом этого края.

Всю ночь, что мы плыли по Венерну, старик не спал; он изучал скорость, с какою двигался пароход; поутру, когда мы стали подыматься из Венерна по шлюзовым террасам, из озера в озеро, над равниною, все выше и выше, он был занят так, что и представить себе нельзя; тут мы прибыли в Муталу[16].

Шведский писатель Тёрнерос[17] рассказывает о том, как он ребенком спросил однажды: что это там внутри часов тикает, и ему ответили: «Это — Бескровный!»… Леденящий ужас сродни тому, что охватил его, заставя пульс лихорадочно биться, а волосы на голове встать дыбом, овладел в Мутале стариком из Тролльхеттана. Мы ходили по большому мутальскому заводу. То, что тикает в часах, бьет здесь сильными ударами молота. Это «Бескровный», что высосал жизненные соки из человеческой мысли и тем самым заполучил члены из металла, из камня и дерева; это Бескровный, что через человеческую мысль обрел силы, коими не обладает от природы сам человек. Восседая в Мутале, Бескровный простирает через большие залы и помещения твердые свои конечности, суставы и части которых — это колеса, цепи, прутья и толстая железная проволока… Войди внутрь и посмотри, как раскаленные болванки, прессуясь, превращаются в длинные железные прутья, — Бескровный ссучивает раскаленный прут. Посмотри, как ножницы режут тяжелые металлические листы, режут так бесшумно и мягко, точно они из бумаги; послушай, как он кует, искры так и сыпятся с наковальни! Гляди, как он переламывает толстые железные брусья, переламывает по мерке, с такой легкостью, как если бы то были палочки сургуча. Под ногами у тебя громыхают длинные железины, с железных плит снимается стружка; прямо перед тобою вращаются большие колеса, а над твоей головой бегут живые проволочные нити, крепкие, тяжелые железные шнуры, тут стукотня и гуд, а если ты выйдешь во двор, где под открытым небом свалены котлы для пароходов и железнодорожных вагонов, то увидишь, что и сюда дотянулся и оттаскивает их своим саженным пальцем Бескровный. Все — живое, человек стоит лишь и запускает и останавливает! При виде всего этого тебя прошибает пот, ты вертишься по сторонам, застываешь на месте, склоняешься и не знаешь что сказать из одного только благоговения перед человеческой мыслью, которая наделена здесь железными конечностями, а большой железный молот тем временем знай отвешивает тяжелые удары, он как будто приговаривает: «Дело, дело! Тысячи, тысячи талеров чистой прибыли! Дело, дело!» Услышь это, как слышал я, увидь это моими глазами…

Старый господин из Тролльхеттана целиком ушел в созерцание, он поворачивался, нагибался, ползал на коленях и совал голову во все углы, и между машинами, ему хотелось во все вникнуть, рассмотреть гребной винт, понять его устройство и действие под водой, при этом у него у самого по лицу градом катилась влага; он непроизвольно шагнул назад, прямо ко мне в объятия, иначе бы угодил в машину, где его переломило бы пополам; он взглянул на меня и пожал мне руку.

— И все это происходит естественно, — сказал он, — просто и постижимо. Корабли идут против ветра и против течения, плывут над лесами и горами, вода должна подымать, пар — двигать?

— Да, — ответил я.

— Да, — повторил он, и снова произнес «да», со вздохом… Тогда я его не понял, а понял спустя несколько месяцев, к каковой поре я тотчас же перескочу, и мы снова перенесемся в Тролльхеттан. Я прибыл сюда осенью на обратном пути и провел несколько дней среди этой могучей природы, куда все более и более вторгается хлопотливая людская жизнь и мало-помалу превращает все живописное в фабрично-полезное. Тролльхеттан должен приносить пользу, пилить бревна, приводить в движение мельницы, ковать и разламывать; одно возле другого вырастают строения, через пятьдесят лет здесь будет целый город… Но история моя не о том! Я прибыл сюда, как уже было сказано, осенью; тот же рев, те же гулы, тот же подъем и опускание шлюзов, те же говорливые мальчишки, что водят путешественников к Адскому водопаду, железному мосту, островку и трактиру. Здесь я и сидел, перелистывая собранные на протяжении ряда лет книги, куда путешественники записывали свои имена, а также чувства и мысли, навеянные Тролльхеттаном; почти всегда одно и то же, удивление, выраженное на разных языках, чаще всего по-латыни, причем следующими словами: «veni, vidi, obstupui!»[18]. Один написал: «Я видел, как шедевр природы шествует через шедевр искусства!», другой не может высказать, что он видел, а того, что видел, не может высказать. Некий заводчик приветствует пользу, он написал: «С величайшим удовольствием повидал эту полезную для нас в Вермланде работу Тролльхеттана». Пасторша из Сконе, как она себя именует, придерживалась семейной темы и поведала в памятной книге о чувствах, навеянных Тролльхеттаном, лишь одно: «Дай Бог счастья моему зятю, ум-то у него есть!» Иные присовокупили к чужим излияниям плоские остроты, зато средь всей этой писанины сверкает, подобно жемчужине, стихотворенье Тегнера, собственноручно им здесь записанное 28 июня 1804 года.

Я поднял глаза от книги, и кто же передо мной стоял, кто мне явился, чтоб вновь исчезнуть? — старик из Тролльхеттана; пока я себе странствовал, забравшись аж к берегам Сильяна[19], он непрерывно совершал плаванье по каналу, осматривал шлюзы и заводы, изучал пригодность пара ко всякой службе, он заговорил о железных дорогах, которые надумали прокладывать в Швеции, о ветке между Ельмареном[20] и Венерном… Однако железных дорог он никогда еще не видал, поэтому я описал ему эти протяженные пути, которые представляют собой то валы, то высоченные мосты, то залы длиною в мили, пробитые в горах взрывами, рассказал про Америку и про Англию.

— Завтракаешь в Лондоне, и в тот же самый день пьешь чай в Эдинбурге.

— Это и я могу, — произнес старик, причем таким тоном, как будто никто, кроме него, на это не способен.

— Я тоже могу, — сказал я, — и я это делал.

— Кто ж вы такой? — спросил он.

— Обыкновенный путешественник, — ответил я, — путешественник, который оплачивает свой проезд. А вы кто?

Тут старик вздохнул.

— Вы меня не знаете, мое время прошло, власть моя кончилась, Бескровный сильнее меня… — сказал — и скрылся.

И тогда я понял, кто это был! Каково же приходится бедному Горному духу, который лишь раз в столетие выходит наружу поглядеть, как подвигаются дела на земле. Это был Горный дух, и никто другой, ибо в наше время любой просвещенный человек намного умнее; и я не без чувства гордости взглянул на свой век, с его шумящими колесами, тяжелыми ударами молота, ножницами, что так мягко режут металлические листы, с толстыми железными брусьями, которые переламываются, точно палочки сургуча, и музыкой, где звучит удар молотом: «Дело, дело, сто тысяч талеров!», и все это благодаря пару — благодаря человеческой мысли и гению!

Был вечер; я стоял на пригорке возле старых Тролльхеттанских шлюзов, смотрел, как по лугу на распущенных парусах плывут корабли, большие и белые, похожие на привидения. Тяжело громыхая, отворялись шлюзовые ворота, так, рассказывают, отворялись медные врата тайного судилища[21]. Вечер был такой тихий; в глубокой тиши слышались водопады Тролльхеттана, словно хор сотен водяных мельниц, всегда одна и та же мелодия, одна-единственная, а сквозь нее пробивался мощный глубинный грохот, как бы идущий из-под земли, именно это и давало ощутить бесконечную тишину в природе. Внезапно из-за деревьев показалась большая птица и, тяжело взмахивая крыльями, полетела в лес, спускавшийся к водопадам. Был ли то Горный дух? — Хочется верить, так оно всего интереснее.

В райском саду, под древом познания, стоял розовый куст; в первой же розе, что на нем распустилась, родилась птица, полет ее был стремителен, как луч света, оперенье — дивно, песнь — чудесна.

Но когда Ева сорвала плод с этого древа, когда ее с Адамом изгнали из райского сада, с пламенного меча карающего ангела в гнездо птицы упала искра, и оно загорелось. Птица погибла в огне, но из раскаленного яйца вылетела новая, единственная, навсегда единственная птица Феникс[22]. Легенда гласит, что она обитает в Аравии и каждые сто лет сжигает себя в своем гнезде и что из раскаленного яйца вылетает новый, единственный в мире Феникс.

Эта птица кружит Около нас, быстрая, как свет, в дивном оперенье, с чудесной песнью. Когда мать сидит у колыбели ребенка, птица слетает к его изголовью, и от взмаха крыл ее над детскою головкой появляется ореол. Стоит ей залететь в скромное жилище, и оно озаряется солнцем, а убогий сундук благоухает фиалками.

Но Феникс не только аравийская птица, она реет в зареве северного сияния над ледяными равнинами Лапландии и прыгает среди желтых цветов коротким гренландским летом. В медных копях Фалуна[23], в угольных шахтах Англии вьется она припудренной молью над книгой псалмов в руках благочестивого горняка. На листе лотоса плывет она по священным водам Ганга, и при виде ее глаза юной индиянки светятся радостью.

Птица Феникс! Ужели ты ее не знаешь, эту райскую птицу, священную лебедь песнопений? На повозке Феспида[24] сидела она, подобно болтливому ворону, хлопая черными, выпачканными в подонках крыльями; красный лебединый клюв звонко перебирал струны исландской скальдической арфы; она восседала на плече у Шекспира, точно ворон Одина[25], и шептала ему на ухо: «Бессмертие!»; а на состязании певцов в Вартбурге[26] пролетала через рыцарский зал.

Птица Феникс! Ужели ты ее не знаешь Она спела тебе «Марсельезу», и ты поцеловал перо, выпавшее из ее крыла; она явилась в райском блеске, а ты, быть может отвернулся, польстившись на воробья крылья которого были покрыты сусальнок позолотою.

Райская птица, что возрождается каждое столетие, рожденная в пламени, погибшая в пламени! Твое изображение висит, заключенное в золотую раму, в залах у богачей, сама же ты нередко скитаешься одинокая — всего лишь навсего легенда: птица Феникс в Аравии.

…В райском саду, когда ты родилась под древом познания, в самой первой на свете розе, Господь поцеловал тебя и нарек тебе истинное твое имя — Поэзия.

Киннекюлле[27], висячий сад Швеции, мы пришли к тебе, мы уже стоим у нижней террасы, средь цветов и зелени. Старинная сельская церковь клонит свою серую остроконечную деревянную башню, кажется, она вот-вот уронит ее, однако последняя хорошо вписывается в пейзаж, даже большая птичья стая, которая прямо сейчас пролетает над горным лесом, и та очень кстати. Проселочная дорога подымается на гору короткими уступами, а между ними стелятся равнины, поросшие хмелем и дикими розами, покрытые пашнями и чудесным дубовым лесом, таких не найдешь во всей Швеции. Плющ обвивает камни и старые деревья, даже высохший ствол украсился зеленой листвою. Мы устремляем взгляд поверх плоской, обширной лесной равнины, на освещенную солнцем церковную колокольню Мариестада[28], сверкающую, как белый парус в исчерна-зеленом море. Мы устремляем взгляд на озеро Венерн и не видим его пределов. В озере подобно венку лежат шхеры, обрамленные лесом скалистые острова. Прибывает пароход. Смотри, под крутым обрывом, на котором краснеют крыши барских усадеб, где в садах растут бук и грецкий орех, на берег высаживаются путешественники; они бредут под тенистыми деревьями, через дивный светло-зеленый луг, окруженный садами и лесом, ни в одном английском парке нет зелени красивее, чем на лугу возле Хеллекиса[29]. Они направляются к «Пещерам», как называют вышедшие из земли и громоздящиеся выше по склону красные каменные массы, начиненные окаменелостями и напоминающие обветшалые надгробные колоссы Римской Кампаньи; иные до того гладкие, словно их округлили водные потоки, другие давным-давно поросли мохом, травой и цветами, даже высокими деревьями. — По лесной тропинке путешественники подымаются на вершину Киннекюлле, где установлен камень, составляющий цель восхождения. Путешественник читает в своем путеводителе о горных пластах Киннекюлле: в самом низу залегает обыкновенный песчаник, над ним — алунит, потом — известняк, следом за ним — вот этот вот красный песчаник, выше — шифер, и наконец — трапп. Теперь он все это увидел. Он спускается обратно и садится на пароход, он повидал Киннекюлле; что ж, утопающая в зелени каменная гора показала ему свой увесистый палец, а ведь большинство путешественников думают, что они чета дьяволу: раз ухватился за палец, то уже и поймал; но так оно не всегда.

Наименее посещаемая сторона Киннекюлле — самая характерная; туда-то мы и отправимся. Дорога еще долго идет по эту сторону горы, понижаясь ступенями, представляющими собою длинные террасы с тучными пашнями; еще ниже на поверхность местами выходит шифер, его одевает зеленый мох, выглядит это как ветхие заплаты на бархатном травяном покрове. Проезжая дорога пролегает по участку, где шифер образует жесткий настил; в Римской Кампанье, увидя подобное, сказали бы, это отрезок via appia[30], древней дороги; мы едем по голой коже и костям Киннекюлле. Крестьянский дом сложен из крупных обломков взорванного шифера, им же покрыта крыша; из дерева здесь только дверь и большой раскрашенный щит над нею, он оповещает, в каком полку служил солдат, получивший в награду этот дом вместе с земельный наделом. Мы бросаем еще один взгляд на Венерн, за которым виднеется старый замок Лэкё и город Лидчёпинг, и вот мы снова возле пажитей и могучих дерев, они осеняют Блумберг, лесную усадьбу, где дух Гейера[31] обрел «Киннекюлльский цветок»[32] в своей внучке по дочери, Анночке.

Здесь, за Киннекюлле, открывается равнина, она простирается на мили, до самого горизонта; в небе стоит радуга, ветер крепчает; смотри, как темною кисеей на землю падает дождь. Ветви деревьев стегают друг друга, точно кающиеся дриады[33]. Старая церковь Хусабю[34] находится совсем рядом; туда мы и отправимся, хотя на равнину обрушился ливень и хлещет высокие стены, сохранившиеся от старинного подворья католического епископа. Вороны и вороны залетают в проемы длинных окон, которые раздвинуло, разрушая, время. Вода бежит по серым, в трещинах, стенам, словно бы вознамерившись разъять их, камень за камнем; но церковь стоит, старая церковь Хусабю, исполненная достоинства, серая-пресерая, с толстыми стенами, маленькими окошками и тремя притиснутыми друг к дружке островерхими башнями, они сидят как орешки в гранке. Старые кладбищенские деревья осеняют древние могилы; где же Old Mortality[35] этих мест, что выпалывает траву и толкует прошлое? На могилах лежат огромные каменные плиты в форме гробов, украшенные грубою резьбой времен католичества. Старая церковная дверь скрипит на своих петлях, мы стоим внутри, под сводами, где на протяжении столетий разливался аромат ладана и пенье монахов и хора мальчиков. Нынче здесь безмолвно и тихо, облаченные в монашеское одеяние старцы сошли в могилу, цветущие отроки, помававшие кадильницами, в могиле, прихожане, целые поколения, в своих могилах; ну а церковь еще стоит, все такая же. В ризнице, в старых дубовых шкапах, висят побитые молью пыльные рясы монахов и епископские мантии, сохранившиеся с монастырских времен; по полкам разбросаны старинные рукописи, наполовину изгрызенные крысами.

В церковном проходе слева по-прежнему стоит резное деревянное изображение, пестро раскрашенное; краски еще ярки; это Божья Матерь с младенцем Иисусом. На голове у нее и у младенца — венки из свежих цветов, душистые гирлянды обвивают подножие, до того торжественно, точно на празднике Рождества самой Мадонны во времена папства. Юные конфирманты, принявшие сегодня первое причастие, украсили старинное изображение, а на алтаре даже выложили из цветов имя пастора, и он, к нашему удивлению, оставил все как есть.

В свежих венках лик Богоматери словно помолодел; душистые цветы обладают здесь такою же силой, что и поэзия, они приближают к нам дни минувших столетий. Погасший резной ореол как будто засиял вновь; цветы благоухают, можно подумать, что в церковном проходе вновь струится дым драгоценного курения, вокруг алтаря посветлело, как если бы зажглись освященные восковые свечи, это упал в окно солнечный луч; на дворе уже прояснилось… мы опять в дороге, мы проезжаем под «Кручей», вдоль киннекюлльского склона, который лишен растительности; это скалистая стена, отличная почти от всех остальных. Каменные глыбы громоздятся друг на друга, образуя чуть ли не крепостные сооружения, с бойницами, выдающимися вперед крыльями, круглыми башнями, но только покачнувшиеся, растреснутые, рухнувшие; природа дала здесь волю своей архитектурной фантазии. С одной из самых высоких точек «Кручи» падает ручей и вертит мельничку; она похожа отсюда на игрушку, которую поставил Горный дух — и забыл. Кругом лежат обломки огромных глыб, сорвавшихся вниз, природа придала им вид вытесанных из камня, вдребезги разбитых карнизов. Самое точное определение горной стены Киннекюлле мы дали бы, назвав ее развалинами растянувшегося на мили индусского храма. Эти скалы с помощью топора можно было бы запросто превратить в святилища, подобные тем, что высечены в горе Гхат в Эллоре[36]; приди к киннекюлльской горной стене брамин, он признал бы Кайлаский храм[37], а в трещинах и расселинах обнаружил бы целые сцены из «Рамаяны» и «Махабхараты»[38]; ну а если бы с ним заговорили на птичьем языке или же тарабарском наречии, — неважно, лишь бы туда примешали, при помощи энциклопедического словаря Брокгауза[39], названия нескольких индийских драм: «Шакунтала», «Викраморваши», «Уттарарамачарита», и так далее, и тому подобное, — то брамин был бы положительно заинтригован и записал в своем дневнике: «Киннекюлле — останки храма, подобного тем, какие у нас в Эллоре, местные жители же знакомы с наиболее значительными произведениями нашей древней санскритской литературы и рассуждают об оных с великим знанием дела». Только никакой брамин сюда не придет, не говоря уже о компании с парохода, те давно уже плывут по озеру Венерн, повидав лесистую Киннекюлле, висячий сад Швеции; а теперь ее повидали и мы.

Бабушка такая старая, у нее столько морщин и совсем белые волосы, зато глаза ее, они сияют как две звезды, даже гораздо красивее, они такие ласковые, смотреть в них — истинное благословение. А еще она умеет рассказывать чудеснейшие истории, и у нее есть платье с большими-пребольшими цветами, толстая такая шелковая материя, она шуршит. Бабушка много чего знает, ведь она жила на свете задолго до отца с матерью, это сущая правда. У бабушки есть книга псалмов с толстыми серебряными застежками, и она частенько из нее читает; в середке лежит роза, преплоская и сухая, она не такая красивая, как розы, что стоят у бабушки в стакане, и однако же бабушка улыбается ей всего ласковее, на глазах у нее даже навертываются слезы. Отчего это бабушка так смотрит на засохшую розу в старой книге? Не знаешь? Всякий раз, когда бабушкины слезы падают на цветок, краски его становятся ярче, роза набухает и вся комната наполняется благоуханием, стены оседают, как туманные пелены, и вот уже кругом зеленый, чудесный лес, где сквозь листву просвечивает солнце, а бабушка… да она совсем юная, она — прелестная девушка с желтыми локонами, румяными, круглыми щечками, красивая и очаровательная, свежее всякой розы, хотя глаза, ласковые, благословенные глаза — они по-прежнему бабушкины. Рядом с нею сидит мужчина, до того молодой, сильный и пригожий, он протягивает ей розу, и она улыбается — но ведь бабушка так не улыбается! — а вот и да, на лице у нее улыбка. Его нету; чередою проходят мысли, встают образы; пригожего мужчины нету, роза лежит в книге псалмов, а бабушка… сидит, как и прежде, состарившаяся, и смотрит на засохшую розу в книге.

И вот бабушка умерла… Она сидела в кресле и рассказывала длинную-предлинную чудесную историю: «Вот ей и конец, — сказала она, — а я очень устала, дайте-ка я вздремну». Она откинулась назад и ровно задышала, она уснула; но дыхание ее становилось все тише и тише, а на лице разлилось такое спокойствие и счастье, словно его озарил солнечный свет, и тогда сказали, что она умерла.

Ее положили в черный гроб, она лежала, спеленутая в белое полотно, она была до того красивая, правда, глаза у нее были закрыты, зато все морщины разгладились, она лежала с улыбкою на губах; у нее была такая серебристая, такая почтенная седина, смотреть на умершую было совсем не страшно, — это же милая, предобрая бабушка. А книгу псалмов ей положили под голову, так велела она сама, и роза так и осталась в старой книге; ну а потом бабушку похоронили.

На могиле, у самой кладбищенской стены, посадили розовый куст, и он стоял весь в цвету, и над ним пел соловей, а из церкви доносились звуки органа, который играл красивейшие псалмы из книги, что покоилась под головой умершей. И месяц светил прямо на могилу; однако умершая не показывалась; ночною порой любой ребенок мог спокойно пойти и сорвать у кладбищенской стены розу. Мертвому ведомо больше, чем нам, живым, мертвым ведом тот страх, который мы испытали бы, вздумай они нам явиться; мертвые куда лучше нас и потому они не приходят. На гробе — земля, и во гробе — земля. Книга псалмов с ее страницами — прах, роза со всеми ее воспоминаниями распалась в прах; но наверху цветут новые розы, наверху поет соловей и играет орган; вспоминаешь старую бабушку с ласковыми, вечно молодыми глазами. Глаза умереть не могут![40] Ну а наши однажды узрят ее, юную и красивую, какою она была, когда впервые поцеловала свежую красную розу, что превратилась ныне в могильный прах.

Разобщение с другими людьми, пребывание наедине с собой в постоянном молчании должно послужить наказанием и исправить преступника; оттого построены тюрьмы с одиночными камерами. В Швеции их несколько, и еще строятся новые. Впервые я посетил одну такую тюрьму в Мариестаде. Своим местоположением здание это напоминает большое увеселительное заведение: выбеленное, приветливое, с окнами на красивую природу, у текучей воды, прямо за городом. Но вскоре обнаруживаешь, что над ним висит гробовая тишина, словно здесь никто и не жил, или же, как в чумное время, покинул жилище. Все ворота в стене заперты; одни из них отворяются перед нами, тюремный смотритель стоит со связкой ключей, двор пустынен, опрятен, трава между булыжниками и то прополота; мы заходим в помещение, где принимают заключенного, нам показывают ванную, куда его отводят; поднявшись по лестнице, мы попадаем в большую залу, которая занимает все здание, ярусами тянутся галереи, а посреди поставлен налой проповедника; здесь пастор читает по воскресеньям проповедь для незримой паствы. Одна за другой приоткрываются двери камер, выходящие на галерею, заключенные слышат пастора, но ни они его не видят, ни он их. Все это представляет собой хорошо отлаженный механизм и ужасает душу. В дверь каждой камеры вставлено стеклышко, величиною с глаз, с наружной стороны его прикрывает щиток, оно позволяет охраннику, незаметно для заключенного, видеть все, чем тот занимается; но подойти он должен тихо, бесшумно, ибо слух у заключенного в одиночестве удивительно обостряется; я осторожно повернул щиток и заглянул в запертое помещение, и тотчас же глаза наши встретились. Там просторно, чисто и светло, но окно расположено так высоко, что смотреть из него невозможно; вся обстановка — высокая скамья, накрепко прилаженная к некоему подобию стола, да койка, которая подвешивается на крючьях под потолком и застилается одеялом. Нам отворили несколько камер. В одной из них была молодая, исключительно красивая девушка; она лежала на койке, но пока отпиралась дверь, быстро с нее соскочила и первым делом поспешила опустить ее и скатать одеяло. На маленьком столике стоял кувшин с водою, рядом лежали остатки сухой лепешки, а кроме того, Библия и духовные песнопения. В соседней камере содержалась детоубийца. Я видел ее только через дверное стеклышко, она слышала наши шаги, слышала, как мы разговариваем, но сидела тихо, забившись в угол около двери, словно желая получше спрятаться; сидела согнув спину, уткнувшись лицом в колени и обхвативши руками голову. Несчастная, сказали нам, очень молода. В двух разных камерах содержали двух братьев, осужденных за конокрадство; один был совсем еще мальчик. В одной камере сидела незадачливая служанка: она, было сказано, «оказалась без места и без пристанища, вот ее сюда и посадили!» Я решил было, что ослышался, и переспросил, почему она здесь, и получил тот же ответ. Мне все еще хочется думать, что я неправильно понял сказанное, иначе это было бы гнусностью. Снаружи, под вольным солнцем, — хлопотливый день, здесь — всегда полночная тишина; паук, что, плетя паутину, спускается по стене, ласточка, которая, быть может, один-единственный раз пролетит прямо под высоко сидящим окошком, даже шаги постороннего, проходящего мимо камеры по галерее, являются событием в этой однообразной, безмолвной жизни, где заключенный погружен целиком в свои мысли. Надобно прочесть о застенках инквизиции, о скованных одною цепью каторжниках в bagnes^{10}, о пышущих жаром веницейских свинцовых камерах, о черных, сырых пропастях колодцев — и содрогнуться от этих картин, чтобы с более покойным сердцем пройтись по галерее в тюрьме одиночного заключения; здесь — свет, здесь — воздух, здесь — человечнее. Там, где к заключенному проникает ласковый солнечный луч, и сердце его озарит луч Божий.

Художник Калло[41], — кто ж не знает этого имени, тем более после гофмановских «в манере Калло», — создал несколько превосходных портретов итальянских нищих; на одном из них[42] — парень в невообразимых лохмотьях; он тащит свои пожитки и большое знамя с надписью «Capitano de Baroni»; не верится, чтобы этакая бродячая тряпичная лавка существовала в действительности, и, признаться, в самой Италии мы такой не видели, ибо там у нищего мальчишки вся одежда зачастую состоит из жилета, в коем на подобные лохмотья не хватит материи; но мы увидели такое здесь на севере.

Возле канала, соединяющего Венерн и Виген, на тощем сухом плоскогорье торчали, точно чертополохи, скрашивающие убогий пейзаж, двое нищих мальчишек, до того оборванных, до того обтрепанных и картинно чумазых, что мы решили, будто перед нами — оригиналы Калло либо же это затея предприимчивых родителей, желающих привлечь внимание путешественников и побудить их расщедриться; природе такого не создать; отрепья были прилажены до того дерзновенно, что каждый из мальчиков вмиг преобразился в Capitano de Baroni.

На младшем было нечто, по всей вероятности, служившее когда-то курткой очень дородному человеку, а сейчас доходившее мальчику едва не до пят; вдобавок все держалось на обрывке рукава и на помочи, образовавшейся из полоски со швом, единственного, что уцелело от подкладки. Переход от куртки к штанам обнаружить было весьма затруднительно, лохмотья слились воедино; все одеяние предназначалось для приема воздушных ванн, столько там было отдушин; желтая полотняная тряпка, присоединенная к нижним сферам, служила, как видно, намеком на рубашку. Большущая соломенная шляпа, явно побывавшая под колесами, и не раз, сбилась набекрень, а льняные вихры беспрепятственно лезли наружу там, где отставала тулья; красивее всего здесь было голое смуглое плечо и такое же смуглое предплечье.

На другом мальчике были только панталоны, и тоже оборванные, однако же лохмотья были привязаны к телу, привязаны шпагатом; одна бечевка — у щиколоток, вторая — под коленом, третья — над, а четвертая, кроме того, — вокруг пояса; по крайней мере, он старался не растерять что имел, ну а это всегда вызывает уважение.

— Прочь отсюда! — крикнул с корабля капитан, и мальчик с притороченными лохмотьями повернулся, и мы… мы увидели просто-напросто шпагат, завязанный бантиками, щегольскими бантиками. У мальчика был прикрыт всего лишь фасад; штаны были у него только спереди, сзади же — токмо шпагат — голый, нагой, благословенный шпагат!

В Швеции не только в сельской местности, но даже и во многих торговых городах встречаются дома, целиком сложенные из дерна, или же с дерновой крышею, иные до того низкие, что можно запросто туда вспрыгнуть и усесться на муравчатом лужку. Раннею весной, когда поля еще лежат под снегом, а он уже стаял с крыши, на ней пробивается первая вестница весны, молодая травка, а воробей чирикает: «Весна идет!»

Между Муталой и Вадстеной[43], у самой проселочной дороги стоит дерновая хижина, весьма живописная; в ней всего одно окно, не столько высокое, сколько широкое, ветка дикой розы занавешивает его снаружи; мы видим ее весной, крыша с травою просто прелесть, так и отливает бархатом, а возле низенькой дымовой трубы, прямо под боком у нее, растет вишня, вся усыпанная цветами; ветер стряхивает лепестки на живого ягненочка, привязанного к трубе. Это единственный в хозяйстве ягненок; старая старушка, что здесь живет, поутру сама подымает его на крышу, а вечером снимает и заводит в дом. Ягненочка крыша может выдержать, но и только, это проверено и доказано. Прошлой осенью, — а в эту пору дерновые крыши усеяны цветами, по большей части синими и желтыми, под стать шведскому флагу, — здесь вырос цветок из редких, он бросился в глаза старому профессору, который, ботанизируя, проходил мимо; профессор быстрехонько взобрался на крышу, и столь же быстро сквозь нее прошла сперва одна его нога, обутая в сапог, за ней другая, а следом — полпрофессора, та половина, что безголовая, а поскольку в хижине отсутствовал потолок, то ноги парили прямо над старушкиной головой, едва-едва ее не касаясь. Но теперь крыша зажила, свежая трава растет там, где провалилась ученость, наверху блеет ягненочек, внизу, в дверях своей маленькой хижины, стоит старая старушка, сложив руки, с улыбкою на губах, богатая воспоминаниями, преданиями и песнями, богатая единственным своим ягненком, на которого сыплет свои лепестки вишня под теплым весенним солнцем.

Фоном для сей картины служит Веттерн, это бездонное, по народному поверью, озеро, с его прозрачной водою, высокими, как на море, волнами, а в затишье — миражами на отливающей сталью глади. Нам видны замок и город Вадстена, «град мертвых», как назвал его один шведский писатель[44], «Геркуланум[45] Швеции», город воспоминаний… Дерновая хижина станет нашей ложей, откуда мы будем смотреть, как перед нами проплывают богатые воспоминания, из жития святых, книги о королях и любовных песнях, что еще живы в памяти у старушки, стоящей в дверях своей низенькой хижины, на крыше которой пасется барашек… Мы слушаем ее и смотрим ее глазами, мы оставляем дерновую хижину и направляемся в город, к прочим дерновым хижинам, где бедные женщины сидят и плетут кружева, — во дни процветания монастыря то было достохвальным занятием благородных монахинь. До чего же здесь тихо и пустынно, на этих заросших травою улицах. Мы останавливаемся у старой стены, покрытой многовековою зеленой плесенью, за нею стоял монастырь, от него сохранилось только одно крыло; внутри, в захиревшем саду, все еще растут лук святой Бритты[46] и другие, некогда редкостные, цветы. Там однажды вечером прогуливался король Юхан[47] с настоятельницею Анной Юльте, и король лукаво спросил: «Ужели девицы в монастыре никогда не поддавались любовному соблазну?», и настоятельница ответила, показывая на птицу, что как раз пролетала над ними: «Такое случается… Мы не в ответе за то, что птица пролетает над вертоградом, но мы можем воспрепятствовать ей свить там гнездо!»

Так мыслила благочестивая настоятельница, и были сестры, которые мыслили и поступали, как и она; но правда и то, что в этом же саду росла груша, прозванная Древом смерти, и предание о нем гласило, что того, кто к нему приблизится и сорвет с него плод, ожидает скорая смерть. Под тяжестью желтых и красных груш ветви его гнулись до самой земли, ствол был необычайно толстый, вокруг подымалась трава, по утрам не раз видели, что она притоптана. Кто же там бывал по ночам?

Как-то вечером с озера налетела буря, а наутро смотрят, дерево лежит поваленное, ствол переломился, а из него повысыпались крохотные человечьи косточки; в траве ярко белелись косточки убиенных новорожденных.

Благочестивая, но снедаемая любовью сестра Ингрид, вадстенская Элоиза[48], пишет своему возлюбленному Акселю Нильссону, это сберегла для нас летопись.

«Братья и сестры тешатся играми, пьют вино и пляшут друг с другом в саду!»[49] — слова эти проясняют нам историю грушевого дерева, тут на ум приходят оргии монахинь-призраков в «Роберте»[50], дщерей греха на освященной земле… Но не судите, да не судимы будете[51], сказал чистейший и лучший из рожденных женщиной! Мы читаем письмо сестры Ингрид, тайно посланное тому; кого она верно любила, это история многих из нас, понятная и человечная: «Я не смею никому, кроме как тебе одному, признаться, что я не силах закончить „Ave Maria“^{11} или прочесть „Pater Noster“^{12} без того, чтоб не вспомнить о тебе. Да! даже во время мессы передо мною встают твои милые черты и наши ласки. Я думаю, что не смогу исповедаться никому другому. Дева Мария, святая Биргитта и небесные воинства, может статься, за это меня покарают? Но ты же знаешь, возлюбленный моего сердца, что я никогда бы по доброй воле не согласилась с этими распорядками. Пускай родители мои заключили мое тело в эту темницу, но сердце не может так быстро отказаться от мира!»

Как трогает горе юных сердец! Оно взывает к нам с истлевшего пергамента, оно звучит в старых песнях; попроси седую старушку в дерновой хижине спеть тебе о молодом, тяжком горе, об ангеле-спасителе… ангел тот являлся во многих обличьях. Ты услышишь песню о монастырской покраже, о господине Карле, что слег и умер; юная монахиня взошла в больничный покой, села у изножья гроба и прошептала, как искренне она любила его, и рыцарь восстал из гроба и выкрал ее и увез в Копенгаген, где их ждали свадьба и веселие. И все монашенки в монастыре услыхали, что ее унес ангел, и все монашенки в монастыре пели: «Дай Бог, чтобы этакий ангел пришел за тобой и за мной!»

Старая споет тебе и о красавице Агде и Улофе Молчальнике, и монастырь предстанет во всем своем великолепии, зазвонят колокола, подымутся каменные дома, даже из вод Веттерна; маленький городок растет, там уже есть церкви и башни; по улицам толпятся важные, принаряженные горожане, с лестницы старой ратуши, она сохранилась до нашего времени, сходит, с мечом на боку и в плаще с подбивкою, богатый Миккель Торговец, самый могущественный горожанин Вадстены; рядом с ним идет его юная, прекрасная дочь Агда, богато одетая и веселая; юная краса, юная душа. Все взоры устремляются на него, богача, но она, красавица, заставляет о нем забыть. Вся она цветет счастьем, мысли ее парят, душа ее парит; ей суждено счастье, думали люди; и среди всех прочих некто смотрел на нее, как Ромео — на Джульетту; как Адам — на Еву в райском саду, этот некто был Улоф, красивейший юноша, но столь же бедный, сколь Агда была богата… и он вынужден был таить свою любовь; но оттого, что он только ею и жил, только о ней и помышлял, он сделался безмолвен и тих, — и по прошествии нескольких месяцев город окрестил его Улофом Молчальником.

Ночи и дни боролся он со своей любовью, ночи и дни терпел он невыразимые муки… но под конец — ведь довольно одной капли росы или же одного солнечного луча, чтобы набухший розовый бутон раскрылся, — он должен был сказать это Агде, и, услышав его слова, она испугалась и убежала прочь; но мысли ее остались с ним, а за ними последовало и сердце. Она тоже его полюбила, так крепко, так преданно, только все было честь по чести; и вот бедняк Улоф пришел к богатому торговцу и попросил руки его дочери. Однако Миккель замкнул на замок свои двери и свое сердце, он был глух к слезам и мольбам и не уступал, а поскольку Агда тоже стояла на своем, то отец заключил ее в Вадстенский монастырь, и Улофу пришлось снести, как поется в старинной песне, что они осыпали

Она умерла для него и для мира.

Но однажды ночью, в ненастье, под проливным дождем, Улоф Молчальник пришел к монастырской стене, перебросил через нее веревочную лестницу и, как высоко ни вздымал свои волны Веттерн, Улоф с Агдою понеслись в ту осеннюю ночь над бездонной пучиною.

Рано поутру монахини хватились юной Агды; то-то было воплей и криков: монастырь опозорен!.. Настоятельница и Миккель Торговец поклялись, что беглецы поплатятся жизнью. Суровый линчёпингский епископ изрыгнул на них анафему, но они уже переправились через воды Веттерна и достигли берегов Венерна, они были в Киннекюлле у одного из друзей Улофа, владельца красивого Хеллекиса.

Здесь должна была состояться свадьба; созвали гостей, а из близлежащего Хусабю был привезен монах, чтобы обвенчать их; тут прибыла штафета с епископскою анафемой, которую им, вместо венчанья, и огласили. Все в ужасе от них отпрянули, хозяин дома, друг юности Улофа, указал на дверь и велел им сей же час убираться прочь. Улоф попросил лишь телегу с лошадью, на которой обессилевшая Агда смогла бы поехать домой, но их закидали палками и каменьями, и тогда Улоф взял свою несчастную невесту на руки и унес ее далеко в лес.

Тяжкими и горькими были их скитания… наконец они все же нашли пристанище; было это в Гульдкрукене в Вестергётланде; добропорядочная пожилая чета позволила им отдохнуть и обогреться у своего очага; там они оставались до Рождества; сочельник, казалось, сулил только радость. Созвали гостей, поставили на стол кашу, и вот пришел приходской священник, чтобы прочесть молитву, и за молитвой он признал Улофа с Агдою, и молитва обернулась для этих двоих проклятием; всех обуял страх и ужас; про́клятых выгнали из дому, на трескучий мороз, в лес, где стаями бегали волки и похаживал медведь. И Улоф нарубил дров и разжег костер, чтобы отпугнуть кровожадных зверей и поддержать в Агде жизнь; он думал, она умрет, но как раз тут-то она оказалась всего сильнее.

— Господь всемогущ и милостив, он нас не оставит, — сказала она. — У него здесь на земле есть тот, кто может спасти нас, тот, кому привелось, как и нам, скитаться среди врагов и диких зверей, это — король… Король Густав Васа[52] мыкался, как и мы, блуждал по Далекарлии, увязая в снегу. Он много претерпел… он может нам помочь — и поможет.

Король находился в Вадстене, куда он созвал выборных от всех сословий; он проживал в монастыре, том самом, где юной Агде, если бы король ее не помиловал, пришлось бы испытать на себе гнев настоятельницы; а ждали ее заточение и мученическая смерть.

Через леса, по неторным тропам, в бурю и вьюгу добирались Улоф с Агдою и добрались до Вадстены… их увидели, кто ужасался, кто осыпал их насмешками и угрозами. Монастырский привратник осенил себя крестным знамением при виде двух грешников, которые посмели просить, чтобы их допустили к королю.

— Я намерен принять и выслушать всех! — был приказ его королевского величества и, трепеща, чета припала к его ногам.

И король взглянул на них милостиво, а поскольку он уже давно желал унизить гордого линчепингского епископа, им это не повредило; король выслушал о их жизни и мытарствах и дал слово, что анафема будет снята, соединил их руки и сказал, что скоро то же самое сделает и священник, и обещал им свое королевское покровительство и благоволение. И старый торговец Миккель, убоясь королевского гнева, который ему грозил, стал до того кротким и сговорчивым, что по приказанию короля открыл для Улофа с Агдою двери своего дома и свои объятия, и, не пожалев для юной четы своих богатств, устроил им пышную свадьбу. Венчание происходило в монастырской церкви, куда невесту вел сам король и где, по его повелению, должны были присутствовать все монахини, дабы придать торжеству еще большее благолепие, и, верно, не одна душа потихоньку напевала там старую песню о монастырской покраже, глядя на Улофа Молчальника:

Сейчас в распахнутые ворота монастыря светит солнце, — уже в наши дни, — пусть сердца наши озарит правдолюбие, давайте признаем, что монастырь был и уделом Божиим! Не всякая келья была именно что темницею, где пойманная птица отчаянно билась о стекла, здесь в сердцах и душах тоже пребывал солнечный свет Господень; отсюда тоже исходило утешение и благословение; если бы мертвые могли восстать из могил, они бы о том свидетельствовали; если б мы увидели, как в лунном сиянии они подымают надгробный камень и шествуют к монастырю, они сказали бы: «Да будут благословенны стены сии!», если б мы увидели, как они парят над радугой в лучах солнца, они сказали бы: «Да будут благословенны стены сии!»

Как же ты с тех пор изменился, богатый, могущественный Вадстенский монастырь, где знатнейшие дочери страны были монахинями, где юные благородные сыновья ее надевали монашескую рясу! Сюда отправлялись в паломничество из Италии, из Испании; издалека, в снег и стужу, прибредали босиком богомольцы к монастырским дверям; сюда праведные мужи и жены несли на руках из Рима тело святой Биргитты[53], и на всем их пути, во всех странах и городах, в честь нее звонили церковные колокола.

Мы подходим к старинному зданию монастыря, гой части, что от него осталась, мы ступаем в келью святой Биргитты, она еще сохранилась в неприкосновенности; низка, тесна и мала она; все окно — о четырех стеклышках, но оттуда виден сад, а за ним — Веттерн, все тот же прекрасный пейзаж, который был для святой обрамлением ее Бога, когда она творила свою утреннюю и вечернюю молитву. На кирпичном полу вырезаны четки; перед ними, на голых коленях, читала она над каждой бусиной «Отче Наш». Здесь нет камина, для него нет места, здесь холодно и одиноко, как и при жизни самой знаменитой на севере женщины, той, кого собственные дарования и век возвели на трон святости.

Из этой бедной кельи мы переходим в другую, еще более убогую, еще более тесную и холодную, куда дневной свет едва проникает сквозь длинную щель в стене; стекол тут не было и в помине, сюда задувает ветер; кто она, та, что некогда здесь жила?

Наше время превратило соседние кельи в светлые теплые комнаты, они вытянулись в ряд вдоль широкого коридора, оттуда слышится веселое пение… по также смех и плач, нам кивают странные существа. Кто они? Богатый монастырь святой Биргитты, куда совершали паломничество короли, — ныне сумасшедший дом Швеции; здесь на стене путешественники пишут во множестве свои имена.

Мы спешим прочь, в величественную монастырскую церковь, Синюю церковь, как ее называют за сложенные из синего камня стены, но и здесь, и здесь, где под каменными плитами покоятся могущественные господа, настоятельницы и королевы, выделяется один-единственный памятник; перед алтарем, высеченная из камня, высится фигура рыцаря, то безумный герцог Магнус[54]. Словно бы один он выделился из мертвых, дабы сообщить о жизни, что сейчас движется там, где правила святая Бритта.

Ступай же легко по полу, нога твоя ступает по могилам праведников! Вот в этом углу, под скромною плоской плитою, покоится прах благородной королевы Филиппы[55] — дочери могучей Англии, женщины, обессмертившей себя величием своего сердца, той, что с мудростью и отвагою оберегала трон супруга, который оттолкнул ее грубостью и жестокостями. В Вадстенском монастыре обрела она пристанище, в этой могиле обрела она упокоение.

Мы ищем одну могилу, и не находим — она позабыта, как была позабыта при жизни та, что в нее сошла; кто она? Монастырка Елизавета, дочь голштинского графа, бывшая невеста Хакона[56], короля Норвегии! Она плыла уже, со свадебным убором и придворным штатом, к своему царственному супругу, как явился король Вальдемар[57], и силой и хитростью прервал ее путешествие, и заставил Хакона жениться на одиннадцатилетней Маргрете[58], коей таким образом досталась норвежская корона; Елизавету отослали в Вадстенский монастырь, не спрашивая ее согласия. Когда впоследствии Маргрета, по праву занимающая большое место в скандинавской истории, и меньшее — в памяти сердца, воссела на престол, могущественная и чтимая, и посетила процветающий Вадстенский монастырь, где настоятельницею была внучка святой Биргитты, подруга ее детства, она поцеловала в щеку каждого монаха, — дошло предание о самом из них красивом, который при этом смутился, — и поцеловала руку у каждой монахини… и у Елизаветы, которую она желала видеть именно здесь; чье сердце забилось сильнее от этого поцелуя? Несчастная Елизавета! Твоя могила позабыта, но не то, как ты незаслуженно пострадала.

Мы входим в ризницу; здесь, под двойной гробовой доскою почиют останки одной из самых святых своего века на севере, красы и славы Вадстенского монастыря, святой Биргитты. В ночь, когда она родилась, говорит легенда, на небе появилось сияющее облако, а на нем стояла величавая дева, которая изрекла: «От Биргера родилась дочь, чей достойный восхищения голос прозвучит на весь мир». Это прекрасное, особенное дитя росло в замке своего отца, рыцаря Биргера Браге, ей были видения и откровения, они участились, когда она, всего тринадцати лет от роду, вышла замуж за богатого Ульфа Гудмарссона из Ульфосы и народила ему детей. «Ты станешь моей невестою и моим орудием», услыхала она от Христа, — каждое из ее деяний было, но ее словам, им возвещено; тогда она отправилась в Нидарос[59] к священной раке святого Олава[60], затем пошла в Германию, Францию, Испанию и Рим. Встречая то почет, то подвергаясь глумлению, она добралась даже до Кипра и Палестины. Будучи при смерти, она воротилась в Рим, где получила последнее откровение: что она упокоится в Вадстене и сей монастырь стяжает особую милость и любовь Бога. Северное сияние не озарит землю так, как ореол этой святой, от которого осталось одно лишь воспоминание. В тихой задумчивости склоняемся мы над ракой с бренными останками святой Биргитты и дочери ее, святой Катарины; но ореол воспоминаний даже об оных и тот померк, ибо в народе бытует предание, что во времена реформации подлинные останки были увезены в монастырь в Польше, а какой, неведомо; Вадстена не хранит прах святой Биргитты и ее дочери.

Велик и дивен был Вадстенский монастырь. Велико было его могущество, которое провидела, умирая, святая Биргитта; где оно сейчас? Его укрывает гробовая плита, о нем рассказывают лишь могилы. Прямо под ногами у нас, всего в нескольких шагах от церковных дверей, на камне высечены четырнадцать колец, по числу дворов, подаренных монастырю, дабы тот, кто распадается здесь во прах, мог получить это место в четырнадцати футах от входа в церковь; это был Бу Юнссон Грип[61], великий грешник, однако мощь монастыря превозмогла все его грехи, о чем красноречиво говорит плита на его могиле.

Густав Первый Васа был солнцем верховной власти, перед ним звезда монастыря должна была побледнеть. Пышный Вадстенский замок, с башнями и шпилями, который он возвел рядом с монастырем, до сих пор сохраняет каменные свои очертания. Издалека, с Веттерна, кажется, будто он стоит еще во всей своей красе; вблизи, лунными ночами, чудится, что он нисколько не изменился, ибо саженные стены на месте, каменная резьба над окнами и воротами прорисовывается на свету и в тени, а окружающие его крепостные рвы, отделенные от Веттерна лишь узкой проезжей дорогой, отражают величественное сооружение.

Мы стоим перед ним при свете дня; ни единого стекла, окна заколочены досками и старыми дверьми; купола уцелели лишь на двух башнях, тяжелые, широкие, наподобие исполинских грибов. На одном железный шпиль все еще устремлен ввысь, на втором — покривился и, как стрелка солнечных часов, показывает время — время, которое миновало. Другие два купола обвалились, через обломки балок перескакивают овцы, низ же башен приспособлен под хлев.

Герб над воротами — без изъянов и пятен, его словно бы вырубили вчера, стены крепкие, лестницы выглядят как новые. В замковом дворе высоко над воротами открывается большая двустворчатая дверь, откуда выходили на балкон музыканты и трубили приветствие, однако сам балкон снесен; мы идем через большую кухню, на белых стенах которой наш взгляд притягивают нацарапанные красным мелком и еще не стершиеся изображения Вадстенского замка, кораблей и цветущих деревьев. Раньше тут парили и жарили, теперь это просторное помещение пустует, дымовой трубы и той нету, а с потолочных балок, массивных и толстых, свисает отягченная пылью паутина, напоминая скопление черно-серых сталактитов. Мы переходим из залы в залу, деревянные ставни отворяются, чтобы впустить сюда дневной свет. Все внушительно, высоко, просторно, украшено старинными каминами, и из каждого окна — чудесный вид на светлый, глубокий Веттерн. Вот в этой комнате просиживал ночи и дни безумный герцог Магнус, чье каменное изваяние только что привлекло наше внимание в церкви; потрясенный тем, что он подписал смертный приговор своему собственному брату, мечтательно влюбленный в портрет королевы Шотландии Марии Стюарт, к коей он и в самом деле посватался, он сидел тут в ожидании, что увидит, как корабль с нею подплывает по озеру к Вадстене; и она явилась, привиделось ему, явилась в обличье русалки, приподнялась над водою, стала манить и звать, и злосчастный герцог бросился к ней из окна. Мы стоим у этого окна и видим внизу глубокий ров, в котором он утонул.

По пути в Тронную залу мы минуем Залу алебардщиков, где в оконных нишах, по обеим сторонам, нарисованы алебардщики в причудливых одеяниях, наполовину одетые далекарлийцами, наполовину — римскими воинами. В этой некогда пышной зале Сванте Стенсон Стуре стоял на коленях пред Маргаретою Лейонхувуд[62]; она была невестою Сванте Стуре, до того как Густав Васа сделал ее своей королевой. Любящие встретились здесь; стены умалчивают, о чем они говорили, когда дверь распахнулась и вошел король, и, увидев коленопреклоненного Стуре, спросил, что сие означает; и Маргарета благоразумно поспешила ответить: «Он сватается к моей сестре Марте!», и король отдал Стуре в жены ту, что соблаговолила выбрать для него королева.

Мы стоим в брачном покое, куда король Густав ввел третью свою супругу, Катарину Стенбок[63], она тоже была невестой другого, невестой рыцаря Густава. То грустная история.

Густав Три Розы[64] совсем еще в молодых летах был отмечен королем и отправлен с поручением к императору Карлу Пятому; он вернулся назад, украшенный дорогою золотой цепью, полученной от императора; молодой, пригожий, жизнерадостный, роскошно одетый, возвратился он домой, он умел порассказать и о чужеземных красотах. Его заслушивались млад и стар, в особенности же юная Катарина, рядом с ним мир становился для нее вдвое больше, богаче и красивее; они полюбили друг друга, и родители их благословили эту любовь. Назначили сговор, тут от короля пришел приказ, чтобы молодой рыцарь не замедлив снова передал от него письмо и поклон императору Карлу. Обрученные расстались с тяжелым сердцем, дав друг другу нерушимую клятву в верности. Меж тем король пригласил родителей Катарины в Вадстенский замок. Катарина должна была сопровождать их; и тут король Густав впервые ее увидел, и старик полюбил ее. Рождество отпраздновали весело, в залах этих звучали песни и струнная музыка, на лютне играл сам король. Когда настала пора уезжать, король сказал Катарининой матери, что желает жениться на юной девушке. «Так она же невеста рыцаря Густава», — запинаясь, проговорила мать. «Юные сердца утешаются быстро», — расчел король; мать тоже так посчитала, и поскольку в тот же самый день и час пришло письмо от рыцаря Густава, то госпожа Стенбок бросила его в камин. Все письма, которые с тех пор приходили, все письма, которые писала Катарина, сжигались матерью; бедной невесте передавали недобрые слухи, нашептывали, что молодой жених напрочь о ней забыл; однако же Катарина ничуть в нем не усомнилась. Весною родители сказали ей, что король просит ее руки и что им надобно благодарить судьбу. Она серьезно, с твердостию ответила: «нет», а когда они повторили, что это дело решенное, она вскричала в муке: «нет, нет!» и, обессилев, припала со смиренной мольбою к ногам отца с матерью. И мать написала королю, что все сошло хорошо, но дитя робеет. И вот король пожаловал в Торпу, где проживали Стенбоки. Короля встретили с ликованием, только Катарина исчезла; ее искали повсюду, а найти посчастливилось самому королю; она сидела, утопая в слезах, под кустом дикой розы, где она сказала «прощай» своему сердечному другу. В старой усадьбе пошли забавы и веселье, Катарина же была печальна и тиха. Мать принесла ей все свои украшения, но она не захотела надеть ни одно из них, и выбрала самое простое платье, но именно в нем еще больше пленила старого короля, и перед отъездом он пожелал с нею обручиться. Госпожа Стенбок сдернула с Катарининого пальца кольцо рыцаря Густава и прошептала ей на ухо: «Подумай о своем друге юности, его счастье и жизни, король способен на все!» И родители подвели ее к королю Густаву, показали ему, что кольцо с девичьей руки снято, и король надел на нее свое золотое кольцо. В августе месяце королевский парусник с реклцим флагом переправил через Веттерн юную королеву. На берегу стояли пышно разодетые принцы и рыцари, играла музыка, народ ликовал; Катарина торжественно въезжала в Вадстенский замок. На другой день состоялось венчание. Стены замка были завешаны шелком и бархатом, сребротканым и златотканым полотном. Все праздновало и веселилось! бедная Катарина!

В ноябре домой возвратился рыцарь Густав Три Розы; мудрая, благородная мать его, Кристина Юлленшерна, встретила его на границе, подготовила и утешила, и умягчила его душу; медленно двинулись они в путь, она проводила его до Вадстены, и король повелел им обоим остаться на Рождество. Они повиновались, однако являться к королевской трапезе или в иное место, где пребывала королева, — на это Густава было не подвигнуть. Близилось Рождество. Как-то воскресным вечером Густав сидел в унынье, он провел бессонную ночь, а на рассвете отправился в городскую церковь, к могиле своей прародительницы святой Биргитты. Там, в нескольких шагах от себя, он увидел женщину, преклонившую колена перед могилой Филиппы. То была королева; глаза их встретились, и Густав кинулся вон. Тогда она его окликнула, она просила его остаться, она ему приказывала: «Я приказываю тебе, Густав! — сказала она. — Так велит королева». И она заговорила с ним, и они переговорили между собою, и обоим стало ясно, что с ними приключилось и как с ними поступили, и она показала ему увядшую розу, которую хранила у себя на груди, и, потянувшись к нему, подарила ему поцелуй, последний… перед вечной разлукой, — и они расстались. Вскоре за этим последовала его смерть, Катарина оказалась сильнее, однако же не настолько, чтобы превозмочь глубокое сердечное горе; в этой опочивальне, забывшись в беспокойном сне, она, как повествует история, выдала королю постоянную думу своего сердца, любовь своей юности, ибо она сказала: «Король Густав… мне очень люб… но Розу… не забуду… вовеки!»

Через потайную дверь мы выходим наружу, на крепостной вал, теперь там пасутся овцы; в одну из обветшалых башен загоняют скот; озирая двор замка, мы устремляем взгляд к одному из окон. Явись, о, дрозд из берёзника, и рассыпь свою трель, пой, пока мы вспоминаем про горечь любви в жестокие рыцарские времена. Под этим окном, холодной зимней ночью, стоял, закутавшись в белый плащ, молодой граф Юхан, государь Восточной Фрисландии. Его брат взял в жены старшую дочь Густава Васы и поехал с нею к себе домой; там, где они останавливались на своем пути, устраивались пиры и празднества, самые же пышные — в Вадстенском замке. Сесилия, младшая дочь короля, последовала сюда за своею сестрой, и была здесь, как и везде, первою красавицей, на охоте ли, на турнирах ли. Тотчас же по прибытии их в Вадстену наступила зима, грянули морозы, и Веттерн покрылся льдом. Однажды Сесилия выехала верхом на лед, и он проломился; брат ее, принц Эрик, помчался туда на коне. Юхан, граф Восточной Фрисландии, был уже там и попросил Эрика спрыгнуть наземь, дабы лед не растрескался еще больше. Эрик не хотел его слушать, Юхан же, видя, что пререкаться некогда, стащил Эрика с коня, а потом прыгнул в воду и спас Сесилию. Принц Эрик был в ярости, никто не мог заставить его переменить гнев на милость. Сесилия лежала в горячке, и пока она хворала, росла ее любовь к тому, кто спас ей жизнь; она выздоровела, они объяснились, но день расставанья был уже близок. В ночь перед тем Юхан в белом своем плаще стал взбираться по каменной стене, держась за шелковую лестницу, и залез в то самое окно; они хотели потолковать о его возвращении и свадьбе на следующий год; они чинно сидели и толковали, и тут под ударом топора дверь развалилась надвое, взошел принц Эрик и занес смертоносное орудие над молодым государем Восточной Фрисландии, Сесилия кинулась между ними; тогда Эрик приказал схватить жениха, заковать в железо и бросить в темную яму, на мороз, где тот и провел всю ночь, а на другой день, не дав ему ни крошки хлеба, ни глотка воды, его швырнули в крестьянские сани и отвезли на суд к королю. Сам же Эрик бросил незапятнанную честь и имя своей сестры в пузырящееся болото злословия, и знатные дамы и городские кумушки полоскали сей тонкий лен в мутных водах напраслины.

Лишь когда в этих залах отворяются большие деревянные ставни, сюда проникают солнечные лучи; в их кружащихся столпах вьется пыль, которую вздымает сквозняк. Здесь теперь склад зерна. В палатах этих обосновались жирные, большущие крысы. Паук прядет под потолочными балками траурные полотнища. Таков Вадстенский замок.

Нас переполняют невеселые мысли. Мы переводим глаза на низкую хижину с дерновой крышею, на которой пасется ягненочек под вишней, что осыпает его своими душистыми лепестками. К дерну клонится наша мысль, оставя богатый монастырь, оставя гордый замок, а над дерном гаснет солнце, а под дерном укладывается спать старая старушка; под ним хранятся воспоминания о могучей Вадстене.

На пароходе находился старообразный мужчина, с таким довольным лицом, что, если оно не лгало, он должен был быть счастливейшим человеком на свете. Так оно и есть, сказал он; я услышал это из его собственных уст; он оказался датчанином, моим земляком и директором странствующего театра. Вся труппа была при нем, она помещалась в большом ящике; он был кукольник. Хорошее расположение духа у него врожденное, сказал он, но его отшлифовал некий политехник, и благодаря этому эксперименту он сделался вполне счастлив. Я не сразу его понял, тогда он в подробности изложил мне всю историю, вот она.

— Дело было в Слагельсе, — сказал он, — я давал представление на почтовом дворе, у меня был великолепный сбор и великолепная публика, совсем неконфирмованная, за исключением двух-трех старых теток! Тут является некто в черном, смахивающий на студента, усаживается, и смеется совершенно к месту, и хлопает, где полагается, ну просто необыкновенный зритель! Я решил узнать, кто он, и слышу, что он выпускник высшего политехнического училища, посланный в провинцию наставлять народ. В восемь часов представление мое закончилось, детям же надо рано ложиться, так что приходится думать об удобствах публики. В девять политехник начал свои лекции и эксперименты, и теперь уже его слушателем был я. Удивительно было все это слышать и видеть. Большая часть, как говорится, превосходила мое разумение, но я невольно думал: если мы, люди, сумели этакое открыть, то смогли бы, верно, продержаться и подольше, прежде нежели нас положат в землю. Он творил всего лишь маленькие чудеса, но все выходило без сучка без задоринки, совсем как в природе. Во времена Моисея и пророков такой политехник прослыл бы у себя в стране мудрецом, а в средние века его бы сожгли. Я не спал всю ночь, а когда следующим вечером давал представление и политехник опять на него пришел, я был прямо-таки в ударе. Я слыхал от одного актера, что в роли любовника он сосредоточивался на одной-единственной зрительнице и только для нее и играл, позабыв про весь остальной зал; политехник был для меня «ею», моей единственной зрительницей, для которой я и играл. Когда представление окончилось, всех кукол вызвали на сцену, а меня политехник пригласил к себе на стакан вина; он говорил о моей комедии, я — о его науке, и, по-моему, оба мы получали от того и другого немалое удовольствие, однако слово по большей части держал я, ведь в его науке было столько всего, чего он и сам не мог объяснить. Взять вот такую вещь: кусок железа, упав сквозь спираль, намагничивается, так что же это? На него нисходит дух, но откуда? То же самое, думается мне, на этом свете и с людьми, по воле Господа они проваливаются сквозь спираль времени, и на них нисходит дух, и являются наполеоны, лютеры и тому подобные личности. «Весь мир — это вереница чудес, — сказал политехник, — но мы так к ним привыкли, что называем их обыденными вещами». И давай говорить, и давай объяснять, под конец у меня возникло чувство, будто он расширил мою черепную коробку, и я откровенно признался, что если бы не годы, я бы немедля поступил в политехническое училище и научился дотошно обследовать мир, и это при том, что я один из счастливейших людей на свете. «Один из счастливейших людей!» — повторил он, как бы пробуя эти слова на вкус. «Вы счастливы?» — спросил он. — «Да, — говорю, — счастлив и желанный гость во всех городах, куда я приезжаю со своей труппой. Есть, правда, у меня одно желание, которое иной раз нападает на меня, точно домовой-обидчик или же мара[65], и омрачает мое хорошее настроение, это — стать директором театра у настоящей труппы, у живых, взаправдашних людей». — «Вы желаете, чтобы ваши куклы ожили, вы желаете, чтобы они стали взаправдашними актерами, — сказал он, — а вы сделались директором, и тогда, по-вашему, вы будете вполне счастливы?» Он так не думал, а я был в этом уверен, мы судили и рядили, и все ж таки никак не сходились во мнении, зато мы сдвигали стаканы с отменным вином, только в вине была чертовщинка, иначе вся история сведется к тому, что я охмелел. Ничего подобного, я был чист, как стеклышко. Комнату словно бы озарил солнечный свет, его излучало лицо политехника, и мне невольно вспомнились древние боги, что, вечно молодые, ходили по свету; я ему это сказал, а он улыбнулся, и я мог бы поклясться, что он — переодетый бог или какой-нибудь его сродственник… так оно и было… моему заветному желанию суждено было исполниться, куклам — ожить, а мне — стать директором у людей.

Мы за это выпили; он поскладывал всех моих кукол в деревянный ящик, привязал его мне за спину, а потом по его веленью я провалился сквозь спираль. Мне и сейчас слышится, как я плюхнулся… я лежал на полу, это сущая правда, а моя труппа повыпрыгивала из ящика, на всех на них снизошел дух, все куклы стали выдающимися, как они сами сказали, артистами, а я — их директором; все было готово к первому представлению; вся труппа желала со мной говорить, и публика тоже. Танцовщица сказала, что, если она не будет стоять на одной ноге, то сборы упадут, все держалось на ней, и она хотела, чтобы обходились с ней соответственно. Кукла, что играла императрицу, желала, чтобы и вне сцены с нею тоже обходились, как с императрицею, иначе она потеряет навык. Тот, кто появлялся на сцене для того лишь, чтобы вручить письмо, напустил на себя важность, словно он был первый любовник, ибо малые, сказал он, так же значимы для художественного целого, как и великие. Герой же потребовал, чтобы вся его роль состояла из заключительных реплик, поскольку им аплодируют. Примадонна желала играть лишь при красном освещении, затем что оно ей к лицу, — и не хотела синего. Прямо как мухи в бутылке, а посреди бутылки — я, директор.

Я потерял дыхание, потерял голову, мне стало до того худо, что дальше некуда, я очутился средь людей совсем новой породы, я желал, чтобы все они снова убрались в ящик, а я никогда больше не был директором. Я сказал им напрямик, что ведь по сути все они — куклы, и тогда они взяли меня и убили. Я лежал на постели у себя в комнате, как я туда добрался от политехника, не знаю, но, может, знает он. Луна светила на пол, где валялся опрокинутый кукольный ящик, а вокруг него — куклы, маленькие и большие, вся шайка-лейка… однако я не мешкал, я вскочил с постели, и они отправились у меня в ящик, кто вниз головою, а кто вниз ногами; я захлопнул крышку и уселся сверху; с меня можно было писать картину, я так ее и вижу, а вы? «Теперь вы останетесь там, — сказал я, — и боже упаси, чтоб вы еще когда-нибудь облеклись в плоть и кровь!»… На душе у меня сделалось до того легко, я был счастливейшим из людей; политехник отшлифовал меня; я просто-таки блаженствовал и так на ящике и уснул, а утром, — собственно, был уже полдень, но в то утро я спал на удивление долго, — я все еще сидел там, счастливый, ибо постиг, что мое некогда единственное желание было глупым; я справился о политехнике, но он исчез, подобно греческим и римским богам.

С той поры я почитаю себя счастливейшим человеком. Я счастливый директор, моя труппа не рассуждает, публика — тоже, она от души веселится; я сам ставлю все мои спектакли, и мне никто не препятствует. Я заимствую из разных комедий самое лучшее, все что хочу, и никто на это не досадует. Пьесы, которыми нынче пренебрегают большие театры, но которые тридцать лет назад пользовались успехом у публики и исторгали слезы, вот их-то я теперь и беру, и показываю малышам, и те плачут точно так же, как плакали отец с матерью; я даю «Йоганну Монфокон» и «Дювеке»[66], но в сокращении, потому что малыши не любят любовного вздора, они хотят: чтоб несчастливо, но побыстрее. Данию я изъездил уже вдоль и поперек, всех знаю, и все меня узнаю́т; теперь я подался в Швецию, повезет мне здесь и я заработаю хорошие деньги, сделаюсь скандинавом[67], а иначе — ни за что, это я говорю вам, как своему земляку.

И я, как земляк, разумеется, тут же это пересказываю, единственно ради удовольствия порассказать.

Путешествуя по каналу через Швецию, сперва неуклонно подымаешься вверх, преодолевая реки и озера, леса и скалистые горы; ты озираешь с высоты лесные пространства и воды, но мало-помалу судно спускается с горной террасы; возле Мема[68] ты вновь оказываешься внизу у соленого фьорда; между остатками низких и толстых стен высится одинокая башня, это развалины Стегеборга[69]. По побережью тянутся меланхолические черные леса, обнимающие долинки, поросшие травами; чайки с криками кружат над нашим судном, мы у Балтийского моря, на нас повеяло свежим морским ветром, он веет так же, как и в былые героические времена, когда викинги, сыновья высокородных отцов, свершали здесь свои подвиги. Как и перед ними, расстилается перед нами морская гладь, все та же, со своими бесчисленными островами; тысячи скалистых островов и каменных глыб усеяли море вдоль всего берега, пучина меж ними и материком есть то, что мы называем «шхерами», они переходят друг в друга во всем своем разнообразном великолепии. Мы видим их в сиянии солнца и в штиль, это как большущий английский парк, только лужайка здесь — глубокое море, клумбы на ней — скалы и островки, щеголяющие сосной и елью, дубами и зеленым кустарником; взгляни на это, когда ветер задувает с востока, а волна разбивается о подводные камни и, пенясь, откатывается от скал; даже корабль дает тебе ощутить всем телом могущество моря, тебя словно бы возносят неземные руки.

Мы летим навстречу ветру и волнам, как если бы нас нес храпящий конь самого морского владыки[70], от шхеры к шхере; раздается сигнальный выстрел, и из одиноко стоящего деревянного дома выходит лоцман. Перед нами то открытое море, то мы снова плывем между черными каменными островами; они лежат в воде, словно исполинские чудища, один напоминает своею формой выпуклый черепаший панцирь, у другого — шероховато-серая слоновья спина. Дряхлые беловато-серые скалы возвещают, что над ними бушевали тысячелетние непогоды. Мы приближаемся к скалистым островам покрупнее и к серым, крошащимся, древним скалам материка, где угнетенный ельник растет в непрестанном борении с ветром; шхера то являет собою узкий канал, то широкое озеро, усеянное мелкими островками, все они каменные, зачастую это всего лишь жалкая глыба, за которую уцепилась сиротливая сосенка; над выставленными морскими вехами с криками кружатся чайки. Вот завиделся одинокий крестьянский двор, сверкая красною краской на фоне темной земли; несколько коров лежат греются на солнце на плоской скале возле маленького, приветливого пастбища, которое будто нарочно здесь устроено или же вырезано из какого-нибудь луга в Сконе. Как, должно быть, одиноко жить на этом маленьком острове. Спроси мальчика, который приглядывает за скотиной, он тебе расскажет.

— Тут живо и весело! — говорит он. — День так долог и светел, ранним утром в море на камне сидит лает тюлень, а пароходы с канала обязательно пройдут мимо! я их всех до одного знаю! Ну а вечером, когда солнце заходит, до того занятно разглядывать облака над землей: из серебра и золота, красные, синие, встают горы с замками, проплывают драконы с золотым гребнем, или старый великан с бородою до пояса, все из облаков, и вечно меняются. По осени начинаются бури, и частенько на тебя нападает страх, когда отец выходит в море на помощь кораблям, которые терпят бедствие, но при этом ты как будто делаешься новым человеком. Зимою тут стоит крепкий лед, можно ездить с острова на остров и на материк; а если к нам наведается медведь или волк, то шкуру его мы пустим на шубу! В горнице тепло, а еще там читают и рассказывают про старину!

Старина, какой же длинный свиток воспоминаний развертываешь ты в этих шхерах! Старина, где все принадлежало отважному. Эти воды, эти скалистые острова и берега видели героев, более гораздых на подвиг, чем на доброе дело, они заносили для смертельного удара секиру, что звалась Свистящею Великаншей. Сюда приходили на своих кораблях викинги; вон на том мысу чинили они береговой разбой, забивали и угоняли пасущийся скот; дряхлые скалы, умей вы говорить, вы поведали бы о поединках и о богатырских обычаях. Вы видели, как герой рубил мечом и метал копье, левая рука его управлялась с этим не хуже правой. Меч так и мелькал в воздухе, казалось, их целых три. Вы видели, как в боевом снаряжении он прыгал вперед и назад, на высоту, превышающую его рост, а когда он бросался в море, то плавал как кит. Вы видели, как сражались двое: один метнул свое копье, другой перехватил его на лету и послал обратно, и оно, пройдя через щит и тело, вонзилось в землю. Вы видели богатырей с острым мечом и свирепым сердцем! Меч целил в колено, но противник подскочил вверх, и меч просвистел у него под пятками. Могучие предания старины! Дряхлые скалы, о, если бы вы могли об этом поведать!

Эти глубокие воды несли викингские корабли, а когда сильнейший в битве подымал железный якорь и закидывал его на вражеское судно, пробивая обшивку, они стремили в пробоину свои темные, тяжелые волны, и судно тонуло. Буйный берсерк[71], что встречал удары врага с обнаженной грудью, ярясь, как бешеная собака, рыча, как медведь, раздирая свой шит, ринулся здесь в море и достал со дна камень, который никому было не поднять. История населяет для нас и воды, и скалистые острова, грядущий же поэт вызовет эти образы и прочно соединит с этим северным архипелагом, высечет из старинных саг правдивые лики, отвагу, жестокость. а также величие и пороки той пори в самых ярких их проявлениях.

И тогда перед нами вон на том острове, где в молодом сосняке шумит ветер, вновь вырастет дом из бревен, крытый корьем; из дымового отверстия вьется дым, от огня, разведенного в горнице на широком камне, рядом стоит чан с медом, на скамье перед спальною нишею лежат подушки, бревенчатая стена увешана звериными шкурами, поверх коих красуются щиты, шлемы и кольчуги. На столбах, стоящих перед почетным сиденьем, вырезаны изображенья богов, здесь восседает знатный викинг, младший сын высокородного отца, славный своим именем, а еще больше — деяниями; ближе всех к нему сидят скальды и побратимы. Они обороняли берега своих земляков и богобоязненных женщин, они привозили из Англии пшеницу и мед, они ходили в Белое море за соболем и прочей пушниною; об их приключениях говорится в песни. Мы видим едущего верхом старика, в богатой одежде, в перчатках, прошитых золотом и шапке из Гардарики[72]; мы видим юношей в золотных налобных повязках. мы видим их на тинге[73], видим в бою и в игре: она заключается в том, чтобы срезать друг другу брови, не покрапав кожу и не моргнув, не то тебя прогонят со двора и оставят без жалованья. В бревенчатом доме за кроснами сидит женщина, а поздними лунными вечерами являются призраки павших и рассаживаются вкруг очага, отряхая свое насквозь промокшее платье; раб же этим вечером спит на кухонной лавке и снится ему, будто он макает свой хлеб в жирную сажу и облизывает пальцы.

Грядущий певец, ты высечешь из преданий лики минувшего, ясные и правдивые, ты населишь эти острова и дашь нам пролететь — на крыльях духа — мимо событий прошлого точно так же, как по милости пара мы проносимся сейчас мимо неменяющегося пейзажа: разыгравшееся море, скалы и шхеры, материк и лесистые острова.

Мы уже оставили позади Бровикен[74], где стояло несметное множество кораблей из северных государств, когда туда прибыл король Упсалы Сигурд Кольцо[75] — по требованию Харальда Боезуба[76], который, состарясь и поседев, страшился умереть на соломе и хотел пасть в бою; и земля гудела под конскими копытами, как Марафонская равнина[77] во время битвы. Короля данов окружала стена щитов и девы-воительницы; стоя в своей повозке, слепой старец выпрямился во весь рост, серебристые волосы его и борода развевались по ветру, он пустил лошадей и врубился во вражеские ряды. Сам Один был возничим Боезуба — и его убийцею; разожгли костер, возложили на него короля, и Сигурд призвал воинов бросать в огонь золото и оружие, их наидрагоценнейшее имущество; и скальды слагали об этом песни, а девы-воительницы ударяли о блестящие щиты копьями, и государь Упсалы Сигурд Кольцо стал королем над Свитьот[78] и Данией, так гласит сага, которую сложили на этих берегах и разнесли по свету.

В мыслях проносятся события прошлого! Мы проносимся мимо древней арены славных деяний и великих подвигов! От шхеры к шхере корабль железными плицами рассекает тугие воды.

Мы бросаем на этот лист руны[79], и на белом поле перед нами встают картины шестисотлетнего города, что заложил Биргер Ярл[80].

Руны катятся! Видишь? Из сероватого утреннего тумана показываются поросшие лесом скалы; здесь, где пресные воды Меларена впадают в соленое море, бесчисленное множество диких птиц без опаски вьют свои гнезда; приплывает викингский корабль, на носу стоит король Агне[81], он везет свою добычу — финскую королевну. Свод их брачной опочивальни — из дубового дерева; под утро на дубовом дереве висит король Агне, удавленный собственною длинной золотой цепью; то дело рук невесты, и корабль отплывает вновь, увозя ее и спасенных финнов.

Мимо мчатся облака, мчатся и годы.

Охотник и рыбак ставят себе хижину… и вот, заброшенная, стоит она здесь, где обитают одни лишь морские птицы; но что же так переполошило эти несчетные стаи? С криками кружат чайка и дикая утка, тут стучат, забивают сваи, Олав Шётконунг[82] велит вогнать в грунт большущие брусья, крепятся тяжелые железные цепи, перегораживающие пролив: «ты пойман, Олав Харальдссон^{13}, пойман с кораблями и дружиною, с коей ты разорил стольный град Сигтуну[83], не уйти тебе, ты заперт в Меларен-озере!» Это сделано за ночь; и той же ночью Олав Харальдссон железом и огнем пробивает себе в твердой земле дорогу; не успело рассвести, как туда хлынули меларенские воды; через прорытый на востоке королевский канал норвежский принц Олав уплыл. Брусья, на которых висят железные цепи, способны выдержать укрепления, жители сожженной Сигтуны сооружают здесь причал, а на острове Стокхольм[84] строят себе новый, маленький, городок.

Идут облака, идут годы. Видишь, как вырастают фронтоны, там появляются цитадель и «Чернан»[85]. Биргер Ярл превращает город Стокгольм в крепость, вон на той стене стоят дозорные с луком и стрелами, наблюдают за озером и фьордом, и песчаным кряжем Брункеберг. У подножия кряжа, возле Рёрстранда, строится монастырь Клары, между ним и городом пролегла улица, а за ней — другие, град разросся, он становится полем битвы враждующих партий, где водружают стяг сыновья Ладулоса[86], где ратники немецкого Альбрехта[87] сжигают заживо шведов. Стокгольм ведь сердце королевства, это прекрасно знают датчане, и знают шведы, отсюда распри и кровавые битвы. Палаческая рука обагряется кровью, на площади стоит король Дании Кристиан Второй[88], палач Швеции!.. Катитесь, руны! Погляди, как на брункебергском песчаном кряже, где простой шведский люд победил датское войско[89], устанавливают майский шест, то Иванов вечер. Густав Васа торжественно въезжает в Стокгольм[90]. Вокруг майского шеста вырастают фруктовые сады и капустные огороды, дома и улицы, они исчезают в пламени, и возникают снова; мрачная цитадель с «Чернан» преображается в замок, город украсился башнями и подъемными мостами; на песчаном кряже вырастает отдельный город, а на скалах южнее — третий; по приказу Густава Адольфа[91] старые стены рушатся, три города сливаются в один, обширный, большой, где живописно перемешаны старинные каменные дома, деревянные лавки и крытые дерном хижины, солнце сияет на медных куполах башен; в надежной гавани подымается целый лес мачт.

Накрашенное божество Версаля[92] озаряет лучами своей красоты весь мир, они достигают до берегов Меларена и проникают в Тессинов дворец[93], куда приглашает в гости искусство и науку король, Густав Третий[94]; его изображение, вылитое из бронзы[95], установлено на берегу перед роскошным дворцом. Это уже в наши дни, акации осеняют высокую дворцовую террасу, на широкой балюстраде которой красуются в саксонских фарфорах цветы; пестрые шелковые занавеси на больших стеклянных окнах наполовину опущены, навощенные полы гладкие, как зеркало, а под той аркою, где по стене вьются розы, вечно живет в мраморе греческий Эндимион[96]; как в почетном карауле стоят здесь Фогельбергов Один, Сергелевы Амур и Психея[97].

Мы спускаемся по широкой королевской лестнице; перед нею, там, где Олав Шётконунг некогда протянул железные цепи через меларенский пролив, теперь замечательный мост с лавками наверху и «Стрёмпартерреном» внизу; туда как раз держит курс пароходик «Неккен», набитый пассажирами, которые переправляются из Юргордена на «Стрёмпартеррен». Что такое «Стрёмпартеррен»? Это у стокгольмцев маленькая-премаленькая Villa Reale[98], скажет неаполитанец; это маленькая-премаленькая Jungfernstieg[99], скажет гамбуржец. Это малюсенький полукруглый островок, на который мост опирается своими арками, сад, полный цветов и деревьев; его видно сверху, когда стоишь у высокого парапета. Там, внизу, прогуливаются дамы и господа; играют музыканты, под сводами моста сидят группами семейства и угощаются прохладительными напитками, сквозь зелень им видно открытое море, дома и усадьбы, а еще лес и скалы; ты забываешь, что находишься посреди города.

Вот этот-то мост и соединяет Стокгольм с Нормальмом, где избранная публика по преимуществу проживает в двух длинных, напоминающих берлинские, улицах; однако из всех больших зданий мы посетим одно, а именно театр.

Мы всходим на саму сцену, она имеет историческое значение. Здесь, около первой от рампы правой кулисы, если стоять лицом к зрительному залу, в маскараде был убит Густав Третий; его перенесли вон в ту маленькую комнатку рядом со сценой, между тем как все выходы были перекрыты, а пестрые персонажи, арлекины, полишинели, дикари, боги и богини, снявши маски, бледные от ужаса, сбились в кучу; балет-фарс обернулся подлинной трагедией.

Этот театр был родимым домом Йенни Линд; здесь она совсем еще девочкой пела в хоре, здесь она ребенком впервые выступила, заслужив поощрение; здесь она узнала бедность и горе, когда у нее пропал голос, проливала слезы, возносила смиренные молитвы своему Богу; отсюда северный соловей вылетел в мир, проповедуя чистоту и святость искусства. До чего же красив вид из этого окна наверху: на воду и «Стрёмпартеррен», на огромный, величественный дворец, на Ладугордсландет с большими казармами, на Шепсхольм и отвесно подымающиеся из воды скалы Сёдермальма с садами, дачами, улицами и проглядывающими меж зеленых деревьев церковными куполами. Там стоят корабли, во множестве, борт о борт, с развевающимися флагами. Прекрасное, что открывается взору поэта, должен увидеть и мир; катитесь, руны! Перед нами целиком развернута красочная панорама, которую обрамляет радуга. Смотри же! Солнце на закате, над Седермальмом сгущаются сумерки, серое все более и более темнеет, образуя смоляной фон, на котором обрисовывается двойная радуга; дома так ярко озарены солнечными лучами, что стены их кажутся прозрачными; только что распустившиеся липы в садах выступают навстречу точно свежий молодой лес; готические здания на острове сверкают длинными, узкими стеклами, как при праздничной иллюминации, а сквозь темные ели из окон, что позади, льется, дробясь на тысячу огней, свет, на деревьях как будто бы пылают рождественские свечи; все ярче и ярче становятся цвета радуги, фон же — все черней и черней, а мимо, высвеченные солнцем, пролетают белые чайки. Одной ногою радуга упирается в кладбище, расположенное высоко наверху в Сёдермальме. По народному поверью, там, где радуга касается земли, зарыт клад. Радуга оперлась об одну из могил, там покоится Стагнелиус[100], прекраснейший шведский скальд, такой молодой и такой несчастный; в той же могиле похоронен Никандер[101], что пел о короле Энцио[102] и о «Lejonet i öknen»^{14}, пел c кровоточащим сердцем; свежий виноградный лист остудил рану и погубил певца. Мир праху, и да здравствуют песни! Мы подходим к вашей могиле, на которую указует радуга. Вид отсюда чудесен. Дома в мощеных крутых улицах подымаются террасами; идя узкими переулочками, взбираясь по бревенчатым лестницам, пешеход может сократить себе пучь, и при этом отовсюду — вид сверху, вид на воду, скалы и зелень. Красивое место для жилья, здоровое место, хотя и не такое аристократическое, как возле брункебергского песчаного кряжа; но оно таким станет! Когда-нибудь на скалистой земле Сёдермальма проляжет стокгольмская Strada Balbi[103].

Мы стоит наверху. Какой еще город в мире может похвастать лучшим видом на соленый фьорд, на свежее море, на башни, купола, скопление домов и дворец, который сделал бы честь самому королю Энцио, а вокруг — черные, строгие леса с дубом, елью и сосной, так по-северному дремлющие в лучах заходящего солнца. Смерилось, наступает ночь, внизу в городе загорелись огни, наверху в небе загорелись звезды, к звездному полю возносится башня церкви на Рыцарском острове[104], звезды просвечивают сквозь нее; она словно из кружев, но каждая нить отлита из чугуна и толщиною в бревно.

Туда, в эту церковь, и направляемся мы этим тихим вечером. Здесь царство духов. Погляди, в сводчатых проходах на резных деревянных конях посажены доспехи, в которые некогда облачались Магнус Ладулос. Кристиан Второй, Карл Девятый[105]. Здесь истлевают тысячи знамен, что развевались некогда на игрищах и под музыку; под градом стрел и под громом пушек: длинными лохмотьями свешиваются они с древка, иные же древки брошены наземь, ибо знамена давно уже рассыпались в прах. В этих стенах почивают в серебряных и медных гробах почти все короли Швеции. Из главного прохода в открытую решетчатую дверь видны поставленные друг на друга барабаны и развешанные знамена; здесь хранится окровавленная рубаха, а в гробу истлевает Густав Адольф. Но а кто мертвый сосед в часовне напротив, в другом боковом проходе? Там под стеклом лежит простреленное платье, на полу — пара тяжелых, толстых сапог, — они принадлежали королю-герою, скитальцу, чье королевство ныне — сей тесный гроб, Карлу Двенадцатому.

Эти своды священны! Под ними собрались могущественные мужи столетий, недолговечные, как съеденные молью знамена, немые и вместе такие красноречивые. А снаружи волнуется жизнь; в мире все идет своим чередом; в старых домах сменяются поколения, сменяются сами дома, однако же Стокгольм был и остается сердцем Швеции, градом Биргера, и лик его постоянно омолаживается, постоянно хорошеет.

Юргорден[106] — это целый кусок суши, превращенный в сад самим Господом. Поедем-ка туда, мы пока еще в городе, но перед дворцом — широкая, вытесанная из камня лестница, спускающаяся к воде, где стоит далекарлийка[107] и звонит в бронзовый колокол: на борт! Лодок здесь достаточно, выбирай любую, все — с колесом, его вертят далекарлийки. На далекарлийке сорочка из грубого белого полотна, красные чулки с зеленою пяткой и башмаки на неимоверно толстой подошве, с передком, который доходит до самой голени; лодка ее украшена зелеными ветками, и вот она уже стремительно отплывает. Перед нами вырастают дома и усадьбы, показываются церкви и сады, Сёдермальм возносит их выше корабельных мачт; пейзаж напоминает Босфор возле Перы[108]; пестрый наряд далекарлийки сойдет за восточный, и слышишь, ветер доносит до нас меланхолические звуки свирели, два бедных далекарлийца играют в гавани музыку, это те же меланхолические, протяжные звуки, что выдувают болгарские музыканты на улицах Перы. Мы высаживаемся на берег в Юргордене. Какое обилие экипажей, движущихся рядами по широкой аллее, какие толпы нарядных прогуливающихся людей всех сословий! Вспоминается Вилла Боргезе[109], куда во время сбора винограда идут проветриться римляне и иностранцы. Ты в парке Боргезе, ты на Босфоре — и вместе с тем далеко на севере. Привольно раскинулась ель, береза склоняет свои ветви так, как умеет одна лишь плакучая ива, а какие невероятно красивые, огромные дубы, даже сучья их подобны могучим деревьям, они так и просятся на картину; перед нами простираются чудесные зеленые лужайки, а совсем рядом катит свои зеленые, глубокие воды фьорд, как если бы он был рекою; пристань пестрит судами, большие корабли с раздутыми парусами, один выше другого, пароходы и лодки причаливают и отчаливают.

Пойдем-ка к вилле Бюстрёма[110]; она расположена вон на том каменистом утесе, за который крепко держатся большие дубы; посмотри отсюда на триединый город, Сёдермальм, Нормальм и остров с величественным дворцом. На этом утесе замечательно строить, и здание стоит, причем оно почти целиком из мрамора, словно перенесенная по воздуху сюда на север какая-нибудь Casa santa d’Italia[111]. Стены внутри расписаны на помпейский манер, но тяжеловато, ничего гениального, кругом расставлены Бюстрёмовы мраморные изваяния, в них отсутствует дух античности, мадонна тяжело волочит свою мраморную драпировку, девочка с цветочной гирляндой — безобразный ребенок, возле Геро[112] с плачущим Амуром на ум приходит балетная поза. Но обратимся к красивому. «Торговка Амурами» красива, у «Купальщиц» камень сминается в мягкое полотно; одна из них, выступя вперед, пробует ногою воду, и тебе передается ощущение, что вода холодная. Прохлада мраморного зала усиливает это впечатление, и тебя пробирает озноб!.. Выйдем-ка наружу, на солнечный свет, подымемся на соседнюю скалу, высящуюся над усадьбами и домами; в расщелинах ее растут дикие розы; между пышных елей и грациозных берез падают солнечные лучи, красиво ложась на высокую траву перед огромным бронзовым бюстом Бельмана[113]; сей уголок был излюбленным местом скандинавского импровизатора, здесь он лежал в траве, слагал и пел анакреонтические[114] свои песни; здесь ежегодно отмечают летом его праздник. В сиянии красного вечернего солнца мы воздвигнем тебе алтарь, это чаша с обжигающим пуншем, водруженная на бочку, увенчанную дикими розами. Мувиц пробует свою валторну, ту самую, что звучала в погребке словно рог Оберона[115], и все пускалось в пляс, начиная с Уллы и кончая Мамашей из «Петуха» [116], притоптывало ногами, прихлопывало в ладоши и пристукивало оловянными крышками пивных кружек:

Картина Тениера[118] ожила и продолжает жить в песне. На любимом месте Бельмана дует в рог Мувиц, и вокруг чаши с обжигающим пуншем пляшет вся честная компания, от мала до велика, и кареты тоже, и повозки с лошадьми, и наполненные бутылки, и кружки, постукивающие крышками; мелодично звучит бельмановский дифирамб[119], шутка и грубость, порою прокрадывается и грусть:

Художник, хватай кисть и палитру и пиши менаду[121], но не ту, что попирает мехи и с развевающимися по ветру волосами поет песни восторга, а ту, что подымается из Бельмановой дымящейся чаши, эту пуншевую Анадиомену[122], в красных туфлях на высоких каблуках, с бантами на платье и с разлетающимися вуалью и накидкою, разлетающимися, разлетающимися донельзя! Она проворно откалывает с своей груди розы поэзии и вставляет в носик пивного кувшина, постукивает крышкой, поет о звуках валторны, штанах и старых башмаках, а мы тем временем вдыхаем аромат розы и видим пару сияющих глаз, они говорят о грусти и усладе людского сердца^{15}.

В саду распустились все яблони, они поспешили зацвести, прежде чем одеться листвою; по двору разгуливали утята, там же грелся на солнышке кот, и умывался лапкою, и слизывал с нее солнечные лучи; а в поле вовсю зеленели хлеба, и маленькие пташки расчирикались и расщебетались, словно наступил большой праздник, да так оно, кстати сказать, и было, ведь пришло воскресенье. Звонили колокола, люди, надев свое лучшее платье, направлялись в церковь, и вид у них был довольный и радостный; да, радость разливалась повсюду; день выдался до того погожий и благословенный, что и впрямь можно было сказать: «Воистину Господь к нам, людям, благоволит!»[123]

Однако же в церкви, взошедши на кафедру, пастор обрушился на прихожан с громкой и гневной речью; он говорил о том, какие люди безбожники, и что Бог за это их покарает, и когда они умрут, то нечестивые сойдут в ад, где будут гореть в вечном огне, а еще он сказал, что червь их не умрет, а огонь не угаснет[124]; никогда им не обрести мир и покой. Прямо жуть брала, притом говорил он с таким убеждением; он описывал им ад как зловонную дыру, куда стекаются скверны мира, там ни ветерка, лишь палящее серное пламя, и нету дна, они проваливаются и проваливаются в вечном безмолвии. Даже слушать об этом и то было жутко, пастор же проповедовал с чувством, и люди в церкви были ужасно напуганы. А на улице так весело распевали пташки, и так ласково пригревало солнце, и каждый цветочек словно бы говорил: «Воистину Господь ко всем нам благоволит!» Да, на улице было совсем не так, как проповедовал пастор.

Вечером, собираясь ложиться спать, пастор увидел, что жена его сидит в задумчивости.

— Что с тобою? — спросил он ее.

— Что со мною? — отозвалась она. Со мною то, что я не могу толком собраться с мыслями, не могу толком уяснить сказанное тобой: что на свете так много безбожников, и что они будут гореть в вечном огне; вечном — о, как это долго!.. Я всего лишь грешная женщина, но мне непереносима мысль, что даже самый закоренелый грешник обречен гореть вечно, да и как Господь может попустить это, Он, Кто бесконечно добр и Кому ведомо, как зачинается зло внутри и как оно проникает извне. Нет, я не могу себе такого представить, хоть ты и уверяешь, что это так.

Стояла осень, с деревьев опадала листва, мрачный, суровый пастор сидел у постели умирающей, и вот праведница закрыла свои глаза; это была пасторша.

— Если кто и обретет покой в могиле и милость Божию, то это ты, — произнес пастор, и сложил ей руки, и прочел над усопшей псалом.

И ее проводили на кладбище; по щекам у мрачного пастора скатились две тяжелые слезы; в пасторской усадьбе сделалось тихо и пусто, там погас солнечный свет, ее не стало.

Была ночь, над головою пастора повеял холодный ветер, он открыл глаза, ему почудилось, что в комнату светит месяц, но то был не месяц, свет исходил от фигуры, стоявшей подле его постели; он увидел тень своей покойной жены, она смотрела на него с невыразимой печалью и словно хотела что-то ему сказать.

Муж приподнялся и простер к ней руки:

— Ужели и тебе не даровано вечное упокоение? Ты страдаешь? Ты, что лучше всех, смиреннее всех?!

И умершая склонила в знак согласия голову и приложила руку к груди.

— Могу ли я сделать так, чтобы ты обрела в могиле покой?

— Да! — услыхал он в ответ.

— Но как же?

— Дай мне волос, один-единственный волос с головы грешника, чей огонь не угаснет, того грешника, кого Бог низвергнет во ад в муку вечную!

— Тогда мне ничего не стоит освободить тебя, чистую, праведную!

— Следуй же за мной! — сказала умершая. — Нам это позволено. Вместе со мною ты воспаришь туда, куда унесут тебя твои мысли; невидимые людям, мы проникнем в самые потаенные уголки их душ, и ты укажешь твердой рукой на того, кто подлежит вечной муке, он должен быть найден, прежде нежели пропоет петух!

И тотчас, будто бы перенесенные мыслью, очутились они в большом городе; на стенах его домов горели огненными буквами названия смертных грехов: гордыня, скупость, пьянство, сладострастие, словом, вся семицветная радуга грехов человеческих.

— Да, так и я предполагал, я знал это, — сказал пастор, — тут обитают те, что подлежат вечному огню.

И они остановились перед роскошно освещенным порталом; убранная коврами и цветами широкая лестница вела в праздничные покои, откуда доносилась бальная музыка. У входа стоял одетый в шелк и бархат швейцар, у которого была большая булава с серебряным набалдашником.

— Наш бал не уступит и королевскому, — сказал он и поворотился к уличной толпе. Всем своим видом он как будто показывал: «Голодранцы, заглядывающие с улицы, против меня — шваль и шушера!»

— Гордыня! — сказала умершая. — Ты видишь его?

— Его? — повторил пастор. — Да, но он же глупец, просто-напросто шут, он не будет осужден на вечный огонь и муку!

— Шут! — пронеслось по всему обиталищу гордыни; таковы были все, кто там пребывал.

Они перенеслись в голые стены скупости, где худой, как щепка, старик, лязгавший зубами от холода, голодный, томимый жаждою, цеплялся всеми своими помыслами за свое золото; они видели, как он, точно в горячке, вскочил со своего убогого ложа и вытащил из стены кирпич, там лежали у него в чулке золотые; потными, дрожащими пальцами ощупывал он свой драный сюртук, куда были зашиты золотые монеты.

— Он болен, это безумие, тоскливое безумие, его объемлет страх, и мучат дурные сны.

И они поспешили его покинуть и очутились перед стоявшими в длинный ряд нарами, на которых спали бок о бок преступники. Один из них вскинулся спросонья, как дикий зверь, издав жуткий крик; острыми локтями он растолкал своего соседа, тот сонно повернулся к нему:

— Заткнись, скотина, и спи!.. И этак каждую ночь!..

— Каждую ночь! — повторил кричавший. — Он каждую ночь и приходит, воет и душит меня. Я много чего натворил под горячую руку, у меня от рожденья вспыльчивый нрав, оттого-то я опять и попал сюда; но пусть я сделал черное дело — я ж за это несу наказание. Я не признался в одном только. Когда в прошлый раз я отсюда вышел и проходил мимо двора моего хозяина, у меня прямо заклокотало, я и шаркни о стену серною спичкой, прямо под застрехою, — все вспыхнуло, как, бывает, вспыхиваю я сам. Я пособлял выводить скотину и выносить пожитки. Из живых тварей сгорели лишь голуби, — они залетели в пламя всей стаей, — да цепной пес. Про него-то я и забыл. Мы слышали, как он воет, — этот вой и по сю пору стоит у меня в ушах, когда засыпаю, а усну, является и сам пес, огромный, косматый; навалится на меня с воем и давай придавливать и душить… Да слушай же, что я тебе рассказываю, ты-то дрыхнешь всю ночь, а мне не соснуть и четверть часа!

Тут глаза у гневливца налились кровью, он с кулаками бросился на соседа и стал бить его по лицу.

— Злой Мадс опять не в себе! — разнеслось по камере, и сотоварищи схватили его и принялись усмирять: согнули так, что голова у него оказалась промеж колен, и связали до того крепко, что из глаз и всех пор у него чуть не брызнула кровь.

— Да вы его, несчастного, убьете! — закричал пастор и, желая им помешать, простер руку над грешником, который уже и на этом свете страдал так тяжко, и в тот же миг сцена переменилась; они пролетали через богатые залы и через бедные комнаты, перед ними чередой проходили сладострастие, зависть, все смертные грехи; ангел на Суде зачитывал прегрешенья людей и то, что могло послужить в их оправдание, а это было такой малостью, но Господь читает в сердцах, Ему ведомо все, Он знает, как зачинается зло внутри и как оно проникает извне, Он, Кто есть милосердие и всеобъемлющая любовь. Рука у пастора трепетала — и не подымалась сорвать волос с головы грешника. И из глаз его хлынули слезы, подобно водам милосердия и любви, гасящим вечный огонь преисподней.

Тут запел петух.

— Милосердный Господи! Дай ей обрести в могиле покой, которого я не сумел ей доставить!

— Я его уже обрела, — сказала умершая. — Меня привели к тебе твои жестокие слова, твои мрачные представления о Боге и о его созданиях! Познай же людей, ибо даже в закоренелых грешниках сохраняется образ Божий, что восторжествует и погасит адский огонь.

И на губах пастора был запечатлен поцелуй, и все вокруг озарилось светом; ясное солнце Божие светило в комнату, где жена его, живая, ласковая и любящая, пробудила его ото сна, что ниспослал Господь.

Обыкновенно говорят: воспоминание — это юная девушка со светло-голубыми глазами, так говорят многие поэты, но мы не всегда с ними согласны; к нам воспоминание приходит в самых разных обличьях, в зависимости от той страны или того города, откуда оно родом. Италия посылает его в облике очаровательной Миньоны[125], с черными очами и печальной улыбкой, которая поет нежные, трогательные песни Беллини[126]; из Шотландии эльф воспоминаний жалует в образе крепкого молодца с голыми коленями, через плечо перекинут плед, к шапке приколот чертополох, и тогда воздух оглашается песнями Бернса, подобными пенью полевого жаворонка, а дикий шотландский чертополох цветет и благоухает, как свежая роза. А вот — эльф воспоминаний из Швеции, из Упсалы. Он является оттуда в образе студента, во всяком случае, на нем упсальская студенческая шапочка, белая с черным околышем, она указывает нам на его отечество, точно так же как фригийский колпак[127] указывает на происхождение Ганимеда[128]. Шел 1843-ый год, датские студенты совершили поездку в Упсалу, юные сердца встретились, глаза сияли, все смеялись и пели, юные сердца — это будущее, будущее, где восторжествуют красота, истина и добро. Как хорошо, что братья знают и любят друг друга! И по сю пору, ежегодно, во дворе Упсальского замка возле памятника Густаву Васе та дружественная встреча отмечается возгласом «ура!» в честь Дании. Два лета спустя был нанесен ответный визит, шведские студенты приехали в Копенгаген, а чтобы их узнали в толпе, упсальцы понадевали белые шапочки с черным околышем; стало быть, шапочка эта — память, символ моста дружбы над кровавой рекой, что разделяла некогда две родственных нации. Когда встречаются души и сердца, насаждается благословенное семя. Эльф воспоминаний явился к нам, мы узнаем тебя по шапочке: из Упсалы; будь нашим провожатым, и мы, чей дом южнее, спустя годы вновь проделаем тот же путь, быстрее, чем если бы мы летели на волшебном плаще доктора Фауста[129]. Мы в Стокгольме, на Рыцарском острове, где у причалов стоят пароходы: один из них пускает из трубы густые клубы дыма, палуба заполнена пассажирами, там хватает и белых шапочек с черным околышем; мы едем в Упсалу. Плицы шлепают по меларенским водам, мы покидаем живописный Стокгольм. Все плаванье, до самой Упсалы, — как огромный калейдоскоп, правда, здесь мелькают не стеклянные горы в виде громадных звезд, розеток и архитектурных фигур, но сменяются один за другим пейзажи, а облака и солнечный свет оживляют краски. Мел арен изгибается, сжимается и раздается вновь, ты словно бы переходишь из озера в озеро по узким каналам и широким рекам. Вот озеро вроде бы закончилось маленькой речкой, текущей между черными елями и обломками скал, и вдруг перед нами открывается еще большее озеро, окруженное лугами и пашнями; перед черновато-серыми скалами светятся только что распустившиеся нежно-зеленые липы, мы проплываем мимо и попадаем в новое озеро с островами, деревьями и красными домами, и на протяжении всего плаванья живым потоком прибывают и убывают пассажиры, их перевозят на плоскодонных лодках, которые того и гляди опрокинет кормовая волна. Опаснее всего, похоже, возле Сигтуны, старинного стольного града Швеции; озеро широкое, волны вздымаются, будто на море, лодки качаются так, что страшно смотреть. Тут должно быть безветрие, тогда в воде отразится Сигтуна, краснокрыший городок, где развалины древних башен, как форпосты, стоят на скалах. Мы проносимся мимо, и вот уже мы плывем по Фирис[130]. Край луга затоплен, лошадиный табун пугается шума парохода, лошади пускаются вскачь, взметывая брызги. На склоне среди деревьев что-то поблескивает: упсальские студенты, расположившись лагерем, обучаются владеть оружием. Река делает поворот, перед нами расстилается плоскогорье, мы видим курганы старой Упсалы, видим город Упсалу с ее церковью, которая, как Нотр-Дам, «простирает каменные руки к небу»; показывается университет, отчасти напоминающий дворец, отчасти — казармы, а на высоком, одетом муравою холме стоит старый, окрашенный в красный цвет большой замок с башнями.

Мы причаливаем у сводчатого моста и высаживаемся на берег. Куда же ты нас прежде всего поведешь, наш провожатый в черно-белой студенческой шапочке? Пойдем ли мы наверх в замок или же в сад Линнея[131]? Пойдем ли на кладбище, где могилы Тёрнероса и Гейера заросли крапивою? Нет, окунемся в юную, свежую жизнь, упсальскую жизнь, студенческую. Ты рассказываешь нам о ней, мы слышим биенье сердец, и наше сердце ответно забилось и потянулось к ним.

В первый год войны против инсургентов[132], которую вела Дания, не один бравый упсальский студент покинул свой тихий, уютный дом и стал в ряды датских братьев; упсальские студенты отменили самый свой развеселый праздник, Майский день, и деньги, которые они употребили бы, по обыкновению, на его празднование, отослали в Данию, присовокупив к этой сумме выручку от концертов в Стокгольме и Вестеросе; этого в датском краю забывать нельзя. Упсальский студент, нам любо твое доброе сердце, нам любы твои веселые шутки, мы приведем лишь один пример. В Упсале тоже вошло в моду быть гегельянцем, иначе говоря, постоянно вплетать слова, изобретенные Гегелем, в свою речь; дабы изгнать это из обихода, несколько умных голов занялись тем, что принялись вдалбливать наиболее мудреные слова комичному трактирщику-выпивохе, у которого частенько устраивались пирушки; это удалось, и трактирщик, будучи навеселе, изъяснялся по-гегельянски, и комичная привычка разглагольствовать, вырядившись в философские лоскутья, была осмеяна, понята — и оставлена. Навстречу нам несется чудесная песня, мы слышим шведский, норвежский и датский текст. Звонкие мелодии возвещают нам, где сошлись упсальские студенты; песня раздается из залы собраний, из гостиничной залы, подобно серенаде в тихий вечер, ее поют, когда уезжает один из юных друзей, или же чествуя дорогого гостя.

Дивные мелодии, вы нас не отпускаете, и мы забываем, что заходит солнце и восходит луна.

— поется в песне, и мы видим:

Туда-то и лежит наш путь, эльф воспоминаний, веди же нас в замок, жилище губернатора! Нас встречают ласковые взгляды, мы застаем милейших людей в счастливом кругу, видим всех упсальских знаменитостей. Мы вновь встречаем того, чье дарование открыло нам глаза на жизнь растений[134], и мы обнаружили, что даже гриб имеет строение, более хитроумное, чем лабиринт древних. Мы видим певца «Цветов»[135], что привел нас на «Остров блаженства»; мы встречаем того, чьи народные песни разносятся мелодиями по всему свету[136]; сидящая подле супруга тихая, кроткая женщина с преданными глазами — дочь прославленного скальда, создателя Фритьофа; мы видим благородных мужчин и женщин, родовых дворянок, с их иероглифически-звонкими фамильными именами, где дерзко сочетаются серебро и лилии, звезды и меч.

Тише, слушайте живую песню! Гуннар Веннерберг, поэт и композитор, сочинитель «Студенческих песен», исполняет их вместе с Берониусом[137], придавая им жизненность и достоверность драмы.

Здесь одухотворенно и уютно, ты приходишь в хорошее настроение, ты радуешься тому, что живешь в это, а не другое время, в счастливом отдалении от жутких событий прошлого, кои творились в этих стенах и о коих те могут поведать.

О них мы услышим лишь после того, как там смолкнет музыка, скроются дружеские лики и погаснут праздничные огни; и тогда они обрушатся со страниц истории, заставляя содрогаться от ужаса. Это было в то время, которое большинство до сих пор еще именует поэтическим, романтическим средневековьем; скальды воспели его блестящий расцвет, прикрыв лучами оного кровавые бездны, а также жестокость и суеверие той поры. В Упсальском замке нами овладевает страх; мы стоим в сводчатой зале, у стены пылает восковой светоч, король Эрик Четырнадцатый[138] сидит в мрачном унынье подобно Саулу, с диким взором Каина, на уме у него Нильс Стуре, воспоминанье о том, как он несправедливо с ним поступил, преследует его, бьет бичами и скорпионами[139], так, что со страницы истории капает кровь.

Король Эрик Четырнадцатый, угрюмая подозрительность которого нередко граничила с помешательством, думал, что дворянство посягает на его жизнь; любимец его Иоран Перссон не без выгоды для себя укреплял его в этой мысли; более всего ему ненавистен был любимый в народе род Стуре, и в особенности — белокурый Нильс Стуре, ибо Эрик вычитал в звездах, что у него якобы отнимет трон человек с белокурыми волосами. И когда шведский военачальник после проигранной битвы у Сварты[140] свалил вину на Нильса Стуре, Эрик тотчас ему поверил; но он не осмеливался еще действовать, как ему хотелось, более того, он одарил Нильса Стуре по-королевски; когда же вскоре после этого Нильса снова обвинил один-единственный человек, на сей раз в том, что он воспрепятствовал продвижению шведского войска у Бухуса, Эрик призвал его к себе в королевскую усадьбу Свартшё, и по-дружески пригласил к королевской трапезе, и даже отпустил ничего не подозревающего Нильса в Стокгольм. Но по прибытии его туда на улицах раздались крики глашатаев: «Нильс Стуре — государственный изменник!», тут его схватили Йоран Перссон и немецкие наемники, посадили силком на самую жалкую из палаческих кляч, разбили ему в кровь лицо, надели на голову вымазанную дегтем соломенную корону, прилепили к седлу листок с глумливой надписью и, набрав нищих мальчишек и старых баб, велели им идти по двое впереди; а к хвосту клячи привязали две сосны, которые подметали комлями улицу — за государственным изменником. «Я этого от короля не заслужил!» — крикнул Нильс Стуре и призвал шедших рядом вояк, которые служили под его началом, выступить честными свидетелями, и те громко закричали, что он страдает безвинно и что он выказал себя истинным шведом. Однако процессия безостановочно двигалась по улицам, а ночью Нильс Стуре был брошен в темницу.

Король Эрик сидит на троне, он велит зажечь свечи и факелы, это не помогает, мрак теснит его сердце, а скорпионы мыслей жалят душу. «Опять я освободил Нильса Стуре, — бормочет он, — я велел вывесить указы на всех углах и объявить через глашатаев, чтоб никто не смел говорить о Нильсе Стуре ничего, кроме доброго. Я отправил его с почетным поручением к иноземному двору — посвататься от моего имени!.. я его возвысил… только ни он, ни его могущественная родня никогда не забудут, какому я его подверг поношению. Все они готовы предать меня, убить меня!» И король Эрик приказывает взять под стражу весь род Стуре и доставить сюда.

Король Эрик сидит на троне, светит солнце, но свет его не проникает в королевское сердце. Входит Нильс Стуре, он привез согласие королевской невесты, и король жмет ему руку, изъявляет свое благоволение… а на другой вечер Нильс Сгуре тоже становится пленником в Упсальском замке.

Король Эрик погрузился в свою угрюмость, он не знает отдыха, не знает покоя, страх и подозрительность гонят его в Упсальский замок. Он опять хочет все уладить, женившись на сестре Нильса Стуре; на коленях просит он согласия у ее пленного отца и получает его, но тут же в нем снова поселяется дух недоверия, и он кричит в помешательстве: «Вы мне никогда не простите, что я навлек на Нильса позор!»

В этот миг вошел Йоран Перссон; он доложил, что брат короля Эрика Юхан ускользнул из своей темницы и что вспыхнул мятеж. Тогда Эрик вбежал к Нильсу Стуре с острым кинжалом. «Вот ты где, государственный изменник!» — воскликнул он и вонзил кинжал ему в руку. Стуре вытащил кинжал, отер с него кровь и, поцеловав рукоятку, подал его королю со словами: «Пощадите меня, государь, я не заслужил вашей немилости!» Тут Эрик захохотал: «Хо! Вы только послушайте, как этот мошенник за себя просит!» И королевский ландскнехт проткнул своим копьем Нильсу глаз, а затем нанес ему смертельный удар. Упсальскому замку не смыть кровь Нильса Стуре, как не смыть во веки вечные королю Эрику. Ни одна обедня в церкви от этого не избавит!.. Мы идем в церковь.

Из бокового прохода здесь ведет лесенка в сводчатую каморку, где хранятся королевские короны и скипетры, снятые с гробов умерших; в углу висит окровавленная одежда Нильса Стуре и его рыцарская шляпа; к ней прикреплена маленькая шелковая перчатка, эта изящная перчатка принадлежала его нареченной, он всегда носил ее на шляпе, как и подобало рыцарю. Темное, громко воспетое время, отыди, как грозовая туча, и пребудь поэтически прекрасным для каждого, кто не видит тебя вблизи таким, какое ты есть.

Мы покидаем маленькую каморку, злато и серебро умерших, и, спустившись, бродим по церковным проходам; холодные мраморные саркофаги с гербами и именами пробуждают в нас иные, более смиренные, мысли.

В большой часовне позади главного алтаря светлеют пестрые стены; фрески изображают самые яркие моменты жизни Густава Васы; здесь истлевают его останки, меж останками троих его супруг. Нас манит к себе мраморное произведение Сергеля; оно украшает часовню над склепом Де Хееров[141]; а здесь, в главном проходе, под каменной плитою, покоится Линней; в боковой часовне «amici»^{17} и «discipuli»^{18} воздвигли ему памятник. На него, скинувшись, спешно собрали изрядную сумму; король Густав Третий лично вручил свое щедрое пожертвование; устроители обратили его внимание на то, что надпись будет гласить, что он воздвигнут единственно друзьями и последователями, и король Густав ответил им; «Ну а я разве не принадлежу к последователям Линнея!»

Там установлен памятник, а в ботаническом саду, под пышными лиственными деревьями, была выстроена зала, там поставили его бюст, но память о нем самом, его доме, его собственном садике, где она живет? Веди-ка нас, эльф, туда.

На противоположном берегу Фирис, там, где улица спускается под уклон, где окрашенные в красное деревянные дома щеголяют травяною крышею, такой зеленой и свежей, как будто это терраса, засаженная растениями, находится сад Линнея. Мы заходим внутрь; как пусто, как все одичало; среди старых, долговязых живых изгородей вымахала крапива. В маленьком высохшем бассейне уже более нет водяных растений; подрезаемые прежде изгороди пускают новые побеги, и ножницы садовника тому не препятствуют. Между этими изгородями Линней, бывало, не раз видел своего двойника, фантома, вызванного болезнью глаз, при которой двоится и весь гардероб, от шапки и до сапог.

Там, где жил и трудился великий человек, само место становится как бы его частицей; целое, равно как и единичное, отразилось в его глазах, вошло в душу и стало звеном, соединяющим его с миром.

Мы заходим в оранжереи, превращенные ныне в залы собраний; цветущий зимний сад исчез, но стены его являют своего рода гербарий, они увешаны портретами шведских ученых, это гербарий, собранный в саду знания. Нас встречают незнакомые лица и, для иностранца, по большей части незнакомые имена. Среди прочих портретов один привлекает наше внимание, он очень своеобразен, это поясной портрет старика в рубашке, лежащего на своей постели. Это ученый теолог Эдман, который, занемогши горячкою и будучи уложен в постель, настолько тут обвыкся, что провел в ней всю свою оставшуюся долгую жизнь, и заставить его встать не было никакой возможности; даже когда загорелся соседний дом, пришлось вывести его на улицу в перинах. Смерть и холод были для него пугалами; он полагал, что холод его убьет; поэтому, когда студенты приходили к нему со своими проповедями, рукопись сперва согревали на изразцовой печке. Окна никогда не отворялись, воздух в комнате был удушливый и нечистый. Пюпитр помещался у него на постели, а сам он лежал, обложенный рукописями и книгами; где только можно стояли миски, горшки и блюда. Все общество его составляла глухонемая дочь. Тихо сидела она в углу у окна, погрузившись в себя, уставясь перед собою, словно бы сойдя с висевшего на стене почернелого от плесени полотна.

В этой комнате, в этом зловонии, старик жил счастливо и достиг весьма преклонного возраста, занимаясь переводом «Путешествий по Африке». Его неопрятное лежбище представлялось ему высокой спиной дромедара, которая возносила его под палящим солнцем; длинные висячие паутины становились развевающимися стягами пальм, караван шел, пересекая реки, к диким аборигенам. Старый Эдман участвовал в охоте на слона в густых тростниковых зарослях; мимо проскочил гибкий тигр; поблескивая, как гирлянда, обвила древесную ветвь змея; это было захватывающе, это было опасно — притом что он преспокойно себе лежал на своей доброй постели в Упсале. Случилось так, что в один зимний день некий крестьянин из Далекарлии ошибся домом и, в запорошенной снегом шубе, с заиндевелыми волосами и бородой, ввалился к Эдману. Эдман громко крикнул, чтоб тот уходил; крестьянин был туг на ухо и подошел вплотную к постели, он был само олицетворение зимы — и Эдман от этого посещения занемог. То была у него единственная болезнь за все годы, что он пролежал здесь, приросши, точно полип, к постели, в каковой он и изображен на картине, которую мы видим в зале собраний.

Из берлоги учености мы проследуем к ее могиле, вернее сказать, к открытой могиле: огромной библиотеке; мы ходим из зала в зал, вверх и вниз по лестницам, вдоль и в обход полок; и кругом книги, эти окаменелости духа, которые можно оживотворить силой того же духа. Добрейший и ласковый, живая человеческая душа средь окаменения, здесь обретается приветливый старый человек, библиотекарь профессор Шрёдер[142], он улыбается, он кивает, услышав, как эльф воспоминаний заступил его место и стал здесь провожатым, и рассказывает и показывает. Мы видим сделанные Тегнером список и перевод Эленшлегеровых «Ярла Хакона» и «Пальнатоке»[143], мы видим монастырскую библиотеку Вадстены, фолианты в переплете из свиной кожи, и представляем себе нежные руки монахинь, что держали их, кроткие, ласковые глаза, что высвобождали дух из заточения мертвых букв. Здесь находится знаменитый Codex argenteus^{19}[144], перевод четырех Евангелий. Золотые и серебряные буквы мерцают с красных листов пергамента. Мы видим старинные исландские манускрипты из французски-изысканного салона де ла Гардье[145], японские рукописи Тунберга[146], — под конец уже при одном зрелище книжных корешков и заглавий тебе кажется, что душа твоя трачена молью, и тебя тянет на волю… и скоро уже мы там будем, возле древних курганов Упсалы! Веди ж нас туда, эльф воспоминаний! Из города, на просторную равнину, где стоит церковь Дании[147], церковь, построенная на средства, добытые шведами в войне против датчан! Мы идем широкою проселочною дорогой, которая проходит вблизи древних курганов Упсалы: их называют могилами Одина, Тора и Фрейра[148].

Здесь была старая Упсала, а сейчас лишь несколько крестьянских дворов. Низкая церковь, сложенная из крупного булыжника, — стародавняя, она стоит на останках языческого храма. Каждый курган — это горка, однако же насыпанная человеческими руками. В тонком дерне вырезаны аршинные буквы и целые имена, которые мало-помалу вновь затягивает молодая, пробивающаяся трава. Старая хозяйка из крестьянского дома, что по соседству, выносит наполненный медом рог, отделанный серебром, подарок от Карла Юхана[149]. Путники осушают рог, они пьют за памятники старины, за Швецию и за постоянный помысел сердца: юную любовь! Да, здесь было выпито за тебя! Не одной розе красоты возглашались здесь здравицы, а спустя годы, когда тот же самый путник приходил сюда, она, та самая цветущая роза, уж была положена в землю, гроб ее усыпали своими лепестками розы весны; сладкая музыка ее уст звучала лишь в памяти, улыбка в глазах ее и на губах исчезла, как солнечные лучи, что озаряли при ее жизни курганы Упсалы; имя ее в дерне заросло, сама она в земле, земля над нею сомкнулась, но а вот этот курган, веками закрытый, оказался открыт.

По глубокому проходу, прорытому в недрах кургана, мы приближаемся к урнам, где хранятся кости Инглингов[150], прах королей, земных богов. Старая хозяйка из крестьянского дома зажгла с полсотни восковых свечей и расставила их в ряд в темном как ночь, вымощенном камнями проходе; какое праздничное сияние льется от них на сожженные дотла либо обугленные кости властителей древности. А кто они были? О, земное могущество и великолепие, о, земная слава… тлен, тлен, как и роза красоты, положенная в черную землю, где не зажигают свечей! От воспоминаний остается только имя, от имени — только звук!.. Прочь отсюда, наружу, на вершину кургана, где веет ветер, сияет солнце и за зеленой равниной взору открывается озаренная солнцем любимая Упсала, город студен чества.

Великий шведский король, спаситель Германии, Густав Адольф основал Салу: лесочек поблизости храним еще преданием о юношеской любви доблестного короля, о его встрече здесь с Эббою Браге[151]. Серебряные рудники Салы — самые большие, самые глубокие и самые старые в Швеции, они уходят вглубь на сто семьдесят саженей, что почти равно глубине Балтийского моря. Одного этого уже достаточно, чтобы вызвать интерес к городку; как-то он выглядит сегодня? «Сала, — говорится в путеводителе, — расположена в лощине, в плоской и малопривлекательной местности». И так оно и есть. Окрестности лишены всякой прелести, а проселочная дорога ведет прямо в город, у которого нет своего лица. Он состоит из длинной улицы с одним узлом и несколькими волоконцами; узел — это площадь, а волоконца — переулки, что к ней привязаны. На длинной улице, вернее сказать, длинной для маленького городка, было совершенно безлюдно, никто не выходил из дверей, никто не показывался в окнах. Наконец, к моей радости, поравнявшись со скобяной лавкой, где в окне были выставлены набор булавок, косынка и два чайника, я узрел человека — одинокого, стоящего неподвижно приказчика, который, свесившись через прилавок, глядел в открытую дверь. Наверняка он записал под вечер в своем дневнике, если у него таковой имелся: «Сегодня через наш город проехал путешественник, кто такой, известно одному Господу Богу, но не мне!» Вот что говорило лицо приказчика, а лицо у него было честное.

В трактире, куда я пришел, царила такая же загробная тишина, что и на улице; ворота были закрыты наглухо, но внутри все двери стояли настежь, посреди горницы расхаживал дворовый петух и кукарекал, желая показать, что в доме все ж таки кто-то есть; впрочем, дом был весьма живописен, с открытым балконом, обращенным во двор, — на улице уж очень бурлила жизнь. Там висела старая вывеска и поскрипывала на ветру, как живая. Я видел это из моего окна, а еще я видел, что мостовой на улице завладела трава. Ярко светило солнце, но светило как будто бы в одинокое жилище холостяка, или же на горшок с бальзамином у старой девы; было тихо, как в шотландское воскресенье, хотя дело происходило во вторник; все так и настраивало к «Ночным размышлениям» Янга[152].

Я заглянул с балкона в соседский двор: ни души, но перед тем там играли дети; там был разбит садик из сухих палочек, их воткнули в рыхлую землю и полили водой; там все еще лежал черепок, очевидно, служивший лейкой. Палочки означали розы и герань. То был чудесный сад! Ах! Мы, большие, взрослые люди, играемся точно так же, разбиваем сад с розами любви и геранью дружбы, поливаем их своими слезами и кровью сердца… и однако же они так и остаются сухими палочками, без корня. Это была грустная мысль, я это чувствовал и, дабы сухие палочки превратились в моем воображении в цветущий жезл Ааронов[153], вышел наружу; я двинулся по волоконцам и длинной нити, то бишь по маленьким переулкам и большой улице, где оказалось оживленнее, нежели я смел ожидать; мне повстречалось стадо коров, бредущее домой или из дому, этого я не знаю, они шли без вожатого. Приказчик все еще стоял за прилавком, он через него перегнулся и поздоровался, путешественник ответно приподнял шляпу; это стало в Сале событием дня. Прости, тихий город, выстроенный Густавом Адольфом там, где его юное сердце узнало первую любовь и где серебро залегает глубоко под землей, то есть уже за городской чертою, «в плоской и малопривлекательной местности»!

Я никого здесь не знал, провожатого у меня не было, я и пошел за коровами, и попал на кладбище; коровы побрели дальше, я же перелез через каменную ограду и очутился среди могил, где росла высокая трава и почти на всех надгробных камнях стерлись надписи, лишь на одном или двух можно было разобрать: «В… году», но каком? И кто же здесь упокоился? Все было стерто с камня, как стерт с лица земли тот, кто ныне был прахом во прахе. Какую жизненную драму разыгрывали вы, умершие, в тихой Сале? Над могилами сияло заходящее солнце; на деревьях не шевелился ни один лист; тишина, мертвая тишина царствовала в городе серебряных рудников, который в воспоминании путешественника — не более чем рама, куда заключен свесившийся через прилавок приказчик.

У проселочной дороги, в лесу, стоял одинокий крестьянский хутор; мы прошли прямо во двор; сияло солнце, все окна были отворены, в доме кипела жизнь, во дворе же, под сенью цветущих сиреней, стоял открытый гроб; умершего вынесли сюда, этим утром его должны были хоронить; рядом никого не было, никто не смотрел на него с печалью, никто его не оплакивал, лицо его закрывал белый плат, а под головою лежала большая толстая книга; страницы серой бумаги, в формат писчего листа, все до единой были заложены сухими цветами, сокрытыми и забытыми, — целый гербарий, собранный по разным местам; его тоже должны были опустить в могилу, так потребовал умерший. С каждым цветком была связана глава его жизни.

— Кто умер? — спросили мы, и услышали в ответ:

— Старый студент из Упсалы! Когда-то он, видать, был способным малым, знал древние языки, хорошо пел, да и сам, говорят, складывал песни; да вот спотыкнулся на чем-то и начал топить свои мысли в водке, и спился, ну а растерявши здоровье, попал сюда, а за стол и кров его было плачено. Так-то он был смирен, как дитя, но вот когда находило на него помрачение, тогда с ним было не сладить, он вырывался и бегал по лесу, будто загнанный зверь; но если нам удавалось привести его домой и дать ему в руки книгу с сухими травами, он мог просидеть над ней день-деньской, разглядывая то одну траву, то другую, и по щекам у него частенько катились слезы; Бог ведает, о чем он при этом думал! но только книгу эту он просил положить к нему в гроб, вот она здесь и лежит, через малое время гроб заколотят, и он почиет в могиле.

Саван приподняли; лицо умершего хранило мирное выражение, на него упал солнечный луч; под лиственную сень стрелой залетела ласточка и повернулась на лету, щебеча над головою умершего.

До чего же странно, — это ощущение, верно, знакомо каждому, — доставать старые письма времен нашей юности и их перечитывать; перед нами словно бы встает вся наша жизнь со всеми ее упованиями, всеми печалями. Сколько же людей, с которыми в прошлом нас связывали столь тесные узы, словно бы для нас умерли, и однако же они живы, просто мы долгое время не вспоминали о них, а когда-то верилось, что мы всегда будем друг за друга держаться, делить пополам и горе, и радость.

Сухой дубовый лист в этой книге — память о друге, друге школьных дней, друге на всю жизнь; он прикрепил его к студенческой шапочке в зеленом лесу, когда они заключили между собою союз навеки… Где-то он сейчас?.. Лист спрятан, дружба забыта!.. А вот тепличное растение из чужих краев, слишком нежное для садов севера, — его листья как будто бы еще хранят аромат. Его дала ему она, барышня из благородного вертограда. Вот белая кувшинка, он сам ее сорвал и оросил солеными слезами, кувшинка из пресных вод. А это — крапива, о чем же рассказывает ее листок? О чем думал он сам, срывая его и закладывая в книгу? Вот ландыш из лесной глуши; вот жимолость из цветочного горшка, стоявшего на окне в трактире, а вот — голые колючие былинки!..

Цветущая сирень склоняет над головой умершего свежие, душистые гроздья… со своим «кви-вить! кви-вить!» вновь пролетает ласточка… Пришли люди с гвоздями и молотком, на гроб с умершим, голова которого покоится на немой книге, опускают крышку. Сокрыто — забыто!

Все было в порядке, повозка осмотрена, о добром кнуте и о том позаботились! Лучше бы два кнута, заметил хозяин скобяной лавки, что его продал, а у хозяина скобяной лавки был опыт, его-то порой и недостает путешественнику! Спереди лежал целый мешочек «мелочи», то есть медных монет низкого достоинства, чтобы уплачивать мостовой сбор, подавать нищим, оделять подпасков или всякого, кто будет отворять нам воротища, во множестве перекрывающие проселочную дорогу — да только открывать их пришлось нам самим! Дождь лил как из ведра; никому не хотелось выходить в этакую погоду. Камыши на болоте кивали и кланялись, у них шел пир на весь мир, их верхушки шумели:

— Мы пьем пяткою, пьем макушкою, пьем всем туловом, и однако твердо стоим на одной ноге, ура! Мы пьем на ты с плакучею ивой, с промокшими цветами на склоне, в чашечках у них вода выплескивается через край! Кувшинка, изящная, белая барышня, держится куда лучше! Ура, у нас пир! Ливень льет-поливает! Мы шумим и поем! Это наша собственная песня! Завтра ее подхватят лягушки и расквакаются: «новехонькая»!

И камыши раскачивались, а дождь лил как из ведра. Да уж, самая что ни на есть подходящая погода, чтобы ехать в прославленную долину Сетер[154] любоваться ее красотами. Тут у кнута оторвалась плеть; ее привязали раз и другой, она становилась все короче и короче, а под конец ни плети не стало, ни кнутовища, оно последовало за плетью или, вернее, уплыло. Дорога была вполне судоходною и давала исчерпывающее представление о том, как начался всемирный потоп. Одна кляча налегала что было сил, другая еле-еле тянула, валек возьми да и тресни. Спасибо тебе, судьба, за чудесную поездку! В складке кожаного фартука образовался глубокий пруд, откуда вода стекала мне на колени. Потом из повозки выскочил винт, потом рассучились веревочные постромки и надоело держаться нагруднику. О, прекрасный трактир в Сетере, я жажду добраться до тебя более, нежели чем попасть в прославленную долину! А лошади шагали все медленнее, дождь припускал все сильнее, и… до Сетера было еще далеко.

О, терпение, тощий паук, безмятежно оплетающий своей паутиною ногу ждущего в приемной зале, затяни ею мои вежды и погрузи меня в дрему, тихую, как лошадиная поступь. Терпение… нет, его в повозке, направлявшейся в Сетер, не было. Однако до придорожного трактира рядом с прославленною долиной я все-таки под вечер добрался.

По двору были раскиданы в уютнейшем беспорядке навоз и земледельческие орудия, шесты и солома; там сидели куры, отмытые до того, что походили если не на призраки, то по меньшей мере на куриные чучела, а пресытившиеся влагой утки жались к мокрой стене. Принимавший лошадей работник был неприветлив, служанки еще неприветливее, проку от них оказалось мало; лестница была кривая, пол покатый и только что вымытый, и густо посыпан песком, воздух сырой и холодный; а через дорогу, чуть ли не в двадцати шагах отсюда, находилась прославленная долина, сад, созданный самою природой, прелесть которого состоит в лиственных деревьях и кустах, родниках и бурливых ручьях. Я же видел ложбину, из которой торчали верхушки деревьев, и все это затянул глухой пеленою дождь. Весь вечер просидел я, глядя, как туда обрушивается этот ливень из ливней, впору было подумать, что Венерн, Веттерн и еще одно-два озера в придачу хлещут с небес сквозь громадное решето. Я спросил еды и питья, но не получил ни того, ни друтого; по лестнице бегали вверх и вниз, на очаге что-то скворчало, служанки болтали, работники пили водку, появлялись приезжие, их размещали, подавали им жареное и пареное; прошло несколько часов, я учинил служанке нагоняй, на что она флегматично ответила:

— Господин сидит и знай себе пишет, где ж ему есть-то!

Вечер тянулся долго, «однако вечер минул», как говорится в «Первенце»[155]; в трактире стихло; все приезжие, кроме меня, тронулись дальше, явно надеясь найти лучший ночлег в Хедеморе или же Бруннбеке[156]. Внизу, в грязной распивочной, видной мне в полуоткрытую дверь, сидели несколько работников и играли в засаленные карты, под столом, тараща красные глазищи, лежала большая собака, в кухне было пусто, в горницах ни души, пол мокрый, окна сотрясал ветер, лил дождь…

— А ну-ка в постель! — сказал я себе.

Я проспал часа два, не больше, и проснулся от вопля, донесшегося с дороги. Я подскочил, было сумеречно, темнее в это время года ночь не бывает! Часы показывали за полночь. Я услышал, как кто-то с силой толкнулся в ворота, закричал басом, после чего принялся колошматить по доскам ворот. Кто к нам ломится: выпивший или умалишенный? Тут ворота отперли; последовал краткий обмен словами; я услыхал, как с перепугу истошно заголосила баба; поднялась кутерьма; по двору забегали, стуча деревянными башмаками: ревела скотина, сюда же примешивались грубые мужские голоса; я уже спустил ноги с постели. Бежать или остаться? Что делать? Я выглянул из окна: внизу на дороге ничего не было видно, дождь все еще шел. Вдруг по лестнице затопали тяжелые шаги, кто-то отворил дверь в смежную с моей комнату — и замер! я прислушался, дверь моя была заложена большим железным крюком. В комнату вошли, протопали по полу, подергали мою дверь, потом ударили в нее ногой… а дождь не переставая хлестал по стеклам, и ветер сотрясал оконные рамы.

— Есть здесь приезжие? — крикнул чей-то голос. — В доме пожар!

Тут я оделся, выскочил за дверь и — на лестницу; дыма я не заметил, но, очутившись во дворе, — а двор был весь из дерева, обширный и длинный, — увидел и пламя и дым. Огонь перекинулся из хлебной печи, за которой никто не присматривал, случайный проезжий, увидя это, завопил, забарабанил в ворота и… заголосили женщины, заревела скотина, стоило пламени высунуть нм свой красный язык.

Тут приспела пожарная труба, и огонь потушили; уже рассвело; я стоял на дороге, едва ли не в ста шагах от прославленной долины. Я вполне мог забежать в нее, что я и сделал, а дождь поливал, вода струилась и журчала, кругом был сплошной родник. Под ударами ливня деревья вывернули наизнанку листья, они приговаривали, как давеча камыши:

— Мы пьем макушкою, пьем пяткою, пьем всем туловом, и однако твердо стоим на одной ноге, ура! Ливень льет-поливает, мы шумим и поем, это наша собственная песня, новехонькая!

То же самое пели вчера камыши, так что это было старо. Я глядел… и глядел… и могу сказать о долине Сетер только одно: она вымылась!

На другом берегу Дальэльвен, через которую уже в третий или четвертый раз пролегал наш путь, расположился Лександ. Построенная около церкви живописная колокольня с красными бревенчатыми стенами подымалась над высокими деревьями на глинистом склоне; старые ивы красиво склонялись над бурным потоком. Наплавной мост под нами покачивался, он даже немножко погрузился, и о ноги лошадей плескалась вода, но такова уж природа этих мостов; железные цепи, его державшие, визжали и громыхали, доски скрипели и хлюпали, вода булькала, журчала и бурлила… Но вот мы перебрались на ту сторону, где дорога в город шла на гору; чуть выше стоял прошлогодний майский шест с увядшими цветами; немало рук, сплетавших эти венки, верно, увядают ныне в могиле.

Нежели чем ехать прямою дорогой в город, приятнее подняться по склону и идти вдоль реки; тропа между лугом и лиственными деревьями приводит к пасторовой усадьбе. Там я и провел вечер, в приветливой семье пастора; хозяин дома недавно умер, все ходили в трауре. В молоденькой дочери было нечто, я и сам не знаю, в чем это выражалось, но мне невольно подумалось о нежном цветке льна, который слишком нежен для северного короткого лета. Они говорили о завтрашнем Ивановом дне и о зимней поре в этих краях, когда на реке держатся лебеди, числом нередко более тридцати, они испускают странные, печальные звуки; всегда прилетают парами, по двое, и так же точно улетают; если один умирает, другой остается, даже после того, как все остальные давно уже снялись с места, и ждет, и сетует, и улетает в конце концов один-одинехонек.

Когда я в тот вечер покинул пасторову усадьбу, загорелся молодой месяц, был водружен майский шест. По озеру Сильян в реку приплыл маленький пароходик «Принц Август» с лодками на буксире; на берег сошел музыкант, он задудел, сзывая на танец под высоким, украшенном венками майским шестом, и вокруг него закружился резвый хоровод, да так весело, словно вся жизнь и есть чудесная летняя ночь.

Наутро насту пил Иванов день, это было воскресенье, 24 июня, чудесный, солнечный день. Самое живописное зрелище на этом празднике — люди из разных приходов, что приплывают по озеру Сильян в больших лодках и гурьбами высаживаются на берег.

Мы отправились к причалу Баркедален и, еще не выехав из города, повстречали целые толпы народу, которые шли оттуда, а также спускались с гор. Под самим Лександом по обеим сторонам дороги тянутся в ряд низкие деревянные лавки, куда свет проникает лишь через дверь, они образуют целую улицу и служат стойлами для лошадей, а еще, как, например, в это утро, для того, чтобы сюда можно было зайти оправить наряд. Чуть ли не все лавки были заняты деревенскими бабами, которые распускали и затягивали свои одеяния, дабы они ложились надлежащими складками, при этом они то и дело высовывались из низенькой двери, желая посмотреть на идущих мимо. Богомольцы все прибывали: мужчины, женщины и дети, стар и млад, даже грудные младенцы, ибо на Иванов день никто не остается дома за ними присматривать, и потому их берут с собой; всем положено идти в церковь.

Что за режущее глаз великолепие красок! Навстречу нам полыхают алые, как огонь, и зеленые, как трава, передники. Женский наряд, помимо этого, составляют черная юбка, красный лиф и белые рукава. В руках у всех — книга псалмов, завернутая в сложенный шелковый носовой платок, маленькие девочки — целиком в желтом и в красных передниках, а самые крохотные — с ног до головы в одежде имбирно-желтого цвета. На мужчинах было черное платье, вроде нашего пальто, вышитое красной шерстью; с большой черной шляпы свешивалась красная тесьма с кисточкой; темные штаны и синие чулки с красными кожаными подвязками; короче говоря, то было богатство кричащих красок, и притом ясным утром на лесной дороге! А дорога круто спускалась к озеру, что синело и блестело на солнце. Двенадцать не то четырнадцать длинных лодок, по форме напоминавших гондолы, были уже вытащены на плоский берег, который усеян здесь большими камнями; камни эти служили сходнями; лодки причаливали к ним, и люди пособляли друг дружке вылезти и перебраться на берег. Там уже стояло под тысячу человек, а вдали виднелось еще десять-двенадцать плывущих по озеру лодок, гребли и мужчины и женщины, в шестнадцать весел, в двадцать, даже в двадцать четыре, и каждая лодка была украшена зелеными ветками. Зелень и пестрые одеяния придавали всему нечто столь праздничное, столь феерическое, трудно было поверить, что мы на севере. Лодки приближались, все они были битком набиты; однако же люди тихо, без шума и разговоров, высаживались и взбирались по лесистому склону вверх; лодки вытаскивались на песок; все это так и просилось на картину, особенно дорога в гору, по которой между деревьями и кустами двигалась вся толпа; самыми примечательными тут были двое оборванных ребятишек, с ног до головы одетых в огненно-желтое, у каждого за плечами кожаный узелок; они были из беднейшего прихода в Далекарлии; шел там и хромой мужчина со своею слепой женою, мне припомнился из детства стишок в букваре:

И мы тоже добрались, до города и до церкви, туда-то и стекался народ; говорили, что там собралось свыше пяти тысяч человек. В девять часов началась служба. Орган и кафедра проповедника были украшены цветущими сиренями; дети сидели с кистями сирени и березовыми ветками; совсем маленькие держали по куску сухой лепешки, которую и поедали с большим удовольствием. Юные конфирманты подходили к причастию, церковь оглашали звуки органа и пение псалмов, а еще ужасные детские крики и тяжелый топот: неуклюжие, подбитые железом далекарлийские башмаки гулко стучали о каменный пол. Все скамьи, хоры и главный проход были до отказа заполнены людьми; в боковом проходе я видел отдельные группы играющих детей и благоговейно внимающих стариков; возле ризницы сидела молодая женщина и кормила грудью младенца — живое, чудесное воплощение Мадонны.

Первое общее впечатление было захватывающим, но только первое; слишком многое здесь мешало; в пение вторгались детские крики и шум шагов; к тому же нестерпимо пахло луком; почти у всех были с собой маленькие связки лука, который они сидя и ели; я не мог этого вынести и ушел на кладбище, здесь, как и всегда на природе, все затрагивало, все было свято. Церковные двери были распахнуты, звуки органа и псалмов неслись оттуда на Божий солнечный свет у открытого озера. Многие, которым не досталось места в церкви, стояли здесь и подпевали по книге псалмов; повсюду на могилах, где почти что все плиты из чугуна, сидели матери и кормили детишек грудью, — над смертью и гробовою плитой бил источник жизни. Совсем молодой крестьянин, до чего же он был пригож, стоял читал надпись на одной из могил:

Красивые христианские изречения, стихи, по всей вероятности, из псалмов, были читаемы по всему кладбищу и прочитаны все до единого, ибо церковная служба длилась несколько часов, что, между прочим, никогда не способствует молитвенному настроению.

Наконец народ повалил из церкви. Полыхали алые, как огонь, и зеленые, как трава, передники; людская масса становилась все более и более плотной, и продвигалась вперед; тон здесь задавали белые головные уборы, полотняные рубахи и белые рукава, это выглядело как церковное шествие в католических странах. Дорога вновь ожила, наполнилась ездоками и пешими, а по озеру шли уже на веслах, уплывали переполненные лодки. Но уехали не все. На широкой улице Лександа, от церкви и до самого трактира, стояли кучками парни и мужики. Я жил в этом трактире и должен признаться, что моя датская речь для здешнего уха звучала довольно странно; тогда я заговорил со шведским акцентом, и трактирная служанка заверила, что понимает меня лучше, чем прошлогоднего француза, изъяснявшегося с ней по-французски.

Сижу я у себя в комнате, и тут ко мне заходит хозяйская внучка, премилый ребенок, она пришла в восхищение, увидя мой пестрый мешок со спальными принадлежностями, мой шотландский плед и красную сафьянную подкладку чемодана; я наскоро вырезал ей из листа бумаги турецкую мечеть с минаретами и распахнутыми окошками, и, осчастливленная, она убежала прочь. Немного погодя я слышу во дворе громкие разговоры и догадываюсь, что это касается до моей вырезной картинки; я тихонько вышел на деревянный балкон и увидел внизу во дворе саму бабушку, которая стояла с сияющим лицом, высоко подняв мою картинку. Ее обступила целая толпа далекарлийцев и далекарлиек, восторгавшихся моим творением, ребенок же — благословенный ребенок — кричал и тянулся руками к своей законной собственности, которую у него отняли, затем что она была чересчур хороша. Я шмыгнул обратно, в высшей степени польщенный и ободренный, а спустя мгновенье в дверь постучали, это была бабушка; она принесла целую тарелку имбирных пряников.

— Я пеку лучшие имбирные пряники в Далекарлии, — сказала она, — но у них старые фасоны, еще времен моей бабушки; господин так хорошо вырезывает, не смог ли бы он вырезать нам несколько новых фасонов?

И вот весь вечер Иванова дня я сидел вырезал фасоны для имбирных пряников: щелкунчиков в сапогах со шпорами, ветряные мельницы, которые были и человеком, и мельницею, но только в домашних туфлях и с дверью посередь живота, танцовщиц, указующих одною ногой на Стожары. Бабушка забрала их, а танцовщиц с задранными ногами повертела и так и сяк, это было выше ее разумения, она решила, что они одноногие и трехрукие.

— Буду печь по новым фасонам! — сказала она. — Но они трудные!

Я надеюсь, что продолжаю жить в Далекарлии в новых фасонах имбирных пряников.

Мы углубились в Далекарлию, мы на озере Сильян, это «Око Далекарлии», зеница коего — остров Соллер с его ослепительно белой церковью.

Чудесно здесь в разгар лета. Вдалеке ясно вырисовываются синие горы, солнечный свет заливает прозрачную, сверкающую водную гладь, где порою является фея пустыни, волшебница Средиземноморья, Фата Моргана и возводит воздушный свой замок. По озеру Сильян, говорит дальский крестьянин, плавает водяной, похожий на бегемота с камышово-зеленой гривою. Взгляни на воду, где плывут лодки с женихом и невестою и гостями, с песнями и музыкой, взгляни на окрестные лесистые склоны, где на солнце красуются окрашенные в красное деревянные дома, где позванивают козьи колокольца и, набрав силу, широко льется песня, словно ее протрубили в рог:

— Э-гей! Э-гей!

Чудесно здесь летним днем, чудесно и в зимнюю пору, даром что в сильную стужу тут замерзает ртуть. Небо тогда вдвое выше и синее; еловый лес зеленеет в белом снегу. В лесу горит костер углежогов; ловкий охотник ходит на волка и на медведя, а по ледяному зеркалу Сильяна скользят над глубокими водами сотни саней; на шубе ездока, его шапке и бороде повис иней. Взгляни на озеро при ярком свете полной луны и при красных и сине-зеленых вспышках северного сияния. Войди в здешнюю избу, когда в печке трещит огонь, а перед нею сидит кружком все семейство. Здесь до того уютно. Да вы спросите далекарлийцев! Куда бы они ни уехали и как бы хорошо им ни было, они всегда тоскуют по своему убогому жилищу: «потому как, — говорят они, — мы живем там, дома, в любви и согласии».

Здоровье, трудолюбие и ублаготворенность — богатство дальского крестьянина; сам он издревле сознает свое благородное происхождение, он сам себе господин; он на ты даже с королем.

Когда в правление Карла Юхана один из его внуков наведался в Далекарлию, к нему подошел старик-крестьянин, пожал руку и попросил: «Передай поклон и своему старому деду в Стокгольме!»

Далекарлийцы любят песни и танцы: ключевая арфа[157] и козий рог, волынка и скрипка. В груди у этого народа сердце поэта, а сердце поэта любит своего короля. Далекарлийцы долее всех терпели насилие и мучительства, которые чинили именем короля жадные, злые фогты[158]. То было в пору датского владычества[159]; датчанин в старину худо поступал в стране шведа; это попомнил шведский солдат, когда в правление Карла Десятого[160] он круто расправился с крестьянином в Дании.

Да будут благословенны те звонкие арфы и звучные голоса, что пели примирение! Да будет благословенно новое время! Давайте уже в этом мире понимать и любить друг друга! Так хорошо, что соседи и братья живут согласно и дружно. Да воссияет над обеими странами солнечный свет мира, угодный Богу!

Дальские памятные места побуждают нас обратить взор в прошлое, к тем кровавым временам, ведь звезда единой Швеции взошла в Далекарлии.

Королева Скандинавии Маргарета не была любящей матерью для своей шведской страны. Король Эрик Померанский[161], которого грядущий поэт представит пред судом наций, был к ней еще суровее; в пору засилья жестоких фогтов имя его звучало как проклятье; в «Сборнике преданий шведского народа»[162] рассказывается о «тюремном камне» на озере, где крестьянина выставляли голым на мороз, рассказывается, как его подвешивали над огнем, и он, бывало, задыхался от дыма; поделом ему, говорили палачи, раз он не мог или не пожелал платить. Когда у него падала последняя кляча, он впрягался в плуг, а жена его возила на себе сено. Датский фогт Йоссе Эриксон, безжалостный, как швейцарский Геслер[163], немилосердно притеснял честной дальский люд; горькая чаша переполнилась, и далекарлийцы отказались подчиняться Йоссе Эриксону и сказали, чтобы он остерегался показываться им на глаза. Наточили стрелы, достали стальные луки, а вождем был избран Энгельбрект Энгельбректсон[164], живший у «Медной горы» (где теперь расположен Фалун), муж во цвете лет, независимый и благородный; он служил в чужих краях и был свычен с оружием и рыцарскими обычаями. Бунт против фогта — это же бунт против короля, рассудил он и просил их поэтому потерпеть, пока он не совершит длинное путешествие в Копенгаген и не поговорит с королем, что он и сделал. Маленький коренастый далекарлиец с ясными глазами, открытым лбом и волосами до плеч вошел в залу к королю Эрику и чистым, громким голосом выложил народные жалобы. Ему были даны благие обещания — и не выполнены, и Энгельбрект во второй раз отправился к королю, но не был к нему допущен; тогда далекарлийцы поднялись под предводительством Энгельбректа, изгнали злых фогтов и разорили их усадьбы; дальский топор перерубил узы между королем Эриком и государством свеев.

Прошлое придает Далекарлии блеск и величие. Когда ты посещаешь эти края, ты слышишь дыхание прошлого.

У озера Сильян, в водах которого отражаются колокольни Реттвика и Моры, и в здешних темных лесах, покинутый и преследуемый, влачил горькие дни своей юности Густав Васа, ныне это богатая тема для картин и песен. По королевскому приказу Кристьерна[165] лучшие из дворянского рода Стуре, и среди них молодой Густав Эрикссон Васа, были взяты в заложники, препровождены в Копенгаген и заключены там в Синюю Башню[166]. Вскоре, однако, Густава перевели в менее строгую тюрьму, в замок Кале в Ютландии; молодость и красота располагали в его пользу, ему позволили расхаживать по замку в сопровождении малочисленной стражи; та нередко видела, как он сидит, полугрезя, устремив печальный взгляд своих больших синих глаз поверх Каттегата, на шведский берег. Ему доверяли… и, воспользовавшись этим, он совершил побег, он бежал через леса, через пустоши, и остановился только, когда был уже в двенадцати милях от своей тюрьмы. Ютландский скот перегоняли в Германию, и Густав Васа сделался погонщиком скота; так он добрался до Любека, где столь хорошо изложил свое дело перед бургомистром и членами городского совета, что они взяли его под свое покровительство и устроили на корабль, направлявшийся в Швецию. Он высадился на мысу Стеншё под Кальмаром, а поскольку в народе все еще верили обещаниям короля Кристьерна явить милость и ласку, то Густав был вынужден крадучись, по ночам, пробираться сквозь густые леса своей родины; здесь скрывались, будучи объявлены вне закона, лучшие мужи из рода Стуре, а датские фогты выслеживали их, и в первую голову — Густава. Все войска стянулись к Стокгольму, там учинили кровавую баню; прослышав об этом, Густав бежал в Далекарлию. Одевшись далекарлийцем, с топором на плече, пришел он в «Хижину Ранке», что в двух милях от Фалуна, и здесь, у бывшего своего школьного товарища, богатого горнозаводчика Андерса Перссона, нанялся в работники и за поденную плату молотил хлеб. Служанка нечаянно увидала расшитый золотом шелковый воротник, спрятанный у него под грубой одеждой, и рассказала о том своему хозяину, и тогда тот втайне призвал к себе Густава и услыхал от него о кровавой бане в Стокгольме, о матери Густава, которую держали в плену в Копенгагене, и о всех тех бедствиях, что постигли Швецию, и что сейчас требуется поставить на карту жизнь, однако же слова эти пропали втуне, и Густаву пришлось оставить «Хижину Ранке» и податься в леса. Дело было зимою, на речке Лиль под ним треснул лед; в Глотторпе в сторожке паромщика он высушил у or ня свою одежду, после чего побрел в Орнес, где жил Арендт Перссон; но тот оказался неверным другом и предал его, и туда нагрянул фогт с семерыми подручными. Они были уже во дворе, да только жена Арендта, смелая Барбру Стигсдоттер предупредила Густава, и, прежде чем они успели зайти в горницу, он из чердачного окошка по веревке спустился вниз, где по приказанию Барбру его дожидался мальчик с запряженными санями, и помчался к Кошнесу, к Сандвикским хижинам и Свардшё, постоянно опасаясь лазутчиков и преследователей. Он встретил радушный прием у друга школьных лет, приходского священника, господина Юнна, восемь дней беседовали они друг с другом о Швеции, тихо и задушевно; но поскольку Арендт из Орнеса и тамошний фогт продолжали посылать лазутчиков и стражников, Густаву снова надо было спасаться бегством; не успел он перешагнуть порог теплой горницы господина Свена в Исале, как туда заявились подручные фогта; однако жена Свена не растерялась и, бросившись к Густаву, хватила его по спине и стала браниться, словно бы осердясь: «Ну чего ты стоишь глазеешь на посторонних, будто отродясь не видал людей! А ну-ка иди молотить в сарай!» И Густав прикинулся дурковатым и пошел молотить. А подручным фогта и невдомек, что побитый парень и есть тот самый, кого они ловят. По всей Далекарлии дороги кишели лазут чиками и вооруженными людьми, которые разыскивали объявленных вне закона, и в первую голову — Густава Васу.

Далекарлийцы знали, что он в этих краях, знали, что он им вверился, и все до одного поклялись в душе, что окажут ему гостеприимство, он за ними будет как за каменной стеной, никто его не выдаст, как Арендт из Орнеса.

Свен в Исале полагал, что Густаву у него небезопасно, и хотел переправить его подальше, в лес, прилежащий к селению Мирнее; там жили два порядочных человека, братья Матс и Пер Улофссоны; но на всех дорогах туда стояли стражники, у каждых воротищ, у каждого моста; поэтому Густава спрятали под соломой на возу, которым правил сам Свен, причем проехал он прямо между посланцами фогта; один из них ткнул в солому своим длинным копьем и задел Густаву ногу. Рана была легкая, но сквозь солому сочилась кровь; увидя это, Свен украдкой порезал ногу своей лошади, до крови, и никто ничего не заподозрил. В лександских лесах, около речки Юнгшё, под огромным поваленным деревом, разлапистые ветви которого образовывали шатер, братья укрывали беглеца три дня и три ночи и носили ему еду. Еще одну ночь укрывался он и отдыхал под большой плакучей березою; тут в нем пробудилась решимость говорить перед народом, и он отважился прийти в Реттвик. Там на кладбище он рассказал прихожанам о кровавой бане в Стокгольме и о том, сколько шведам пришлось хлебнуть лиха; люди были потрясены и поклялись отомстить, но тут же снова стали осторожничать и порешили сперва узнать, что об этом говорят в соседних приходах.

И Густав двинулся через Мору в селение Ульмеланд, где жена Матса Ларссона спрятала его у себя в погребе, а на крышку поставила большой пивной чан, чтоб его не нашли заявившиеся туда подручные фогта. Там он прятался до Рождества, а в один из святочных дней он взошел на холм возле Моры и громким зычным голосом обратился к далекарлийцам, которые возвращались из церкви. Он напомнил им о любви их отцов к свободе и отчизне, о том. как они сражались под предводительством Энгельбрехта и обоих Стуре, он говорил о кровавой бане в Стокгольме и о том, как жестоко обошелся Кристьерн с вдовою и детьми Стуре. Собравшиеся всколыхнулись, кто рыдал, кто громко призывал к оружию, но вскоре выступили вперед и другие, и принялись возражать Густаву; они сказали, что кровавая баня Кристьерна касалась до господ, а не до крестьян; и что они вправе так думать, ибо Кристьерн, тиран знати, — друг бедняков, его человеколюбивые законы в защиту крестьянина, с которым доныне обращались как со скотом, покамест тому свидетельство.

Мужи Моры колебались, не зная, на что решиться, большинство присоветовало Густаву уйти еще дальше, за норвежскую границу, и, упавши духом, он тронулся в путь, он разуверился в своем отечестве.

Он уже завидел норвежские горы; он остановился, глубоко опечаленный; его томили голод и жажда; в Лимской церкви зазвонили колокола, он вошел туда и начал молиться. В горячих молитвах устремил он свое сокрушенное сердце к Боту, который придал ему мужество, одушевление и силы еще раз обратиться к крестьянам; они его выслушали, они его поняли, но ничего предпринять не осмелились, и Густав снова пустился в путь и пришел в селение Селен, последнее у границы с Норвегией. И вот, в самый последний раз, он оглянулся на Далекарлию и окинул глазами ее еловые леса, льды и снега… Тут подоспели бежавшие на лыжах со скоростью пара, по льду и смерзшемуся снегу, два человека, изрядные лыжники, посланные жителями Моры на поиски Густава затем, чтобы призвать его вернуться и стать их вождем. Господу Богу было угодно, чтобы в то самое время, как Густав покинул Мору, туда пришел объявленный вне закона прославленный воин Ларс Улофссон; он говорил о кровавой бане и о том, что Кристьерн по всей стране понаставил виселиц, что скоро то же самое произойдет и в Далекарлии, что им не миновать податей и притеснений за верность роду Стуре, и они начали раскаиваться, что отпустили Густава; тут встал один старик и сказал, что всякий раз, как Густав держал здесь речь, веяло свежим северным ветром, это они помнили; ну а по старому здешнему поверью, всякое дело, начатое при северном ветре, будет ладиться, и все они поднялись, все как один; они готовы были отдать жизнь и добро за свою отчизну и за Густава Эрикссона Васу.

В Море его шумно приветствовали, после чего он двинулся, имея тысячу человек, к Большой медной горе и захватил горного фогта и других людей Кристьерна. К нему стекались объявленные вне закона, где бы он ни появился, к нему присоединялся народ; когда у бруннбекской переправы он встретился со своими противниками, войско его выросло до пятнадцати тысяч.

— поется в старинной песне. Дальские стрелы так и свистели над водами Далэльвен.

«Народ, который жрет кору и пьет одну воду; не одолеть и самому дьяволу», — сказал бывший там датский епископ по про званию Лысый Затылок и посоветовал своим землякам уходить подобру-поздорову; но далекарлийцы теснили их, все было усеяно телами, пронзенными насквозь стальною стрелой. Велики были потери датчан, далекарлийцы и по сю пору поют:

А Густав со своими далекарлийцами направился дальше, в Упсалу; впереди его ждали битва при Брункеберге и победный въезд в Стокгольм, и там-то, как гласит народная песня, он смог сказать своим далекарлийцам:

В Далекарлию, где, преследуемый врагами, блуждал и скитался Густав! В Далекарлию, где люди довольствуются малым и веселы, где старинные стальные стрелы и луки висят над печкою, где в разгар лета танцуют вкруг майского шеста! Поехали туда, художник с поэтом! что-то от них двоих есть в каждом из нас, иначе бы нам их не понять.

Повозка заложена, кучер ждет. Из Лександа мы поедем вдоль озера к Реттвику и Море. Кучер расскажет тебе о короле Густаве, здесь его знает любой ребенок; а если ты датчанин, и он это угадает, тогда он с дружескою улыбкой заговорит с тобой о старых, немирных временах и о том, как славно теперь! Мы знаем друг друга, и так друг на друга похожи! Датчанин приезжает в гости сюда на север, а швед едет на юг к датчанам; шведские воины отписали домой, что, как друзья, они вполне благополучны в стране у датчан; он расскажет вам, как отлично они понимали друг друга, как схожи их свычаи и обычаи, вера и образ мыслей. Ты узнаешь также, как обильно и хорошо в последние годы родится в Швеции хлеб, даже тут, в Далекарлии; а ведь сколько-то лет назад здесь были такие неурожаи, что крестьянин шел к пробсту и покупал у него пук соломы, — мелко нарубив, ее добавляли в хлеб из коры и ели.

— Нынче хорошие времена! — говорит он и, показав тебе свою черную, твердую сухую лепешку, надкусывает ее белыми крепкими зубами.

Солнце ясно озаряет темные, поросшие лесом горные кряжи и тихую озерную гладь. Близ Бергсенга с дороги открывается самый широкий вид на Сильян; отсюда виден медный шпиль церкви в Море, а за ним — двойной ряд синих гор. Путешественник обыкновенно доезжает до Бергсенга, не далее, здесь он поворачивает назад, ведь он повидал красивейшую местность в Далекарлии, однако же он не повидал Далекарлии во всем ее разнообразии. Под нами, совсем рядом, стоит реттвикская церковь, ослепительно белая, точно лебедь на зеленом мысу; туда мы и направимся, в приветливый дом, в пробстову усадьбу, к веселым и добродушным людям. Лес так благоухает, кругом дикие заросли красной смородины, кругом цветет, развернув свои красные лепестки, летний цветок: primula farinosa^{20}.

Раздается «Добро к нам пожаловать!», и нас проводят в большую садовую залу пробстовой усадьбы; здесь по-зимнему холодно, даром что середина лета, но вскоре она нагревается; в оба камина укладываются стоймя толстые поленья, огонь трещит и лижет своим длинным языком дымовую трубу. Собираются добрые соседи, пастор, доктор, живущие по соседству друзья, дымится чаша с пуншем, беседа становится оживленной, здоровой и свежей, как окружающая природа.

Покинув стол, мы совершаем прогулку вниз и заходим в церковь, где пестрые, писанные маслом картины освещает яркий солнечный свет. У входа в церковь стоит кружка для подаяний, прозванная Лазарем[167], причудливая деревянная фигура, изображающая нищего. Появляются мужчины, женщины и дети; на кладбище провожают покойника, из почтения к умершему мужчины приподымают шляпу, таков здесь обычай, как и в католических странах.

Мы бредем лесом, мимо пашенки.

— Я был тут в прошлом году, — рассказал нам один из наших провожатых. — Посреди поля шел человек, я думал, это пастор, и хотел было крикнуть «добрый день!», но вовремя разглядел, что это мишка, как мы его кличем. То был большущий медведь, он шел на задних лапах, в хорошем настроении, объедал овсяный сноп и тихонько урчал. Так я и не сказал «добрый день!», у меня были свои заботы, а у него — свои.

Мы выходим из лесу на широкую проезжую дорогу, если смотреть отсюда, реттвикская церковь, озеро и далекие горы являют собою очаровательную картину; мы возле нового водолечебного заведения; устроено оно удобно и хорошо, с уютными комнатами, читальней и ванными. Внутри можно лицезреть дальские мумии — живехоньких и цветущих свежестью краснощеких мужчин, спеленутых в одеяла, свободна лишь одна голова; это отдыхающие, которые только что приняли холодную ванну. Водолечебница около Реттвика совсем такая же, как и в Грефенберге в Силезии. В читальне на столе лежат книги и газеты; здесь ты снова находишь нити, связующие тебя с живым, беспокойным миром, через электромагнитный ток печатных слов тебе передается, что там делается и происходит, после чего ты вновь устремляешься на природу, на солнечный свет, и вдыхаешь березовый дух у открытого озера Сильян.

Еще одна прогулка, к пасторскому дому под высокими деревьями с видом на озеро. В маленьких комнатках до того уютно и красиво; с больших книжных полок сияют знакомые имена; вся новейшая литература Скандинавии дожидается здесь прихода зимы, чтобы распахнуть свой волшебный сад, когда за окном будут лежать лед и снег, и Далекарлия окажется словно бы отрезанной от Европы. Природа погрузится в свой зимний сон, родники же поэзии и знания кипят вечно.

Из Реттвика мы держим путь в Мору, где Густав Васа говорил перед прихожанами; мы держим путь к порфирному заводу, где вытачивают великолепные чаши; мы едем верхами по безлюдной, узкой лесной тропе к избам финнов. Одиноко и свято в Далекарлии, пестро и великолепно, чудеснее же всего — на озере Сильян.

Художник, возьми свой альбом и краски, отправляйся в Далекарлию, перед тобой откроются картина за картиною.

Приезжай сюда весенней порою, когда молодые парни отправляются на военные учения в лагерь, стань у дороги, невдалеке от воротищ, они идут толпою, предшествуемые музыкантом. На пригорке под плакучей березой стоят дети и старики и машут им на прощанье.

Зайди в «платяную клеть», большего богатства красок, чем здесь, не встретишь ни в одной из комнат красочного турецкого дома. Платяная клеть — это обычно стоящий особняком деревянный дом, где хранится несметное множество одежды, он поставлен на высоких сваях, чтобы туда не забрались крысы и прочие подобные твари. Под потолком и вдоль стен висят, натянутые на обручи, женские юбки и рубахи всевозможных цветов, в невероятном количестве, у каждого члена семьи нередко имеется по семнадцать-восемнадцать штук. Здесь висят передники и лифы, здесь висят мужское платье, жилеты и штаны; чулок и не перечесть, до того их много; полотняное белье, и с рукавами и без оных, занимает свое, особое, место. Башмаков на полу хоть пруд пруди, донельзя неуклюжих, чудных, горбатых и тупорылых, чтобы этак их смастерить — до такого надо было додуматься. На расписанной цветами полке выстроились в ряд книги псалмов; сама стена, там, где она видна, тоже расписана. Там, к примеру, парит пророк Илья на своей огненной колеснице, запряженной светозарными конями, которые вышли довольно-таки похожими на свиней; можно увидеть и Иакова, борющегося с Иеговой, на Иегове — фрак, кожаные штаны и высокие сапоги. Поверх окон запечатлены библейские изречения и имена; тюльпаны и розы цветут здесь так, как никогда не цветут в природе. Изобрази нам на картине платяную клеть в тот момент, когда молоденькие девушки пришли туда за своими нарядами, или же вешают их на место.

«Здесь нечего изображать!» — скажешь ты, пожалуй. Что ж, зато тут есть на что посмотреть, ты только приезжай.

Художник с поэтом, возьмитесь же за руки, отправляйтесь в Далекарлию, этот бедный край богат красотой и поэзией, и богаче всего — на озере Сильян.

Истине никогда не оспорить Истину, знанию — не оспорить веру, мы, естественно, рассуждаем об истине и знании в их чистом виде; встретившись, они подкрепляют прекраснейший помысел человека: бессмертие. И однако же ты говоришь: мне было покойнее, мне было надежнее, когда я ребенком смыкал глаза у материнской груди и засыпал, не размышляя, облекаясь единственно в веру. Эта предосведомленность, это сопряжение разума со всем и вся, сцепление одного звена с другим, из века в век, подрывает мою опору, мое доверие к молитве, которая есть крылья к моему Богу! Ослабнут они, и я бессильно паду во прах, без утешения и надежды! Конечно же, я склоняюсь перед светом познания, великим и дивным, но мне кажется, что тут кроется человеческая гордыня — за желанием быть столь же мудрыми, как и Бог. «Вы будете таковыми!»[168] — сказал змей людям, соблазняя их вкусить от древа познания. Умом я вынужден признать истинность того, что изучает и доказывает астроном; я вижу удивительный, бесконечный Божественный разум во всем устроении мира, в малом и большом, в том, как, примыкая друг к другу, сцепляясь друг с другом, они образуют бесконечно гармоническое целое, — и я трепещу в моей величайшей нужде и скорби: что может изменить моя молитва там, где всё есть извечный закон?

Ты трепещешь, ибо ты зришь всемогущество, кое являет себя во всеобъемлющей любви, той сущности, где, по определению человека, разум и сердце слиты воедино; ты трепещешь, ибо ты знаешь, что Он избрал тебя и предназначил к бессмертию.

Я знаю это из веры, из священных, вечных слов Библии. Знание камнем придавливает мою могилу, а моя вера есть то, что его взрывает.

Это не так! Самый махонький цветочек проповедует со своего зеленого стебля, именем знания: бессмертие, — услышь его! также и прекрасное приводит доказательство бессмертию, и, обнадеженный верою и знанием, бессмертный не будет трепетать в своей величайшей нужде, крылья молитвы не ослабеют, ты уверуешь в вечные законы любви так же, как ты веруешь в законы разума.

Когда ребенок рвет в поле цветы и приносит нам целый пук, где иной цветок смотрит вверх, иной — вниз, где все они перемешаны, в каждом из них мы зрим красоту, эту гармонию красок и форм, которая столь приятна для наших глаз. Инстинктивно мы принимаемся все упорядочивать, и каждый отдельный цветок сливается с прочими в единство красоты, и мы глядим уже не на него, а на весь букет. Восприятие гармонии красоты у нас врожденное, на то у нас есть зрение и слух, эти два моста между нашей душой и окружающим сотворенным миром. Все чувства наши, все существо наше пронизаны Божественным, стремлением к гармонии, что обнаруживается во всем сотворенном, даже в пульсации воздуха, которая передается звуковыми фигурами.

В Библии есть выражение: «Бог в духе и истине»[169], — вот где мы могли бы найти наиболее подходящее определение для того ощущения, кое мы называем чувством прекрасного; ибо что же это, как не «дух и истина», сие откровение Божие; так же, как собственная душа наша светится в глазах и в чудесном движении губ, так светится, в сотворенном мире, образ Бога «в духе и истине». Там гармония-красота во всем, от махонького листка и цветка до большого, пышного букета, от нашей земли до бесчисленных планет в небесном пространстве; насколько хватает глаз и насколько продвинулось знание, все — малое и большое — есть красота гармонии.

Но стоит нам обратить взгляд на человека, для которого у нас есть высочайшее, наисвященнейшее определение: «создан по образу Божию», человека, который в состоянии осознать и воспринять всё творение Божие, и гармония в сотворенном мире, похоже, нарушается. При рождении все мы равны! Как творения нас равняет то, что мы «не вправе ничего требовать». Сколь неодинаково Господь наделяет нас способностями! Иным дано бесконечно много, другим — ничтожно мало; дом и условия Господь предназначает нам с рождения, и сколь многим из нас не уготованы ли тяжелейшие испытания; нас туда ставят, нас туда помещают; сколь многие могли бы по праву сказать: «лучше бы я никогда не родился!»

Человеческая жизнь, самое высокое здесь, на земле, не подпала, следственно, законам красоты гармонии! Это немыслимо, это несправедливо, а потому не может иметь места.

Дисгармония жизни заключается в том, что мы видим лишь малую часть нашего существования, а именно — земную; должно быть продолжение жизни, бессмертие.

Это проповедуешь нам ты, махонький цветочек, как и все сотворенное в красоте и гармонии. Если бы наше существование окончилось смертью здесь, на земле, то совершеннейший Бог был бы несовершенным, Бог не был бы справедливость и любовь, как это удостоверяет всё в природе и Откровении. А если нам укажут на все человечество, как на ту сферу, где явит себя гармония, то тогда все наши усилия и труды сведутся к жизнедеятельности коралловых полипов; человечество станет тогда лишь памятником величию Творца, Он явит тогда лишь свое великолепие, но не свою величайшую любовь. Всеобъемлющая любовь не есть себялюбие!.. Мы обладаем бессмертием!

Исполненные сознания своего бессмертия, мы возносимся к Богу, в твердой уверенности, что все, что с нами ни случается, — к нашему благу! Наш земной взгляд способен проникнуть в небесное пространство до известной границы, наш духовный взор также простирается не далее известных пределов, но по ту сторону должны царить те же законы всеобъемлющей любви, что и здесь. Вечное рассудочное знание наперед не может страшить нас; мы, люди, могли бы и сами по себе это уразуметь. Нам прекрасно известно, как и что будет развиваться в разные времена года, нам известно время цветения и плодоношения, какие выведутся и приживутся сорта, время созревания, и когда забушуют бури, и когда наступит период дождей. Бог должен, причем в неизмеримо высшей степени, обладать такими же познаниями о своем творении: планетах вселенной, как наша земля, и роде человеческом, ее населяющем; он должен знать (и тысячелетия здесь для него все равно, что для нас день): тогда-то будет иметь место такое-то и такое-то развитие, и цветение рода человеческого, тогда-то забушуют бури страстей, сопровождающие это развитие, во время оных разовьются характеры, личность сделается мощным ведущим колесом, каждый будет — прирожденный человек Божий. История нам это показывает, звено цепляется за звено, в мире духа, равно как и в материальном творении; око мудрости, око Отца объемлет всё! — ну а разве у нас недостанет мочи, в сердечной горести здесь, на земле, молить с упованием этого Отца, молить, как молился Спаситель: пронеси чашу сию мимо меня, впрочем не моя воля, но твоя да будет![170] — нам не забыть этих последних слов! Исполнится наша молитва, она будет нам во благо, а нет, поступим, как ребенок, что приходит в горе к своему земному отцу, но не добивается у него исполнения своего желания, зато утешается ласковыми словами и любовными доводами рассудка, отчего горе тихо выплакивается, и детская боль унимается. По молитве нам будет даровано и это! На глаза навернутся слезы, а в сердце поселится упование! Да и кто изведал все пути души человеческой настолько, чтобы осмелиться отрицать, что молитва есть крылья, возносящие нас в ту сферу влияния, откуда Бог протянет нам оливковую ветвь помощи и милосердия.

Именно тогда, когда мы бредем с открытыми глазами дорогой знания, мы зрим великолепие возвещения. Мудрость рода человеческого — всего лишь одна пядь на высоком столпе откровения, несущем Бога, но короткий этот отрезок будет расти сквозь века, в вере и с верою. Знание — как химическая проба, которая показывает, что золото — настоящее.

Река уже далеко внизу, мы оставили позади пашни и только что въехали в лес, где останавливаемся возле трактирчика, дверь и окна которого украшены в честь Иванова дня зелеными ветками. Вся кухня убрана березой и цветущими рябиновыми ветвями; под потолком висят на длинных шестах сухие хлебы, манна[171] лесной пустыни парит прямо над головой у старухи, что стоит начищает до блеска свой медный котел. Питейная половина, где сидят и бражничают крестьяне, тоже разубрана зеленью. Красное лето повсюду ставит свой листвяный шатер, самый же большой — именно в лесу; он раскинулся на мили и мили, и миля же за милею ведет туда наша дорога, на которой не увидишь ни единого дома, а навстречу не попадаются ни конные, ни пешие. Поехали! Кучер запрягает свежих лошадей, поехали с нами в большую лесную пустыню, путь ровный, торный, воздух по-летнему тепел, пахнет березою и линнеей. Дорога ведет то в гору, то под гору, то и дело петляет и оттого разнообразится, но все время идет лесом, густым, дремучим лесом; мы проезжаем мимо озерков, таких глубоких и тихих, словно за своею темной стеклянной гладью они упрятали ночь и сон. А теперь мы возле лесной равнины, где кругом стоят одни только пни, обуглившиеся над корнем; этот черный, выжженный и пустынный участок дороги длинен, сюда не залетает ни одна птица. Но вот нас вновь приветствуют высокие плакучие березы; играючи, перебегает дорогу белка и вспрыгивает на дерево; взгляд наш шарит по лесистому горному склону, который уходит далеко ввысь, но никакого жилья пока не заметно, нигде не подымается голубоватый дым, выдающий присутствие людей. Пригревает солнце, над лошадьми вьются мухи, садятся на них, опять взлетают и вьются, для того чтобы заново передохнуть и посидеть спокойно, и тогда они, верно, думают: «продвижения вперед сейчас нету, все стоит на месте, мы же сидим спокойно!», они думают так же, как и многие люди, забывая, что кони времени безостановочно мчат нас вперед! До чего здесь одиноко! благостно-одиноко! Здесь ты чудеснейшим образом наедине с Богом и самим собой! Подобно тому, как солнечный свет изливается на землю и на эти необозримые, пустынные леса, дух Божий изливается на человека и в человека. Идеи и мысли зарождаются из глубин души, беспредельных, неисчерпаемых, как и он, — так магнит придает свою силу железу, сам ничего от этого не теряя. Здесь, среди лесной природы, на длинной безлюдной дороге, как раз и начинается оживленное движение мыслей по большаку, пролегающему через нашу голову. Мимо тянутся удивительные, богатые караваны из поэтических произведений, из отчего дома воспоминаний, и новые, рожденные сиюминутным окружением. Благочинно движутся детские процессии с развевающимися знаменами и радостными песнями; танцуя, проходят менады, охочие до крови неистовые вакханки. Здесь, в лесу, горячо припекает солнце, как будто сюда, в северную лесную глушь, забралось южное лето, приискало себе лесную долину, улеглось на жарких солнечных лучах и спит; поэтому такая и тишина, как ночью, не слышно ни одной птицы, не шелохнется ни одна ветка? О чем грезит южное лето на севере средь елей и душистых берез? В сочинениях древних, произросших на классической почве юга, упоминаются легенды о могущественных феях, которые в лебедином оперенье летали на север, в страну гипербореев[172], лежавшую «за северным ветром», там в тихих глубоких озерах купались они и возвращали себе молодость. В лесу мы возле этих озер, мы видим, как над нами стаей пролетают лебеди, как они плавают в бурных реках и покойных водах. Лес простирается к западу и к северу, он становится все выше, все гуще; торные дороги кончаются, дальше проехать можно только верхом, по глухой тропе, ведущей к границе. — Здесь на память приходит предание о «чумном времени»^{21}[173], когда из страны в страну ходила Черная смерть и превращала возделанные поля и селения, целые приходы в пустоши и леса. Заброшенные и позабытые, обросшие мохом, травой и кустарником, стояли в лесной чаще церкви, о них уже и знать-то никто не знал, пока столетия спустя сюда не забрел охотник, пущенная им стрела отскочила от позеленелой стены, он отодвинул мох — и обнаружил церковь. Дровосек рубил дерево и задел топором по заросшей стене, и та подалась от удара; упали сосновые доски, и была найдена церковь «чумного времени», солнце, хлынув в дверь и проем окна, вновь заиграло на медной люстре и алтаре, где все еще стоял потир. Прилетела кукушка, села и закуковала: жить тебе многие, многие лета.

Лесная глушь, вот такие картины развертываешь ты здесь перед воображением. Лесная глушь, через твои сводчатые залы нынче, летней порою, тянутся люди со скотом и домашним скарбом; дети и старики направляются к уединенному пастбищу, где живет эхо, где расцветает, как дикий горный цветок, народная песня.

Пленительно поют они:

Ты погляди на это шествие! попробуй нарисуй его. Широкая телега, доверху груженная сундуками и бочками, стульями и горшками; блестящий медный котел и оловянное блюдо так и сияют на солнце. На самом верху воза сидит старая бабушка, придерживая свою прялку, которая венчает всю эту пирамиду Отец правит лошадью, мать несет на спине меньшенького в мешке из шкуры; шествие подвигается шаг за шагом; скот погоняют дети-подростки, одной из коров они воткнули между рогами зеленую ветвь, но она, похоже, этим украшением не возгордилась, она идет такой же тихой поступью, что и другие, и отмахивается хвостом от назойливых мух. Если ночь на уединенном пастбище будет холодная, дров здесь достаточно; дерево валится само собой, валится от старости и лежит себе и гниет. Только хорошенько приглядывай за костром, не то в лесную пустыню пожалует дух огня; он является из незатушенного костра, он является из громовой тучи, верхом на синей молнии, что поджигает покрывающий землю плотный сухой мох; деревья и кусты занимаются, огонь перекидывается с дерева на дерево, это как огненная метель, пламя взлетает на кроны, треск и шум такой, будто разгулялось море. Птицы взмывают тучами и, задохнувшись в дыму; падают наземь; звери спасаются бегством, либо сгорают, охваченные огнем. Послушай их крики! Волчий и медвежий рев, узнаешь его? Лишь затишье, дождливые дни и сами лесные равнины способны поставить предел огненному морю; и чернеет после обугленными стволами и пнями лесная гарь, как мы уже это видели здесь, в лесу, у широкой главной дороги. Ее мы и держимся, но она становится хуже и хуже, а под конец пропадает вовсе, ее только сейчас прокладывают; там, где мы проезжаем, лежат огромные, наполовину вывороченные камни, путь нам перегораживают большие рухнувшие деревья; нам приходится вылезти из повозки; лошадей отпрягают, крестьяне помогают перетаскивать повозку через канавы и толкать вперед по неторной тропе. Солнце больше не светит, падают редкие капли, а вскоре дождь уже сплошной… но как при этом благоухает береза! Неподалеку поставлены хижины из неплотно пригнанных древесных стволов и свежих, зеленых веток, в каждой вовсю пылает костер; смотри, как сквозь зеленую листвяную крышу пробивается, киясь. синий дым, там, внутри, кузнечат, куют крестьяне; и между делом поют:

Там трапезничают, тут закладывают мину, чтобы взорвать скалу… а дождь все путце и пуще, и все роскошнее благоухают ель и береза.

В лесу чудесно!

Мы выехали наконец из лесу и увидели впереди город, окутанный густым дымом, таковыми предстают многие английские фабричные города, но здесь дым был зеленоватым, то был город Фалун. Дорога вела вниз между большими холмами, образовавшимися из шлака, который выгребли из плавильных печей и который напоминает собою потухшую, застывшую лаву; не видно было ни единого ростка, ни одна травинка не пробивалась на обочине, не пролетела ни одна птица, воздух, как и среди кратеров Сольфатары[174], был пропитан резким запахом серы. Медная крыша церкви отливала зеленью; открылись длинные, прямые улицы, объятые тишиной, словно в этих темных деревянных домах залегли зараза и хворь, а жители боялись выйти наружу, но зараза и хворь пристают здесь к единицам. Когда на шведской стороне свирепствовала чума, богатые и власть имущие искали прибежища именно здесь, в Фалуне, где насыщенный серой воздух был единственно здоровым. Охряно-желтый поток бежит ручьем меж домами, кои приобрели особый оттенок от дыма, подымающегося из рудников и плавильных печей, медный дым проник даже в церковь: стройные церковные колонны от него потемнели. Когда мы приехали, неожиданно разразилась гроза; но это громыханье и молнии как нельзя лучше подходят к городу Фалуну, который расположился будто на краю кратера.

Мы отправились на медный рудник, что дал название всему округу — «Большая медная гора»; его богатства, по преданию, были обнаружены, когда два козла, бодаючись, ударили оземь рогами, и те окрасились медною рудой. Шли мы туда сперва по пустынной охряно-красной улице, а потом между нагромождений шлака и каменных обломков, выросших в целые валы и угоры. В плавильных печах из-под голубовато-зеленого дыма вырывались зеленые, желтые и красные языки пламени; полуголые чумазые люди ворочали раскаленные огненные массы, да так, что только брызгали искры. Мне вспомнился шиллеровский «Путь в плавильню»[175]. От накиданного грудами шлака, где снизу так и пышал огонь, валил густой серный дым; ветер гнал его через дорогу, по которой мы проходили. В дыму — и дымом прокопченные — стоят строение за строением, но только почему-то вразброску; а кругом, словно незавершенные укрепления, тянутся кучи земли и камня. Там сооружены леса и длинные, резко обрывающиеся мостки. Вращались большие колеса, длинные канаты и железные цепи пребывали в постоянном движении. А перед нами зияла огромная пропасть, называемая Великой выемкой; прежде она состояла из трех частей, но все обрушилось; нынче эта гигантская впадина походит на просторную долину; многочисленные отверстия внизу, ведущие в шахты, напоминают отсюда, сверху, черные гнезда-норки земляной ласточки на глинистых кручах. Внизу стояли две-три деревянных хижины. На дне впадины показалось несколько посетителей в горняцких костюмах во главе с провожатым, у каждого в руке горела сосновая лучина, и вот они уже снова нырнули в одно из черных отверстий. В темных деревянных домах, около которых вращались большие водяные колеса, из головокружительной пропасти, из узких глубоких колодцев начали появляться рабочие; обутые в деревянные башмаки, они стояли по двое на краю бадьи, которая была подвешена на крепких железных цепях и которую вытягивали теперь наверх. Напевая и раскачивая бадью во все стороны, они превесело подымались. Привычка делает смелым. Нам рассказали, что нередко во время подъема какой-нибудь из них, озорства ради, выходил из бадьи и усаживался средь камней на краю нависшей скалы, между тем как глубоко внизу гремели взрывы, отчего все кругом содрогалось и рядом срывались камни; а когда смельчака предостерегали, он привычно отшучивался: «Так я ж покамест ни разу еще не убился насмерть!»

В отдельных шахтах спуск производится при помощи устройства, состоящего из двух установленных рядом железных лестниц, которые попеременно движутся вверх и вниз, так что, шагнув на восходящую ступеньку слева, а затем перейдя на такую же справа, ты будешь все время подыматься наверх; спускаясь же по нисходящим ступенькам, ты в конце концов попадешь на самое дно. Нам сказали, что это очень легко, нужно только поживее перешагивать, чтобы не зажало и не раздробило ногу, а еще надо помнить, что здесь нет перил, и сбоку пропасть, в которую можно рухнуть… Самая глубокая шахта имеет по вертикали протяженность более ста девяноста саженей; а впрочем, сказали нам, здесь совсем неопасно, нельзя только падать в обморок и нельзя бояться. С горящим факелом вниз спустился один из штейгеров, пламя осветило темную горную стену и мало-помалу превратилось в слабое сияние, которое вскоре исчезло. Нам рассказали, как за несколько дней до нас сюда пробрались пятеро не то шестеро школьников и стали забавляться тем, что в кромешной тьме переходили со ступеньки на ступеньку по этим будто ожившим лестницам; под конец они уже не различали, где верх, а где низ, и принялись кричать и звать на помощь; на сей раз они отделались счастливо.

Возле одного из отверстий пошире, прозванного «Толстым Мадсом», есть богатые залежи медной руды, еще не тронутые; наверху большое здание; здесь в 1719 году в пропасти нашли тело молодого горняка, казалось, он упал туда в тот же самый день, настолько он не изменился, однако же никто его не признал; тут вышла вперед старая женщина и разрыдалась; умерший был ее жених, пропавший сорок девять лет тому назад; она стояла сморщенная и состарившаяся, а он был такой же молодой, каким она его видела в последний раз^{23}.

Мы направились к «Теплице», как зовется место, где выращивают купорос. Подобно длинным кускам травяно-зеленого сахара нарос он на длинные прутья, поставленные стоймя в кипящую воду. Пар был неимоверно едок, воздух здесь обкладывал язык, ты шел, словно бы держа во рту ложку, покрытую медной «ржавчиной». Выйдя оттуда и вновь очутившись в разжиженном медном дыму под открытым небом, мы воистину освежились.

Насколько эта, рудничная, окрестность города насыщена испарениями, выжжена и лишена растительности, настолько свежо и зелено и обильно на другом конце Фалуна; высокие густолистые деревья близко подступают к крайним домам. Ты сразу же оказываешься в свежем еловом и березовом лесу, что примыкает к озеру и тянется до синеющих вдалеке горных вершин возле Сетера. Тамошние жители поведали бы тебе об Энгельбректе и его доблестных далекарлийцах, о невероятных странствиях Густава Васы и показали бы памятные места. Но мы останемся здесь, в этом окутанном дымом городе, с темными домами его тихих улиц. Была уже почти полночь, а мы все еще бродили по нему и забрели на площадь. В одном доме справляли свадьбу, и под окнами собралась большая толпа, впереди стояли женщины, несколько отступя — мужчины. По старому шведскому обычаю они выкликали невесту и жениха, и те вышли, им ничего более не оставалось; по обе стороны стали невестины подружки со свечами в руках. То была целая картина: невеста с потупленными глазами, улыбающийся жених и юные подружки невесты со смеющимися лицами, а народ говорил: «Повернитесь-ка маленько! а теперь спиной! а теперь лицом! Жених, а ну-ка перевернись, невеста, а ну-ка поближе!» И новобрачные поворачивались, и замечаний хватало; правда, то было к похвале и чести, но так оно не всегда; бывает, что для молодых настает мучительный, ужасный час; если они не угодят публике, или же публика не одобряет партию либо имеет что-то против самих молодых, то они об этом узна́ют; и, пожалуй, услышат вдобавок какую-нибудь грубую шутку, которая вызовет общий хохот. Нам рассказали, что даже в Стокгольме несколько лет назад в низших классах еще держались этого обычая; и когда жених с невестой, дабы избежать такого показа и смотра, уезжали прочь, толпа их останавливала, обе дверцы кареты распахивались, после чего публика делала через нее променад, — люди желали видеть невесту и жениха, это было их право.

Здесь в Фалуне показ прошел весело. Молодые улыбались, невестины подружки тоже, а собравшиеся смеялись и кричали «ура!»; на противоположной стороне площади и в прилегающих улицах было пусто, и царила мертвая тишина. Вечерняя заря сияла еще, она перешла в утреннюю, была самая середина лета.

По озеру плыла лодка, компания в ней распевала шведские и датские песни; ну а на берегу, под высокой плакучей березою, сидели четыре юные девушки, до того красивые, до того воздушные; они выдернули каждая по четыре длинных травинки и связали их сверху и снизу, по двое. «А теперь поглядим, будут ли они висеть четырехугольником, — сказали девушки, — если это выйдет, тогда сбудется, что мы задумаем!» И вот они связали и задумали… Никому не узнать их тайные мысли, тихую мечту сердца. Правда, о том пропела маленькая птичка.

Одна перенеслась мыслью за моря и долы, за высокие горы, где мул в тумане отыскивает дорогу, в прекрасную страну Миньоны[176], где боги живут в мраморе и красках. «Туда, туда! Попаду ль я туда когда-нибудь?» — такова была мечта ее, такова была мысль; и она раскрыла ладонь и глянула на травинки — но они так связанные по двое и висели.

А куда перенеслась мыслью другая? Тоже в чужую страну, где стоял пороховой дым, сверкали пушки и оружие, к нему, другу детства, сражающемуся за императора[177] против венгров. «Вернется ли он назад бодрый и радостный, назад в мирную, благозавершенную, счастливую страну Швецию?..» Травинки не явили никакого четырехугольника, на ресницах у девушки задрожала слезинка.

Третья усмехнулась, с иронией. «Вон те наши престарелый холостяк и старая барышня, что так молодо прогуливаются, так молодо улыбаются и так молодо друг с дружкой беседуют, не станут ли они женихом и невестою прежде, чем кукушка закукует в следующем году, вот что мне хотелось бы знать!» С губ задумщицы не сходила усмешка, но мысль свою она вслух не высказала, травинки повисли розно, стало быть, розно быть и холостяку со старою девою. «И все-таки это может произойти», — похоже, решила она; об этом говорила ее усмешка, и жест, каким она отбросила травинки.

— Ничего я знать не желаю, меня ничего не интересует! — заявила четвертая, однако же травинки связала; ибо и здесь жила мечта — но о том не пропела ни одна птица; никому о том не догадаться; покачивайся спокойно в лотосе сердца, о, блестящий колибри, твое имя не будет помянуто, только и здесь травинки сказали: «Без надежды!»

— А теперь вы! Теперь вы! — закричали юные девушки незнакомцу, приехавшему издалека, из соседней страны, с зеленого острова, что Гефион[178] выпахала из шведской земли.

— Хотите узнать, что сбудется или не сбудется? Скажите нам ваше заветное желание!

— Если оракул возвестит мне хорошее! — отвечал он, — тогда я открою вам тихую мысль и молитву, с коими я завязываю узелки на этих травинках, но если мне повезет не больше, чем вам, то я промолчу! — И, связывая травинку с травинкою, он повторял со смехом: — Это ничего не значит!

И вот он раскрыл ладонь… глаза его засияли, сердце забилось сильнее!.. Травинки образовали четырехугольник!

— Сбудется! Сбудется! — воскликнули юные девушки. — Что вы задумали?

— Чтобы Дания поскорее выиграла и заключила почетный мир!

— Сбудется! Сбудется! — вскричали юные девушки. — А когда оно сбудется, мы припомним, что травинки сказали это наперед!

— Я сохраню эти четыре травинки, пророчески связанные в венок в честь победы и мира! — сказал незнакомец, а поскольку оракул не обманул, то я и рисую для них картину того, как мы сидим здесь у озера под плакучей березою и глядим на синие горы Сетера, и каждый из нас связывает травинку с травинкою.

Красная отметка была сделана в календаре 1849 года против шестого июля.

Красная отметка была внесена одновременно в историю Дании, датский солдат вписал своею кровью победную дату: Битва за Фредерисию[179].

Если бы потребовалось нарисовать для поэта вывеску, то, пожалуй, уместнее всего было бы изобразить Шехерезаду из «Тысячи и одной ночи», рассказывающую султану истории. Шехерезада — это поэт, а султан — публика, которую надобно приятным образом развлекать, ибо иначе он отрубит Шехерезаде голову. Несчастная Шехерезада!.. Могущественный султан!

Имея более чем тысячу и одно обличье, султан-публика сидит и внимает. Давайте-ка рассмотрим некоторые из них.

Вот сидит блеклый, брюзгливый ученый; листы на древе его жизни исписаны глоссами, по коре из свиной кожи ползают, как улитки, усердие и упорство; в животе у него завелась моль, дело худо, очень худо. Прости же за богатое содержание песни, безрассудный восторг, свежий, молодой ум! Не руби Шехерезаде голову! — однако он безжалостно ее рубит.

Вот сидит умудренная житейским опытом швейка; она пришла из чужих семейств, из одинокой каморки, сидючи в которой познавала человеческую природу; уж ей-то ведомо романтическое. О, барышня, прости, что повествование не слишком тебя захватывает, — ты, что корпишь над шитьем и задыхаешься от прозы жизни, ты жаждешь романтизма.

— Голову с плеч! — говорит швейка.

Вот сидит фигура в шлафроке, этом восточном одеянии севера, в кое облекается графский отпрыск, Дурхлаухтен, сын богатого пивовара, и прочая и прочая, — только ни из шлафрока, ни из повелительного взгляда или же растянутого в тонкую улыбку рта не вычитаешь, на каком стебле он вырос; его требования к Шехерезаде именно те же, что и у швейки: чтобы захватывало, чтобы пробегал холодок по спине, чтобы напичкали тайнами, это знал уже блаженной памяти Шпис[180].

Шехерезада обезглавлена!

Мудрый, просвещенный султан! Ты являешься под видом школьника; римлян и греков, стянутых ремешком, носишь ты на своей спине, как носил небо Атлас. Не пренебрегай несчастною Шехерезадой, не суди ее, прежде чем не выучишь своего урока и снова не станешь ребенком, — не руби Шехерезаде голову.

Молодой, разодетый дипломат, на чьей груди мы можем по орденским знакам высчитать, сколько иностранных дворов ты посетил со своим высоким начальством, или же как часто ты доставлял послания, упомяни имя Шехерезады с нежностью! говори о ней по-французски, дабы возвысить ее над ее родной речью; переведи из ее песни всего одну лишь строфу, как можно более скверно, но принеси ее в блестящий салон, и смертный приговор будет отменен по милости ласкающего слух «Charmant!»^{24}.

Могущественный сокрушитель и возноситель: Зевс газет и журналов, Юпитер еженедельников и ежемесячников, не потрясай во гневе своими кудрями, не мечи свои молнии, если Шехерезада запоет по-иному, чем ты привык у себя в семье, или же будет ходить без свиты из твоих горожан.

Не руби голову!

И еще одну фигуру увидим мы, самую из них опасную — того, у кого на устах накатывающий девятым валом хвалебный гимн, слепого энтузиаста. Вода, в которой Шехерезада ополаскивала свои пальцы, для него Кастальский источник[181], трон, воздвигаемый им для ее апофеоза, становится ее эшафотом.

Такова вывеска поэта, рисуй ее!

Но отчего же ни одного достойного лика, где они, ласковые, искренние и прекрасные? Они тоже являются, на них-то Шехерезада и останавливает свой взор, подле них она гордо подымает голову к звездам и поет гармонию, что царит наверху и внизу, в человеческом сердце.

Это бы нарушило весь замысел вывески. Пока Шехерезада рассказывает, над нею висит дамоклов меч, и обличье султана заставляет нас ожидать, что он упадет. Шехерезада, как мы знаем из аравийского сказания, побеждает, так и поэт: он победитель, богач, даже в убогой своей каморке, в глубочайшем своем одиночестве, там распускаются роза за розою, кипят мечты, небосвод озаряется падающими звездами, будто сотворено новое звездное небо, а старое скатано. Мир об этом не знает, это празднество самого поэта, более пышное, нежели дорогие королевские фейерверки. Он счастлив, как и Шехерезада, он победитель, он всемогущ; фантазия украшает его стены обивкою, какой нет ни у одного властелина. Чувство извлекает для него из груди человеческой прекрасные гармонические созвучия; разум возносит его чрез величие сотворенного к Богу, однако же он не забывает твердою ногою стоять на земле. Он всемогущ, счастлив, как немногие, мы не хотим сажать его на скамью непризнания, чтобы ему сострадали и соболезновали, мы всего лишь рисуем его вывеску, обмакивая кисть в краски на изнанке жизни, и раскрываем смысл «Султана и Шехерезады».

Вот так-то!.. не рубите Шехерезаде голову!

До Гомерова века героев тоже были герои, но их не знают, никакой поэт не прославил их; то же и с красотами природы, их надобно облечь в слова и картины и вывесть в свет, на всеобщее обозрение, выдать своего рода всемирный патент на то, что они собою представляют, тогда только они и обретут жизнь. Реки севера тысячелетиями шумят в неведомой миру красе. Сюда не бежит столбовая дорога жизни; ни один пароход не доставит путешественника с удобствами вверх по течению Дальэльвен, водопад за водопадом делают неоценимые шлюзовые сооружения необходимыми. Насколько нам известно, Шуберт[182] был единственным иностранцем, который написал и поведал о диком величии и южной красе Далекарлии, в особенности выделив Дальэльвен и ее царственный водопад Эльфкарлебю.

Прозрачная, как морские волны, течет могучая эта река, бесконечными излучинами, через глухие леса, перемежаемые равнинами, то раздвигая свое глубокое русло, то стесняясь и отражая склоненные над нею деревья и красные бревенчатые дома уединенных селений, то обрушиваясь водопадом на могучие обломки скал. Удаленные друг от друга на мили и мили, вытекают из горного хребта между Швецией и Норвегией Восточная и Западная Дальэльвен и лишь перед Больстадом сливаются воедино. Они вобрали в себя немало рек и озер.

Приезжай сюда! Ты обнаружишь живописнейшие места, идя вдоль ручья, пробивающегося выше по склону за избой финна, и исследуя каждое ответвление потоков, которые эти реки в себя принимают. Около норвежской границы, в приходе Серна, виднеется первый мощный водопад, Ньюпешер. Торный поток отвесно падает в пропасть глубиною семьдесят саженей.

Мы задерживаемся возле дремучего леса, где реке словно бы всецело передалась глубокая серьезность природы; она катит свои ясные воды по порфирному ложу, там движется мельничное колесо и вытачиваются огромные порфировые вазы и саркофаги.

Следуя за течением, мы пересекаем озеро Сильян, где, по словам суеверов, плавает водяной, похожий на бегемота с зеленою, как морская трава, гривою, и где жарким летним днем мираж показывает колдовские картины.

Из озера Сильян течение уносит нас под плакучие ивы пасторовой усадьбы, где собираются стаями лебеди. С лошадьми и повозкою мы медленно переплываем на большом пароме через глубокий, бурный поток в виду живописного больстадского берега, здесь река раздается и величаво несет свои воды через лесные пространства, обширные и необозримые, как в Северной Америке.

Мы видим стремительный поток под желтыми глинистыми кручами Авесты[183]; будто текучий, летучий янтарь ниспадают желтые воды живописными каскадами рядом с медеплавильным заводом, где, окрашенные в цвета радуги, взметываются языки пламени, а гулкие удары молота по медным листам вторят однообразному грохоту водопада.

И, наконец, как завершающая великолепная картина из жизни Дальэльвен, прежде чем она потеряется в Балтийском море, нам предстает водопад Эльф карлебю.

Шуберт сравнивает его с водопадом около Шафгаузена, но мы должны помнить, что Рейн там не обладает такою водяной массой, какая низвергается возле Эльфкарлебю.

В двух с половиною шведских милях[184] от Ефле[185], где большая дорога на Упсалу проходит через Дальэлвен, с высокого каменного моста, по которому переезжаешь реку, этот мощный водопад виден целиком. У моста стоит домик, где уплачивают мостовую пошлину, там путешественник может заночевать, и глядеть из своего окошка на падающие воды: глядеть на них при ясном свете луны, когда в еловой и дубовой чаще залегла тьма и действие света зримо единственно в пенящейся, летящей воде; глядеть на них, когда утреннее солнце протягивает в дрожащей водяной пыли свою радугу, подобно воздушному мосту, соединяющему берег с лесистым, скалистым островом посреди водопада.

Мы приехали сюда из Ефле и уже издалека завидели, как над темно-зелеными верхушками деревьев подымаются голубые облака мельчайшей водяной пыли. Повозка остановилась у самого моста, мы вышли, прямо перед нами низвергалась вся полноводная река.

Художник не способен дать нам на холсте правдивое, живое изображение водопада, там будет недоставать движения. Но а как высказать это словами, описать это царственное величие, дивные краски, неимоверную скорость, — это невозможно, но все же ты пробуешь, по словам собираешь очертание той картины, которую отразил наш глаз и которую даже ярчайшее воспоминание передает всего лишь неуверенными штрихами.

Перед водопадом Дальэльвен разделяется на три рукава, двое обнимают поросший лесом скалистый остров и низвергаются вдоль его гладко срезанных каменных стен; тот, что выше, самый из них обильный; третий рукав делает крюк и возвращается назад уже после того, как те, большие, соединившись, срываются вниз, он как будто желает остановить их — и тут, закручиваясь кипящими водоворотами, дает подхватить себя стремительному потоку, что мчится прочь, обдавая пеною каменные устои моста, словно бы пытаясь увлечь их с собою. Открывшийся нам пейзаж оживляло слева множество коз, которые паслись среди ореховых кустов, — рожденные здесь и привычные к глухим раскатам воды, они безбоязненно подходили к самому краю обрыва; справа, над развесистыми дубами, пролетала с криками птичья стая. Одноконные телеги, где возница правил стоя, ехали по широкой лесной дороге с «Островного завода».

Туда мы и направились, дабы распроститься с Дальэльвен в одной из самых чудесных ее окрестностей, месте, которое словно бы наяву переносит путешественника в страну, что много южнее, на природу; что много богаче, чем та, какую он ожидал здесь найти. Дорога красива, дубы тут растут кряжистые, с могучею густолистою кроною.

«Островной завод» расположен идиллически-очаровательно.

Мы прибыли туда; там кипела жизнь! Вращались мельничные колеса, перепиливались тяжелые бревна, ковалось железо на наковальне, и все — силою воды. Жилища рабочих образуют целый поселок; это длинная улица с деревянными, выкрашенными в красный цвет домами, под сенью живописных дубов и берез. Лужайка была с виду мягкою, как бархат, а в усадьбе наверху, что высится над садом будто маленький замок, в комнатах и залах имелось все, что англичанин называет comfort^{25}.

Хозяина мы не застали, но гостеприимство здесь — всегдашний домашний эльф. Нам стало уютно и хорошо. На столе появились дымящиеся и ароматные рыба и дичь, как в прекрасных, волшебных замках. Сам по себе сад тоже был волшебством; сюда пересадили три бука, и они хорошо прижились. В аллее из диких каштанов сильный северный ветер причудливо скруглил кроны, они выглядели так, точно побывали под ножницами садовника. В теплице висели золотисто-желтые апельсины; у великолепных южных цветов окна сегодня были полуотворены, чтобы искусственное тепло соприкоснулось со свежим солнечным воздухом северного лета.

Тот рукав Дальэльвен, что огибает сад, усеян островками, где во всей своей северной красе растут чудесные плакучие березы и сосны. Там есть маленькие островки с тихими, зелеными рощами, есть маленькие островки с густою травой, высокими папоротниками, пестреющие колокольчиками и калужницей; ярче красок нет ни на одном турецком ковре; поток, омывающий их, то быстротечен, глубок и прозрачен, то похож на широкую реку с шелковисто-зелеными камышами, кувшинками и коричневоперыми тростниками; то это ручей с каменистым ложем, и вот он уже разливается в большую, спокойную мельничную запруду.

Такой пейзаж в разгар лета как нельзя более подходит для игр водяного и плясок лесных дев. Здесь при полной луне, верно, сказывает сказки дриада, водяной берет в руки золотую арфу, и верует, что можно познать блаженство, по крайней мере, в одну из таких ночей.

По другую сторону «Островного завода» шумит главный поток, полноводная Дальэльвен. Слышишь ее однозвучные гулы? Они доносятся сюда не с водопада Эльфкарлебю, это совсем рядом, это Лоский водопад, где лежит Ясеневый остров; река пенится, захлестывая выпрыгивающих лососей.

Давайте посидим тут, на берегу; меж обломками скал, при свете красного вечернего солнца, усеивающего золотистыми бликами воды Дальэльвен. Дивная река! Всего несколько секунд трудишься ты на мельницах, а потом низвергаешься, пенясь, со скал Эльфкарлебю в глубокое свое русло, что ведет тебя в Балтийское море, в твою вечность.

Да, окружающий нас мир полон картин, полон красоты, и это проявляется даже в малом, мгновенно исчезающем, в том, на что люди вовсе не обращают внимания.

Капля воды из стоячей тужи заключает в себе целый живой мир, но и капля одного дня из повседневной жизни также заключает в себе целый мир прекрасных и поэтических картин, открой лишь глаза.

Видящий, поэт должен указать на него и сделать зримым, ясным и отчетливым, словно под микроскопом, и тогда люди тоже его увидят, а впоследствии, странствуя по жизни, будут и сами замечать его, и радоваться, прозрев, ибо жизнь явно станет богаче — богаче красотою.

Стоячая домашняя жизнь по-своему красочно-разнообразна, ну а что ж тогда говорить о жизни (путешественника! Даже где ее называют тривиальною, и там развертываются картина за картиною, до бесконечности, пусть все это и в малых, очень малых размерах, за отсутствием тех великих моментов, кои именуют событиями, ландшафтами, историческими монументами, короче, цветами в гирлянде путешествия; но сама-то гирлянда налицо — и из нее, листвяно-зеленой, хотим мы кое-что взять, и поделиться этими перетекающими друг в друга картинками, которые появляются и исчезают, и каждая — поэтична, каждая — живописна, однако же не настолько, чтобы ее отдельно поставили для обозрения на мольберт.

Мы опишем всего час нашего путешествия, один из тех часов, когда — что также не мешает упомянуть — ничего собственно не произошло; ничего примечательного, о чем бы стоило рассказать, мы не видели, мы… просто ехали через лес проселочною дорогою.

Нечего рассказывать — и вместе так много.

Близ дороги была высокая горка, обросшая можжевеловыми кустами; в свежем состоянии они похожи на кипарисы, но тут они все были засохшие и цветом точь-в-точь как волосы Мефистофеля; внизу копошилось множество свиней, тощих и жирных, маленьких и больших; наверху стоял свинопас, оборванный и босой, но с книгой в руках, он до того углубился в чтение, что даже не поднял головы, когда мы ехали мимо; может статься, будущий ученый, служитель грядущего.

Мы проезжали мимо крестьянского двора, и как раз когда мы поравнялись с распахнутыми воротами, в которые был виден главной дом с дерновою крышей, а на ней мужчина, что лежа расчищал ее, маленькое деревце, должно быть, несколько лет росшее на крыше, было подрублено; мы только и успели увидеть, как блеснул на солнце топор и зеленое деревце упало.

В лесу вся земля поросла ландышами, которые цвели и благоухали, едва не до одури. Между несколькими высокими соснами резко лились солнечные лучи, прямо на раскинутую пауком гигантскую сеть, все нити которой, и продольные, и поперечные, расположенные с математической точностью, блестели будто тончайшие призмы; посреди своего зыбкого замка восседал, жирный и противный, сам паук. Ни дать ни взять лесная ведьма, если бы мы надумали вставить это в сказку.

Мы подъехали к трактиру; что внутри, что снаружи там царил беспорядок, все не на своем месте. В горнице мухи так удобрили беленые стены, что те могли бы сойти за крашеные; мебели были увечные и покрыты таким толстым слоем пыли, что не надобно и чехлов. Дорога перед трактиром была сплошною навозною кучей, а по ней бегала хозяйская дочь, молодая и статная, белая и румяная, и босиком, зато с большими золотыми серьгами в ушах; золото сияло на солнце, оттеняя цветущий румянец щек; льняные волосы рассыпались у нее по плечам. Знай она, до чего она хороша, то непременно бы вымылась!

Мы пошли по дороге, там стоял дом, выбеленный и приветливый, полная противоположность трактиру. Дверь была открыта; внутри сидела молодая мать и плакала над своим мертвым ребенком; рядом стоял совсем маленький мальчик, малыш поднял на мать умные, вопрошающие глаза, потом раскрыл ладошки, в которых прятал пойманную им маленькую бабочку[186]; и бабочка порхнула над мертвым тельцем; мать на нее посмотрела и улыбнулась, она наверное уловила поэзию случайности.

И были запряжены лошади, и покатила, увозя нас, повозка, и одна за другою развертывались картины, в лесу, на дороге, а заодно и в воображении, картины, коим несть числа!

Ты знаком с Дурнотою? Молись, чтобы она не напала на тебя, эта могущественная Лорелея[187] высот, злая колдунья из страны сильфид[188]!

Она подхватывает свою жертву и, кружа, утягивает ее в пропасть. Она сидит на узкой горной тропинке, над крутым обрывом, где нет ни дерева, ни лозы, где путник должен жаться к горной стене и спокойно смотреть вперед. Она стоит на шпиле церкви и кивает кровельщику; сидящему в своей зыбкой люльке; она прокрадывается в ярко освещенную залу, к взволнованному, одиноко стоящему посреди блестящего, навощенного паркета гостю, и пол ускользает у него из-под ног, и раздаются стены. Палец ее касается одного-единственного волоса на голове нашей, и воздух словно бы отодвинулся в сторону, и мы оказались в безвоздушном пространстве. Такой мы ее знаем.

Последний раз мы повстречались с нею у огромной пропасти в Даннеморе[189], куда мы приехали по широкой, ровной, великолепной дороге, тянувшейся через свежий лес. Она сидела на самом краю горной стены. Тонкими, как шило, ногами она упиралась в бадью, подвешенную на железных цепях к грузным балкам высоченного моста возле пропасти. Путешественник занес над провалом ногу, поставил ее в бадью, где его принял под руку и поддержал один из рабочих, и загремели цепи, заворочались вороты, бадья начала медленно и плавно опускаться, он же чувствовал скорое движение, чувствовал всеми своими фибрами. Она обдавала ему затылок и спину своим ледяным дыханьем, да и сам воздух становился все холоднее, отвесная скала словно бы вырастала над его головою, уходя все выше и выше. Бадья качнулась, он почувствовал, что проваливается, как во сне, узнал этот толчок в сердце… однако движение продолжалось… обратно вверх или вниз? По ощущению этого было не различить. Бадья коснулась земли, а вернее, снега, грязного и истоптанного, вечного снега, до которого не достигает ни единый солнечный луч, который не растопить стоящей наверху летней жаре. Из темного зева пещеры послышался грохот, наружу повалил густой пар. Путешественник вступил в одну из черных пещер, казалось, своды над ним трещали, — и горел огонь, гремели взрывы, сверху сочилась влага, раздавались удары молота, — и вот он снова залез в бадью, и та начала подыматься. Он сидел, закрывши глаза, но Дурнота дышала ему на голову и на грудь; мысленным взором измерил он разверстую пропасть, — жуть да и только!

— Жуть! — подвердил бравый, почтенной наружности незнакомец, которого мы встретили у большой даннеморской пропасти. Он был из Сконе, то есть с той же самой улицы, что и зеландец, если называть улицей наш пролив.

— Хоть бы я уже побывал там внизу! — сказал он, показывая на пропасть. — На самом низу — и снова поднялся наверх! Приятного тут' ничего нету!

— Ну тогда не спускайтесь! — сказал я. — Зачем вам это?

— Раз уж я здесь, значит, надо! — ответил он. — Вот чем плохи путешествия — полагается видеть все; иначе нельзя! Ведь это же стыд, если вернешься домой, не повидав всего, о чем тебя станут расспрашивать!

— Не хочется вам, и не надо! Осматривайте в путешествии то, что доставляет вам удовольствие!.. Если вы сейчас шагнете два шага вперед и вам действительно станет дурно, то вы уже прочувствовали спуск. Я придержу вас — и опишу вам все остальное!

Что я и сделал, и на лбу у него выступил пот.

— Все верно! — сказал он. — Я это явственно чувствую!

Я описал грязно-серый слой снега, который не способно растопить солнечное тепло, царящий внизу холод, и пещеры, и огонь, и рабочих и т. д. и т. п.

— Да, вот как надо об этом рассказывать! — отозвался он. — Вы-то можете, потому что вы это видели!

— Не больше, чем вы! — сказал я. — Я приблизился к пропасти, увидел ее глубину, снег на дне, дым, который валил из пещер, но когда дошло до того, чтоб шагнуть в бадью, — увольте! Дурнота пощекотала меня своей длинной, как шило, ногой, и я остался на месте. Я прочувствовал спуск позвоночником и подошвами, не хуже другого. Спуск — самое пикантное. В Гарце я побывал в недрах Раммельсберга[190], под Халляйном[191] прокатился в глубь горы, с вершины до солеварни, бродил по катакомбам Рима и Матьты. Что видишь в глубоких проходах? Мрак! Что чувствуешь? Холод и тяжесть, тоску по свету и воздуху! — это самое лучшее, и все это у нас сейчас есть!

— Однако же это престранно! — сказав незнакомец и достал свой «Справочник путешествующих по Швеции», из коего прочел: «Железные рудники Даннеморы — самые старые, большие и богатые в Швеции, лучшие в Европе; имеется семьдесят девять шахт, работает лишь семнадцать; глубина машинизированного рудника — девяносто три сажени!»

В это время снизу послышались колокола; это было знаком, что рабочий день на сегодня закончен; вечерняя заря еще освещала здесь наверху верхушки деревьев, но внизу, в глубокой, далеко протянувшейся пропасти, были сумерки, оттуда, из черных пещер повысыпали рабочие; они выглядели как мухи, крошечные, они принялись карабкаться по длинным лестницам, которые висели ярусами вдоль отвесной скалы; они взбирались все выше и выше, наверх, наверх, и становились все больше. По балкам лесов завизжали железные цепи, и в воздух начала подыматься бадья; трое не то четверо молодых парней в деревянных башмаках стояли на краю бадьи и весело балагурили, и, толкаясь ногой о скалу, от нее откачивались; а сумерки внизу все сгущались, пропасть как будто бы сделалась еще глубже.

— Жуть да и только! — сказал человек из Сконе. — Надо все ж таки было туда спуститься! Хотя бы для того, чтоб поклясться, что я там был! Вы-то, конечно, там побывали! — снова сказал он мне.

— Думайте, что хотите! — ответил я, и то же самое я говорю читателю.

Любезный Чарльз Диккенс поведал нам о свинье[192], и с тех пор у нас подымается настроение уже от одного ее хрюканья. Святой Антоний[193] простер на нее свой ореол, ну а вспоминая про «блудного сына», переносишься в свиной хлев[194], и как раз перед таковым и остановилась там, в Швеции, наша повозка. У проселочной дороги, рядом со своим домом, крестьянин поставил свиной хлев, да такой, каких вряд ли сыщешь на белом свете, то была старая парадная карета; из нее вынули сиденья, сняли колеса, почему она и стояла прямо на пузе, и водворили туда четырех свиней; были ли они первыми ее насельниками, судить трудно, но что карета была рождена для выездов, об этом свидетельствовало все, вплоть до сафьянных лоскутьев, свисавших с потолка и подтверждавших, что она знавала лучшие дни. Каждое мое слово — святая правда.

— Хрю! — раздавалось изнутри, а карета сетовала и скрипела, ведь ей напоследок приходилось несладко.

— Прощай, Прекрасное! — вздохнула она, сказала она, или могла бы сказать.

Мы опять приехали сюда осенью, карета стояла на месте, но свиней там не было, они хозяйничали в лесу. Царило ненастье, ветер оборвал на деревьях все листья и не давал им ни покоя, ни роздыху. Улетели перелетные птицы.

— Прощай, Прекрасное! — сказала карета, и в природе пронесся точно такой же вздох, и сердце человеческое отозвалось:

— Прощай, Прекрасное! Чудесный зеленый лес, теплый солнечный свет и птичье пенье, прощайте! Прощайте!

Так сказало оно, и заскрипели стволы высоких деревьев, и послышался вздох, тяжкий-претяжкий, вздох из самого сердца дикого розового куста, а тот, кто сидел там, был королем роз; да ты его знаешь! он — не более чем борода, чудеснейшая красно-зеленая борода; узнать его легче легкого. Пойди к изгородям из дикой розы, и осенью, когда все цветы уже отцвели и остались только красные шиповины, среди них нередко можно увидеть большой моховидный цветок, это король роз; из макушки у него растет маленький зеленый листик, это его перо, на розовом кусту он единственный в своем роде мужчина, вот он-то и вздыхал.

— Прощай! Прощай!.. Прощай, Прекрасное! Розы отцвели, с деревьев опадают листья! Здесь сиро, здесь сыро! Птицы, что пели, смолкли, свиньи пошли по желуди, свиньи хозяйничают в лесу!

Ночи были холодные, дни были серые, а ворону хоть бы что, он сидел на ветке и распевал: «каррашо, каррашо!» Ворон с вороною сидели высоко; у них было многочисленное семейство, и все там говорили: «каррашо, каррашо!», а ведь большинство всегда право.

Под высокими деревьями, в ложбине, где проходила дорога, была великая грязь, здесь возлежало стадо свиней, больших и маленьких, они находили это место просто бесподобным; «oui! oui!»^{26} — говорили они; больше они по-французски ничего не умели, но ведь и это уже кое-что. Они были до того умные и до того жирные!

Старые лежали тихо, потому что думали; молодые же, напротив, были до того непоседливые, угомон их не брал; у одного поросеночка хвостик был завитушкою, его мать не могла на эту завитушку нарадоваться, ей казалось, что все на эту завитушку смотрят и только о ней и думают, но они думали вовсе не об этом, а о себе и о Полезном, и о том, для чего нужен лес. Они были убеждены, что желуди, которые они поедают, растут на корнях деревьев, почему они всегда там и рылись, но тут пришел один поросенок; ведь с новым всегда приходит молодежь; он заявил, что желуди падают с веток, как-то желудь свалился ему прямо на голову, это-то и навело его на такую мысль, и вот он стал наблюдать, и теперь совершенно удостоверился. Старики сдвинули головы:

— Хрю! — сказали они. — Хрю! Прощай, роскошество! Прощай, чик-чириканье? Мы хотим плодов! Все, что ни съедобно, годится, мы жрем все!

— Oui! oui! — подтвердили все остальные.

А свинья-мать посмотрела на своего поросеночка с хвостиком завитушкою.

— Нельзя забывать о Прекрасном! — сказала она.

— Каррашо, каррашо! — прокричала ворона и слетела вниз, чтобы ее назначили соловьем; хоть один да нужен, и ворону тотчас назначили.

— Прощай, прощай! — вздыхал король роз. — Прощай, все прекрасное!

Было сыро и серо, были холод и ветер, а сквозь лес и по полю длинными водяными пеленами хлестал дождь. Где птицы, что пели, где цветы на лугу и сладкие ягоды в лесу? Прощайте, прощайте!

Тут блеснул свет из лесного дома, подобно звезде, зажегся он и бросил свой долгий луч меж деревьями; оттуда послышалась песня; прелестные дети играли там возле старого дедушки, он сидел с Библией на коленях и читал о Боге и вечной жизни, и говорил о весне, что опять наступит, говорил о лесе, который снова зазеленеет, розах, что будут цвести, соловьях, что будут петь, и о Прекрасном, которое вновь воссядет на трон!

Но король роз этого не слышал, он сидел под дождем, на холоде, и вздыхал:

— Прощай, прощай!..

А свиньи хозяйничали в лесу, и свинья-мать любовалась своим поросеночком и его завитушкою.

— Всегда найдется кто-то, у кого есть чувство прекрасного! — сказала она.

Природные богатства открываются нам чаще всего случайно: собака запачкала нос о раздавленную багрянку[195], и была обнаружена настоящая пурпуровая краска; на золотоносной земле Америки бодались дикие буйволы и взрыли рогами дерн, лежавший поверх богатой золотой жилы.

«Так то в старину, — скажут люди, — тогда все происходило иначе, само собой! В наше время не бывает таких открытий, сейчас надо работать в поте лица, если хочешь что-то добыть, надо прорывать глубокие шахты в поисках металлов, запасы которых все более и более оскудевают!» — и тут вдруг земля покажет нам свой поблескивающий золотом безымянный палец с Калифорнийского полуострова, и мы воочию увидим нелепо вымышленные богатства Монте-Кристо, пещеру Аладдина со всеми ее сокровищами. Мировая сокровищница неисчерпаема; мы, если уж говорить попросту и напрямик, самое большее сняли верх, а сама мерка еще полнешенька. Также и в науке есть простор для открытий ума человеческого!..

«Но в поэзии все самое великое и замечательное уже найдено и исчерпано! — скажет чахнущий поэт. — Счастлив всяк, кто родился в прежние времена! Тогда еще можно было открыть много земель, богатые золотые россыпи поэзии сверкали, как руда, прямо на поверхности!»

Не говори так! Счастлив и ты, поэт, родившийся в наше время! Ты наследуешь все замечательные сокровища, которые оставили миру твои предшественники, ты учишься у них, что вечно лишь истинное, истинное в природе и человеке.

Наше время — время открытий, и у поэзии тоже есть своя новая Калифорния.

«Где же она?» — спросишь ты.

Берег ее так близок, тебе и в голову не придет, что там-то и находится новый свет. Подобно отважному Леандру[196], плыви со мною через пролив, черные буквы на белой бумаге тебя подхватят, каждая точка — прибой волны.

То было в библиотечной зале… ибо народ стоял вокруг полок со множеством книг, старых и новых; рукописи лежали грудами, там были географические карты и глобусы… за маленькими столиками сидели прилежные люди, делали выписки и записи, и работа эта была нелегкой, и вдруг… все разом переменилось… полки превратились в террасы, на которых росли чудеснейшие деревья, с цветами и плодами; между пышными лозами висели тяжелые виноградные гроздья, а крутом все было жизнь и движение. Цветистыми богатырскими курганами подымались старинные фолианты и покрытые пылью рукописи, откуда ни возьмись являлись закованные в латы рыцари и короли с золотою короной на голове, и звенели арфы, и звенели щиты, история ожила и исполнилась поэзии, ибо туда явился поэт; он видел живые картины, вдыхал аромат цветов, выжимал виноград и пил священный сок; только сам он пока еще не знал, что он поэт и будет нести свет грядущим временам и поколениям.

То было в свежем, душистом лесу, в последний час перед разлукою; поцелуй любви на прощанье стал крещением, посвящением в будущую жизнь поэта; и свежий лесной воздух сделался еще гуще, из птичьего щебета вышли мелодии, выглянуло солнце и повеяло прохладой. Природа становится вдвойне прекрасною там, где ступает поэт.

И вот он остановился, как Геркулес на распутье[197]; ибо перед ним возникли двое, готовые вести его и служить ему, — старая старушка и юноша, красивый, как ангел, что сопровождал библейского молодого Товию[198]. На салопе у старушки были вышиты сплетающиеся в арабески цветы, звери и люди, она была в больших очках и, кроме фонаря, держала в руках мешок, полный старинных позолоченных карт, колдовских приборов и всевозможных талисманов и амулетов; она опиралась на клюку, морщинистая и трясущаяся, и вместе с тем парила, как луговой туман:

— Иди со мною, ежели хочешь увидеть мой мир, это приносит поэтам пользу? — сказала она. — Я зажгу свой фонарь, он получше того, с коим ходил Диоген[199], я посвечу тебе!

И вспыхнул свет; старая подняла голову и приняла обличье крепкой и высокой, могучей женщины, то было Суеверие.

— В царстве романтики я могущественнее всех! — сказала она, сама в это веря. А свет от фонаря, словно от полной луны, разливался по всей земле, мало того, сама земля стала просвечивающей, как тихие воды морских глубин или же стеклянные горы в сказках. — Мое царство — твое! Воспой то, что увидишь, воспой, как если бы до тебя об этом не пел еще ни один скальд!

И сцена, казалось, поминутно переменялась; мимо проплывали величественные готические соборы с расписными окнами, и отбивали полночь колокола, и вставали из могил мертвецы; под нависшими ветвями бузины сидела мертвая мать и пеленала свое нерожденное дитя; с топкого дна вновь подымались старинные затонувшие рыцарские замки, опускался подъемный мост, и они заглядывали в увешанные картинами пустынные залы, где по сумрачной лестнице с галереи сходила, позвякивая связкой ключей, предвещающая кончину Белая женщина[200]. В глубоком подземелье затаился василиск[201], чудовище, вылупившееся из петушьего яйца, неуязвимое для любого оружия, но не могущее вынести собственного своего ужасного облика: увидя свое отражение, он издыхает, точно так же, как медянка издыхает от удара дубинкою. И что бы перед ними ни возникало, будь то золотой потир на алтаре, некогда кубок троллей, или же кивающая голова на виселичном холме, старая знай мурлыкала свои песни, и верещал сверчок, и каркала ворона с крыши напротив, и оплывала, загибаясь крючком, сальная свеча в фонаре. «Смерть! Смерть!» — слышалось отовсюду в мире теней.

— Иди за мною к жизни и истине! — воскликнул другой вожатый, юноша, прекрасный, как херувим. Чело его пламенело, а в руке сверкал херувимский меч. — Я есть Знание, — сказал он, — мой мир поболее, ибо стремится к истине!

И вокруг прояснело. Призрачные видения побледнели; все это было не наяву, фонарь Суеверия всего-навсего показывал картины Laterna magica[202] на развалинах древней стены, а проплывающие мимо образы были не что иное, как гонимые ветром влажные испарения.

— Ты получишь от меня щедрое воздаяние! Истину в творении, истину в Боге!

И, пронизав стоячие воды, откуда вставали туманные призраки, под звон колоколов в затонувшем замке, свет упал на колеблющийся растительный мир; в капле болотной воды, поднесенной к лучу этого света, обнаружился мир, населенный диковинными существами, которые боролись и наслаждались, мир в капле воды. И острый меч Знания рассек своды и осветил глубокое подземелье, где убивал василиск, и чудовище изошло смертоносными парами, когти его точно тянулись из бродильного чана, глаза были как воздух, загорающийся от дуновения свежего ветра. И в мече том крылась такая сила, что из грана золота отковалась пластинка, тонкая, как облачко от нашего дыхания на оконном стекле, острие же меча сияло так, что паутинная нить сразу приняла размеры якорного каната, ибо там стало видно тугое сплетенье бесчисленных, еще более тонких, нитей. А над землею звучал голос Знания, казалось, что вновь вернулось время чудес; землю стянули узкими железными обручами, а по ним на крыльях пара ласточками летели тяжело груженные вагоны, перед смекалкою века вынуждены были расступиться горы, подняться равнины. А по тонкой проволоке с быстротою молнии летела в далекие города облеченная в слова мысль.

— Жизнь! Жизнь! — раздавалось повсюду в природе. — Это наше время! Поэт, оно принадлежит тебе, воспой его в духе и истине!

И гений Знания воздел меч, сияющий меч, воздел его под самые небеса, и тут… Что за зрелище! Так бывает, когда солнечный луч проникает сквозь стенную щель в темную комнату и предстает нам в виде вращающегося столпа из мириад пылинок; но здесь каждая пылинка была отдельным миром! Зрелище, открывшееся поэту, было наше звездное небо.

— Земля твоя, чудеса которой тебя изумляют, здесь всего лишь точка, пылинка! Всего лишь пылинка и вместе звезда среди звезд. Подобно мириадам пылинок, что зримо парят в кружащемся столпе солнечного луча, проникшего сквозь стенную щель в темную комнату, вращается длинная колонна миров, которую ты называешь своим звездным небом, но еще дальше стелется белесым туманом Млечный путь, новое звездное небо, другая колонна, и это только два радиуса колеса мироздания! Но сколь же велико оно само, сколько же радиусов исходит подобным образом из великого средоточия, Бога.

Куда бы ты ни кинул свой взор, горизонт настоящего чист! Сын века, выбирай, кто будет твоим сопутником. Вот твоя новая стезя! Ты воспаришь вместе с величайшими из современников, обгоняя нынешние поколения! Словно мерцающий Люцифер[203] воссияешь ты на заре века!

Да, в знании и открываешь поэтическую Калифорнию! Всякий, кто оглядывается только назад и неясно представляет будущее, какое бы он ни занимал высокое и почетное положение, скажет, что если бы в знании сокрывались такие богатства, ими бы давно воспользовались великие, бессмертные скальды, которые воздавали должное учености; но не будем забывать: когда Феспид[204] вещал со своей повозки, мир знал уже мудрецов; Гомер спел свою бессмертную песнь, но ведь возникли же новые жанры, рожденные Софоклом[205] и Аристофаном[206]; северные саги и мифология были почти что неведомой для сцены сокровищницей, когда Эленшлегер[207] показал, какие могучие фигуры оттуда могут перед нами прошествовать.

Мы далеки от мысли, что поэту надо перелагать в стихи научные открытия, дидактическая поэзия даже в лучших своих образцах есть и навсегда останется лишь механической, безжизненной куклою. Поэт должен быть пронизан солнечным светом знания, должен прозреть ясным оком истину и гармонию в малом и бесконечно большом, это облагородит и обогатит его ум и фантазию, укажет ему новые формы, которые еще более оживотворят слово. Даже отдельные открытия дадут простор для полета мысли. Что за сказочный мир развернется под микроскопом, если мы перенесем туда наш человеческий мир; электромагнетизм может стать жизненным нервом новых комедий и романов, ну а сколько юмористических стихотворений появится за то время, что мы с крохотной, как пылинка, земли с населяющими ее высокомерными человечками, будем озирать бесконечное мировое целое, от млечного пути и до млечного пути. Разительным примером того, что мы здесь имеем в виду, могут служить слова одной почтенной, высокоблагородной дамы: «Если всякая звезда — небесное тело, как наша земля, и там есть королевства и королевские дворы… несметное множество королевских дворов!.. От этого закружится голова!»

Мы не станем повторять вслед за французской писательницей[208]: «Дайте же мне умереть, никаких мировых открытий больше не будет!» — о, в море, воздухе и земле полным-полно чудес, которые предстоит разгадать знанию, чудес, которые превосходят поэтическое воображение.

Явится скальд с детскою душой, как новый Аладдин, войдет он в пещеру знания, мы говорим: с детскою душой, ведь иначе духи стихий осилят его и сделают своим слугою, между тем как с лампой поэзии, коей всегда было и пребудет человеческое сердце, он выступает как властелин, и приносит из сумрачных ходов восхитительные плоды, и способен построить новый замок поэзии, который возведут в одну ночь прислуживающие духи.

События в мире повторяются, человеческие характеры тысячелетиями остаются одними и теми же, как они выказывали себя в старых сочинениях, так же будут выказывать себя и в новых, и только знание постоянно раскрывает что-нибудь новое! Свет, излучаемый им, и истина во всем сотворенном все более и более обретают божественную ясность.

Могучий образ Божий, осияй человечество! И когда его духовное око привыкнет К этому блеску, явится новый Аладдин, который кратко, ясно и звучно воспоет прекрасное в истинном, с ним тебе и предстоит обойти поэтическую Калифорнию.