Города как люди. С женским названием — гостеприимные и открытые, с мужским — холодные и безразличные.

Питер невзлюбил меня с первой минуты.

Стоило сойти с поезда, кто-то толкнул мой чемодан в стену, и все содержимое вывалилось на грязный перрон.

Наверное, это был знак. Если бы я знала, что произойдет дальше, собрала бы вещи и купила обратный билет. К сожалению, с даром предвидения были проблемы, поэтому осознавать весь масштаб нелюбви пришлось на собственных шишках.

Первая досталась в университете…

Чтобы пробиться в деканат, приходится пройти сразу несколько испытаний. Вначале меня наотрез отказывается впускать охрана… Просит показать, что лежит в чемодане. Потом на лестнице останавливает какая-то важная дама. Десять минут она читает лекцию о том, что до первого сентября еще неделя и студентам нечего делать в учебном корпусе. Ну и на добивание уже у порога деканата местный профессор принимает меня за уборщицу и требует прямо сейчас вымести мусор из-под его стола.

На объяснения, кто я и зачем явилась, уходит еще десять минут. За это время удается выяснить, что с документами на перевод из Тюменского университета действительно все в порядке. Я зачислена на третий курс геологического факультета. Однако в сопроводительном письме заместителя декана почему-то нет ни строчки про общежитие, о котором мы договорились месяц назад.

— Мне жаль, — пожимает плечами секретарь. — Ничем не могу помочь.

— Но… Мне нужно где-то жить…

— Обратитесь в организационный отдел. Сейчас они вряд ли найдут свободное место, но вас поставят в очередь нуждающихся. Может, после зимней сессии что-нибудь освободится.

— После сессии?.. — Стискиваю зубы, чтобы не застонать.

— Такой регламент. — Секретарша достает из верхнего ящика стола целую коллекцию лаков для ногтей и кивает в сторону выхода.

Вторую шишку «подарили» родственники…

Когда я добираюсь до квартиры тетки, единственной родственницы на весь Питер, становится ясно, что проблемы с общежитием были цветочками.

— Уехали они! На юг вчера укатили. До конца месяца не жди, — второй раз повторяет соседка, худощавая дама лет пятидесяти.

— Но как? Мама звонила им позавчера… Тетя согласилась, что я поживу у них неделю или месяц.

Оглядываюсь на дверь теткиной квартиры, пустой трешки с красивым номером «99».

— Вопрос не ко мне, милочка! — Соседка демонстративно зыркает на часы. — О чем вы там договаривались, как и с кем… Нет их, и все!

— А может быть, они ключи где-нибудь здесь оставили?

Бросив многострадальный чемодан, я спешу к квартире. В надежде увидеть ключи поднимаю коврик. Молясь про себя: «Ну пожалуйста!» — ощупываю холодные металлические откосы.

Результат печальный. Ключей нет, зато на безымянном пальце теперь кровоточащий порез.

— Никто в здравом уме не станет оставлять ключ без присмотра или давать его чужому человеку, — поцокав языком, произносит соседка.

«Откуда ты только взялась такая наивная?» — читается на ее лице.

— Мне больше не к кому идти…

Еще дома, в Тюмени, мы с мамой постарались предусмотреть любой форс-мажор. Я заранее договорилась с деканатом об общежитии, а мама связалась с двоюродной сестрой и попросила приютить меня на какое-то время.

Все просто обязано было быть хорошо! Но реальность, кажется, решила размазать тюменскую студентку о питерский асфальт.

— Если идти не к кому, значит, надо было сидеть в своей провинции и не дергаться! — без всякого намека на сочувствие сообщает соседка.

— Я в институте учусь. Перевелась. Лучшая студентка на курсе… — Не знаю, зачем это рассказываю. Наверно, чтобы отвлечься от желания разрыдаться.

— Вы тут все через одну лучшие, — закатывает глаза дамочка. — Как медом в Питере намазано. — Всем своим видом демонстрируя, что разговор закончен, она шагает за порог квартиры.

— И что мне сейчас делать?..

Отчаяние прибивает к полу. Чтобы не рухнуть, сажусь на чемодан и обхватываю голову руками.

— Ты это… На улице думу думай, — взявшись за дверную ручку, бросает соседка. — У нас приличный дом. Бомжей отродясь не было. И не будет! — убежденно добавляет она и громко хлопает дверью.

От безнадеги опускаются руки. Я не знаю, что делать и куда идти.

Сил держаться хватает только до первого этажа. Когда выхожу на улицу, слезы подступают к горлу, и единственное, что я успеваю, — достать из кармана салфетку.

Словно волшебный ответ сверху, вместе с ней пальцы цепляют помятую записку от Валентины, соседки по вагону. Она всю дорогу рассказывала, какие в больших городах холодные люди. Тяжело вздыхала, слушая мой рассказ о переводе в питерский вуз и местных родственниках. А во время нашего последнего чаепития сунула в руки листок со своим номером телефона.

Тогда я не поняла смысла этого жеста. Питер казался сбывшейся мечтой. Но сейчас… Смахнув первые слезы, дрожащей рукой набираю заветные цифры.

— Алло. Кто звонит?

От глухого голоса Валентины по лицу расползается глупая улыбка. Случайная попутчица еще ничем не помогла, однако на душе уже легче. Хоть кто-то не чужой в этом городе.

— Это Ева. Мы ехали с вами в поезде из Тюмени. Вы дали мне свой номер, — тараторю я так быстро, будто у Валентины включен секундомер.

— Геолог! Ты, что ли? — ахает она.

— Эколог, — смущенно поправляю ее. — Я.

— Точно! Будущий спасатель наших лесов. Если к тому времени их окончательно не продадут или не спалят.

— Надеюсь, что нет.

— Надейся. Ну а звонишь ты чего? Хотя постой! Дай угадаю! Общаги нет, а тетка не открыла дверь.

— Она в отпуск уехала. С семьей, на месяц.

— Сказочница, мать ее. Ханс Кристиан Андерсен. В юбке.

— Не знаю… — Взглянув на окно теткиной квартиры, я замечаю то ли силуэт, то ли тень. — Неважно. Мне нужно какое-то жилье… Возможно, надолго. И работа.

— Боюсь, ни геологом, ни экологом я тебя нигде не устрою, — вздыхает Валентина. — Честно говоря, вообще не знаю, где они нужны.

— Я на все согласна! Могу еду готовить или за детьми смотреть. Что угодно!

— К нянькам здесь требования как к профессорам! С едой тоже проблем нет. Из любого ресторана доставят хоть бутерброд, хоть фуа-гра.

— А уборщицей? — хвастаюсь за последний вариант, как за спасательный круг.

Валентина еще в поезде хвалилась, что подрабатывает в каком-то агентстве, которое занимается уборкой. Тогда я особо не вслушивалась, теперь жалею.

— Уборщицей можно, — неохотно соглашается она. — Если руки испачкать не боишься, то этой работой я тебя точно смогу обеспечить.

— Я буду самой лучшей уборщицей. Клянусь!

Желудок урчит от голода, но я не обращаю внимания. У меня будет работа! И возможно, крыша над головой.

— Геолог-геолог… Эх! Ладно, адрес пришли. Чтобы не заблудилась, вышлю сейчас за тобой своего Толика. Он отвезет в один недорогой хостел на окраине, там у меня сестра работает. Пустит тебя, горемыку, без предоплаты.

— Спасибо-спасибо-спасибо! — Я готова прыгать от счастья. — А работа?

— Будет тебе работа. Завтра вместо меня выйдешь, у богача одного приберешься. Для первого раза самое то.

— Только один дом? — Сердце бьется так быстро, словно хочет вырваться из груди.

— Там такой домина… Работы часа на четыре, а то и больше. К счастью, хозяин вечно в разъездах. Приставать никто не станет. Спокойно уберешься и решишь, надо оно тебе дальше или нет.

Когда после моего разговора с Валентиной звонит мама, решаю врать и об общежитии, и о тетке. Правда не сделает маму счастливее, а поводов для тревоги у нее хватает и так. После того как папа тяжело переболел воспалением легких, именно на маму легла вся работа по дому и забота о лежачей бабушке.

Ей пришлось одной обеспечивать семью. Чтобы свести концы с концами, мама крутилась как белка в колесе. В итоге похудела, осунулась и подхватила паническое расстройство.

— Все хорошо, — лгу я, боясь волновать самого родного человека. — Мне дали общежитие и обещали помочь с работой.

— Надеюсь, ничего тяжелого? Ты у меня такая миниатюрная. И болела в детстве часто.

Бросаю взгляд на витрину продуктового магазина. В отражении на меня смотрит тощая блондинка. Ни груди, ни попы, ни модельного роста. Только большие испуганные глаза, подпухший от слез нос и яркие искусанные губы.

— Буду раздавать флаеры в торговых центрах, — говорю я первое, что приходит в голову. Это уж точно нетяжело.

— Тогда хорошо, — с облегчением выдыхает мама. — Такая красавица, как ты, украсит любой магазин.

— Ты мне, как всегда, льстишь.

— Я тебя очень люблю, моя Евочка.

В трубке слышно, как маму кто-то зовет. Скорее всего, это бабушка.

— Я тебя тоже, — спешу закончить разговор. — Ну все, пока. Мне пора заселяться.

Как только откладываю телефон, на плечи словно камень опускается. Умом понимаю, что поступаю правильно. Зачем маме дополнительные проблемы? И все равно — дико хочется расплакаться, прижаться к родному человеку и рассказать, как мне плохо.

От приступа хандры спасает появление того самого Толика.

— Ты геолог? — спрашивает меня круглолицый лысый мужчина, высунувшись из старенького «матиза».

— Что?.. — По привычке хочу исправить, что эколог, но мысленно машу себе рукой. — Да, я геолог.

— Меня Валюха за тобой прислала. Сказала к сестре отвезти.

— Спасибо вам большое.

— Спасибать Валюху будешь. — Мужчина распахивает пассажирскую дверь рядом с собой. — Садись. Скоро час пик, а нам пилить и пилить.

Несмотря на убитый внешний вид, внутри машина оказывается чистой и уютной. От удивления я даже забываю о своем страхе ездить с незнакомыми мужчинами и уже через пять минут вместе с Толиком начинаю подпевать молодой певице на радио.

— Огонь у тебя голос! — говорит он, доставая из бардачка бутерброд. — Как у Уитни Хьюстон!

— Школьный хор и музыкалка, — поясняю, жадно глотая слюну.

Бутерброд выглядит настоящим произведением кулинарного искусства. Пышная булочка с колбасой, сыром и какой-то зеленью.

Толик подносит ее ко рту, и его рука замирает.

— Есть хочешь?

Дико хочется сказать «да». Последним, что я ела, была шоколадка вчера вечером в поезде. С тех пор прошло больше двадцати часов. Пустой желудок приступом боли отзывается на любой запах. Но стыд оказывается сильнее голода.

— Нет, спасибо, — стараюсь улыбнуться. — Я не голодна. Приятного аппетита, — добавляю и тут же отворачиваюсь к окну, чтобы не мучить себя видом булочки.

После перекуса поездка становится приятнее. Толик вживается в роль гида. Он с энтузиазмом рассказывает о Питере, а красивые здания вдоль дороги отвлекают от невеселых мыслей.

К окончанию пути улыбка надежно прилипает к моим губам, и даже облезлая краска на фасаде хостела не может испортить настроение.

— Привет, горемыка! — радушно встречает меня сестра Валентины. — Я Рита. Пойдем заселимся, а потом проведу тебе экскурсию.

Она решительно берет за ручку мой чемодан и катит его по длинному коридору до самой дальней двери.

— У меня пока совсем мало денег, но я вам обязательно заплачу. Заработаю и сразу все отдам, — обещаю, семеня следом.

— Валя мне сообщила о твоих приключениях. Не переживай! — Рита стучит в дверь и, услышав «Можно», распахивает ее. — Это наш ВИП! Здесь только три кровати и живут одни девочки.

— Здравствуйте, — улыбаюсь я своим соседкам, блондинке и брюнетке.

Они чуть старше и, в отличие от меня, модно одеты и ярко накрашены.

— Красотки, новенькую не обижать! — строго командует Рита. — Она не вы! Будущий географ. После вуза в школе будет работать. Деток уму-разуму учить.

Откуда взялся географ, понять сложно. Однако, привыкшая к геологу, я и не пытаюсь ничего оспаривать.

— Если не конкурентка, то пусть живет, — снисходительно произносит брюнетка.

— Располагайся, крошка, — подмигивает мне блондинка и убирает свою косметику с кровати возле окна.

«Совсем как было бы в общежитии!» — мысленно успокаиваю себя, стараясь не смотреть на тумбочки, где среди прочего лежат упаковки с презервативами.

— Э-э… мне пора, — разводит руками Рита и выходит за дверь.

Так и хочется крикнуть ей вслед: «А как же экскурсия?», но в этот момент девушки подхватывают свои сумочки и, махнув «пока», тоже уходят.

Оставшись одна, я уже не хочу никуда выходить или что-то осматривать. Пережитый стресс берет свое резкой сонливостью, а подушка кажется такой мягкой, что невозможно оторвать от нее потяжелевшую голову.

Недосып последних двух суток преподносит настоящий сюрприз. Морфей утягивает в свое царство до самого утра, и даже громкие разговоры соседок не могут выдернуть меня из сна.

Ума не приложу, сколько бы в итоге проспала, но в девять часов телефонный звонок заставляет мгновенно взбодриться.

— Привет, геолог! Как ночка прошла? Набралась сил для трудового подвига? — веселым голосом спрашивает моя фея-спасительница Валентина.

— Здравствуйте. Да… — Я тру глаза. — Готова работать! — Прижимаю руку к пустому животу, мысленно умоляя его заткнуться.

— Сейчас пришлю тебе адрес дома, где нужно убраться. Сама доедешь?

— Да-да… — С ужасом представляю, как буду разбираться в расписании местного транспорта.

— Имей в виду! Опаздывать нельзя. Хозяина, скорее всего, не будет, но мало ли. Он мужик строгий!

— Конечно. Не беспокойтесь. Я не подведу.

Страх опоздать оказывается настолько сильным, что я быстро переодеваюсь, умываю лицо холодной водой и, решив не завтракать, бегу на остановку трамвая.

О том, что это ошибка, становится ясно, когда пересаживаюсь в автобус. До дома клиента всего четыре остановки и триста метров пешком — в запасе целый час, а из-за голода начинает кружиться голова.

«Там рядом обязательно будет какой-нибудь магазин! — уговариваю себя. — Куплю булочку и все пройдет!» — Делаю глубокий вдох и медленный выдох.

Однако стоит выйти из автобуса, реальность подкидывает очередное испытание.

Вокруг целый поселок из дорогих домов. Каждый словно дворец. С коваными воротами, высокими заборами, красивыми деревьями и покатыми крышами. Настоящий оазис роскоши на окраине шумного города. Только между этими домами не видно никаких магазинов или хотя бы скромных ларьков.

Удача не просто отвернулась от меня окончательно — она села на коня и ускакала вдаль.

Чтобы не подвести Валентину и явиться вовремя, приходится почти час гулять по красивым улочкам, прятать глаза от выглядывающих из своих будок охранников и выслушивать ворчание обиженного желудка.

Не знаю, как я в своих старых джинсах и растянутом свитере не попадаю на допрос к местной охране. К счастью, часы наконец показывают одиннадцать, и можно прекращать рискованную прогулку.

Боясь встречи с клиентом, звоню в домофон. Когда никто не отвечает, я ввожу присланный Валентиной код, отключаю сигнализацию и вхожу в дом.

Внутри дворец оказывается еще прекраснее, чем снаружи. На полу сияющий белый мрамор, на стенах необычные, написанные мазками картины. А между первым и вторым этажом — будто парящая в воздухе стеклянная лестница.

— Ничего себе, — шепчу в восторге. И тут же понимаю, что именно мне предстоит сегодня вымыть всю эту неземную красоту.

Как ни странно, работа отлично отвлекает от голода и мыслей о будущем. Гостиную, столовую и оборудованную по последнему слову техники кухню я довожу до блеска всего за два часа. Немного осмелев, беру из вазы с фруктами небольшое яблоко и после того, как съедаю его до самого хвостика, поднимаюсь на второй этаж.

Здесь дизайнеры постарались так же хорошо, как и внизу. Никаких лишних деталей, просторно и светло. Но все мое внимание приковывает к себе не интерьер, а роскошный черный рояль.

Раскрыв рот, подхожу к этому красавцу, веду подушечками пальцев по глянцевой крышке. И не в силах удержаться от искушения присаживаюсь на банкетку рядом.

От восторга забываю, кто я и зачем здесь нахожусь. Пальцы сами ложатся на клавиши, и простенькая мелодия, разученная еще в музыкальной школе, звучит так чисто, как не звучала даже во времена учебы.

Один раз. Другой. Третий… Не знаю, какой по счету.

— И как это понимать?! — внезапно раздается между повторами. Громко как выстрел.

— Ой! Извините! — Я вскакиваю так резко, что опрокидываю банкетку.

Та падает на мраморный пол и разлетается на две части: ножки в одну сторону, сиденье — в другую.

— Что за концерт? — Высокий широкоплечий мужчина, ни капли не похожий на сухопарых музыкантов филармонии, скрещивает руки на груди.

— Как ты вообще посмела прикоснуться к этому роялю?! — кривится стоящая рядом с ним дама в красном платье.

— Я из клининговой компании. Убиралась здесь, а потом заметила его… — Кошусь на рояль. — Простите, ради бога.

Едва сдерживаясь, чтобы не расплакаться, я пытаюсь собрать несчастную банкетку. Как назло, в ней, кажется, что-то сломалось. Сиденье больше не крепится к ножкам. Оно лежит сверху, словно крышка, и норовит упасть, как только я придвигаю всю конструкцию ближе к роялю.

— Клининговые компании уборщиц нынче в консерваториях набирают? Или это показательное выступление? — Дама подходит ко мне и, окинув оценивающим взглядом с головы до ног, презрительно фыркает.

— Я? Нет! Какое выступление? — Перевожу взгляд с нее на мужчину и обратно.

— Так что это было? — холодно повторяет хозяин дома, и лишь сейчас я замечаю в его голосе странный акцент.

— Я не сделала ничего плохого. — Хочется сквозь землю провалиться. Ощущаю себя полной дурой. — Все получилось случайно.

— Я спросил, что именно ты исполняла! — медленно, громко, как для невменяемой и глухой произносит мужчина.

Растерянная, я на миг замираю. С ужасом осознаю, что не помню ни нот, ни авторства. В голове белый лист.

— Я… — Облизывая пересохшие губы, смотрю в карие глаза напротив. Как в омут.

— Лео, это какая-то сумасшедшая. Может, она и не уборщица вовсе? От этой девицы запах… — Дамочка демонстративно зажимает нос двумя пальцами. — Как с помойки. К тому же она одета… Юродивые возле Исаакия выглядят приличнее.

— Я уборщица, клянусь.

Будто решил подтвердить мои слова, желудок тут же разрывает тишину громким урчанием.

— Фу! Отвратительно! Ни гордости, ни манер! — Глаза женщины становятся круглыми. — Лео, я сейчас же позвоню в знакомую службу клининга. Они пришлют тебе нормальную уборщицу. А эта голодранка пусть убирается вон, пока что-нибудь не украла.

Если до этого момента хотелось исчезнуть и расплакаться, то последние слова дамы будят внутри что-то незнакомое.

— Я не воровка. — Нервно вытираю руки о штанины. — А эта одежда… — Вздергиваю подбородок. — Она недорогая, но чистая. Ее мне купила мама на свою зарплату.

— Тебе здесь слова не давали! — вспыхивает дамочка. — Да как ты… — Она раскрывает рот, вероятно, чтобы вылить на меня свежий поток обвинений.

Но мужчина неожиданно прерывает эту пытку.

— Инга, хватит. — Он кивает спутнице в сторону выхода. — Ты свободна.

Поначалу кажется, что приказ уйти прозвучал не для дамы. Я даже делаю пару шагов к лестнице, но хозяин дома быстро хватает за руку.

— Извините, — шепчу, не понимая, за что в очередной раз прошу прощения.

— Тебя никто не отпускал.

Он не убирает руку. Держит, будто не доверяет.

— Да… Уборка… — Я пытаюсь прийти в себя. — На этом этаже она еще не закончена..

От чужих пальцев по предплечью быстрыми волнами разливается непривычное тепло.

— Инга, мне повторить?

В противовес ощущениям голос мужчины звучит еще холоднее, буквально морозит все вокруг.

— Решил развлечься с грязной прислугой? — хмыкает дамочка, разворачиваясь к лестнице. — Удачи! Смотри не подцепи от нее какую-нибудь гадость.

Она гордой походкой сплывает по ступенькам, и через минуту снизу слышится щелчок замка.

Наверное, можно вздохнуть с облегчением. Стервы больше нет. Однако от почти интимной близости с хозяином мне становится еще страшнее, чем было до этого.

Все нервные окончания сходят с ума, а в голове тревожным голосом звучит приказ: «Беги!»

— На первом этаже я уже закончила с уборкой. Если не буду вам мешать, за пару часов закончу и здесь, — стараясь не поддаваться панике, вытягиваю из себя слова.

— Два часа? — Мужчина склоняет голову набок. Взгляд карих глаз меняется.

К своему стыду, понимаю, что с моим опытом нет ни одного шанса разгадать смысл этих изменений. Я словно едва освоившая букварь первоклассница перед таблицей Менделеева. Слова и формы различаю, значение — загадка.

— Простите меня, пожалуйста. Я не хотела портить вам вечер и… — Оглядываюсь в сторону рояля. — И ломать банкетку. Так получилось. Это мой первый рабочий день.

— Ты ничего не испортила. Инге действительно было пора.

Мужчина убирает ладонь и хмурясь смотрит на свои пальцы. Удивленно, как будто видит их впервые.

— Тогда… я закончу? Так? — На нетвердых ногах пячусь к тележке с чистящими средствами и арсеналом разных щеток. Богатство, найденное в кладовке.

— Закончишь. Только вначале тебе придется справиться кое с чем другим.

Он расстегивает пиджак и верхнюю пуговицу белой рубашки. Никаких намеков, но в памяти тут же всплывают недавние слова Валентины о приставаниях. Она так радовалась, что хозяина не будет дома и я смогу спокойно сделать свою работу. Будто опасалась чего-то.

— Я лишь уборщица, — повторяю, как мантру, резко севшим голосом. — Я мою, пылесошу, вытираю пыль и выношу мусор. Больше ничего.

Еще вчера я радовалась, что смогла сесть в машину к Толику. Не испугалась чужого мужчину! Доверила отвезти меня в хостел и чуть не согласилась на бутерброд. А сейчас, как последняя трусиха, дрожу от страха, оставшись наедине с другим.

— Думаю, тебе будет несложно, — звучит еще туманнее.

— А можно… потом?

В тревоге я залипаю взглядом на гладковыбритом подбородке, на красивой ямочке. Боясь посмотреть на губы, поднимаюсь к прямому носу, длинным черным ресницам и высокому лбу.

— Потом будет не так приятно. — Тягучий акцент ласкает слух медовыми нотами. Пробуждает в душе настоящую панику.

Наверное, нужно отключиться от своих эмоций, сделать пару вдохов и подумать обо всем спокойно. Вряд ли мужчина с такими большими деньгами и такой потрясающей внешностью станет насильно склонять кого-то к близости. Уж точно не такую серую мышку, как я!

Однако страх одерживает победу над разумом.

Стоит хозяину дома швырнуть пиджак на ближайшее кресло, гордо распрямляю плечи. И мы одновременно произносим:

— Я не оказываю интимных услуг!

— Еда скоро остынет. Поешь!

— Что?.. — От стыда я заливаюсь краской. — Еда… — Кажется, даже сердце замирает.

— Мы ужин принесли. Готовый, из ресторана. — Будто прогоняя какое-то наваждение, хозяин встряхивает головой.

— Спасибо. — Тяжело сглатываю.

И до этого не считала себя особо умной, но сейчас вера в интеллект падает на уровень плинтуса.

Как я вообще могла сказать об интимных услугах? Как додумалась предположить, что этому мужчине может понадобиться от меня что-то кроме уборки?

— Остатки еды можешь выбросить. На втором этаже убираться не нужно. — Он разворачивается и, не прощаясь, идет в сторону одной из комнат.

Наверное, нужно прыгать от счастья, но меня прибивает к полу болезненным озарением. Я все же подвела Валентину! Не справилась со своим первым заданием и к тому же испортила клиенту романтический вечер.

Следом за этой мыслью приходит новая, еще более пугающая — не будет никаких денег, новой работы… Не будет места в хостеле. Без оплаты через день-два Рита выставит меня на улицу. И никто больше не станет помогать такой дуре.

— Я не голодная. Правда! — Молясь, чтобы желудок помолчал хотя бы минуту, бросаюсь вслед за хозяином дома. — Могу очень быстро прибраться. Вы только не подумайте, что это тяп-ляп. Нет, я хорошо уберусь. Ни пылинки не останется.

Остановившись рядом с мужчиной, я до побелевших костяшек сжимаю ручку тележки.

— Закончишь в следующий раз. Сегодня будешь отвлекать, — произносит он со вздохом.

— Правда? — От этого «в следующий раз» на душе становится так тепло, что радостная улыбка сама растекается по губам.

— Правда.

— Вы… вы меня не увольняете? — Настроение от отметки «отчаяние» подпрыгивает до счастья.

— Иди уже есть. — Тяжелый взгляд проходится по моим губам, щекам и зависает на глазах. — Должен же кто-то расправиться с этим ужином.

Возвращаясь в хостел, я чувствую себя самым везучим человеком на свете. Желудок больше не урчит, голова не кружится, а в рюкзаке настоящее сокровище.

— И с чего вдруг ты такая довольная? — интересуется соседка по комнате, брюнетка Лика.

— Утром убегала как на пожар, а вернулась как из ресторана, — добавляет блондинка Соня.

— С рестораном… — Торжественно снимаю рюкзак. — В яблочко! — Я вынимаю бережно упакованные деликатесы.

— Не поняла! — Лика первой подходит к столу и раскрывает бумажный пакет. — Охренеть!

Следом за ней в пакет заглядывает Соня.

— Что это?

— Не знаю, — жму плечами. — Эти ракушки мне отдал хозяин дома, где я сегодня делала уборку. Не захотел есть свой ужин.

— Ну вы точно из деревни! — закатывает глаза Лика. — Это устрицы! На них выдавливают лимонный сок и едят, запивая дорогим шампанским.

— В интернете видела или по телику показали? — толкнув подругу в плечо, смеется Соня.

— Иди ты! — Лика с интересом смотрит, как я достаю из рюкзака следующий пакет.

— Здесь рыба! — Показываю соседкам идеальные розовые кусочки филе в каких-то травах. — Я чуть язык от удовольствия не проглотила, когда попробовал. Рука не поднялась выбросить остатки в мусор.

— Да какие же это остатки?! — Нюхая рыбу, Соня жмурится, как кошка. — Это же настоящий пир!

— По-богатому! — Лика взвешивает в руках пакет с устрицами и улыбается все шире.

— Тогда за знакомство! — Достаю из рюкзака последний улов. Красивую стеклянную бутылку, по форме напоминающую шампанское.

Моих знаний английского хватает, чтобы прочесть на этикетке, что это минеральная вода, но восторг в глазах девчонок заставляет умолчать об этой маленькой детали.

— А ты не промах, географ! — по-дружески подмигивает Лика. — Что-то мне подсказывает, мы точно уживемся.

То что жизнь с двумя ночными бабочками может быть интересной и насыщенной, становится понятно уже через пару дней. За это время я успеваю выполнить еще три заказа Валентины и даже получаю свою первую зарплату.

В родной Тюмени ни мне, ни маме такие деньги и не снились. Маме, чтобы заработать столько, пришлось бы неделю вкалывать в две смены без выходных. А мне — подрабатывать после учебы целый месяц.

Счастливая, я тут же расплачиваюсь с Ритой и вношу аванс за полмесяца. А на остальные деньги устраиваю шопинг.

— Мне нужно купить какую-нибудь рубашку и новые джинсы. Не очень дорогие, — сложив ладони в молитвенном жесте, говорю соседкам.

— Хочешь быть секси? — Соня шлепает себя по крутому боку.

— Не хочу, чтобы думали, будто я нищая.

Закусив губу, вспоминаю Ингу, роскошную дамочку в красном платье, и ее обидные упреки.

— О! Мне нравится твой настрой! — Лика решительно берет в руки сумочку. — Даже будущая училка имеет право быть стильной и модной!

Она кивает Соне, и они обе тут же начинают обуваться.

Несмотря на уверенность, что едем мы в торговый центр, финальной точкой маршрута оказывается не совсем магазин. Подойдя к двери, я немного робею, принюхиваюсь, словно могу почувствовать что-то неприятное. Но Лика быстро толкает внутрь.

— Выдыхай, географ! — шепчет она. — Это всего лишь секонд-хенд. Такой же магазин, как и остальные, только шмотки здесь на порядок лучше и в разы дешевле.

Она подходит к стойке с джинсами и показывает мне какую-то совершенно невероятную модель. С огромными дырами на коленях и декоративными стальными шипами по бокам.

— А еще здесь можно урвать что-то крышесносное, в центре подобное стоит десятки тысяч, — дополняет подругу Соня.

— Будешь как мажорка с Рублевки. — Лика снимает со стойки следующие джинсы, прикладывает их к моим бедрам, а потом вешает на плечо.

— С твоей фигурой мы из тебя красотку сделаем.

Соня протягивает вешалку с атласной черной рубашкой и, когда я забираю, радостно убегает на поиски следующей вещицы.

— Вперед! Ищи, что нравится! Ройся везде! — Видимо устав ждать, Лика за плечи поворачивает меня к полкам.

— А оно чистое, да?

Интерес уже победил вбитую в голову брезгливость. Глаза разбегаются. Но для полного погружения нужна какая-то гарантия.

— Считай, что я лично стирала. — Лика машет ладонями перед моим лицом. — Вот этими ручками!

Она берет еще одни джинсы. Снова примеряет к моей попе, и зараженная энтузиазмом девчонок, я с опозданием замечаю новое сообщение от Валентины:

«Вечером. У твоего первого клиента. Только не убирай вокруг рояля. Он просил».

На работу приезжаю заранее. Не за час, как это было впервые. Всего за пятнадцать минут. Однако ожидание проходит так же нервно.

Я несколько раз поправляю голубую рубашку — сегодняшнюю находку Сони. С минуту кручусь возле чьей-то спортивной машины — пытаясь рассмотреть в тонированных стёклах отражение моей попы в новых джинсах.

Когда наступает время звонить в дверь, нервозность достигает своего пика. Вдобавок к неуверенности я получаю мокрые ладони, бешеный пульс и странную сухость во рту. Все это похлеще прошлого предобморочного состояния из-за голода. Но удача, похоже, решает вспомнить об одной невезучей провинциалке.

Со стороны забора ни в одном из окон не видно света. А звонок в домофон заканчивается минутой тишины.

По всем признакам в доме никого нет. Счастье для любой уборщицы, только вместо радости мне почему-то становится грустно.

— Ну и ладно. Ну и хорошо, — ворчу под нос, открывая дверь. — Зато никто не будет мешать.

Разувшись, бросаю рюкзак на пуфик возле входа и иду к кладовке за уборщицкой тележкой.

Следующая пара минут проходит по уже привычной схеме. Вначале надеваю фартук, потом быстро изучаю фронт работы. В других домах до уборки приходилось вытряхивать пепельницы, чистить диваны и кресла от собачьей шерсти, собирать со столов пустые упаковки от чипсов и конфет.

Здесь… как и в прошлый раз, ничего. Словно дом необитаем, на столах ни одной бумажки. На диванах ни шерстинки. И вокруг тишина.

О том, что с последним я ошиблась, понимаю еще через две минуты. Со второго этажа доносится какой-то странный шорох. И я подпрыгиваю от удивления.

По-хорошему, нужно оставаться на месте и начинать уборку. Вряд ли в дом с такой охранной системой могли пробраться воры. Но эти умные мысли посещают мой мозг с небольшим опозданием.

— Добрый день, — стучу я в дверь, за которой слышала шорох. — В прошлый раз я забыла сказать вам спасибо… — Мнусь у порога, не решаясь открыть.

— Да кому там неймется? — доносится из-за двери знакомый женский голос.

— Извините…

Внутри все леденеет. Сердце падает в пятки. Я второй раз в этом доме и снова порчу хозяину романтический вечер.

— Опять ты? — На пороге оказывается Инга.

Она выходит ко мне в одном белье, с подтекшей тушью и растрепанными волосами.

— Я сейчас уйду… — Чуть не падая, отступаю к лестнице.

— Что за настырная особа?! Эти понаехавшие девицы совсем обнаглели! — Инга делает еще один шаг вперед. Выпячивает свою роскошную грудь и обдает меня испепеляющим взглядом.

— Простите, пожалуйста…

Задним умом понимаю, что я не виновата. Хозяин сам назначил время уборки и сам привел в дом эту женщину. Но от стыда и неловкости хочется раствориться в воздухе и никогда больше здесь не появляться.

— Зай, а кто там? — Из комнаты доносится еще один голос. Мужской. Не клиента!

— Уборщица, котик, — в голосе Инги слышатся мурлыкающе нотки. — Не обращай внимания.

— Черт, так вот почему дядька спрашивал, когда я вернусь!

Через перила свешивается симпатичный полуголый парень. Он совсем не похож на моего клиента, и это открытие неожиданно радует.

— Она сейчас соберет свои шмотки и исчезнет отсюда. Навсегда. — Инга указывает мне рукой в сторону выхода и льнет к груди незнакомца.

Не желая наблюдать за нежностями этой парочки, я разворачиваюсь и со всех ног мчусь вниз. «Валентина обязательно поймет! Не будет никакого увольнения», — успокаиваю себя набегу. И яростно сдираю фартук.

— Эй, красавица, подожди! — Босые стопы шлепают по ступеням совсем близко. — Проклятие, да что ж ты такая быстрая?!

Мужская ладонь обхватывает мое запястье, и я притормаживаю.

— Привет, — с улыбкой произносит парень.

— Здравствуйте. — Пытаюсь выдернуть руку.

— Ты это… не спеши. Зая сейчас оденется и уйдет, а ты сможешь продолжить здесь.

Будто замерз, он сутулит широкие рельефные плечи и с интересом заглядывает в глаза.

— Егор! — раздается сверху. — Ты ничего не путаешь?

В голосе мегеры нет и намека на мягкость.

— Зая, классно потрахались, но помочь тебе я не смогу. Давай прощаться! — Парень даже не смотрит на свою недавнюю любовницу.

— Ах ты, сукин сын!

На наши головы падают туфли, чьи-то джинсы и горшок с кактусом.

— Зай, это был Колян! — Парень аккуратно берет в руки несчастное растение и только сейчас поднимает голову. — Мы с ним все пять лет института в одной комнате оттрубили! Нельзя с ним так!

— А со мной, значит, можно? — Дамочка сбегает по лестнице. Раскрасневшаяся, злая и со стопкой вещей в руках.

— Я тебе изначально ничего не обещал. — Незнакомец совсем не по-джентльменски прячется за мою спину.

— Как в кровать меня вести, так: «С дядей я поговорю!», а как всерьез помочь, так в кусты!

Бросив в нас чулки, Инга надевает на себя платье.

— Маленькое недопонимание! — Парень передает мне свою колючку, а сам наклоняется за джинсами.

— Как же вы меня достали! — размазывая по щекам слезы, рычит мегера. — И ты! И твой дядька! И эта шалава! — Она показывает на меня пальцем.

— Я? — открываю рот от удивления.

— Я видела твое шоу за роялем. — Обувшись, Инга гордо разворачивается к двери. — Даже идиоту понятно, что никакая ты не уборщица, — говорит уходя. — Такая же кандидатка, как и все мы!

После ухода мегеры я сразу же берусь за работу. Словно решил окончательно испортить рабочий вечер, племянник хозяина активно пытается меня отвлечь.

Вначале он минут двадцать угадывает мое имя. Перебирает варианты от Авроры до Янины. Потом делает вид, что помогает — выбрасывает чулки Инги, пустую бутылку от шампанского и использованные презервативы. А когда, злая и осмелевшая, я прошу оставить меня в покое — уходит в свою комнату и закрывает за собой дверь.

Дальше все идет в обычном режиме. Стараясь не приближаться к роялю, я мою полы и стираю пыль. Освобождаю посудомоечную машину и меняю полотенца. Чищу и без того белоснежные унитазы и собираю мусор.

На все про все уходит четыре часа. Не дольше и не медленнее, чем в других домах. К окончанию я мечтаю о чашке чая с бутербродом и кровати в хостеле.

Не такая уж большая мечта, но в самый последний момент все идет наперекосяк. Прямо перед моим носом уходит последний автобус, а с неба начинают падать первые капли дождя.

— Проклятие! Ну почему у меня здесь все через одно место? — Зонта нет, потому прикрываю голову рюкзаком.

— Проблемы? — Рядом с пустой остановкой притормаживает неприметный серый минивэн, и уже знакомые наглые глаза водителя смотрят в мою сторону.

Не желая встречаться с племянником клиента даже взглядом, я игнорирую вопрос. Концентрирую внимание на поиске хоть какого-нибудь укрытия. Мне просто необходимо дождаться окончания дождя и потом пойти пешком до трамвайной линии.

С укрытиями, как назло, все плохо. Короткий козырек остановки не способен уберечь и от солнца. Все большие деревья с пушистыми кронами за высокими заборами местных усадеб. А до пропускного пункта из этого закрытого мини-города метров четыреста.

Настоящая засада! Еще на половине пути я промокну до нитки и не будет никакого смысла просить о помощи.

— Только не говори, что ты любительница водных процедур под открытым небом? — Его сиятельство Друг всех кактусов больше не смотрит. Он выходит из машины и за руку тянет меня в салон. — Заболеть решила?

— Мое здоровье не твое дело! — Решительно вырываю свою руку.

— Одна улыбка, и станет моим.

Егор будто и не замечает, что я упираюсь. Устраивает меня на сиденье и фиксирует ремнем безопасности.

— Кажется, ты куда-то спешил. Вот бы и ехал! Дальше.

— Прости, малышка, но я не могу оставить такую красавицу наедине с холодным питерским дождем, — парень произносит это нараспев и улыбается настолько красивой улыбкой, что за миг я забываю, какой он нахал и бабник.

— Вот это благородство! Никому не отказываешь! Всех готов спасать, — вспоминаю Ингу и ее загадочные слова о кандидатках.

— Если ты о Зае, то я ей ничего не обещал. Она сама полезла ко мне в трусы.

Сев за руль, Егор заводит машину.

— Конечно! Еще скажи, что она напала на тебя! — Бороться бессмысленно. Сдавшись, я откидываюсь на спинку сиденья. Оно безумно удобное и такое теплое, что хочется урчать от удовольствия.

— Ты не поверишь, все так и было! Клянусь здоровьем бабули!

— Покойной? — вырывается со смешком.

— Само собой! — гад улыбается еще шире. — Ну, так как, помощь нужна? Куда едем? — произносит Егор уже серьезно.

— Если бы меня не отвлекали во время уборки, я успела бы на автобус, и не пришлось мокнуть! — Со вздохом смотрю в окно.

— Упрямство — твое второе имя?

— Первое! — уголки губ снова растягиваются в разные стороны.

— Нет, первое Ева. Я выяснил! Кстати, классное… — Чувствую, как пытливый взгляд скользит по моему лицу. — Тебе подходит. Красивое, яркое и немного дикое.

— Ты мастер комплиментов. — Понимаю, что не могу больше злиться.

— Я вообще много чего умею, — Егор разит наповал своей скромностью. — Но вот бросать девушек в беде… Это не моё.

Больше не спрашивая, он выруливает с остановки. За несколько секунд доезжает до КПП и несется дальше.

— Такси в эту глушь добираться будет до второго пришествия. А с автобусами задница. Местная тусовка на них не катается, так что курсируют раз в час до девяти. — Егор на миг поворачивается ко мне. — Я могу подкинуть тебя до метро. А если будешь хорошо себя вести, то и до дома.

— Мне подойдет до трамвая. Дальше не нужно.

— Думаешь, я опасный маньяк?

— Судя по виду, с которым от тебя сбежала та дамочка, ты хуже.

— Она фантазерка, — Егор косится на часы и хмурится. — Золушка, у тебя такой шанс! Решайся скорее, карета вот-вот превратится в тыкву!

Красивая ладонь с кольцом на мизинце почти касается моей руки. Егор подмигивает. А мне почему-то вспоминается другой мужчина — хозяин дома. Его рука на сгибе моего локтя, длинные пальцы и жар, словно от печки.

— Хорошо! — Гоню из мыслей ненужные воспоминания. — Вези. Но только никаких прошлых шуток, попыток облапать и шансона!

— Господи, малышка, из какого концлагеря ты сбежала?! — Парень хохочет так громко, что на нас оглядываются водители соседних машин. — Да лучше я повешусь на ближайшем дереве, чем буду мучить твои и свои уши этой дрянью. — Он смахивает влагу с длинных, как у дяди, ресниц. — Черт! Убила.

В ответ я жму плечами. Не рассказывать же ему о поезде из Тюмени, где всю дорогу из динамиков лился шансон, о большом любителе подобной музыки Толике и о моих соседях за стенкой хостела… таких же меломанах.

— Не бойся, крошка, — Егор успокаивается. Во взгляде мелькает что-то загадочное, будто он задумал какую-то шутку. — Клянусь, шансона точно не будет! По этому поводу тебе со мной беспокоиться не о чем.

Чего у Егора не отнять, так это чувства юмора. С анекдотами, шутками и рассказами о жизни километры пути пролетают незаметно. Обычно молчаливая, к середине дороги я тоже начинаю рассказывать.

Делюсь с Егором новостью о переводе в Питерский вуз. Хвалюсь будущей профессией эколога. И признаюсь, что друзья путают ее с геологом и географом.

К середине пути даже становится жалко, что мы скоро приедем, и я вернусь в свою прохладную, одинокую по вечерам комнатушку.

— Слушай, крошка, а как ты смотришь на небольшой крюк? — Егор словно читает мои мысли. — Мне тут в один клуб нужно заскочить, выгрузить кое-что, пока не испортилось.

— Крюк точно небольшой? — Не решаюсь прямо сказать «да».

— Клуб почти по дороге. Потеряем минут пять. Не больше.

— Почему мне кажется, что ты приуменьшаешь?

— Совсем чуть-чуть.

Остановившись на красном светофоре, Егор бросает в меня такой умоляющий взгляд, что не сдерживаюсь и киваю.

— Вот и отлично! — Сияет он как победитель внезапной лотереи.

О том, что значит это «отлично» я понимаю уже через несколько минут. Мы действительно подъезжаем к клубу. Как и сказал, Егор достает из багажника минивэна какую-то коробку. Но потом, вместо того, чтобы попросить меня подождать его в салоне, зовет с собой.

— А это обязательно? — Выходить не хочется. Лика и Соня уже просветили меня относительно местных клубов. Запугали так, как не запугала бы родная мама.

— Там прикольно. Тебе понравится.

— Мне и здесь неплохо. — Ерзаю на сиденье.

— Да ладно тебе! Пойдем! Пока я оформлю документы, хоть разомнешься, — он кивает в сторону двери. — Обижать тебя здесь точно не станут. Гарантирую!

— Ты такая большая шишка в этом клубе, что можешь давать гарантии?

— Сомневаешься?! — важно хмыкает Егор. — Видишь, какие я им здоровенные коробки привожу! Такие возят только большие шишки.

Против такого аргумента возразить сложно. У меня и раньше не сильно-то получалось противостоять наглому напору этого парня, а сейчас и подавно. Могу лишь смеяться.

— Но мы ненадолго, да? — Я нехотя выхожу на улицу.

— Конечно! Если сама не захочешь остаться!

— Клянешься?

— Я маме столько не клялся, сколько тебе за один вечер! — перехватив коробку поудобнее, Егор шагает к черному входу. — Но, раз просишь, сделаю это еще раз. Клянусь, беречь твою аппетитную попку от любых домогательств и клянусь слушаться каждого слова. Все, чего захочешь! Идет?

Размах обещаний разит наповал. Не хватает лишь луны с неба и букета подснежников.

— Идет. — Прижимаю рюкзак к груди. — Надеюсь, я не пожалею.

Клуб впечатляет. Он совсем не такой, о каких рассказывали мои соседки. Никакого лоска, миллиона мигающих лампочек, бьющих по глазам стробоскопов и полуголых девиц в клетках под потолком.

Здесь скромно даже в сравнении с клубами моей родной Тюмени. Можно даже сказать — уютно. А живая музыка и подпевающие солисту посетители очень быстро заставляют расслабиться.

Уже спустя пару песен, я словно одна из завсегдатаев, смеюсь с шуток ведущего, весело переглядываюсь с соседями. И лишь, когда на сцену выходит новая группа, на миг впадаю в ступор от шока.

— Привет всем! — раздается в динамиках. — Как настроение?!

Толпа ревет: «Отлично!» и «Супер!». А я, увидев переодетого в рокерскую косуху с металлическими кнопками Егора, опускаюсь на ближайший свободный стул.

— Спать никто не собирается?! — Этот обманщик находит меня взглядом.

Губы парня расплываются в дьявольской улыбке. А толпа оглушает криком: «Нет!»

— Отлично! Тогда будем зажигать!

Егор перекидывает через плечо ремень электрогитары, машет ударнику, и зал взрывается аплодисментами.

Вслед за приветствием из динамиков доносятся звуки: ударные, клавиши, гитара, бас и голос. Как пораженная молнией, я во все глаза смотрю на Егора и все еще не могу поверить.

Водитель-грузчик, который не любит шансон, подбирает за дядей всех его любовниц и мелет языком со скоростью ветряной мельницы. Мой сегодняшний спаситель. Солист группы.

— Вот ведь сказочник! — шепчу под нос и чувствую, как от адреналина вспыхивают щеки.

— Он супер! Правда? — Толкает меня в бок незнакомая девушка. — И красавчик, и поет! — Она машет ему двумя руками, кричит «Егор!» и пританцовывает.

— А уж как сочиняет… — Хочу добраться до этого афериста и оторвать ему уши.

— Да, все песни его. Они космос! — Девушка воспринимает мои слова буквально.

— Космос… — оглушенная мелодией, я повторяю как болванчик.

— Я знаю их наизусть. Все! — Кажется, соседке просто необходимо поделиться эмоциями хоть с кем-нибудь. Ее распирает от восторга. — А ты? — спрашивает как у давней знакомой.

— Я…

Даже не знаю, как сказать правду — то что пока из всех громких звуков я слышала лишь крики убегающей от него любовницы.

Не представляю, как выкручиваться. К счастью, Егор начинает петь, и мы обе забываем о своих вопросах.

Как под гипнозом, я слушаю первый куплет и припев. Улыбаюсь. А к повтору начинаю подпевать:

А ты такая, ты зараза. Не такая, как все,

И мучаешь меня отказом, убивая совсем.

А я добьюсь тебя! А-а. Да!

А я возьму тебя! А-а. Да!

И вместо пары одиночек, потерявшихся средь ночи,

В кровати мы с тобой устроим потрясающий забег.

Егор не просто поет — он живет на сцене. Заигрывает с публикой. Во время проигрыша рассылает воздушные поцелуи девушкам. Заражает всех бешеной энергетикой.

Я не хочу им любоваться, и все же ничего не могу с собой поделать. Пою и танцую. Совсем как соседка, машу руками. И окончательно забываю об ужине и скромном хостеле.

Так продолжается аж до пятой песни. Как только звучат ее первые аккорды, словно по команде, над залом гаснет свет. Посетители включают фонарики на мобильных телефонах. А Егор усаживается на самом краешке сцены.

— Девчонка в голубой рубашке! — Он лениво перебирает струны. — Как тебе вечер?! — спрашивает на весь зал.

От внимательного взгляда серых глаз мое сердце срывается на аритмию.

— Хороший. Был, — произношу едва слышно, пристраивая попу на уже знакомый стул.

— Хочешь ко мне на сцену? — Наглец манит пальцем и хлопает рядом с собой.

Пытаясь понять, кого же он зовет, все тут же начинают оглядываться. Соседка мажет по мне завистливым взглядом. Толстяк слева показывает пальцем «класс». А веселая парочка справа присвистывает.

— Она очень упрямая! Даже не представляете насколько! — Егору будто все мало. Пока музыканты повторяют проигрыш, он указывает в мою сторону. — Впрочем… А подайте мне ее сюда!

Последние слова паршивец произносит в микрофон. Четко! Громко! Как команду! И тут же двое крепких парней подхватывают меня вместе со стулом.

— Что? Нет? — ахаю. — Отпустите, пожалуйста. Прошу… — хриплю незнакомым голосом, но никто не реагирует на эти вялые просьбы.

Публика скандирует: «Неси! Неси!» Отовсюду слышится свист и аплодисменты. И меня, как эстафетную палочку, передают из рук в руки до самой сцены.

Несмотря на скорость, приземление происходит удивительно гладко. Меня осторожно опускают на пол. Стул-самолет растворяется в воздухе. А на плечо ложится рука в модной кожаной косухе.

— Не дрейфь, крошка! — шепчет на ухо Егор. — Это тебе тоже понравится.

— Ты мог предупредить, — начинаю я. Однако сказать, что кое-кто сильно заблуждается, не успеваю.

Видимо, решив, что солист уже достаточно развлекся, на третьем круге проигрыша к остальным музыкантам присоединяется ударник. Я вздрагиваю всем телом от мощной звуковой волны, но начавшаяся тут же красивая мелодия заставляет потеряться в ощущениях.

Пятую песню Егор исполняет с каким-то особым настроением. Без веселья, серьезно, с надрывом, будто рассказывает собственную историю.

Он поет о дерзкой девчонке, бросившей парня. О стране за океаном, которая стала для нее дороже любимого. И о разбитом сердце.

Все зрители в зале на припеве подпевают солисту. Фонари телефонов сияют как звезды. И только я одна, как маленькая потерянная девочка, смотрю на все это широко раскрытыми глазами и чуть не плачу.

Следующие дни пролетают в ускоренном темпе. Календарное лето сменяется осенью, и в институте начинаются первые лекции.

Все занятия с понедельника по субботу проходят, как назло, во вторую смену, так что с прежним рабочим графиком приходится распрощаться.

Из-за учебы работать могу лишь утром и в воскресенье. К счастью, Валентина находит мне клиентов и на такое время. Новых, без роялей и без забавных племянников.

По-хорошему нужно радоваться. Я смогла сохранить заработок и начать учебу. Но радоваться почему-то не получается.

По ночам мне снятся сцена и рояль, мой первый клиент и истеричная дамочка в красном платье.

— С первыми клиентами всегда так, — успокаивает Соня. — Западают в душу.

— Хрен вытравишь их отсюда, — показывая на голову, без особого веселья добавляет Лика.

С этим сложно поспорить, и все же я стараюсь: грызу гранит наук, хватаюсь за любую работу, помогаю соседкам с ужинами — делаю все, чтобы поскорее вычеркнуть из памяти первую неделю в Питере.

Как назло, в понедельник вечером Соня зовет меня на улицу и оставляет наедине с владельцем скромного минивэна.

— Офигенно выглядишь, малышка! — вместо приветствия произносит Егор.

— В домашнем спортивном костюме я особенно хороша. — Присаживаюсь в реверансе перед этим вруном.

— В девушке должна быть какая-то загадка! — Жмет он плечами.

— Ты приехал полюбоваться? — Кусаю губы, чтобы сдержать улыбку.

Сегодня я убралась в двух домах, выслушала четыре лекции и пережила семинар. Вроде бы не должно остаться никаких сил. Но на душе так легко и радостно, словно только проснулась.

— Я тут недавно выяснил, что ты приносишь удачу!

— Даже так?

— После того концерта нас позвали на прослушивание в один крутой проект.

— Вау! Я за тебя рада, — говорю совершенно искренне. Мне очень понравилось то выступление, а финальная медленная песня вообще запала в душу.

— Предлагаю отпраздновать это событие! — Егор кивает в сторону своей кареты.

— Что-то мне подсказывает, у тебя есть с кем отпраздновать.

— Если откажешься, лишишься вкусного ужина и сюрприза. — Наглец полностью игнорирует мой намек на других девушек.

— А какой сюрприз? — От слова «ужин» желудок начинает урчать. Похоже, яблока и стакана кефира ему оказалось мало.

— Переодевайся, и поедем!

Больше не тратя времени, Егор настойчиво толкает меня к двери хостела и, напевая какой-то новый хит, идет к машине.

Едем мы недолго, да и дорога кажется до боли знакомой. Именно таким маршрутом Егор вез меня из клуба в хостел после концерта. Несколько дней прошло, а помнится, будто все было час назад.

— У тебя сегодня тоже выступление?

Я смотрю на полупустую стоянку ночного клуба. В прошлый раз здесь не было ни одного свободного места. А теперь — паркуйся где хочешь.

— Нет. Понедельник! Время сочинять и расслабляться.

Егор отстегивает мой ремень безопасности и, обойдя машину, помогает выбраться.

— И кормить тоже будут здесь? — Мысль о репетиции помогает расслабиться. Еще один полет к сцене на стуле я бы, наверное, не пережила.

— Крошка, ты забыла, с кем ты? — Егор двигает вперед мое сиденье и достает большой пакет. — Сегодня продукты японцам для фуршета возил. Кое-что оказалось лишним. — Улыбается как чеширский кот.

— Лишним или не доехало?

Я совсем как Соня с Ликой заглядываю в пакет и теряю дар речи от удивления.

— А ты точно хочешь знать правду? — Правый уголок губ Егора ползет вверх.

— Ээ… — Смотрю на огромную коробку с японской едой. — Нет!

— Я говорил, что ты умница? — Губы парня касаются моей щеки.

— Ты так много всего говорил, что я не помню.

Мы все еще стоим рядом. Самая интимная дистанция. Неделю назад я чуть не сгорела живьем, оказавшись так близко к его дяде. А с Егором… Все рОвно. Нет и десятой части тех ощущений. Я словно с Соней и Ликой. Или снова в одной машине с Толиком…

— Перестарался, значит. — Взгляд серых глаз гаснет. Кажется, Егор что-то понял. — Надо срочно исправляться.

Он вновь переключается в режим безобидного весельчака и пропускает меня вперед, в клуб.

Несмотря на врожденную топографическую близорукость, в здании я обхожусь без подсказок. Прохожу длинный коридор на первом этаже. Сворачиваю к лестнице. Поднявшись, иду по второму коридору и чуть не выхожу на сцену.

В самый последний момент Егор толкает дверь в ближайшую каморку и за талию притягивает меня к себе.

— Прошу любить и жаловать! Ева! — громко кричит он собравшимся парням и гордо поднимает вверх пакет с суши. — Япошкину еду заказывали?

Как вскоре выясняется, музыканты группы под стать своему солисту. Парни принимают меня как давнюю знакомую. Освобождают место на диване. Находят чистый пластиковый стаканчик и палочки для суши. Шутят, что я стала для них настоящим талисманом.

— Этот мужик прямо после концерта подошел и дал визитку! — поедая маринованный имбирь, рассказывает клавишник.

— Ты бы видел свою рожу в тот момент! — смеется ударник.

— А типа тебя часто такие чуваки приглашают! — вступается за клавишника басист.

— Раньше только отшивали! — скалится ударник.

— Как и всех нас! Пока эта девочка не посидела на сцене, — шлет воздушный поцелуй клавишник.

— Ева у нас золото! И все равно… Пока не каркаем! — осекает всех Егор. — Вначале прослушивание, потом треп!

Он подмигивает мне и разливает по стаканчикам шампанское.

— Так вас зовут в какое-то шоу? — пытаюсь выяснить хоть что-то.

— Детка, это такой шанс… — Егор залпом, как воду, выпивает свое шампанское. — Ради него каждый из нас отдаст все, не задумываясь.

Снова никакой ясности. Но вместо бесполезных попыток выяснить хоть что-то я переключаюсь на суши.

За веселыми разговорами, подколками и рассказами о первых выступлениях я не замечаю, как проходит целый час.

Когда решаю попрощаться со всеми и попросить Егора отвезти меня в хостел, ударник вдруг вспоминает, что группа не отрепетировала последнюю песню. И мы все вместе перемещаемся на сцену.

— Сейчас быстро обкатаем, и я в твоем распоряжении, — многозначительно шепчет Егор.

— Мне бы услуги такси, — осаживаю его, пока этот выдумщик не раскатал свою губу на что-то большее.

— Жестокая! — с показной обидой хмыкает он.

— Зато честная. — Передаю микрофон и пытаюсь сбежать в темный зрительный зал.

С первым все проходит гладко — Егор устанавливает микрофон на стойку. А вот моя попытка улизнуть заканчивается провалом.

Под веселый свист музыкантов, этот наглец дает мне тетрадку с песнями и устанавливает дополнительный микрофон.

— Давай, крошка, принеси нам еще немного удачи! Пусть эта песня станет хитом! — Из-за спины доносится голос клавишника.

Не представляю, на что рассчитывают ребята. Но отказать им после такого ужина — настоящее преступление.

— Берегите ваши уши! — шучу я, оглядываясь назад, и делаю глубокий вдох.

С песней Егора все складывается так же, как и с ним самим. Мне не нужно рвать связки, брать высокие ноты, да и вообще напрягаться. Пропустив первый куплет, я легко подключаюсь на припеве, а потом уже не замолкаю до последней строчки.

Чужой текст ложится на душу как свой собственный. Кураж от того, как звучит наш дуэт, лишает остатков скромности. Мне до покалывания в кончиках пальцев не хватает клавиш, но голос звучит чисто. А восторженные взгляды парней заставляют выкладываться все сильнее.

Когда стихает последний аккорд, все дружно начинают аплодировать.

— Вау, девочка, да ты находка! — первым произносит басист и издает такой свист, что у меня на мгновение закладывает уши.

— Я никогда не слышал вживую такого крутого женского голоса, — поддерживает его ударник. — Адель, мать твою!

— Можно будет на каком-нибудь концерте выпустить Еву перед нами. На разогреве! Публика любит симпатичных девчонок, а у нее еще и вокал! — тут же предлагает клавишник.

— Моя малышка! — рука Егора ложится на мою талию. — Ты талант!

Он поворачивается лицом к залу. Освещение над ним выключено, потому нереально рассмотреть, куда именно смотрит.

— Лео, ты слышал, как моя девочка поёт?! — кричит он громче, чем недавно свистел басист.

От неожиданности я вздрагиваю и чуть не роняю микрофон на пол. За время репетиции ни одна живая душа не намекнула, что в зале посторонний. Мы шутили и пели так, словно все лишь для себя. А теперь…

— Посредственно, — слышится сухой трескучий голос со стороны барной стойки, и мое сердце останавливается.

— Посредственно? — со взрывом смеха переспрашивает Егор.

За его спиной возмущенно переговариваются музыканты. Кто-то шепчет: «Мудак!» А я изо всех сил напрягаю зрение, чтобы рассмотреть «доброго критика».

— Племянник, у тебя слух испортился? — Дядя щедр на «комплименты» не только со мной.

— Вообще-то, она пела без фанеры и распевки! — Егор, кажется, готов драться за меня.

— Да хоть без трусов! Я тебе уже говорил — песня дерьмо. Исполнение, кстати, не лучше.

Одновременно с голосом слышу приближающиеся шаги. Мягкие, как поступь тигра на охоте.

— Лео, ты нудишь точь-в-точь как мамин пятый муж. Но у того маразм. Ему простительно.

Егор спрыгивает со сцены и идет навстречу к дяде.

— Я зевнул два раза, — выкладывает свой последний аргумент наш критик.

— Дядь, ты это… не обижайся. В твоем возрасте спать нужно больше. Тогда зевать не захочется.

Смелости Егора можно позавидовать. Мне дышать сложно в присутствии этого Лео, а он еще и спорит.

— Бессмертным себя почувствовал? — смеется дядя, и на границе света и тени я, наконец, различаю силуэт мужчины.

Я не ошиблась. Это мой первый клиент. Тот кто не стал ругать за игру на рояле, заступился за меня перед мегерой и вместо работы отправил ужинать. Второй человек в этом городе, который оказался неравнодушен к глупой голодной девчонке.

Лео…

Несмотря на обиду, меня буквально затапливает от благодарности и восторга. Теряюсь, как тогда на лестнице… К счастью мудрый внутренний голос быстро возвращает мозг на место. «Он просто утилизировал тебе ненужный ужин. Никаких нимба и крыльев», — отрезвляюще шепчет он, и улыбка стекает с моих губ.

— Вы правы. Посредственно. Я не профессиональная певица, — оправдываюсь я, почувствовав на себе взгляды Егора и его дяди. — Жаль, что вам пришлось это выслушать.

Расправляю плечи и вздергиваю подбородок.

— Попытка показать себя засчитана. — Дядя смотрит на меня не мигая. — Дальше можешь не стараться.

По его лицу невозможно прочесть ни одной эмоции. Этот дядя Лео полная противоположность открытого, доброго племянника. И все же штуковиной за ребрами я чувствую презрение. Словно я на что-то рассчитывала. Будто пыталась кем-то воспользоваться.

Понять бы только, на что и зачем?

— Э-э, дядя, тебя точно мамин пятый покусал. Ева не одна из этих… — Егор многозначительно кивает куда-то в сторону. — И вообще она со мной, так что вырубай паранойю.

— Конечно, — Дядя скрещивает на груди руки и бросает на меня ещё один нечитаемый взгляд.

— Блин, ты мне сейчас девчонку совсем запугаешь. — Не дожидаясь моего побега, Егор кладет ладонь на плечо драгоценного родственника и уводит за собой вглубь зала. — Расскажи лучше, как сделку закрыл. «Бессонница» уже твоя? Праздновать будем?

Шаг за шагом две мужские фигуры растворяются в темноте. Однако облегчение приходит лишь, когда в клубе становится тихо.

Как после двух уборок подряд, усилием воли я заставляю себя расслабить плечи. Отпускаю несчастную стойку, за которую, оказывается, держалась все это время. И приземляю пятую точку на удобный табурет.

Наверное, нужно убраться отсюда. Не ждать никакой помощи от Егора и не прощаться. Во всяком случае, именно так поступают остальные музыканты. Складывают инструменты, безмолвно переглядываются и по одному исчезают за дверью сцены.

«Уж как-нибудь соображу, на чем доехать до хостела!» — подбадриваю себя. Только подняться все равно не получается.

Меня будто нагоняет какая-то апатия. Почти две недели с приезда в Питер все было хорошо. Я крутилась как белка в колесе, старалась никого не подвести, радовалась, что не осталась на улице. А теперь из-за совершенно чужого мужчины ловлю жёсткий откат.

Он как лопатой по темечку. Нет ни одной причины для слез, а глаза неожиданно щиплет. У меня есть деньги, я больше не провинциалка в заношенных джинсах, а все равно ощущаю себя беспомощной и никому не нужной.

Ума не приложу, сколько бы еще я так просидела. Но как только захлопывается дверь за последним музыкантом, на сцену возвращается Егор. Такой же улыбающийся и довольный, как во время ужина.

— Что, крысы сбежали с корабля? — Он с тоской смотрит вокруг.

— Я тоже не прочь… — Почему-то становится холодно. — … сбежать. — Обхватываю себя руками.

— Расстроилась из-за дядьки? — Егор подходит ближе и тянет меня к груди.

— Желудок не хочет переваривать твои суши. Требует залить их хотя бы чаем. — На душе все ещё паршиво, а разговаривать о причинах нет никакого желания.

— Суши, значит? — Серые глаза весело щурятся.

Не хочу придумывать новую ложь. Жму плечами.

— Ну, раз девушка желает чай, значит, нужно срочно сообразить ей чай! — Словно волшебный джин из знаменитой лампы, Егор выпускает меня и низко кланяется. — Валим отсюда. По дороге расскажу тебе о своем любимом дяде. Думаю, ты его поймешь. — Нисколько не беспокоясь о гитаре, он ведет меня к выходу.

Непредсказуемый Егор верен себе до конца. Вместо того чтобы пригласить на чай в ближайшее кафе, он берет пару стаканчиков навынос и везет меня в неизвестном направлении.

Минут двадцать за окнами мелькают билборды и высотки, красивый парк и какой-то модный современный квартал. На самой окраине города минивэн выруливает к стройке и останавливается.

— Прогуляемся? Здесь недалеко, — Егор манит меня стаканчиком и улыбкой.

— Если скажу, что с незнакомыми маньяками никуда не хожу… прокатит? — На улицу и правда не хочется. Котлованы меня в принципе никогда не интересовали. В добавок сегодня вечером еще и холодно.

— Здесь недалеко. — Упрямец распахивает мою дверь. — А за маньяка даже обидно. Какой же я незнакомый? Третий день общаемся. Уже, считай, свой!

— Хорошо, — соглашаюсь, тяжело вздохнув. — Только если близко.

Как становится ясно через пару минут, Егор не обманул. Мы идем вдоль забора до окончания стройки. Сворачиваем в темный переулок. И затем по узкой тропинке выходим к скамейке над обрывом.

— Ничего себе! — Я открываю рот.

Стройка остается за спиной, а прямо передо мной в низине, как на ладони, раскидывается Питер. Со всеми своими фонарями, пестрыми рекламными щитами и кривыми изгибами рек. Огромный и величественный.

— Здесь офигенно, да? — Егор хлопает ладонью по сиденью.

— Как ты нашёл эту скамейку? — Я сажусь рядом, поджимая под себя ноги.

Надо признать, это идеальное место для романтического свидания. Вверху звезды, внизу город, вокруг ни души. Если бы не чеканный профиль с ямочкой на подбородке и брезгливо изогнутыми губами, который все ещё стоит перед глазами, можно было признать себя счастливой.

— Забыла кто я? — смеется Егор. — Иногда продукты приходится возить в такие дыры, что и навигатор теряется в догадках.

— Музыкант-снабженец! — Не могу сдержать улыбку. — Фантастическое сочетание. К тому же у тебя все получается хорошо.

— Я лучший, крошка! — Скромник наконец вручает мне чай и накидывает на плечи свою байку.

— Так и буду тебя звать. Лучший! — Делаю первый глоток и урчу от удовольствия как кошка.

Это совсем не тот чай, который я люблю. Слишком сладкий, остывший, с лимоном вместо бергамота. Но здесь, над обрывом, он кажется чем-то волшебным. Напитком богов, который те подарили смертным, чтобы они хоть иногда забывали о своих проблемах.

— Ева, ты не злись на дядьку. — Как будто в ответ на мои мысли о проблемах, Егор начинает рассказывать о дяде. — Он в целом нормальный. Временами вообще классный.

— Не нужно его оправдывать. Это лишнее. Я ни на что не обиделась.

— Знаешь… — Егор поднимает голову к небу. — Он мне как отец. Пока мама бегала по ЗАГСам в поисках лучшего мужа, Лео научил меня играть на гитаре, нашел хорошую музыкалку и оплачивал учёбу в вузе. Если бы не дядя, многое в моей жизни сложилось бы иначе: ПТУ, армия и какая-нибудь стройка или дальнобой.

— Тебе повезло с таким родственником, — говорю совершенно искренне. С моей собственной родней даже сравнивать не хочется. — Надеюсь, он не запретит тебе приближаться ко мне, — добавляю с улыбкой, вспомнив запрет на приближение к роялю.

— Нет, — округляет глаза Егор. — Он ничего не запрещает. Сейчас на него навалилось много проблем, потому слегка жестит. А так он вменяемый.

— Мне у него больше не работать. График поменялся, так что это неважно.

Жму плечами и вздрагиваю. Надо бы поскорее свернуть эту беседу в какое-нибудь другое русло.

— Ясно. Зацепил он тебя. — Егор задумчиво крутит свой стаканчик в руках. Как-то невесело усмехается. — Девчонкам всегда крышу сносит, когда рядом со мной появляется дядька. Забывают, с кем пришли и кто я такой. Юбки сразу вверх, трусы долой.

— Ну, мне крышу из-за каких-то престарелых пижонов не сносит.

Про «престарелого» я, конечно, вру. На вид дяде Лео не больше тридцати пяти. Но звучит однозначно красивее.

— Ева! — Егор трясется от хохота.

Рука со стаканчиком ходит ходуном, и тонкий ручеек чая проливается на землю.

— Я сказала что-то смешное?

— Ты… Я тут распинаюсь про учебу, про музыкалку, про жизнь, а ты… Ты правда не узнала его?

— Эмм… А должна была?

— Ты не знаешь, кто такой Леонас Рауде?

Он смотрит на меня уже без веселья — шокировано. С таким же шоком на меня смотрел папа, когда в одиннадцать лет я спросила его: «Что такое секс?».

— Рауде? — Моя челюсть отъезжает вниз.

— Ага!

— Твой дядя… Тот пижон… Это знаменитый композитор и продюсер Леонас Рауде? Агент Адама Болдина и «Малины»?

Теперь у меня тоже трясутся руки. И не от смеха!

— Он самый. Владелец центра «СтарГрупп», — кивает Егор. — «Малину», Болдина и еще с десяток звезд создал именно он. Не в одиночку, ясен пень. На него работает целая команда спецов, но песни и основные идеи его.

Пазлы двух наших встреч, наконец, складываются в понятный рисунок.

— Боже, он подумал, что я пела именно для него?! — Делаю большой глоток. — Чтобы произвести впечатление…

Мечтаю провалиться сквозь землю.

— Забей! Ты пела для меня.

— Но он сказал… — я замолкаю. Не хочется повторять последнюю фразу Рауде. Еще меньше хочется вспоминать его презрительную интонацию.

— Открою тебе страшный секрет. Только никому! — Егор по-детски прикладывает указательный палец к губам. — Из «Малины» скоро уйдет одна из солисток. Информация о ее беременности уже просочилась в прессу, и теперь дядьку сутками донимают желающие занять вакантное место. Он даже из городской квартиры съехал. Устроил в ней ремонт, а сам живет в доме, который подарил моей маме после ее первого развода.

— Это в нем я делала уборку… — постепенно прихожу в себя.

— Ага.

— … и застукала тебя с одной из кандидаток. — Делаю глоток. — Егор, а спеть? Ты попросил меня спеть… для него? — оглушает внезапная догадка.

— Я…

Свободной рукой Егор чешет затылок.

— Молчи, — тяжело сглатываю. Случайности не случайны. — Проклятие, зачем?!

— Я слышал, как ты пела во время уборки. Услышал сквозь наушники и охренел.

— Кошмар… — бессильно хныкаю.

— Это было круто. Это было очень круто! Помнишь, как пацаны впечатлились?! Думаю, дядька тоже. Жаль, что он упрямый индюк с неизлечимой паранойей, и вместо приглашения на прослушивание, нахамил.

За две недели учебы и работы мне кое-как удается выкинуть из головы встречу с господином продюсером.

Чтобы не нарваться на новые неприятности, я больше не пою во время уборок. А когда Егор возит меня на репетиции — игнорирую любые попытки подсунуть микрофон.

— Я талисман, а не певица, — показываю ему кончик языка и под музыку дремлю в удобном кресле до последнего аккорда.

Так происходит один раз, другой, третий, а после окончания четвертой репетиции Егор тянет меня в раздевалку и сообщает о прослушивании группы:

— Все, никаких больше прогонов и концертов! Если нас берут, то подписываем контракт и начинаем пахать по-взрослому. Если откажут — к черту все это! — Егор мажет ребром ладони по горлу. — Продам минивэн и пойду вкалывать на маминого третьего мужа. Он еще пять лет назад предлагал мне работенку в своей фирме. Непыльную и денежную.

— А парни знают? — спрашиваю нерешительно.

— Они готовы были разбежаться еще год назад. У половины семьи. Их обеспечивать нужно, а этим… — Егор с тоской оглядывается на сцену. — … только долги зарабатывать.

— То есть сегодня у вас была последняя репетиция здесь? — Я всего шестой раз в этом клубе, но он уже успел стать родным.

Пусть с группой меня почти ничто не связывает, и все же грустно.

— Подпишем контракт, начнем репетировать в самых лучших клубах Штатов! — Егор кидает свои вещи в спортивную сумку и берет меня под локоть. — А пока отрываемся и празднуем.

— Заранее? — Я совсем теряюсь.

— Нет, детка! Мы празднуем финал вот этого всего, — свободной рукой Егор обводит небольшую раздевалку. — А что там дальше… Пока пофиг на то!

— Но… я надеюсь, не сегодня? — Смотрю на входящих в раздевалку музыкантов. Все они слишком уставшие и молчаливые для праздника.

— Послезавтра! Пока тепло, хотим собраться на природе. В программе: бассейн, волейбол и мясо на мангале. — Егор загадочно подмигивает парням и снова поворачивается ко мне: — Твое участие обязательно! Отказ не принимается. Ты наш талисман.

Новость о празднике звучит для меня как гром среди ясного неба. В рабоче-учебном графике нет ни одного свободного дня. Довольная качеством уборки, Валентина нашла мне клиентов на целый месяц вперед. А преподаватель геохимии окружающей среды предложил поучаствовать в интересном научном проекте.

Всю дорогу до хостела я объясняю Егору, что не вырвусь. Ни ради бассейна, ни ради группы, ни ради каких-то там новых знакомств. Во-первых, потому что стесняюсь всяких тусовок. А во-вторых, у меня нет купальника и наряда для вечеринки.

Любой другой на месте Егора покрутил бы пальцем у виска. Я ему никто, всего лишь талисман группы, а еще и упираюсь. Но этот твердолобый баран, кажется, даже не слышит.

Остановившись возле хостела, он прощается. Просит быть готовой послезавтра и уезжает.

По-хорошему, стоит забыть об этом приглашении. Заняться своими делами и не травить душу картинками с танцами у бассейна. Новый научный проект так и способствует подобной амнезии. Однако новый день преподносит сразу два сюрприза.

— Нет. Да… Конечно, — растерянного отвечаю я в трубку Валентине, когда она отправляет меня завтра на внеплановую генеральную уборку в дом Леонаса Рауде.

— Что? А это откуда? — как подкошенная опускаюсь на кровать, когда Лика и Соня ставят передо мной целую стойку с одеждой и, словно контрольный в голову, сообщают, что идут вместе со мной на вечеринку к Егору.

— Мощно этот красавчик на тебя запал. — Соня первой выходит из машины такси возле уже знакомого дома. — Сказал нам, что разрешит оставить себе все шмотки, если сходим с тобой. А это совсем не сэконд! Все новое, с бирками.

Она поправляет подол короткого алого платья и весело машет заглядевшемуся водителю.

— Вот что значит держать парня на голодной пайке! — с видом знатока добавляет Лика и тоже выходит.

В отличие от подруги она не в платье. Сверху на Лике короткий блестящий топ, снизу стильная черная юбка ниже колена. Ничего общего с обычной «рабочей» формой.

Обе девчонки выглядят так, будто они не ночные бабочки, а гламурные столичные тусовщицы. Современные Золушки, от которых невозможно отвести взгляд.

— Я ему и повода не давала, — оправдываюсь, закрывая дверь такси. — Мы с Егором просто друзья. Я талисман группы. А он племянник моего клиента.

Все прошедшие дни я свято верила в эту теорию. Егор ни разу не попытался меня поцеловать. Не предлагал поехать к нему на ночь. И не дарил никаких подарков. Вся наша близость — редкие объятия и несколько чашек чая после репетиций.

«Мы только друзья», — повторяю я себе мысленно. И четко осознаю, что сейчас даже в мыслях это звучит как детский лепет.

— Знаешь, географ, сегодня придется решиться. — Лика кладет руку мне на плечо. — Парень здорово расстарался. Прогнул ради тебя Валентину и уговорил нас.

— Он хочет тебя, солнышко. — Соня обнимает меня за талию. — И… ставлю на кон весь свой месячный заработок, наш Ромео после вечеринки сделает все, чтобы ты ему дала.

Как только оказываемся за дверью калитки, из задумчивого состояния меня вырывает дружный «Вау!» подруг.

— Ничего себе размах! — откашливается Соня.

— Ты бы предупредила, что он олигарх. — Лика переводит взгляд с дома на открытый бассейн, с бассейна на просторную зону барбекю, где вовсю заправляет самый настоящий повар, с барбекю на усеянную бескаркасными креслами лужайку.

Девчонки переглядываются, и на лицах обеих расцветают счастливые улыбки.

— Да я как-то не думала о деньгах. — Жму плечами. — Только о полах, пыли и чистых унитазах. — Стыдливо тяну вниз подол бежевого платья-футляра. Самого скромного из всех, что привез Егор. Без вырезов, разрезов и прочих привлекающих внимание деталей.

— Географ, лишь такая простая душа, как ты, могла думать здесь об унитазах. — Лика берет меня под руку.

— Я бы грезила о том, как задержаться и хоть немного пожить такой жизнью, — честно признается Соня.

— Тогда сегодня живем, — пытаюсь поддержать девчонок. — До вечера мы здесь почетные гостьи. А дальше… — Нахожу взглядом Егора и замолкаю.

— Красавицы, приветствую! — кричит организатор вечеринки и спешит к нам навстречу. — Девочки, — Егор целует в щеки моих подруг, — я смотрю, вы сделали это!

Ко мне он не прикасается. Наоборот. Отступает на шаг и театрально прижимает ладонь к груди.

— Что ж ты сразу не сказал, что фамилия у тебя Рокфеллер? — спрашивает Лика, пока я спешно прикидываю, куда сбежать от такого пристального внимания. — А то вечно на старом минивэне с горой коробок.

— Рокфеллер у меня дядя, а я так… удачно прижился, — разводит руками Егор.

— Вау, у нас здесь еще и дядя? — Глаза Лики хищно вспыхивают, а розовый язычок мажет по пухлым губам.

— Кстати, да… Он дома? — Невольно отступаю назад.

Я готова к встрече с музыкантами и друзьями Егора, готова даже к пытливым взглядам их жен и подруг. Но до дрожи боюсь увидеть Леонаса Рауде.

Можно сказать, это паранормальной страх. Для него нет причин и поводов. Рауде не сделал мне ничего плохого. И все же… не хочу проверять нервы на прочность.

— Все схвачено, красотки! Гуляем без дяди! — радостно сообщает Егор. — Лео последние дни в разъездах. Он новый клуб покупает. Пятый. Хочет сделать самую современную сеть ночных клубов в стране.

— И ты уверен? Планы не поменяются? — чувствую себя занудой.

— На девяносто девять процентов. И даже если явится, мешать не станет. Вопрос с вечеринками у нас решен уже давно. У него в спальне свои развлечения. У меня здесь свои.

— Надеюсь, что так. — Слова о спальне и развлечениях почему-то цепляют. От них становится так же горько, как от интереса Лики. — Раз у вас все решено, давай праздновать!

Ставлю мысленный блок на Леонаса Рауде и машу рукой музыкантам.

Большая шумная компания Егора принимает нас как давних знакомых. Девушки подсказывают, где можно оставить вещи и переодеться в купальники. Парни угощают пивом и зовут в бассейн.

— Ты помнишь, где моя комната? Можешь бросить все там, — громко сообщает Егор, когда мы уже подходим к крыльцу.

До этого момента у меня еще были сомнения относительно его планов. Не хотелось верить в пророчества подруг. Теперь все становится слишком прозрачным.

— Как я и сказала, — усмехается Соня.

— У кого-то этой ночью может случиться первый секс, — нараспев произносит Лика.

В мыслях о сексе я сама не замечаю, как мы с девчонками переодеваемся в одной из спален. Не ощущаю ступеней под ногами, спускаясь назад к гостям. И в каком-то забытьи общаюсь с парнями из группы.

Отдых, на который я настраивалась с самого утра, неожиданно превращается в обязанность похлеще уборки. И лишь внезапный концерт, который стихийно организуют музыканты, спасает от побега.

— Егорка сегодня на подтанцовке! — Огорошивает всех басист. — У нас завтра прослушивание. Ему нужно беречь голос.

Накидывая на плечо ремень гитары, он подмигивает клавишнику.

— Ева! Это тебе! — Тот вручает мне микрофон и садится за синтезатор. — Покажи этому салаге, как нужно петь!

— Ребята, да я даже текстов не знаю. — От шока забываю обо всех своих страхах.

— Выдать нашей новой звезде склерозную тетрадь! — утянув моих подруг на огромный надувной диван, командует Егор.

Кто-кто, а он, кажется, совсем не удивлен подобной рокировке. В глазах черти, на губах ухмылка.

— Пожалуйста! — Ударник протягивает пухлый блокнот и, не дожидаясь, когда я решусь, сам включает мой микрофон.

Дальше становится совсем легко. Знакомая мелодия заставляет сердце биться в одном ритме с ударными. Словно чей-то чужой, из динамиков, раздается мой голос:

Музыканты, как играли, так и продолжают играть. Гости танцуют. Пиво течет рекой, и только я одна выпадаю из этого праздника жизни.

Не могу больше ни петь, ни улыбаться. От напряженного взгляда карих глаз меня буквально клинит. Сжав микрофон, смотрю в окно и чувствую, как по телу в разные стороны разбегаются мурашки.

Дикое состояние.

Умом понимаю, что мне не нужно переживать из-за присутствия дяди Егора. Я такая же приглашенная, как и все. Но оправдания не работают. Под внимательным взглядом Рауде скромный купальник вдруг начинает казаться вульгарной тряпкой, собственное тело — угловатым и некрасивым. А голос — вороньим карканьем.

Безумно хочется надеть на себя платье или укутаться в полотенце. Отложив микрофон, я так и делаю.

— Что-то холодно, — беру пушистое белое полотенце и заворачиваюсь в него от груди до бедер.

— Ничего себе! — Егор поднимается с дивана и идет ко мне. Совсем замерзла? — Обняв, целует в висок.

— Купальник мокрый. Холодит.

Облизав губы, открываю рот, чтобы сказать: «Пойду, переоденусь». Но в глазах Егора что-то меняется.

— Вечеринка закончена! — объявляет он, не оборачиваясь. — Дальше каждый по себе. Дом в вашем распоряжении.

Егор ведет себя так, будто он здесь главный, и в гостиной нет никакого дяди.

— Мы с девчонками вызовем такси.

Я прекрасно помню, что Соня и Лика мечтают задержаться. Для них эта вечеринка — ожившая сказка. Шоу, на которое не зовут таких, как они. Однако мне слишком тревожно. Не по себе от присутствия Рауде и прикосновений Егора.

— Не спеши, — шепчет он на ухо. — У меня для тебя подарок.

— Ты и так задарил… нас.

— Настоящий талисман необходимо баловать. А такую девушку, как ты, баловать особенно.

Горячая мужская рука смещается со спины на поясницу. Егор по-хозяйски мягко толкает меня вперед.

— Нет… — Я все еще надеюсь увернуться. — Уже поздно, а у меня работа, учеба и…

Я активно пытаюсь придумать что-нибудь еще, найти уважительную причину для побега. Но всегда внимательный и заботливый, Егор, похоже, вообще ничего не слышит.

Под свист и смешки друзей, он уверенно ведет меня мимо зоны барбекю, мимо огромных окон гостиной, в которых больше никого не видно. К дому.

Борясь с собой, я с трудом передвигаю ноги. Все еще на что-то надеясь, кошусь взглядом в сторону подруг, ищу хоть какую-нибудь причину остановиться.

— Не бойся. Я тебя не съем. — Словно чувствуя мое состояние, Егор начинает действовать активнее.

Как только переступаем порог дома, он подхватывает меня на руки и с удивительной легкостью для его худощавой фигуры взбегает со мной по лестнице на второй этаж.

Когда захлопывается дверь спальни, волнение достигает своего пика. Оно опутывает невидимой веревкой с головы до ног и лишает сил.

— Ты очень красивая, — голос Егора хрипит, а ладони скользят по телу. — Такая сладкая и настоящая, что не верится.

— Ты тоже… красивый.

Я не знаю, что говорить и что делать. В фильмах такие моменты выглядят эффектно, а в реальности… в голове царит хаос.

— Я весь день мечтал остаться с тобой наедине. Все эти гребаные две недели. Чуть дожил. — Гладит подушечками пальцев мои щеки, обводит губы, заставляет их раскрыться.

— Ты говорил о подарке, — пытаюсь отвлечь его. В моем состоянии лучше казаться алчной, чем испуганной.

— Сладкая моя, я подарю тебе все, что захочешь. — Целует в щеки. Незаметно снимает с меня полотенце. — Хоть луну с неба.

— Я не уверена, что готова.

Девчонки предупреждали, что Егор захочет большего. Я сама догадывалась об этом. Он столько ухаживал за мной, устраивал прослушивание, сдувал пылинки. Только дура могла верить, будто все это лишь из-за того, что я принесла группе удачу.

Я обязана была понимать, чем закончится этот вечер. И все же… теряюсь. Одна часть мозга говорит: «Беги. Ты его даже не любишь!» А другая смеется над первой: «И как ты скажешь ему «нет»? Где еще найдешь такого принца на белом коне?»

— У тебя никого не было раньше? — Егор прижимается лбом к моему лбу. Целует в нос.

До слез обидно, что он не умеет читать мысли. Слова «не было» приходится выталкивать из себя через силу, как что-то позорное.

— Золотая девочка. — Горячий язык касается моих губ, повторяет движения пальцев.

Это еще не поцелуй, прелюдия к нему, но сердце замирает от интимности.

Боясь показаться трусихой, я кладу руки на мужские плечи. Ломаю себя, заставляя расслабиться.

— Хочу тебя. — Егор вжимает свои бедра в мой живот. Позволяет ощутить налитый член. — Черт, я так давно тебя хочу, что крышу сносит. — Тянет в стороны лямки купальника.

— Мы можем еще немного подождать? — Сама не знаю, как решаюсь на этот вопрос.

— Ты убиваешь меня, детка.

Попытка сорвать стоп-кран ни к чему не приводит. Как и на улице, Егор меня не слышит. Его губы покрывают поцелуями плечи. Руки уверенно тянут вниз несчастный купальник.

Наверное, нужно поддаться. Отключить комплексы. Не ждать, что почувствую нечто особенное, со звездочками перед глазами и крыльями за спиной.

«Это всего лишь секс», — слышу в голове веселый смех Лики.

«Он лучший кандидат для первого раза», — вторит ей внутренний голос.

— Можно мне хотя бы в душ?.. — Цепляюсь за эту просьбу как за спасательный круг.

— Что ж ты такая упрямая?! — шумно вздыхает Егор и нехотя выпускает меня из кольца своих рук.

Стоит остаться одной, внутри будто что-то лопается. Трясущимися руками, я закрываю дверь на защелку. И на ватных ногах становлюсь под душ.

Следующие несколько минут превращаются в пытку.

Поначалу Егор терпеливо ждет. Сквозь шум воды я слышу тяжелые шаги, какой-то шелест и удар. Потом, вероятно, его терпение лопается.

— Русалка, ты выходить собираешься? — первые слова звучат ласково. В них нет ни злобы, ни раздражения.

В ответ так и хочется открыть дверь и еще раз попросить подождать, сохранить нашу уютную френдзону. Но что-то подсказывает, третья попытка закончится такой же глухотой, что и две предыдущие.

— Детка, у тебя там все в порядке? — На смену спокойствию приходит тревога.

Егор стучит в дверь и нервно дергает ручку.

— Все хорошо, — я, наконец, нахожу силы разлепить губы.

— Я тут заждался тебя. — Егор сильнее барабанит в дверь. Кажется, вот-вот вынесет ее плечом или ногой.

— Прости меня.

В комнате я еще верила, что решусь. А здесь от уверенности не остается и следа.

— Охренеть! Ты что, продинамить меня решила?

— Я. Не. Могу. — Из лейки под потолком льется горячая вода, а меня трясет как от холода.

— Коть, что за детский сад? Это ж я! Ты меня знаешь, я тебя знаю. Все будет круто.

— Я ошиблась. В себе. — Соскальзываю по стене на пол.

— То есть, две недели все было ОК. А сейчас, когда завела меня до отказа… в кусты?

Не узнаю своего Егора. Да, я видела, как он пил. Бутылку или две. И все равно… там за стеной, словно кто-то чужой. Опасный и жестокий.

— Я говорила тебе, просила… — Кусаю губы.

— Пиздец! Ева, ты серьезно? — впервые за долгое время Егор называет меня по имени. — Я завалил дорогими шмотками этих твоих блядей, разрешил им прийти на свою вечеринку, бухать с моими лучшими друзьями. А ты, как малолетка, включила заднюю?

— Прости, что подвела тебя. — Обхватываю руками плечи.

Больше всего хочется сейчас прижаться к груди друга, выслушать очередную его интересную историю, сделать глоток остывшего чая, посмотреть на огни ночного города… Мне бы хоть на минуту оказаться в той безопасности.

К сожалению, детские игры в песочнице закончились.

Не знаю, сколько времени я нахожусь в ванной. Может, час. Может, два.

Когда от воды собираются морщинки на пальцах, выхожу из душа и укутываюсь в огромный, как палатка, белый халат. В нем, прижавшись бобком к стене, сижу на полу и словно чего-то жду.

Уставший мозг больше не пытается оценивать ситуацию или искать выходы. Временами я проваливаюсь в странное подобие сна, просыпаюсь от непонятных звуков где-то в глубине дома и как на распятие смотрю на дверную ручку.

Ближе к середине ночи ночевка на полу становится невыносимой. Боясь встречи с Егором, я осторожно открываю дверь и высовываю голову в комнату. Там, к счастью, никого.

На тумбочке — выгоревшая до основания свеча. На полу бесформенной тряпкой — мой купальник. Посреди кровати — нетронутая пачка с презервативами.

— Все хорошо, — шепчу я себе, поднимая купальник.

Его, как и остальные наряды, нужно вернуть. Не представляю, как я буду объяснять это девчонкам. Последнее, что хочется им рассказывать — правда.

Коридор встречает меня прохладой, будто кто-то включил на полную мощность кондиционер и умышленно выстуживает дом. Еще он встречает музыкой. За толстыми стенами спальни я не слышала никакой мелодии, но здесь звуки рояля окутывают невидимым облачком и заставляют вздрагивать.

Хреновая новость! В сонном царстве есть кто-то неспящий. Учитывая количество музыкантов, пришедших на вечеринку, трудно угадать, кто именно посмел прикоснуться к роялю. Это может быть и клавишник, и заменявший его пару раз на репетициях басист, и Егор.

Встреча с последним станет для меня настоящей проблемой. Второй раз он точно не позволит никуда сбежать. А устраивать публичную ссору… после такого от меня отвернутся и музыканты и, возможно, соседки.

Не знаю, что предпринять и как выбраться из дома. С минуту я стою на месте, пытаясь сочинить новое оправдание. Нервно мну ремешок халата. И вдруг внезапно понимаю — музыканты группы ни при чем.

Если бы сегодняшнюю ночь можно было переложить на ноты, она звучала бы именно так. Как невероятная Арктическая элегия одного знаменитого итальянца.

Не самая сложная композиция, и не самая легкая. Однако ни клавишник, ни басист, ни Егор не смогли бы сыграть ее так чисто, свободно, идеально чувствуя каждую ноту, как играл неизвестный пианист.

Рауде!

От догадки подкашиваются ноги, и мой ненормальный мозг вместо того, чтобы позволить отступить, толкает вперед. К лестнице. К роялю. К темноволосому мужчине в белой рубашке с закатанными рукавами.

— Извините, — хриплю, когда он поднимает голову и останавливает на мне свой взгляд. — Я думала, все спят… — Мысленно посыпаю голову пеплом.

— Не все. — Рауде прекращает играть. Красивые руки с длинными узловатыми пальцами замирают над клавишами.

— Вы… Вы оч-ень хо-рошо играете. — Какого-то черта во мне просыпается заика-болтушка. — Эйнауди, да? Арктическая элегия.

Я поплотнее запахиваю халат и опускаю взгляд на свои босые ступни.

Словно это выше его достоинства, Рауде не отвечает. Я чувствую, как он смотрит на меня. Замечаю, как делает глоток янтарной жидкости из пузатого бокала. Слышу, как хмыкает своим загадочным мыслям.

— Простите, — Суетливо приглаживаю волосы.

Все же нужно убраться отсюда. В гостевой спальне на первом этаже лежат мои вещи и телефон. Стоит забрать их, отыскать девчонок и вызвать такси. Желательно тихо, чтобы не разбудить Егора или кого-то из его…

Закончить свою мысль я не успеваю. Рауде придвигает к своему стулу еще один и приглашающе хлопает по сиденью. Опять без слов.

Прикованные к полу ноги вновь становятся свободными и легкими. Чтобы преодолеть несколько метров до Рауде, мне хватает одного вдоха.

Всполошенные извилины тут же придумывают очередные глупые вопросы — подначивают спросить, удалось ли починить сломанную банкетку, и где она делась. Но я вовремя прикусываю язык. Выпрямив спину, сажусь рядом с Рауде и прячу подрагивающие ладони в длинных рукавах халата.

Словно решил довести меня до нервной комы, господин продюсер продолжает молчать. Вместо слов его пальцы снова ложатся на клавиши, и комната наполняется новыми звуками.

На этот раз он исполняет не Эйнауди. Что-то незнакомое. Простое для классики и слишком мелодичное для эстрады. Возможно своё…

Повторив мелодию два раза, Леонас замирает, а его взгляд останавливается на рукавах моего халата.

Забыв дышать, я медленно высовываю руки. Никогда в жизни я не сочиняла музыку с кем-то на пару. Чужая фантазия всегда сбивала, мешала рождаться своему. Но мелодия Рауде непривычно затягивает.

Вместо повтора или новой композиции я продолжаю его импровизацию. Подбираю аккорды так легко и смело, как не делала этого даже в музыкальной школе. И уже скоро с удивлением замечаю, что Большой босс музыкального мира подхватывает за мной.

Рауде играет так, будто слышал эту мелодию не раз. Он ничего не меняет. Вместо новых связок добавляет ритмические вариации. Делает из первого пришедшего мне в голову мотива что-то большее, настоящее произведение.

Это все настолько неожиданно и красиво, что забывается весь кошмар сегодняшней ночи. Я больше не думаю о Егоре, не боюсь его появления и не стыжусь своей детской реакции на попытку сблизиться.

Рядом с Рауде происходит что-то волшебное. Мне так легко с этим сложным мужчиной, что за спиной раскрываются те самые крылья.

— Спасибо, — стыдливо произношу я, когда мы заканчиваем, и Леонас берет свой бокал.

— Не «извините»? — Выгибает левую бровь. — Уже лучше!

— Я, наверное, достала вас своими извинениями. — Щеки вспыхивают, а губы разъезжаются в улыбку.

— Это было… необычно. — Рауде берет меня за подбородок и заставляет поднять голову вверх.

Несколько мгновений он смотрит на меня, а я на него. Подмечаю тонкие морщинки в уголках глаз, едва заметный шрам над левой бровью и пару седых волос в черных, как смоль, вьющихся волосах.

— Егор… Он сказал, что из вашей группы скоро уйдет солистка. Клянусь, я не знала об этом заранее, — признание само срывается с губ. — И то прослушивание… Я не просила о нем. Музыканты уговорили меня спеть, а я не смогла отказать. Если бы я догадывалась, что в зале есть кто-то еще, ни за что не стала бы…

Не договорив, я замолкаю. Не знаю, почему, мне важно, чтобы Леонас поверил. Больше всего на свете я хочу услышать: «Хорошо», «Знаю» или что-нибудь еще. Согласна даже на кивок. Только ему, кажется, все равно.

— Я просто убиралась в этом доме, — шепчу, так и не получив ответ. — А потом случайно познакомилась с вашим племянником. Ничего больше. — Облизываю губы. — Совсем ничего.

Опустив голову, медленно встаю.

— Это все не так красиво, как может показаться, — внезапно произносит Рауде. — Мой племянник слишком много на себе взял.

— Он, наверное, хотел, как лучше… Но у меня учеба, родители и работа.

— Умница. Хорошим девочкам не место в шоу-бизнесе. Там настоящая грязь. От нее не отмоешься.

От фразы о хорошей девочке за ребрами начинает колоть.

— Я и не попрошусь…

Неделю я обижалась на этого непостижимого мужчину из-за слов о посредственности. Старалась доказать себе, что меня не волнует мнение великого продюсера. А на деле…

Выходит, он заботился?

Хотел уберечь меня?

Так вот грубо, жестко… почти как в нашу первую встречу, когда запретив работать, отправил ужинать.

— У тебя все мысли транслируются на лице крупным шрифтом. В курсе?

Впервые за все время нашего знакомства я вижу улыбку на лице Леонаса. Безумно красивую, дерзкую, делающую этого бога музыкального мира молодым и человечным.

— Вы же не прочли там ничего постыдного? — Ума не приложу, откуда берется смелость.

— Тебе лучше не знать, что я прочел. — Словно потерял ко мне интерес, Рауде поворачивается к роялю. — А сейчас поезжай туда, где ты живешь. Такси оплачено в любой конец города. Нужно будет лишь разбудить водителя. За три часа ожидания он, наверное, уснул.

— Вы вызвали для меня… — Мозг отказывается переваливать новое открытие. — Еще тогда… — В горле ком. — Когда мы с Егором ушли…

Кажется, теперь горят не только щеки, но и все, что спрятано под халатом.

— Золушка, твоя карета скоро превратится в тыкву.

Рауде наигрывает новую мелодию, ту самую песню, с которой я вчера начала свой мини-концерт.

В мыслях несутся строчки:

«Не такая, как все, я мечтал о тебе,

О твоей чистоте, загибаясь на дне,

Покорялся судьбе, растворялся в толпе,

И не верил опять, что могу…»

— Я ухожу… Да, — хриплю, задыхаясь от собственных эмоций. — Только нужно забрать вещи. Они на первом этаже. В гостевой спальне.

Ставлю запрет на мысли и воспоминания. Вначале выбраться отсюда. Выспаться. Прийти в себя.

— Не советую туда заходить.

— Там мой телефон…

— Твои подруги потом привезут. Егор проспится и обо всем позаботится. Обещаю.

Несмотря на насыщенную ночь, после возвращения в хостел я сразу же засыпаю. Сон спасает и от ненужных мыслей, и от встречи с соседками.

Когда просыпаюсь, за окном солнце, в комнате тишина, а на моей тумбочке записка, написанная красивым почерком Сони:

«Мы привезли твои вещи. Они в красном пакете на столе. К завтраку не жди. Уехали возвращать одежду».

Четыре коротких предложения, и внизу два раза: «Прости» и «Прости». Без пояснений и имен.

Вряд ли прежняя тюменская я поняла бы хоть что-то. Пару недель назад я еще верила в людей. Нынешняя я сразу догадываюсь о причине двух «прости» и странной рекомендации Рауде не заходить за своими вещами в гостевую спальню.

Похоже, после моего отказа Егор нашел, с кем провести эту ночь. И явно не с женами друзей.

На самом деле — это так себе новости. Егор был первым парнем, который водил меня на свидания и оказывал знаки внимания. Наверное, правильной реакцией на такую быструю измену была бы обида. Но вопреки здравому смыслу я чувствую облегчение.

За мной больше никаких долгов. Никто не сможет предъявить мне ни одну претензию. А у девчонок была своя ночь в замке с принцем.

На этой радостной мысли я заканчиваю утреннюю рефлексию, всего на пару мгновении разрешаю себе вспомнить Рауде. А потом, подкрепившись парочкой бутербродов, еду на работу.

В первом доме уборка проходит как по маслу. Никто мне не мешает. Нет необходимости бегать в ближайший магазин за чистящим средством или пакетами для мусора. А вместо линяющего песика на красивом диване сладко спит кот модной лысой породы.

Довольная началом дня я почти не зеваю, когда приезжаю во второй дом. Однако тут удача отворачивается от меня на все сто восемьдесят градусов.

— А эта замарашка что здесь делает?! — Первое возмущение я получаю от хозяина дома. — Нахрена ты ей открыла? — натягивая штаны на огромный зад, обращается он к красивой молодой девушке с длинными белоснежными волосами и еще более длинными ногами.

— Милый, не я вызывала прислугу. — Девушка бросает ленивый взгляд в мою сторону и начинает обуваться.

— Лика, да какая разница, кто вызвал?! Сказала бы свалить! — рычит мужчина.

Я стою на расстоянии пяти метров от обоих, но они будто не замечают меня. Для них я как предмет интерьера или фикус.

— Да, конечно. Чтобы твоя жена стала выяснять, кто и почему отослал ее уборщицу, — фыркает Лика, и мне, наконец, становится понятно, откуда такое «радушие».

— А с прислугой, ты считаешь, лучше?! Мозг включать не пробовала?!

— Она поломойка, дорогой. Не сыщик и не адвокат.

— Блядь, да ты специально! — хозяин дома переходит на крик. — Решила раздобыть свидетельницу?

— Извините, — я решаю вклиниться. — Могу уйти, и прийти чуть позже. Будем считать, что меня вообще здесь не было.

— Видишь, какая сообразительная девочка! — тычет в меня пальцем красотка. — Никаких проблем. Будет молчать как рыбка.

— Если бы еще ты была такой сообразительной. — Мужчина застегивает ширинку и сразу же берет в руки свой мобильный телефон. Нервно что-то в нем проверяет.

— Дорогой, ну что ты так завелся? — Лика обнимает любовника со спины.

— Ты меня уже второй раз подставляешь. — Будто не хочет даже прикосновений, хозяин резко толкает ее в сторону.

— Это просто случайности.

— Перед этими случайностями ты спрашивала о разводе. — Мясистая мужская ладонь ложится на тонкое запястье любовницы.

— Ты от паранойи совсем обалдел? Жену будешь за руки хватать!

— Даже так?

— Мне больно!

— Будем считать, что ты наговорилась.

Не церемонясь, мужчина выводит девушку за дверь. Швыряет ей под ноги маленькую дамскую сумочку, а затем поворачивается ко мне.

— Я уйду сама. Не нужно, — подняв руки, пячусь к двери.

От шока сердце бухает в груди как ненормальное, а на душе скребется целая стая диких кошек. За две недели работы со мной не случалось ничего подобного. Похоже, черная полоса, начавшаяся вчера вечером, не желает заканчиваться.

— Чтобы ноги твоей здесь больше не было, — брызжа слюной, командует мужчина. — Нажалуешься жене, закопаю!

Мы одного роста, но когда он приближается, я ощущаю себя маленькой букашкой, беспомощным муравьем, над которым зависла огромная человеческая нога.

— Я и слова не скажу. — Чуть не падаю, зацепившись пяткой за порог.

— Не скажешь. — Хлопает дверь. — Пошли все вон! — доносится до меня истерическое сквозь стену.

Последняя несостоявшаяся уборка выбивает почву из-под ног. Я боюсь рассказывать о случившемся Валентине. Не надеюсь ни на какую оплату. И от расстройства приезжаю в университет на два часа раньше.

Учеба в этот день тоже не клеится. Лекции слушаю вполуха. На семинаре отмалчиваюсь и считаю минуты до последнего на сегодня звонка.

Не радует даже автобус, в кои-то веки пришедший по расписанию. К возвращению в хостел стресс и бессонная ночь нагоняют меня окончательно.

Мышцы щек болят от постоянного зевания, а веки такие тяжелые, что с трудом удерживаю глаза открытыми.

В таком состоянии думать получается лишь о кровати и восьми часах беспробудного сна. Однако, стоит мне присесть на матрас, раздается звонок от Валентины.

— Прости, геолог, — первое, что произносит она.

Это третье «прости» за день.

— Что-то случилось? — спрашиваю севшим голосом.

— Начальница запретила отправлять тебя на уборки. И потребовала вычесть сегодняшний день из твоего графика.

— Что?

— Иногда такое случается, девочка. Я тут, к сожалению, бессильна. — Валентина темнит.

— Это… из-за второго дома? Хозяин потребовал?

Я ничего не понимаю. Он ведь выгнал меня. Припугнул, чтобы молчала. Зачем еще и увольнять?

— Не знаю я, что там у вас случилось… Вернее, догадываюсь. Дело обычное. И все же работать с тобой мы больше не можем.

— Но другие клиенты… они ведь никогда не жаловались. — От усталости не могу даже заплакать.

— Девочка…

Слышу тяжелый вздох.

— Он меня в чем-то обвинил?

— Сказал, что ты украла его запонки, — нехотя произносит Валентина. — Золотые, мать их. С какими-то камнями.

— Это… ложь…

— Поверь, я в этом не сомневаюсь. Иногда эти гондоны так врут, что прибить хочется. Только деваться никуда. Они клиенты, и они всегда правы.

Когда слегла бабушка, мы с мамой почувствовали, как на нас обеих надвигается целая лавина хлопот.

Чтобы выплыть, я хваталась за любую подработку, какую можно было найти студентке, ухаживала за бабушкой. А мама взяла на себя еще одну ставку на работе.

Казалось, мы вот-вот выберемся, но проклятый китайский вирус внезапно свалил отца. С его болезнью надежда на прежнюю жизнь покрылась трещинами и рухнула.

Все это было совсем недавно. И вот сейчас опять я чувствую нечто похожее — приближение новой лавины, причем более разрушительной, чем прежняя.

Эти ощущения мешают уснуть ночью, преследуют меня днем, пока просматриваю объявления о работе и рассылаю резюме. Сбивают с мыслей во время учебы в университете.

Легче не становится даже вечером. А когда решаюсь позвонить родителям, лавина срывается и несет меня под откос.

— Привет, моя любимая девочка, — голос мамы звучит подозрительно тихо.

— Привет. Скажи, что у вас все в порядке.

Не хочу верить своим предчувствиям. Мне просто необходима хоть какая-то надежда на то, что я все выдумала или устала.

— Милая… — мама закашливается.

— Ты здорова? — вжимаюсь лопатками в бетонную стену за спиной.

— Я? Да. Нормально. Так, аллергия какая-то.

— У тебя никогда не было аллергии. — Не нравится мне эта ее ложь.

— Я не молодею.

— Мам, тебе всего сорок два! Пожалуйста, не нужно приписывать себя к числу немощных старушек.

— Иногда мне кажется, что я еще большая развалина, чем они, — смеется мама.

— Значит, все же что-то случилось…

За девятнадцать лет я научилась считывать ее эмоции на расстоянии по любым фразам. Сейчас мой внутренний датчик трещит как дозиметр возле атомного реактора.

— Мы с папой решили продать квартиру. Нужно будет, чтобы ты дала согласие, — словно нехотя, скороговоркой произносит мама.

— Продать?! Зачем?!

— Нас сейчас трое. Бабушка лежачая. Куда нам трехкомнатная? Поместимся и двушке. Меньше затрат, и дом можно будет выбрать возле поликлиники, чтобы папе было ближе ходить на процедуры.

— Мама, какая двушка? Нам в трешке было тесно. А процедуры… Они скоро закончатся. Дальше медосмотр и неизвестность. Может, с папы вообще инвалидность снимут, и нужно будет возвращаться на завод.

— Так он снова жить будет на этой своей работе. А нам двоим в хоромах куковать? — Слышу непривычные злые нотки в любимом голосе.

— После такой тяжелой болезни никто его на работе сутками держать не станет.

— Не станет… Никто… — С непонятной обреченностью выдыхает мама. — Но квартиру все равно нужно продать. У меня уже нет никаких сил в ней убираться и бегать из комнаты в комнату.

— Ясно. — Я решаю не спорить.

За маминой ложью явно скрываются какие-то серьезные проблемы. Сама она о них не расскажет, а если надавлю — расстроится еще сильнее.

— А у тебя как дела? Как учеба? Как твоя работа?

— У меня тоже все замечательно. — Бумеранг лжи летит обратно. — В университете ввязалась в интересный научный проект. На работе тихо и спокойно.

— Я так рада за тебя, доченька. Ты у нас такая умница. Все сама, без нашей помощи. И со всем справляешься.

Я не вижу маму, но, кажется, она плачет.

— Да, мама, не переживай! — Кошусь на кошелек, торчащий из кармана рюкзака. — Я хорошо устроилась. Наниматели добрые, работа легкая.

За время работы я скопила небольшую сумму. Мечтала купить какой-нибудь бэушный ноутбук взамен своего древнего. Работать на нем с каждым днем становится все труднее, но, кажется, пока придется потерпеть.

Разговор с мамой только усиливает мое предчувствие надвигающейся беды. Не зная, с какой стороны прилетит следующая плохая новость, я, как следует, готовлюсь к двум семинарам на завтра, рассылаю еще с десяток резюме и готовлю для девчонок свои фирменные сырники с морковкой.

Дела и учеба постепенно отвлекают от мыслей о маме и поиске работы. Оранжевые творожные кругляши получаются идеальными с виду и на вкус. А обилие вакансий вселяет веру в быстрое трудоустройство.

Вспомнив, что забыла сказать о денежном переводе, я ближе к десяти снова набираю маму. Однако в этот раз трубку снимает ни она, ни папа, а почему-то соседка.

— Здравствуйте, Инна Витальевна, а что случилось?

Пока нет ни одной причины для паники. Мама запросто могла забыть мобильный у Инны или попросить ее ответить, пока сама колдует над плитой. Такое уже было. Не раз! И все же сегодня от этой замены становится неспокойно.

— Мамка твоя в аптеку выбежала. У бабки давление скакнуло, а присмотреть некому.

— То есть? А папа?

— Ой, Евка, я тебя умоляю! Какой папа?! Он уже неделю здесь не живет. Как спутался с этой своей врачихой, так, считай, и пропал. Любовь там у него!

— Тетя Инна, вы сейчас ничего не путаете?

— Да что путать?! Пиздец здесь, Евка! Батяня твой по бабам на старости лет пошел. Отжился старый кобель, орлом себя возомнил.

— Боже… Папа… он не мог. — Горло перехватывает.

Я отчетливо помню, как мама с папой обнимали меня, провожая в Питер. Помню, как радовалась, что они у меня такие дружные и мне не страшно оставлять их одних.

— Он у тебя королем жить привык. Обед из трех блюд, пироги два раза в неделю да еще порядок в доме такой, словно у вас здесь операционная. А после того, как мать с работы выгнали, красивая жизнь накрылась медным тазом.

— Маму уволили? — Это настоящий водопад жутких новостей.

— Сразу после твоего отъезда в Питер. Вначале хотели на нее недостачу повесить. Потом согласились на увольнение по собственному желанию. Выперли твари без выходного пособия. Бабка на нервной почве чуть богу душу не отдала. Все деньги, что были, на лекарства ушли. Сейчас мамка квартиру разменяет, хоть долги сможет раздать.

— Так квартиру она из-за этого продает… — Хочется бросить все, купить билет и рвануть к маме. Обнять ее и пообещать, что все будет хорошо.

— Знаешь, Евка, я и так тебе уже слишком много всего рассказала. Лучше тебе у мамки остальное узнать. А еще лучше… — Она на миг замолкает, будто задумывается. — Бросить свой институт. Вернуться домой. И устроиться на нормальную работу.

Когда начинаются короткие гудки, я роняю телефон и падаю на подушку.

По ощущениям — в груди дыра. Еще недавно я переживала из-за расставания с Егором и несправедливого увольнения. Думала, что в моей жизни наступила черная полоса. А сейчас понимаю, что на самом деле все было не так уж плохо.

Я бы спаслась другой работой, нашла бы новых друзей. Я бы выбралась… Только сейчас эти планы теряют смысл. Тетя Инна права — нужно собирать чемоданы и ехать домой.

— Справлюсь, — говорю вслух, а по щекам начинают течь слезы. — К учебе можно будет вернуться и позже, — пытаюсь врать и не верю.

От боли за себя, за маму и за бабушку хочется выть навзрыд. Мечтаю хоть раз за все эти дни выпустить проклятые эмоции. Но стоит мне взять в руки рулончик туалетной бумаги, в комнату входят соседки.

— Ева, что случилось? — бежит ко мне Лика.

— Евочка, ты из-за нас? — всплескивает руками Соня.

— Нет, это так. Накатило. Не могу остановить. — Закрыв лицо руками, плачу еще сильнее.

— Ев, я тебе клянусь, мы не собирались с ним спать, — обнимая меня за плечи, признается Лика.

— Мы вообще ни с кем не собирались, — поддакивает Соня.

— Как только все закончилось, обе ушли в спальню и решили хоть раз нормально отдохнуть. Без всяких…

— А через полчаса твой Ромео сам пришел к нам в комнату. Сказал, что ты его продинамила и ему плохо.

— Я и не представляла, что так закончится. Мы ему просто посочувствовали. — Лика забирает бумагу и начинает стирать слезы с моего лица.

— Развлечь пытались, — всхлипывает Соня. — Я даже анекдот вспомнила. Не пошлый. А потом Егор потянулся…

— Мы так виноваты перед тобой. Думали, что у вас все закончилось.

— Как последние идиотки поверили ему, когда сказал, что ты его не любишь.

— Прости нас, пожалуйста. Если бы мы только могли догадаться, что тебе будет так плохо…

— Я бы его лично кастрировала, — шепчет всегда мирная и добрая Соня.

— А я бы вызвала нам всем такси. Чтобы убраться оттуда. — Лика гладит меня по голове.

— Девочки… — От этой заботы горе накрывает еще сильнее. Где я в Тюмени найду себе таких бабочек? Кто будет так успокаивать, переживать и возить по магазинам.

— Не злись на нас, умоляю… — Соня тоже начинает плакать.

— Я… Я не злю-сь, — заикаюсь от слез. — Я… Я вам сыр-ни-ков нажа-рила. — Взглядом указываю на большую тарелку. — С мор-ков-кой. По мами-ному реце-пту.

— Сырников? Так. Стоять! Ты что, на нас не злишься? — удивленно спрашивает Лика.

Она первая из нашей слезливой компании, кто завязывает с сыростью под глазами и быстро приводит себя в порядок.

— Нет. — Вращаю головой.

— А истерика в честь чего? — хмурится подруга.

— Я уез-жаю. На-зад, в Тю-мень.

— В какую еще Тюмень? — округляет глаза Соня.

— До-мой. К ма-ме.

— Охренеть новости! — Лика берет из тарелки сырник и, откусив кусочек, садится рядом. — Подруга, ты головой не ударялась?

— Нет.

— Ну раз нет, тогда… — Лика забирает тарелку со стола. Угощает сырником Соню и кивает мне: — Рассказывай!

Как ни странно, после рассказа на душе становится легче. Девчонки вылили ведро помоев на папу, поохали из-за маминого увольнения и умудрились впихнуть в меня парочку сырников.

— Я скопила немного денег. На ноутбук собирала. Вышлю их маме, но на долги наверняка не хватит.

— Если дело дошло до продажи квартиры… Не хватит, — кивает Лика.

— Еще… можно взять академический отпуск. На год. Правда, сомневаюсь, что мы успеем разобраться со всеми долгами. — Растерянно смотрю на подруг.

— Слушай, если основная проблема в деньгах, то, может, не уезжать? — спрашивает Лика.

— Мама осталась без работы. И с бабушкой все плохо. Кому-то нужно зарабатывать, а кому-то смотреть за бабулей.

— Ты уверена, что сможешь там заработать больше, чем здесь? Это все же Питер! Тут другие возможности.

— Я об этом не думала, — сознаюсь. Слова тети Инны сработали как приказ, которому нельзя не подчиниться. После них мысленно я уже собрала чемоданы и купила билет. — Хочется быть поближе к маме. Помогать ей.

— Да, это понятно. Вот только там ты будешь серьезно терять в деньгах, да и с перспективами есть вопросы.

— Пока что я теряю здесь. — Опускаю взгляд. — То одно, то другое.

— Слушай, найдешь ты что-то новое! Разошлешь еще пару десятков писем с резюме, и получишь место. Ну а если быстро не выйдет…

— Можно, конечно, и к нам, — вмешивается в разговор задумчивая Соня.

— К ва-м? — я снова начинаю икать.

— Это она шутит! — успокаивает Лика. — Соня у нас такая шутница! Специалист по анекдотам и глупостям. — Она бросает суровый взгляд на подругу и цокает.

— Мне понадобится очень хорошая работа. Чтобы содержать себя, маму и бабушку, придется мыть полы круглосуточно, — кусаю губу.

— Или не мыть. А найти что-то посерьезнее, — важно произносит Лика. И сразу после ее слов в дверь кто-то случится.

— Барышни! — доносится голос Риты. — Там к нашему географу парень пришел. Умоляет выйти. Клянется, что у него важное дело, и он готов ждать до ночи.

— Детка, даже не представляешь, как я рад тебя видеть! — Егор встречает меня прямо у двери. В руках у него огромный букет белых роз и плюшевый заяц с печальными глазами.

— Привет. — Опираюсь плечом о дверной косяк. Пока я не готова бросаться в объятия или изображать счастье.

— Я с охрененными новостями!

От слова «новостями» я вздрагиваю. Этого «счастья» нынче стало как-то много.

— Ты написал новую песню?

— Нет! — Егор берет меня за руку. Заглядывает в глаза. — Гадай еще!

— Очередные клиенты оставили тебе суши. И ты привез их нам?

— Хорошая попытка! И… мимо.

— Жаль, девчонки были бы счастливы.

— Намек понял. Через полчаса привезут самые лучшие! И для тебя, и для подружек.

Он выжидающе смотрит. Совсем как раньше. Будто и не было ничего в проклятом особняке.

— Твой дядюшка совсем съехал, и ты теперь король вечеринок. — Решаю продолжить эту глупую игру.

— Детка, я хреновый король вечеринок. И к тому же последний придурок, умудрившийся потерять такую девчонку. Но ты опять мимо.

— Тогда остается лишь астероид.

— Почти! — Егор закрывает глаза и произносит на одном дыхании: — Компания «Сони» предложила мне контракт!

— Что?!

— Одна из лучших студий звукозаписи в Лос-Анджелесе. Договор сразу на три года с туром, промо и участием в пяти конкурсах.

— То прослушивание… Вы прошли? — от радости забываю обо всех обидах.

— Да! Я отправил им англоязычный альбом ещё месяц назад. Особо ни на что не надеялся, а тут… Прослушали, и сразу контракт!

— На три года… — улыбаюсь.

— Ты рада? — Егор становится серьезным.

— Конечно. Я очень за тебя рада. Ты заслужил.

Как бы ни сложились наши отношения, прежние две недели были такими счастливыми только благодаря этому несносному парню.

— Спасибо, родная. — Он обнимает меня.

— А группа?

Перед глазами встают лица ребят. Они так надеялись на тур вместе. Басист даже купил себе новую гитару.

— Ребята тоже будут рады. Они поймут, я уверен.

Егор ничего не объясняет, но и без этого понятно. В новой стране найдутся свои музыканты. Продюсеров интересуют лишь певцы.

— Да, конечно, — отчаянно напрягая мышцы лица, я снова растягиваю губы в улыбку.

— Вот увидишь, я стану звездой, и ты будешь мной гордиться. — Егор протягивает букет и зайца.

— Уже. Горжусь. — Переносицу опять ломит. Какой-то слезливый вечер.

— Ты тоже станешь звездой. — Егор приближает свое лицо к моему. С секунду смотрит, изучающе, внимательно, словно хочет поцеловать. И отступает.

— Обязательно. Официанткой года, — вырывается из груди со смешком.

— Через три дня у дядьки начнется кастинг в группу. Я уже замолвил за тебя словечко перед его помощницей. Она сможет убедить этого упрямого индюка, если он второй раз заартачится.

Две недели спустя

— Сукин сын! Гад! Чудовище! Да что он о себе возомнил?!

С этими криками из зала, где уже третий час идет кастинг молодых певиц, вылетает очередная красотка. Семнадцатая.

В отличие от предыдущих, у этой кроме модельной фигуры и силикона имеется еще и голос. Во всяком случае «сукин сын» и «чудовище» прозвучали звонко, тягуче и с душой.

— А в тебе уже, что этому козлу не понравилось? — интересуется у красотки предыдущая неудачница.

— Я для него, видите ли, слишком яркая. А мой вокал, мой голос… — девушка карикатурно машет ладонями перед глазами, — … он сказал, что обезьяна споет не хуже. — Всхлипывает. — С обезьяной меня сравнил. Подонок!

До этого я уже догадывалась, что подготовилась неправильно. Макияж, над которым Соня и Лика трудились целых два часа, новые модные юбка и топ, купленные в секонд-хенде — все это лишняя трата времени и денег. Шла вторая неделя кастинга, а ни одна из идеально одетых и накрашенных красоток не смогла зацепить Рауде.

Девушек не спасали ни голос, ни внешность, ни готовность отдаться прямо на паркете посреди зала. Мне, с ростом метр шестьдесят пять, без крутых изгибов и с обычным русым хвостом вообще ничего не светило.

— Ладно, раз он так не любит яркость… — произношу под нос и бодрым шагом направляюсь в сторону туалета.

Спустя несколько минут выхожу оттуда совершенно другой девушкой. Вместо новых вещей на мне старые джинсы и черная майка, а не лице — рот, нос, губы и все остальное, обычное мое, без грамма косметики.

Ошарашенные странным «преображением» красавицы расступаются передо мной, как перед чумной. Зареванная «семнадцатая» крутит пальцем у виска. А я впервые за несколько часов ожидания чувствую себя нормально.

«Если нет, то нет», — успокаиваю себя мысленно и, дождавшись, когда из зала вылетит «девятнадцатая», иду к заветной двери.

За прошедшую неделю я прошла четыре собеседования и отправила с полсотни резюме. Если бы не долги, все было бы отлично. Я смогла бы быстро устроиться и продолжить учебу. Однако сумма, которую озвучила мама, вернула меня с небес на землю.

В Питере не было работы, способной спасти нашу квартиру. Ее не нашлось бы и в Москве. В отчаянии я даже позвонила Валентине. Рассказала ей все, что со мной произошло и о ситуации дома.

Это был очень трудный разговор. Целый час болезненных вопросов и ответов, не оставивших мне никаких надежд.

После этой беседы предложение Егора перестало казаться глупой шуткой. Возможно, это был мой единственный шанс, и стоило попробовать.

— Если не прокатит, мы сами купим тебе билет в Тюмень, — торжественно пообещала Лика, провожая меня в концертный зал, где проходил кастинг.

— Ну, или милости просим на нашу стометровку, — с веселым смехом подбодрила Соня.

Этих напутствий хватило, чтобы преодолеть страх и войти в здание. На них я продержалась три часа под дверью.

И лишь сейчас чувствую волнение.

В ожидании встречи с Рауде сердце бьется как ошалевший ударник. Ноги становятся ватными, и только врожденное упрямство не позволяет сбежать.

— Здравствуйте, — глухо произношу я, входя в просторный зал.

— А она что здесь делает? — Рауде резко встает из-за стола и поворачивается к другим участникам жури, к пожилой худощавой, похожей на Шапокляк даме и улыбающемуся круглолицему мужчине в очках.

— Егор попросил, чтобы мы прослушали девочку, — скрипучим голосом говорит дама. Вероятно, она и есть та самая помощница.

— Хм. Даже так?!

Губы Рауде сжимаются в нитку.

— Но, если тебе неинтересно… — Шапокляк окидывает меня пристальным взглядом с ног до головы. Будто замечает что-то интересное, она едва заметно улыбается. — … могу позвать очередной клон Бузовой-Лопыревой.

— Какой по счету? Трехсотый? — Рауде отходит к окну. Засовывает руки в карманы брюк.

Мы не виделись с ночи в его доме. Чуть больше недели, но мне почему-то кажется, что год или два. За это время я из непутевой уборщицы превратилась в безработную с проблемами. А он… осунулся и похудел.

— Впереди не меньше. — Равнодушно жмет плечами помощница. — Местные пластические хирурги работали, не покладая рук. А нам теперь на это смотреть и слушать.

— Умеешь вселять оптимизм!

Рауде с явной неохотой возвращается на свое место. В зал он при этом не смотрит. Меня словно нет. Я номерок… какая-то дурочка между девятнадцатой и двадцать первой.

— Ты что застыла? Решила покорить нас своим молчанием? — сурово бросает мне Шапокляк.

— А музыка? — растерянно кошусь на музыкальное оборудование.

Я уже знаю, что придется исполнять один из хитов «Малины». Их пели все претендентки, которые были здесь до меня. Кто минуту, кто две. Но все под «минусовку», как на концерте.

— Никто не обещал, что будет легко, — сложив руки на груди, холодно поясняет Рауде.

— Удиви нас, девочка, — кивает мне Шапокляк. И будто с ней заодно молчавший до этого толстяк весело подмигивает.

— Хорошо. — Стянув с волос тугую резинку, я встаю посреди зала. — Попробую.

Музыка так и не включатся. Никто из троих не желает упростить мне жизнь. Они лишь смотрят. Напряженно, внимательно, заинтересованно — каждый по-своему.

А я пою.

Простенький мотив. Несложный текст о девушке и мужчине, который не способен на любовь. Первая песня группы, которая приходит в голову.

Я никогда не пела её раньше. Выучила перед кастингом как стихи и, судя по напряженному взгляду Рауде, попадаю в цель.

Подтверждение догадки приходит после первого куплета.

Словно мало для меня отсутствия «минусовки», на весь зал гремит новый приказ:

— Танцуй!

Мерзавец Рауде наклоняется вперед, всем видом демонстрируя нетерпение.

Не представляю, что именно он ждет. Хореографии на уровне Академии искусств или клубное гоу-гоу? Не знаю, к чему привык этот мужчина. Не мучая себя догадками, я ловлю собственную волну и без особых выкрутасов начинаю двигаться в такт.

Бедра, плечи, руки — все оживает. Стараясь сохранить дыхание и попадать в ритм, я пою припев, ещё один куплет. Танцую. Однако вместо «Достаточно» раздается следующий приказ:

— Я не слышу твой голос. Громче. И с самого начала!

Пытаясь понять, издевка это или интерес, я кошусь на Шапокляк. Вымаливаю взглядом подсказку. И чуть не подпрыгиваю от радости, заметив короткий кивок.

— Громче, я сказал, — повторяет Рауде.

Теперь я не сомневаюсь.

— Слушаюсь. — Быстро перевожу дыхание и начинаю с первого куплета.

Пою громче. Не останавливая движение ни на секунду, выкладывалась так, что, кажется, к финалу рухну охрипшей цаплей.

Когда заканчиваю, понимаю, что еще одну песню я не потяну. Можно будет сразу развернуться и выйди из зала. Но Рауде и не просит. Вместо издевательства над моими связками, он требует другое. То к чему я не готова. Совсем.

— Раздевайся, — заявляет он таким тоном, будто просит показать паспорт.

— Что? — Вздрагиваю.

— Одежду снимай.

— Вы шутите?

— Давай быстрее. Догола.

— Я… Это…

Мне нечего ответить на такую наглость. Щеки вспыхивают, а пальцы сжимаются на нижнем крае майки.

— Девочка, ты хочешь попасть в шоу-бизнес и боишься показать грудь? — в этот раз Рауде предельно спокоен и серьезен. Лишь сейчас он похож на того мужчину, с которым я импровизировала за роялем и которому клялась никогда не соваться на сцену.

— Ничего я не боюсь.

Мне горько вспоминать себя в прошлом. Но мысли о настоящем тут же заставляют действовать.

Трясущимися руками я стягиваю майку, спускаю джинсы и, проклиная крючки, расстегиваю скромный бюстгальтер.

— Трусы можно оставить? — ледяными пальцами прикасаюсь к резинке. Жду.

Судя по тому, как играют желваки на скулах Рауде, мои немодные натуральные прелести его не впечатляют.

— Петь нужно или можно одеваться? — Сдерживая слезы, я хватаю с пола свою одежду.

— Свободна!

Рауде отворачивается к окну. Снова! Как в тот момент, когда я вошла. Такой же отстраненный, холодный и непрошибаемый. Совсем не тот защитник, который заставлял меня есть и отправлял ночью на такси.

«Я подвела его, и он проучил», — объясняю себе, спеша к выходу. Смахиваю со щек слезы. Но стоит взяться за дверную ручку, за спиной раздается голос Шапокляк:

— Так не пойдет, Лео. Нам нужно поговорить.

В коридоре мое зареванное лицо никого не удивляет. Заботливая «тринадцатая» уже отточенным движением протягивает сразу несколько бумажных салфеток. А «двадцать первая», обогнув меня по большой дуге, подходит к заветной двери.

Никаких изменений. Конвейер унижений работает без сбоев.

— Он так месяц будет искать себе певицу. — «Тринадцатая» помогает мне надеть майку и передает рюкзак, который все это время стоял у стены.

— Переберет здесь всех, кого можно. Потом свалит искать в Москву, — презрительно фыркает «восемнадцатая».

— Не каркайте! Все он выберет! — змеёй шипит «двадцать первая». — Если вы петь не умеете, это не значит, что все такие!

Она гордо расправляет плечи. Нажимает на дверную ручку. Но вместо «можно» все мы слышим спор в зале.

— Ты меня хотя бы выслушай! У нее такой надрыв, такой типаж! — Узнаю голос Шапокляк.

— Нет, я уже сказал, что думаю по этому поводу, — со сталью в голосе отвечает Рауде.

— Это же находка!

— Найдем другую.

— Ты можешь хотя бы объяснить, почему так решил?

— Она тощая и ни фига не умеет танцевать. Мне этого достаточно. Пусть шурует на конкурс суповых наборов.

— Ты серьезно? В каком месте она тощая?

— Во всех.

— Господи, Лео… Ты взъелся на девочку из-за своего племянника?

— Да какой нахрен Егор?! Ему я трижды повторил «нет». Теперь ты решила вмешаться?

— Твой племянник еще тот нарцисс. Но у него есть глаза и уши. В отличие от тебя.

— Алла, я не собираюсь с тобой спорить или обсуждать Егора! Ева нам не подходит. Вопрос закрыт.

— Не подходит ему. Осел упрямый.

После этих слов слышится злой цокот каблуков, и дверь в зал распахивается настежь.

Что происходит дальше, я не вижу. Боясь стать участницей еще одного скандала, закидываю рюкзак на плечи и иду в сторону лестницы. Чтобы убраться отсюда поскорее, лечу вниз, не замечая ступеней.

На бегу сразу же прикидываю, на какую дату купить билеты в Тюмень, что оставить девчонкам и какой прощальный подарок купить Валентине.

Отвлекаюсь, чтобы не зареветь. И лишь когда ожидающие на первом этаже девушки начинают удивленно оглядываться, на секунду сбавляю скорость.

— Притормози, девочка, — позади раздается знакомый скрипучий голос, и меня без спроса хватают под руку.

— Вы? — не веря глазам, смотрю на Шапокляк.

— Фея. Крестная.

Помощница Рауде достает из и кармана сигареты и вытряхнув из пачки одну, указывает ею на тяжелую железную дверь концертного зала.

— Леонас, конечно, гений, только это не мешает ему быть упрямым бараном. — Разглядывая проезжающие мимо машины, Шапокляк делает первую затяжку.

— Думаю, у него есть причины. — Скрещиваю руки на груди. В спешке я не стала надевать бюстгальтер и теперь чувствую себя неудобно перед этой незнакомой женщиной.

— Причины… — Хмыкнув, Шапокляк протягивает мне обрывок белого листа. На нем незнакомый адрес. — С Егором он больше не живет. Кандидатки и там начали донимать, так что съехал на съемную квартиру. Сюда.

— Но… Зачем мне?

— Сегодня вечером съездишь к Лео и разберешься со всеми вопросами.

Предложение больше походит на приказ. От неожиданности я беру листок и лишь потом соображаю, что делаю.

— Ничего не получится. Он считает, что я встречалась с его племянником ради вакансии. Вы и сами знаете…

Шапокляк закатывает глаза.

— А это не так?

— Я даже не знала, что у Егора есть дядя! Когда мы познакомились, я ничего не знала о его семье.

— Конечно-конечно, — Шапокляк цокает, а потом вдруг замирает в задумчивости. — Хм… Впрочем, может дело и не в Егоре… — Бросает взгляд на часы. — В любом случае неважно. Адрес я тебе дала. Вечером он никуда не собирался. После всех этих кури… девушек будет отдыхать дома. Так что скатайся и разберись.

Я нервно сглатываю.

— Но что мне ему сказать?

Шапокляк снова закатывает глаза.

— Кто тебе сказал, что вообще нужно что-то говорить? Ты взрослая девочка! Как сможешь, так и реши. Для «Малины» ты идеальный вариант. У Егорушки глаз-алмаз. — Она делает новую глубокую затяжку и со снайперской точностью бросает сигарету в урну. — Еще неделю кастингов мои нервы не выдержат. Курить уже начала. Скоро пить начну. Валерьянку. Литрами.

— Не знаю. — Листок жжет пальцы. Безумно хочется выбросить его туда же, куда улетела сигарета. — Не думаю, что получится.

От намеков Шапокляк по телу дрожь. Мне даже в фантазии сложно представить эти «уговоры», а уж в реальности…

— А думать тут и не надо. Действуй. Второй раз такой шанс не выпадет.

Контуженая новостями, я с трудом нахожу свой автобус, а потом умудряюсь проехать нужную остановку.

Серые осенние тучи плотной завесой укрывают питерское небо, и точно так же мои мысли заволакивает туманом из глупых слов «шанс» и «не выпасть».

К моменту приезда в хостел этими думами я накручиваю себя до предела. Не хочется ни есть, ни пить, ни разговаривать. Выключив телефон, сворачиваюсь калачиком на постели и смотрю в стену напротив.

Для того чтобы полностью уйти в себя, не хватает только пледа. Без него мерзнут ноги, и никак не удается переключить внимание на что-нибудь приятное, спокойное, без карих глаз и ямочки на подбородке.

На моё счастье, мучение длится недолго. Не успеваю я окончательно околеть, в комнату входят соседки.

— Суперзвезда, куда идем праздновать? — весело кричит Соня.

— Быстро ты звездную болезнь подхватила. — Направляется к моей кровати Лика. — Сходила на кастинг и тут же слегла.

— Воспаление звездности, — неумело отшучиваюсь я.

— Тебе хоть сказали, что их не устроило? — Лика садится рядом и тихо матерится.

— Я вся не устроила, — вырывается со злостью.

— А подробнее? — Соня опускается на корточки рядом.

— Обязательно?

— Конечно. Я же должна знать, на кого насылать порчу и каких размеров. — Она берет меня за руку.

— Мне от этой порчи в Тюмени легче не станет, а ему…

Перед глазами всплывает картинка с Рауде: сжатые зубы, холодный взгляд и руки с закатанными рукавами, скрещенные на груди. Загорелые, мускулистые, какими только душить.

— Я так понимаю, главный гад у нас дядя Егора? — Глаза Сони вспыхивают.

— Не сбивай ее, — осаживает подругу Лика. — Пусть рассказывает все в подробностях и… — Щелкает ее по носу. — Без суфлеров!

Следующие полчаса я рассказываю девчонкам обо всем, что было на кастинге. От переодевания в туалете до разговора с Шапокляк. Соня и Лика несколько раз останавливают меня, уточняя детали, и дружно возмущаются приказу раздеться.

Заканчивается исповедь совсем не так, как я ожидала. Опустошение и отчаяние незаметно сменяются злостью. А желание уснуть и забыть превращается в потребность посмотреть в глаза Рауде и высказать ему в лицо, все что думаю об издевательстве в зале.

Как настоящие боевые подруги, Соня и Лика поддерживают эту внезапную воинственность. Не дожидаясь, когда я остыну, они за свои деньги вызывают такси. И дружным конвоем ведут меня к машине.

От скорости, с которой принимаются решения, я немного тушуюсь. В такси постоянно пытаюсь посмотреть назад. А возле новенького жилого комплекса у Финского залива на душе начинают зарождаться вялые ростки страха.

Храбрая в своих четырех стенах, здесь, возле квартиры Рауде, я уже не ощущаю той потребности в справедливости. Однако, будто догадываются о моем волнении, подруги действуют на опережение.

Пока я топчусь возле подъезда, думая, как убедить их поехать в хостел, Лика набирает на домофоне номер квартиры Леонаса, а Соня толкает меня под камеру.

Масштаб трагедии доходит до моих несчастных извилин через пять секунд. Черное табло видеодомофона вспыхивает, и на экране появляется лицо Рауде.

На мою беду ему не хватает сволочизма, чтобы рявкнуть: «Зачем пришла?» или послать меня к чертовой матери. Леонас вообще не говорит. Мне кажется, что слышу тяжелый вздох. Но уже в следующее мгновение раздается сигнал о разблокировке двери.

— Выскажи ему все, что думаешь! С Богом! — говорит мне на прощание Соня.

— Ты смелее, чем кажешься! Давай, геолог! — садясь в машину, кричит Лика.

Несмотря на все эти напутствия, я все еще могу сбежать. Рауде не станет носиться по улице за полоумной, посредственной недопевицей. К сожалению, мудрая мысль о побеге так и не приходит в мою голову.

Все ещё не веря, что решила явиться к Мистеру Великому и Ужасному, я растерянно киваю подругам и делаю первый шаг в просторный холл.

Окончательно прихожу в себя уже в лифте. В высоком, от пола до потолка, зеркале отражается русоволосая девушка с огромными глазами. На ней все те же старые джинсы и серая майка. На ногах запыленные кроссовки. Во всем скучном образе лишь одно яркое пятно — искусанные, красные как спелая вишня губы.

Совсем не обольстительница. Не Инга. Не фигуристая «девятнадцатая» и не изящная «тринадцатая».

Типичная уборщица, возомнившая, что имеет право на что-то большее.

— Боже, какая я дура… — шепчу своему отражению в зеркале.

Однако стоит дверцам лифта разъехаться в стороны, взгляд упирается в распахнутую дверь ближайшей квартиры.

— Входи! — доносится мужской требовательный голос.

И как под гипнозом, я иду.

Боясь испачкать пол, снимаю кроссовки и заталкиваю в них носки. Пытаясь взять себя в руки, несколько секунд стою в просторной прихожей.

«Я извинюсь и уйду. Все будет хорошо», — делаю медленный вдох. Почти успеваю поверить своим мантрам.

Но когда из ванной комнаты в тонких домашних брюках, с полотенцем на голых плечах и с мокрыми волосами выходит хозяин, сердце делает кульбит и падает в пятки.

— Здравствуйте, — голос садится, а ноги врастают в пол. О том, что мы уже здоровались, я почему-то даже не вспоминаю.

Рауде, как обычно, не отвечает. С ключицы по широкой груди стекает прозрачная капля, и словно от удара током я резко поворачиваю голову вбок.

— Ваша помощница дала мне этот адрес. Она сказала, что я подхожу для группы…

Вряд ли это тот разговор, на который намекала Шапокляк. Но на большее я не способна. Полуголый и босой Рауде действует на меня совсем не так, как его привычная, закованная в костюм деловая версия.

Рядом с этими каплями и мощным рельефным торсом я чувствую себя, будто попала в святая святых какого-то таинственного культа, куда имеют доступ лишь избранные.

— У Аллы слишком длинный язык и большое самомнение.

Полотенце летит на диван, и температура в квартире по ощущениям подскакивает до «тридцатки». Пожалуй, именно из-за таких мужчин в уголовном кодексе следовало бы прописать запрет на обнажение. Даже частичное!

— Тогда почему Вы мне отказали? — Стараясь сосредоточиться, я сверлю взглядом гигантскую пальму возле стены.

— Ты это пришла узнать? — Рауде делает шаг вперед. — Или поверила, что сможешь уговорить меня передумать?

После еще двух шагов между нами не остается и метра. Коситься в сторону становится сложно.

— Да, я хочу, чтобы Вы дали мне шанс. — Поворачиваюсь к нему. — Если не справлюсь, уйду сама, как только скажите.

Выдержать взгляд карих глаз ничуть не легче, чем раздеться догола. Я как подопытная мышка в руках профессора, погубившего с сотню таких, как я. Стараюсь держаться, а глубоко внутри — трясусь от страха.

— И как же ты будешь меня уговаривать? Анально, орально? Раздвинешь ноги прямо в гостиной или попросишь отвести в спальню? — слова звучат хлестко, как пощечины.

— Вы… — задыхаюсь.

— Я.

— Моделям своим ноги раздвигайте! — Я, что есть силы, бью обеими ладонями по каменной груди. — Если Вам лишь это от кандидатки нужно — удачи!

— И минет сделать не соизволишь? — Гад похоже и не думает прекращать свои издевки.

— А Вы как-нибудь… самостоятельно.

Я снова замахиваюсь, но на этот раз Рауде перехватывает левую руку и резко выворачивает ее за спину. Спустя секунду правую руку постигает та же участь.

— Для той, которая решила попасть в шоу-бизнес, ты говоришь совсем не те слова, — зло хрипит он мне в затылок.

— Это Вы меня считаете не той.

— Тебя же сожрут с потрохами, девочка! — Широкая мужская грудь прижимается к моей спине, обжигая жаром и не позволяя никуда сдвинуться. — Не останется даже оболочки.

— У меня нет ничего, что можно потерять.

Дышать становится совсем тяжело. Несмотря на невинность, я прекрасно знаю мужскую анатомию. Здоровенная, твердая штука, упирающаяся мне в поясницу — лучше любых признаний говорит о желаниях Рауде.

Это странно осознавать… я просто не могла возбудить такого мужчину. И все же горячий налитый член говорит об обратном.

— Ты не представляешь, как ошибаешься. — Леонас резко разворачивает меня лицом к себе и тараном впечатывает в стену. — Сейчас у тебя есть ты.

Удерживая мои ладони одной рукой, второй Рауде проводит по щеке, спускается к подбородку и касается губ. Вначале осторожно — обводит указательным пальцем контур, останавливается на нижней губе… а потом, надавив, мажет подушечкой по всей ширине, будто пытается что-то стереть.

— Настоящая во всем, — хрипит едва слышно.

Я не понимаю, о чем он. Однако спросить не успеваю. Леонас тяжело сглатывает, и вместо пальца на мой рот обрушиваются мужские губы.

Требовательно.

Жадно.

Исступленно.

Рауде целует с такой одержимостью, что земля уходит из-под ног. Чтобы не упасть, я хватаюсь за сильные плечи. Вздрагиваю от прикосновения к бархатной влажной коже. И внезапно осознаю, что не могу сопротивляться.

Это словно какая-то ошибка в настройках моего несчастного мозга. Очередной позорный дефект.

Чувства и страхи уносит штормовой волной. Тело горит. А мысли… они рассыпаются на бессвязные фрагменты, оставляя наверху лишь одно растерянное: «Как?»

— Сладкая как карамель, — шепчет мне в губы Рауде и больше не церемонится.

Заставив раскрыть рот, он толкается языком внутрь. Скользит по нёбу. Сводит меня с ума своим вкусом. И с каждым мгновением, с каждым ударом сердца все сильнее разжигает внутри что-то незнакомое и новое.

До этого мгновения я не знала, что такое хотеть мужчину. Егор так и не вызвал никакого желания. Мальчишки из школы и парни университета не добились даже внимания. С ними я словно спала. Была бесполой и слишком маленькой для взрослых потребностей.

А с Лео… задыхаюсь от пугающих острых ощущений. Стону от ноющей боли внизу живота. Жалобно всхлипываю, когда сильные руки ложатся на мои бедра и, сминая их, поднимают меня выше… Изгиб в изгиб сквозь слои полотенца и одежды. Туда где горячее и мучительнее всего.

Шапокляк, наверное, была бы мной довольна. Девчонки тоже…

Обычно бдительный внутренний голос даже не пытается что-то произнести.

Осмелевшая, я скольжу ладонями по широким плечам. Зарываюсь в короткие влажные волосы. Как самый вкусный леденец на свете посасываю язык Рауде. И будто вся переплавляюсь.

Очищаюсь от гордости.

Избавляюсь от стыда.

Каким-то магическим образом учусь выговаривать имя:

— Лео…

Хрипло, протяжно, громко. Словно имею право.

Чистое безумие для вчерашней уборщицы. Настоящее падение для приличной маминой дочки, которая до этого обнималась только с учебниками.

— Лео…

Дрожу, не понимая, что со мной, и как вести себя дальше.

Наверное, если бы Леонас повел меня в спальню, я бы послушно пошла за ним. Сама бы сняла с себя джинсы и легла на кровать. Я бы отдалась ему. Хоть на полу, хоть у стены, только бы стать ещё ближе.

Но к моему удивлению, Рауде не зовет и не ведет.

После второго позорного всхлипа его губы отрываются от моих. А руки плавно стекают с бедер, опуская меня на паркет.

Чуть не упав без опоры, я отшатываюсь к стене. И сжимаюсь от внезапного холода.

— Пожалуй, с доступностью я не ошибся, — зло хрипит Рауде. — Готова отдаться за место в группе.

Последнее предложение приводит в чувство лучше ледяного душа. Я безвольно хватаю ртом воздух. Но не позволяя мне произнести хоть слово, хозяин дома сам разворачивает меня в сторону выхода и холодно приказывает:

— Свободна!

После поездки к Рауде вечер и ночь проходят как в тумане.

Я с кучей пересадок добираюсь до хостела. Сдираю с себя одежду. Кое-как натягиваю пижаму. На этом энергия заканчивается. Вместо того чтобы съесть приготовленный девчонками ужин, пью чай. А вместо поиска работы собираю чемодан.

Будто чувствует, что со мной что-то не так, в десять звонит мама. Она интересуется учебой и работой. Спрашивает, как дела у соседок. Врет о том, что у нее все отлично, а бабушка здоровее, чем в молодости.

Обычно мне тяжело слушать ее ложь. Этими сказками во благо мы только отдаляемся. Однако сегодня все проще. Я молчу о том, что взяла академический отпуск. Ни слова не говорю о кастинге и своих безумных надеждах изменить жизнь. И, чтобы не разреветься, стараюсь не смотреть на собранный чемодан.

Словно мало с меня вранья маме сразу после ее звонка получаю сообщение от Егора. Он шлет свою фотографию на фоне океана, хвалится, что уже начал запись альбома и просит рассказать о кастинге.

Уж кому-кому, а ему, наверное, можно рассказать о позорных требованиях на прослушивании и обидных выводах драгоценного родственника. Егор лучше всех знает непростой характер этого гада. Но мои губы все еще саднит от поцелуя, а храбрости хватает лишь на три коротких предложения: «Рада за тебя. Работаю. Поговорим завтра».

Ругая себя за новую порцию лжи, я прячу подальше телефон и с головой накрываюсь одеялом. Душу греет мысль, что уж сон точно принадлежит только мне и никто не сможет его испортить. Но внезапный звонок в пять утра доказывает обратное.

Щурясь, я пытаюсь понять, чей номер высвечивается на экране. А после пятого гудка решаюсь ответить.

— Здравствуйте, слушаю Вас, — собственный голос спросонья звучит как чужой.

— Здравствуй, девочка, — в отличие от меня Шапокляк говорит четко и звонко. Будто сейчас полдень, а не раннее утро. — Через два часа нас ждет самолет в Москву. Как понимаешь, времени нет, так что ответь сейчас на один вопрос.

Значение услышанного доходит до меня со скрипом. Мозг отказывается воспринимать слова: «Нас», «ждет» и «самолет». Кажется, что все это сон.

— Какой вопрос? — ответ вырывается на автомате.

— Ты готова навсегда расстаться со своею привычной жизнью? Оставить знакомых, родных, отменить все планы ради шанса стать звездой?

— Подождите… — Больно щиплю себя за руку.

— Ждать некогда!

— Вы… Вы предлагаете мне место в группе? — резко сажусь на кровати.

— Ты не ответила, — доносится с недовольством.

— Да! Да! Конечно, согласна! — Активно моргаю и тру лицо свободной рукой.

— Я ему сказала, что ты согласишься, но он потребовал уточнить, — как бы между прочим поясняет Шапокляк.

— Рауде… Он дал добро? — Не представляю, как это возможно.

— Похоже, ты хорошо справилась с моим деликатным заданием, — звучит с усмешкой. — Теперь будем работать.

— Я… — Хочу сказать, что ничего не было, и тут же останавливаю себя. — Я вам очень благодарна. Скоро буду! — В голове включается таймер на два часа.

Остается порадоваться, что чемодан уже собран, хостел оплачен, а девчонки еще вчера сообщили, что не собираются со мной прощаться и готовы в любой момент приехать в гости.

— Не сомневаюсь в этом. Сейчас вышлю номер рейса и время, — чеканит Шапокляк. — Опоздаешь, ждать никто не станет.

Волнение не стихает ни через пять минут, ни через пятьдесят. Боясь не успеть на самолет, я быстро пишу девчонкам записку и на последние деньги вызываю себе такси.

К моему счастью, машина прибывает без опоздания. До аэропорта мы умудряемся добраться, не застряв ни в одной пробке. А в Пулково какое-то странное внутреннее чутье с первой попытки приводит меня к стойке регистрации на московский рейс.

Притормаживаю я лишь возле очереди. Шапокляк нервно высматривает кого-то в толпе, регулярно косится на часы. Как назло мой собственный взгляд останавливается вдруг на других людях. На красивой паре — высоком, как обычно хмуром мужчине и элегантно одетой стройной брюнетке.

От вида этих двоих мой внутренний моторчик, который до этого заставлял спешить и не обращать внимания на тяжесть чемодана, внезапно глохнет. Я как потерянная замираю посреди зала и только благодаря Шапокляк не бегу в обратную сторону.

— Успела! — Она подходит ко мне и без спроса вешает на ручку чемодана какую-то бирку.

— Да, Вы же сказали…

Я спешно перевожу взгляд с Рауде и женщины на его помощницу.

— Она тебе не конкурентка, — в своей беспардонной манере ни с того ни с сего произносит Шапокляк.

— Кто? — я не понимаю.

— Та, на которую ты так откровенно пялишься. — Шапокляк отточенным движением бедра толкает мой чемодан на багажную ленту и забирает паспорт.

— Я… нет, — почему-то дико хочется пить. — Я просто искала Вас.

— Это Ирма. Жена Рауде, — пока проходим регистрацию с раздражением продолжает свой ликбез Шапокляк. — Как ты понимаешь, на твое место в группе она не претендует. С нее и своего хватает.

— Жена? — голос садится. Если бы крыша аэропорта начала падать на голову, я бы и не заметила. — Не знала, что он женат.

— Они давно вместе. Лет десять или больше.

— В интернете нет ничего о его браке…

Перед глазами вспыхивает наша первая встреча. Я с влажной тряпкой в руках, истеричная красотка в красном платье и Рауде. Они не были похожи на приятелей, которые собираются поужинать и разойтись по домам.

Точно так же и вчерашний поцелуй… его сложно назвать невинным или дружеским.

— Браки бывают разными. Ты еще слишком молодая, чтобы понимать некоторые вещи. К тому же лишь идиоты и неудачники кормят журналистов сплетнями о своей личной жизни.

— Поняла…

Лопатками чувствую на себе чужой пристальный взгляд. Он прожигает сквозь ребра. Бьет прямо в сердце, заставляя его колотиться все быстрее и быстрее, как у маленького испуганного зайца.

— Впрочем… — Шапокляк оглядывается в сторону босса. — Если бы не Ирма с ее срочными делами, Леонас выкинул бы из проекта двух оставшихся бездельниц, а вместо убогого прослушивания в Питере устроил бы публичный кастинг в Москве. В прошлый раз эта тактика себя оправдала. Никого хорошего мы не нашли, но продюсеры телеканалов грызли друг другу глотки за права на показ шоу.

— Значит, мне повезло. — Чувствуя, что промерзла насквозь, я кутаюсь в теплую кофту и с огромным трудом выдавливаю из себя улыбку.

— Ты даже не представляешь насколько! Можешь считать, что ты в группе только благодаря его жене.

Перелет из Питера в Москву оказывается лишь началом моего путешествия. За неделю жизни в столице Шапокляк каким-то чудесным образом получает для меня визу. А затем мы все той же компанией садимся на следующий самолет и с одной короткой пересадкой добираемся до Паланги.

В отличие от американской Сони, которую так боготворит Егор, и от московских воротил шоу-бизнеса Леонас не стал размещать свой продюсерский центр в какой-нибудь из столиц. Вместо шумного мегаполиса он выбрал небольшой курортный городок на западе Литвы и построил там целый комплекс с репетиционными залами, студией звукозаписи, бирюзовым бассейном под открытым небом и вертолетной площадкой.

О грандиозном размахе своего нынешнего босса я узнаю из статей, которые жадно читаю во время перелета. Ни Рауде, ни Шапокляк больше не делятся со мной никакой информацией. Помощница — потому что всегда занята. Она то составляет какие-то графики, то звонит, то читает. А Леонас… для него меня будто и не существует.

Наверное, это должно быть обидно. Но на душе всю неделю такой бардак, что я теряюсь. Одновременно со счастьем чувствую тревогу. И не могу понять, как справиться со странной горечью.

Умение вливаться в коллектив — это талант. Им мог похвастаться Егор и мои прежние жизнерадостные соседки. У меня же с «вливанием» беда.

От вида потрясающего современного здания, где предстоит учиться, захватывает дух. А во время первого знакомства — теряются слова.

— И кто это у нас такой милый? — спрашивает молодая улыбающаяся женщина в экстравагантном жёлтом платье-кимоно.

— Здравствуй, Арина.

Первым здоровается Рауде, и только после него я решаюсь на смущенное приветствие:

— Добрый день.

— Лео, — Арина обходит меня по кругу как статую, — вот это улов! Признайся, ты выкрал ее из института благородных девиц или забрался в женский монастырь?

— Близко. Университет. Факультет экологии, — без всякого энтузиазма отвечает мой босс.

— Оу, это даже хлеще! — глаза женщины вспыхивают.

Не удержавшись, она проводит ладонью по моему хвосту. Заставив поднять подбородок, внимательно изучает лицо.

До кастинга я, вероятно, удивилась бы такому осмотру. Слишком уж навязчивое любопытство. Но после прослушивания, на котором Рауде заставил меня раздеться догола и петь во все горло, становится безразлично.

— Таких у нас еще не было, — выносит свой вердикт Арина. — А ты умеешь удивлять! — Улыбается она Рауде.

— Удивляться будешь потом. В западном крыле должна быть свободная комната. Пожалуйста, отведи туда Еву. Пусть обживается.

Брови незнакомки взлетают.

— Значит, еще и Ева?! — восторженно ахает она. — Искушение!

— В комнате сможете познакомиться поближе. — Рауде, кажется, перевыполнил свой план по доброте, и сейчас спешит избавиться от нас обеих.

— Обязательно!

Арина не медлит. Бросив прохладный взгляд в сторону жены Рауде, она берет мой чемодан за ручку и кивает, чтобы следовала за ней.

То, что Рауде назвал «комнатой», на деле оказывается настоящей квартирой со своей ванной и окнами с видом на море. На мебели хозяин дома тоже не экономил. Вместе с огромной двуспальной кроватью мне достается целая гардеробная комната и телевизор размером с койку в хостеле.

Заметив мое удивление, Арина смеется.

— Леонас любит свой питомник. Прежде, чем начать стричь овец, он растит их в комфорте и изобилии.

— Питомник? — закашливаюсь я.

— Можно еще назвать инкубатор или розарий. Хотя мне больше нравится — серпентарий. Думаю, ты согласишься… со временем.

— Ясно, — перспективы вырисовываются невеселые. Рауде честно предупреждал, что будет трудно, но я надеялась, что хотя бы не во время учебы.

— Про эколога, я так понимаю, это была не шутка? — Арина устраивается в глубоком кресле у окна и наблюдает за тем, как я распаковываю чемодан.

— Перевелась на третий курс. Потом пришлось взять академический.

— Благородная профессия. А что у нас с музыкальным образованием?

— Школа. Музыкальная. Фортепиано, гитара и хор. — С удивлением понимаю, что на кастинге никто даже не поинтересовался, знаю ли я ноты и пела ли когда-нибудь раньше.

— Давненько у нас не было музыкантов. Да еще после хора! — всплескивает руками Арина. — Горгулья ядом захлебнется.

— Горгулья?

— Вы обязательно познакомитесь. — Отмахивается моя гостья. — Во время учебы. С этим знакомством точно можно не спешить.

— А вы… тоже учитесь здесь?

Я не помню, чтобы видела эту женщину на экране телевизора или на какой-нибудь из страниц интернета. А для преподавателя Арина слишком раскрепощенная и бойкая.

— Боже упаси мне здесь учиться!

— Тогда…

— Я сама учу и порчу таких милых девочек как ты. — Встав из кресла, Арина заглядывает в мой чемодан и осторожно, словно раритет, поднимает вверх одну из футболок. — А если точнее, я стилист, шопер и преподаватель этикета.

Не ожидавшая такого поворота, я замираю с джинсами в руках.

— Не пугайся! — успокаивает Арина. — С бокалами и вилками разберешься без меня. Это просто. Я здесь, чтобы подготовить тебя к общению с журналистами, фотографами и прочими навязчивыми личностями. Поверь, это не менее важно, чем вокал. Спеть, в конце концов, можно и под фонограмму. А вот отвечать на неудобные вопросы придется самой.

— Да, наверное… — Земное притяжение заставляет приземлить попу на кровать. — И чему еще меня будут учить? Если не секрет.

— Этого я не знаю. У Леонаса нет строгой программы. С каждым он работает по отдельной методике. — Жмет плечами Арина. — У босса сумасшедшая интуиция. Он всегда чувствует, что из кого можно лепить. Единственные, с кем тебе точно придется поработать, это я, Валентина Пална, наш преподаватель по вокалу, и Маратик. Он хореограф.

— И все это будет здесь? — Я указываю взглядом на дверь.

— Да. Марат ставит шоу в соседнем корпусе. Для этого там есть отдельный зал. Валентина уже пять лет живет в Паланге. Она бывшая оперная певица. Если бы не астма, наша дива блистала бы где-нибудь на сцене Москвы или Неаполя. А так… Паланга — единственное место, где ее не мучают приступы. К тому же, здесь бывает Рауде.

Последнее звучит многозначительно. Вряд ли стоит сплетничать с малознакомым человеком, да еще в первый день, и все же не могу сдержать любопытства.

— Она неравнодушна к Рауде? Он ведь женат… — я мнусь, не зная, как лучше сформулировать.

— «Да» на оба твоих вопроса.

— И все живут здесь, зная об этом…

— Послушай, — Арина встает. Выражение ее лица из беззаботного становится серьезным. — Ты новенькая. Обычно все сами набивают шишки. Но я так устала от твоей склочной предшественницы, что ты нравишься мне авансом. Так вот у нас здесь негласное правило — мы не обсуждаем жену Леонаса. Никогда! Это табу.

— Вопрос «почему», как я понимаю, тоже запрещен?

— Ты не только симпатичная, а еще и умная! Точно сработаемся. — Глаза местного стилиста снова горят огнем.

Положив на место мою футболку, Арина машет мне на прощание и направляется к двери. Однако у самого порога вдруг оборачивается.

— И дам тебе совет, — тихо говорит она: — Не фантазируй о нем и никого не слушай! Рауде… это не тот человек, который бросится в омут с головой ради женщины. Поверь, — на красивых губах мелькает горькая улыбка, — многие пробовали заполучить его сердце. Ни у кого ничего хорошего не вышло. Как-то так.

Конец дня пролетает незаметно. Кухню и холодильник, до отказа заполненный готовой едой в одноразовых контейнерах, я нахожу сразу. Желающих пообщаться больше нет. А редкие постояльцы слишком увлечены своими делами.

Ни Рауде, ни его жену я больше не встречаю и, признаться, не переживаю по этому поводу. Психике просто необходима передышка. Хотя бы день! Осмотреться, привыкнуть… Однако, как выясняется утром, в моем графике нет выходных и свободных часов.

Только я успеваю сварить себе кофе, как в кухню является помощница босса. Мой монументальный бутерброд с колбасой и сыром тут же летит в мусорное ведро, а в руке оказывается твердое зеленое яблоко.

— Так лучше, — холодно сообщает Шапокляк и указывает в сторону двери. — Теперь идем.

Куда и зачем, мне, конечно же, никто не сообщает. Пока спешим по длинным коридорам, Шапокляк разговаривает с кем-то по телефону, а затем открывает одну из дверей и пальцем указывает войти.

Если это специальная методика, чтобы вселить в новичка чувства покорности и бессилия, то, надо признать, она весьма эффективна. В самолете я ощущала себя безвольным багажом, а сейчас внутренне котируюсь на уровне подставки для ног.

В просторном зале с развешенным под потолком осветительным оборудованием нас встречают трое. Двоих из них, Арину и Рауде, я уже знаю. Третьим оказывается одетый в черное трико и красную футболку мужчина восточной национальности.

Именно он замечает мое появление первым. В серых глазах незнакомца мелькает удивление, а пухлые губы искривляются в хищной ухмылке.

— Привет, красавица, как первая ночь на новом месте? — Арина с грустью смотрит на яблоко и незаметно подмигивает. — Жених приснился?

— Спасибо. Нет. — Я расправляю плечи. — Здравствуйте.

Чего и следовало ожидать, отвечает мне лишь незнакомец. Рауде прислоняется своей крепкой пятой точкой к краю широкого подоконника и складывает руки на груди.

— Предлагаю начать, — произносит мужчина. — У меня через час репетиция. До нее нужно решить пару технических вопросов. Времени в обрез.

— Я вас покину. — Как по команде Шапокляк удаляется и закрывает за собой дверь.

Получается символично. Меня словно живой корм оставляют в клетке с хищниками и запирают единственный путь к побегу.

— Я Марат. Хореограф группы. Именно я отвечаю за все твои движения на сцене, — Марат точь-в-точь как Арина вчера обходит меня по кругу. — Мда… Мышц нет. Задницы и груди тоже, — невесело изрекает он после осмотра. — Чем будем танцевать?

— Маратик, в наше время это не проблема. Мышцы ты ей накачаешь, а грудь, губы и нос… Да вообще, что угодно, всегда можно слепить, — заступается Арина.

Вероятно, она хочет поддержать меня, но мысль о пластических операциях вместо оптимизма заставляет напрячься. С моим ростом я не протолкнусь в рядах эталонных красавиц. А перекроенная по общему шаблону, буду казаться карикатурой на звезду.

— Скорее всего, придется. Грудь точно надо увеличивать. Это я не накачаю, — цокает Марат и, наконец, сморит мне в глаза. — Ты что-нибудь тяжелее косметички в своей жизни поднимала?

— Ведра с водой и пылесосы. Иногда они бывали тяжелыми. — Я чувствую, что начинаю заводиться.

Будто призналась, что на досуге промышляю живодерством, Марат поджимает губы и закатывает глаза.

— Иногда… Лучше некуда! — Он зло выдыхает. — Для общего понимания: работа на сцене это как подготовка к олимпийским играм. Отличие лишь в том, что игры проходят раз в четыре года, а в нашем ремесле перерывов нет. Форма нужна всегда!

— Я готова тренироваться и работать каждый день. — В страхе перевожу взгляд на Рауде.

— Хорошо, раз поняла, тогда я займусь твоим мышечным корсетом, — снисходит хореограф. — Про грудь я уже сказал. Тут не ко мне, а к доктору. Арина, твоя очередь.

Он поворачивается к коллеге. И демонстративно указывает на часы.

— По поводу груди я согласна с Маратом. Капустой ее не наешь. Гантелями не накачаешь. Нос и скулы я бы не трогала. Они у нее как у Дюймовочки. По поводу губ пока не знаю.

— А что тут знать? Решить все одной операцией. — Режет ладонью в воздухе Марат.

— Нет! Вначале нужно поиграться с косметикой. У Евы классический беби-фейс. Она настоящий сладкий олененок. Это отлично работает на мужчин. А из необходимого… волосы можно перекрасить. В блонд. И так по мелочам. — Задумчиво хлопая пальцем по губам, Арина косится в сторону Рауде. — А ты сам как думаешь?

Будто мы на суде, и сейчас должен прозвучать приговор, я внутренне сжимаюсь. Леонас уже показал, что не собирается меня жалеть. Пока что он лишь пугал и унижал. Но я отчаянно надеюсь спасти хотя бы лицо.

— Марат, делаешь свою часть работы. Ари, на тебе косметика. Понадобится визажист, вызывай Ксану. Волосы крась в тот цвет, который посчитаешь нужным. Пластику пока не делаем.

Рауде выдает это спокойным монотонным голосом. Он как компьютер. Ни одной эмоции. А я от радости готова броситься ему на шею и расцеловать.

Чтобы и правда не сорваться, приходится сцепить пальцы в замок и, от греха подальше, сделать шаг назад.

— На сегодня все. Вы свободны.

Взгляд карих глаз босса останавливается на моих руках. Внимательный, изучающий, словно Леонас понимает, что значит этот жест, и какие желания за ним скрываются.

Кто такая горгулья, я узнаю сразу после совещания в зале. К моему удивлению ею оказывается преподавательница по вокалу. Та самая, влюбленная в Рауде, оперная дива Валентина Павловна.

Неприязнь вспыхивает между нами буквально во время знакомства. Она снисходительно улыбается, когда я рассказываю о музыкальной школе и хоре. А после первой же пробы объявляет меня безнадежной и «очень сложной девочкой».

На то, чтобы осознать весь ужас этого «диагноза», уходит целая неделя ежедневных занятий. Поначалу мне и правда стыдно за свой вокал. Не хватает дыхания и диапазона. Непривыкшие к таким частым репетициям связки быстро устают, а слух притупляется.

За четыре дня занятий я слышу от своего педагога только «плохо», «повтори» и «это ни на что не годится». На пятый — срываю голос и могу петь лишь поздние хиты Аллы Борисовны.

Не представляю, что случилось бы со мной на шестой день. Вероятно, я окончательно признала бы свою безнадежность. Но неожиданный подарок Арины — короткое видео с одной из репетиций «Малины» лечит самооценку лучше любого мозгоправа.

— Рауде не просто так настаивает, чтобы они везде пели под фонограмму, а на живых выступлениях возили с собой хор бэк-вокалисток, — поясняет видео Арина, и мне сложно с ней не согласиться. — Куры кудахчут приятнее. — Она гладит меня по плечу и, забрав из рук очередное зеленое яблоко, протягивает чашку с ароматным горячим шоколадом. — Не принимай близко к сердцу слова горгульи и… я тебе уже говорила. Никому не верь!

На второй неделе, когда я, наконец, осваиваюсь в центре, впервые плаваю в море… поздно вечером, чтобы никому не было до меня никакого дела, и перестаю удивляться роскошной платиновой блондинке в зеркале, случается то, что должно было произойти еще в первый день.

Обе солистки «Малины» возвращаются с гастролей, и тихий особняк Рауде превращается в жужжащий улей.

Я одновременно и радуюсь, и волнуюсь. Анастасия и Вероника в группе уже три года. В отличие от меня, им не нужно ничего доказывать. Обе — звезды первой величины с целыми толпами поклонников, и к тому же настоящие красавицы — выше меня, фигуристее и гораздо ярче.

Если бы не Арина, которая за пару дней до их возращения, выкинула на мусорку все мои вещи и привезла новые, я выглядела бы серой мышью рядом с этими красотками. Удобные шелковые шаровары и короткий топ здорово спасают ситуацию. Во время нашей встречи я больше не похожа на уборщицу. Не жду, что меня попросят сделать кофе или убрать в комнатах.

В отличие от Валентины девушки в принципе не выражают никакого «фи».

— Она забавная. Хоббитов у нас еще не было, — со снисходительной улыбкой заявляет Анастасия.

— Для фона идеальна, — поправляя декольте, смеется Валентина. — Никто не будет отвлекаться… по сторонам, — дополняет она с короткой запинкой.

Чем-то это знакомство напоминает мой первый день с бабочками. Они тоже поначалу смотрели на меня, как на инопланетянку. Но мудрый внутренний голос заранее подсказывает, что добрыми бабочками здесь и не пахнет.

О том, насколько все плохо, становится ясно в ближайшие два дня.

Солистки не жалуются преподавателям и начальству. Не ругаются со мной. Не строят козни. И больше не подшучивают. В противоположность Валентине, они выбирают совершенно другую тактику — игнорируют меня.

Меняют партии в песнях, заставляя путаться в текстах. Импровизируют в танцах так, что мне приходится уступать и жаться к краю сцены.

Такая с виду невинная игра к концу недели добивает меня эффективнее нападок нашей оперной дивы. Растерянная и сбитая с толку, вскоре я сама начинаю петь не то и двигаться не так.

Вся прежняя подготовка летит псу под хвост. А когда Шапокляк объявляет, что скоро нас ждет первый пробный выход в новом составе, начинается настоящий ад.

Мы буквально поселяемся в танцзале. Вкалываем как проклятые. Повторяем, повторяем и еще раз повторяем: общие танцы и сольные выходы, переходы от одной песни к другой и переодевания. В таком ритме иногда я забываю поесть. Совсем перестаю отвечать на звонки мамы. И с каждой ночью сплю все хуже.

За четыре дня до концерта усталость дает о себе знать. После окончания репетиции я не могу найти силы доползти до комнаты. Присев на минуту на мягкий мат, чувствую, как отключаюсь прямо в зале. И лишь мужские голоса не дают ускользнуть в прекрасный мир Морфея.

— Продвигается все так же хреново?

Я не верю своим ушам. Рауде не было в центре больше недели, но сейчас за стенкой говорит именно он.

— Не то слово. Причем с каждым днем все веселее.

Второго мужчину я тоже узнаю сразу. Это Марат. Сейчас он не кричит и не огрызается. В голосе отчетливо звучат нотки усталости и знакомая мне безнадежность.

— Как она?

— Вымотана. Это заметно. И все равно старается.

— Они решили ее сожрать?

С ужасом понимаю, что разговор обо мне.

— Уже доедают. И морально, и физически.

— Твою мать! Мое предупреждение не сработало.

— Смеешься? Этим царицам короны весь мозг пережали. Последняя стадия звездной болезни.

— На любую стадию есть свое лекарство. Ты мог мне позвонить.

— Эм… я планировал. Клянусь. Если бы она заплакала или ушла, набрал бы сразу. Но девчонка настоящий боец. Она справляется. Даже голос ни разу не повысила.

От этого признания мне становится тошно. Все эти дни Марат понимал, как мне плохо, знал причины и не сделал ничего, хотя мог… и должен был!

Словно раздумывает над чем-то своим, Рауде нечего не отвечает. Интуиция подсказывает, что он никуда не ушел. Кусая губы, я жду, что скажет. Но он молчит.

— Я отменил ближайшее выступление, — раздается где-то спустя минуту. — Следующее только через две недели. Успеешь подготовить короткое шоу? На две песни, как визитку.

— Не уверен, — впервые за весь разговор голос Марата звучит тихо. — Ты сам знаешь характер этих баб. Им никто не нравится. Они даже друг друга еле терпят.

— В таком случае меняй программу! Пусть разучивают с нуля. Вместе.

— Ты серьезно?

В шоке от поворота я прокусываю нижнюю губу до крови. Рауде готов из-за меня полностью изменить шоу? Кажется, земля сходит с орбиты.

— Ее давно нужно менять, — как ни в чем не бывало, продолжает Леонас. — Ты сам просил год назад. Считай, что пришло время.

— Не кисло! Настя и Веро будут рвать и метать.

— Скажи, что это мое требование. Захотят поспорить, я готов пообщаться с каждой. Лично.

— Нет, с тобой они спорить не будут. Инстинкт самосохранения у этих… кхм, работает нормально.

— Тогда не вижу проблем.

— Да. А Ева… — Марат замолкает, не договорив. — … она интересная. Необычная девочка. Она твоя или можно…

— Девчонку не трогать! — теперь уже Рауде прерывает своего хореографа. — Даже думать не смей! Через две недели жду новое шоу. Расходы на реквизит согласуй с Аллой. Я ее предупрежу.

— Хорошо. Все будет готово.

От Марата больше не поступает ни одного вопроса, ни одного предложения. Он будто сдувается.

Рауде тоже ничего не говорит. В тишине я слышу шаги. Вначале одного мужчины. Потом, спустя долгий тяжелый вздох — другого.

Вскоре стихают все звуки. Чайки за окном, и те перестают кричать. И лишь у меня за грудиной бухает и стучит все громче. До глупых счастливых слез на глазах, и цветастых бабочек под сердцем.

Следующий день оказывается совсем не таким, как предыдущие. Марат не ждет, когда девчонки допекут меня окончательно, и с порога заявляет о новом шоу.

Как ни странно Анастасия и Вероника спокойно воспринимают эту новость. Они не возмущаются, не спрашивают о причине такой замены. Уточняют лишь, сколько у нас времени и бросают любопытные взгляды в мою сторону.

Дальше начинается период пахоты для всего персонала центра. Туда-сюда снуют осветители. Заливаясь литрами кофе, с раннего утра до самой ночи работают звукооператоры. Вкалывают до седьмого пота танцоры кордебалета. А костюмер и Арина в четыре руки снимают с нас мерки и каждый день устраивают подгонку новых костюмов.

Получивший добро на проект, Марат отводит душу по полной. Теперь мы втроем сбиваемся с ритма, оступаемся, получаем одинаковые нагоняи и редкие общие одобрения.

Со стороны это похоже на адский тимбилдинг. Сотни приказов, усталость, пение до хрипоты и эксперименты изо дня в день. По ощущениям — мясорубка.

Репетируем мы намного больше, чем в прежние дни. Поем и танцуем по четырнадцать часов в сутки. Но, несмотря ни на что, впервые за все время нахождения в центре мне хорошо.

Я больше не чувствую себя слабым звеном, безголосой выскочкой и победительницей конкурса на самую неуклюжую девушку. Я кайфую, когда удается лучше всех завершить танцевальную связку. И радуюсь восхищенным взглядам во время своего сольного пения.

Только сейчас питомник-серпентарий-продюсерский центр Рауде становится для меня настоящим учебным заведением, где можно стать звездой и вытащить семью из огромных долгов.

Дата первого выступления в клубе наступает для нас так же внезапно, как зима для коммунальщиков. Ночью я сплю без кошмаров. Эмоциональное и физическое истощение работают лучше снотворного. А утром начинается особенный день.

Сразу после завтрака за нами приезжает огромный автобус, и вместе с техническими специалистами, танцорами и реквизитом мы выезжаем в Вильнюс. К обеду успеваем дважды прогнать выступление на сцене небольшого ночного клуба. Получаем свежую порцию указаний от Марата. А вечером в отдельной гримерке ждем выхода.

— Чем хороши клубы босса, так это одинаковой планировкой, — устроившись на диване, бодро произносит Анастасия. — Можно с закрытыми глазами дойти до сцены, и никогда не промахнешься в поисках туалета.

Уже третий день подряд она заговаривает при мне на темы, не касающиеся шоу. Вряд ли это можно считать потеплением в наших отношениях, но я радуюсь даже такой видимости мира.

— То есть этот клуб принадлежит Рауде? — оборачиваюсь к Анастасии.

Та смеется.

— А ты думаешь, он на нас состояние сколотил? — хмыкает.

— Нет… я не знаю.

— Основной доход Рауде сеть ночных клубов, — лениво уточняет Вероника. — Вернее, они принадлежат ему и жене. Семейный бизнес. Здесь, в Москве, в Питере… Много где.

От упоминания жены Леонаса под ребрами начинает покалывать. Последнюю неделю Рауде часто приезжал в центр. Я чувствовала, когда он находился рядом. Ловила взгляды. А вот с женой все было странно. После приезда в Литву Ирма исчезла. И не появлялась, будто ее совсем не заботили дела в центре.

— То есть у нас сегодня почти домашняя премьера? — прогоняя ненужные мысли, спрашиваю я у девчонок.

— У нас гребаная работа, — Вероника забирает из моих рук бутылку с водой и, не заботясь о крышке, швыряет ее в урну.

О том, что эта фраза станет пророческой, я узнаю через несколько минут.

Пожалуй, я ошиблась, посчитав клуб маленьким. Когда с трех входов начинают течь ручейки людей, он превращается в кальдеру от метеорита с россыпью столиков ВИП-зоны наверху и огромным танцполом перед сценой.

Сложно представить, сколько гостей в итоге соберется на нашу премьеру. Визуально даже к середине сборов их на порядок больше, чем на выступлениях Егора.

Не привыкшая к такому масштабу, я впадаю в прострацию. Пока музыканты других групп настраивают аппаратуру, а певцы занимают места перед микрофонами, я как школьница мысленно повторяю тексты и представляю свой выход.

Никакие репетиции не спасают от страха первый раз ступить на сцену. Он сильнее моей уверенности в себе, бронебойнее веры во всех нас: в команду технических специалистов, в бэк-вокал, в подтанцовку, в Анастасию и в Веронику.

В пустом зале с Егором и его друзьями я была готова к любым экспериментам. Хоть петь, хоть танцевать! А сейчас, здесь… волнение накатывает волнами перед выходом каждой новой группы, а к объявлению «Малины» оно словно стальной проволокой опутывает мой позвоночник.

— Подготовиться!

От этого приказа Марата я забываю, как дышать и как передвигать ногами. Перед глазами все плывет. А во рту пересыхает, как в пустыне.

— Ну, все, красавицы, пошли! — Марат отступает в сторону, освобождая нам проход.

И я слушаюсь.

Все ещё прямая, пережатая от волнения, я самой последней выхожу на сцену. Тяну улыбку. И чуть не глохну от оваций.

Зрители встречают «Малину» стоя, громко и не жалея ладоней. Они будто разогревались во время выступлений других групп. Готовились орать, стучать и хлопать. Тренировались свистеть и танцевать.

От таких аплодисментов меня прибивает, как пыльным мешком. На плечи пудовыми гирями опускается ответственность. И только уверенность в том, что мой куплет последний, помогает удержать улыбку и устоять на ногах.

С первыми аккордами весь клуб становится единым организмом. Танцоры устраивают настоящее шоу, еще сильнее зажигая зал. Ударник и бас-гитарист входят в раж, имитируя музыкальное состязание. А талантливые девочки из бэк-вокала ювелирно скрывают все промахи солисток, не перекрывая их голосов.

В отличие от большинства репетиций Анастасия и Вероника почти идеально справляются со своими партиями. К окончанию куплета Вероники зал танцует и поет. А во время куплета Анастасии публика включает фонари на мобильных телефонах, превращая клуб в сплошное звездное небо.

Восхищенная таким приемом, я жду свой третий куплет с особым волнением. Спокойнее было бы исполнить его вместе с девушками — влиться в группу хором, а не сольно. Если бы не вмешательство Рауде, так бы оно и было. Но еще на одной из первых репетиций он разделил куплеты на троих и запретил мне брать микрофон раньше времени.

Наш гениальный продюсер хотел, чтобы публика вызрела, чтобы дождалась дебюта новой солистки, как дети новогоднего подарка. По его задумке, моя сольная часть должна была стать самой яркой частью программы.

О том, что случится, если я не справлюсь, никто не думал. И прямо сейчас я активно гоню от себя эти пугающие мысли. Стараясь расслабиться, слушаю последние сточки припева. Танцую. Улыбаюсь. А после того, как Анастасия передает мне микрофон, оживаю.

С первым ударом сердца взгляд останавливается на высоком широкоплечем мужчине в первом ряду. На его красивых плотно сжатых губах. На непривычной темной щетине, прячущей ямочку. На карих глазах, которые словно видят меня изнутри и горят той же тревогой, что сжимает сейчас мои легкие.

«Леонас волнуется за меня», — открытие прошивает грудную клетку как шприц с адреналином, и страхи исчезают.

С горла спадает удавка неуверенности, а вместо железной проволоки я ощущаю растекающееся по позвонкам тепло.

Как выясняется, все не вовремя. Плата за две недели тяжёлых тренировок без издевательств и попыток избавиться от неугодной «новенькой» настигает меня внезапно.

Два куплета позади. Два припева тоже. Публика с нетерпением смотрит на мои губы, но микрофон глух ко всем попыткам продолжить песню.

У меня не получается включить проклятый микрофон ни с первой, ни со второй, ни с третьей попытки. Он не реагирует на тряску и стук. Не работает, как бы я ни жала на долбаную кнопку.

Шок обрушивается на всю сцену как снежный ком. Поняв, что происходит, музыканты виртуозно сворачивают куплет в ещё один проигрыш припева, а группа кордебалета — повторяет свой танец.

Странная заминка проходит вроде бы незаметной для зрителей. Как назло микрофон по-прежнему не отзывается ни на какие манипуляции, и с легкой руки Анастасии мой дебют летит псу под хвост.

Ещё месяц назад я бы извинилась и, обливаясь слезами, убежала за сцену. Прежняя я не стала бы бороться. Та я не знала безжалостную Валентину, требовательного Марата, не доходила до психического истощения от работы с партнершами по сцене. Та Ева была экологом, геологом, географом, уборщицей, обычной девчонкой, считавшей, что сможет чего-то добиться.

Месяц ада лишил меня этой наивности, но взамен он дал кое-что другое.

Решение, как быть, приходит быстро. Цепляя микрофон на стойку, я больше не жду никакого спасения, не кошусь на Рауде, а начинаю петь. Без микрофона. Вживую. Напрягая связки до предела своих возможностей.

Наша команда не готовилась к такому форс-мажору, но стоит мне запеть, все мгновенно меняют свои планы. Бэк-вокалистки резко замолкают. Звукооператор уменьшает басы, а танцоры отгораживают меня живой стеной от Анастасии и Вероники, словно сцена теперь только для меня.

Благодаря их стараниям мне больше не приходится перекрикивать динамики, бояться новых подлостей от Анастасии. И можно просто петь.

Наверное, это безумие. Однако публика замолкает. Все зрители, от важных гостей перед сценой до веселой молодежи в конце танцпола, с удивлением смотрят в мою сторону. А Шапокляк, которая уже готова была вынести на сцену запасной микрофон, разворачивается и уходит в зал.

Я не представляю, что со мной будет после окончания шоу. Не думаю ни о штрафах и других последствиях. И не останавливаюсь.

Бесконечные занятия по вокалу дают о себе знать. Голос звучит чисто. Тремор постепенно сменяется непривычным спокойствием. И как ответ на мои старания — с каждой пропетой строчкой, с каждым повтором все больше зрителей ВИП-зоны встают со своих мест.

Что это значит: фурор или позор — разобрать не получается. Школьный хор и бесконечные прогоны в центре Рауде не готовили меня к подобному. Переплавляя отчаяние в песню, я делаю все, что могу. Выкладываюсь полностью. А когда музыка, наконец, стихает, закрываю глаза и слышу…

Не свист. Не крики. А такие громкие аплодисменты, каких не получали предыдущие исполнители.

Следующие две песни «Малина» исполняет как на репетиции. Звукооператор вместе с охапкой роз незаметно передает мне новый микрофон и шепчет: «Круто». Басист с гитаристом, будто секьюрити, встают по обе стороны. И не меняют своих позиций до завершения программы.

От солисток больше никаких сюрпризов. Анастасия игнорирует меня еще сильнее. А Вероника если и косится, то старательно прячет глаза.

После третьей песни, несмотря на просьбы зрителей спеть на бис, мы уходим. Анастасия вылетает в коридор первой. Она не реагирует на крики Шапокляк, не тормозит возле курьера с цветами и не объясняет, что задумала.

Все мы с удивлением наблюдаем, как она направляется в сторону черного входа и исчезает за поворотом.

Счастливая, что не придется объясняться хотя бы с ней, я не вмешиваюсь. Пока все обсуждают шоу, незаметно проскальзываю в гримерку. Опускаюсь в мягкое кресло и, наконец, выдыхаю.

Одновременно с этим выдохом в помещение входит Вероника. В отличие от своей подруги, она никуда не спешит. Сменив шпильки на пушистые тапочки, Вероника аккуратно стирает макияж, медленно переодевается в удобный костюм. И только потом, прихватив сумочку, направляется к выходу.

По-хорошему нужно попрощаться. Сказать ей: «До завтра» или «Хорошего вечера». Прошлые недели мне как-то удавалось оставаться вежливой. Однако на сегодня лимит доброты, кажется, иссяк.

Отвернувшись в другую сторону, я сбрасываю туфли, расстегиваю потайную пуговицу на платье и чуть не роняю челюсть, услышав звонкий голос Вероники:

— Пока, соловей. Ты сегодня удивила всех.

— Что? — в шоке я поворачиваюсь к девушке.

— Она заплатит, так ей и надо. — Впервые за две недели на лице красавицы нет и тени холодности. — Здесь сложно не стать сукой. Но даже последние суки обязаны соблюдать правила. — Подмигивает Вероника. — Больше не тронет.

Не ожидавшая такого откровения, я не знаю, что сказать. В голове карусель из вопросов: почему не тронет, какие правила, как заплатит и другие? Только Вероника не ждет, когда я созрею.

Махнув на прощание, она уходит. И я остаюсь в одиночестве со всеми этими загадками и усталостью.

— Почему никто из вас не хочет ничего объяснить? — севшим голосом, спрашиваю в пустоту. — Где хоть один нормальный человек?

До выступления я верила, что все закончится праздником. Фантазировала, как буду принимать поздравления от команды, пить шампанское и давать свои первые автографы.

Сейчас это все еще реально. Концерт продолжается. В любую минуту можно вернуться в зрительский зал и вместе с публикой отпраздновать дебют. Там будут только рады появлению солистки «Малины». Но… будто меня кто-то сглазил, ничего из этого не хочется.

Вместо праздника я мечтаю сбежать отсюда подальше. Забиться в самый глухой угол. Заказать чай и с чашкой в руках медленно приходить в себя.

Возможно, если бы Анастасия и Вероника не показали пример своим побегом, я бы тоже ни на что не решилась. Но новая мечта оказывается слишком яркой, чтобы ей сопротивляться.

Забронированный Шапокляк номер отеля, остается этой ночью свободным. Переодевшись в удобную одежду, я сажусь в первое попавшееся такси. Доверившись водителю, попрошу отвезти в какую-нибудь скромную гостиницу подальше от центра.

Чистой воды безрассудство. Рауде пока не заплатил мне ни рубля, а остатка сбережений вряд ли хватит на что-то приличное. К счастью, мне везет.

Водитель такси, видимо, не знает ничего о новой солистке «Малины», потому привозит не в какой-нибудь пятизвездочный дворец, а в маленький отель на краю города.

Ума не приложу, как завтра с пустым кошельком доберусь до клуба, но я ни о чем не жалею. Словно в родной дом, вхожу в свой номер. С улыбкой осматриваю скромный интерьер: окно с видом на крыши города, узкую кровать, покосившуюся тумбочку и пыльный торшер, освещающий все мягким желтым светом.

Вероятно, этот уютный свет меня и добивает. Скопившийся за выступление стресс каменной глыбой прижимает к полу, заставляет обнять колени и открывает шлюзы для слез.

В мгновение ока мне становится плохо и морально, и физически. До одури хочется уткнуться в плечо мамы или какой-нибудь из бабочек. Рассказать, как я устала и как одинока.

Душа требует спустить проклятую задранную планку на нормальный человеческий уровень, спрятаться за чьей-нибудь спиной и выпустить на волю слабую, неуверенную и еще слишком хрупкую Еву.

Захлебываясь рыданиями, я пытаюсь понять, что же со мной происходит. Сжимаюсь в тугой эмбрион и с запозданием, сквозь плач, слышу стук в дверь.

— Ева! Либо ты сейчас же откроешь эту дверь. Либо я вынесу ее к чертовой матери? — доносится из коридора злой мужской голос.

— Леонас?.. — Я не верю своим ушам.

Рауде незачем искать меня сегодня. У него, наверняка, есть дела поважнее, чем одна трусливая певичка.

— Ева, девочка, давай! — уже без злости произносит Леонас. — Поверни этот гребаный ключ. Впусти меня в номер.

— Сейчас…

Стараясь избежать паники, я быстро осматриваю себя в зеркале, собираю с пола использованные бумажные салфетки и суматошно поправляю одежду.

Получается не очень. Мне стыдно за не слишком чистый, маленький номер и неловко из-за собственного заплаканного, распухшего вида. Будь у меня хоть один шанс сбежать, рванула бы прочь, не оглядываясь. Но Рауде, кажется, настроен серьезно.

Под грозное «Давай быстрее!» я шустро заталкиваю мусор в урну, ополаскиваю лицо холодной водой и, как на эшафот, иду к двери.

Успеваю вовремя. Судя по сжатым губам, Леонас мысленно уже расправился с этой преградой и принялся шлепать одну несчастную беглянку по заднице.

— Я не ждала гостей, — выдавливаю осипшим голосом, обхватывая себя за плечи.

Рауде шумно выдыхает.

— Заметно.

Нет никакого желания впускать его в номер, но спрашивать, кажется, никто и не собирается. Леонас как статую отодвигает меня в сторону, по-хозяйски входит в скромную комнатушку и сам закрывает за собой дверь.

Беглый осмотр моих небогатых хором делает его карие глаза еще темнее, а желваки на скулах выразительнее.

— У тебя аллергия на люксы? — хмыкает он.

Не зная, как лучше ответить, я киваю.

— До слез. Я понял.

Он осторожно, как фарфоровую, берет меня за плечи и внимательно рассматривает лицо.

— Вы приехали, чтобы сообщить об увольнении? — На душе слишком паршиво, чтобы растягивать агонию или интересоваться, как он нашел адрес.

— Так сильно хочется вернуться домой к маме?

— А есть выбор?

Вижу, как раздуваются крылья носа и во взгляде мелькает злость.

— Выбор есть всегда.

— Я не портила микрофон. Клянусь. И шоу менять не планировала. — Стойкость дает трещину. Вместо того чтобы обвинять Анастасию и возмущаться отсутствием запасного микрофона, я привычно скатываюсь в оправдания: — Я извинюсь перед Маратом. Обязательно. Только не сегодня. Сегодня не смогу. Если кто-то из зрителей тоже остался недоволен, я извинюсь и перед ним. Правда, я не знала, что так может случиться. Это форс…

— Хватит. — Леонас прижимает к моим губам указательный палец. — Я уже понял, что ты готова извиниться перед каждой собакой, которая криво на тебя посмотрит.

— Я… — запинаюсь от неожиданности.

— Откуда ты взялась такая… неправильная? — горько усмехается он.

— Из Тюмени. — Бабочки в животе срываются со своих мест.

— Теперь буду проводить кастинги лишь там. — Подушечка указательного пальца чертит по коже линию от губ до уголка левого глаза. Стирает непрошеную соленую каплю.

— Вы уже готовы искать мне замену? — Внутри все дрожит, а я улыбаюсь как дурочка и радуюсь.

— На всякий случай напомню, контракт у тебя на пять лет. — Ладони Рауде соскальзывают по моим предплечьям вниз. — Пока что у меня нет ни одной причины расторгать его досрочно.

— А как же мой сегодняшний провал?

— Твой, так называемый «провал» будет стоить очень дорого… Насте! Она не только сломала микрофон, но избавилась и от запасного. Однако с тобой тоже предстоит поработать.

— То есть… — я прикусываю губу.

— Я планировал обсудить это завтра. На свежую голову. Но ты, похоже, решила устроить здесь еще один залив Вилии.

Словно борется с каким-то искушением, Леонас засовывает руки в карманы брюк.

— Вы хотите сказать, что я прошла испытательный срок? И теперь Вы будете моим продюсером?

Шапокляк предупреждала, что Леонасу нужно несколько месяцев, чтобы принять окончательное решение. Наш контракт пока что связывал обязательствами только меня. Даже в смелых мечтах я не могла представить, что Рауде так быстро решится.

— Что-то мне подсказывает, я об этом пожалею. И не один раз.

С этими словами Леонас хлопает по матрасу и начинает рассказывать.

Открывая дверь Рауде, я и не представляла, какой длинной окажется эта ночь. Перед его приездом, я ревела в два ручья, мечтала о защите, а теперь от перспектив кружится голова и замирает сердце.

Не прикасаясь, не повышая голоса, Леонас сидит рядом и, осторожно подбирая слова, говорит о главном.

О других солистках, которых нужно ставить на место. И как это лучше делать.

О новом альбоме, который группа должна была выпустить еще в прошлом году, но будет записывать в следующем месяце.

О пиаре.

Я никогда не была настолько наивной, чтобы верить желтой прессе или признаниям звезд с телеэкрана. Однако то, что фасад может быть насколько искусственным, не могла и вообразить.

— Для начала тебе нужен серьезный райдер. У каждой из солисток группы он свой. А еще есть общий — для команды.

— Мне ничего особого не нужно. Номер в отеле, транспорт… все, — искренне недоумеваю я.

— Не бойся требовать больше. Принимающая сторона найдет, как компенсировать свои расходы. В крайнем случае, будут торговаться. Но вот внимание ты привлечешь однозначно. Журналисты не упускают такие мелочи. Им нравится смаковать закулисные запросы звезд.

— И что же мне запрашивать?

— Да хотя бы… — Рауде на секунду задумывается. Взгляд останавливается на открытой двери в ванную комнату. — Ванну шампанского. Брюта!

— Шампанского? Целую ванну? Зачем?

— Можешь топить лебедей из полотенец, — равнодушно жмет плечами Леонас.

Представив, как Шакира или Джей Ло переводят дорогой напиток и полотенца, я смеюсь.

— И клубнику закажи, — покосившись на меня, с абсолютно серьезным видом добавляет Рауде.

— У меня на нее аллергия.

— Так закажи гипоалергенную.

— А такая бывает?!

— Я похож на ботаника?

В ответ так и хочется признаться, что сейчас мой строгий босс похож на кого угодно, только не на себя. Но я держусь. Прикрыв рот рукой, часто моргаю. Боясь упустить хоть одно слово, напрягаю свои уставшие извилины. И не знаю, как справиться с желанием коснуться этого фантастического мужчины.

Лекция длится пару часов. К концу ликбеза я забываю, почему приехала в этот отель и не помню причину недавних слез.

Рауде, как для маленькой, разжевывает мне простые истины о том, что можно и чего нельзя, как нужно и чего остерегаться.

Благодаря ему впервые за этот тяжелый месяц будущее не кажется мне трудным и мрачным. В нем даже есть какой-то план: новый альбом, отдельная пиар-кампания и тур по стране.

Учитывая суммы, указанные в контракте, всего за полгода я вытяну семью из долгов и смогу отдать отцу его долю за квартиру. Все о чем мечтала и ради чего старательно пахала в центре.

— Так, Ева, на сегодня с тебя хватит.

Когда, расслабленная и счастливая, я начинаю зевать и пытаться опустить голову на широкое мужское плечо, Рауде встает с кровати.

— Я сейчас умоюсь и смогу слушать дальше. — Глаза слипаются, и все же не хочу его отпускать.

— У тебя сегодня был важный день. — Леонас застегивает пиджак. — Постарайся хоть немного выспаться.

— После всего, что вы рассказали… — Поднимаюсь следом. — Не уверена, что получится.

— Ты упрямая. Справишься.

Рауде снова обводит взглядом комнату. Все мои залитые желтым светом десять или двенадцать квадратных метров. Ухмыляется чему-то своему, тайному. К счастью, не требует вернуться в люкс.

— Я буду стараться. — Подхожу к нему ближе.

Сейчас расстояние между нами меньше, чем было раньше, когда сидели на кровати. «Небезопасное!» — шепчет внутренний голос. А память подкидывает пикантные картинки с нашим поцелуем в питерской квартире.

— Тогда спокойной ночи. — Леонас уже готов уйти. В самый последний момент я хватаю его за руку.

За весь долгий разговор у нас не было и мгновения интимности. Меня учили быть взрослой, давать сдачи и набивать себе цену. Лекция мудрого учителя зеленой ученице или отца — дочери. Никаких мужчин и женщин. Никаких эмоций или чувств.

Наверное, лучше так и расстаться, но я окончательно смелею.

— Спасибо большое. Вот… — Тянусь к щеке, чтобы поцеловать и замираю в паре сантиметров от кожи.

Маленькие неопытные девочки не целуют взрослых мужчин. Они даже не пересекаются. Для поцелуев и большего у таких мужчин есть жены, любовницы… кандидатки. Мне не о чем грезить, но от тяжелого взгляда карих глаз все эти запреты теряют силу.

Словно маленький хилый магнитик я тянусь губами к губам Рауде и бесстрашно кладу руки ему на плечи.

В тот же миг нас обоих будто уносит.

Замечаю, как дергается кадык, и Леонас сам сокращает последние миллиметры.

Это поцелуй совсем не похож на питерское безумие. Никто не трахает мой рот, не вколачивает лопатками в стену. Не пытается запугать.

Рауде будто пробует… Осторожно изучает губы. Мучительно-нежно посасывает нижнюю. Обдавая своим дыханием, ведет языком по верхней.

Заставив раскрыться, с прежней неспешностью ласкает язык и нёбо. Дает мне возможность одуматься прийти в себя и прекратить.

В Питере, раздавленная его напором, я разрывалась между желаниями: сбежать и продолжить. Тогда мне было плохо и страшно. А сейчас, после двух часов в безопасности и наедине, не остается никаких страхов.

— Хреновая благодарность, девочка. Опасная, — хрипит Рауде и продолжает меня целовать… в щеки, в шею, в ключицу, скользя все ниже и ниже.

— Мне запретили просить прощения. — Окрыленная такой реакцией, я заставляю внутренний голос замолкнуть и расстегиваю верхнюю пуговицу строгой рубашки.

— Я чуть не сдох в зале, когда ты запела. — Леонас собирает мои волосы в хвост. Тянет их назад, заставляя выгнуться. — Чуть не придушил звукооператора и тех двух куриц.

Он целует над самым вырезом майки. И жадно, как наркотик, тянет носом мой запах.

— У меня… — Вздрагиваю всем телом. — Не было выбора.

Я бесстрашно задираю вверх проклятую майку. Плевать, что под ней ничего нет. До слез мечтаю поскорее избавиться от этой преграды.

— За это ответят. Обязательно.

— Мне… А… — Стону от прикосновения горячих мужских губ к моей обнаженной груди. — Мне уже неважно.

— Совершенная… — Лео останавливается. Затуманенным взглядом смотрит на заострившиеся вершинки. Мажет по ним большими пальцами. Одновременно. Без нежности. Обводит по кругу. — Нереальная.

Он медленно поднимает голову и, будто в душу, смотрит в глаза.

— Я знаю про Ирму. Я никому не скажу. — Хочется плакать. У судьбы жестокое чувство юмора. Именно из-за отца и его молодой любовницы моя семья оказалась по уши в долгах. А теперь я готова пойти на что угодно лишь бы стать любовницей для женатого мужчины.

— Не скажешь. — Стиснув зубы, Рауде возвращает майку на место и поправляет мои волосы. — Потому что ничего не будет.

Вернуться в отель оказывается проще, чем я думала. Готовая к длительной пешей прогулке, в семь утра я выхожу из своего номера. А на первом этаже меня останавливает администратор. Он любезно вручает стаканчик с ароматным кофе и сообщает, что на парковке ждет машина.

Как выясняется, Рауде прислал её еще ночью и потребовал у портье, чтобы тот лично усадил меня в салон.

В отеле тоже все как по нотам. К десяти в мой люкс входит Шапокляк и сообщает, что Вероника и Анастасия вернулись в Палангу вместе с Маратом, остальная команда уехала на автобусе. И лишь она одна, по требованию босса осталась дожидаться «новой участницы группы».

Все словно специально для меня. Широкий жест от Леонаса. Очередной подарок к дебюту вместо поцелуя и… большего.

Для полного счастья не хватает только, чтобы исчезла и Шапокляк. Но здесь моя удача заканчивается.

Спросив, нормально ли я провела ночь, и загадочно хмыкнув в ответ на «да», она заказывает в мой номер завтрак и два капучино.

— В отличие от других солисток тебе не нужно возвращаться в Палангу. Репетиции закончены, до начала тура целый месяц. Достаточно времени на запись альбома. Перед этим успеем разобраться и с первым гонораром, и с пиаром, — сухо сообщает она, когда я хватаюсь собирать чемоданы.

— Гонораром? У группы еще не было концентров. Вчера мы исполнили лишь три песни.

— Думаю, Лео уже сообщил, что испытательный срок окончен? — медленно попивая свой кофе, интересуется Алла.

— Да. — Заказ уже принесли, потому прячу улыбку за салфеткой.

— Тогда ты имеешь право на аванс. Его переведут на карту в течение пары часов. Босс уже дал распоряжение бухгалтерии.

— А сумма? Какая? — Рука с вилкой вздрагивает.

В контракте нет и строчки об авансе. До первого концерта я не могу рассчитывать даже на карманные расходы.

— Увидишь, когда деньги поступят на счет, — равнодушно отмахивается Шапокляк и достает из сумочки какие-то бумаги. — В настоящий момент меня больше интересует твоя раскрутка.

— Да, — беру себя в руки. — Леонас объяснял. Так увеличится аудитория для всей группы.

— Верно. У каждой девочки свой имидж и поклонники. Кому-то нравится холодная Веро, кто-то приходит на концерт только ради Насти и ее декольте до трусов, — Алла приспускает очки. — Твоя предшественница заманивала скандальным поведением.

— Скандальным? — настораживаюсь.

В последнее время я изучила, наверное, сотню статей о группе. Информации в интернете было хоть отбавляй, но упоминаний о скандалах не было. Карина, вместо которой меня взяли, неплохо пела, раз в полгода меняла бойфрендов и реже, чем остальные девушки, попадалась в объективы папарацци.

— Каринка была оторвой. Деньги испортили ее очень быстро. — Шапокляк нервно передергивает плечами. — Она запросто могла станцевать стриптиз на коленях какого-нибудь зрителя из ВИПа или вылить ему на голову воду из вазы для цветов.

— Просто так? — Заталкиваю в рот лист салата.

— Да. Из-за этого мы уже два года не ставим возле сцены ни вазы, ни бутилированную воду.

Теперь становится ясно, почему перед концертом Вероника забрала мою воду и швырнула бутылку в урну для мусора.

— Мне ведь правда не нужно будет подменять Карину ещё и в этом? — Я с тоской смотрю в свою тарелку. Завтрак съеден наполовину, а в горло уже ничего не лезет.

— Боже упаси! Её приводы в полицию и расходы на заминание выходок в прессе стоили нам больше, чем эта «звезда» зарабатывала. — Шапокляк оставляет документы в покое и, не спрашивая разрешения, тянется в сумочку за сигаретами. — Можешь не волноваться. Тебе не придётся трясти трусами перед публикой.

— А для меня уже готов какой-то план?

Я помню, о чем вчера рассказывал Леонас: райдер, стиль и своя история. Он честно признался, что создание образа — это дело не одного дня. Только почему-то не предупредил, что план уже готов.

— Вчера ты сама заложила фундамент в свой образ. Настя — полная дура, но можешь сказать ей спасибо за сломанный микрофон. Вместо провала ты добилась фурора, и мы будем полными идиотами, если им не воспользуемся.

— А если точнее?

— Еще не все детали готовы. Я постараюсь разобраться с ними в кратчайшие сроки.

Сделав первую затяжку, Шапокляк кладет документы в кожаный портфель и довольная откидывается на спинку кресла. Раньше я, вероятно, не обратила бы на это внимания. Шапокляк как Шапокляк! Но обострившаяся после концерта паранойя дает о себе знать.

— Так моим пиаром занимаетесь Вы?

— А Лео не сказал?

Я нервно провожу рукой по волосам.

— Он должен был что-то сказать?

— Хм… твоим менеджером буду я. Контракт со «СтарГрупп» позволяет Леонасу назначать исполнителей от его лица.

Не знаю, какие эмоции отражаются на моем лице, но Алла резко тушит сигарету и поясняет:

— Рауде решил отойти от персональной работы. У него сейчас полно других дел. — Она улыбается самой искусственной улыбкой, какую можно представить. — Не беспокойся, Ева. Я хорошо знаю все тонкости, и ты у меня не первая.

Наверное, мне нужно радоваться, что Леонас передал мой пиар Шапокляк. В конце концов, именно она вступилась за меня после кастинга. Но горький осадок все же остается. Такое решение не вяжется с нашей доверительной ночной беседой.

К счастью, долго размышлять над решениями Рауде не получается. Сразу после завтрака ко мне в номер приходит Арина, и начинается процесс по превращению меня в звезду.

Словно до этого сильно сдерживалась, Арина пускается со мной во все тяжкие. Вначале нас около часа разминают массажисты в спа отеля. Потом над моей головой колдует татуированный по самые уши парикмахер. А, когда обессиленная я мечтаю куда-нибудь сбежать, Арина объявляет, что сейчас мы отправляемся на шопинг.

— Ты уже купила мне целый гардероб. Зачем что-то еще? — искренне недоумеваю я.

— Ты издеваешься? Там ни красивого белья, ни приличных нарядов. Одна домашняя одежда.

— Белье меня вполне устраивает свое. Показывать все равно некому.

— Рауде уже выдал тебе аванс? — будто не слышит, Арина разглядывает витрину модного бутика и недовольно хмурится.

— Бухгалтер должен перевести на карту… — Кажется, все знают об авансе. Одна я была не в курсе.

— Отлично. Какая у нас сумма? — глаза моей мучительницы вспыхивают азартным блеском.

— Я не знаю.

— Ты что еще не проверила, сколько у тебя денег? — Арина смотрит на меня как на пришелицу из космоса.

— У меня все есть. Номер отеля оплачен на неделю вперед, а на еду, наверное, хватит.

— Ты точно эколог… — Арина закрывает лицо ладонью.

— Со мной все плохо? — Не могу сдержать улыбку.

— С тобой… — Арина трясет головой. — С тобой все замечательно. Я, похоже, отвыкла от приличных девочек.

Теперь к моему комплексу неполноценности добавляется ещё и румянец. Горят и уши, и щеки. Но Арина быстро справляется со своим удивлением и, не замечая смущения, уверенным шагом ведет меня к ближайшему банкомату.

Как вскоре узнаем, Рауде оказался щедрым. Увидев сумму на экране, я тут же прикидываю, какие из долгов отдам первыми. Однако Арина остается верной себе.

— Даже и не думай пересылать кому-нибудь эти деньги! — Она будто читает мои мысли. — Сценическими костюмами я тебя, конечно, обеспечу. Это расходы босса. А вот для ресторанов, клубов и интервью у тебя ничего нет.

С этими словами она сама возвращает карточку в мой кошелек и буксиром тянет меня к ближайшему торговому центру.

Шопинг с профессионалом оказывается настоящим испытанием. Через четыре часа интенсивных примерок в глазах появляется рябь, а руки путаются в рукавах и лямках. На пятом часу отваливаются ноги, и ломит спина. А на шестом начинает подташнивать от собственного отражения в зеркале.

Не представляю, как уговорить Арину притормозить. Кажется, она готова водить меня по магазинам до позднего вечера. Но возле одного небольшого ресторанчика случается чудо. Она сама вдруг останавливается и предлагает заглянуть.

Столик для двоих освобождается как по щелчку пальцев. Пока улыбчивый администратор, петляя, ведет нас к месту, шустрая официантка уносит посуду и успевает сменить скатерть.

Вроде бы все идеально, но от взгляда на эту девушку меня посещает незнакомое и волнительное чувство. Мы примерно одного возраста и роста. Как у прежней меня, у нее светло-русые волосы, такой же нос, цвет глаз и ноль косметики на лице.

Мы как две версии одного человека: нынешняя Ева и Ева до встречи с Рауде. Звезда с гардеробом от-кутюр и уборщица, живущая в хостеле с проститутками и одевающаяся в секонд-хенде.

От сравнения голова идет кругом. Как сквозь туман я смотрю в меню. Что-то заказываю и вполуха слушаю Арину.

В таком странном состоянии съедаю принесенный салат, ковыряю рыбный стейк. И лишь когда красивый мужчина за дальним столиком начинает целовать руку своей спутнице, резко возвращаюсь в реальность.

Мужчину я не знаю. Вряд ли мы где-нибудь пересекались. А вот женщину узнаю влет.

— Ты словно призрака увидела! — Арина замечает мое изумление.

— Нет, просто засмотрелась по сторонам. — Я резко отвожу взгляд от парочки.

— По сторонам… — Даже не пытаясь скрыть свое любопытство, Арина оборачивается на сто восемьдесят градусов.

По дрогнувшим пальцам я понимаю, что женщину узнала не только я.

— Мне ведь не показалось? Это Ирма Рауде? — Теперь уже нет смысла скрывать мое открытие.

Арина вновь поворачивается к столику. На ее лице нечитаемая смесь эмоций.

— Да, — произносит сухо.

— А этот мужчина…

Мне срочно нужно надавать себе по губам. Арина ведь предупреждала, что Леонас табу для любых разговоров. Однако непонятная злость разъедает изнутри как кислота.

Тот Рауде, который недавно спас меня от нервного срыва и потом полночи учил быть звездой, не заслуживает обмана. Им можно восхищаться, бояться подвести, но вот так, на глазах у других, спокойно предавать…

— Ты ведь помнишь, что я говорила тебе о боссе? — Арина кладет приборы на тарелку и отставляет ее в сторону.

— Прости, — я опускаю голову.

— Молодец. — Взяв кофе, мой стилист делает два глотка и ставит чашку рядом с тарелкой. — Ирма давно живет своей жизнью. Брак Рауде больше, чем просто семья. Это бренд и партнерский союз. Леонас скупает клубы и зажигает звезды, а жена занимается текущими вопросами от ремонта до смены персонала.

— О ней почти ничего неизвестно… — робко спрашиваю я.

— Эти двое вместе лет пятнадцать. Леонасу было двадцать два, когда они поженились. Он был нищим пианистом, а она дочкой банкира.

— Неравный брак?

— Еще какой! Журналисты каждый месяц писали об их разводе. Папаша Ирмы в каждом интервью говорил, что дочь поспешила и он не одобряет ее выбор. — Арина усмехается. — Друзья Ирмы делали ставки на срок их брака. Никто не думал, что влюбленные голубки протянут вместе больше года.

— И все же… они до сих пор муж и жена. — Мне сложно понять, как это возможно.

— Ради жены Леонас бросил музыку, продал родительскую квартиру и занялся бизнесом.

— Клубы?

— Нет, тогда у него не было больших денег. Поначалу это были игровые автоматы. И не в Питере, а на периферии, где нет такой конкуренции. Лео сам закупал оборудование, сам устанавливал и сам решал все вопросы с местными.

— Недавний пианист научился давать взятки и общаться с криминалом? — Я догадываюсь, что Арина имеет в виду.

— Он научился всему! Не всегда с первого раза, не всегда легко. А когда скопил деньги на первый клуб, понял, что ему нужна еще и своя звезда.

— Так появился продюсерский центр.

— Спустя еще лет пять, — уточняет Арина.

— А музыка? — Мне почему-то обидно за того молодого пианиста. Наверняка он любил свое дело и не хотел ломать себя, чтобы стать еще одним бизнесменом.

— С той музыкой, которую он любил и исполнял в концертных залах, тоже пришлось завязать. Вместо классики Рауде пишет суперхиты и за огромные деньги продает их звездам.

— Получается, он предал себя из-за жены? — Знаю, что звучит глупо. Для меня все выглядит именно так. Почти моя собственная история. Разница в мотивах.

— За все в жизни нужно платить. — Жмет плечами Арина. — Пока он матерел, превращал себя в нынешнего Рауде, брак стал сделкой. Теперь их держат не чувства, а общие связи, имущество и деньги.

— Какая-то не очень счастливая история. — Вновь смотрю на Ирму и ее любовника. Целование рук закончилось, и теперь они вместе над чем-то смеются.

— Если ты переживаешь за Лео, то зря, — Арина подзывает официанта. Делает это чуть громче, чем нужно. Словно специально привлекает к себе внимание гостей.

— Я понимаю. И все же…

— Его личная жизнь бурлит так же, как и ее. Рауде ни в чем себе не отказывает, просто не афиширует это так… открыто. Не в его стиле вообще показывать что-либо другим. Человек-тайник.

— И ему все равно, что у женщины, ради которой он изменил свою жизнь, есть другие…

Точно так же как и Шапокляк, не интересуясь моим мнением, Арина достает сигареты и зажигалку.

— Если что, я тебе ничего не говорила. Этого разговора вообще не было. — Не обращая внимания на табличку «Не курить», она затягивается. — Мне кажется, ему пофиг. И на нее, и на других. Лео нравится трахать красивых баб, а она… — губы Арины искривляются. — Она дочь своего отца. Настоящая акула. Никогда не выпустит из своих лап такой денежный мешок, как Рауде.

После выступления группы в клубе обо мне узнает несколько тысяч человек. Для девочки из Тюмени это много, но для настоящей звезды не хватает пары миллионов поклонников.

Чтобы поскорее получить армию фанатов, Алла руководит моим пиаром с энтузиазмом босса из НАСА.

На две недели понятие «свободное время» полностью исчезает из моего лексикона и мыслей. Между интервью модным блогерам и журналистам я пропадаю на фотосессиях. Между участием в открытии новых ресторанов и салонов красоты — мы вместе с Шапокляк создаем новые аккаунты в соцсетях.

Первые дни мне непривычно. Алле приходится подсказывать правильные ответы во время интервью или полностью отвечать вместо меня. Она не отходит ни на шаг на презентациях. Помогает избавляться от навязчивых организаторов с их предложениями задержаться или поехать в гости.

Алла будит по утрам в шесть, а по вечерам заставляет выкладываться в тренажерных залах и пить белковые коктейли. Алла повсюду. И даже мужчину, с которым у меня завязывается громкий роман, находит именно она.

Последнее шокирует сильнее всего. Со штукой под названием «личная жизнь» я попрощалась, еще когда подписывала контракт. Но чтобы ни с того ни с сего втрескаться по уши в известного пятидесятилетнего гитариста… Это было за гранью понимания.

— Тебе в любом случае припишут роман с какой-нибудь знаменитостью. У Егорки сейчас тур по Штатам и целая команда американских девчонок. Он занят! Леонас уже всем оскомину набил. Журналисты с кем только его не скрещивали. А Алекс — идеальный кандидат! — шокирует меня в конце второй недели Алла. — Сейчас он временно свободен. Поклонницы и поклонники уже ждут, когда Алекс покажет всем свою новую пассию. Твое дело лишь подыграть.

— Мне нужно сыграть влюбленность? — доходит с трудом. — В человека, которого я никогда не видела и не знаю?

— Да. Ничего сложного.

— Обязательно? Может, можно как-то иначе…

— Это называется «хайп», милочка. Обычный трюк. Аудиторию можно пытаться привлечь красивыми фотографиями и широкими жестами. Можно закидать подарками все приюты для собачек или оплатить операцию какому-нибудь малышу. Однако результат… Сотня подписчиков в соцсетях и пара дополнительных букетов на концертах. — Алла равнодушно стряхивает пепел от сигареты в хрустальную пепельницу и после новой затяжки продолжает: — А можно, например, поцеловать на сцене женщину. Такой способ сдетонирует как бомба. О тебе напишут на всех сайтах и даже на заборе.

— Черный пиар? — Меня передергивается от мысли, что пришлось бы поцеловать Веронику или Анастасию.

— Не так элегантно как с собачками и больными детками, но неделю все будут говорить только о тебе.

— Перемывать кости.

— Суровая правда жизни. Публика любит полоскать чужое грязное бельишко. Для большинства это гораздо интереснее, чем житие святых.

— А с этим Алексом… — я запинаюсь. Мы еще даже не виделись, а мне уже стыдно перед мамой, бабушкой и всеми соседями. — Нам придется целоваться?

— На публике да. — Алла берет свою записную книжку. — Перед камерами обязательно. У меня уже запланировано несколько ваших общих съемок. Первая в стиле «Нас застукали папарацци». На улице, в парке. Вторая в студии. Она для глянца. Журналы точно захотят красивые кадры.

— Всего две фотосессии? — становится чуть легче.

— Для начала. И… главное! Вне съемок встречаться не рекомендую, репутация у Алекса так себе. Нам он нужен лишь для одной цели.

— Хорошо. Поняла. А если я ему не понравлюсь? — я отчаянно цепляюсь за последнюю надежду.

— Ты? — скрипуче смеется Шапокляк. — Девочка, да скорее вода в Мертвом море станет сладкой! По этому поводу не беспокойся. Ты понравишься. И мы обязательно этим воспользуемся.

Слова Алла подтверждаются уже через день. Первую организационную встречу Шапокляк назначает в гостинице. Я втайне молюсь, чтобы мой «возлюбленный» не пришел, но Алекс является на десять минут раньше срока.

Выглядит он на все свои пятьдесят и даже старше. Большой, неряшливый, с жуткими татуировками на руках и шее, с блестящей лысиной и свисающим над ремнем пивным животиком. Совсем не принц на белом коне. И несмотря ни на что уверенный, в своей неотразимости.

— Черт, девчонка, да ты конфетка. Так и хочется тебя съесть! — вместо приветствия сообщает мне мой «возлюбленный».

— Здравствуйте. Я невкусная. — Смотреть, как стареющий мужчина пытается изображать юнца, горько и неприятно.

— Алла, эта девочка разобьет мне сердце! — Будто не замечая моего отвращения, Алекс рывком заставляет встать, прижимает к своей мягкой груди и слюнявыми губами впивается в мой рот.

— Надеюсь, вы сработаетесь! — холодно произносит Шапокляк, раскладывая на журнальном столике два экземпляра контракта о неразглашении.

То что меня здесь фактически насилуют, ее словно и не беспокоит.

— Крошка, мы с тобой весь мир объездим. Ты и я. — Алекс возвращает меня в кресло. — Вот вся эта херня закончится, и рванем! Вначале попыхтим в Амстердаме, потом смотаемся на Ибицу и зажжем в Рио. — Банальные обещания сыплются с его губ как из рога изобилия.

Все это не то, что я хотела бы услышать. К сожалению, как узнаю спустя пару дней, он горазд не только на обещания.

Утро начинается не с кофе. То ли фотограф оказался жаворонком, то ли возникли какие-то проблемы со студией, но вместо двенадцати съемка переносится на девять утра.

Шапокляк сообщает мне об этом в шесть. Одновременно она выбрасывает в мусор мой вполне диетический бутерброд с куриной ветчиной и листиком салата. А затем забирает еще и кофе.

— Не хватало нам отеков и сонливости от переедания, — хмыкает она и кивком головы приказывает идти в душ.

Привыкшая к подобному обращению, я не удивляюсь и не обижаюсь. Благодаря авансу мама вчера смогла закрыть один из долгов, потому отношение Аллы не кажется таким уж суровым.

С этими мыслями я героически выдерживаю обязательную утреннюю пробежку и, не давясь, выпиваю горький овощной смузи. А потом устраиваюсь на привычном месте в рабочем микроавтобусе и без единого вопроса еду на съемку.

Все вроде бы как обычно. Однако уже в самой фотостудии от случайно подслушанного разговора становится не по себе.

— Да, мне уже показали студию! — с истеричными нотками в голосе сообщает молодой патлатый фотограф. — И оборудование тоже показали.

— Тогда в чем проблема? — узнаю Аллу.

— Я профессионал, и привык работать в своем темпе. Без спешки и миллиона оговорок. А теперь что? Как я за два часа сделаю вам идеальные кадры?

— Считайте, что получили оплату в тройном размере. По-моему, это прекрасно! На сегодня вы самый дорогой фотограф столицы.

— Проклятие! Вы совсем не понимаете, что такое качественная эротическая съемка? Парная съемка! Думаете это вспышка, свет и объектив?

— Поверьте, я знаю, что это такое. Наши девочки регулярно снимаются для журналов. И здесь, и в других городах. Ни одни фотограф до вас не жаловался.

— И всех их снимают за два часа?

— Так сложились обстоятельства.

— Если бы я заранее знал, что вы измените условия, ни за что не взялся бы за эту работу. И больше вам скажу…

Он еще что-то говорит, но слова проносятся мимо моих ушей.

Парная эротическая съемка!

Я и Алекс…

Те самые «красивые» фото для глянца.

Алла даже не подумала меня предупредить. Даже не намекнула, что придется изображать на камеру гораздо больше, чем влюбленность. К ней я еще кое-как готова, но обнажаться рядом с Алексом, разрешать ему прикасаться… Я выдержала месяц унижений в центре, выстояла на сцене, когда замолчал микрофон, а сейчас готова сбежать.

От побега спасает Арина. Она приезжает за несколько минут до начала фотосессии, коротко здоровается с Шапокляк и, бегло взглянув на Алекса, стискивает меня в объятиях.

Именно эта молчаливая поддержка спасает от отчаяния.

Я, не морщась, переношу последние штрихи визажиста и разрешаю снять с меня уютный шелковый халат. Готовая расплакаться, смотрю на часы. И мысленно отключаюсь сама от себя на два часа.

Как сквозь стену слышу, что говорит фотограф. Не реагирую на прикосновения и взгляды Алекса. Живу щелчками затвора, шелестом ткани, чашкой кофе, которую приносит Арина во время короткого перерыва.

В этом, похожем на анабиоз состоянии, я с трудом улавливаю странности в нашей съемке: то как Алекс странно держится рядом со мной и соблюдает дистанцию, как молчит и лишь изредка показывает настоящие эмоции — злость, обиду, фальшивый восторг.

Все это доходит до сознания позже. После смены десятка поз. После калейдоскопа чувств от стыда до равнодушия.

В студии гаснет осветительное оборудование. На плечи опускается все тот же халат. И внутренняя пружина разжимается.

— Закончили? — Я оборачиваюсь к Арине.

— Да. Два часа, — Арина завязывает пояс на моей талии и заботливо собирает волосы в хвост. — Ты очень красивая. Получилось настоящее Рождение Венеры. Жаль, нельзя было убрать этого борова и сделать больше кадров.

— Что-то случилось перед съемкой? Вместо шести часов снимали два.

— А тебе не сказали? У Алекса прямо перед фотосессией резко поменялись планы. Он что-то обсуждал вечером с боссом, а рано утром наша звезда сообщила, что на съемки у него только два часа и, если хотим, надо поторапливаться.

Ноги подкашиваются.

— После разговора с Рауде? — Мой мозг еще не до конца пришел в себя. Я по-прежнему ничего не понимаю, и лишь упоминание Леонаса заставляет напрячься.

— Да, босс, оказывается, не был в курсе идеи Аллы с Алексом. Может, не сторговались. Не представляю, — отмахивается Арина.

— То есть, это все, — я обвожу взглядом студию, — не часть общего плана?

— Рауде? Ты смеешь? Он рвал и метал, когда узнал об Алексе. А вчера, стоило Алле сообщить об этой съемке… — Арина как веером машет ладонью себе на лицо. — В центре такое было! Я думала, он ее уволит. Давно не видела босса таким злым. Благо, что сегодня ему приперло с утра пораньше выйти на яхте в море. Иначе… Чувствую, не обошлось бы без жертв.

Новость о том, что Рауде злится на Аллу, возвращает меня к жизни. Мне все еще стыдно из-за фотосессии, но уже не хочется искать дальний угол и прятаться туда от родных.

Перестав посыпать голову пеплом, я спокойно переодеваюсь. Благодарю Арину за поддержку. И, пока Шапокляк не придумала мне какое-нибудь задание, вызываю такси.

После суматошных дней в планах на сегодня лишь один пункт — отдохнуть от всех! Если повезет уснуть — выспаться. Никаких интервью, съемок и презентаций.

Словно чувствует, что я на грани и нужна пауза, Шапокляк смотрит вслед разочарованным взглядом. Послушная часть меня так и требует вернуться. Но с послушанием после эротической съемки какой-то клин.

Так и не услышав ни «Постой!», ни «У нас дела!», я спускаюсь на первый этаж и, счастливая, выбегаю на улицу.

Судя по карте в мобильном приложении, водитель уже должен быть где-то близко. Однако только я собираюсь помахать рукой приближающейся машине такси, как рядом резко притормаживает незнакомый внедорожник и сильные волосатые руки затягивают меня в салон.

— Остановитесь сейчас же! Отпустите! — отбиваясь, кричу я во все горло. К сожалению, поздно.

— Да что ж ты такая крикливая? Мы всего лишь покатаемся! — растягивая губы в хищный оскал, мой недавний «возлюбленный» мгновенно блокирует замки и жмет на газ.

— Вы с ума сошли?! — я умышленно «выкаю». Плевать, что целых два часа он любовался мною без одежды. Мы не друзья и не хорошие знакомые.

— Ты угадала, крошка! Сошел! С первого взгляда. — Не замечая красного, Алекс жмет на газ и чуть не врезается в такого же резвого мотоциклиста.

— Съемка закончилась. Нам не нужно больше ничего изображать. Выпустите сейчас же!

— О да! Изображать нам точно не придется. Теперь никаких игр. Все по-взрослому.

Тяжелая влажная ладонь опускается на мое левое колено и крепко сжимает.

До этого мгновения от шока я почти не соображала, а сейчас остро чувствую подступающую панику. В этом городе у меня нет ни родных, ни близких. Кроме Шапокляк никто не хватится. А она молчаливо отпустила меня на все четыре стороны.

— Не знаю, что вы задумали, но у нас с Аллой на сегодня еще много дел! — вру, пытаясь незаметно достать из кармана телефон. — Встреча со стилистом и два интервью. Причем первое из них через час! Нас уже ждут!

— Думаешь, меня колышет, кому ты там еще должна отсосать? — Алекс еще сильнее сжимает мое колено. — Я первый в этой гребаной очереди! Если бы не твой урод босс, я уже был бы в тебе по самые гланды.

— Вы… не так поняли. Это обычные интервью. — Разблокировав телефон, жму на кнопку повторного вызова.

Последний раз я звонила Алле. Чтобы спасти меня, ей нужно просто снять трубку и все услышать. Умная Шапокляк обязательно поймет, что происходит. Она найдет способ остановить Алекса.

— Крошка, оставь свои сказочки публике. Я слишком давно варюсь в этом дерьме! В нашем бизнесе или ты кого-то трахаешь, или трахают тебя. — Свернув влево, Алекс снова жмет на газ.

— Я только пою. Я певица. Ничего больше.

Страх до болезненных спазмов скручивает мой желудок. Впервые я рада, что Шапокляк отобрала утром бутерброд.

— Когда закончим, можешь спеть. Я даже похлопаю.

— Если со мной что-то случится, Леонас Рауде это так просто не оставит. У него огромные связи и возможности. Он вас в порошок сотрет.

— У этого индюка пучок таких, как ты. Будет он еще пачкаться из-за очередных поющих трусов! — Алекс усмехается и, кажется, замечает мой телефон.

— Неправда! И вы сами это отлично знаете!

Машина виляет, когда Алекс отбирает у меня мобильный. Справа и слева сигналят водители соседних авто. Один из мужчин открывает окно и что-то кричит. Но на моего похитителя все это не действует. Забрав телефон, он бросает его под ноги и бьет пяткой ботинка. А затем снова топит в пол педаль газа.

— Мы в расчете с твоим ублюдочным боссом. Я обещал ему, что не трону тебя и пальцем во время фотосессии, что буду пылинки сдувать. Эту часть сделки я выполнил. Больше я никому ничего не должен.

— Я вам тоже не должна.

Глаза печет от желания расплакаться. Не сбеги я от Аллы, сейчас все было бы отлично. Мы вместе вернулись бы в отель. Без посторонних и без риска. Нужно было лишь еще немного потерпеть.

— Для всего этого шарика ты моя. Нехорошо обманывать зрителей! — цокает языком этот гад.

— Да пошли вы! — Я изо всех сил дергаю ручку и бью ладонями о стекло. — Помогите! — кричу, напрягая связки. — Кто-нибудь, помогите!

Пытаюсь привлечь внимание других водителей. Тщетно.

— Хочешь выпрыгнуть на ходу? — Алекс нажимает на какую-то кнопку приборной панели, и дверной замок щелкает. — Ну, давай, крошка!

— Боже…

Он разгоняет машину до такой скорости, что меня вжимает спиной в сиденье.

— Прыгай, красавица! — хохочет Алекс, запрокидывая голову. — Или туда. Или ко мне в койку!

Оставшуюся часть дороги я борюсь с паникой и отчаянным желанием напасть с кулаками на Алекса. Наверное, если бы скорость не была такой высокой, я бы рискнула. Но на ста сорока километрах в час жутко даже пытаться.

— Ну что, покатались, пора и развлекаться, — с этими словами Алекс останавливает машину возле двухэтажного дома и первым выходит на улицу.

— Не буду! Не хочу! — Я царапаюсь и пинаюсь, когда он пытается вытянуть меня из салона. Истошно зову на помощь: — Спасите! Пожалуйста!

Успеваю прокричать это три раза. Только эффект такой же, как и на трассе. Словно я чумная, молодая пара равнодушно переходит дорогу на другую сторону. А еще один свидетель — мужчина, вышедший из соседнего дома — быстро оглянувшись в нашу сторону, садится в свою машину и уезжает.

— Умоляю, помогите! — мой крик срывается на хрип, и по щекам текут первые слезы.

— Побереги ротик, детка. Тебе еще им работать. — Алекс закрывает мой рот своей липкой рукой и, открыв дверь дома, толкает вперед.

На осмотр интерьера уходит пара секунд. Смахнув слезы, я ищу хоть какую-то защиту. Скольжу взглядом по объединенному с кухней просторному залу, по узкой лестнице на второй этаж и темным, не пропускающим свет шторам.

Как назло здесь нет ни торшеров, ни камина с тяжелой кочергой, ни даже цветов. Помещение напоминает свалку, посреди которой кто-то установил огромный кожаный диван.

— Тут у меня срач, — Алекс отфутболивает пустую пивную банку. Скидывает на заваленную окурками тумбу свою косуху. И идет ко мне. — Обещаю, в спальне почище. Я уже неделю там никого не трахал, так что, можешь считать, все свежее.

— Я… Я не буду с вами спать. — Жмусь спиной к дивану.

— Да кто ж говорит о сне?! Спать я и не планирую! — сотрясая стены своим хохотом, произносит Алекс.

— Ничего не буду.

Схватив с сиденья подушку, я бросаю ее в хозяина и со всех ног бегу в ванную комнату.

— Сука! — слышится за спиной. — Поиграть решила?

Алекс кидается за мной следом, но не успевает. Я захлопываю дверь прямо перед его носом и тут же защелкиваю замок.

— У меня есть запасной телефон. Я сейчас же вызову полицию!

Сомневаюсь, что он поверит моей лжи, только ситуация безвыходная. Вряд ли хлипкий замок надолго остановит этого подонка. А все остальные возможности спастись я уже исчерпала.

— И что ты им наплетешь? После фоток, которые нащелкал сегодня тот патлатый мудак, ни один полицейский тебе не поверит! У нас любовь, забыла?

— Я расскажу им правду. Что это всего лишь пиар.

— А ты наивнее, чем кажешься!

В дверь ударяется что-то тяжелое. Вероятно, Алекс пытается выбить ее плечом.

— Все, они едут. Я отправила геолокацию.

Судорожно осматриваюсь по сторонам. Трясущимися руками открываю дверцу небольшого навесного шкафа. Пытаюсь найти хоть что-то, чем можно обороняться.

Как назло, здесь тоже негусто. На нижней полке галерея баночек и блистеров с таблетками. Выше — вскрытая упаковка с презервативами и пустой тюбик от лубриканта. А на самой верхней полке — модная, сверкающая металлическими боками электробритва.

После следующего мощного удара в дверь я хватаю в руки бритву. Но, заметив возле унитаза баллончик с лимонным освежителем воздуха, меняю свое «оружие».

— Сраная дверь! — Алекс в третий раз пытается вломиться в ванную. И ему почти удается. — Имей в виду, крошка, за ремонт ты мне заплатить. Очень дорого! Можешь начинать разминать зад.

Четвертый удар оказывается последним. Замок не выдерживает такого напора, и дверь распахивается.

Не успев остановиться, Алекс на всей скорости вваливается в комнату. Разъяренно рычит, поднимаясь на ноги. Трет плечо и… получает густую струю освежителя прямо в раскрытые глаза.

— Только посмей ко мне прикоснуться! — Кашляя от вони, я отчаянно давлю на кнопку.

Маленькая ванная комната вот-вот грозит превратиться в газовую камеру для нас двоих. Однако Алекс вовремя выбивает из моих рук освежитель.

— Тварь! — воет он, выбегая в гостиную. — Убью сучку! — подбегает к раковине на кухне и засовывает голову под кран. — Тебе конец, — отфыркиваясь, угрожает Алекс.

Но мне сейчас не до угроз.

Вырвавшись из ванной, я бегу к выходу. Трясущимися руками пытаюсь нащупать ключ в вонючей косухе. А когда вынимаю его из кармана, везение заканчивается.

— Куда?! — Алекс отбирает ключ и зашвыривает его в дальний угол.

— Вам нужен врач, — смотрю в жуткие красные глаза и чуть не падаю от страха. — Могу вызвать скорую. Они помогут. Только отпустите меня, пожалуйста.

Я уже даже не пытаюсь отбиться. Бесполезно.

— О себе подумай! — Алекс толкает меня на диван. — Ты отсюда на четвереньках выползать будешь. — Расстегивает ширинку. — Если выживешь!

— Нет… — Глотая слезы, я закрываю глаза. Сжимаюсь в тугой комок.

— Где там наши сладкие сисечки? — Сильные потные руки перехватывают мои запястья, дергают их вверх и сжимают в замок. — А вот и вы…

Свободной рукой Алекс расстегивает молнию на моей спортивной толстовке, и в тот же момент входная дверь с диким грохотом слетает с петель.

Следующее, что взлетает в воздух — Алекс. Растерянная, я замечаю, как округляются его глаза, а уже в следующую секунду мой похититель с громким «А-а-а!» приземляется в районе порога.

— Скрутить этот кусок дерьма. И в багажник! — слышится жесткий приказ, и сильные мужские руки осторожно застегивают на мне толстовку. — Тише девочка, тише. Все закончилось.

Рауде устраивает меня у себя на коленях, и только сейчас я понимаю, что все это время жалобно всхлипываю.

— Он… он хотел… — запинаюсь, кусая губы.

— Этот урод больше никому не причинит вреда, — Леонас говорит это так уверенно, словно знает наперед все будущее Алекса.

— Я звала на помощь. Никто…

Кошмар позади, можно радоваться, но вместо спокойствия моя психика окончательно идет вразнос. Зубы стучат. Тело дрожит. А из глаз солеными потоками начинают литься слезы.

Не так нужно встречать своих спасителей. И все же… ничего не могу с собой поделать.

— Тшш… Ты сделала все, что нужно. Ты отлично справилась.

Жду, что Леонас пересадит меня на диван, скинет со своих колен слезливую, размякшую обузу. Самой противно от себя такой слабой. Однако он не отпускает. Баюкает как ребенка. Гладит по голове. Горящим взглядом выжигает все вокруг в этой комнате.

— Он сказал, что после фотосессии никто мне не поверит. — Стираю рукавами слезы. — Клянусь, я не хотела с ним фотографироваться. Мне даже раздеваться перед ним было противно.

— Забудь обо всем. Не будет никаких фото. Ни на сайтах, ни в журналах. Нигде. Это моя ошибка. И я ее исправлю.

— Спасибо. — От этой заботы реву еще сильнее.

Я не могла отказать Шапокляк. Не имела права даже спорить с ней. А уж о том, чтобы избавиться от такой грязной «истории любви», и не мечтала.

— Как ты себя чувствуешь? Что-нибудь болит? Доктора вызвать?

Рауде нежно поворачивает мое лицо к себе и исследует тревожным взглядом каждую черточку.

— Нет. Спасибо… вам.

Это «вам» дается мне с трудом. Леонас Рауде все еще мой босс, чужой муж и самый недоступный мужчина на свете. Но то, как он держит меня, с какой нежностью ведет подушечкой пальца по щеке и как смотрит… не верю, что это обычная забота нанимателя о попавшем в беду работнике. Не хочу в это верить!

— Тогда поехали отсюда!

Не спуская меня с рук, Лео встает с проклятого дивана и шагает к выходу.

Боясь проснуться и понять, что это сон, я не двигаюсь. Как воришка, незаметно вдыхаю терпкий мужской запах. Жмусь щекой к твердой груди. И повторяю себе как мантру: «Не плачь, Ева. Не плачь! Все закончилось. Ты с тем, кто не сделает больно и не обидит».

Дорога назад становится самой счастливой поездкой за все последние дни. В машине нас двое. Рауде проверил, как охранники погрузили в свой багажник стонущий, слегка помятый груз. Отправил их на какой-то склад. И сейчас лично везет меня подальше от жуткого дома Алекса.

Так и хочется спросить: «Куда?» Но я молчу. Смотрю, как его ладони сжимают руль. Улыбаюсь солнечным зайчикам, которых отбрасывает циферблат часов. Любуюсь красивым профилем.

Я никогда раньше не позволяла себе так внимательно разглядывать Рауде. Это было слишком неприлично и дерзко. Мы уже дважды целовались, а я все еще шарахалась от этого мужчины и стыдилась лишний раз привлечь внимание.

А сейчас не могу отвести взгляд. Мысленно целую его упрямые губы. Пробую на вкус ямочку на подбородке. Касаюсь пальцами колючей щетины. И, кажется, ревную.

Последнее смешно. Леонас столько раз избавлялся от меня как от наскучившей собачонки, столько запугивал и унижал, что глупо даже надеяться на что-то. Очередные «поющие трусы» — вот мой уровень, и не больше.

Но после пережитого кошмара в моих несчастных извилинах что-то меняется.

Я без единого вопроса выхожу из машины, когда Леонас паркуется у причала. Сама, без подсказок, нахожу его яхту. И по узкому мостику забираюсь на борт.

— Арина заберет твои вещи из отеля. Пока парни разбираются с ублюдком, тебе безопаснее побыть здесь.

Рауде поднимается вслед за мной. Показывает просторную каюту. Как в гостинице, выдает пушистый белый халат. Вероятно, свой.

— Здесь… уютно, — произношу с запинкой.

Хватает взгляда на аскетичный интерьер, чтобы понять — эта яхта настоящее мужское логово, место, где не бывает женщин и посторонних.

— Можешь принять душ. Я закажу что-нибудь на обед.

Леонас не смотрит на меня. Будто я уже разделась, он отворачивается к выходу из каюты и опускает голову.

— Не уходи! — Сделав шаг, прижимаюсь грудью к его спине.

— У тебя был тяжелый день.

Чувствую, как каменеет его тело и сбивается дыхание.

— Я хочу его забыть. Хочу все забыть.

Встав на носочки, касаюсь губами загорелой шеи.

— Ева… — Лео дергается.

— Не гони, пожалуйста. — Вслепую справляюсь с пуговицами на рубашке.

— У тебя шок. Я не собираюсь этим пользоваться.

— Не исчезай. — Спускаюсь ниже, туда, где за ширинкой уже туго и нужно лишь опустить вниз металлическую собачку.

— Я предупреждал. Это хреновая затея.

Лео разворачивается так быстро, что я не успеваю подготовиться. Смотрю на него во все глаза и шалею от непривычной смелости.

— Ты же знаешь… — Онемевшими пальцами расстегиваю свою толстовку и спускаю вниз брюки. — Я никогда тебя не слушаю.

Выжимая из себя последние капли бесстрашия, расправляю плечи и поднимаю голову. Молю тело не дрожать, а глаза не плакать.

К счастью, Леонас действует быстрее, чем моя паника.

Рауде целует одержимо. Я вздрагиваю всем телом от каждого прикосновения его губ. Ахаю, когда он подхватывает на руки. И окончательно теряюсь, стоит коснуться спиной кровати.

Все это ни капли не похоже на попытку близости с Егором. В голове ни одного вопроса, на сердце никаких сомнений.

Все правильно. Без пугающих мыслей о том, что я бракованная — холодная и бесчувственная. Без страха сделать что-то не так и трусливой потребности спрятаться.

Прятаться не хочется вообще. Ни чувствами, ни телом. От жарких, обжигающих поцелуев и хриплого шепота: «Ева, Ева, Ева» привычная робость разлетается на осколки.

Каждая клеточка тела загорается желанием, и на глаза наворачиваются уже совсем другие слезы — вкуса моего соленого счастья. Впервые такого взрослого и острого.

— Не знаю, что бы со мной случилось, если бы ты снова ушел.

Я сама тянусь губами к губам. Веду ладонями по сильным плечам, схожу с ума от твердости литых мышц, бархата кожи и своей непривычной власти над этим потрясающим мужчиной.

— От тебя очень трудно уходить. Даже не представляешь, насколько!

Наши взгляды скрещиваются. Мой — с тревогой. Лео — с отчаянием.

Обычно он всегда закрыт как бронированный сейф. На словах — бездушное чудовище, на деле — тайный защитник сирых и убогих. А сейчас, мне кажется, на нем нет никакой брони. Живой и смертный настолько, что могу читать его мысли, чувствовать страхи и растворяться.

— У меня никогда не было… Ничего.

Наверное, нужно добавить: «Даже с Егором». Но этому непривычному Рауде не нужно ничего доказывать.

— Знаю, — просто отвечает он. — Не бойся, — хрипит, осторожно раздвигая мои ноги.

— С тобой… не боюсь, — со стоном срывается с моих губ, и белый потолок растекается перед глазами в бесформенную кляксу.

К девятнадцати годам я уже наслушалась рассказов о том, какой бывает первая близость. Проживание с бабочками и их скупые «рабочие» разговоры сняли последнюю романтическую стружку с моих ожиданий.

Однако то, что делает Лео, и что чувствую я — это другое. Оно не про секс, а что-то большее.

Признание, которое нельзя озвучить вслух.

Притяжение столь сильное, что ломает все принципы.

— Маленькая певчая птичка… Что ты со мной делаешь? — Под плеск воды за бортом Рауде снимает последнюю одежду и на вытянутых руках, обнаженный, нависает сверху.

Ответ… у меня его нет. В привычной системе координат нет и никогда не было таких мужчин. Даже в фантазиях я не представляла, что мы способны пересечься в одной кровати, а вместо босса и непослушной девчонки стать мужчиной и женщиной.

— Шизею от тебя. — Леонас потемневшим взглядом скользит по мне от макушки до ног. И срывается.

В считаные секунды опытные мужские руки превращают мое тело в один сплошной нервный сгусток.

Я готова взвыть от горячих прикосновений к груди. Жалобно всхлипываю от нежных, подготавливающих ласк между ног. Задыхаюсь от тесного проникновения одним пальцем на всю глубину.

— Как не порвать тебя, девочка? — Лео стискивает зубы до желваков на скулах.

Но не останавливается.

Закинув мои ноги себе на плечи, вылизывает подпухшие складки. Трахает меня языком и посасывает клитор.

Мучает и балует с таким умением и такой настойчивостью, что я взрываюсь пульсирующим оргазмом. Выгибаюсь в дугу до самого пошлого, развратного мостика, какой только можно представить. И ору, срывая голос.

— Лео, — всхлипываю, раскрываясь как можно шире. — Лео. — Приглашаю в себя, словно блудливая мартовская кошка. — Лео… — Тянусь к губам.

— Ева, ты охрененная!

Загибаюсь от этого хрипа. Сгораю от пожара в глазах напротив.

— Твоя…

Покрываю поцелуями его грудь, плечи и шею. Покусываю раскаленную кожу.

— Только моя.

Не дав отдышаться, Лео переворачивает меня на живот. И я вновь улетаю…

Плачу от новой ласки, чувствуя, как он расширяет тесный вход двумя пальцами.

Забываю дышать, когда приставляет к влажным складкам массивную головку.

Медленно умираю, ощущая внутри первое плавное движение.

— Идеальная. — Лео целует между лопаток. — Нереальная.

Остановившись у самой границы, он просовывает под наши бедра свои волшебные пальцы. Успокаивая, мажет подушечками по чувствительной плоти. И делает один резкий толчок.

Я никогда не думала, что можно наслаждаться болью. Она всегда была тем, от чего следовало как можно скорее избавиться — принять таблетку, сделать растяжку или хотя бы прилечь.

С болью от первой близости все иначе.

Самый сладкий вид мазохизма.

Я загибаюсь от этой потрясающей мучительной заполненности. Схожу с ума от ритмичных движений и влажных шлепков. Вязну в боли как в паутине.

Не хочу, чтобы все заканчивалось. Не представляю, как буду жить отдельным существом. Сама по себе без упругих губ, без чудесных пальцев, без члена… там, глубоко во мне.

— Проклятие… Ева. Сдохнуть можно, так в тебе хорошо. — Лео делает последний толчок и резко выходит.

Боясь моргнуть и пропустить что-то важное, я смотрю, как он дергается, как орошает мой живот своим семенем и тяжело дышит.

Самое красивое, что я когда-либо видела. Огромный, мускулистый, потерявший контроль мужчина. Настоящая стихия.

— Я с тобой окончательно слетел с катушек.

Вместо радости мое обнаженное божество смотрит на свою сперму и тихо, сквозь зубы клянет себя матом.

— Ты успел. Все замечательно. — Веду ладонями по влажной от пота сильной груди. Обвожу подушечками маленькие плоские соски. И, пробуя вкус, облизываю пальцы.

— Это ни хрена не замечательно! — Лео целует меня в нос. — Никому и никогда не позволяй так делать!

— Договорились. Следующему скажу, что ты запретил.

Ума не приложу, где взяла столько храбрости. Наверное, от счастья. Раз у Лео не нашлось презервативов, значит, я не ошиблась. Эта яхта — его логово. Здесь не бывает других женщин. Я первая и единственная.

— Правильно! — Улыбка на красивых мужских губах больше напоминает оскал. — Еще и мой номер телефона дай. Я лично проведу разъяснительную беседу.

— Договорились.

С грустью наблюдаю за тем, как Лео встает с кровати. Без него на узком матрасе тут же становится холодно и неуютно.

— А теперь то, что я предлагал тебе сразу.

Я открываю рот, чтобы уточнить. Но меня внезапно прерывают. Словно тяжелобольную, Лео подхватывает мою расслабленную тушку на руки и относит в маленькое узкое помещение с унитазом, умывальником и круглой лейкой под самым потолком.

— Душ?! Да здесь настоящая ванная комната! — Я первый раз на яхте и не могу скрыть восхищения.

— Ты думала, я предложу тебе прогуляться до ближайшего отеля? — Рауде смеется. Громко, искренне. Как мальчишка.

Взгляд невозможно отвести от него такого!

— Иногда я не знаю, чего от тебя ждать… — Кусая губы, игриво размазываю сперму по своему телу. Восьмерками. От живота к груди. Раз, другой, третий…

Не представляю, как это выглядит. Но судя по тому, как дергается кадык на горле Лео и темнеют глаза, моя невинная игра не осталась незамеченной.

— Понял… — Он проводит ладонью по лицу и понуро разворачивается. — Вдвоем мыться не получится. — Закрывает дверь. — Мойся. Я после тебя.

Под ласковыми теплыми струями делаю то, что не делала никогда в жизни — смываю с себя сперму, а еще — пою. В голову приходят строчки одной из песен Егора и, пританцовывая на скользком полу, я напеваю:

Я прошел за тобой путь дорогой кривой,

Изменял и терял, искушался и рвал,

Много зим, много лет, проклиная рассвет,

Среди лиц и личин постоянно один…

На удивление, я помню все слова, будто слышала эту песню много раз. Почему-то сегодня каждое предложение в ей откликается особенно остро.

Не такая, как все, я мечтал о тебе,

О твоей чистоте, загибаясь на дне,

Покорялся судьбе, растворялся в толпе,

И не верил опять, что могу…

Отыскать.

Пока мою волосы и закутываюсь в пушистый халат, успеваю дважды пропеть последний куплет. Замолкаю лишь, когда в каюте встречаю Леонаса.

— Обычно я не пою в душе… — Чувствую, как к щекам приливает кровь.

— Забавно. — Ухмыляется мой потрясающий мужчина. — Это был мой подарок ему.

— Что? — Не понимаю.

— Песня. Я подарил ее Егору на день рождения. В прошлом году.

— Замечательная песня. Моя любимая. — Не могу удержаться от искушения. Подхожу к Лео и кладу ладони на плечи. — И часто ты дарил ему такие подарки?

— Случалось всякое.

Мужские руки скользят по халату и по-хозяйски сжимают мой зад. Приятно!

— А контракт с американской компанией… Это тоже ты? — внезапно озаряет.

— Егор взрослый мальчик. Пришла пора ему двигаться дальше, — быстро отвечает Рауде и, отодвинув меня в сторону, идет в душ.

Растерянная от такого ответа, я замираю на месте. Наверняка, Лео мог организовать этот контракт и год назад, и два… С его связями единственный племянник просто обязан был стать звездой. Но «добрый» дядя не спешил.

Мечта исполнилась только сейчас. Мне дико хочется поверить, что все неслучайно. Приглашение на прослушивание поступило именно в тот момент, когда наши отношения с Егором казались самым настоящим романом.

Для посторонних мы были парой. И развести нас могла или другая девушка, или исполнившаяся мечта — контракт.

Мурашки бегут по коже от фантазии, что Рауде вмешался именно из-за меня. В маленькой темной каюте становится тесно и хочется танцевать.

Запахнув плотнее халат, я выхожу на палубу и как последняя дурочка приплясываю своим мыслям. Танцую, не замечая удивленных взглядов рыбаков. Жмурюсь кошкой, подставляя лицо солнышку.

Летаю в своих мечтах. И чуть не падаю на месте, услышав доносящийся из каюты голос Лео:

— Ирма, я прекрасно понимаю, кто стоит за всем этим дерьмом, — холодно произносит он в трубку. — Придурку своему лапшу на уши вешай. Я не давал тебе права вмешиваться в мою работу и отдавать приказы моим подчиненным! Она могла пострадать.

Продолжение разговора слушаю, затаив дыхание. К счастью, Лео и не пытается говорить тише.

— Этот выродок пытался ее изнасиловать. Ты на это рассчитывала или решила проверить мою реакцию?

От тона, каким он задает вопрос, меня обдает ледяным холодом. Наверное, хорошо, что Ирмы сейчас нет рядом, и разговор ведется по телефону. Я на ее месте уже искала бы билет в какую-нибудь далекую страну и собирала чемоданы.

— В таком случае, у меня плохие новости. Твоя шестерка больше не работает в моем центре. Нет! — добавляет после паузы. — Нет! Мне похер на то, что она сделала и чего не сделала. Выгораживать бесполезно. Можешь искать замену, но не рекомендую. Следующей я могу сменить тебя.

Не веря своим ушам, я опускаюсь на широкое кресло у штурвала. Он всерьез намекает на развод? Это вообще возможно?

— Ирма, давай без истерик. Ты хотела выяснить, как далеко это может зайти. Теперь знаешь. Время включать мозг и делать выводы.

Следующую минуту Лео больше не произносит ни слова. Мобильный все еще возле уха, но сам он смотрит сквозь открытую дверь только на меня. Спокойно, уверенно, будто принял какое-то решение и не собирается сходить со своего пути.

— Прости, что подслушала, — говорю я, когда он поднимается на палубу.

— Подслушивают втихаря. Ни ты, ни я не прятались. — Лео подхватывает меня. Сам устраивается в кресле и опускает мою попу к себе на колени.

— Ты уволил Шапокляк? — ляпаю я быстрее, чем успеваю обдумать свой вопрос.

— Кого?! — темные брови взлетают вверх.

— Блин. — Смеюсь, прикрыв рот ладонью. — Аллу. Я называла ее Шапокляк.

— Серьезно? — Лео тоже начинает смеяться. — Алла Шапокляк? — Подняв голову вверх, смеется еще громче.

Даже не верится, что минуту назад этот веселый мужчина рычал на свою жену и был похож на разъяренного тигра.

— Только не рассказывай ей. Она за такое точно не простит.

Не сдержавшись, прижимаюсь губами к губам. Не целую. Дразню и кайфую от того, как смех мгновенно превращается в желание.

— Забудь о ней, — хрипит Лео. — Алла с тобой больше не работает.

Лео проникает правой рукой под мой халат. Заставляет раздвинуть ноги. И нежно, едва касаясь, спускается с живота к развилке ног.

— Значит, я поняла правильно. Ты уволил ее.

Несмотря на случай с Алексом, мне почему-то жаль свою пиарщицу. Шапокляк никогда не унижала меня, выручала на интервью и помогала отбиваться от назойливых типов во время презентаций.

Пожалуй, в серпентарии Леонаса Рауде она была самой безобидной коброй.

— Я должен был сделать это раньше. Когда узнал об этом ублюдочном гитаристе. Зря повелся на ее обещания свести ваше общение к минимуму и закончить дурацкий роман одной фотосессией.

— А для чего она вообще с ним связалась? Это был приказ твоей жены? Зачем я ей?

Рука под халатом замирает. Лицо Лео становится серьезным.

— Прости, — прикусываю губу. — Я, наверное, слишком любопытная.

До этого я не чувствовала между нами никаких преград. Все было легко. А после моего смелого вопроса словно прошла какая-то трещина.

— Мои отношения с женой не самая интересная тема для разговоров. Все сложнее, чем кажется, — устало произносит Лео.

— Я… не хотела вмешиваться.

— Ирма больше тебе не навредит. Это я могу гарантировать.

— Спасибо… — тушуюсь. — А Алекс?

— С ним сейчас работают, — так же уклончиво отвечает Лео. — На сцену в ближайшее время он не вернется. Но это не та потеря, из-за которой будет переживать его группа.

— Ты ведь его не убьешь? — Вздрагиваю.

— Нет. Считай, что ты его спасла. — Лео резко разворачивает меня лицом к себе. Вжимает бедрами в свой тугой пах. — Если бы не твой звонок Алле… Если бы она не сообщила о нем… — Не договорив, он ловит мои губы и жадно целует.

От такого напора все мысли тут же улетучиваются, а тело превращается в теплый пластилин. Лео так и не сказал о чувствах, но эта его злость, эта бешеная жадность… они лучше любых признаний.

Я вспыхиваю как спичка. Возбуждаюсь так сильно, будто и не было никакой боли. Хочу своего мужчину до слез и сбитого дыхания.

— Лео… Лео… — Зарываюсь пальцами в короткие черные волосы. Подставляю шею под поцелуи. Дрожу от желания.

— Так, стоп… — Он останавливает нас обоих. Снимает меня с колен. И поправляет халат. — Удивительная девчонка. Крышу от тебя сносит, и никакие тормоза не спасают.

Прижимается носом к макушке и делает один большой тяжелый вдох.

— А может… нам и не нужны никакие тормоза?

Еще один слишком смелый вопрос. Похоже, первый секс серьезно повредил мои несчастные извилины.

— Ева — Ева, ты чудо. — Лео поднимает мою голову. Задумчиво смотрит в глаза. — Может, и не нужны.

Вечером я узнаю о том, что известный гитарист Алекс Крюковский покинул свою группу и отправился в бессрочный отпуск на далекие острова.

Судя по фото в статье, этот Алекс на пару лет моложе того, что я помню, и визуально на десять килограмм легче. Возможно, стоит уточнить у Лео, что это за удивительные острова, где так молодеют и худеют. Но я слишком счастлива и не хочу вспоминать своего официального «возлюбленного».

— Постарайся забыть, — заметив, что я читаю новости, советует Рауде и снимает яхту с якоря.

— Уже забыла. — Бросив телефон в карман халата, обнимаю его со спины.

— До утра пусть разбираются со всем, как хотят.

Лео заводит двигатель и уводит яхту из марины.

— А мы? — Целую его между лопаток.

— Научить тебя ставить парус? — Наклонив голову, он трется щекой о мою макушку.

— Я готова учиться всему! — Нутро затапливает от счастья. Мы одни. Вокруг море и чайки. Ни блогеров, ни фотографов, ни серпентария.

— Тогда вперед и держись крепче.

Бесстрашный Рауде ставит меня за штурвал, и кладет свои руки поверх моих.

Если бы утром кто-нибудь спросил, что за последние сутки понравилось мне больше: первый секс, прогулка по морю или сон в обнимку — вряд ли я бы смогла определиться.

С этим новым открытым Лео каждая минута наполняется своей особой радостью. Мы до слез смеемся после того, как на повороте я чуть не опрокидываю яхту. Целуемся словно безумные, бросив якорь подальше от берега. А ночью сидим в удобном кресле у штурвала и молча смотрим на звезды.

К завтраку я готова умолять Лео остаться здесь еще хотя бы на день. Мне мало наших поцелуев, наших объятий и необычной тишины. От расстройства даже сваренный Рауде кофе вдруг кажется горьким и кислым.

Я давлюсь им, мучая губы липовой улыбкой. А затем с той же улыбкой позволяю усадить меня в машину и отвезти в продюсерский центр.

— Следующий месяц занимаемся записью альбома, — по дороге ставит в известность Леонас.

— И никакого пиара?

Не верю своему счастью.

— Только работа. Запись и три концерта. Первый через неделю. Нужно представить пару новых песен.

— И мне не нужно будет изображать ничью подружку?

Леонас притормаживает на повороте и с ухмылкой косится в мою сторону.

— Это не намек! — Кажется, я догадываюсь, о чем он подумал. — Правда! — Поднимаю руки вверх.

— Можешь изображать. — Глушит двигатель и, обхватив ладонью затылок, притягивает к себе. — Мою. — Целует жадно, глубоко, с языком, будто мы не на оживленном перекрестке, а далеко от всех в море.

На удивление возвращение в центр проходит буднично. Никто и слова не говорит о том, что меня привез босс, не интересуется, где я была последние сутки и вообще не замечают.

Как, наверное, и стоило ожидать — все разговоры исключительно о Шапокляк. Кто-то радуется ее увольнению, кто-то грустит, а кто-то вместо утреннего кофе заливает в себя шампанское и громко смеется.

Последняя — Валентина — пугает меня сильнее остальных. За месяц в центре я ни разу не видела ее пьяной и никогда не слышала смеха.

С нашей примой словно что-то произошло. И это что-то, если верить ее странным взглядам, связано со мной.

— Не обращай внимания, она слишком обрадовалась увольнению Аллы, — поясняет Арина, когда мы все втроем встречаемся в столовой.

— Я думала, у них хорошие отношения. — Пытаюсь вспомнить хоть один конфликт между Шапокляк и нашей вокалисткой. На удивление, ничего не вспоминается.

— Они на ножах со дня знакомства, — отмахивается Арина.

— Но они даже не пересекаются! Никакой общей работы.

— Фиг их поймешь. Подозреваю, обе уже и сами забыли, из-за чего вышел сыр-бор.

— И ее уход — причина напиться?

Наблюдаю, как Валентина достает из бара вторую бутылку шампанского и ставит на стол еще один бокал.

— Похоже, да, — шепчет Арина. — Эта дамочка всегда была немного не в себе.

Прихватив бутылку питьевой воды, она поворачивается к двери и кивком зовет меня за собой.

— Да, иду… — Замечаю в окно машину Лео и его самого на водительском сиденье.

Еще утром мы договорились, что он заберет меня после работы. Куда повезет, Лео так и не сказал. Вместо обсуждения планов мы были слишком заняты поцелуями. Впрочем, я бы согласилась рвануть с ним хоть на край земли.

— Е-ва! — по слогам повторяет Арина, протягивая руку.

— Да… — возвращаюсь в реальность.

Но только я оборачиваюсь к подруге, как другая ладонь — с бокалом — преграждает путь.

— Выпьем! — пошатываясь, произносит Валентина.

— Извините, я не хочу… Не думаю, что увольнение — это повод. — Делаю шаг назад.

— Дурочка! Да кто ж пьет за то, что уже случилось? — заливисто смеется наша прима. — Выпьем за то, что скоро произойдет.

Она подмигивает мне и заставляет взять в руки бокал.

— Произойдет? — хмурюсь.

Ненавижу загадки, особенно когда их задают пьяные люди.

— За тебя! — расплескивая напиток, поднимает бокал Валентина. — За то, сколько тебе здесь осталось! — торжественно произносит она.

— Я не понимаю, — кошусь на побелевшую Арину.

— Ты… ты следующая, — взрывается хохотом вокалистка. — Если ты смогла убрать ее шестерку, она тебя здесь точно не оставит! — как воду, вливает в себя шампанское. И развернувшись, машет в окно Рауде.

Следующая счастливая неделя незаметно стирает из памяти слова Валентины.

Мне некогда думать о странной пьяной дамочке и ее еще более странных пророчествах. В центре полным ходом начинается запись нового альбома. А в личном… даже не верится — я живу под одной крышей с любимым мужчиной.

В тот вечер Лео не просто так задерживается после работы. Нет! Он распахивает передо мной пассажирскую дверь машины и везет по узким улочкам Паланги к себе домой.

С непривычки я не верю такому счастью. Поначалу жду, что мы свернем в сторону ресторана. А потом, после ужина в его уютной квартире, — что вернемся в центр. Моей фантазии не хватает смелости, чтобы предположить что-то большее.

Но когда вместо расставания Лео помогает раздеться и несет меня в спальню, где-то там, глубоко в душе, что-то безвозвратно меняется.

Та ночь становится самой счастливой в моей жизни. Мы целуемся, пьем вино и занимаемся сексом. Именно тогда я узнаю, какое наслаждение может подарить член, и как легко свести с ума даже самого искушенного мужчину.

— Я не узнаю себя, — шепчу Лео утром.

Мы еще в кровати. Будильник трезвонит о том, что нужно вставать. И все равно… гладим, дразним, не можем оторваться, словно не насытились за ночь друг другом.

— Маленькая певчая птичка стала бесстрашной. — Лео вздрагивает, когда сжимаю в ладони его член и, вновь забыв о защите, направляю в себя.

— Мне достался самый потрясающий мужчина. Да еще с первого раза!

Выгибаюсь дугой от глубокого проникновения. Всхлипываю, ощущая заполненность и тесноту. А уже в следующее мгновение чуть не плачу, стоит Лео двинуть бедрами назад.

— Ева! Веревки из меня вьешь.

С видом обреченного на казнь он берет с тумбочки презервативы и быстро раскатывает по стволу блестящий латекс.

— А тебе не нравится?

Смелею еще сильнее. Пока он снова входит, я обхватываю ладонями свою грудь и начинаю нежно гладить заострившиеся вершинки.

Почти невинная ласка, но глаза напротив мгновенно становятся черными.

— Отшлепаю! — рычит Лео, вбиваясь все быстрее.

— Если это будет так же сладко, я согласна.

Шизею от тяжести и жара внизу живота. Моему телу не нужна никакая прелюдия. Я мокну и возбуждаюсь только от того, что нахожусь в одной кровати с Лео. Достаточно взгляда, и я хочу его.

Наверное, это какая-то особая настройка — полное принятие этого мужчины. Зависимость сродни поклонению. Мой джекпот за все предыдущие неудачи.

— Нереальная девчонка. С тобой можно подсесть на что угодно.

Лео проводит подушечкой указательного пальца по лицу. Заставляет раскрыть рот и проталкивает палец между губ.

— Вкусно. — Даже не думаю сопротивляться. Посасывая солоноватую кожу, разрешаю толкнуться глубже. Скольжу языком между фалангами и чувствую, как внутри нарастает настоящая огненная лавина.

— Крыша от тебя едет.

Резко вынув палец, Лео засовывает в меня свой язык. Трахает рот с такой же сумасшедшей скоростью, с какой двигает бедрами. Выбивает из головы все вопросы. Вышибает из груди всхлипы и стоны.

Берет меня как одержимый. Быстро, жестко и глубоко. Не разменивается больше на слова. Не успокаивает поцелуями.

— Я люблю тебя, — срывается с моих губ без всякой мысли.

Признание, которое я давно держала за зубами, боясь открыться. Острая потребность рассказать всему миру, как счастлива и как сильно люблю этого мужчину.

— Ева… — Вместо ответного признания Лео целует еще жарче. Запечатывает мой рот своими губами. — Е-ва… — шепчет он как молитву, делая самые мощные толчки. И кончает с такой болью на лице, что даже собственный яркий оргазм не может стереть из памяти странное ощущение надвигающейся беды.

Рядом с Лео неделя пролетает как один день. К первому концерту я превращаюсь в немного забывчивую, довольную девчонку.

Будто окончательно сдался, Рауде даже не пытается спустить меня с небес на землю. Вместо привычной дрессировки он балует подарками, учит, как вести себя на публике, как переключаться со звездной жизни на личную, и постоянно находится рядом.

Разлучаемся мы лишь один раз — в день концерта. Утром Лео отвозит меня в Вильнюс. Селит в отель, в котором остановилась вся наша команда. А затем уезжает по каким-то своим срочным делам.

Забывшая за неделю, что такое одиночество, первые два часа я заваливаю его глупыми романтическими сообщениями и своими фото. А когда начинается подготовка к концерту, доверчивым Хатико постоянно кошусь на телефон и боюсь пропустить ответ.

К сожалению, за все приходится платить.

— Ева, мне вместо тебя на сцене отдуваться? — после первого прогона недовольно возмущается Марат. — Ты все партии завалила. Как первый день в группе!

— Прости, пожалуйста. Я сейчас соберусь.

Мысленно отрезаю себя от телефона. Для Лео важен сегодняшний концерт. Именно он написал новые песни, и я просто обязана сделать все, чтобы они стали хитами.

— Мне твое «прости» и даром не нужно! Собралась и станцевала! — строго командует Марат и жестом просит звукооператора начать сначала.

К общему облегчению, второй прогон проходит в разы лучше первого. Я почти не оступаюсь и тяну все ноты. Довольный этой попыткой, Марат больше не ругается и вообще — словно забывает о моей персоне.

Пользуясь случаем, я тут же бегу за телефоном и мысленно прошу Лео написать мне хоть что-нибудь.

— Умоляю… — шепчу вслух, разглядывая чистый экран. И внезапно слышу чужой разговор.

— Она такая дура. Ждет, что он приедет, — смеется Анастасия, обнимая Марата.

Мое присутствие и то, что между нами всего пара метров, ее будто не беспокоит.

— Мне казалось, он встрял. — Заметив меня, Марат тянет певицу подальше от сцены. Но она упирается.

— Встрял он много лет назад. — Улыбается она и, повысив голос, уточняет, как для глухих: — Встрял и женился!

— Вот обязательно тебе распускать язык?

Кажется, Марат не в восторге от роли статиста.

— А я что? Я ничего. — Поднимает руки вверх Анастасия. — Это не я, избавившись от молодой любовницы, приехала сегодня утром в центр, чтобы заняться сексом с женой.

Она смотрит на меня с такой победой в глазах, что хочется расцарапать ее лицо.

— Ты все выдумала! — не сдерживаюсь я. — У них деловые отношения. Только бизнес!

Наверное, зря я горячусь. После прошлого концерта и грязной выходки с микрофоном Леонас лишил Анастасию почти всего дохода за год. Вместо чека она получила судебную претензию и отдала все свои деньги на штраф.

Такую обиду сложно забыть. А уж для избалованной девицы с короной на голове — это настоящий удар.

— Деловые отношения? — Анастасия подносит к губам микрофон и громко смеется.

— Насть, все хватит! — Марат пытается ее успокоить. Однако получается наоборот.

— Он трахался с ней сегодня! — произносит красотка громко, на весь зал. — А потом они вместе сели в машину и поехали развлекаться дальше. Готова спорить, что в его квартиру. В ваше… — морщится, — … любовное гнездышко.

На то, чтобы прийти в себя и успокоиться, уходит час. Я не верю ни единому слову Анастасии. Стараюсь с ней не пересекаться. И еще сильнее жду весточку от Лео.

Не понимая, что происходит, буквально молюсь на телефон. Хожу с ним в туалет. Не выпускаю из рук в гримерке.

К началу концерта нервы звенят от напряжения, как гитарные струны. Я вздрагиваю от любого громкого звука и лишь с помощью Арины умудряюсь застегнуть все крючки на платье и завязать все ленты на высоких ажурных сапогах.

В такой же прострации проходит выход на сцену. Помня, где сидел Лео на прошлом концерте, я мажу напряженным взглядом по первым рядам. Изо всех сил пытаюсь высмотреть любимое лицо. И чуть не плачу от отчаяния.

— Не отвлекайся! — сквозь зубы шепчет перед началом песни Вероника. — Босс не простит, если запорешь все шоу. — Лучезарно улыбаясь публике и красному от ярости Марату, она отходит на свое место.

Предупреждение работает как холодный душ. Я больше не отвлекаюсь и никого не жду. Без единой осечки мы исполняем четыре песни — две новые и два хита. И лишь когда уходим за кулисы, я позволяю себе одни короткий взгляд на ВИП-зону.

— Он не сможет приехать, — словно прочла мои мысли, севшим голосом произносит Арина.

— Что-то случилось? — Вижу, как она крутит в руках мобильный и еле сдерживается, чтобы не заплакать.

— Лео и Ирма… — Арина тяжело сглатывает, обхватывая себя руками. — Они были вместе и…

— Что с ним?! — Взяв ее за плечи, встряхиваю. Терпения нет совсем.

— Авария, — с первыми слезами произносит Арина. — Оба в больнице. — Опускается на пол и ревет еще сильнее.

— В какой?!

Отгоняю от себя все страхи. Нельзя думать! Нельзя представлять! Еще бабушка учила, что мысли материализуются.

— Какая разница? Ни тебя, ни меня все равно не пустят.

— В какой он больнице?! — срываюсь на крик.

Рывком поднимаю Арину с пола. Ума не приложу, откуда берутся такие силы.

— В Университетской. — Она отворачивается. — Но там такой контроль… Со мной даже по телефону не стали разговаривать. Не сказали, жив он вообще… или нет.

Меня начинает знобить, а Арину накрывает новой волной слез. Она больше ничего не видит и не слышит. Становится одним сплошным дрожащим комком боли.

— Кто-нибудь в курсе, где эта больница?

Я растерянно оглядываюсь по сторонам. В этом проклятом серпентарии должны быть те, кто знают Вильнюс. Хотя бы один человек.

— Ты знаешь? — готовая встать на колени и умолять помочь, я обращаюсь Марату.

— Прости… — Тот ошарашенно моргает и отрицательно кивает головой.

— А ты? — Я поворачиваюсь к нашему визажисту.

— Я… — она растерянно разводит руками и тоже смотрит на коллег.

— Господи… неужели вам всем настолько пофиг?!

Меня разрывает от отчаяния. Чужая страна, чужой город и совершенно чужие люди, несмотря на несколько недель работы бок о бок.

— Поехали, птичка! — вдруг проталкивается среди зевак Вероника. — Я знаю, где эта гребаная клиника. — Она решительно подхватывает меня под руку и ведет к выходу. — Пусть только попробуют нас остановить! Я им такие автографы выпишу, что никогда не забудут.

В машине мое волнение достигает максимума. Вероника командует своему знакомому, куда ехать, а меня колотит так, что зуб на зуб не попадает.

— Не дрейфь, птичка. Наш босс такая сволочь, что даже смерть не захочет с ним связываться, — успокаивает Вероника.

— Я не знаю, что со мной будет, если он… — Двумя руками закрываю рот и складываюсь пополам от подступающей тошноты.

— Так! Только не блевать здесь! — Наш молодой симпатичный водитель быстро достает из бардачка пластиковый контейнер от какой-то еды. — Держи, я как раз выкинуть не успел. — Протягивает он, и содержимое моего желудка буквально сразу же выплескивается в грязную коробку.

— Да что ж с тобой такое? — Вероника заботливо собирает мои волосы в хвост.

— Лео… — Я пытаюсь остановить следующий рвотный позыв. — Он всё для меня.

— Нельзя так сильно зависеть от мужчин. — Вероника через зеркало заднего вида переглядывается со своим знакомым. — Особенно, если этот мужчина Леонас Рауде, — быстро добавляет она.

— Я… — Желудок снова выворачивает. На этот раз одной желчью. — Я не выбирала. Оно само так сложилось. — В надежде поскорее увидеть больницу, смотрю в окно.

— Везучая ты, птичка. — Тяжело вздыхает моя спасительница. — Жаль, не в том смысле.

После этих откровений и мой желудок, и попутчики замолкают. Водитель старается гнать, как можно быстрее. Вероника суетливо ищет в мобильном чей-то контакт. А я считаю секунды.

Совсем недавно я была обычной студенткой, приехавшей покорять Питер. Будущим экологом! Девушкой из счастливой семьи, где папа любит маму, и вместе они заботятся о бабушке.

Прошло всего каких-то три месяца, а от всего этого ничего не осталось. Папа больше не любит маму. Я уже забыла, что такое семинары и лекции. А вместо учебников или швабры у меня микрофон, платье с блестками и любимый мужчина, перекроивший всю привычную жизнь, как бесхозный отрез ткани.

Задумавшись об этих изменениях, я не замечаю, как машина проезжает последний километр до цели. Возле ворот огромной, в несколько корпусов, клиники, Вероника начинает руководить:

— Все, приехали. Теперь собрали жопки в ручки и идем! — Она, как трофей, вручает своему парню коробку с содержимым моего желудка. И толкает пассажирскую дверь. — Костя, милый, это тебе придется выбросить самому. Нам нужно разбираться, что с боссом.

Видимо, привыкший к подобным выходкам, Костя даже не морщится.

— Спасибо, — шепчу я искусанными губами. Не знаю, увидимся мы еще или нет.

А уже в следующую секунду забываю обо всем, спеша по узкой дорожке к двери приемного покоя.

То что происходит потом ни капли не похоже на все мои детские поездки в больницу. Мы никого не ждем, не извиняемся и не просим разрешения пройти дальше.

Словно знает здесь каждый угол, Вероника буксиром прет по извилистым коридорам со мной на прицепе. И изредка отвечает в трубку мобильного: «Да», «Поняла», «Буду должна», «Конечно», «Обязательно».

Я как болванчик повторяю за ней эти волшебные слова и стараюсь не обращать внимания на возмущенные взгляды персонала.

— Мне кажется, они сейчас вызовут охрану, — говорю в лифте, когда мы поднимаемся на этаж интенсивной терапии.

— Как вызовут, так и отзовут! — Вероника машет перед моим носом своим мобильным и подмигивает.

— А ты точно певица? — спрашиваю с нервным смешком. Сейчас я рада отвлечься на что-нибудь, кроме Лео.

— Попоешь с мое в этом балагане, тоже научишься. — Поправив макияж, Вероника расстегивает верхнюю пуговицу на своем платье.

— Как думаешь, он в порядке?

За пару мгновений до нужного этажа, сердце замирает.

— Из меня хреновая гадалка. Лучше будь готова ко всему.

Впервые за время нашей поездки Вероника не пытается изображать оптимистку. Сквозь собственный страх я замечаю, как подрагивают уголки ее губ и как быстро пульсирует голубая венка у виска.

— Лео, пожалуйста… — Сложив руки в молитвенном жесте, подношу их к губам. — Только живи.

«Пусть даже если не со мной, а с женой», — дополняю мысленно и, боясь увидеть самое страшное, делаю первый шаг из кабинки лифта.

— Мы к Рауде! Мне сообщили, что он здесь, — опережая вопросы встречающей нас медсестры, быстро произносит Вероника.

— Вы вообще понимаете, что сюда нельзя?! — Та машет руками и округляет глаза.

— У нас договоренность с вашим главным. Проведите сейчас же к Леонасу Рауде.

Решительности певицы можно позавидовать. Сама я временно способна лишь молиться и дрожать.

— Вы глухие?! — Щеки медсестры заливаются красной краской. — Это вам не терапия и не приемный покой! Здесь нельзя находиться. По договоренности или нет.

— Нам можно. Мы на минуту. Только увидим его, и все.

Вероника ведет меня за руку к двери отделения.

— Нет, ну это уже вообще наглость! — взрывается медсестра и, схватив телефон, набирает какой-то номер. — Здесь посторонние! — кричит она в трубку. — Срочно охрану на этаж интенсивной терапии! Да, и этих вызовите…

Она требует сообщить в полицию. Затем переходит на литовский и добавляет что-то еще. Но ни я, ни Вероника не слушаем. Все наше внимание привлекает дверь отделения. Еще секунду назад она была закрыта на замок. А сейчас кто-то открывает ее изнутри.

— Что за день такой?! — успевает возмутиться медсестра.

А уже в следующий момент на пороге оказывается… мой уставший, грязный, осунувшийся за несколько часов и все равно самый любимый мужчина.

— Лео?! — Я чуть не падаю на пол от облегчения.

Он жив. Он в порядке. С нами все будет хорошо.

— Что вы здесь делаете? — Лео словно не замечает моей радости. Обводит взглядом небольшой коридор и недовольно кивает медсестре.

— Босс, мы переживали… — Вероника переминается с ноги на ногу и отступает назад.

Мне, наверное, тоже стоит отступить. Но накачанный адреналином мозг не реагирует ни на какие сигналы.

— Как ты себя чувствуешь? — Смахиваю со щек слезы радости.

— Я в порядке. — Рауде даже не смотрит на меня. — Повторю вопрос. Что вы здесь делаете?! Это реанимация. Здесь, мать ее, стерильность!

— Лео… я думала, умру от страха. Никто не знал, как ты. Только то, что попал в аварию. — Я протягиваю руку. Хочется прижаться губами к колючей щеке, обнять за талию, вдохнуть любимый запах.

Мне просто необходимо сейчас хотя бы прикоснуться. Мышцы ноют от жгучей потребности почувствовать его рядом. Но суровый взгляд серых глаз подсказывает, что не стоит даже пытаться.

— Настолько я помню, у группы сегодня концерт. Какого черта вы здесь, а не в клубе?

Он вновь смотрит на Веронику. Испепеляет ее взглядом, будто это не он заставил всех нервничать, а она.

— Мы… мы сейчас вернемся в клуб. Извините, босс.

Я не узнаю храбрую певицу. Минуту назад она готова была схлестнуться с охраной и полицией, а сейчас жмет на кнопку лифта как маленькая перепуганная девочка.

— Лео, это я… Ева. Твоя Ева.

Я все же подхожу к нему. Беру за руку. Прижимаю ледяную ладонь к своей щеке.

Еще день назад это закончилось бы пожаром. Ни одна живая душа не смогла бы помешать нашим безумным поцелуям. Теперь… никакой реакции. Ладонь в руках как неживая.

— Тебе нужно в клуб, — звучит бесцветно. Наверное, именно с такой интонацией ответил бы робот.

— Что случилось?

Я по одному целую его пальцы. Мизинец, безымянный с белесым ободком от кольца, большой, указательный со свежей царапиной. Пытаюсь отогреть, напомнить…

Так и не почувствовав никакого отклика, прижимаюсь губами к центру ладони.

Где-то здесь на линии судьбы должна быть я. Не могут наши чувства оказаться всего лишь точкой. Ни после потрясающего первого раза на яхте. Ни после счастливой недели вместе с поцелуями, смехом, сумасшедшей нежностью и заботой.

— Лео, любимый, пожалуйста, скажи, что все хорошо. — Еле сдерживаю слезы.

— У меня все в полном порядке, — уже громче повторяет Леонас, убирая руку. — Надеюсь, у вас тоже все будет в полном порядке… — Он шумно выдыхает и заканчивает фразу: — В клубе!

— Не понимаю… — Оглядываюсь на Веронику и медсестру.

Я словно в какой-то параллельной реальности, где не было никаких нас. В проклятом мире, где каждый по себе, и я прежняя одинокая девчонка, у которой не осталось ни подруг, ни семьи.

— Ева, нам нужно ехать, — тяжело сглотнув, Вероника берет меня за локоть и тянет к лифту.

— Я не хочу. — Упираюсь. — Что происходит?

Умоляюще смотрю на Лео. Я готова душу отдать за одно его теплое слово, за намек, за взгляд… прежний, без этого льда и безразличия.

— Уже ничего. — Он болезненно морщится. Проводит ладонью по лицу, будто стирает что-то. И, оглянувшись на медсестру, командует: — Скажите охране вывести этих двоих. И пусть проследят, чтобы они не вернулись.

Последние слова Лео раздаются в моем мозгу как удары молотка.

«Вывести», «не вернулись» — этот стук не прекращается всю дорогу до клуба.

Потерянная, я даже не пытаюсь спрашивать мнение у Вероники. И больше не старюсь быть милой с ее парнем.

Меня нет. Душой я остаюсь там, в тесном коридоре между лифтом и дверью реанимации. Все еще смотрю на своего любимого мужчину. Все еще жду, что он обнимет. Все еще верю…

В такой прострации проходит вся дорога и автограф-сессия. Поклонники что-то спрашивают о новых песнях, суют мне в руки цветы и плюшевых медведей. Журналисты слепят вспышками фотокамер. Но я ничего не чувствую.

К окончанию мероприятия от меня остается пустая оболочка. Я не помню, где сейчас живу. Не знаю, куда идти. И что делать.

Веронике приходится решать все вопросы за нас обеих. Именно она, просит нашего водителя отвести меня в центр. А затем звонит администратору и договаривается, чтобы тот встретил на парковке и проводил в комнату.

Все это похоже на возню с тяжелобольной.

Контроль. Опека. Безопасность.

— Я не заболела. Я просто люблю его! — говорю я поздно вечером, укладываясь спать в сценическом платье и с макияжем.

А серое дождливое утро начинается со знакомства… не с новой певицей, не с визажистом и не с парикмахером.

Бледная как мел Арина представляет мне Григория Каткова. А затем сообщает, что с сегодняшнего дня он мой продюсер и я больше не певица «Малины».