Я – Кердан, вольноотпущенник Тиберия Клавдия Нерона, зятя всесильного и богоподобного принцепса Октавиана Августа и несчастного мужа его беспутной дочери Юлии, да простит мне могущественный покровитель моего народа Горомаз, почитающийся здесь за Юпитера, такие слова.

Будь я рождён сервусом – рабом, будь рабами мои предки, я предпочёл бы откусить себе язык, только бы не произнести вслух хулу на наипрекраснейшую и наинепотребнейшую из женщин, к тому же много лет являвшуюся моей госпожой. Но я и мои родители и родители моих родителей были свободными. В моём отечестве, в Парфянском царстве, княжеский род наш, ведущий начало с эпохи дахов и первой династии Аршакидов, считался одним из самых знатных и почитаемых, был прославлен своими воинами, царедворцами и мыслителями.

Я рос во дворце моего отца фратарака Сасана в роскоши и любви, под неусыпным присмотром преданных слуг и мудрых наставников. Не всякий выходец из римского всаднического сословия и даже сын сенатора мог бы похвастаться такими учителями, какие занимались со мной.

Раб-афинянин учил меня греческому языку, читал мне Гомера, Гесиода, Менандра, разучивал со мной басни Эзопа, комедии Аристофана и трагедии Еврипида и Софокла. Грек с Крита, хромой и одноглазый, как циклоп, давал уроки истории и географии по Страбону, философии – по Сократу, Платону и Аристотелю. Пленный латинянин практиковал меня в языке наших извечных врагов – римлян и познакомил с «Историей Рима от основания Города» Тита Ливия, с «Природой вещей» Тита Лукреция Кара и с «Буколиками» Публия Вергилия Марона. Иудей из города пальм – Иерихона давал мне уроки арамейского языка, раскрывал тайны Танаха и Моисеевы законы. Астролог из Египта учил распознавать звёзды на небе и их влияние на судьбу человека. Главный телохранитель моего отца Артаксий с раннего детства обучал меня сражаться на деревянных мечах, быть ловким и выносливым, а когда я подрос, занимался со мной верховой ездой, тренировал в знаменитом «парфянском выстреле» – умении пускать стрелы из лука, почти не целясь, на всём скаку, круто развернувшись в седле в сторону преследующего противника…

Когда мне исполнилось двенадцать вёсен, отец подарил мне коня. Я запомнил этот день как самый счастливый в моём отрочестве.

Породистый, тонконогий жеребец золотистого окраса, с высоко поставленной шеей и горбоносой мордой, с выпуклым лбом, обликом своим напоминал гепарда из зверинца моего отца. Два конюха придерживали жеребца за поводья. По его тонкой, прозрачной коже, с просвечивающей сквозь неё сеткой синеватых жилок, пробегала лёгкая дрожь, и было видно, как пульсирует в них кровь. Конь нервно прядал широко расставленными ушами, то и дело переступал с ноги на ногу, точно не находил себе места. Я медленно приблизился. Он посмотрел на меня умными, выпуклыми и слегка раскосыми тёмно-синими глазами, посмотрел так выразительно, точно знал, что я – его хозяин, и теперь пытался понять, что я за человек и как буду относиться к нему.

А я уже любил его всей душой и даже имя успел ему придумать – Тарлан. Об этом и сказал отцу, с улыбкой наблюдающему за мной.

– Хорошо, – согласился отец, – пусть будет Тарланом. Береги его, сын. Конь для воина дороже всего: жены, детей и собственной жизни.

– Значит, твой конь дороже тебе, чем я, чем мать, братья и сёстры? – изумился я.

– Ты ещё мал. Подрастёшь и вспомнишь мои слова. – Отец снисходительно приобнял меня за плечи и спросил: – Хочешь сесть верхом?

– Конечно, отец…

Артаксий помог мне взобраться на Тарлана. Отец подал знак, и ему подвели его скакуна – такого же красавца жеребца, но изабеллового цвета. Он одним махом вскочил на него.

Мы медленным шагом выехали за ворота дворца и, сопровождаемые всадниками охраны, двинулись по пыльным улочкам нашего селения мимо глинобитных хижин вольных земледельцев и рабов, обрабатывающих земли моего отца, засеянные ячменём и пшеницей, наши бескрайние персиковые сады и виноградники.

Подданные при нас падали ниц и не вставали, пока мы проезжали мимо. Так было заведено, и следовать этому правилу был обязан всякий, кому была дорога его шкура. Одного мальчишку-оборвыша, немногим старше меня, зазевавшегося и не успевшего уткнуться лицом в землю, Артаксий походя огрел плетью.

Отец тем временем рассказывал мне:

– Твой Тарлан – знаменитой несейской породы, о которой писал ещё Геродот. Мы зовём этих коней иначе – ахал-теке, по имени оазиса Ахал в Нишапурской долине. С давних пор они славятся по всему миру: от Индии до Египта… Наш повелитель Ород предпочитает лошадей именно этой породы. При всей своей кажущейся хрупкости они очень выносливые. Я однажды видел, как ахал-теке вынес на себе двух раненых воинов и ушёл с ними от погони по зыбучим пескам. Посмотри только, как идёт твой Тарлан. Он почти не касается земли, он парит над нею…

И в самом деле, мой жеребец двигался так плавно и легко, точно плыл над дорогой.

Миновав селенье и сады, мы выехали на плоскогорье, простирающееся до самого горизонта, отороченного грядой Армянских гор, чьи острые зубцы напоминали серебряный гребень моей матери.

Отец вдруг совсем по-мальчишечьи гикнул и припустил своего скакуна вскачь. Я последовал за ним. При этом ход Тарлана оставался всё таким же ровным и плавным, только ощущение полёта стало ещё явственней.

Тёплый ветер, напоенный ароматами первых весенних трав, бил мне в лицо, трепал одежды и гриву скакуна. Я с трудом догнал отца. Наши кони пошли рядом. Охрана во главе с Артаксием отстала, и мы с отцом остались вдвоём, наедине с нашими скакунами, с этой равниной, принадлежащей нашему древнему роду, с этим дурманящим ветром, летящим навстречу…

Время от времени отец бросал на меня короткие, ласковые взгляды. Его лицо оставалось суровым, но я чувствовал, что он любит меня и гордится мной. А я был горд тем, что на равных скачу рядом с ним, с моим отцом, знатным князем и прославленным воином. И мне хотелось вот так бесконечно скакать к далёким синим горам. Хотелось, чтоб никогда не знал устали мой конь и чтобы отец мой вот так же всегда был рядом и весенний ветер развевал его тёмно-русые, густые кудри, тронутые первой сединой…

Я рано возмужал, окреп, приобрёл все навыки, необходимые воину, и уже в восемнадцать лет был назначен командовать элитным отрядом катафрактов – тяжёлых конников, закованных в чешуйчатые панцири и кольчуги. Моё назначение на столь почётную должность счастливо совпало с начавшимся походом на соседнюю Сирию, попавшую под влияние наших извечных врагов – римлян и давно уже притягивавшую взор нашего могущественного царя Орода II своими богатыми городами и торговыми портами. Этот поход возглавил его любимый сын и наследник парфянского престола царевич Пакор, который, несмотря на свои молодые годы, уже успел прославиться как удачливый военачальник.

Сопровождаемый лучшими всадниками из дружины моего отца, я должен был выехать навстречу царевичу, чтобы соединиться с ним у сирийской границы.

Помню весенний, солнечный и знойный, словно в разгар лета, день моего отъезда из родительского дворца. Проводить меня вышли все его обитатели: отец, мать, братья и сёстры. Чуть поодаль стояли седой Артаксий, весь иссечённый шрамами, мои мудрые учителя и дворцовые слуги. Отец, показавшийся мне вдруг постаревшим, обнял меня крепко и коротко, как и положено князю и мужчине, а мать и сёстры не смогли сдержать слёз. Слуги хором желали мне счастливого пути и возвращения с победой. А мне, наивному, хотелось быстрее закончить церемонию прощания, ибо мысленно я был уже далеко отсюда, на поле сражения, где меня ждали воинские подвиги и слава. Ах, если бы я знал тогда, что вижу своих родных в последний раз…

Наш поход начался весьма успешно. Этому способствовал раскол среди наших врагов. В Риме уже несколько лет шла война за власть между сторонниками убитого Гая Юлия Цезаря и приверженцами республики, и в восточных провинциях часть легионов присягнула Бруту и Кассию, а другая – Марку Антонию, Октавиану и Лепиду.

Пакору удалось привлечь на свою сторону мятежные легионы Квинта Лабиена и с их помощью в нескольких сражениях наголову разбить легионы Деция Сакса, сторонника триумвира Марка Антония.

Затем Лабиен двинулся в Малую Азию и захватил её. А мы победным маршем прошли по Сирии, с ходу покорив все финикийские города, кроме Тира.

Но наше торжество было омрачено вестью, полученной из Ктесифона. Младший брат Пакора Фраат, воспользовавшись его отсутствием, совершил переворот. Он подло умертвил своего отца царя Орода II, поднеся ему на пиру кубок с ядом, затем убил двух братьев и воцарился на парфянском престоле под именем Аршака XV.

Однако самым страшным для меня ударом стало письмо из родного княжества, в котором одноглазый грек, некогда учивший меня географии и философии, сообщил, что после переворота случилось с моей семьёй. Мой справедливый и гордый отец, как и следовало предполагать, отказался присягать Фраату и был задушен наёмниками по его приказу. Смерти были преданы и моя благородная мать, и малолетние братья и сёстры. Мой наставник Артаксий пал бездыханным, пытаясь защитить их.

Узнав о предательстве брата, Пакор собрал совет военачальников и приказал нам без промедления готовиться к возвращению в Парфию. Его желание наказать узурпатора полностью совпадало с моими чувствами, и я вызвался идти в авангарде.

Мы быстро свернули лагерь и тронулись в путь, не дожидаясь, когда будет готов к движению громоздкий обоз.

Через день высланные вперёд разведчики донесли, что нам наперерез движется легат Марка Антония и самый опытный из его полководцев Публий Вентидий Басс. Его когорты вскоре преградили нам дорогу к дому, а подвижные отряды захватили склады, лишая нашу армию запасов продовольствия и фуража.

Первый раз мы встретились лицом к лицу у Гиндара, но Вентидий, умело маневрируя, ушёл от решающего боя. При этом он нарочно проговорился наместнику Гиндара Ханнею, что опасается нашей переправы через Евфрат близ города Зевгма, ибо это поставит его в невыгодные условия.

Ханней тут же направил в наш стан гонца, предупреждая об этом. Пакор, поверив уловке врага, приказал строить мосты у Зевгмы, хотя худшего места для переправы найти было трудно: быстрое течение, вязкое дно, песчаные берега… Мы пытались отговорить царевича от столь непродуманного решения, но он настоял на своём. Наши воины потратили на возведение переправы сорок дней. За это время Вентидий основательно пополнил своё войско и подыскал для будущего сражения удобное место, оборудовав там хорошо укреплённый лагерь.

Все эти обстоятельства нашего храброго царевича ничуть не смутили – под его стягами стояло более двадцати тысяч отборных воинов, закалённых в боях. Прежние успехи и значительный численный перевес над римлянами вселяли уверенность в победе.

Вентидий, напротив, всеми действиями демонстрировал свою слабость и нерешительность. Это был хитрый враг. Он хорошо изучил нашу тактику, позволявшую побеждать римлян: непрерывные наскоки лёгкой кавалерии, вооружённой луками и дротиками, мнимое отступление и вовлечение противника в преследование, а затем – мощный, неожиданный удар катафрактов, вооружённых четырёхметровыми копьями – контосами, против которых бессильна любая броня и самые устойчивые боевые порядки. Следующий за этим прорыв неизбежно вызывал у противника панику и обращал его в бегство. Тогда в бой снова вступала лёгкая конница, которая и завершала разгром. Вот эту победоносную тактику Вентидий и применил против нас, когда настал день решающей битвы.

…Солнце ещё не поднялось из-за гряды холмов, на склонах которых находился лагерь Вентидия, но лучи уже высветлили небо на востоке, там, где была наша Парфия, куда были устремлены все наши помыслы.

На равнине, занятой нами, ещё царил полумрак, когда войска начали строиться для битвы. Звучали сигнальные рога и рожки, раздавались голоса командиров и ржание лошадей, бряцание оружия и доспехов. В короткие мгновения, когда эти звуки смолкали, воцарялась пронзительная тишина, сжимающая даже самое храброе сердце.

Царевич Пакор расположил моих катафрактов на возвышенности, сразу за отрядами лёгкой кавалерии, которую решил вести в бой сам, вопреки нашим просьбам не рисковать собой и занять место, подобающее полководцу столь высокого ранга. Но так сильна была уверенность нашего храброго царевича в победе, так велико желание скорее покончить с врагом, преграждающим нам дорогу, что все советы и уговоры оказались бесполезными – Пакор оставался непреклонен.

С возвышенности мне хорошо был виден первый ряд всадников и он в красном плаще, восседающий на белогривом скакуне, и его телохранитель с красно-жёлтым полотнищем, трепещущим на лёгком ветерке. Вскоре я разглядел и наших врагов. Их было всего две когорты – шесть манипул, построенных в шахматном порядке и выдвинутых Вентидием далеко вперёд от своего укреплённого лагеря. Римлянин как будто нарочно оставил открытыми фланги, позволяя нам окружить его когорты. Редкая цепочка пращников и лёгких пехотинцев – велитов, растянувшаяся перед боевыми порядками, ещё более усиливала впечатление о слабости римского войска.

Царевич Пакор не стал дожидаться назначенного для атаки часа и подал сигнал к наступлению.

Пронзительно взревели сигнальные трубы, вторя им, зазвучали голоса воинских начальников, и конники, возглавляемые Пакором, обнажили мечи и устремились вперёд.

Я видел, как они быстро преодолели несколько стадий[2], отделяющих их от римлян, как полетели им навстречу первые дротики, камни и свинцовые шары – гландесы, как, выбитые из сёдел, пали под копыта своих коней первые воины. Но это не могло остановить общего натиска. Конники Пакора буквально смели велитов и пращников и устремились к манипулам первого порядка. Римляне, не дожидаясь удара, стали отступать, сохраняя при этом чёткий строй. Наши конники настигли их, врубились в первые ряды. Римляне, прогибаясь подковой, продолжали пятиться. Казалось, строй манипул вот-вот лопнет, расколется на куски, как орех под ударом молота, и тогда наступит наш черёд ударить в образовавшуюся брешь и завершить разгром.

Но легионеры держались стойко. Авангард во главе с Пакором увяз в сече, и тут затрубили римские рога, зазвучали пронзительные свистки центурионов, и со стороны флангов из лагеря Вентидия скорым шагом выступили когорты тяжеловооружённых отборных пехотинцев – триариев. Они шли, всё ускоряя своё движение, подбадривая себя криками «барра». Следом, обгоняя триариев, в тыл Пакору кинулись римские кавалеристы, стремясь отсечь царевича от нас.

Медлить было нельзя, и я отдал приказ к атаке. Опустив наши смертоносные контосы, мы поскакали на выручку царевичу. Но было слишком поздно: римляне успели взять всадников Пакора в кольцо.

Я ещё успел заметить, как закачался и пал под ноги сражающихся стяг Пакора, как сам царевич, пронзённый дротиком-пилумом, сполз с коня. И тут на помощь неприятелю пришёл ещё один грозный союзник – солнце.

Светило, которому с заповедных времён истово молились наши предки-огнепоклонники, на этот раз встало на сторону наших врагов. Выкатившись из-за холмов, оно ослепило нас, лишило возможности видеть римлян и ориентироваться на поле сражения.

Когда до места схватки оставалось не более трёх десятков локтей и я снова мог видеть врага, различать перекошенные яростью и ненавистью лица сражающихся, тяжёлый камень, выпущенный римским пращником, ударил меня в правое плечо. Я покачнулся, но удержался в седле, хотя и выронил свой контос. И тут римские велиты, сидевшие в укрытиях, подняли перед нами искусно замаскированные травой заострённые колья.

Остановить или отвернуть в сторону скачущего галопом и утяжелённого металлической бронёй Тарлана было невозможно. Он со всего маху налетел грудью на частокол. Я вылетел из седла, тяжело плюхнулся наземь, и свет, ослепительно вспыхнув, погас в моих глазах.

Очнувшись, я не понимал, где нахожусь, не помнил, кто такой, что со мной случилось. Творец всего сущего, Горомаз не позволил мне погибнуть в той страшной битве и сохранить тем самым мою честь. Но всё же он проявил милосердие и на какое-то время лишил меня памяти.

Память вернулась лишь на мгновение: однажды подобное уже было со мной.

Это случилось несколько лет назад во время игры в мяч. Греческая забава, о которой рассказывал ещё Гомер в своей «Одиссее», прижилась у парфян, правда, с одной особенностью: соревнование за обладание мячом вели всадники. Игроки должны были обладать исключительной гибкостью и умением ловко управлять конём, чтобы на всём скаку удерживать этот небольшой кожаный мешок, набитый влажным песком, поднимать его с земли, маневрировать между разгорячённых соперников, избегая столкновений с ними…

Я считался одним из лучших молодых наездников и игроков в мяч, но тогда не успел увернуться от столкновения, свалился со своего Тарлана и угодил под копыта чужого коня.

В беспамятстве я пробыл семь дней, ощущая себя то парящим в облаках, то ныряющим в тёмные бездны.

Сознание тогда вернулось ко мне внезапно, благодаря неустанным молитвам моей матери и стараниям лекаря. Возвращение из небытия в тот день мной самим и моими родными было воспринято как чудо, как подарок судьбы…

Теперь я снова парил в поднебесье, снова срывался в бездонные пропасти беспамятства. Но мне не хотелось возвращаться, словно я знал, что это сулит только новые муки и тяжкое чувство вины и стыда за то, что я остался жив.

Сколько продолжалось нынешнее беспамятство – не знаю. Когда я наконец открыл глаза и осмысленно посмотрел на мир, то обнаружил, что лежу на гнилой соломе и надо мной сквозь дырявую крышу проглядывает дышащее зноем сирийское небо.

Я застонал. Ко мне склонился мой соплеменник. Он горько поведал о том, что царевич Пакор мёртв, что я ранен и нахожусь в плену, что здесь в хлеву, рядом со мной – все оставшиеся в живых командиры нашего разбитого войска и, вероятнее всего, нас всех ждёт мучительная смерть.

Известие о скорой казни должно было привести меня в ужас, но я воспринял его с радостью, ибо кончина послужила бы избавлением от позора плена.

Ах, если бы так оно тогда и случилось! Только Ахриману, Духу Зла, наверное, захотелось продлить мои мучения, заставить испытать не только поражение в бою, но и все тяготы рабства.

На время римляне как будто забыли о нас. Они шумно праздновали победу. Из шатров и палаток доносились пьяные возгласы, гогот, песни и звуки тубы и медных рожков. В щели хлева заползали запахи крови, омывшей жертвенники. Ароматы жареной баранины и козлятины заставляли мой голодный желудок судорожно сжиматься. Они причудливо смешивались с дымом погребальных костров, на которых римляне сжигали тела своих погибших товарищей, запахами конского навоза и выгребных ям.

Утром следующего дня после моего возвращения к жизни в хлев в сопровождении легионеров вошёл центурион в чешуйчатом панцире и шлеме с поперечным серебряным гребнем.

Он на ломаном парфянском пообещал:

– Вам повезло, ублюдки: Вентидий Басс так ненавидит ваш гнилой народец, что не станет с вами церемониться. Я думаю, вы умрёте быстро! Молитесь своим ничтожным богам и готовьтесь к встрече с праотцами…

Нас вывели из хлева и повели между ровными рядами римских палаток.

Перед центральным шатром нас поставили на колени.

К нам вышел низкорослый старик в белоснежной тунике. Два лиловых шрама рассекали низкий лоб и правую щеку и придавали его и без того суровому лицу свирепое выражение.

Центурион брякнул кулаком по панцирю и рявкнул:

– Вентидий, я привёл тех, кого ты велел.

Вентидий Басс, а это был именно он, окинул нас презрительным взглядом:

– Это все? Я полагал их будет больше… – Он провёл ладонью по коротко стриженным седым волосам и повелел: – Несите труп их вождя!

К шатру за ноги приволокли тело нашего бедного царевича. За три дня, проведённые на жаре, оно раздулось и источало тошнотворный запах.

– Рубите голову! И – на копьё! – распорядился Вентидий.

Я отвёл глаза, чтобы не видеть глумление, бессилен помешать этому.

– Слушайте меня, жалкие парфяне, – прокаркал Вентидий. – Вы заслужили право умереть! Но мне не нужна ваша ничтожная смерть. Ваш позор – мой главный трофей… – И он ткнул пальцем в сторону мёртвой головы: – Вы пройдёте вместе со своим царевичем по городам Сирии, открывшим вам ворота. Пусть все знают, что Рим непобедим, а всякого, кто посмеет поднять на нас меч, ждёт такая участь…

Здесь судьба ещё раз предоставила мне шанс умереть с честью, отказавшись нести голову бедного Пакора. Так сделали двое моих товарищей по несчастью, и Вентидий приказал тут же распять их…

У меня недостало духу отказаться. Я был слишком молод и слишком самонадеян, чтобы вот так запросто расстаться с жизнью. Жалким оправданием служила мысль, что я не имею права умереть, не отомстив убийцам моей семьи и нашего славного царевича…

Сколько раз впоследствии, проклиная жалкую долю раба, я сожалел о своей слабости, повторяя слова одного галла, увековеченные Титом Ливием: «Vae victis!» – «Горе побеждённым!»

Да, лучше бы меня тогда постигла смерть! Впрочем, кто, кроме всемогущего Горомаза, ведает, что лучше для человека?

Не передать, сколько унижений пришлось мне и моим товарищам пережить за долгие месяцы странствий по Сирии. Сопровождаемые римскими конниками, мы несли страшную, с выпученными глазами, смердящую и изъедаемую червями голову царевича, плетясь по раскалённой сирийской пустыне, от города к городу. В каждом нас встречала толпа горожан, осмеивая и проклиная. И больше всех старались те, кто с поклоном и подобострастием подносил Пакору ключи от городских ворот, предлагая самый щедрый выкуп, умоляя, чтобы только мы не разоряли их жилища, пощадили их жён и детей…

В середине осени эта мучительная пытка закончилась. Нас, полуживых и почти падших духом, пригнали в портовый город Рамита. Здесь на центральной площади то, что раньше было головой Пакора, было выставлено на всеобщее обозрение.

Нас погрузили на галеру, которая тут же вышла в море.

Через пятнадцать дней качки и животного, полуголодного существования в вонючем трюме мы пристали к берегу. Нас выгрузили в неизвестном римском порту и, соединив с тысячами других пленных, повели куда-то.

Из разговора конвоиров я понял, что нас ведут в Рим, где за три дня до декабрьских календ должен состояться триумф Вентидия, который он будет праздновать вместе с Марком Антонием.

Легионеры, скрашивая дальний переход, обсуждали это событие на все лады. Так узнал я об удивительной судьбе Вентидия Басса. В юности он пережил немало унижений. Его родной город Аускул захватили римляне: Вентидия в числе других пленных провели в триумфальной процессии Публия Страбона, а после много лет он был погонщиком мулов у Юлия Цезаря. Правда или нет, но говорят, что во время кампании в Дальней Испании, при переходе через горы, Вентидию довелось спасти жизнь Цезарю. Великий полководец приблизил Вентидия к себе, сделал сначала простым велитом, потом – десятником, центурионом… И вот теперь бывший раб сам стал прославленным полководцем и, как победитель парфян, удостоен чести быть триумвиром…

Через семь дней мы увидели перед собой стены Вечного города. Без еды и воды, закованные в цепи, мы ждали ещё два дня на равнине перед воротами Рима.

В день триумфа на золочёной колеснице, запряжённой четырьмя белыми лошадьми, из ворот выехали триумфаторы – Марк Антоний и Вентидий Басс. За ними следовала толпа разряженных в праздничные тоги римских сенаторов, магистратов и музыкантов. Сделав круг по равнине, вся эта процессия снова вошла в городские ворота. Следом повели в город нас.

Один из моих учителей, римлянин, когда-то в детстве восторженно рассказывал мне о Риме, о его бесчисленных и несравненных красотах, созданных сотнями тысяч рабов: архитекторов, каменщиков, скульпторов…

Бывало, я разглядывал пергаменты с рисунками, дивился красоте и величию римские храмов и портиков и грезил когда-нибудь увидеть этот сказочный Вечный город. В самых заветных мечтах я представлял, что однажды парфянское войско одолеет наших заклятых врагов и мы войдём в покорившийся нам Рим. Но никогда я не мог представить, что мне предстоит пройти по его улицам и площадям в рубище и цепях, пройти – не победителем, а побеждённым.

Стыд жёг мне душу, и всё же я узнавал места, по которым нас вели: вот – Триумфальные ворота у Марсового поля, вот – Большой цирк, а вот и Via Sacra – Священная дорога, ведущая к Форуму и Капитолию…

На всём пути процессию окружали толпы простого народа. Плебс ликовал, встречая триумфаторов цветами и восторженными возгласами. Женщины осыпали нашу колонну оскорблениями и проклятиями, мальчишки бросали гнилые фрукты. Некоторые из моих товарищей поднимали с мостовой эти отбросы и жадно ели.

Я тоже хотел есть и пить, но подбирать яблоки или груши в чёрных пятнах плесени не стал. Стыдно признаться, но повинны в этом были не остатки гордости, а страх – упасть и больше не подняться.

После триумфа, на закате меня и ещё нескольких моих соплеменников привели на загородную виллу. Нам объявили, что теперь мы – рабы Вентидия Басса, не имеющие никаких иных прав, кроме беспрекословного повиновения своему господину. Каждому на шею надели кожаный ошейник с металлической пластиной, с именем нашего хозяина.

Моих земляков определили обрабатывать поля и виноградники. Я был так слаб и истощён, что не годился для этой работы. Полуживого, меня отослали на мельницу. Этот тесный каменный мешок с бойницами под потолком будет мне сниться, пока не придёт черёд идти в страну мёртвых.

Белая пыль постоянно висела в воздухе, толстым слоем ниспадала на всё вокруг, прилипала к потным телам, забивала глотку. Весь римский день – от рассвета до заката, вместе с тремя другими несчастными – сарматом и двумя галлами, я вращал тяжёлые каменные жернова, на которые по жёлобу струйкой ссыпалось зерно. За нами пристально следили надсмотрщики – рабы-германцы. Вооруженные бичами и палками, они пускали их в ход то и дело, не позволяя нам останавливаться. За месяц-другой кожа на моих боках так задубела, что стала похожа на шкуру осла или, верней сказать, зебры. Утренней и вечерней пищей нам служила неизменная болтушка, сделанная из тёмной муки грубого помола и воды из местной речки, да несколько подгнивших фиговых плодов. Только на Сатурналии – декабрьский праздник в честь бога Сатурна – мы получили по две кружки вина из виноградных выжимок, немного хлеба и оливкового масла.

Как я выжил на этой мельнице, не знаю…

В первые дни пребывания здесь только мысль о побеге и придавала мне силы. Но бесконечные, однообразные будни, полные тяжёлого труда, постоянного унижения, сменяли друг друга, унося последние надежды. Днём мы были под неусыпной охраной. Ночью нас приковывали цепями к железным крюкам, вбитым в стены каменного сарая.

Однажды, заметив мои попытки расшатать крюк в стене, угрюмый сармат остановил меня:

– Парфянин, прекрати это бессмысленное занятие! Неужели ты хочешь, чтобы из-за тебя нас всех клеймили калёным железом?

Его поддержал один из галлов:

– Ты или прирождённый глупец, или полный безумец. Остынь! Куда ты побежишь? Вокруг на много дней пути земли нашего господина. Отряды легионеров ловят беглецов… Если тебе удастся проскользнуть незамеченным и оказаться за чертой его владений, соседний землевладелец и даже его слуги почтут за счастье выдать тебя. По римским законам никто не имеет права дать убежище беглому рабу. А когда тебя поймают, ты будешь завидовать мёртвым. Тебя ждут каменоломни, где ты не протянешь до следующего полнолуния, или отправишься на арену к диким зверям и хищным муренам…

– Если ты не угомонишься, я придушу тебя… – пригрозил сармат.

Он так бы и сделал.

И я покорился судьбе, надеясь только на чудо.

Примерно через полгода после своего блистательного триумфа наш хозяин Публий Вентидий Басс тяжело заболел и умер.

Как я узнал потом, своих детей он не имел, и потому мог завещать имущество кому угодно. Незадолго до своей кончины Вентидий в пух и прах разругался со своим патроном Марком Антонием. В пику бывшему благодетелю он завещал виллу и земли его сопернику – Гаю Юлию Цезарю Октавиану.

Октавиан унаследовал громкий титул от своего знаменитого двоюродного деда Юлия Цезаря Августа, убитого заговорщиками в мартовские иды семь лет назад. Молодой Цезарь старался подражать великому родственнику и в необузданном стремлении к славе, и в тяге к единоличной власти. Марк Антоний, в свою очередь, почитал себя первым другом Цезаря и продолжателем его дел и ни за что не хотел уступать Октавиану первенство. Противостояние бывших соратников по второму триумвирату вот-вот грозило перейти в открытую войну. Пока же каждый из них вербовал себе сторонников в Сенате и в провинциях, запасался средствами для будущей кампании. Поэтому получение наследства от Вентидия было для Октавиана очень кстати.

Благоприятным это обстоятельство неожиданно оказалось и для меня.

Вскоре после смерти Вентидия осмотреть наследуемое поместье приехал Пол, вольноотпущенник Октавиана. Он появился на мельнице в сопровождении четырёх преторианцев, одетый, словно полноправный римский гражданин, в ослепительно-белую полотняную тунику и тогу, сотканную из тонкой шерсти. На его гладком, одутловатом, как у евнуха, лице застыла брезгливая гримаса.

Он, морщась и время от времени прикладывая к носу напитанный благовониями судариум – платок для вытирания пота, оглядел наши голые, грязные, изнурённые тела и устало спросил у старшего надсмотрщика:

– Откуда этот скот?

– Трое варваров с севера и один парфянин, благородный Пол, – почтительно доложил надсмотрщик.

– Кто из них понимает латынь?

И тут я не выдержал, хотя знал, что рабу под страхом смерти не положено открывать рот, пока не прикажут.

– Я говорю по-латыни. – И тут же получил удар плетью от стоящего рядом германца. Он замахнулся снова, но Пол остановил его.

– Поди сюда! – приказал он мне.

Не поднимая головы, я сделал шаг к нему.

– Кто ты, раб, и откуда родом? – спросил Пол.

– Я из Парфы… – выдохнул я. – Меня зовут…

– Обращаясь ко мне, ты должен добавлять «господин», – перебил Пол. – Тебе ясно, раб?

– Да, господин. – Я согласен был называть господином даже вьючного осла, если бы только он помог мне покинуть проклятую мельницу.

– Хорошо. Какие языки ты ещё знаешь?

– Греческий, арамейский, сарматский… господин. И немного язык даков и египтян…

Пол задумался на миг и произнёс несколько слов по-гречески.

– Лучше бы ты не родился или безбрачен погиб… – торопливо перевёл я знакомую с детства строфу из «Илиады». – Это Гомер… господин. Обращение Гектора к…

– Довольно, – высокомерно произнёс Пол, приложив судариум к мясистому носу. – Этот раб поедет со мной. Он может оказаться полезен…

Свобода похожа на воздух. Только когда начинаешь задыхаться, замечаешь его отсутствие.

Покинув злосчастную мельницу, я вдохнул полной грудью.

Меня отвели в балнею – холодную баню, где я впервые за несколько месяцев помылся со щёлоком и валяльной глиной, постриг волосы, сбрил отросшую бороду и переоделся в грубую, но чистую тунику. Избавившись от паразитов, терзавших моё тело злее и неустаннее, чем плети надсмотрщиков, я и впрямь ощутил лёгкое дуновение свободы.

– А ты вовсе не старый? – удивился Пол, когда я снова предстал перед ним. – Да у тебя просто атлетическое телосложение… Немного поправишься, и тебя можно будет выпускать на арену… – ухмыльнулся он.

Обойдя меня со всех сторон, приказал:

– Снимите с него ошейник и принесите стило и папирус.

Под диктовку я написал на папирусе несколько фраз, сначала на греческом, затем – на латыни. Мои руки, отвыкшие от подобных занятий, подрагивали, и приходилось прикладывать усилия, чтобы буквы в строчках не скакали, а сами строчки не съезжали вверх и вниз.

Пол прочитал написанное и распорядился моей дальнейшей судьбой:

– Ты будешь работать переписчиком рукописей в библиотеке Гая Азиния Поллиона. Смотри, старайся не подвести меня… Помни: от твоего старания зависит твоя будущая судьба…

– Я буду стараться… господин, – заверил я.

Пол больно ущипнул меня за щёку и похлопал пухлой ладошкой по плечу:

– Старайся…

Уже через день я приступил к работе в библиотеке. Построенная два года назад, она располагалась в отреставрированном портике храма Свободы на Авентийском холме. Многочисленные статуи полководцев и героев украшали её. Перед входом в центральный зал высилась скульптура Гая Юлия Цезаря, чей давний замысел о строительстве публичной библиотеки и сумел осуществить Гай Азиний Поллион.

Он некогда являлся яростным сподвижником Марка Антония, а ныне, отойдя от политики, посвятил себя литературе и благотворительности, успешно соперничая в этом благом деле с Гаем Цильнием Меценатом – известным далеко за пределами Рима покровителем искусств и человеком из ближайшего окружения моего нового хозяина Октавиана.

Пол, наставляя меня, проговорился, что именно Меценат подсказал ему идею определить в библиотеку к Поллиону «своего человека», чтобы исподволь знать, что там происходит, какие ведутся разговоры среди читателей – самых знатных и влиятельных людей Рима: политиков, поэтов, философов, а также выяснять их скрытые настроения, политические и литературные предпочтения и вкусы.

Этим «своим человеком» в лагере возможных оппонентов Октавиана и суждено было стать мне.

Чтобы не вызывать подозрений, старшему библиотекарю Марку Теренцию Варону сообщили, что я направлен сюда, дабы научиться всем тонкостям ухода за рукописями и табличками. Дескать, Октавиан задумал построить собственную библиотеку, где я впоследствии и смогу применить полученные знания.

Меня определили в греческий зал, ибо подлинных знатоков языка и культуры эллинов даже в многолюдном Риме найти было непросто.

В огромном греческом зале теснились стеллажи с плотно стоящими пронумерованными ящиками, где хранились папирусы и пергаментные свитки. Одну из стен, от пола до потолка, занимали полки с восковыми табличками, также имеющими свою нумерацию. У больших окон, выходивших в зелёный дворик с мраморным фонтаном и портиком, располагались три стола для переписчиков.

В зале меня встретил смотритель – грек-вольноотпущенник по имени Агазон. Он ткнул пальцем в сторону пустующего стола, определяя моё рабочее место. Про себя я сразу отметил, что имя смотрителя переводится с его родного языка как «хороший». И это показалось мне добрым предзнаменованием, хотя внешне, сутулый, как жреческий посох, худой и бледный, Агазон не вызывал симпатии.

Мне, двадцатилетнему, он представлялся древним, отжившим свой век старцем, хотя было ему едва ли больше пятидесяти лет. Его неразговорчивость и погружённость в какие-то размышления сбивали меня с толку, сумрачность казалась заносчивостью, а за молчанием мнились хитрость и подвох.

Впрочем, я и сам вовсе не стремился к откровениям.

В первые несколько дней Агазон только давал мне поручения переписать ту или иную рукопись и ворчал, бубнил что-то себе под нос, если я допускал ошибки.

И всё же этот старик-брюзга представлял собой куда меньшее зло, чем германец-надсмотрщик на проклятой мельнице. И ворчание Агазона не шло ни в какое сравнение с витой плетью германца.

Пол предупредил меня, что единственным моим господином является Октавиан, чьи приказы мне надлежит исполнять, а хозяин библиотеки Поллион, его помощник – библиотекарь, известный энциклопедист Марк Теренций Варон и пресловутый Агазон – мне вовсе не начальники. У них я должен научиться ухаживать за свитками, уметь правильно составлять каталог, находить нужную рукопись в хранилище. А главное – я всегда должен держать уши открытыми и обо всех разговорах, которые будут вести Поллион, его помощники и их гости, немедленно сообщать Полу – моему «истинному и единственному благодетелю», как не преминул заметить он.

Роль доносчика претила мне, никак не совпадала с моими представлениями о чести, но ничего иного, как заверить «господина Пола», что я всё понял и обязуюсь всё неукоснительно исполнять, увы, не оставалось.

Исполнять моё поручение оказалось делом непростым. Посетителей в нашем зале не было. Агазон же говорил со мной только о работе. Низким, словно простуженным голосом он отдавал короткие распоряжения: эту табличку смыть, этот пергамент подклеить, этот свиток переписать…

После безотрадного, скотского труда на мельнице всё это я выполнял с большим желанием и старанием. Отвыкшие от стила пальцы плохо слушались, но со временем навыки письма вернулись, и Агазон только одобрительно хмыкал, разглядывая сделанные мной копии.

Но особое удовольствие я получал от общения с самими рукописями и папирусами, хранящими мудрые мысли лучших умов Эллады: Фалеса, Солона, Парменида, Сократа, Аристотеля, Платона.

Разбирая свитки, я порой забывал и про еду, и про сон. Дух мой воспарял над обыденностью, обретал истинную свободу. Ибо не зря говорили древние: для мудреца открыта вся земля, весь мир – родина для высокого духа.

Я завёл себе за правило особенно понравившиеся высказывания мудрецов заносить на специальную восковую табличку, которую в свободные минуты доставал и перечитывал, пытаясь проникнуть в тайну их мудрости.

«С неизбежностью и боги не спорят» (Питтак).

«Несчастье легче сносить, когда видишь, что твоим врагам ещё хуже» (Фалес).

«Жизнь подобна игрищам: одни приходят на них состязаться, иные – торговать, а самые счастливые – смотреть» (Пифагор Самосский).

«Человек есть мера всех вещей: существующих, что они существуют, не существующих, что они не существуют» (Протагор).

«Победа над самим собой есть первая и наилучшая из побед. Быть же побеждённым самим собой всего постыднее и хуже. Это и показывает, что в каждом из нас происходит война с самим собой» (Платон).

«Свободным я считаю того, кто ни на что не надеется и ничего не боится» (Демокрит)…

Можно сказать, что в библиотеке Поллиона я почувствовал себя почти счастливым. Впервые с момента пленения.

О своём рабстве я и впрямь забывал, уносясь мыслями в эмпиреи духа. И только приходы Пола возвращали меня на грешную землю, напоминали об участи раба и тайного соглядатая…

Поначалу Пол появлялся в библиотеке нечасто, раз в две недели. Оставляя сопровождавших его рабов у входа, он важно вкатывался в зал, отсылал прочь Агазона и бесцеремонно усаживался на единственное курульное кресло – табурет на кривых ножках с сиденьем из слоновой кости, словно забывая, что это право принадлежит лишь высшим магистратам: консулам, преторам, квесторам, жрецам. И тут же на меня сыпались вопросы: кто приходил в библиотеку, о чём вел речь, какие новые свитки приобрёл Поллион, et setera, et setera…[3]

Пол пытливо вглядывался в меня своими круглыми, как у паучка, чёрными глазками: не утаил ли я чего-то важного? Я отвечал подробно и чувствовал облегчение, когда он уходил.

Тогда я и заподозрить не мог, что, помимо интереса ко мне как к доносчику, этим оплывшим жиром сластолюбцем движет ещё и неестественная, позорная страсть…

Со временем визиты Пола становились всё чаще: он взял за правило появляться в библиотеке каждую неделю. Усаживаясь на биселиуме – двухместной скамье, он предлагал мне присесть рядом. И после обычных расспросов о том, что происходит в библиотеке, рассуждал темно и туманно, как Пифия, о любвеобильных и жестоких римских богах, о римских героях. Перескакивая с одного на другое, он касался то моего колена, то руки. Его липкие прикосновения вызывали у меня желание вскочить и бежать прочь.

…Год назад, на войне, я впервые познал женщину. Это была пленная сириянка, совсем юная, в разодранной одежде и трясущаяся от страха. Её приволокли мои воины из только что захваченной крепости. От неловкого и скорого соития с ней, кусающейся и царапающейся, как зверёк, я не испытал ни радости, ни облегчения…

Вторая встреча с женщиной произошла на мельнице. На прошлые Сатурналии управляющий, в знак особой милости, привёл к рабам трёх обитательниц из лупанария – так римляне называют свои дома терпимости. Мне досталась темнокожая, толстая и уже немолодая жрица любви. Её грубые ласки не оставили в моей душе никакого следа, и слава богам, не наградили дурной болезнью. Но даже плотская любовь этой распутницы была более естественной, чем домогания Пола, и не казалась такой мерзкой…

Ещё в ранней юности я изучал историю Спарты, древних Фив и Крита. Там обычным делом считалась страсть мужчины к мужчине и женщины к женщине. Мой наставник-афинянин читал мне стихи Сапфо, славящие такие оргии. Но у нас в Парфе подобное являлось позором, лишающим воина чести, а женщину права называться порядочной. Так были воспитаны мои предки, так воспитывался и я.

Гнусные намёки Пола вызывали не только отторжение, но и гнев. Положение раба не оставляло возможности защитить свою честь иначе чем ценой жизни. И я был готов к этому. К тому же Пол, хоть и требовал называть его «господином», моей жизнью распоряжаться не мог. Возможно, поэтому предпочитал действовать больше намёками.

Однажды он заговорил со мной напрямую.

– Знаешь ли ты, чем отличается народ великого Рима от всех остальных народов? – спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Римляне взяли верх над всеми только благодаря дисциплине, умению повиноваться и умению повелевать. Это те добродетели, которые сделали римский народ несравненным и дали ему господство над другими…

Говоря это, Пол взял меня за подбородок и придвинулся ближе, обдав горячим и несвежим дыханием, которое не скрывали даже ароматные масла и благовония. Погладив меня по щеке влажными пальцами, он продолжил:

– И эта дисциплина, это повиновение распространяется не только на войско и магистраты, но и на всё общество. Так вот, мой мальчик, и тебе надлежит относиться ко мне по-римски: быть послушным и повиноваться… Во всём! Если ты, конечно, желаешь получить свободу и добиться успеха здесь, на своей новой родине… Возьми пример с меня!

Тут Пол стал торопливо развязывать пояс на моей тунике. Передо мной был уже не надутый слуга всесильного Октавиана, а развратный старик, стремящийся к удовлетворению своей похоти.

Глупая улыбка невольно искривила мне рот. Пол, не сводивший с меня сального взгляда, воспринял её по-своему.

– Да-да, удача улыбается тебе, мой мальчик, лови её! – Он попытался поцеловать меня в губы. Я увернулся, ощущая всё более острое чувство брезгливости, испытывая неудобство и досаду от того, что вынужден терпеть его мерзкие прикосновения.

– Господин, прошу вас не делать того, что противно самой природе!

Мои слова только раззадорили его.

– Да что ты знаешь о природе, мальчишка? Сами олимпийские боги не стыдились такой любви. Зевс любил Ганимеда, сына троянского царя Троса, Аполлон обожал Гиацинта и Кипариса, Пелопс был возлюбленным Посейдона… Великие умы и герои принесли подобные жертвы на алтарь Эрота. Геракл был неравнодушен к Иолаю, Полифему и Гиласу. Гомер, упоминая о Патрокле и Ахилле, называл их связь дружбой… Ближайшим другом и возлюбленным Александра Великого был Гефестион…

Пол так увлёкся перечислением великих грехопадений, что забыл о моём поясе.

– Скажу больше, наш патрон Октавиан добился усыновления своим блистательным дядей, только сдавшись ему на милость. Луций, брат Марка Антония, проболтался мне, будто Октавиан, уже после Цезаря, предложил себя консулу Авлу Гирцию за тридцать тысяч нуммов… Так, чтобы взлететь высоко, мой мальчик, надо покориться… Будь же благоразумен, не упускай своей фортуны…

Пол снова полез с поцелуями.

– Ну что ты ломаешься… – взвыл он, брызжа слюной, и вдруг перешёл на шёпот: – Даже Гай Юлий Цезарь, да будет благословенно его великое имя, начал свою блистательную карьеру благодаря близости с царём Вифинии Никомедом…

Щёки мои полыхали огнём. Уступать сластолюбцу я не собирался: лучше уж за неповиновение попасть в клетку со львами или в бассейн с муренами!

Я оттолкнул его и вскочил. Пол тоже вскочил. Он был взбешён, чёрные глазки его злобно вращались. Он ещё больше стал похож на паука, из сетей которого вырвалась добыча.

Он вцепился мне в горло своими короткими пальцами и стиснул так, что у меня потемнело в глазах…

В этот момент громыхнула дверь, и в зал вошёл Агазон. Он окинул Пола и меня быстрым взглядом и молча прошёл к стеллажам со свитками.

– Ничтожный раб… – прошипел Пол и выкатился прочь.

Я предполагал, что расплата за мою несговорчивость будет суровой, и уже приготовился стать узником Мамертинской тюрьмы, что располагалась у северного подножия Капитолийского холма, а то и пополнить ряды гладиаторов…

Однако ни вечером этого дня, ни на следующее утро, ни через день я не был взят под стражу. Обо мне как будто забыли. Я не знал, что думать и чего ждать.

Неожиданно со мной заговорил Агазон.

– Этого толстого проходимца Пола сейчас нет в городе, – пояснил Агазон. – Октавиан отправил его к Агриппе, в Компанию.

– Меня вовсе не интересует, где находится этот… Пол… – довольно вызывающе отозвался я.

Агазон усмехнулся, но не зло, а скорее снисходительно:

– Моё дело – сообщить. Имеющий уши да услышит…

Он принялся перебирать свитки на столе. А я – переписывать древнюю и сильно обветшавшую рукопись.

Мы довольно долго работали молча. Меня не оставляла в покое мысль, надолго ли отправлен из Рима Пол.

Между делом я поинтересовался:

– Агазон, скажи, что нужно в Компании этому Агриппе?

Старый грек лукаво прищурился, отчего его худое, вытянутое лицо стало похожим на сморщенную грушу.

– Тебя, юноша, и правда интересует Марк Випсаний Агриппа, а не твой патрон Пол? – Но уже через мгновение он вполне серьёзно спросил: – Ты, должно быть, слышал про недавнее поражение Октавиана в битве при Мессине, где ему дал хорошую взбучку Секст Помпей?

Я торопливо кивнул. Агазон продолжал:

– Так вот, не сумев самостоятельно справиться с Помпеем, Октавиан, и это вполне в духе твоего господина, поручил совершить этот подвиг своему закадычному другу Агриппе…

– Но ведь Помпей обосновался на Сицилии. И туда ещё надо добраться…

– Ты прав. Чтобы снять блокаду с торговых путей и одолеть Помпея, этого императора пиратов, Агриппе надо иметь флот гораздо больший, чем у Помпея…

– Значит, Агриппа будет строить флот? – догадался я.

Агазон оживился:

– Верно! А чтобы построить флот и сделать это втайне от противника… – Он оборвал фразу на половине.

– …нужна надёжная гавань… – завершил фразу я.

Агазон удовлетворённо заметил:

– Ты правильно мыслишь, юноша. Агриппе действительно сначала нужно построить гавань. И, насколько мне известно, этим он безотлагательно и займётся на Лукринском озере.

– Но ведь от озера до моря день пути…

– Ты опять прав. Значит, Агриппе ещё надо будет построить канал между Лукринским и Авернийским озёрами. Последнее уже имеет прямую связь с морем. Соединив озёра, Агриппа будет иметь сразу две гавани: внутреннюю и внешнюю. Останется только построить квинкиремы, которых нет у Помпея, оснастить их метательными машинами и абордажными воронами…[4]

Тут Агазон с дотошностью энциклопедиста стал объяснять, чем могучие квинкиремы, имеющие пять рядов вёсел, отличаются от более мелких трирем и бирем, имеющихся у Помпея, сколько парусов и сколько гребцов есть на каждом из этих судов, какие абордажные команды они могут на себе нести…

Он не преминул вспомнить и о боге бурного моря Форкисе, о супруге его Кето, злобной богине пучины, и об их дочери – чудовище Сцилле, у которой двенадцать ног и шесть собачьих голов и что она живёт под утесом со стороны материка в том самом Мессинском проливе, где в давние времена чуть было не погиб Одиссей, которого римляне называют Улиссом, и где недавно Помпей рассеял флот Октавиана так же легко, как злая подруга Сциллы Харибда всасывает в себя морскую воду вместе с кораблями и моряками и извергает её обратно, но уже без судов и людей…

Я выслушал его, не перебивая, а когда он исчерпал своё красноречие, спросил о том, что мне не давало покоя:

– С Агриппой понятно. Но для чего послан в Компанию… Пол? – На имени вольноотпущенника я невольно споткнулся.

– Герои, юноша, только тогда становятся героями, когда об их подвиге кто-то красиво расскажет всем остальным, не участвовавшим в сражении. Думаю, что Октавиан отправил Пола с Агриппой, чтобы победные деяния его отважного друга не постигло забвение. В былые времена Пол славился умением красиво описать увиденное, чем и заслужил своё возвышение…

– А может, Октавиан не хочет, чтобы его венценосное имя оказалось в тени Агриппы после победы?

– Это справедливо, но только в том случае, если Агриппа выйдет победителем! А если победит Помпей? – усмехнулся Агазон.

– Тогда потребуется умение для истолкования причин, не бросающих тень на проигравшего… И главное, способность обставить дело так, чтобы Октавиан остался в глазах сограждан неповинным в поражении… – осторожно предположил я и снова заслужил похвалу Агазона:

– Да ты, юноша, клянусь молнией Зевса, и правда не чужд философии. Твои предположения кажутся мне недалекими от истины: у любой победы много родственников, а поражение всегда сирота… Станет триумфатором Агриппа или нет, в любом случае Пол в Рим вернётся не скоро.

Боги опять проявили ко мне свою милость.

И Агазон переменился ко мне. Мы стали ежедневно и подолгу беседовать. Он посвящал меня в тайны разнообразных наук, в которых был непревзойдённым знатоком. Мы обсуждали всё, что происходит под крышей библиотеки: новые стихи и поэмы, прозвучавшие здесь, людей, которых в них славят или подвергают осмеянию. Благодаря нашим беседам я вскоре отлично разбирался в том, кто из людей искусства тяготеет к какой партии, был в курсе того, о чём говорят на публичных собраниях и литературных вечерах…

Но при этом я вовсе не собирался доносить кому бы то ни было всё, что мне стало известно.

Новое соглашение Октавиана с Марком Антонием, достигнутое в Таренте, уже много дней будоражило гостей Поллиона. По нему Марк Антоний передал Октавиану сто тридцать своих кораблей для борьбы с Секстом Помпеем, давно уже раздражающим римскую знать тем, что привечает у себя на Сицилии беглых рабов. Октавиан, в свою очередь, уступил Антонию двадцать тысяч своих легионеров для похода на Восток.

Корабли Антония сыграли свою роль в борьбе с флотом Помпея. Вскоре до Рима дошла весть о победах Агриппы при Милах и Навлохе, о стремительной высадке войск Октавиана и Эмилия Лепида на Сицилии, где и было нанесено окончательное поражение сухопутной армии Помпея. Император пиратов вынужден был бежать в Малую Азию, где был схвачен и казнён одним из легатов Марка Антония.

Триумф Агриппы отпраздновали пышно. Победителя увенчали морской короной – венком, сплетённым из миниатюрных золотых вёсел…

При этом от всеобщего внимания не ускользнуло, что рядом с триумфатором на колеснице радостно приветствовал народ Октавиан, который, как справедливо предполагали мы с Агазоном, умело воспользовался победой друга для повышения собственной популярности.

В город вместе с победоносными войсками вернулся и нечестивец Пол. К моему облегчению, в библиотеку Поллиона он даже не заглянул. Но вскоре прислал выслушать мои донесения своего нового помощника Талла, молодого и худосочного раба, более похожего на девочку-подростка.

Талл держался надменно и словно нехотя расспросил меня о том, что происходило в библиотеке за последние месяцы. Было видно, что мой рассказ его вовсе не интересует, и он просто выполняет поручение. Я сухо поведал ему, что в обществе Поллиона все восхищаются новыми успехами Октавиана, а недовольные его политикой граждане в библиотеку не ходят.

Талл недоверчиво посмотрел на меня.

– Враги нашего господина Октавиана не дремлют, – многозначительно произнёс он, – и мы должны быть готовыми вовремя предупредить любые происки…

– Кто же сейчас враг нашего господина? – осторожно полюбопытствовал я.

– Это тебе и предстоит выяснить в самое ближайшее время, – сказал он и ушёл восвояси.

А мне и впрямь в голову не приходило, от кого ждать тех самых происков, о которых вел речь Талл. Главного союзника и соперника Октавиана Марка Антония уже давно в Риме не было. Выполняя завещание Юлия Цезаря, он собрал огромное войско из тринадцати легионов, не считая кавалерии и вспомогательных отрядов, и двинулся в поход на мою родную Парфию.

Это известие, когда оно дошло до моих ушей, вызвало во мне противоречивые чувства. С одной стороны, я желал, чтобы мои сородичи дали римлянам решительный отпор, с другой – чтобы мой заклятый враг узурпатор Фраат потерпел в войне с Марком Антонием поражение.

Имей такую возможность, я встал бы в ряды армии врагов, чтобы воевать с Фраатом, ибо не угасло во мне жгучее желание отомстить за смерть отца и матери, за свержение нашего государя, за гибель царевича Пакора и за моё позорное рабство…

Агазон, которого я всё больше почитал как наставника и старшего друга, в ответ на мои размышления о праведной мести проскрипел:

– Не прибавляй огонь к огню. Так завещал Платон. Основа всякой мудрости – терпение. Запомни, юноша: главные победы – бескровны. Только тогда они не вызовут гнева богов…

– Но боги сами враждуют друг с другом и со смертными, сеют вокруг страх и огонь, ужас и тлен, но при этом учат нас быть покорными их воле и не помнить зла…

Агазон снова сослался на Платона:

– В своих бедах люди, как правило, склонны винить кого угодно: судьбу, богов, но только не себя самих…

Уж не знаю, кого следовало винить Марку Антонию, но только в походе на Парфию он потерпел поражение.

Мне довелось переписывать донесения, сообщавшие подробности этой кампании.

Осада древней армянской столицы Атропатены, где уже много лет стоял парфянский гарнизон, закончилась для Антония неудачей. Его осадные орудия: башни и тараны, онагры и требушеты, катапульты и баллисты – во время их доставки к стенам осаждённого города отбили парфяне и сожгли. Без них взять каменную твердыню Атропатены оказалось столь же невозможно, как Ксанфу, хозяину Эзопа, выпить море…

Проведя около полугода в бесплодном стоянии у стен непреступной твердыни, обладающей достаточными запасами воды и продовольствия и способной выдержать многолетнюю осаду, Антоний отступил.

Его путешествие через пустынные местности горной Армении, голод, болезни, постоянные наскоки парфянских конников довершили дело: он потерял более трети своего войска и почти всю кавалерию и обоз. Только прибытие в Сирию египетской царицы Клеопатры с деньгами для армии и пополнением для поредевших легионов Антония предотвратило его полный крах.

Я воочию представил, как идёт по каменистой пустыне, где не растёт даже верблюжья колючка, потрёпанное римское войско. Идёт, сохраняя строй, размеренным шагом римского легионера, выверенным в походах во все концы Ойкумены. Шаг – вдох, два шага – выдох. Шаг – вдох… И так, без привала и остановки, около полутора сотен стадий в день… Никакие поражения не могут пошатнуть дисциплину и дух этих испытанных в боях солдат.

Качаются над ровными рядами запылённых железных шлемов не тускнеющие серебряные орлы легионов на деревянных древках, колыхаются отличительные значки когорт и манипул, изображающие животных: волков, коней, кабанов, лавровые венки и раскрытые ладони… Время от времени раздаются громкие голоса центурионов, подбадривающие легионеров. Мерно покачиваются в сёдлах командиры манипул и когорт.

Но вот неожиданно взвихривается пыль на горизонте, как будто начинается пыльная буря. В знойном мареве, словно из ниоткуда, возникают зыбкие силуэты конников. Как слепни налетают на пасущуюся на лугу скотину, наскакивают со всех сторон на римлян всадники в лёгких, развевающихся на ветру одеждах. Колонна ощетинивается копьями. Летят навстречу друг другу стрелы и дротики, камни и свинцовые шары… Кричат и стонут раненые… И нападающие отступают. Запоздало звучат трубы и рожки. В погоню за парфянами устремляются турмы римских кавалеристов…

Из погони, как правило, возвращаются единицы. Ибо ничто не сравнится со знаменитым парфянским выстрелом, разящим наповал, и нет коней, равных в выносливости и скорости нашим ахал-теке…

Представляя эту живописную картину, я не мог сдержать счастливой улыбки. Я ощущал себя прежним – воином, всадником, победителем. Вновь чувствовал трепет шёлковой гривы моего Тарлана…

Когда же видение отступило, ещё горше и безысходнее ощутилось моё нынешнее положение. Я – раб. Мой верный Тарлан погиб. Пали от рук убийц, посланных предателем Фраатом, все мои родные. Изрублены в сече с легионерами Вентидия все мои друзья. И даже поражение Марка Антония не давало мне радости. Оно всего лишь означало конец надеждам на справедливое возмездие узурпатору…

Невозможность распоряжаться собственной судьбой исказила мой взгляд на многие события. Важные для Рима, для моей Парфии, для сотен тысяч других людей, они казались мне не столь значимыми, как моя личная несвобода.

В год второго консульства Октавиана, осуществляемого им на пару с патрицием Луцием Волкацием Туллом, Марк Агриппа стал эдилом Рима. Эта должность давала ему право осуществлять надзор за строительством и содержанием храмов, а также ведать общественными играми.

Став магистратом, Агриппа со свойственной ему энергией взялся за благоустройство города, реставрацию и строительство акведуков, чистку городской канализации – Большой клоаки. Это вполне удалось ему, и Великий город стал ещё ухоженней и благовиднее.

Незаметно я привык к Риму, так враждебно встретившему меня вначале и ставшему теперь моим вторым домом. Я полюбил его портики, величественные храмы и роскошные сады с их тёмными пиниями, зелёными оливами и серебристыми тополями, с цветущими круглый год кустами роз и гортензий.

Даже мне, живущему в Риме не так давно, было очевидно, как похорошел, преобразился город при Агриппе: новые здания из мрамора день за днём всё больше вытесняли с улиц старые постройки из туфа и самодельного кирпича.

Впрочем, мой ловкий господин Октавиан и эти достижения умело приписал себе. Острословы из окружения Поллиона на все лады обсуждали хвастливое заявление консула: «Я принял Рим кирпичным, а оставлю потомкам мраморным!» и, конечно, упрекали Октавиана в высокомерии и самолюбовании.

И только Агриппа, казалось, не обращал на похвальбы друга никакого внимания.

Как справедливо заметил Вергилий, всякого из живущих влечёт своя страсть… Проявилась таковая и у Марка Агриппы. Этот неотёсанный «солдафон», как называли его между собой посетители библиотеки, неожиданно принялся покровительствовать скульпторам и даже стал появляться на выставках их работ.

А вот в саму библиотеку Поллиона он заглянул лишь однажды, да и то не ради хранимых здесь свитков и пергаменов: они его не интересовали. Он пришёл посмотреть на свой бюст, заказанный хитрецом Поллионом у модного скульптора Квинта Лолия Алкамена.

Бюст удивительно точно передавал черты Агриппы: грубое лицо с волевым подбородком, крупным мясистым носом, широкими, резко очерченными ноздрями, могучую шею, широкие плечи и грудь воина с рельефной мускулатурой.

Мне тогда удалось хорошо рассмотреть прославленного полководца и флотоводца воочию. Навсегда врезались в память его низкий и резкий, приспособленный для отдачи команд голос, кривые ноги кавалериста и раскачивающаяся походка моряка. Агриппа прошёлся несколько раз вокруг своего изваяния, удовлетворённо крякнул и ушёл, оставив после себя почти неуловимую смесь запахов конюшни и корабельной верфи.

Я подумал тогда, что именно такой друг – суровый и приземлённый, надёжный и грубый, нужен Октавиану, власть которого в Риме всё это время оставалась зыбкой и неустойчивой. Одному её не удержать.

Мои размышления оказались верными.

Сторонники Марка Антония снова дали о себе знать. Гай Сосий, избранный консулом, выступил в Сенате с обвинительной речью против Октавиана. Его поддержали многие важные сенаторы и представители всаднического сословия. Октавиан в ответ явился в Сенат вооруженным, в сопровождении Агриппы и преданных ему легионеров и, в свою очередь, обвинил Сосия и его патрона – Марка Антония – в развязывании гражданской войны.

В ту же ночь Сосий и второй консул Гней Домиций Агенобарб вместе с тремя сотнями сенаторов бежали к Антонию, который в Эфесе, уже не таясь, собирал армию для похода на Рим.

Остроты кризису добавило и то обстоятельство, что Марк Антоний развёлся с сестрой Октавиана Октавией и совершил неслыханное кощунство – официально женился на царице Египта Клеопатре. По Риму поползли слухи, усиленно распространяемые клевретами Октавиана, что Антоний околдован зельями царицы-блудницы, что он совершенно потерял разум и волю, что его легионами полновластно распоряжаются евнухи и служанки Клеопатры, мечтающей покорить Рим.

Осенью в год 723-й от основания Рима Сенат, теперь уже полностью состоящий из сторонников Октавиана, объявил Египту войну.

Верный Агриппа тотчас оставил эдильство и снова возглавил римский флот.

В битве при мысе Акций его либурны оказались более маневренными и боеспособными, чем неповоротливые суда египтян. Они сломали боевые порядки кораблей Антония и Клеопатры, сожгли и потопили большинство из них. Антоний запаниковал, бросил погибающий флот и вслед за своей возлюбленной Клеопатрой бежал в Египет.

Рим ликовал. Знаменитый Гораций устроил в зале библиотеки восторженную рецитацию – декламацию своего девятого эпода, посвященного победе при мысе Акций и написанного буквально за три дня после того, как поэт узнал эту новость.

Гораций снискал бурные аплодисменты собравшихся, многие из которых ещё недавно почитали себя противниками Октавиана.

– Жаль, юноша, что ты не видел их льстивые лица, – восклицал Агазон. – О, подлая человеческая натура! Ещё вчера эти змеи устраивали овацию Марку Антонию и вот теперь ликуют, узнав о его поражении. А этот презренный Гораций? Разве можно заставлять свою музу так пресмыкаться и лгать! И всё в угоду сильным мира сего… Подумай только: он ставит Октавиана выше Мария и Сципиона Эмилиана, называет день победы при Акции более радостным, чем день освобождения Сицилии от Секста Помпея… Он опять превозносит Октавиана как великого триумфатора и ни слова не говорит о вкладе в эту победу доблестного Агриппы…

Возмущённый Агазон долго не мог успокоиться. Несколько дней он бурчал себе под нос:

– О, Гораций, о, низкий льстец! Как ты мог без тени смущения все восторженные похвалы обращать к тому, кто ещё вчера был заурядным, беспомощным юношей, сказавшимся больным в сражении при Филиппах, полководцем, бросившим своё войско и бежавшим в Мутинском сражении… Да как тебе не стыдно! Разве твой кумир божествен и бессмертен, разве он благословен и достоин своего унаследованного от Цезаря имени Август! Ты только послушай, – теребил он меня: – Когда ж, счастливец Меценат, отведаем, Победам рады Цезаря, Вина Цекуба, что хранилось к празднику: Угодно так Юпитеру… Тьфу, какая мерзость!

Я дружески посмеивался над Агазоном:

– А что, если удача снова улыбнётся Марку Антонию?

Агазон хрипло рассмеялся:

– Тогда не только этот Гораций, но и все продажные стихотворцы, политики, оптиматы и популяры (ты, мой мальчик, надеюсь, знаешь этих сторонников нобилитета и плебса) будут пить вино за Клеопатру, правительницу Рима, славя её в стихах и тостах… А Квинт Лолий Алкамен высечет из мрамора бюст Антония куда как с большим прилежанием, чем только что высекал бюст Агриппы… – Тут он по-отечески ласково предупредил меня: – Не советую тебе, юноша, даже мысленно лезть в политику. Запомни: там невозможно остаться честным и не потерять своего лица. Как сказал мой мудрый земляк Пифагор Самосский, политика подобна зрелищу: в ней часто весьма плохие люди занимают наилучшие места… Я предпочёл бы, чтобы тебя по-прежнему куда больше интересовала философия. Она одна даёт мыслям свободу, а сердцу покой… Но этот покой ты сможешь обрести только тогда, когда потушишь всякую ненависть в своей душе…

Я с радостью последовал бы советам мудрого грека и продолжал оставаться подальше от всякой политики и от сильных мира сего, но судьба, увы, не предоставила мне такой возможности.

Накануне сентябрьских нон меня неожиданно вызвали в дом Октавиана.

От плебейского Авентина до патрицианского Палатина рукой подать. Спустившись по узенькой улочке от храма Свободы в долину к Большому цирку Массимо и обогнув его кирпичную стену, мы с присланным за мной рабом вскоре оказались у западного подножия Палатинского холма, самого густонаселённого из всех семи римских холмов.

В древности здесь стояли хижины пастухов, которые и положили начало великому городу.

Ещё при Ромуле Палатин, окружённый каменной стеной, соединялся с другими частями города Рима двумя воротами: северными – Porta Mugonia и западными – Porta Romanula. Ворота эти давно не закрывались, но внушительным видом и размерами ясно давали понять каждому проходящему через них в сторону Палатина, что теперь он вступает в район высшей знати и богачей.

Пройдя с моим спутником через Porta Romanula, мы поднялись на Цермал – западную вершину Палатинского холма и направились к лестнице Кака, где и располагался дом моего господина.

Прежде это жилище принадлежало оратору Гортензию, стороннику Брута. Во времена второго триумвирата Гортензия внесли в проскрипции, то есть списки лиц, объявленных вне закона, и дом конфисковали в пользу Октавиана.

Октавиан в который раз проявил недюжинную деловую хватку: выкупил соседний дом у сенатора Катулла и устроил свою резиденцию, объединив оба строения в одно.

Я уже бывал возле нового дворца Октавиана, доставляя сюда рукописи. Но внутрь никогда не заходил: у дверей меня обычно встречали Талл или другой раб, которым я и передавал свитки и папирусы.

Всю дорогу я терзался неизвестностью: кому мог понадобиться в отсутствие моего господина? Сам Октавиан вместе с ближайшими помощниками всё ещё находился в Греции.

С волнением и тревогой вошёл я в двери дворца.

Пройдя вестибюль и переднюю, так называемый остий, мы со спутником оказались в атриуме – крытом дворике с бассейном, в который через отверстие в крыше стекает дождевая вода. Наполовину пустой бассейн свидетельствовал о том, что время дождей ещё впереди.

Раб вёл меня по залам и коридорам уверенно и быстро. Однако, едва поспевая за ним, я успел заметить, что Октавиан живёт почти по-спартански. Несмотря на внушительные размеры, его дворец не блистал роскошью. Крышу атриума поддерживали невзрачные, серые колонны из дешёвого албанского туфа, боковые комнаты не имели дверей и мраморной отделки, а пол не украшала мозаика, как заведено в домах аристократов, где мне приходилось бывать.

Отдёрнув тяжёлую портьеру, раб провёл меня в приёмную – таблинум, где наконец объявил:

– Тебя пожелала видеть наша госпожа – благородная Ливия. Жди здесь! – и удалился, оставив меня в недоумении: для чего я потребовался этой могущественной матроне?

О супруге Октавиана я многое слышал от Агазона.

Дочь претора Марка Ливия Друза Клавдиана и плебейки Альфидии, Ливия в шестнадцать лет стала женой своего двоюродного брата Тиберия Клавдия Нерона – яростного сторонника Марка Антония и давнего противника Октавиана, не однажды открыто и с оружием в руках выступавшего против него. В браке с Нероном Ливия родила двух сыновей. Удивительно, что уже через день после рождения младшего из них – Друза, она стала женой Октавиана. Он не только помиловал её бывшего мужа, но и пригласил его на свою свадьбу с Ливией.

Правда, сразу после этого Октавиан избавился от соперника – отослал наместником в одну из далёких провинций вместе со старшим сыном, названным в честь отца – Тиберием. Друз, вопреки закону, по которому все сыновья должны следовать за своим отцом, остался с Ливией. Позже Октавиан усыновил обоих мальчиков, сделав их своими наследниками. Теперь они воспитываются наравне с его дочерью Юлией. Мать Юлии Скрибонию, брошенную им, Октавиан вскоре так же безжалостно, как бывшего мужа Ливии, выслал из Рима. На этой ссылке, как говорят, настояла его новая супруга.

А ещё Агазон поведал мне, что она очень начитанна, прекрасно разбирается в философии и поэзии. При этом – практична, умна и является едва ли не единственной советницей Октавиана, к чьим словам он прислушивается. К тому же у Ливии хватает терпения сквозь пальцы смотреть на многочисленные увлечения супруга другими женщинами. И более того, она сама знакомит пылкого Октавиана с юными красавицами, поощряет его амурные похождения со своими подругами и посредством этого сохраняет полную власть над ним…

Послышался звук шагов и шелест одежд. Со стороны перестиля – внутреннего двора, окружённого портиками, в таблинум неспешно вошли три молодые женщины. Судя по неброским оттенкам их нежных туник, по сотканным из тонкого, дорогого сукна белоснежным столам с пурпурной оторочкой по краям, все они – важные матроны, представительницы римской родовой знати.

Все трое были хороши собой. Но я сразу определил, которая из них Ливия, хотя прежде её никогда не видел.

Ростом не выше своих подруг, не имеющая отличительных украшений в наряде, она всё-таки выделялась.

Гордый взгляд, голова, увенчанная короной тщательно уложенных светлых шелковистых волос, вьющихся на лбу и возле ушей, властных изгиб губ, волевой подбородок – всё говорило, что подлинная хозяйка дома – она.

Подойдя ближе, матроны остановились и принялись бесцеремонно разглядывать меня. Но если Ливия проделывала это молча, то её спутницы не скупились на колкие замечания и откровенные оценки.

– Что-то этот раб совсем не похож на умника… К тому же он не так молод и хорош собой, как я ожидала… – скорчила недовольную гримасу матрона с ярко-рыжими волосами.

Кровь прилила к моим щекам.

– Ты не права, Ургулания, он прехорошенький, – возразила ей брюнетка. – Посмотри, какие у него чувственные губы, да и краснеет совсем как мальчишка… Уж не девственник ли он?

– О, ты, Планцина, несомненно, смогла бы помочь ему избавиться от этого недостатка!..

Бесцеремонность этих юных красавиц заставила меня стиснуть зубы, чтобы не ответить им дерзостью. На миг я забыл о том, кто я. Во мне закипела кровь моих гордых предков, куда более знатных, чем эти потешающиеся надо мной римские блудницы.

Ливия жестом остановила подруг. Она глядела на меня своими карими миндалевидными глазами властно и снисходительно – так смотрят на собственность, ощущая свою безграничную власть.

– Прочти нам что-нибудь из Эсхила… – повелела, обращаясь ко мне.

Я, позабыв наставления Агазона, учившего хорошо подумать, прежде чем начать говорить, дерзко прочёл первые пришедшие на ум строки:

– Любовь, если можно любовью назвать Безумной похоти женской власть, Опасней чудовищ, страшнее бури!

Рыжеволосая и брюнетка захлопали в ладоши, а Ливия произнесла задумчиво, улыбаясь краешками резных губ:

– Правы те, кто говорил, что ты – человек быстрого ума…

– Эсхил, госпожа, говорил, что мудр не тот, кто много знает, а чьи знания полезны… – выпалил я, перебивая.

– Однако ты, раб, не только учён, но и дерзок. – В тихом голосе Ливии неожиданно зазвенела сталь. – А дерзость дорого обходится рабам… Впрочем, при всей своей дерзости ты можешь быть полезен…

Ливия почти точь-в-точь повторила слова Пола в день его появления на мельнице Вентидия, и от этой неожиданной параллели мне стало не по себе.

В этот момент в приёмную шумной стайкой вбежали дети: два мальчика, примерно десяти и шести лет, и девочка лет восьми. Это были дети Ливии – Тиберий и Друз, и дочь Октавиана – Юлия.

Увидев меня, мальчики остановились поодаль и примолкли, а девочка стремительно приблизилась, схватила меня за руку.

– Ты будешь нашим учителем? – доверчиво улыбаясь, спросила она. Впереди у неё недоставало одного зуба, отчего улыбка её казалась беззащитной и милой.

Младший из мальчиков тут же заспорил:

– Юлия, ты ничего не понимаешь! Никакой он не учитель, а обыкновенный раб!

– Нет, учитель! Учитель! Это ты ничего не понимаешь, Друз! – тотчас обиженно надула пухлые губки Юлия.

Старший мальчик, похожий на маленького и строгого старичка, исподлобья наблюдал за их препирательствами, но в спор не вступал.

Ливия призвала детей к порядку:

– Друз, Юлия, перестаньте шуметь! Ведите себя достойно! Всегда помните, что вы – дети Цезаря!

Друз послушно умолк, подбежал к матери и уткнулся лицом в подол столы, а Юлия продолжала крепко держать меня за руку и упрямо твердить:

– Всё равно это наш учитель, а никакой не раб… Это наш учитель… Он – не раб! Я знаю!

Ливия неодобрительно взглянула на падчерицу, но произнесла ласково и даже с некоторой приторностью в голосе:

– Ты права, Юлия, дочь моя, это ваш новый учитель!

Так совершенно неожиданно я стал вхож в дом Октавиана и оказался в эпицентре важных политических событий.

Впрочем, в моей жизни почти ничего не изменилось. Большую часть времени я по-прежнему проводил в библиотеке Поллиона, занимаясь своим обычным делом – переписыванием рукописей, но три раза в неделю за мной приходил раб, и я отправлялся к моим юным ученикам.

Мы занимались грамматикой и языками, а позднее и красноречием, то есть риторикой. Помимо Тиберия, Друза и Юлии на занятиях часто присутствовали и дети Октавии, вернувшейся в Рим после развода с Марком Антонием: её сын и две дочери от первого брака – Марк Клавдий Марцелл, Клавдия-старшая и Клавдия-младшая, а также Юл Антоний – сын Марка Антония и Фульфии, воспитываемый Октавией. Самый старший из всех – Юл Антоний, довольно рослый подросток, учиться не любил и от занятий отлынивал при первой же возможности, но отличался атлетическим сложением, приятной внешностью, и этим вызывал восхищённые взгляды девочек и неприкрытую ревность Тиберия.

Судьба Тиберия не баловала. Родился он за несколько месяцев до битвы при Филиппах, где партия его отца потерпела поражение. Младенческие годы провёл в постоянных скитаниях по Италии, Сицилии и Ахайе со своими опальными родителями. В Неаполе их едва не схватили враги. В Спарте лес вокруг беглецов вдруг вспыхнул пожаром, и пламя так близко подобралось к путникам, что Ливии опалило волосы, а у двухлетнего Тиберия обгорели края одежды. Когда мальчику было четыре года, у него отняли мать: триумфатор Октавиан заставил Тиберия Старшего уступить ему жену… При этом самого Тиберия выслали вместе с отцом. Наверное, он очень скучал по матери, плакал и не спал ночами… С матерью он смог встретиться, только когда его отец Нерон умер. Октавиан принял Тиберия к себе в дом. Но каково это – жить в доме врага отца твоего, жить, детским умом и всем сердцем своим понимая, что ты живёшь у человека, повинного в драме твоей семьи, осознавая, что так или иначе в этой драме виновна и твоя собственная мать…

Неудивительно, что Тиберий оказался самым скрытным из моих учеников. Говорил он мало, а когда спрашивали, отвечал двусмысленно и путанно. Даже в тех случаях, когда нечего скрывать, его слова, будто туманом, обволакивали мысль чем-то неясным и неопределённым. В любых ситуациях он пытался ничем не выдать своих истинных чувств и очень злился, когда его старания оказывались замеченными посторонними. Тогда он становился просто нестерпимо колючим, дерзким, и требовалось приложить немалые усилия, чтобы вернуть ему доброе расположение духа.

Тиберий и внешне выглядел не особенно привлекательно: угловатый и даже несуразный мальчик с молочно-белой, пунцовеющей в минуты гнева кожей, жёсткими льняными волосами, квадратным волевым подбородком и светло-серыми глазами, которые смотрели на мир не по летам проницательно и недоверчиво.

Младший его брат Друз являл собой полную противоположность. Любимец Ливии и Октавиана (злые языки утверждали, что именно он и есть настоящий отец Друза), общительный и смешливый ребёнок, предпочитал игры и веселье учебным занятиям. Пухлый, но очень подвижный и ловкий, он часто побеждал старшего брата в беге и других соревнованиях, что ничуть не мешало их крепкой, по-настоящему братской дружбе. Если же вспыхивала ссора, Друз тотчас бежал жаловаться матери, но вскоре забывал обиды и снова становился добродушным весельчаком, игривым и непоседливым.

Пожалуй, только Юлия, падчерица Ливии, и могла поссорить братьев друг с другом по-настоящему. Надо заметить, что этой юной особе нравилось сталкивать окружающих лбами. Эта девочка с тёмно-зелёными, как море перед бурей, глазами и рыжими, искрящимися на солнце волосами обладала не только детской жизнерадостностью, но и повадками взрослой матроны. Возможно, эти качества она унаследовала от своей родной матери – Скрибонии, дальней родственницы Марка Антония, женщины, прославившейся редкостной красотой и скверным характером. Скрибония ещё до замужества с Октавианом успела дважды побывать замужем за отставными сенаторами и постоянными скандалами, необузданным темпераментом и выходками быстро отправила их к праотцам.

Глядя на милое личико Юлии, трудно было сказать, унаследовала ли она красоту Скрибонии, но характер у неё уже в этом юном возрасте проявлялся далеко не сахарный.

Она умело манипулировала мальчиками из своего окружения, одаривала вниманием то одного, то другого, подначивала их поочерёдно, а сама задорно смеялась, глядя на ссоры, причиной которых являлась.

Ко мне Юлия относилась на удивление ласково. На занятиях вела себя тихо, не дерзила, всё улавливала на лету. Особую любовь она проявляла к литературе и многие стихи греческих авторов знала наизусть, предпочитая творения Еврипида и Софокла.

Остальные дети тоже проявляли прилежание и вскоре стали делать заметные успехи. Особую усидчивость и старание проявлял нелюдимый и вечно погружённый в себя Тиберий. И если в занятиях красноречием вперёд вырывались другие ученики, то в выполнении письменных заданий, в переложении стихов на прозу никого равного ему не находилось. Тиберия отличало какое-то поразительное тщание в переписывании текстов и постоянное стремление к отличному результату. Склоняясь над листом папируса или над восковой табличкой, лицо его преображалось, взгляд утрачивал холодность и настороженность. А когда у него что-то получалось лучше, чем у остальных детей, он радовался, хотя и старался не показывать этого.

Давая уроки наследникам Октавиана, я незаметно привязался к ним и даже полюбил, забыв, что это дети моего врага. Возможно, именно так, любовью старшего к младшему, умудрённого к неопытному и только постигающему жизнь, любили меня когда-то мои наставники – рабы моего отца: пленный латинянин, старый иудей из Иерихона, грек из Афин и его одноглазый соплеменник с Крита… Тогда я не задумывался над их несвободой и личной трагедией каждого и любил своих учителей всей душой.

Признаюсь, теперь мне самому доставляло истинное удовольствие учить этих талантливых детей, нравилось исподволь наблюдать за ними, замечать, как они взрослеют. Не скрою, я испытывал гордость, видя, как в их сознании пресловутая тabula rasa – доска, на которой ничего не написано, заполняется содержанием, как постигают они неизведанное, преодолевая трудности в учении, с каким упорством складывают в предложения слова на чужом языке, как стараются победить друг друга в соревнованиях по риторике… Я пытался представить, какими они вырастут, как сложится их судьба. И в эти минуты забывал о своей доле раба, целиком зависящего от прихоти не только своего господина, но и любого из его малолетних отпрысков.

Однажды я поделился своими размышлениями с Агазоном.

Он выслушал меня с вниманием и вдруг заявил:

– Поздравляю тебя, юноша, ты становишься настоящим мужчиной…

– С чего ты так решил? – нахмурился я, предполагая в его словах некую скрытую насмешку.

Но Агазон был серьёзен.

– Полюбить детей врага – это признак силы, – проскрипел он. – А ещё это знак того, что ты стал на шаг ближе к истинной свободе…

Заметив моё недоумение, добавил:

– Только любовь к ближним делает людей по-настоящему свободными. Она – высшая благо! Помнишь, как сказал Аристотель: «Любить – значит желать другому того, что считаешь за благо, и желать притом не ради себя, но ради того, кого любишь, и стараться по возможности доставить ему это благо…»

– Как же я могу дать свободу другим, если сам не свободен? – усомнился я.

Агафон только загадочно покачал головой.

Моя жизнь в Риме несколько лет протекала вполне размеренно и, надо сказать, без особых перемен. Занятия с учениками чередовались с чтением древних манускриптов в библиотеке Поллиона и долгими разговорами со стариком Агазоном…

И так – изо дня в день, из месяца в месяц.

И только важные общественные события, подросшие ученики да моя седина свидетельствовали, как много воды утекло в Тибре.

…В начале августа 725 года от основания Рима в Италию из Египта вернулся победоносный Октавиан.

Его флот пришвартовался в Брундизии. Не торопясь, Октавиан двинулся в столицу, сопровождаемый на протяжении всего пути огромной свитой, ликованием сограждан, торжественными встречами, пирами и славословием.

Обгоняя его кортеж, в Рим прилетела весть, что в Египте полностью разгромлены войска Марка Антония и Клеопатры. Главный соперник Октавиана и его царственная супруга покончили с собой, дабы избежать позорного плена. При этом слухи многократно преувеличивали трофеи, захваченные Октавианом, и в очередной раз превозносили его полководческие заслуги и его неописуемую щедрость.

После полутора десятилетий непрерывных войн, сопровождавшихся обнищанием бедных и разорением знати, сладость долгожданного мира заставляла людей забывать и прощать многое: недавние безжалостные проскрипции, жестокость и бескомпромиссность Октавиана по отношению к сторонникам Марка Антония и непомерные, удушающие налоги… Ликование по поводу победы и обретенного трудной ценой мира проникло во все слои римского общества, подчинило себе все умонастроения. Земледельцы были счастливы отмене изнурительных поборов и захваченным в походе рабам. Городские торговцы и плебс радовались вернувшемуся на прилавки изобилию товаров, хлебу и зрелищам. Матери, жёны, сёстры и девушки на выданье приветствовали возвращение домой обогатившихся в походе легионеров. А таверны, лупанарии, цирки и театры получили мощный приток посетителей и резко возросшие доходы…

Даже вчерашние политические противники Октавиана рукоплескали ему, на все голоса славя неизменные римские идеалы: virtus, pietas, fides – дисциплину, благочестие и верность долгу.

К тому же Октавиан-победитель проявил неслыханную доселе щедрость. Всем ветеранам не только своей армии, но и побеждённой армии Марка Антония он раздал земли в южных провинциях и в самой Италии. Каждому легионеру выплатили по тысяче сестерциев на обустройство хозяйства. Солдаты и командиры, не являющиеся римлянами по рождению, получили помимо всего право римского гражданства и все вытекающие отсюда привилегии, права и свободы.

Эта щедрость не осталась безответной, и градус общественных восторгов ещё более возрос.

Правда, не обошлось и без конфузов. В библиотеке Полилона из уст в уста передавали анекдот, произошедший ещё в Брундизии.

Один из ремесленников поднёс Октавиану ворона, который произносил: «Ave Caesar victor imperator!» – «Да здравствует Цезарь, победоносный император!» Октавиан щедро наградил ремесленника. Но наутро следующего дня сосед донёс на награждённого, что у него есть и другой ворон, обученный также славить императора Антония. Октавиан не стал наказывать ремесленника, а лишь предложил ему поделиться с соседом деньгами, полученными в награду. И это только добавило восторгов.

Довелось познакомиться с Октавианом и мне. Это случилось в середине августа, незадолго до его триумфа.

Ливия настояла на том, чтобы дети не пошли на каникулы вплоть до октябрьских ид, а продолжали свои занятия.

– Долгий отдых расслабляет тело и ум. Детям Цезаря непозволительна праздность, их ждут великие дела на благо Рима, – вынесла она суровый вердикт, оставив свободными от уроков только дни празднования Сатурналий, Квинкватрий и чествования богини Минервы – покровительницы школ и искусств.

Надо сказать, что первоначально Ливия, проверяя мои способности, довольно часто присутствовала на уроках. Но убедившись, что дети слушают меня с вниманием, в выполнении упражнений проявляют прилежание, а я, в свою очередь, требователен к ним, посещать класс перестала. Впрочем, исподволь я продолжал ощущать её негласный и неусыпный контроль. Но и без него ко всем занятиям готовился старательно. Как выяснилось, не напрасно.

Октавиан появился на уроке незадолго до полудня. Он вошёл в класс в сопровождении Ливии, Мецената, Агриппы и ещё нескольких неизвестных мне приближённых. Столь неожиданный визит столь знатных посетителей, не скрою, привёл меня в замешательство и на мгновение лишил дара речи.

Так близко своего господина я видел впервые. Белоснежная тога с широкой багряной оторочкой подчёркивала юношеский румянец на гладких щеках. Светлые с рыжинкой волосы, большие миндалевидные глаза, пухлый, но очень аккуратный рот. Нос у Октавиана оказался вовсе не длинным и не изогнутым, как его изображали на серебряных денариях, отчеканенных в честь победы при Акции. Весь облик Октавиана, изящный и возвышенный, напоминал Аполлона, который и являлся его божественным покровителем.

«Царскую породу скрыть невозможно», – промелькнуло у меня.

Октавиан уселся на курульное кресло, тут же поставленное слугами сбоку от скамеек учеников. Сопровождающие его сановники встали за спиной. Все, кроме Ливии, для которой тоже принесли кресло. Когда все расположились, Октавиан с лёгкой улыбкой поднял холёную руку с тонкими пальцами и отполированными ногтями и дал знак, чтобы я продолжал занятие.

До его прихода мы упражнялись в свансории. Так называется у римлян речь высокого душевного накала, произносимая по случаю важного общественного события.

Ещё накануне я предложил детям подготовиться к защите или к обвинению военачальника осаждённого города, который имеет неограниченную власть, согласно которой установил – ни в коем случае не открывать ворота. Но так случилось, что ночью в ворота стали стучаться его соплеменники, бежавшие из лагеря врага. Военачальник не разрешил открыть ворота, и всех беглецов перебили преследователи. Когда вражеская осада закончилась, сограждане обвинили военачальника в государственном преступлении…

Тема для рецитации была нелёгкой, к тому же предстояло излагать её в присутствии самого Октавиана. Поэтому я почёл своим долгом напомнить ученикам основные приёмы риторики: обозрение, предуведомление, задержание, импровизацию. Дал совет, где применять анафоры, эпифоры, симплоки и исоколонны. Всеми этими риторическими фигурами я и сам, конечно, не владел в совершенстве, но мне важно было показать, как могут их использовать в речи мои ученики.

– Помните, уважаемые защитники и обвинители, – в конце наставлений блеснул я цитатой, – как говорил великий оратор Цицерон, поэтами рождаются, а ораторами становятся. Из этого следует, что упражнять речь оратору, надеющемуся на успех, надобно так же регулярно, как поэту шлифовать свои строки. То есть ежедневно, ежечасно, при каждом удобном случае…

При упоминании мной имени Цицерона Октавиан вопросительно посмотрел на Ливию и чуть заметно поморщился. Ливия понимающе улыбнулась.

Я предложил первым выступить Юлу Антонию, зная, что Октавиан благоволит к нему.

Юл Антоний начал с пафосом:

– К бедам неисчислимым ведёт открытие ворот крепости, которую осаждает враг. Грек Гомер нас упреждает: «Бойтесь данайцев, даже дары приносящих!» Троянцы пренебрегли советом этим мудрым и жертвою пали, ворота открыв. Мог ли военачальник, издавший закон, требующий не открывать ворот крепости, сам нарушить его? Разве не стало бы это сигналом для всех прочих поступать подобным образом в иной ситуации, а после искать оправданье себе? Dura lex, sed lex. Закон суров, но это закон. Можно ли считать преступником того, кто строгий закон исполняет во имя высшей цели? Военачальник, спасший город, должен быть оправдан, – заключил он.

– Будут ли иные суждения? – спросил я.

– Будут, – подал голос обычно молчаливый на уроках риторики Тиберий.

От моего внимания не укрылось, как на одно короткое мгновение сдвинулись к переносице брови Октавиана, и тут же лицо его снова уподобилось царственной маске. Ливия, напротив, просияла.

– Говори, Тиберий, – подбодрил я.

Тиберий заговорил непривычно громко и смело:

– Юл Антоний, защищая поступок военачальника, предлагает оправдать трусость. А трусость на войне – государственное преступление. Равно как преступлением является отказать в праве на спасение согражданам, оказавшимся в беде. Юл Антоний говорил нам о законе. Да, закон суров. Но этот закон установлен самим военачальником, запретившим открывать городские ворота. Он же обладает правом для отмены закона в случае, если это необходимо. Этим правом военачальник не воспользовался. И это – преступление против своих сограждан. Пиндар утверждал, что необходимое основание всякого государства – справедливость. Будет ли справедливым не наказать того, кто защитил город от врагов, но принёс в жертву собственным страхам жизни сограждан, которые мог спасти? Я за то, чтобы виновный был казнён как человек, изменивший своему долгу.

– Прекрасное выступление, мой сын! – воскликнула Ливия.

Неожиданно со своей скамьи вскочила Юлия. Глаза её горели. Не дожидаясь разрешения, она выпалила, обращаясь к Тиберию и Юлу Антонию:

– Вы оба не правы. Так как оба категоричны. Вспомните, как говорил Аристотель: совершать поступок можно по-разному, между тем правильно поступить только одним-единственным способом. В том причина, что и избыток, и недостаток присущи порочности, и лишь обладание серединой – добродетель… Военачальник, поступок которого мы обсуждаем, и прав, и не прав одновременно. Только ему было известно, что значило открыть ворота в условиях осады, был ли риск допустимым или же он был чрезмерным, можно ли было подвергать тысячи жизней ради призрачного спасения десятка или нет… То, что является справедливым в мирные дни, не является таковым во время войны… Сограждане, не осудившие своего полководца во время осады, не вправе судить его после победы. Ибо победителей не судят!

В этот момент раздались редкие хлопки. Это Октавиан приветствовал речь своей дочери. Вслед ему дружно захлопали и все остальные.

Октавиан поднялся со своего кресла, и аплодисменты сразу смолкли.

– А знаешь ли ты, Юлия, – спросил он, – чем отличается историк от поэта?

Юлия не смогла ответить.

Октавиан вперил свой светлый взор в меня:

– А ты знаешь, учитель?

– Да, господин.

– Так выручай свою ученицу…

– Аристотель определил, что поэт и историк отличаются друг от друга не рифмованной речью, а тем, что один говорит о случившемся, а другой о том, что могло случиться. Потому в поэзии больше философского, чем в практической истории, ибо поэзия показывает общее, тогда как история только единичное…

Октавиан выслушал меня молча, кивнул небрежно и в сопровождении свиты удалился из зала.

После занятий меня призвала к себе Ливия.

– Благородному Октавиану понравился урок, – сказала она. – Продолжай в том же духе. Только запомни и впредь… никогда больше не ссылайся на Цицерона. Это приказ господина!

Я склонил голову в знак повиновения, всё же недоумевая, чем цитата из речи знаменитого оратора могла не понравиться. Цицерон, насколько мне известно, был верным союзником Октавиана ещё в самом начале его борьбы против Марка Антония. И оставался таковым до самой своей кончины. Я не мог объяснить, с чем связан запрет на упоминание его имени, особенно при обучении искусству, в котором Цицерон не знал себе равных.

Вечером того же дня всезнающий Агазон растолковал мне:

– В Октавиане просто говорит стыд. Это ведь не Цицерон предал Октавиана, а он предал Цицерона. Образовав с Марком Антонием и Лепидом второй триумвират, он не воспротивился включению знаменитого оратора и своего «политического отца» в проскрипционные списки…

– То есть, по сути, Октавиан обрёк своего благодетеля на смерть?

– Совершенно верно, юноша. Но одно дело поступить так исходя из политической необходимости, и совсем иное – жить потом с воспоминанием об этом… Если у избранников богов и остаётся то, что простые смертные называют совестью, то именно совесть теперь и не позволяет Октавиану слышать имя человека, бывшего ему наставником и преданного им… Помнишь, я как-то советовал тебе держаться от политики подальше? – Агазон хитро прищурился и тут же спросил совсем об ином: – А ты, кстати, не обратил внимание, с каким предубеждением благородный Октавиан относится к своему пасынку Тиберию?

– Нет, я ничего не заметил.

– Жаль. Раз уж ты оказался там, где от политики никуда не деться, будь внимательней к мелочам, и у тебя на многое происходящее откроются глаза.

– В чём же Тиберий провинился перед Октавианом? Он ведь совсем мальчишка…

– Да, мальчишка. Но уже достаточно взрослый, чтобы помнить несправедливость, проявленную по отношению к его отцу, чтобы не забыть предательство своей матери. Разве Тиберий забудет все эти унижения? Он уже в состоянии соотнести развод отца с Ливией, его последующую ссылку и неожиданную смерть. Думаю, он уже достаточно подрос, чтобы делать собственные выводы.

– Да, Тиберий на это способен, – согласился я. – У этого мальчика сложный характер и светлая голова. Сегодня на уроке он вполне убедительно продемонстрировал независимость своих суждений и жёсткость оценок…

Агазон хмыкнул:

– Что ж, значит, неспроста Октавиан как-то признался прилюдно, что никак не может разглядеть, что за человек его пасынок Тиберий…

– И что же Ливия? Она, конечно, вступилась?

– Да, говорят, она сказала: «Октавиан, а ты разгляди в Тиберии моего сына и за это одно его полюби… Ты ведь смог полюбить Друза!»

– И ты веришь, Агазон, что Октавиан когда-нибудь одарит своей благосклонностью Тиберия?

– Ничего иного ему не остаётся, как любить своих пасынков с одинаковой силой. Иначе его избирательность приведёт Рим к новым гражданским войнам. – Агазон уткнулся в древнюю греческую рукопись, давая понять, что её содержание волнует его куда больше, нежели предположения о будущем римского государства.

Как бы там ни было, но события ближайших дней показали, что к словам своей жены Октавиан всё-таки прислушался.

В день триумфа на празднично украшенной колеснице рядом с ним стоял не Агриппа, чей блистательный полководческий талант принёс Октавиану очередную победу. Триумфатора сопровождали его юные пасынки и мои ученики – Друз и Тиберий…

В год своего седьмого консульства, осуществляемого совместно с Марком Агриппой, Октавиан получил от Сената полномочия цензора. Это давало ему право контролировать всю финансовую жизнь в государстве, следить за строительством и содержанием общественных зданий, надзирать за нравами, но главное – исключать из сословия патрициев и всадников всех неугодных. В том же году впервые за сорок лет провели ценз и составили новый список сенаторов, в котором имя самого Октавиана значилось первым. Так Октавиан стал принцепсом пожизненно.

Принцепс – первый среди равных по старинному римскому обычаю не обладал особыми должностными полномочиями. Но это звание считалось почётным, давалось только представителям старших патрицианских родов: Эмилиев, Клавдиев, Корнелиев, Фабиев, Валериев…

Казалось бы, влияние принцепса невелико, но при ежегодно сменяемых магистратурах он, постоянно стоящий во главе сенаторов, становился определяющей фигурой. И хотя само звание принцепса вовсе не равнялось титулу императора, а как бы напоминало о далёких временах аристократической республики, на самом деле первый шаг к созданию новой империи был сделан. А приверженность республиканским идеалам, которая подчёркивалась Октавианом при каждом публичном выступлении, являлась не более чем фарсом и ловушкой для простаков.

Далее последовали новые шаги. Уже в январские иды следующего года на заседании Сената Мунаций Планк предложил назвать Октавиана Августом, и все сенаторы единодушно одобрили это.

С этого времени мой господин Гай Октавиан Фурин сменил имя, полученное при рождении, и стал официально именоваться: Imperator Caesar Augustus divi filius – император Цезарь Август, сын бога.

Звание «сын бога» ко многому обязывало.

Чтобы закрепить свой новый титул в глазах сограждан, Август начал строительство десятка новых храмов, за год отремонтировал в одном только Риме восемьдесят культовых мест – значительно больше, чем за всё предыдущее десятилетие.

Демонстрируемая набожность принцепса самым невероятным образом сочеталась с компанией по возвеличиванию «сына бога». И если прежде Октавиан отличался личной скромностью, то теперь в городе как грибы стали множиться его статуи и бюсты. Его непритязательность в быту уступила место тяге к роскоши. На Паллатине началось строительство нового грандиозного дворцового комплекса, куда вошли личные апартаменты принцепса и покои членов его семьи, церемониальный дворец для государственных приемов, храм Аполлона с алтарём и портик Данайди, который замышлялся как новый Форум. Здесь же были спланированы библиотека, санктуарий – святилище и просторная терраса с видом на цирк Массимо.

Место для будущего строительства, как объявили об этом глашатаи, определила молния, ударившая в землю во время первой в этом году невиданной по мощи грозы. И этот знак Август посчитал прямой волей богов.

Однажды о его будущей библиотеке со мной заговорил Агазон:

– Полагаю, что принцепс приложит все усилия, чтобы его собрание свитков стало лучшим и затмило все остальные библиотеки, как солнце затмевает свет звёзд, как сам Август затмил всех в Сенате… Да, уже совсем скоро Поллиону придётся смириться с тем, что его библиотека – не единственная в своём роде, и далеко не самая первая… Равно как мне придётся свыкнуться с тем, что ты больше не будешь работать в этом зале… Думаю, что Август уже присмотрел для тебя важную должность в своей библиотеке… А следовательно, расставание наше неизбежно…

Мудрый Агазон оказался прав: нам и в самом деле вскоре пришлось расстаться. Но произошло это совсем по иной причине.

В конце весны Август неожиданно заболел. Острый приступ неведомой болезни случился у него в тот день, когда я проводил занятие с детьми.

В класс посреди урока вбежал Талл. Он передал приказ Ливии занятие немедленно прекратить и увёл детей в их комнаты, сказав мне отправляться в библиотеку.

Я, недоумевая о причинах срыва уроков, быстро прошёл к выходу для слуг, но там меня остановил центурион из личной охраны Цезаря и приказал мне возвращаться в таблинум, где собирается вся прислуга.

В коридорах дома царила необычная суматоха. Туда-сюда сновали рабы с сосредоточенными лицами. У лестницы, ведущей на второй этаж, к личным покоям Августа, появился вооружённый дротиками и мечами караул преторианцев. Обычно гвардейцы охраняли только наружные двери, а проход по всему дому оставался свободным…

Тут же переминались с ноги на ногу несколько эскулапов. Мне были хорошо известны, как завсегдатаи библиотеки Поллиона, Антоний Муса, ученик целителя Темиссона, и его не менее знаменитый брат Евфторб, личный врач нумидийского царя Юбы, который прибыл в Рим по приглашению Августа. Именно за Юбу была недавно сосватана взятая в плен юная дочь Клеопатры и Антония – Селена.

До меня донеслись обрывки фраз озабоченных врачевателей:

– …пропустите нас немедленно! Сама госпожа… мы обязаны…

– …такая слабость, это, возможно, от перенапряжения…

– …нет, брат, думаю, что это печёночные колики…

– …да с вас шкуру сдерут, если…

Преторианцы, преграждавшие путь, так и не вняли мольбам, пока из покоев не выглянул Пол и громко не распорядился пропустить врачей. При этом всегда самодовольное лицо Пола выражало крайнюю степень испуга.

Врачи взбежали по лестнице и скрылись за дверями спальни цезаря.

Вслед за ними туда же поднялись мрачные Меценат и Агриппа.

В таблинуме, куда я прошёл, собрались домашние рабы и те немногие посетители, кто, подобно мне, оказался в доме Августа в этот час. Нам объявили, что всем запрещено покидать домус до особого распоряжения, а подошедший Талл определил каждому гостю место, где ему предстоит находиться. Мне он приказал идти за ним.

В канцелярии, где располагались личные секретари Августа, Талл объявил:

– Ты будешь помогать мне, пока снова не начнутся занятия… Это распоряжение госпожи…

В доме Августа я безвылазно провёл почти две недели.

Всё это время врачи боролись за жизнь Цезаря, а я помогал секретарям разбирать и переписывать бумаги.

Августа никогда не отличался особо крепким здоровьем, но на этот раз болезнь его оказалась крайне опасной и, похоже, даже смертельной.

Мне поручили сделать копии списков родословной самого Августа, его дочери Юлии, супруги Ливии и её детей. А это верный признак того, что ближнее окружение Цезаря всерьёз озаботилось вопросом о наследнике.

По римским законам единственная дочь Цезаря Юлия наследовать власть не могла, это право принадлежало лишь родным сыновьям, которых у него не было… Да, у Августа были пасынки, но к кому из них перейдёт власть в случае смерти Цезаря, оставалось неясным. Август до сего дня не определился с завещанием, что могло вызвать волнения в народе, кривотолки в Сенате, а то и привести к государственному перевороту.

Необходимо было срочно сделать выбор.

Уже через пару дней Пол, под диктовку Ливии, написал текст указа о назначении принцепсом своих преемников, и Август слабеющей рукой подписал указ и передал свой перстень с печатью Агриппе…

Мы с Таллом делали копии с этого указа, поэтому раньше других узнали, что своими наследниками Август определил Друза и Тиберия, а до их совершеннолетия полноту управления государством поручил верному Агриппе.

Наследники указывались именно в такой последовательности: сначала – младший пасынок Друз, а старший – Тиберий только во вторую очередь. И хотя в этом просматривалась явная несправедливость, но даже Ливия, всегда отдававшая предпочтение старшему сыну, приняла завещание как должное.

Жрецы уже начали подготовку к похоронному обряду, и всё в домусе погрузилось в траур, но Август неожиданно пошёл на поправку.

Перелом наступил тогда, когда Антонию Мусе пришла мысль лечить больного не общепринятыми горячими ваннами, а, напротив, ледяными. Вторым действенным и спасительным средством оказалось голодание. Цезаря несколько дней кормили только свежими листьями салата и давали обильное питьё. И Август вдруг пошёл на поправку.

Придя в себя, он первым делом приказал Агриппе вернуть его императорский перстень…

А ещё через несколько дней, когда угроза жизни Августа вовсе миновала и он начал вставать с постели, всем невольным гостям домуса позволили покинуть его.

На улице я, как будто впервые, увидел небосвод – голубой и яркий, вдохнул всей грудью свежий ветер, порадовался ласковому шелесту листвы на серебристых тополях.

Меня окликнул Тит – мой давний знакомый, переписчик из римского зала библиотеки Поллиона. В дни, когда я вёл уроки, он обычно помогал Агазону.

– Слава богам, ты наконец объявился… Уже третий день караулю тебя и прошу вызвать… А эти солдафоны, – он кивнул в сторону преторианцев, стоящих на часах с каменными лицами, – всё время отказывают…

– А что случилось? – Его тревога передалось мне.

– Старый Агазон очень плох. Несколько дней не встаёт со своего ложа, отказывается от еды и питья, бредит и клянёт всех богов… А когда приходит в себя, всё повторяет твоё имя, зовёт, боится, что не успеет проститься навеки…

Агазон прощался со мной «навеки» уже в который раз. Случалось это тогда, когда старый грек выпивал лишнего.

Надо сказать, что в последнее время он стал ярым поклонником идей Эпикура. Однако из обширного философского наследия своего земляка, включающего и учение о природе, и канонику, и этику, культивировал любовь к уединению и к питию…

Следуя этому принципу, пил он всегда в одиночку, употребляя вина без разбору: дешёвое ретийское и дорогое цекубское, редкое для здешних мест масикское и популярное среди римлян фалернское. Не отвергал и слегка горчащее иберийское, привезённое из солнечной Испании, и кисловатые на вкус вина с севера. Если же он чему-то и отдавал хоть какое-то предпочтение, так это греческим винам: белому косскому, за целебные качества называемому «эскулаповым», и нежному на вкус линдскому с острова Родос. Но и тут говорить о пристрастии не совсем верно – выпивал Агазон столько, что вряд ли мог разобрать вкус и цвет того, что поэты воспевают как забродивший сок янтарной лозы.

В первый раз, узнав, что мой старший друг и наставник находится при смерти, я помчался к нему со всех ног. Я бежал с такой скоростью, что обогнал бы, наверное, знаменитых олимпийцев.

Запыхавшись, примчался в библиотеку и сразу прошёл в его «закуток» – небольшую комнату, примыкающую к дальней стене греческого зала и служившую Агазону жильём.

В стеснённом воздухе замкнутого пространства витали винные пары, такие густые и тяжёлые, что мне стало дурно. Я распахнул окно и огляделся.

В комнате царил жуткий кавардак. На трёхногом столике подле кровати стояли пара пустых кувшинов, глиняная кружка с вином, рядом лежали несколько маслин, корка ржаного хлеба и надкусанное яблоко. Ещё два опустошённых сосуда валялись на полу среди груды брошенных тут же одежд.

Агазон, явно навеселе, безмятежно возлежал на узкой кровати в углу.

– А-а-а, пришёл… – увидев меня, заплетающимся языком пробормотал он и тут же выдал цитату из своего любезного Эпикура: – Всегда работай, юноша! Всегда! Л-люби работу и веселье! Не жди от людей благодарности и не огорчайся, когда тебя не благодарят… Предпочитай наставление вместо ненависти, а улыбку вместо презрения… Из колючей крапивы извлекай нитки, из горькой полыни – лекарство… Нагибайся только затем, чтоб поднять павших… Зап-помни: ум выше самолюбия. Спрашивай себя каждый вечер, что сделал ты хорошего. Вещами не дорожи. Вещи – пр-рах! Имей перед собой книгу, цветок в саду и амфору с вином в погребе…

Он начал жаловаться на свои болезни, вдруг сбившие его с ног, на внезапную слабость, слепоту и глухоту, предлагал мне попробовать вина и обиделся, когда я отверг это предложение…

Когда он протрезвел, я спросил:

– Зачем ты губишь себя, учитель?

Он даже не заметил столь почтительного обращения и сердито пробубнил:

– Ты ничего не понимаешь… У старости есть одно непреложное право – не стыдиться потакать своим слабостям, ибо завтра этой возможности у неё может и не быть вовсе…

– А как же быть с рассуждениями о свободе, которую даёт нам победа над страстями и привязанностями?

Он коротко и хрипло хохотнул и произнёс без тени всякого смущения:

– Ты забываешь ещё об одной привилегии моего возраста – не помнить даже то, что говорил накануне… Давай-ка лучше прямо сейчас простимся с тобой, юноша! – Он по-прежнему именовал меня так же, как в день нашего знакомства. – Простимся навеки! Ведь даже Зевс-громовержец не знает: удастся ли нам сделать это завтра… – И заключил меня в свои сухие объятия: – А теперь послушай, что надлежит тебе сделать в день, когда я отойду к праотцам…

Так мы с ним прощались за разом раз, и всегда навсегда. Я терпеливо выслушивал одни и те же указания, которые должен исполнить после его кончины. Суть их сводилась к немногому: какие его рукописи мне надлежало взять себе, кому раздать его нехитрые пожитки, как именно проводить его в последний путь…

Признаюсь честно, при всём уважении к Агазону эти пьяные и похмельные прощания изрядно надоели мне. Мне казалось, что Агазон просто издевается надо мной, шутит, как тот мальчик-пастух из легенды, который всё кричал про волка, ворующего овцу, когда никакого волка и в помине не было.

В конце концов я рассердился не на шутку:

– Однажды ты умрёшь по-настоящему, а я возьму и не поверю в твою смерть!

…Всё это припомнилось мне, пока мы с Титом скорым шагом шли к библиотеке Поллиона.

Агазон лежал на кровати в своей комнате.

Но одного взгляда хватило мне, чтобы понять: на этот раз всё происходящее уже не плод его фантазии и совсем не шутка: богиня смерти прекрасная Либитина уже присела на краешек его ложа и своим тёмным, прозрачным покрывалом провела по его челу… Щёки и без того худого Агазона ввалились, лицо приобрело землистый оттенок, а под глазами проступили тёмно-синие полукружья.

Он был абсолютно трезв и серьёзен.

– Ты долго шёл, юноша… Я мог и не дождаться тебя… ноги стынут… – посетовал он вместо приветствия.

Говорил Агазон медленно, отделяя слова, одно от другого, чувствовалось, что они даются ему с трудом.

Я присел на ложе и взял его холодеющую руку.

– Жизнь прошла… А для чего? Всё бессмысленно… – тяжело вздохнул он.

– Вы не правы, учитель. А ваши знания, ваши мысли, ваши рукописи…

– Люди глупы… Они живут бессмысленными надеждами, живут, полагая, что однажды достигнут своей цели… Они не понимают главного: никакая цель не имеет значения… Важно только движение к ней…

Он закрыл глаза и надолго замолчал. Потом еле слышно произнёс:

– Под подушкой… возьми… это тебе, юноша…

Я послушно извлёк жёлтый свиток, туго перевязанный алой бечевой, и отложил в сторону.

Агазон, собрав последние силы, чуть слышно пролепетал:

– Прощай, юноша… Помни меня… А я там, куда иду, тебя не забуду… Никогда…

Он снова закрыл глаза. Дыхание его пресеклось, а когда возобновилось, стало вырываться из груди всё реже и реже, пока совсем не угасло. Мышцы его ещё мгновение назад живого лица расслабились, придавая лику Агазона некую завершённость. Именно такими бывают лики у статуй героев и богов. И вместе с отстранённостью и величием проступило в нём что-то неуловимо детское, безмятежное…

Я поднёс к губам Агазона бронзовое зеркало. Оно осталось чистым, незамутнённым…

Слёзы сами собой покатились по моим щекам. Я заплакал навзрыд и не стыдился своих слёз. Умер мой единственный друг, мой учитель, мой второй отец… И я оплакивал его так горько, как будто отдавая долг всем тем, кого не смог оплакать прежде: своим родным и наставникам, погибшим от рук наёмников Фраата, моим боевым товарищам, павшим на поле боя и пропавшим в застенках у римлян…

Когда поток слёз иссяк, я отыскал среди вещей Агазона сестерции, отложенные им для похорон, и отправил Тита в храм Венеры Либитины, где хранились погребальные принадлежности. Он понёс жрецам заявление о смерти вольноотпущенника Агазона и необходимые деньги для подготовки тела к кремации.

Конечно, я не мог проводить учителя в последний путь так, как провожают знатного римлянина – с пышной похоронной процессией и многочисленными плакальщицами, но и позволить ему быть похороненным как последнему бедняку я тоже не хотел.

Мне доводилось не однажды видеть, как обыденно и неприглядно это происходило. На узких носилках в виде открытого сундука с ручками тело бедняка в жалкой, истёршейся тоге четыре раба выносят в поле за Эсквилинские ворота и сбрасывают в один из множества склепов. Из-за круглой отдушины, сделанной в верхушке свода, эти склепы в народе зовут «маленькими колодцами». Каждый вечер один из таких «колодцев» открывается для всех покойников, которых принесут в этот день. Кладбищенские служители бросают туда тела усопших, предварительно сняв их утлые одежды, и не гнушаются взять у покойника изо рта triens – мелкую монету, положенную для уплаты Харону за переезд на тот свет. Когда склеп наполняется доверху, его закрывают каменной плитой, припечатывают её снаружи смолой и открывают склеп только через год, когда трупы в нём уже высохнут. Потом высохшие останки сжигают целыми кучами, прах развеивают по ветру, а опустевший склеп заполняется снова.

…Агазона похоронили достойно. Тело его обмыли, забальзамировали и на третий день предали огню на костре, разожжённом близ Аппиевой дороги. Урну с его прахом я, получив разрешение у Ливии, поместил в двухэтажном колумбарии, устроенном ею для вольноотпущенников здесь же, неподалёку. На мраморной плите, закрывающей ячейку в стене, выгравировали имя Агазона и слова так любимого им Эпикура: «Смертный, скользи по жизни, но не напирай на неё».

Только исполнив свой долг, я развернул свиток, оставленный мне Агазоном. Он оказался совершенно чистым. Сначала я подумал, что это тайнопись, сделанная соком льна или козьим молоком. Но и подержав свиток над открытым огнём, никаких записей не обнаружил.

Что хотел сказать старый грек этим чистым свитком? Может быть, давал понять, что процесс познания бесконечен, что я и впредь должен учиться у великих мудрецов, чтобы однажды заполнить чистый лист моего сознания? Или же намекал, чтобы я сам взялся за стило и записал на свитке свои размышления о мире?

Но, увы, боги не дали мне ни таланта Гомера, ни способностей Страбона…

Поразмыслив, я предположил, что подарок Агазона – это подсказка. Моё будущее остаётся открытым, ибо ни греческий Зевс, ни парфянский творец Горомаз, ни римский небожитель Юпитер ещё не прочертили до конца на пергаменте жизни линию моей судьбы…

Некоторые события оставляют в памяти зарубки, подобные отметинам от плети надсмотрщика на теле раба. Эти следы сохраняются надолго, с той лишь разницей, что со временем уже не причиняют физической боли…

Любимый ученик Сократа Антисфен утверждал, что для человека самая необходимая наука – умение забывать ненужное. Но он не разъяснял, что должно считать «нужным», а что можно отнести к «малозначимому» и напрочь вычеркнуть из памяти…

Память моя, как лавка торговца из солнечного Индостана, переполненная сладостями и специями, благовониями и пёстрыми тканями, под завязку оказалась забита цитатами из древних греческих рукописей и сюжетами собственных воспоминаний. Обрывки случайных разговоров, мозаика картин из близкого и далёкого прошлого, грёзы о будущем…

С каждым годом моя «копилка» всё больше наполнялась фактами, событиями, мыслями… Они не давали мне покоя. Чтобы избавиться от их власти надо мной, я стал записывать всё значимое на восковую табличку, взяв за отсчёт день смерти Агазона.

Спустя год Юл Антоний достиг совершеннолетия и перестал ходить на уроки. Принцепс доверил ему жреческую магистратуру и пообещал руку своей племянницы Клавдии Марцеллы Старшей. Вместе со своими сестрами, Юлией, Тиберием и Друзом она до поры до времени ещё продолжала учёбу, но упражнения в греческом и латыни её интересовали куда меньше, чем предстоящая свадьба. Ещё бы – такой красавец, как Юл Антоний, достался ей, а не этой задаваке Юлии…

Прежде я замечал особое расположение Юлии к Юлу Антонию. Но решение о предстоящем замужестве двоюродной сестры она восприняла на удивление спокойно. Вполне возможно, что её детская влюблённость тут же закончилась, как только предмет воздыхания исчез из поля зрения.

Она за последнее время изменилась. Под её девичьей столой явно обозначилась грудь. Однажды на занятиях Юлия вдруг потеряла сознание. Рабыни унесли её в покои, и несколько дней Юлия не приходила в класс. Эскулап успокоил, что ничего страшного нет, что такое нередко бывает, когда девочка взрослеет.

И правда, через несколько дней Юлия, пышущая здоровым румянцем, появилась на уроках.

Вскоре Талл, ставший главным секретарём вместо Пола, впавшего в немилость, сообщил, что Цезарь собирается выдать Юлию замуж за своего племянника Марка Клавдия Марцелла.

Это была уже третья её помолвка. Ещё малым ребёнком Юлию обручили с сыном Марка Антония и Фульвии – Антиллом, в ту пору десятилетним мальчиком. Однако после поражения Марка Антония наречённый жених Юлии был обезглавлен по приказу несостоявшегося тестя. Вторым претендентом считался гетский царь Котизон, но и он неожиданно погиб при неясных обстоятельствах.

Мне стало страшно за судьбу нового жениха, которому едва исполнилось шестнадцать.

– А сам Марцелл желает стать мужем Юлии? – спросил я у Талла.

Он усмехнулся с чувством явного превосходства надо мной, ничего не понимающим в большой политике:

– Сливу никто не спрашивает, кем она хочет быть съедена за обедом. Цезарю нужен наследник, связанный с ним родственными узами теснее, чем его пасынки. Этим наследником вполне может стать законный супруг его родной дочери и к тому же – сын его любимой сестры. Всё остальное – эмоции, а они в вопросах государственных никакой роли не играют…

Юлия вскоре оставила класс. Уроками с ней занялась Ливия, наставляя падчерицу всему, что необходимо замужней матроне: умению ткать, вышивать, вести домашнее хозяйство, воспитывать детей, наказывать рабов…

Незадолго до этого случился один памятный разговор.

Тиберий, превратившийся из угловатого, замкнутого мальчика в коренастого и вечно угрюмого подростка, однажды после урока негромко спросил меня:

– Учитель, а всем обязательно жениться?

На неожиданный вопрос я не сразу нашёл нужный ответ.

– Конечно, Тиберий. Все свободные граждане Рима обязаны иметь семью, – стараясь говорить как можно уверенней, заметил я. – Ещё сто лет назад цензор Метелл Македонский утверждал: «Если бы мы могли жить без жён, не было бы у нас никаких хлопот. Но коль скоро природа установила так, что с жёнами жить трудно, а без них невозможно, думать следует скорее о продолжении рода…» Одним словом, когда придёт твой час, женись, Тиберий, женись непременно. Если попадётся хорошая жена, будешь исключением из правил, а если плохая – станешь философом…

Тиберий исподлобья вперил в меня проницательный светло-серый взгляд:

– Я знаю и слова Метелла Македонского, и изречение Сократа, учитель. Но я вовсе не хочу стать философом. Я буду воином. Сначала великим воином, а потом…

Он сделал паузу, словно размышляя, продолжать ли откровения.

– Он хочет стать Цезарем, учитель… Я точно знаю! Не правда ли, Тиберий? – вдруг из-за его спины выпалила Юлия.

– Ты что подслушиваешь? – возмутился Тиберий.

– Ха-ха! Ты хочешь стать Цезарем! Ты никогда им не станешь! Потому что ты не родной сын моему отцу… – Она презрительно поджала свои пухлые губки, точно так же, как Ливия, когда была раздражена.

– Ты ничего не понимаешь, девчонка! Я буду Цезарем! – зло парировал Тиберий. Лицо его побелело, а глаза метали такие молнии, что позавидовал бы сам Юпитер-громовержец.

Юлия продолжила как ни в чём не бывало:

– Ты никогда не будешь Цезарем, мой бедный и не родной братец Тиберий! Напрасно стараешься! Никакими стараниями не получить того, что тебе не дано… А я – подлинная дочь Цезаря и буду женой Цезаря! Правда, учитель? Скажи ему! – перевела она на меня свой искристый взгляд, моментально утративший колкость.

Я уклонился от прямого ответа:

– Конечно, Юлия: зачастую царями мужчин делают женщины. Но помни, о чём предостерегают мудрецы: они же царей и губят…

– Я помню, учитель, глупые слова Гомера: «Нет ничего пагубнее женщины…», но я так не считаю! И вообще, что мог этот слепец знать о нас, женщинах? – Она горделиво повела плечами и стремительно удалилась.

Я попытался успокоить Тиберия, но он не стал меня слушать. Сжал кулаки и выбежал из класса вслед за ней.

«Женишься ты или нет, всё равно раскаешься… Не приведите боги, чтобы этих двоих судьба когда-нибудь свела вместе!» – подумал я.

Боги уготовили им разное: Юлия окунулась в подготовку к свадьбе, а Тиберия гораздо раньше положенного возраста Август назначил квестором и поручил инспектировать тюрьмы для рабов и контролировать поставки зерна.

К моей учительской гордости, Тиберий в качестве квестора несколько раз удачно выступил с обвинительными речами в суде и перед Сенатом и даже снискал славу подающего благие надежды молодого оратора.

Не успели сыграть пышную, семидневную свадьбу Юлии с хилым и болезненным Марцеллом, как Август отправился в испанские провинции, где вспыхнуло очередное восстание кантабров и астуров. В этот поход Цезарь неожиданно для своего окружения взял Тиберия, назначив его военным трибуном.

Я ещё некоторое время продолжал давать уроки риторики младшему сыну Ливии Друзу и его ровесницам-кузинам. Но вскоре был освобождён от этих занятий и назначен заведовать греческим залом в библиотеке принцепса.

Эта библиотека, как и предсказывал незабвенный Агазон, превзошла по своей красоте, величию, а также по числу хранимых здесь рукописей отошедшую на второй план библиотеку Поллиона.

Какое счастье – остаться наедине со свитком древней рукописи, где начертаны мудрые письмена! Ранним летним утром, когда неумолчно звенят в пышных кронах за окнами библиотеки суетливые птахи, или в сумрачный осенний вечер, когда, потрескивая, сгорает масло в луцерне – лампе из терракоты, и пламя зыбко колышется на сквозняках, неровно освещая пергамент, нет ничего лучшего, чем чтение…

В жаркий полдень и в пору дождей, в январские иды и в майские календы – словом, в любое время года происходит этот незримый разговор с умнейшими людьми прошлого или с талантливыми современниками, сумевшими принять творческий дар богов и прикоснуться к вечности…

Следуя мыслью за великими мудрецами, я забывал о времени, ощущая себя снова юношей, постигающим мир, беспечным и счастливым. Это давало мне такое чувство свободы, какое я не испытывал, будучи на самом деле свободным, знатным и богатым… Как тут не вспомнить любимого Агазоном Эпикура, утверждавшего, что довольство своим и есть величайшее из всех земных богатств…

Между тем жизнь за стенами библиотеки шла своим чередом.

Победителями вернулись из Испании Август и Тиберий. Вскоре неожиданно умер муж Юлии Марк Клавдий Марцелл, так и не успев сделать свою юную жену матерью…

Когда в 731 году от основания Рима в городе начался голод, стали распространяться слухи, будто неурожай и сопутствующее ему сильное наводнение ниспосланы богами из-за того, что Август оставил должность консула. Испуганные горожане стали массово просить Августа принять должность обратно и совместить её с полномочиями диктатора, отменёнными после убийства Гая Юлия Цезаря.

Особо горячие сторонники Августа предложили ему стать пожизненным консулом и даже добились, чтобы в Сенате между двумя курульными креслами правящих консулов для Цезаря установили третье, специальное кресло, больше похожее на царский трон. Наконец, Августу доверили право помилования, лишив римлян, осуждённых судом, возможности испрашивать его у народного собрания…

Но все эти знаки практически императорской власти, равно как и умело подогреваемые сподвижниками всплески народной любви не смогли убаюкать главную тревогу за будущее. У Цезаря по-прежнему не было прямых наследников. Их могла дать только дочь Юлия.

В очередной раз, не спросив согласия, венценосный отец через год после смерти Марцелла выдал Юлию замуж за Марка Агриппу, который уже дважды попадал в ловушку Гименея и к тому же был старше Юлии на четверть века.

Последние несколько лет Агриппа занимал пост наместника в Сирии. Своей почётной ссылкой он был обязан хитроумным интригам Ливии. Она всегда опасалась сильного и прямодушного полководца, чья слава затмевала скромные воинские подвиги её мужа, а звание самого давнего и преданного друга Августа давало возможность прямо излагать своё мнение. Удалив Агриппу из Рима, Ливия минимизировала его влияние, способное соперничать с её собственным.

Впрочем, охлаждение между старыми друзьями оказалось недолгим. А женитьба Агриппы на дочери Августа сводила все прежние усилия Ливии к нулю.

Ливия срочно предприняла встречный «манёвр» – уговорила Августа устроить ещё один брак, и вскоре глашатаи с ростров Форума объявили о свадьбе Тиберия и дочери Агриппы Випсании.

Однажды Ливия приказала мне явиться к ней.

– Хочу, чтобы рядом с Тиберием всегда находился человек рассудительный. Таким я полагаю тебя… – без всяких предисловий заявила она.

Прочитав в моих глазах немой вопрос, пояснила:

– Ты больше не раб Августа. Ввиду предстоящего бракосочетания моего сына Август подарил тебя Тиберию…

– Мне идти в дом моего нового господина? – поинтересовался я, зная, что Ливия купила для Тиберия дом на Палатине. Скромный по сравнению с хоромами отчима, но вполне изящный на вид, этот дом располагался неподалёку от дворца Августа, между храмом Великой матери и Форумом.

– Оставайся пока в библиотеке! – приказала она. – Если ты потребуешься моему сыну, тебя сразу найдут…

От Ливии я вышел в некотором недоумении: зачем нужно передавать меня Тиберию, если я сам и жизнь моя и так всецело принадлежат семье Цезаря. И не важно, кто мой хозяин. Ибо, сменив одного на другого, я всё так же не принадлежу самому себе. И это угнетало меня.

Правда, рабство моё вовсе не было похоже на горькую участь многих десятков и сотен тысяч несчастных, закованных в цепи, истязаемых плетьми и палками на каменоломнях, в полях и на мельницах, подобных мельнице Вентидия Бассса. А доля изнурённых гребцов на галерах или гибельная, готовая каждый час оборваться судьба гладиаторов на аренах и ристалищах…

В каких же райских условиях по сравнению со всеми страждущими и истязаемыми я жил. Имел крышу над головой и вполне сносную пищу, обладал относительной свободой передвижения, занимался хотя и подневольным, но уже ставшим для меня родным делом: составлял каталоги, разбирал и приводил в порядок пергаменты, переписывал рукописи, постигал вековую мудрость, пытаясь сохранить её для тех, кто придёт в этот мир после нас…

Изредка ко мне обращались мои бывшие ученики или их друзья и знакомые. Молодые аристократы присылали раба с запиской, в которой требовали подыскать цитату для речи в Сенате или в суде, найти поэтический образец для любовного послания. Мне не составляло труда сделать это. Отыскав нужную цитату, я заносил её на восковую табличку, и посыльный снова оставлял меня наедине с драгоценными рукописями.

Череду однообразных, но оттого не менее насыщенных дней прерывали редкие приходы в библиотеку Талла.

Август не так давно даровал ему свободу, римское гражданство и назначил заведовать своей канцелярией вместо Пола, которого окончательно удалил от себя и направил управляющим в одно из многочисленных загородных имений.

Талл ужасно гордился своим новым положением. Нарочито выставляя вперёд палец с подаренным принцепсом серебряным перстнем, он то и дело доставал судариум, похожий на тот, что был у Пола, и осторожно прикладывал его ко лбу с залысинами, к округлившимся щекам. Округлился не только сам Талл, но и его жесты. Речь стала вычурной и напыщенной.

Цель его визитов довольно долго оставалась для меня тайной. Приходил Талл в библиотеку просто поболтать, как будто ни о чём. Он вроде бы и не шпионил за мной, и не делал гнусных намёков, как Пол.

Догадка пришла неожиданно. Возможно, Таллу нужно было продемонстрировать своё превосходство над кем-то из его бывшего окружения, не опасаясь при этом подвоха или конкуренции.

Я со скрытой иронией наблюдал за метаморфозами былого тихони и молчуна Талла, но терпеливо выслушивал его рассказы о происходящем в окружении принцепса. Политические новости и дворцовые сплетни оказались не только довольно занятными, но и полезными.

Конечно, больше Талл говорил на темы отвлечённые и бытовые: рассуждал о еде, одежде, пересказывал анекдоты из жизни высшей знати…

– На свадьбе у благородного Тиберия и прекрасной Випсании, где мне довелось побывать, – хвастался он, давая понять, что мне такая высокая честь и не снилась, – пир был такой, каких я ещё не видал. А ты знаешь, видеть мне довелось немало…

Я, сдерживая ироническую улыбку, кивнул.

Талл принялся описывать пиршество, причмокивая от удовольствия:

– На первое подавали кабана из Лукки, приготовленного в рыбном рассоле, с сельдереем, острой репой, редькой и латуком. Всё это подавалось в блестящих чашах и на таких же блестящих подносах. В дивных серебряных кувшинах разносили косское вино. Я и сейчас ощущаю незабываемый вкус. К тому же каждый из пирующих получил в подарок по серебряному кубку с инкрустацией на память о столь значимом событии… – Талл перевёл дыхание и продолжил: – А затем рабы, один прекраснее другого, протёрли столы пурпурными полотенцами, принесли запечённых перепелов и рыб, блюда с раками и устрицами. К устрицам подавалось албанское вино… Это было неповторимо, я не видел ничего подобного! До сих пор, когда я вспоминаю об этом, у меня желудок начинает ёкать… – похвастался он и спросил: – Ты когда-нибудь в своей Парфии ел мурену, сваренную в соусе из креветок, гиберской рыбы и хиосского вина? А что ты скажешь о жареном журавле или печени жирного гуся, откормленного отборными фигами?

Я не успевал отвечать на его вопросы. Талл продолжал сыпать гастрономическими подробностями, исторгая их из себя как из рога изобилия:

– Ну как я могу забыть великолепную заячью лопатку в белом соусе или запечённых диких голубей, приготовленных без гузок в соке морских раковин? Даже блистательный Меценат, который сам славится отменными пирами, не удержался от похвалы этому празднику чревоугодия… А потом нас ублажали музыканты из школы Тигеллия Гермогена и пели гетеры, подобные мифическим сиренам… О, как бесподобно звучали флейты, лиры, кифары и самбуки, как сладко вторили им голоса жриц любви! – Талл, приняв позу трагика, запел визжащим фальцетом:

Он пел так фальшиво и так комично корчил при этом гримасы, что я не выдержал и расхохотался. Но, упоённый собственным пением и сладкими воспоминаниями о весёлой свадьбе, Талл воспринял мой смех как зрительскую овацию и, едва закончив куплет, продолжал без всяких пауз:

– Всем гостям особенно понравились сцены из супружеской жизни, которые представляли любимые мимы Августа: Пилад из Киликии и Батилл из Александрии… Они так виртуозно кувыркались, изображая любовные утехи, что большинство присутствующих, не вставая с ложа, взялись повторять их со своими соседями…

Я поморщился и попытался прервать поток его красноречия:

– Подобные нравы не вызывают во мне восторга…

Он произнёс назидательно:

– Ты не понимаешь! Это высшая свобода, всеобщее братство…

– На моей родине это называют по-другому… И я никогда…

– О, весьма кстати ты вспомнил о своем отечестве… Ты знаешь, из бесед моих знатных соседей по пиршественному столу я узнал одну новость. Важную для тебя…

– Неужели всем рабам даруют свободу? – усмехнулся я.

Талл обиженно поджал губы и со значением произнёс:

– Август скоро двинется на Восток. В поход он берёт с собой благородного Тиберия, твоего господина.

– Ну и что?

– Ты не понимаешь, – рассердился Талл. – Я абсолютно уверен, что тебе придётся сопровождать Тиберия.

– Да он ни разу не заговорил со мной после того, как стал моим хозяином! Зачем ему я вдруг понадоблюсь, тем более в походе?

Талл окинул меня снисходительным взглядом:

– Да потому, что цель этого похода – твоя Парфия…

В ночь после разговора с Таллом я не мог уснуть до рассвета. Известие о скором походе Августа против узурпатора Фраата не давало мне покоя.

Если боги будут благосклонны, думал я, то скоро отправлюсь на родину, а узурпатор Фраат понесёт заслуженное наказание…

Правда, Фраату и так в последнее время пришлось несладко: несколько лет назад его сверг новый узурпатор – Тиридат II, тот самый, что сумел победить Марка Антония во время парфянского похода. Тиридат сразу же попытался установить добрые отношения с Августом и даже отчеканил собственную монету, где под его профилем демонстративно значилось: «Друг римлян». Но римляне заключать с ним союз не спешили. Это приободрило Фраата. Он собрал остатки войска и, заручившись поддержкой саков, вступил с Тиридатом в войну за возвращение трона. В открытом сражении Тиридат потерпел поражение и бежал, но при этом сумел похитить у Фраата сына – Фраата-младшего и теперь снова торговался с Римом, моля о помощи в борьбе с Фраатом, а в обмен обещал передать Фраата-младшего в руки Августа.

Во мне не было ни толики сочувствия к узурпатору Фраату, и желание отомстить ему ничуть не притупилось, но я искренне жалел малолетнего царевича, ставшего разменной монетой во взрослых играх. Судьба его чем-то напоминала мою собственную…

Я переживал, как встретит меня родина, сама память о которой за прошедшее время стала призрачной, как мираж в сирийской пустыне…

Суровой реальностью представлялась мне грядущая битва римлян с парфянами. Даже сражаясь под стягами Фраата, парфяне всё же мои соотечественники, и над ними на древке всё ещё герб моей родины – золотой орёл с расправленными крыльями, держащий в клюве поверженную змею…

Пресмыкающейся тварью ощущал я себя этой ночью, не представляя, как вынести новое испытание – взирать на сражение с вражеской стороны, не в силах помочь своим землякам…

Эти мысли, перехлёстывая одна другую, не давали покоя, заставляли, ворочаясь на жестком ложе, снова и снова возвращаться к давно прошедшим событиям и, может быть, впервые за долгие годы пытаться предугадать будущее.

Когда же при брезжущем утреннем свете бог сна Гипнос всё-таки овладел мной, приснился мне отец – фратарак Сасан.

Подобно самому Морфею – сыну Гипноса, отец предстал в чёрном кафтане с рассеянными по нему золотистыми звёздами, в руках он держал кубок с маковым соком, из которого дал мне отхлебнуть пьянящей жидкости. Он взял меня за руку и повёл через ворота из слоновой кости к сияющей льдом горной вершине. Я догадался, что там, наверху, среди вечных льдов, дворец бога-отца Ахурамазды, где он обитает со своей женой и матерью всего сущего – богиней-девственницей Анахитой и богом-сыном Митрой, особенно почитаемым у нас в Парфии.

Мы шли по равнине, похожей на ту, по которой скакали когда-то с отцом на наших такал-теке. Но скоро дорога сделалась круче, каменистее, а камни под нашими ногами – острее и неустойчивей. Отец вдруг отпустил мою руку и быстро пошёл вперёд. Он шагал так широко и стремительно, что, как ни старался я поспевать за ним, стал всё больше отставать. Между тем широкая горная дорога превратилась в узкую тропу, а после вовсе пропала среди нагромождения огромных валунов. Отец двигался, уже почти не касаясь их ногами, перелетая с валуна на валун. Наконец путь нам преградила отвесная скала, вершину которой окутывали густые свинцовые облака. Отец стал карабкаться наверх по её гладкой поверхности, извиваясь всем телом, юрко, словно ящерица. Я понял, что не смогу забраться вслед за ним, и закричал: «Отец, дай мне руку!» Он обернулся и, отрицательно покачав головой, продолжил подъём. «Не оставляй меня здесь, отец!» – умолял я, но он больше не оборачивался и скрылся в облачной хмари…

Я проснулся с дурными предчувствиями. Сон всё не выходил у меня из головы: «Почему отец не дал мне руку? Почему оставил одного?»

Около полудня пришёл раб с приказом от Тиберия немедленно собираться в путь. Прогноз опытного царедворца Талла оказался верным – моему юному господину потребовался знаток языков, и он наконец вспомнил обо мне.

Мы отправлялись на Восток. Проныра Талл оказался не прав только в одном – целью похода Августа была не столица Парфии – Ктесифон, а далёкие армянские провинции. Они уже много лет принадлежали Фраату и управлялись его ставленниками. Именно в эти провинции Август и повёл свои легионы.

…Путь навстречу Солнцу показался мне куда короче, чем тот, по которому меня, пленённого, везли в Рим. Может быть, потому, что теперь я не был закованным в цепи и находился не в тёмном, пахнущем крысами и нечистотами трюме галеры, а ехал на двуколке в обозе растянувшегося на многие лиги римского войска.

Я мог видеть всё, что меня окружает, и это вызвало во мне смешанные чувства: восхищения и осознания подлинного величия и могущества государства моих врагов.

Все дороги ведут в Рим. Но сеть дорог не только вела в Вечный город, но и расходилась от него по всей Италии и далеко за её пределы – по завоёванным провинциям. Римские дороги строились добротно, со знанием дела: покатые, вымощенные круглым, крупным булыжником, они имели парапеты и канавы для стоков дождевой воды. Вдоль обочин высились милевые вехи – цилиндрические каменные столбы чуть выше человеческого роста с выбитыми на них именами строителей и расстоянием до ближайшего города. По мере удаления от столицы дороги хотя и становились уже, но даже самая заурядная из них имела ширину не менее двенадцати-пятнадцати локтей, что позволяло свободно и, главное, быстро двигаться по ней римским когортам, всадникам и военным колесницам.

Арочные мосты и тоннели, пробитые в скалах, многоступенчатые акведуки по обеим сторонам, постоялые дворы, кузницы, конюшни для смены лошадей… Всё это действовало безотказно, как единый механизм: пылали горны, звучали удары молотов о наковальни, дымили харчевни, ржали лошади, обгоняя войско, скакали гонцы…

Поневоле приходили в голову сравнения: в Парфии и в Сирии таких качественных дорог видеть мне не доводилось… И ещё одно странное чувство гнездилось во мне. Я всё чаще ловил себя на мысли, что уже не воспринимаю увиденное как нечто инородное, враждебное. Наверное, я уже стал частью Рима, хотя до сих пор не решался в этом себе признаться…

Легионы Августа скорым, походным шагом прошли на север Италии, передвигаясь сначала по Фламиевой дороге, где свернули на восток, на дорогу, которую, если верить надписи на милевом столбе, полтора века назад построил проконсул Гай Эгнатий.

Эгнатиева дорога предназначалась для связи с восточными провинциями и вела через Илирик, Македонию, Фракию до города Византия, что стоит у проливов, соединяющих Понт Эвксинский с Эгейским морем.

Трудно описать горные красоты, окружавшие нас в пути. Снежные вершины, чистые горные реки и водопады, долины, поросшие зелёным кустарником и масленичными деревьями…

И всё-таки не эти красоты врезались мне в память.

Во время перехода через Македонию случились два события, наполненные скорее мистическим, нежели реальным содержанием.

В Илирии, близ Патавия, Тиберий, взяв меня с собой как знатока греческого, посетил оракул Гериона и приказал тамошним жрецам вынуть для него жребий. По жребию Тиберию выпало бросить в источник Апон золотые игральные кости, число очков которых будет говорить о будущей судьбе Тиберия. Кости показали наибольшее число из возможных. Оракул объявил, а я перевёл его слова, что Тиберия ждёт блестящее будущее и верховная власть в Риме.

Ещё одно предзнаменование случилось близ Филипп – на алтарях, поставленных когда-то победоносным Цезарем, неожиданно вспыхнуло пламя именно в тот момент, когда мы с Тиберием проезжали мимо. И это тоже было расценено как свидетельство скорого возвышения Тиберия.

Конечно, обо всём этом немедленно донесли Августу. Он, по словам Талла, возглавлявшего походную канцелярию, не сумел скрыть своё раздражение и недовольство, посчитав все подобные прогнозы злостным потворством неуёмным властным амбициям пасынка.

На ближайшей стоянке, поздней ночью, когда шум в лагере уже стих, меня вызвали в палатку Тиберия.

У входа стояли хорошо знакомые мне легионеры из личной охраны принцепса. Это свидетельствовало о том, что и Август находится здесь.

Я откинул полог и вошел.

Август и Тиберий сидели на низких походных креслах у такого же низкого стола, уставленного дорожной снедью.

В ответ на моё приветствие Август поставил на стол кубок с вином и устремил на меня проницательный взор.

– Что ты слышал о Спасителе человечества, учитель? – назвал меня так, будто я продолжаю учить его детей.

Я перевёл взгляд на Тиберия, словно он мог подсказать мне верный ответ. Тиберий сидел со свойственным ему мрачным выражением, мерно жевал кусок мяса. Он даже не взглянул на меня.

Август терпеливо ждал.

– Цезарь, ещё за полвека до падения Трои эритрейская сивилла Самия предсказала появление Спасителя… – нашёл я нужные слова. – Она утверждала, что это будет сын бога, рождённый земной женщиной-девственницей…

Август едва заметно улыбнулся:

– Ты же учёный человек. Ответь, когда придёт этот Спаситель?

Я смутился:

– Я – обычный смертный. Что могу сказать тебе о воле богов, богоподобный Цезарь? Я не оракул и не пифия. Даже мудрый Сократ не ответил бы на твой вопрос. Мне же дано знать только то, что я знаю, а посему остаётся смиренно наблюдать за тем, как исполняются пророчества и воля богов…

– Значит, ты не думаешь, что Тиберий – предсказанный Спаситель человечества? – вдруг вонзил в меня острый, как стилет, вопрос Август.

Я оцепенел, боясь проронить хоть слово, ценой которому могла быть моя жизнь.

– Тиберий – мой господин. Это всё, что мне положено знать, – промямлил я.

Август сухо рассмеялся:

– Credo, quia absurdum est – верю, потому что нелепо… Мне нравится твоя преданность… – сказал он. – Что ж, если промысел богов тебе не по зубам, учитель, тогда поговорим о земном. Например, о твоём царе Фраате…

– Он не мой царь… – Я тут же прикусил язык – перебивать Цезаря мог только тот, кто не дорожил своей жизнью.

– Итак, поговорим о твоём царе Фраате. Скажи мне, пойдёт ли он на переговоры со мной, зная, что в моих руках его сын и его злейший враг?

– Родство для того, кого ты называешь царём Парфии, ничего не значит, великий Цезарь. Фраат любит только власть. Ради власти он однажды без сожаления убил отца и всех своих родных…

Я мог бы рассказать Августу, что и отец самого Фраата IV – мой повелитель Ород II вступил на трон, не дождавшись естественной кончины своего родителя. Вместе со своим братом Митридатом он тоже совершил отцеубийство и, по сути, тоже являлся узурпатором, хотя это и старательно скрывалось от нас, его подданных… Как именно пришёл к трону почитаемый моим отцом Ород, я узнал совсем недавно из свитка, поступившего в библиотеку Августа. Да, наверное, я должен был сообщить Августу об этом, но промолчал.

Сказал только то, что он хотел услышать:

– Фраат ради сохранения своего владычества пойдёт на любые преступления и подпишет договор даже с самим духом зла Ахриманом, да не будет он помянут ночью…

– Что ж, – удовлетворённо произнёс Август, – значит, Фраат – это как раз тот, с кем можно договориться. Ступай, – отпустил он меня.

Я ещё раз посмотрел на мрачного Тиберия, так за всё время и не проронившего ни слова, и, поклонившись, вышел из палатки.

За стремительной горной рекой начинались земли Парфии. Вернее, земли её союзника и сателлита – Армянского царства.

Август разбил свой походный лагерь на берегу.

Римские воины умеют просто и практично обустраивать свой быт, возводить полевые укрепления и организовывать внутренний распорядок жизни в них таким образом, чтобы поддерживать постоянную готовность к отражению врага.

Идеально ровные ряды полотняных шатров, обнесённые заострёнными кольями и рвом, занимали всю речную пойму на левом берегу. Между палатками пролегали прямые, посыпанные золотистым песком дорожки. Участок каждого легиона и каждой когорты обозначали вознесённые на шесты золотые орлы и штандарты с нумерацией и эмблемами. В центре огромного лагеря находился форум, подле которого стояли просторные шатры Августа, Тиберия и других военачальников. Они круглосуточно охранялись легионерами. В лагере ежедневно меняли пароль и выставлялись дозоры на дальних подступах, хотя ни одного вражеского отряда поблизости не наблюдалось, а до ближайшего армянского города или крепости оставалось несколько дней пути. Столица Армении – Арташад вообще находилась в двух недельных переходах.

Трудно сказать, почему Август привёл свои войска в эти дикие места, а не направился прямо к Ктесифону, куда первоначально нацеливался.

Я предположил, что, возможно, решение повернуть в армянские земли пришло к нему из-за того, что когда-то именно здесь Марк Антоний потерпел сокрушительное поражение от парфян и победа самого Августа явилась бы ещё одним ударом по уже мёртвому сопернику…

Более прагматичным, конечно, выглядело предположение, что здесь наиболее слабое место парфянской обороны: армянские цари и население, истомившееся под гнётом парфян, окажутся для Фраата ненадёжными союзниками.

Впрочем, подлинные намерения хитроумного Августа не были известны никому, да и все перспективы грядущей кампании оставались пока туманными…

Однажды утром, ещё до звука сигнальной трубы, зовущей к подъёму, я вышел из своей палатки, расположенной в дальней, тыловой части лагеря, рядом с загоном для лошадей и мулов.

Снежные вершины гор опоясывали долину. Они, словно дымками дежурных костров, подёрнулись лёгкими облаками. Эти горы снова, уже в который раз за последние дни напомнили мне время юности. Как живые встали перед глазами мать, братья, учителя… Если переправиться через реку и двинуться на юг, то непременно попадёшь на земли, некогда принадлежавшие моему отцу Сасану, деду Аршаку, прадеду Приопату – всем пращурам, чьи славные имена хранились в летописи нашего рода до тех пор, пока узурпатор не отнял всё: власть, земли и саму жизнь…

«Кто теперь хозяйничает в нашем дворце, сохранились от него хотя бы стены?»

Мои печальные размышления прервал легионер, принёсший приказ немедленно прибыть к Тиберию.

Он встретил меня у входа в шатёр, окружённый легионерами:

– Ты умеешь держаться верхом, учитель?

– Умею, Тиберий…

– Поедешь со мной… В разведку… – И повелел: – Дайте ему коня!

Мне достался пегий, крупный жеребец галльской породы, мосластый и, очевидно, выносливый. Почуяв чужого, он тревожно заржал. Но я крепко взял его под уздцы и, хотя много лет не ездил верхом, довольно ловко взобрался на него.

В сопровождении двух десятков всадников мы мелкой рысью выехали за ворота лагеря. И только миновали караульных на валу, как трубачи-буцинаторы протрубили общий подъём.

Около двух миль мы проскакали вдоль реки, не встретив никого, кроме конного патруля. Кавалеристы отсалютовали Тиберию мечами и указали нам место брода.

Поднимая фонтаны холодных брызг, мы переправились через реку. Тиберий, переведя коня на шаг, подозвал меня:

– Где ты научился так управляться с конём?

– В прошлой жизни, Тиберий…

Он одобрительно кивнул и спросил неожиданно:

– Как ты думаешь, для чего он спрашивал о Спасителе?

Я не сразу понял, что Тиберий вспомнил о разговоре с Августом, случившемся в Греции.

Тиберий заговорил, быстро и горячо. Если молчаливые от природы люди начинают говорить о том, что их волнует, то говорят именно так – быстро и горячо:

– Он боится. Да, он боится потерять то, что имеет. Он ведь ходил к сивилле, когда Сенат предложил ему именоваться «сыном бога». Альбунея Тибуртинская явила ему образ женщины, сошедшей с небес с младенцем на руках, сияющим и солнцеликим… И тогда он испугался и отказался от звания, предложенного Сенатом… Понял, что никакой он не сын бога! А теперь видит во мне соперника, претендующего на место Спасителя… А я не устрашился бы именоваться так! – воскликнул он и замолк, сделался мрачнее обычного, как будто разозлился на себя за этот внезапный приступ откровенности.

Он погнал коня вперёд. Мы устремились за ним по речной долине, пока горы впереди не раздвинулись, открывая нашим взорам довольно обширное плато, поросшее редкими дубами и можжевельником.

На краю плато мы остановились, всматриваясь в даль.

Неожиданно впереди из зелёной рощи на открытое место выехало несколько конников. До них было довольно далеко. И мне пришлось напрячь ослабевшее от работы над рукописями зрение, чтобы разглядеть их. Я узнал кафтаны и алаксериды – широкие штаны, подвязанные у щиколоток. Эти одеяния, так же как налобные повязки, достались парфянам от прапредков – скифов. Армяне одеваются иначе. Вне всякого сомнения, перед нами – парфянские воины.

Они тем временем также напряжённо вглядывались в нашу сторону.

Тиберий вынул из ножен короткий меч и приказал:

– Вперёд!

Мы помчались. Парфяне стали разворачивать своих коней и пустились наутёк.

Это подзадорило Тиберия и его кавалеристов, столь же молодых и неопытных, как их предводитель.

Зная тактику моих соотечественников, я уже не сомневался, что впереди западня. Знакомый с юности манёвр – знаменитый парфянский выстрел, вот-вот должны были продемонстрировать искушённые в сражениях парфяне. Я зримо представил, как на всём скаку они вот-вот обернутся и выпустят в Тиберия свои смертоносные стрелы.

Мне вспомнилось вдруг, как однажды во время урока разразилась жуткая гроза. Тиберий в страхе бросился ко мне, уткнулся лицом в живот, зажав уши руками. Я обнял его дрожащего, крепко прижал к себе. Но он успокоился только тогда, когда Юпитер перестал метать громы и молнии…

Желание защитить, спасти его всколыхнулось во мне. Единственное, что я мог сделать сейчас, – попробовать уберечь его от парфянского выстрела…

Я резко ткнул калигами в бока жеребца. Увы, это был не Тарлан! Как я ни взбадривал его, он не мог скакать быстрее…

Тогда, не помня себя, я выхватил из сумки отточенное стило и безжалостно вонзил в круп скакуна. От боли он рванулся вперёд, в несколько огромных скачков догнал коня Тиберия и пошёл с ним бок о бок.

Тиберий бросил на меня сердитый взгляд. Он и здесь хотел быть только первым!

И в этот момент ближний от нас парфянский воин, обернувшись, натянул тетиву своего лука с навострённой стрелой.

Отчаянно вогнав обломок стила в тело жеребца, я рывком направил его наперерез стреле, пущенной в Тиберия.

Я ещё успел разглядеть светлоглазое, перекошенное ненавистью лицо парфянина, когда хлёсткий удар в грудь сбил меня с коня.

Я – Кердан Тиберий, вольноотпущенник великого понтифика, многократного консула и трибуна Тиберия Клавдия Нерона, зятя могущественного и богоподобного Цезаря Августа и несчастного мужа его единственной дочери Юлии, которая своей скандальной славой затмила не только воспетую Горацием порочную Лидию, красавицу римского полусвета, но и «всеобщую подругу» и «наглую распутницу» Клодию, чей бесстыдный образ под именем Лесбии увековечил Катулл.

По числу диких слухов о любовных похождениях и оргиях любой обитательнице лупанария трудно соперничать с Юлией. Впрочем, прав Публилий Сир: злой язык – признак злого сердца. А у меня нет на сердце зла по отношению к той, кого помню я беспечным и смешливым ребёнком, угловатой девочкой-подростком, впечатлительной, хрупкой девушкой, одарённой быстрым умом и способностями к наукам.

Да и кто я такой, чтобы судить дочь Цезаря? Кто я такой, чтобы осуждать любую, пускай и самую падшую из женщин, обитающую в самом ничтожнейшем из притонов?

Я – раб, освобождённый волею Тиберия и обязанный теперь до конца своих дней благодарить его за это, вечный клиент, не имеющий ни подлинного гражданства, ни родины. Римское гражданство мне не положено как вольноотпущеннику из числа военнопленных, а Рим так и не стал для меня второй родиной, хотя много лет я мечтал, что однажды это случится.

Только теперь, когда волосы на висках стали белее, чем ослепительный каррарский мрамор, а на затылке изрядно поредели, сделав меня похожим на Агазона, пришло ко мне запоздалое понимание, что родина у каждого человека одна, как мать…

Мать, равно как и родину, у меня отняли более тридцати пяти лет назад. В ту пору я был готов умереть за своё отечество, отдать ему кровь до последней капли…

Но боги, действуя по своим, высшим рассуждениям, обрекли меня на дальнейшую жизнь.

Смерть караулила, но упустила меня, восемнадцатилетнего, в сражениях с римлянами. Она проявила неожиданное милосердие на мельнице Публия Вентидия Басса, не дав мне погибнуть от плетей и голода.

Я не должен был выжить после попадания в грудь стрелы, выпущенной в Тиберия. Семь дней пребывал между небом и землёй после смертельного ранения…

Лихорадка чуть не отправила меня к праотцам на обратной дороге в Рим.

Но я не умер, выжил вопреки судьбе и мрачным лекарским прогнозам, чтобы Тиберий даровал мне свободу, о которой я так долго мечтал.

Призрачная свобода вольноотпущенника поначалу опьянила новыми надеждами, но ничего не изменила в моей жизни…

Я продолжил работу в библиотеке Августа, но, коль скоро теперь мне пришлось самому заботиться о пропитании и быте, начал давать уроки риторики и греческой грамматики в школе у римского всадника Луция Аннея Сенеки Старшего.

Небольшое жалованье и мои незначительные потребности позволили скопить кое-какие средства. Спустя пять лет я приобрёл дом. Скромный, одноэтажный, он располагался на углу одной из улочек в плебейском Авентине. Я полюбил свой дом искренне, как любит дитя новую игрушку. Полюбил, забыв советы мудрых стоиков – не привязываться к земному, не дорожить бренным…

За последующие два десятилетия случилось многое.

Август и Тиберий возвратились из восточного похода с победой. Они вернули в Рим штандарты Красса, смыв позор давнего поражения в битве при Каррах. Там, полвека назад, парфянский полководец Сурена Михран наголову разбил сорокатысячный римский корпус, а самого Красса пленил и жестоко казнил, залив в глотку расплавленное золото.

Особый восторг у плебса и аристократов вызвало то, что Цезарю удалось заключить мир с парфянами и решить все восточные проблемы, не проведя ни единого крупного сражения.

Август умело сыграл на противоречиях в стане врагов. Он посадил на армянский трон царя, нужного армянам, совсем ненужного парфянам и очень удобного для Рима. Лишившись армянского союзника, Фраат IV вынужден был заключить с римлянами мир.

Этому способствовала ещё одна хитроумная комбинация Августа. Он вернул узурпатору Фраату сына, похищенного Тиридадом, и подарил в обмен на штандарты Красса италийскую красавицу рабыню по имени Муза.

Эта рабыня сумела стать любимой наложницей царя, а затем его законной женой и матерью нового наследника. Она сообщала Августу обо всём, что творится во дворце Фраата, и приложила немалые усилия, чтобы добиться от него лояльного отношения к римлянам. Муза сумела убедить Фраата отправить в Рим на обучение его детей от прошлых браков, и теперь парфянские царевичи – почётные заложники у Августа.

Вскоре Муза отравила своего царственного мужа и возвела на трон под именем Фраата V их малолетнего сына, став при нём соправительницей.

Вот так бесславно закончил свой век мой злейший враг – узурпатор Фраат. Он издох, как собака, съевшая отравленное мясо. И хотя это случилось без моего личного участия, я испытал радость в тот миг, когда узнал о его кончине. Месть богов свершилась в точном соответствии с восточной мудростью, утверждающей, что сидящий на берегу реки и глядящий на воду однажды увидит, как мимо по течению проплывёт труп его врага…

Однако после перемирия с Парфией число врагов у римлян не уменьшилось. Мой патрон Тиберий, вернувшись с Востока, получил пост претора и отправился со своими легионами к границам с Галией.

Туда же последовал и его младший брат Друз – вечный любимчик Августа. Желая оправдать доверие Цезаря, он стал храбрым и удачливым полководцем.

Оба брата провели блестящие кампании. Друз одолел галлов в Нарбоннской Галлии. Тиберий в Трансальпийской области покорил несколько местных племён и достиг истоков Дуная, очертив тем самым новые рубежи римской ойкумены.

После их совместного триумфа Тиберий ещё не раз покидал Рим, сражаясь в различных областях Германии, где основал новую провинцию Паннонию. Теперь в Риме он появлялся только изредка и по важному поводу. То для принятия консульской власти, разделяемой им с Павлом Квинтилием, то в связи с необходимостью участия в похоронах тестя, то для развода с любимой женой Випсанией – дочерью Агриппы и женитьбой на дочери Августа Юлии…

Я с ним за эти годы ни разу не встречался.

Все подробности о жизни своего патрона узнавал от римских глашатаев да от Талла. Он, по старому знакомству, заглядывал ко мне в библиотеку, рассказывал новости, хвастался очередным подарком от Цезаря, полученным за безупречную преданность.

Однажды у нас зашёл разговор о Тиберии, и Талл открыл, что послужило причиной столь скорой свадьбы Тиберия и Юлии.

После смерти верного Агриппы Августу потребовался новый зять и сторонник, на которого он мог бы рассчитывать в трудных обстоятельствах. А Юлия возжелала законного супруга, для зачатия новых наследников Цезаря…

Впервые за долгие годы Август обратил свой взор на Тиберия как на своего вероятного преемника. Конечно, к этому приложила руку Ливия, всегда хлопотавшая за старшего сына. Но на этот раз её хлопоты обернулись для Тиберия бедой. Август заставил его развестись с любимой женой Випсанией Агриппой, которая в этот момент ждала второго ребёнка, и обязал его жениться на своей взбалмошной дочери.

Тиберий тяжело переживал свой неожиданный развод. Он очень злился на Юлию, считая её главной виновницей его бед. Тем не менее ослушаться Августа он не решился, и брак с Юлией заключил.

Однако после свадьбы Тиберий продолжал тайно встречаться с бывшей женой и детьми, и этим вызвал гнев у Цезаря. Ни в чём не повинной Випсании предписали навсегда покинуть Рим и отправиться в ссылку.

Юлия с Тиберием совсем недолго прожили вместе. Их на какое-то время сблизило рождение сына. Но он умер в самом раннем возрасте. С той поры супруги перестали жить под одной крышей.

Тиберий по-прежнему предпочитал проводить время в походах, куда он, в отличие от Агриппы, никогда не брал с собой Юлию.

А когда через четыре года в стычке с германцами погиб Друз, Тиберий и вовсе перестал появляться в столице.

Август вновь охладел к Тиберию и переключил внимание на сыновей Юлии от Агриппы. Он усыновил их под именами Гай Юлий Випсаниан и Луций Юлий Випсаниан и публично объявил своими наследниками, а Юлию отстранил от воспитания детей, считая её поведение не лучшим примером.

Она же пустилась во все тяжкие прегрешения: кутила, развлекалась и, не стыдясь общественного мнения, изменяла Тиберию то с одним, то с другим аристократом. Впрочем, злые языки утверждали, что Юлия не брезговала и любовниками из низших сословий и даже посещала лупанарии для рабов.

Когда это стало известно Тиберию, он, не желая терпеть позора, в 747 году от основания Рима удалился в добровольную ссылку на остров Родос.

А вскоре после этого произошли события, разом перевернувшие размеренный уклад моей жизни.

О, Парки, зачем вы так запутали путеводную нить моей судьбы? Зачем переплели её с судьбами сильных мира сего? Неужели я дожил до этого дня только для того, чтобы убедиться в бессилии обычного человека перед волей богов и их земных ставленников?

День основания Рима традиционно совпал с апрельскими Парилиями – чествованием пастухов и пастушек и покровительствующей им богини Палес. Он пользовался у римлян особой любовью.

В год тринадцатого консульства Цезаря Августа этот праздник проводился особенно торжественно.

С раннего утра улицы и площади Рима заполнились разношерстной гомонящей толпой, где смешались патриции и простолюдины, обитатели городских кварталов, рабы, вольноотпущенники, гетеры и приехавшие поглазеть на празднество жители окрестных поселений.

Яркими пятнами то тут, то там мелькали разноцветные женские одежды: алые и голубые, золотистые и розовые столы, палы и туники. Сегодня их поспешили надеть обычные римские модницы, которым всё это многоцветие разрешалось носить только в дни праздников Виналии Приория. В иные дни уделом матрон-патрицианок и дочерей приличных всаднических семейств оставались неброские одежды, а цветные наряды могли носить одни только обитательницы лупанариев.

Но желание привлекать к себе внимание ежегодно оказывалось сильнее закона о нравственности и благопристойности одежд, принятого Сенатом и утверждённого Цезарем ещё шестнадцать вёсен назад. Призванные следить за его соблюдением, особые отряды вигилов и преторианцев в честь дня основания Рима закрывали на эти нарушения глаза.

На рыночной площади беднякам раздавали хлеб. В городских цирках начались первые зрелища – соревнования атлетов и гладиаторские бои. Многие молодые горожане и приезжие поспешили ринуться туда и занять лучшие места на залитых ярким солнцем трибунах, дабы, глядя на всё сверху, будоражить нервы видом пролитой крови, наслаждаться иллюзорным правом решать участь побеждённых и иступлённо вопить: «Аве, Цезарь!»

Но старожилы Рима отдавали предпочтение другому зрелищу, которое традиционно в этот день проходило за воротами города.

Туда поспешил и я, хотя обычно сторонился публичных празднеств, предпочитая им затворничество и пищу духовную. Однако на этот раз некая неведомая сила помимо моей воли повлекла меня вслед за римскими обывателями.

За Лавернскими воротами, выходящими к роще, где находилось святилище богини Лаверны – покровительницы воров и обманщиков, толпа горожан притиснула меня к Сервиевой стене.

Эта стена – первая каменная твердыня, построенная в далёкой древности, сполна испытала на себе разрушительную силу времени и непогоды. Трещины и выбоины на ней многократно заделывались смесью песка и глины, а кое-где от стены просто ничего не осталось, кроме высокого земляного вала.

Тем не менее Сервиева стена всё ещё сохраняла не только историческое значение, но и служила естественной границей между центральными кварталами города и его пригородами.

К шестнадцати воротам, пробитым в Сервиевой стене – Колинским, Эсквилинским, Невиевым, Капенским, Дубовым, Тройным, Приречным, Целимонтанским, Виминаским, Карментским, Соляным и всем прочим, стекались, согласно римской поговорке, все дороги мира, а в день основания Рима сама стена и ворота в ней становились полноправными участниками праздничного действа.

Церемония, символизируя верность идеалам предков, являлась точным, до мелочей, повторением обряда, проведённого Ромулом 751 год тому назад.

По легенде именно основатель Рима пропахал охранную борозду вокруг первого поселения, наметив тем самым его границы. В центре очерченного круга он возжёг алтарь, обозначающий домашний очаг и нерушимость устоев Рима.

И теперь каждый год, славя отца-основателя, жители в своих домах возжигают очаги, подле которых они хранят лары и чествуют богов – покровителей своих пенат.

На том месте, где прошёл с плугом Ромул, римляне впоследствии возвели Сервиеву стену, а ежегодное проведение борозды, защищающей Вечный город, с момента его основания остаётся кульминацией праздника.

Напряжение в толпе всё нарастало. Люди переминались с ноги на ногу и переговаривались, нетерпеливо всматриваясь в сторону Раудускуланских ворот.

Вдруг вдалеке зазвучали трубы. Волнение передалось всей толпе. Она загудела, рванулась вперёд и тут же попятилась, теснимая вигилами и их добровольными помощниками.

Подпираемый соседями, я неожиданно оказался в первых рядах, откуда мог хорошо видеть всё происходящее.

Торжественная процессия приближалась к нам.

Впереди в белых, как первый снег, одеяниях шествовали авгуры и весталки. Они размахивали зелёными лавровыми ветками и стройным многоголосием пели гимны богине Палес.

Вслед за ними, тяжело переставляя могучие ноги, выступали белый бык и такая же белая, без единого чёрного пятнышка корова, волочащие за собой огромный медный плуг. Его рукояти сжимал префект претория Публий Сальвий Апер в жреческой тоге и с белым покрывалом на голове.

В толпе стали перешёптываться: обычно право проведения священной борозды принадлежало только префекту города. По крайней мере, бывший префект Тит Статилий Тавр никому и никогда не уступал эту почётную миссию. Но Тавр ушёл на покой, и должность городского префекта пустовала.

Управление городскими нуждами временно исполняли разные субпрефекты. Цезарь Август возложил на себя обязанности префекта анноны, никому не доверяя водоснабжение Рима. Появилась новая должность – префект претория, которому надлежало следить за порядком в городе, обуздывать рабов и утихомиривать мятежников.

Однако Август, будучи предельно осторожным и подозрительным, не рискнул доверить столь важный пост одному человеку и разделил его между упомянутым Публием Сальвием Апером и Квинтом Асторией Скапуллой. Эти выходцы из всаднического сословия теперь соревновались друг с другом в преданности Цезарю, а заодно и в доносительстве один на другого.

Вот и сегодня Скапулла шествовал сразу за Апером, всем видом подчёркивая, что это он здесь главная фигура, а вовсе не обливающийся потом от жары и непривычной тяжёлой работы его соперник по магистрату.

Вослед двум префектам претория в почтительном молчании шествовала римская знать: патриции, всадники и их разряженные матроны. Все они внимательно следили за тем, как лемех плуга взрывает комья чёрной, ещё не успевшей закаменеть от зноя земли, старательно нагибались и бросали разлетевшиеся комья внутрь, дабы ни одна частица священной римской почвы не осталась вне оберегаемого богами и предками круга.

В этой процессии я увидел дочь Цезаря и мою патронессу Юлию. В отличие от окружающих пёстро одетых женщин она была в скромной столе, столь же белоснежной, как одежды весталок. И держалась Юлия строго и неприступно, как настоящая весталка.

Рядом особенно вызывающе выглядели те, кому людская молва приписывала близость с ней: и сын Марка Антония – атлетически сложенный Юл Антоний, и суровый патриций Тит Квинкций Криспин Сульпициан, чья угловатость и грубость черт неприятно резали глаз, и светлокожий, с жёсткими льняными волосами, рыхлый и женоподобный Аппий Клавдий Пульхр, и обаятельный Семптоний Гракх, единственный из всех шествующих, кто позволял себе игриво улыбаться и бросать вокруг насмешливые взоры…

Юлия и её поклонники казались инородными в этом священнодействии. В толпе раздались недвусмысленные смешки в их адрес. Кто-то громко и непристойно выругался.

Вигилы из оцепления бросились на поиски крикуна.

Насмешки неожиданно больно отозвались во мне. Захотелось призвать грубияна к ответу. Но я не сдвинулся с места, а Юлия и её спутники прошествовали мимо – важно и отстранённо. Патрициям нет дела до простолюдинов.

Я смотрел им вслед, не замеченный и не узнанный – один из многих плебеев, безымянных зевак, не достойных ни высокого внимания, ни приветливого взгляда. А в ту пору, когда Юл и Юлия были моими учениками и я читал им в классе трагедии греческих поэтов, как живо откликались их юные сердца на простые слова любви, сочувствия и сострадания… Мне казалось тогда, что они навсегда запомнят мои уроки, будут добры, чисты и прекраснодушны. Неужели всё это предано забвению и все наставления канули в Лету?

Вдруг Юлия на мгновение обернулась и скользнула взглядом по толпе. Мне даже показалось, что она увидела меня. Но Юлия тут же устремила свой взгляд вперёд и продолжила движение в процессии.

У Лавернских ворот Апер остановил упряжку.

Плуг выпрягли. Вигилы на руках перенесли его через Соляную дорогу. Там быка и корову опять впрягли в плуг, и торжественная процессия медленно и величаво двинулась дальше.

Вместе с толпой я дошёл до ворот Карменты, названных в честь богини предсказаний и рождений, свернул направо и влился в поток горожан, перетекающий за Сервиеву стену и распадающийся на отдельные ручейки, струящиеся по улицам города.

Встреча с моими бывшими учениками взволновала меня.

Вспомнилось вдруг, как Тиберий однажды спросил: надо ли ему жениться?

Удачно жениться – всё равно что вытащить с завязанными глазами безобидного ужа из мешка, полного гадюк…

Тиберий как будто знал, что его ждёт невесёлая участь: по воле приёмного отца покинуть любимую женщину и связать свою жизнь с той, которую на дух не переносишь…

Но словно наперекор моим безрадостным размышлениям из открытых настежь окон особняка, мимо которого я проходил, полилась торжественная свадебная песня – эпиталама.

под аккомпанемент флейты стройно выводил хор юных девичьих голосов.

«О, святая наивность! Разве всякое супружество равно любви… Но благо свято верящим!»

Перед домусом, чьи двери и окна были увиты весенними цветами и убраны широкими белыми лентами, толпились горожане.

Послушать песнопение остановился и я: в нашем квартале такие богатые свадьбы, где церемонии празднуются пышно и с музыкантами, большая редкость. Только очень богатый жених может отмечать введение новобрачной в дом с такой пышностью. Должно быть, он из патрицианского сословия.

Плебейские свадьбы проводятся гораздо скромнее. Они, по сути, представляют торговую сделку – отец просто продаёт невесту жениху в присутствии магистрата и пяти свидетелей.

Тем временем девушки, допев свой куплет, смолкли. Но флейта продолжала выводить мелодию, и свадебную песню продолжили юноши:

Затем грянул общий хор, которому принялись радостно подпевать и некоторые зеваки, стоящие рядом со мной:

Я вдруг вспомнил, что на моей родине, в Парфии, поющие стихотворцы – госаны и актёры-трагики своё выступление на свадьбах начинают с воплей и плача, а встретить свадебный кортеж считается недоброй приметой, и поспешил в сторону дома.

В древних рукописях сказано, что судьба человека подобна реке. То несёт его бурный поток, кружит в водоворотах, бьёт об острые камни и пороги, а то вдруг забросит в тихую заводь, где ни волн, ни омутов, и песчаные отмели прогреты тёплыми солнечными лучами. Но стоит только человеку расслабиться, поверить в короткую передышку, как в вечную благосклонность богов, и снова подхватит его клокочущий водоворот, повлечёт по стремнине жизни к той неизбежной для всех смертных пристани, где уже ожидает перевозчик Харон…

Пёстрые события прошедшего дня подвигли меня снова задуматься о том, ради чего живу почти отшельником, лишив себя обычных человеческих радостей, даже не пытаясь обустроить семейный быт.

Вспомнив песнопение, адресованное Гименею, представил, что было бы, если бы я привёл в свой дом женщину.

Но свободных женщин, готовых разделить со мной судьбу, мне не встретилось. Вокруг меня жили одни простолюдинки. Они в мой дом не заглядывали. Разве что соседка – вдова жестянщика, которая за скромное вознаграждение изредка приходила прибраться, постирать, приготовить еду. Но она была такой невзрачной, вечно растрёпанной, так приставала с ненужными расспросами и глупыми советами, что я и представить не мог совместное проживание с ней.

К тому же я оставался сыном моего отца – потомственного князя Сасана. И представление о женской красоте, достоинстве у меня было прежнее. Образ зрелой и мудрой женщины, каковой, вне всякого сомнения, была моя славная матушка, всегда жил во мне как женский идеал. Я ещё помнил девичью скромность и целомудрие моих милых сестёр и их подруг…

Возможно, по-настоящему я мог полюбить только женщину знатного происхождения, образованную и воспитанную, чей внешний облик пленял бы красотой, а душа излучала нежность и благородство…

Такие женщины встречались мне в библиотеке, я видел их во дворце у Цезаря. Но нас разделяла бездонная пропасть…

Конечно, в прежние годы я ловил на себе заинтересованные взгляды знатных горожанок. Возможно, я даже нравился им и мог бы рассчитывать на взаимность…

Но, связав себя со знатной матроной, я обрёк бы её на позор и унижение, ибо настоящие римлянки не могли выходить замуж за вольноотпущенников, не говоря уже о рабах. Такой неравный брак грозил бы моей возлюбленной потерей своего имени, имущества, положения в обществе. Даже простая связь с вольноотпущенником или рабом, будучи обнародованной, повлекла бы за собой суд и строгое наказание, а в отдельных случаях даже смерть…

К тому же, ожидая своего освобождения, я заметно постарел. Мои ровесницы за это время успели выйти замуж, нарожать детей, овдоветь, утратить былую привлекательность.

Мне иногда встречались постаревшие матроны, которых я знал молодыми и прелестными девушками. Время безжалостно обошлось с ними. Они обрюзгли, тела их расползлись, лица утратили былую прелесть. Меня же по-прежнему привлекала красота. Но она сияла на лицах тех, кто годился мне в дочери. Эти красавицы в мою сторону даже не глядели, их интересовали молодые мужчины…

Ах, если бы вдруг одна из них полюбила меня?!

Луций Анней Сенека, получивший прозвище Старший, однажды написал, что счастье старика, обретшего молодую жену, равно наказанию.

И представить страшно, как измучился бы я, женившись на молоденькой. Конечно, я бы поначалу бодрился и хорохорился рядом с юной красоткой, цветущей и благоухающей всеми ароматами весны. Но вскоре, подобно другим несчастным старикам, вынужден был прибегать к разным ухищрениям: мазям, притиркам, массажам, только бы скрыть морщины, обвислый живот и дряблые мышцы. Заставлял брадобрея выщипывать по волоску седые дебри растительности у себя на груди, животе и спине, заглатывал пищащих устриц и давился кусками полусырого мяса с кровью, опивался настойками из экзотических трав, способных усилить угасающее влечение…

Но всё напрасно! Соседи, увидев меня с молоденькой женой, тыкали бы мне в спину пальцем и не смеялись, прикрыв рукой рот, над моей старостью, а ещё хуже – над ветвистыми рогами, растущими над лысеющей макушкой…

О, постыдная участь старого ревнивца, молодящегося и безуспешно пытающегося заставить Парок сматывать клубок судьбы в обратном направлении! Чтобы угождать прихотям молоденькой жены, у него нет уже ни сил, ни времени. И хотя ночами ему ещё снятся пылкие объятия и сокровенные ласки, но всё чаще просыпается он в полном ощущении своей неспособности к ним, а значит, и в невозможности сохранить честь своего имени и незапятнанность репутации молодой жены…

Вот и начинает он каждое утро с придирок к ней, без вины виноватой, румяной и свежей без всяких румян, дышащей розами и лавандой без ароматных масел и полосканий. В каждом её шаге, в каждом слове, каждой улыбке и каждом вздохе, вырвавшемся из упругой груди, силится старый ревнивец углядеть скрытое унижение, предвосхитить угрозу не только своему семейному гнезду, но и своей собственности, а то и самой жизни…

Дальше – больше. Терзаясь явными и вымышленными страхами, день за днём культивируя в себе неуверенность, муж-старик запрещает молодой женщине выходить из дому без сопровождения служанок, которых после каждого выхода подвергает унизительным допросам: куда ходила госпожа, в какой лавке она останавливалась, к какому торговцу обращалась с вопросами, какой прохожий бросал на неё восхищённые взгляды…

Он неизменно сопровождает жену в цирк и театр. Находясь с ней на многолюдной трибуне, этот добровольный мученик, напрягая подслеповатые глаза, глядит не на отважных гладиаторов, истекающих кровью на арене под восторженный рёв толпы, не на театральных трагиков и комиков, обливающихся потом в самозабвенном служении высокому искусству, а на сидящих вокруг и алчно взирающих на его юное сокровище молодых соперников, всех, как на подбор – розовощёких, поджарых и мускулистых. И не приведи Гименей, если он поймает ответный, кокетливый взор, случайно или намеренно брошенный его супругой на одного из этих красавцев…

Из страха быть униженным и оскорблённым, не веря в искреннюю добродетель супруги, старый ревнивец откажется от услуг здоровых рабов, мужчин-поваров и даже мужчин-врачей. Своими фантазиями и подозрениями он сам себя изнурит и сведёт в могилу, вернее любых ядов или коварных планов измученной недоверием и придирками спутницы…

Размышления обо всех несчастиях, сопровождающих брак, в очередной раз убедили меня в благотворности избранного мной одиночества.

«Да разве так уж плохо моё холостяцкое житьё? – снова вопрошал я и сам себе растолковывал: – Вовсе не плохо. Есть крыша над головой, есть кусок хлеба и сыра на каждый день, найдётся и вино в день праздничный. Вино куда добрее, чем жена: и успокоит в час тревог, и сладкую грёзу на сон грядущий навеет. А жена: молодая иль старая, умная или глупая, ещё неизвестно, что она привнесла бы в мою отлаженную жизнь?»

…За окнами дома стемнело. Притихли дневные птицы, и ещё не начали свою монотонную песнь цикады.

Я добавил масла в светильник и начал приготовления ко сну, утомлённый собственными думами.

Внезапно со стороны проулка, ведущего к Палатину, раздался шум: громкие голоса, топот ног и бряцанье металла.

Наш район никогда не отличался спокойствием. Здесь находилось несколько лупанариев и таверн, завсегдатаи которых часто устраивали потасовки. Но это были обычные пьяные драки, которые, как правило, заканчивались бескровно. Вооруженных стычек никогда не случалось.

Именно бряцание оружия и заставило меня выглянуть в окно.

Ярко мерцали факелы, освещая искажённые лица и блестящие мечи. Поодаль стояли носилки, в каких обычно передвигаются представители знати. К ним пытались прорваться вооружённые люди. Им упорно сопротивлялись шестеро рабов. Истошно визжала женщина…

Голос разума подсказывал мне затворить окно и не ввязываться в чужую драку. Но я вырвал из стенного крепления факел и бросился к выходу.

Обогнув угол дома, я сразу наткнулся на двух сражающихся. Дюжий детина сучковатой дубинкой охаживал одного из рабов. Тот из последних сил заслонялся коротким мечом, но пропустил очередной удар и рухнул с проломленным черепом.

Детина резко развернулся ко мне, взревел, как медведь, и занёс дубинку для нового удара.

Я инстинктивно ткнул ему в лицо факелом. Он взвыл, выронив дубинку, закрыл заросшее щетиной лицо руками и отпрянул в темноту.

Ко мне кинулся другой разбойник с фракийским мечом. В ноздри ударила смесь запаха пота и крови. И этот почти забытый запах битвы больше всех иных обстоятельств пробудил во мне дух воина.

Мой новый противник оказался опытным бойцом: он точным ударом меча выбил мой факел. Не раздумывая, я применил приём, которому учил меня доблестный Артаксий. Применил так ловко, точно все прошедшие годы оттачивал его. Поднырнув под меч врага, я сделал шаг в сторону, схватил его за тунику и, проведя подсечку, бросил через бедро. Он перевернулся в воздухе, плашмя грохнулся оземь, нанизавшись на собственный клинок.

На земле валялись тела убитых. Ещё два разбойника вели бой с рабами-носильщиками. Через несколько мгновений, вонзив своё оружие друг в друга, пара противников упала замертво. В схватке с последним нападавшим верх явно одерживал раб. Раненный в руку, он всё дальше оттеснял своего противника от носилок. Когда тот увидел, что остался один, кинулся бежать. Раб с криком последовал за ним, и оба скрылись в темноте.

Я подошёл к носилкам. Подле них, раскачиваясь из стороны в сторону, как кобра перед заклинателем, на земле сидела женщина. Она, обхватив голову руками, с завываниями повторяла одно и то же:

– О моя госпожа, о моё бесценное сокровище! Зачем ты покинула нас!..

Отдёрнув занавеску, я заглянул в носилки. В них на подушках лежала женщина, лица которой было не разглядеть. Она была неподвижна, но крови и ран я не увидел.

Я взял свесившуюся руку. Она казалась совершенно безжизненной и холодной, как у покойницы, но еле слышный ток крови под моими пальцами свидетельствовал, что женщина жива.

Я повернулся к служанке:

– Перестань выть! Твоя госпожа жива. За углом есть водовод… Сходи намочи свой платок!

Она перестала причитать, послушно убежала и вскоре вернулась с мокрым платком.

– Разотри виски своей госпоже, – снова распорядился я, уступая ей место. – И дай ей понюхать благовоний, если есть…

Служанка безропотно повиновалась и склонилась к своей матроне.

Я поднял с земли факел, начинённый смесью горючей серы с известью. Он ещё мгновение назад казался почти потухшим, но тут разгорелся с новой силой.

Раздались быстрые шаги, и в круг света вбежал раб. Его левая рука свисала плетью и сильно кровоточила. Смуглое лицо было бледным. Увидев меня подле носилок, он приготовился к бою.

Я успокоил его:

– Я не враг… Живу по соседству…

Раб опустил свой меч, но глядел на меня с недоверием.

– Ты догнал того, кто напал на вас? – спросил я.

Он отрицательно покачал головой.

– Это плохо. Если он вернётся с подмогой, нам несдобровать.

Тем временем старания служанки увенчались успехом. Её госпожа застонала, пришла в себя.

Осветив её лицо, я остолбенел.

– Здравствуй, Юлия, – пробормотал я.

Она приподнялась на локте, вглядываясь в меня:

– Учитель, ты? Какие боги привели тебя?

– Госпожа, этот человек защитил нас, – подала голос служанка.

Юлия оглядела поле недавней битвы:

– Кто эти негодяи? Кто посмел напасть? – Её лицо исказила судорога гнева.

– Прости, Юлия, но этот район плохое место для ночных прогулок… – неосторожно заметил я.

Она уловила мой менторский тон и усмехнулась:

– А ты не переменился, учитель… Но я уже не твоя ученица! – и неожиданно добавила с лёгкой иронией: – Неужели ты умеешь драться? Это крайне удивительно для того, кто всю жизнь провозился со стилом и восковыми табличками…

– Я не всегда был ритором и грамматиком… – пробурчал я.

Она недоверчиво вздёрнула атласные брови:

– Неужели ты воевал? Никогда бы не подумала… Впрочем, – она окинула меня изучающим взглядом, – руки у тебя довольно крепкие. И плечи. И торс. Да ты, пожалуй, прав: у тебя фигура воина, а не мыслителя… Как это я прежде не замечала… И всё же довольно странно: я волею Венеры очутилась здесь, эти подлые разбойники, и вдруг… возникаешь ты, учитель, в роли моего спасителя…

У меня едва не вырвалось, что куда более странно – видеть её, дочь повелителя мира, здесь в плебейском квартале, в такой неурочный час, но я ответил выспренно и велеречиво:

– Счастлив оказаться тебе полезным, достопочтенная Юлия, дочь Цезаря.

Юлия снова усмехнулась:

– Ты говоришь, учитель, как герой греческой трагедии. Я помню, как ты учил нас…

– Однако здесь не самое лучшее место для воспоминаний… В нашем квартале знатным людям даже днём небезопасно бывать без охраны. К тому же нападавшие могут в любой момент вернуться… – Я старался говорить спокойно, хотя тревога нарастала во мне. – Ты можешь укрыться в моём скромном доме, пока не прибудет новый эскорт…

Юлия вышла из носилок, оглядела остатки своей свиты, на мгновение задумалась.

– Ступайте и приведите сюда стражу… – распорядилась она.

Но раб и вольноотпущенница остались на месте, нерешительно переминаясь с ноги на ногу.

Юлия нахмурилась:

– Неужели я должна повторять приказ?

Служанка промямлила:

– Я не могу вас покинуть, моя госпожа. Оставить здесь одну с незнакомцем…

– Я знаю этого человека. Он предан мне. Ступайте же! – Она даже притопнула ногой.

Раб и вольноотпущенница покорно удалились, а Юлия решительно направилась в сторону моего дома, как будто не однажды бывала здесь.

По-хозяйски оглядев моё скромное жилище, в котором атриум был столь мал, что преодолевался в несколько шагов, а таблинум и триклиний соединялись воедино, Юлия сразу же подошла к стеллажу со свитками. Развернув первую попавшуюся рукопись, она сдула пыль и, поморщившись, сделала вывод:

– Значит, ты живёшь один, учитель.

– Один… – подтвердил я, всё ещё держа в руках керамическую белуквию, взятую у входа, чтобы освещать путь.

Она удивлённо воздела брови:

– Как же ты обходишься без слуг? Кто поддерживает в твоём доме порядок, кто готовит еду?

– Женщина, живущая по соседству, готовит обед и убирает в доме, когда я могу ей заплатить…

Юлия звонко рассмеялась:

– И высока плата за услуги?

Я смотрел на повзрослевшую ученицу, осознавая, что совсем не знаю её. И дело не в том, что она была не похожа на себя прежнюю, на ту девочку-подростка, какой я её помнил. Она разительно отличалась даже от той Юлии, которая сегодня шла в праздничной процессии с видом весталки.

Передо мной стояла уже не целомудренная жрица, а опытная женщина, циничная и развязная, как гетера, всё знающая про свои чары. Прямой, призывный взгляд, полуоткрытые, припухлые губы, алая полупрозрачная туника и золотистая стола, которые не столько скрывали, сколько подчёркивали её наготу, обрисовывая крутые бёдра и узкую талию, небольшую, но правильной формы упругую грудь. Весь её облик говорил о том, что слухи о плотских похождениях дочери Цезаря вовсе не беспочвенны.

Зачем она оказалась среди ночи в одном из самых опасных районов Рима? Почему её не сопровождали преторианцы? Я не смел задавать такие вопросы, невольно любуясь свежестью её кожи, молодым блеском глаз, розовым и нежным, как внутренняя поверхность морской раковины, ушком, которое обнажалось, когда она грациозно и непринуждённо поправляла свои золотистые волосы. Какими же нелепыми и досужими показались мне в этот миг недавние мысли о браке старика с юной матроной: «Разве возможность день и ночь любоваться юной красотой не достойная плата за муки ревности?»

– У тебя есть вино? – не дождавшись ответа, поинтересовалась она.

У меня в доме было недорогое италийское вино.

Я поставил на стол кувшин, налил вино в глиняную кружку. Она отпила несколько глотков.

– Ты по-прежнему увлекаешься Еврипидом? В том пыльном свитке – его стихи… Я помню их наизусть… – И, приняв артистическую позу, прочла:

Во время чтения лицо её менялось. Пропали цинизм и призыв. Передо мной снова была милая и любознательная девочка.

Она заметила перемену во мне, улыбнулась застенчиво и мягко:

– Я помню все твои уроки, учитель. И Еврипида могу цитировать часами. Вот послушай:

произнесла она с неподдельным чувством.

Я затаил дыхание, дивясь её метаморфозам. И тут в одно мгновение она вдруг резко расхохоталась.

Я снова почувствовал себя обманутым и устыдился умилению, проступившему на моём лице.

Юлия, оборвав смех, заговорила голосом низким, грудным:

– О боги, лёгкий даруйте мне нрав, светлые мысли, благую способность жить беспечально сегодняшним днём… Сегодня ты спас меня, учитель! Думаю, ты вполне достоин награды…

Едва уловимым движением руки она расстегнула серебряную застёжку у плеча, и невесомые одежды с легким шелестом упали к её ногам.

У меня потемнело в глазах от ослепительной красоты молодого женского тела, которое в свете лампы казалось отлитым из красного золота. Непропорциональность её фигуры: очень маленькие груди с тёмными сосками плохо гармонировали с тяжёлыми детородными бёдрами и коротковатыми ногами – сполна искупалась золотом волос, светом лучистых глаз, зелёных при дневном освещении, а сейчас казавшихся жёлтыми, как у тигрицы.

– Я изнемогаю от желания, учитель… Возьми меня! – почти простонала она.

Я уже забыл, что это такое – обладать женщиной, дарить ей свои ласки и испытывать ответные. Будучи воином, я бездумно терзал плоть захваченных в плен чужестранок, став рабом, испытал на себе поцелуи продажных девок из лупанария. Получив свободу, стал сторониться женщин, предпочитая одиночество. Ни одна женщина не пленила меня, не пробуждала во мне желания обладать ею…

Прелести Юлии впервые за многие годы пробудили во мне мужские желания, заставили напрячься, приложить усилия, чтобы сохранить внешнее спокойствие и невозмутимость.

Но Юлия расценила иначе.

– Ты меня презираешь… – пробормотала она. Щёки её пылали. От всего её тела исходил пламенеющий жар. – Ты поверил этим мерзким слухам, которые распускают обо мне мужчины, потерявшие способность любить, и уродливые старухи, так и не познавшие власть Купидона… А может, ты боишься моего отца?! Этого мерзкого распутника, натянувшего на себя маску святоши, издающего законы о благонравии и бесчинствующего с молоденькими подругами своей жены, этой ядовитой гадины Ливии, готовой задушить меня только за то, что я – дочь Цезаря?

Она перевела дыхание и продолжала так же горячо обвинять отца и весь свет, забыв, что стоит передо мной совершенно нагая:

– Какое право имеет этот обожествляемый всеми человек, что зовётся моим отцом, судить меня? Меня, не знавшую материнской ласки, трижды отданную им замуж за нелюбимых мужчин, один из которых был совсем мальчик, не умеющий обращаться с женщиной, второй – грубый солдафон и развратник, а третий – Тиберий – любил да и продолжает любить другую… Да, родной отец отдал им на растерзание мою юность, он продавал меня, как публичную девку, ради сохранения своей единоличной власти, любимой им больше всех женщин Рима. Власть Цезаря, а вовсе не его нимфетки и даже не эта смрадная Ливия является его страстью… Вот ради чего он готов перешагнуть через меня, свою единственную дочь, через мои страдания, мои чувства! Он готов поступиться своей честью, чтобы только навсегда остаться принцепсом, а значит – первым. Я знаю: это ведь он способствует гнусным слухам обо мне, которые его соглядатаи и шпионы разносят по ушам римлян… Неужели ты, учитель, веришь тому, что говорят обо мне?

– Подними свою одежду, Юлия, – тихо и ласково сказал я. – Я не верю слухам. А если бы и поверил, то и тогда не посмел бы судить тебя, мою патронессу. Я по-прежнему люблю тебя как мою лучшую ученицу… Телесные соблазны недолговечны. Вечны только боги и наши души.

– Разве боги не учат нас любить и ненавидеть? – воскликнула она.

– Подними свою одежду, Юлия, – повторил я как можно мягче. – Прости меня, но я уже старик… – произнеся эти слова, я уже сам верил в то, что говорю, и мои прежние размышления о старом муже и молодой жене уже вовсе не казались мне такими абсурдными. Переведя дух, я закончил свою отповедь: – Мне уже нет смысла менять привычки. Поверь: у кого меньше всего желаний, у того меньше всего нужды.

Юлия слушала меня молча, всё больше наливаясь гневом.

Прежде я читал у Энния Квинта о женской натуре, дескать, когда ты хочешь, они не хотят, когда же ты не хочешь, их охватывает страстное желание. Публий Сир утверждал, что женщина любит или ненавидит: третьего у неё нет. У Горация почерпнул я мысль, что неистовствовать свойственно женщинам. Но одно дело – книжные премудрости, и совсем другое – разъярённая женщина рядом!

Лицо Юлии покрылась пунцовыми пятнами. Она стала похожа на дикую кошку, которая вот-вот кинется на меня.

– Как я ненавижу тебя, отца, мужа, вас всех! – зло прошипела она.

В этот момент в двери дома забарабанили. Раздались грубые голоса:

– Немедленно отворите!

– Откройте, именем Цезаря!

– Я, помощник префекта претория, требую немедленно открыть дверь!

– Прошу тебя, Юлия, прикрой свою наготу, – взмолился я и распахнул дверь.

На пороге стоял помощник префекта личной гвардии Цезаря Валерий Легур. Из-за его спины выглядывала вольноотпущенница Юлии, у входа в дом толпилось с десяток преторианцев в полной амуниции.

– Где госпожа, что с ней? – не удостоив меня приветствием, сурово спросил Валерий Легур.

Я не успел ничего ответить, как из-за моей спины вышагнула вперёд Юлия. Руками она придерживала порванную на груди столу. Волосы были растрёпаны, лицо раскраснелось, а глаза метали молнии, точно так же, как у её отца, когда он был в гневе.

– Арестуйте его, – указав на меня, приказала она Легуру. – Этот человек пытался силой овладеть мной!

Знаменитая Мамертинская тюрьма, которая так страшила моё воображение, при близком знакомстве оказалась вовсе не такой мрачной, как представлялось. Хотя всё, что пристало темнице, здесь присутствовало: засовы на дверях, решётки на крохотном, почти не пропускающем свет оконце, низкие, сочащиеся влагой своды, затхлый запах, гнилые отбросы вместо пищи…

Узилище, куда меня бросили, по счастью, пустовало. Добровольное затворничество под крышей своего дома сменилось на невольное одиночество в каменном склепе. Но размышлять о сущем и вечном мне по-прежнему никто не мешал.

В тишину моего нового пристанища изредка доносились глухие стоны, плач и ругань, да раз в сутки раздавались гулкие шаги угрюмого и молчаливого тюремщика, как будто лишённого языка.

Хлопала дверь. Тюремщик бросал мне кусок лепёшки, ставил на каменный пол глиняную плошку с отвратительной бурдой, наливал воду в глиняную кружку. Забрав деревянную бадью с отходами, он удалялся.

И снова хрупкая тишина воцарялась в темнице, оставляя меня наедине с моими мыслями. И, если в свободном мире от раздумий меня отвлекали птицы, распевающие за окном, то здесь навещали крысы…

С этими хвостатыми тварями у нас сложились самые добрые отношения. Я их не трогал. Они не трогали меня, довольствуясь остатками тюремной бурды. Серым, вездесущим чудовищам это угощение пришлось по вкусу.

Их появление в моём узилище где-то через час после ухода тюремщика стало устойчивой традицией.

Каждый день три особи, с завидной пунктуальностью, вылезали из щели в углу темницы. Следуя своеобразному ритуалу, они выжидательно поглядывали на железные двери, как будто проверяя, не появится ли вдруг тюремщик-молчун. Затем осторожно подкрадывались к плошке, двигаясь всегда в одной и той же последовательности. Первой семенила жирная старая крыса с разорванным левым ухом. Она зорко водила вокруг чёрными глазками-бусинками и, подойдя, сначала долго принюхивалась, потом приступала к еде, медленно и с каким-то патрицианским достоинством. И только тогда, когда она насыщалась, к плошке осмеливались приблизиться другие крысы. Поев, они глядели на меня с чувством превосходства и, не торопясь, исчезали в той же щели.

Это зрелище так отличалось от поведения людей, готовых убить друг друга за право первым схватить подачку в дни раздачи бесплатного хлеба на площадях Рима, что вызывало у меня невольное восхищение этими мерзкими на вид, но такими умными существами.

Я даже придумал крысам имена. Старую крысу, с разорванным ухом, назвал Ливией, а двух других – Юлией-старшей и Юлией-младшей…

В том, что случилось со мной, я винил не Юлию – дочь Цезаря, а её мачеху – Ливию. Она источник всех бед. В детстве приложила немало усилий, чтобы испортить Юлии жизнь, а когда она подросла, принялась так рьяно в устройстве этой жизни участвовать, что подтолкнула падчерицу к отчаянным поступкам. И, наконец, она отняла у Юлии дочь – Юлию-младшую, которую взялась воспитать в том же духе…

Эту маленькую девочку я совсем не знал. Но почему-то представлял её похожей на ту Юлию, которая приходила ко мне на уроки, о судьбе которой я так много размышлял в своём заточении. Откуда в Юлии-старшей такая злоба и ненависть? Почему она так несправедливо поступила со мной? И хотя ответ на эти вопросы был очевиден: власть и вседозволенность развращают человека, я не сердился на неё, огорчался только тому, что обстоятельства жизни вытеснили то доброе, что было в её душе.

«Чёрная пелена однажды спадёт с её глаз. Она непременно откажется от своего ложного обвинения и вызволит меня из темницы…» – наивно думал я.

Но дни проходили за днями, и моя надежда на освобождение таяла. Куском камня я первое время чертил на стенах зарубки, отмечающие дни пребывания здесь, но потом забросил это занятие.

Когда щёки мои заросли косматой, как у варвара, бородой, ко мне, словно выходец с того света, явился посетитель, которого я никак не ждал.

Это был Талл.

Он, брезгливо оглядев мою темницу, тяжело опустился на скамью, услужливо принесённую тюремщиком.

Дождавшись, когда за тюремщиком захлопнется дверь, Талл произнёс негромко, но многозначительно:

– Плохи твои дела, Кердан… Отцу Отечества известно всё.

– Прости, Талл, но кого ты называешь Отцом Отечества?… – припомнив его манеру придавать значительность всему, о чём говорил, усмехнулся я, скрывая улыбку в бороде.

– Ах да, ты ничего не знаешь! – с ещё большим апломбом произнёс Талл и приложил надушенный платок к носу. – В канун майских ид Сенат удостоил Цезаря новым почётным званием – Отец Отечества. В честь этого грандиозного события организовали игры, жертвоприношения в храме, а затем в театре Марцелла устроили представление, составленное из многочисленных поэтических славословий. Их нарочно к этому дню сочинили известные тебе Вергилий, Гораций, Варий и другие служители муз…

– И чем же я прогневил Отца Отечества? – помня ещё одну особенность Талла – фонтанировать словами до бесконечности, перебил его я.

Талл вдруг разозлился:

– Я на твоём месте не перебивал бы, а слушал! Я вообще мог не приходить сюда… Я рисковал расположением самого… Только ради нашей давней дружбы…

И хотя я не мог припомнить, чтобы мы с Таллом были когда-то друзьями, посчитал разумным извиниться:

– Прости меня, великодушный Талл. Я очень ценю твою дружбу и восхищаюсь твоей смелостью. Ты один решился навестить меня здесь, в этом мрачном месте. Я искренне благодарен тебе…

Мои покаянно-похвальные слова возымели своё действие, и Талл, так же стремительно сменив гнев на милость, заговорил снова:

– Твои дела плохи… Плохи, как никогда!

Я пожал плечами.

Это раззадорило Талла:

– Твоё положение незавидно даже не потому, что наговорила одна известная тебе госпожа… Ну, ты понимаешь, о ком я говорю… Плохо, что он… – Талл поднял указательный палец правой руки к потолку, – …он поверил этим словам!

– Но ты-то понимаешь, что я никогда не посмел бы…

– Понимаю. Но в данном случае куда важнее другое: она его дочь!

Во мне снова проснулся философ:

– Женщина всегда найдёт способ доставить мужчине массу неприятностей, даже если он невиновен перед ней… Особенно женщина с положением… Не зря я сторонился их всю свою жизнь! Я не виноват!

– О, глупец! Неужели ты ещё не понял, что твоя вина здесь ни при чём. Впрочем, если бы я усомнился в тебе, поверь, меня бы здесь не было… Думаю, что и у нашего Отца Отечества достанет мудрости, чтобы через какое-то время понять, что ты невиновен. Беда в том, что времени для этого просто может не хватить…

– Почему? – вполне искренне удивился я.

– Происшествие в твоём доме каким-то непостижимым образом совпало с целым рядом вопиющих событий. О них не переставая вот уже который месяц судачат обыватели во всех четырнадцати городских кварталах…

– Так что же случилось? Говори скорее!

Талл пробурчал:

– Ты послушай меня и сам сделай выводы! После памятного происшествия в День города известная тебе госпожа как с цепи сорвалась. Вместе со своими постоянными поклонниками и с примкнувшими к ним представителями патрицианской и всаднической молодёжи, а также прочего разгульного люда самых низких сословий она устроила несколько настоящих оргий и хуже того – святотатств.

Талл, смакуя и подхихикивая, пересказал мне все подробности.

Сначала за городом, у границы виллы Юлиного законного супруга Тиберия, её адепты построили целый лагерь из шалашей и палаток, где две недели непрестанно предавались телесным утехам, пьянству и безудержному веселью.

На это Цезарь, которому доложили о происшествии, ещё как-то закрыл глаза. Затем на одном из пригородных стадионов, арендованных Юлией, были устроены соревнования по прелюбодеяниям, где совершенно нагие участники и участницы, не разбирая пола и сословий, сплетались друг с другом в беспорядочных объятиях, демонстрируя самые изощрённые и долговременные любовные утехи… Победителю со стороны мужчин было предоставлено почётное право здесь же, прямо на трибуне стадиона, овладеть Юлией, а победительнице – публично отдаться сопровождавшему Юлию все эти дни Юлу Антонию.

Затем оргии переместились в город, в святые для каждого римлянина места. На Форуме Мстителя Юлия, облачившись в наряд Венеры, дочь Цезаря бесплатно предлагала себя каждому желающему, и таковых нашлось немалое количество! Её спутники и спутницы, совершенно обезумев от собственного бесстыдства и наглости, тут же в публичном месте предались животному разврату.

Подобное святотатство свершилось и на Форуме Цезаря, и на рострах Римского форума, с которых обычно знаменитые ораторы обращаются к народу и где был провозглашен закон Августа о прелюбодеяниях и свершались наказания преступивших его.

– Этого допустить Отец Отечества уже никак не мог! – возмущённым голосом блюстителя нравственности резюмировал Талл. – Вчера у всех ворот города обычных стражей сменили преторианцы. В городе и на окрестных виллах начались аресты всех известных устроителей оргий. А поскольку они и не скрывались от публики, их арестовали почти всех: Юла Антония, Гракха Семпрония, Клавдия Пульхра, Корнелия Сципиона…

– Неужели арестовали и Юлию?

– Где сейчас известная тебе госпожа, неизвестно. Даже мне. Знаю только, что ни в тюрьме, ни в Первой казарме преторианцев, где держат других важных преступников, её нет… Может быть, она пребывает под домашним арестом на своей вилле, а может быть, Отец Отечества нашёл для неблагодарной дочери какое-то другое место…

– Но как эти немыслимые бесчинства связаны со мной? – вырвался у меня справедливый вопрос. – Я ведь не участвовал ни в одном из них, я всё это время пребывал в тюрьме… И ты знаешь, что я и помыслить не мог… Прошу тебя, мой добрый Талл, передай мои слова Цезарю!

Талл поднялся со скамьи, переваливаясь с ноги на ногу, точно утка, направился к двери, где остановился и посмотрел на меня снисходительно, как взрослый глядит на несмышлёное дитя, задающее ему глупые вопросы или обращающееся с явно невыполнимой просьбой.

– Цезарю достаточно того, что ты был их учителем, – сказал он внушительно. – Мой тебе совет: готовься к худшему…

– Но я могу надеяться…

– Тут не может быть никаких «но»… Ты ещё не знаешь, что сталось с твоим старым знакомцем Полом?…

Я отрицательно покачал головой. О сластолюбце Поле, после того как он был удалён из дворца и отослан управлять одной из зимних вилл Октавиана, я давно ничего не слыхал.

Талл, криво усмехнувшись, сообщил:

– Вот что бывает с теми, кто изменяет своим привычкам… Не знаю, каковы тому истинные причины, но старина Пол, ты не поверишь, в последние годы вместо юношей стал предпочитать матрон. При этом старый развратник хотел, чтобы последние были обязательно в теле и в возрасте. Непонятная прихоть!.. – Талл поморщился. – Так вот, старина Пол доигрался! Одна из его престарелых пассий – супруга городского претора, за что-то обидевшись, публично обвинила Пола в домогательствах. Разразился скандал. Претор обратился с письмом к самому Цезарю. И бедняге Полу за нарушение закона о нравственности поднесли отравленное вино… – Тут Талл сделал многозначительную паузу и, выждав, пока я осознаю смысл сказанного, резюмировал: – И ты знаешь, Пол, всегда так трясущийся за свою толстую шкуру, это подношение безропотно выпил. А ведь у него было куда больше причин надеяться на высокое покровительство, нежели у тебя… – При этих словах Талл постучал в дверь, которая тут же отворилась, как будто тюремщик только и ждал сигнала.

– Скажи, чего же мне ждать? – вдогонку крикнул я.

– Скоро ты всё узнаешь, – бросил Талл через плечо и вышел из узилища.

Через несколько дней в час второй стражи двери темницы распахнулись.

Двое преторианцев вывели меня за обитые медью ворота тюрьмы и повели по дороге, ведущей вдоль Большой клоаки в сторону Палатина.

Тёмная и тихая ночь была не похожа на обычные летние ночи: ни треска цикад, ни шелеста крыльев ночных мышей. Притихли ночные птицы в садах и парках. Сонный город казался вымершим: ни голосов загулявших парочек, ни звуков музыки из окон патрицианских домов. Только изредка где-то тоскливо взлаивала одинокая собака, гулко раздавались наши шаги по мостовой, да мерно потрескивал факел в руке у одного из преторианцев.

– Куда вы меня ведёте? – спросил я.

– Молчи! Тебе запрещено говорить! – одёрнул меня старший, судя по серебряным насечкам на бронзовом нагруднике, конвоир.

В глухом молчании мы продолжали путь.

«В такой неурочный час суды не проводят. К тому же римляне любят публичные процессы. Значит, мы направляемся к тому, кто не желает огласки – к Цезарю», – эта догадка меня не обрадовала, ибо на снисхождение от новоявленного Отца Отечества я не рассчитывал.

Август считал себя строгим блюстителем морали и знатоком законов. И я стал думать, что сказать в своё оправдание, к каким авторитетам прибегать. Вспомнить, что ещё сто лет тому назад цензоры Кассий и Мессала, их современник, консул Луций Пизон, с горечью признавались, что целомудрие в Риме напрочь уничтожено, что морали уже не найти. Сослаться на прославленного и любимого Августом Горация или на модного автора «Науки любви» Овидия Назона?…

Я хорошо изучил римские законы. Ещё задолго до Августа они сурово осуждали нарушителей общепринятых норм. Но шестнадцать лет тому назад Август решительно ужесточил кару прелюбодеям: все отношения с римлянками вне брака с тех пор наказывались ссылкой на остров, если же доказывалась измена замужней женщины или инцест, то ссылка становилась пожизненной, сопровождалась лишением имущества и всех гражданских прав. Не наказывалась только измена мужчин, если она была совершена с проститутками и актрисами…

При этом женщин, обвинявшихся в нарушении целомудрия, если отсутствовал общественный обвинитель, по старой традиции могли судить родственники. Следуя давнему закону, принятому Катоном Старшим, муж был вправе безнаказанно убить жену, если застанет её изменяющей ему. Но женщина, обнаружив изменяющего ей мужа, не смела даже коснуться неверного. Особо оговаривались права отца неверной жены. Он мог просто убить прелюбодейку и её любовника, застав их в своем доме или в доме зятя. При этом муж, который лично не видел прелюбодеяния супруги, имел право только развестись с ней, но при желании мог убить любовника жены. Но только в том случае, если нечестивец был актёром или вольноотпущенником…

Я невольно усмехнулся: ни одна статья из упомянутых законов не обещала мне поблажки. Август, если только он поверил навету Юлии, имел полное право без всякого суда убить меня на месте…

Пока я пребывал в столь невесёлых раздумьях, мы подошли к дворцу Цезаря. Минуя парадные двери, конвоиры подвели меня к выходу для слуг.

На стук вышел преторианец из личной охраны Цезаря. Осветив моё лицо масляным фонарём, он приказал следовать за ним. Преторианцы-конвоиры остались снаружи.

Вслед за новым провожатым я прошёл по тёмному коридору, спустился в подвал по таким крутым ступеням, что если бы упал, то непременно сломал бы ноги.

Про этот подвал по городу ходил слух, что именно здесь Август пытает своих врагов, для которых подземелье оказывалось последним приютом.

Пройдя длинный коридор, преторианец втолкнул меня в какую-то дверь и приказал:

– Жди.

Заскрежетал засов. В кромешной темноте, вдыхая гнилые испарения, я, двигаясь ощупью вдоль сырой стены, обошёл свой новый каземат, узкий и тесный, не более четырёх локтей в длину, и вернулся к двери.

В мучительном ожидании прошло не менее часа. «Неужели мне суждено умереть в этом гиблом месте?» – эта мысль помимо воли заставляла сердце сжиматься.

Когда я почти упал духом, дверь со скрежетом отворилась, и тот же преторианец повёл меня за собой.

Мы снова долго шли по подземелью, то поднимаясь по ступеням вверх, то спускаясь вниз. Свет лампы выхватывал из темноты только часть бесконечного коридора. Наконец мы вышли в зал, освещённый настенными бронзовыми светильниками в виде гарпий с запрокинутыми головами. Языки пламени вырывались у них изо рта, а крылья крепились к стене.

Перед дверью в противоположной стене зала конвоир ощупал мою истлевшую тунику и втолкнул меня в комнату.

Первое, что бросилось мне в глаза, – небольшое окно с лоскутом тёмного неба.

В центре комнаты стоял простой дубовый стол, за ним в кресле с массивными подлокотниками сидел Август.

– Подойди, – устало сказал он.

Я приблизился и встал в двух шагах от стола.

Цезарь сильно постарел с момента нашей последней встречи. Заметно поредели и подёрнулись серебряными нитями некогда пышные, золотисто-рыжеватые кудри. Глубокие морщины избороздили гладкое чело с высокими залысинами. Угрюмые складки залегли у носа и губ, придавая лицу выражение пресыщенности… И только серо-голубые глаза повелителя мира оставались сравнительно молодыми, хотя и они как будто слегка поблекли, приобрели водянистый оттенок.

– Хорошо ли ты сыграл свою комедию? – вдруг спросил он.

Я ждал чего угодно: допроса, обвинений, угроз. Вопрос поставил меня в тупик.

– Хорошо ли ты сыграл комедию, учитель? – язвительно, почти зловеще повторил Август.

– О какой комедии ты говоришь, Цезарь? – сдерживая волнение, спросил я.

– Конечно, о комедии жизни… Она – главная в судьбе каждого человека. И она должна быть разыграна до конца.

Он надолго замолчал, продолжая глядеть как будто сквозь меня.

– Говорят, ты в последнее время увлёкся Сократом. Это правда, учитель? Чем же так привлёк тебя этот нищий и полубезумный старик, которому великие боги Олимпа представлялись универсальным разумом, высшим, всё оправдывающим смыслом? Неужели ты разделяешь его мысли о «даймонах»? Это же полная глупость – верить в богов, живущих в умах людей, направляющих течение человеческой жизни и действующих вопреки слепым законам человеческой природы! Ты считаешь, что Сократ пытался убедить всех в бессмертии души и так преодолеть ужас неизбежной смерти?

Начиная понимать, куда он клонит, я предпочёл молчать.

– Разве вера Сократа облегчила ему расставание с жизнью, когда неблагодарные сограждане заставили философа взять в руки чашу с цикутой? – упёр в меня свой водянистый взгляд Август, высоко вздёрнув брови.

– Сократ в своих поисках истины не был одинок, – просто сказал я. – Душа каждого человека, способного думать не только о хлебе и зрелищах, мается в несообразностях земной жизни и потому ищет у неба ответы на свой вечный вопрос о смысле существования человека.

Август продолжал:

– А ты не задумывался над тем, что Сократ выпил яд не из-за обвинений, предъявленных ему, а из-за своей вечно ворчливой жены… Как же её звали?

– Ксантиппа… – подсказал я.

– Да-да, именно, Ксантиппа… К счастью для мудреца, у него не было детей, этих главных предателей каждого родителя…

«Сейчас он точно заговорит о Юлии, о её беспутном поведении, так порочащем его великое имя», – подумал я, но Цезарь опять обманул мои ожидания.

– Все ищут в этой жизни что-то своё. Цари – власти, воины – славы, поэты и актёры – денег… Скажи мне, учитель, чего не хватает в жизни мудрецам?

– Любви… – неожиданно вырвалось у меня.

– Любви? И это то, чего ты ищешь? – В его лице промелькнуло что-то похожее на удивление.

– Нет, Цезарь. Мне поздно думать о любви.

– Чего же ты хочешь?

– Власти над собой… – сказал я о сокровенном.

Август окинул меня оценивающим взглядом позеленевших глаз и сказал угрюмо и обречённо:

– Этой власти достичь всего труднее…

Разговор, похоже, утомил его и не принёс успокоения.

Я чувствовал себя обманутым. Мне ничего не поставили в вину, и я не сумел оправдаться.

Наступила тяжёлая и долгая пауза.

Цезарь поднялся из-за стола, привычным движением расправляя складки на тоге, прошествовал мимо меня к выходу. Впервые я заметил, что он ниже меня ростом. На колеснице триумфатора и на Форуме он казался, куда выше и стройнее. Этому всегда способствовала горделивая посадка головы и величественная осанка, от которых теперь не осталось и следа. Повелитель мира ссутулился, стал похож на обычного старика, мечтающего только о том, чтобы все оставили его в покое.

У дверей он остановился, сказал, не оборачиваясь, буднично и просто:

– А ведь это ты, философ, совратил мою дочь… – и вышел из комнаты.

Я надолго остался в комнате один.

Дверь распахнулась. Вошел раб с подносом, на котором стояла чаша.

«Комедия должна быть разыграна до конца…»

Первый раз я мысленно умер, узнав о гибели родных, убитых по приказу самозванца. Второй раз, познав бесчестие поражения в битве с Вентидием Басом. Согласившись нести голову убитого царевича Пакора, я умер в третий раз. В четвёртый, когда отступился от веры отцов и склонил голову перед римскими богами… Став рабом, я десятки раз грезил о самоубийстве как о единственном спасении…

Прав Сократ: духовная смерть страшнее смерти телесной. Мне нужно было пройти через все испытания, пережить годы смирения, унижения и самопознания, чтобы понять это.

В чаше темнело вино. Оно, как воды реки мёртвых, не отражало свет. А может быть, это в моих глазах на миг потемнело в предчувствии конца? Чтобы сбросить с себя это наваждение, я подошёл к оконцу.

Я давно заметил особенность римского неба: перед самым рассветом приобретать цвет моря, в котором чёрная и синяя краски перетекают друг в друга, сливаются, смешиваются, и так до тех пор, пока синяя полностью не вытеснит чёрную. Словно богиня возмездия Немезида – дочь Вечной Ночи вдруг сбросила свою мрачную накидку и взамен надела синюю тогу надежды…

Но эта надежда была уже не для меня.

Я вернулся к столу с одиноко стоящей на нём чашей.

Говорят, что в последний час люди вспоминают ушедших: друзей, отца и мать, всех тех, с кем предстоит им встретиться в загробном мире.

Но перед моим мысленным взором предстала Юлия. Именно она, беспутная и манящая, обнажённая, разгневанная и прекрасная, была послана мне, чтобы понять одну простую и неразменную истину.

Любовь, которая даруется человеку богами, возвышает душу, даёт возможность заглянуть в бессмертие. Именно любовь лишает человека страха перед смертью, даёт власть над собой, а значит, делает его подобным богам.

Как измождённый путник, нашедший в запекшейся от зноя пустыне спасительный родник, я улыбнулся нарождающемуся утру и взял чашу с цикутой…

Я – Джиллермо Рамон, старший сын и законный наследник Рамона Вифреда I, графа де Кердана. В тот день, когда я вступлю во владение нашим фамильным замком, селениями, землями и лесами вокруг него, к моему имени добавится латинская цифра «II», свидетельствующая, что в нашем роду с таким именем я – второй.

На золотом щите моего отца – четыре алых вертикальных полосы. Этой геральдикой наш хотя и не самый древний, но весьма уважаемый род обязан Гифреду эль Пилосу по прозвищу Гифред Волосатый, который храбро сражался с врагами в войске Карла Лысого – младшего сына франкского короля Людовика I.

Семейная легенда гласит, что в одном из сражений отважный Гифред был тяжело ранен, но до конца битвы не выпустил щит и меч из рук. После победы Карл Лысый, восхищённый мужеством Гифреда, приложил свою руку к его кровоточащей ране, а затем провёл ладонью по щиту, оставив на нём багряный след. Карл Лысый наделил доблестного воина графским титулом, отдал ему в дар освобождённую от мавров Барселону и благословил брак Гифреда Волосатого со своей дальней родственницей. От этого союза якобы и пошла наша династия, в которую теперь входят властители Кердани, Каркасона, Осоны, Безалу и графства де Ургель…

Однако, согласно хронике, мои предки были графами задолго до Карла Лысого, и Барселоной владел ещё отец Гифреда Волосатого – граф Ургельский Сунифред I…

Но легенда так красиво объясняла появление алых полос на щите нашего пращура, что ей хотелось верить. Мой отец любил повторять, что алые полосы олицетворяют не только пролитую в битвах кровь храброго Гифреда, но храбрость и мужество всех его наследников до скончания века, а значит, и мои доблестные качества, пока ещё не проявленные. Золотое же поле гербового щита свидетельствует о знатности и богатстве нашего рода, а также о его верности четырём христианским добродетелям – вере, справедливости, милосердию и смирению.

…Время, в которое Создатель сподобил меня родиться, не очень споспешествовало этим ценностям. И хотя сказания и баллады на пирах воспевали честь, благородство и жертвенность нашего рыцарства, но каждый раз, когда наступал период решительных действий во имя получения выгоды, на первый план выдвигались совсем иные качества: безжалостность к врагу, суровость к собственным подданным, желание единолично вершить судьбы войны и мира, жизни и смерти, не гнушаясь при этом хитрости и интриг.

Многие далеко не самые благовидные поступки моих сородичей объяснялись жестокой необходимостью борьбы с Кордовским халифатом. Это государство неверных, пусть и распавшееся на эмираты, продолжало владеть основной частью Иберийского полуострова и представляло реальную угрозу если не для всего христианского мира, то уж точно для нашего графства, непосредственно граничившего с ним.

Все эти обстоятельства, несомненно, наложили отпечаток на характер моего отца. Он обладал свирепым и неукротимым нравом, любил охоту и пиры.

Отец храбро сражался с маврами и с соседями, вёл разгульную жизнь, пока не связал себя узами брака с моей матерью – Беренгелой, младшей дочерью графа де Ургеля. Мать, если судить по её портрету, была настоящей красавицей. По словам тех, кто её знал, она отличалась кротостью, смирением и редкой набожностью.

Её смерть в момент моего рождения, в ночь накануне Богоявления, очевидно, произвела на отца такое сильное воздействие, что он, прежде довольно небрежно исполнявший Христовы заповеди, несколько лет после матушкиной смерти жил наподобие монаха-затворника, под кожаным камзолом носил железные вериги, а в дни поста неистово истязал себя плетью, замаливая неизвестные мне грехи.

Годы моего раннего детства я почти не помню.

Когда мне исполнилось шесть лет, отец отвёз меня в Риполь к своему кузену Вифреду – епископу Жироны, Безалу и Каркасона.

– Ты, ваше преосвященство, лучше сможешь воспитать сироту и привить ему страх Господень, – сказал отец, когда мы предстали пред светлыми очами дядюшки-епископа.

– Блажен всякий боящийся Господа, ходящий путями Его! – нравоучительно сказал епископ и тут же добавил: – Ты правильно сделал, Рамон, что вовремя вспомнил о страхе Господнем и привёз сына ко мне. Однако одним страхом пред гневом Вседержителя, присущим людям со дня грехопадения, греховного начала в себе не укротить. Надобно ещё и смирение. И тебе, дорогой братец, сие должно быть лучше других ведомо…

Епископ поманил меня к себе. Я боязливо приблизился. Он ласково заглянул мне в глаза, погладил по чёрным кудрям, а после неожиданно легко вскинул на руки, прижал к своей груди. От его мягкой, бархатной сутаны пахло какими-то неизвестными мне ароматами.

Отец источал совсем другие запахи: кисловатого с горчинкой домашнего вина, солоноватого и терпкого пота. К ним примешивались стойкие запахи псарни и конюшни. Отец считал, что ничем иным от настоящего мужчины пахнуть и не должно.

– Слушайся его преосвященство, Джиллермо. Он тебя худому не научит, – непривычно тихо и даже умиротворённо сказал он.

– Ты, Джиллермо, можешь звать меня просто – падре, – улыбнулся мне епископ. – Договорились?

От него веяло таким спокойствием и добротой, что и я улыбнулся, хотя ещё минуту назад мне и представить было страшно, как останусь один, без отца, в незнакомом месте.

Наутро отец со своей свитой покинул Риполь.

Я остался жить в монастыре Святой Девы Марии под покровительством дядюшки-епископа. Здесь, среди пологих живописных склонов каталонских Пиренеев, и прошли годы моего детства и отрочества.

Монастырь в Риполе своим появлением обязан Гифреду Волосатому.

Он куда более напоминал крепость, нежели обитель Божию. По сути своей монастырём-крепостью он и являлся, ибо хотя в первые годы правления графа Гифреда между христианами и маврами сохранялся мир, но этот мир всегда оставался зыбким, ненадёжным.

Словно предчувствуя лихие времена и опасаясь новых набегов неверных, граф приказал обнести двухэтажный монастырь, возведённый в романском стиле, высокой крепостной стеной из прочного красного кирпича. Пятиметровая глухая стена и глубокий, наполненный водой ров у её основания делали обитель воистину неприступной твердыней.

В 888 году от Воплощения Господня монастырь освятили, и граф Гифред в знак высшего доверия и особой благосклонности к этой святыне отдал в монахи своего недавно родившегося сына Радульфа, который впоследствии стал его настоятелем.

Спустя некоторое время граф передал монастырю право собирать налоги, выплачиваемые жителями двух окрестных селений и доходы от городского рынка. Кроме того, монастырь получил иммунитет в рассмотрении дел об убийствах, грабежах и прочих преступлениях, совершаемых на его территории, а также возможность свободно выбирать себе аббата согласно бенедиктинскому уставу.

За эти щедрые деяния монастырская братия денно и нощно призывала покровительство Божьей Матери на голову своего благодетеля и на его владения.

По молитвам ли святых отцов или по стечению обстоятельств, но мирная жизнь в графстве продолжалась почти два десятилетия. Однако в 897 году новый правитель Лериды король мавров Лубб II ибн Мухаммад во главе многотысячного войска вторгся в земли Барселоны.

Одиннадцатого августа того же года у крепости Аура он вызвал на поединок графа Гифреда и нанёс ему копьём смертельную рану. В тот же день милосердный Господь прибрал душу моего доблестного предка к себе, а его бренное тело перевезли в Рипольский монастырь, где и похоронили.

К гранитной усыпальнице графа Гифреда в главном соборе монастыря, поражающем взор своими невиданными размерами и мрачным величием, уже на второй день моего пребывания в Риполе привёл меня падре, дядюшка-епископ.

Благоговейно взирая на красный, отшлифованный камень гробницы с выбитым на нём именем графа-основоположника, он и поведал мне историю этого святого места, помнящего и благочестивого аббата Оливу, и нашего общего предка графа Мирона II, много сделавших для благоустройства и украшения обители. Именно в правление последнего перестроили главный собор, были возведены епископские палаты, расположенные слева от него и выходящие окнами на патио – открытый четырехугольный двор с благоухающим цветником и бьющим в его центре святым источником.

В этих палатах мне была отведена отдельная комната, а для присмотра приставлен молодой послушник по имени Себастиан. Этот малый, расторопный и старательный во всех житейских и бытовых вопросах, как выяснилось довольно скоро, никуда не годился в роли наставника в науках.

Он по приказу дядюшки взялся было обучать меня богословию и латыни, но не преуспел в этом занятии. Язык древних римлян и Святого Писания в его переложении был настолько примитивен, что дальше написания алфавита, зубрёжки «Молитвы Господней» и «Ангельского приветствия» дело у нас не пошло.

Впрочем, Себастиан исправно сопровождал меня на заутреню, обедню и повечерия (от необходимости простаивать на часах и канунах падре меня милостиво освободил), но куда более охотно Себастиан разглядывал со мной древнюю рукописную Псалтырь, листы которой сделаны из тончайшей кожи ягнёнка, вылощенной пемзой и умягчённой меловым раствором.

Поля этого фолианта, заполненного священными текстами, испещряли диковинные цветные рисунки. Мы любили разглядывать загадочные изображения ящеров с птичьими хвостами, людей с двумя горбами и конскими головами, зебровидных драконов с львиными гривами и прекрасноликих морских сирен, хищных грифонов и мерзких химер. Каждый из листов венчали заглавные буквицы, перевитые змеями и виноградными лозами. При этом Себастиан без устали рассказывал мне сказки и легенды про отважных рыцарей и короля Артура, про прекрасных дам и похищающих их огнедышащих драконов, про плетущих козни злых колдунов и хитрых ведьм…

Но более всего Себастиану нравилось играть со мной в салки и мяч на специально отведённой для таких занятий площадке за стенами монастыря.

Спустя несколько месяцев дядюшка проэкзаменовал меня по латыни и ужаснулся результатам. Он строго отчитал послушника за нерадивость, а мне принялся мягко внушать:

– Ты не должен быть глух к постижению языков, Джиллермо. Тот, кто глух к своему родному языку и к языкам других народов, многого в жизни не добьётся!

– Зачем мне эта противная латынь, падре? Я не собираюсь стать монахом! Я буду рыцарем, как мой отец! – гордо заявил я.

– Латынь, мой мальчик, настоящему рыцарю вовсе не помеха… Как, впрочем, и другие языки. – Тут дядюшка едва заметно улыбнулся. – Вот послушай-ка…

Он взял в руки лютню и запел. Голос у падре был низкий, приятный для слуха, и, хотя смысл песни остался непонятен, так как язык её был мне незнаком, песня меня заворожила.

– Падре, о чём эта песня? Кто её сложил? Вы знаете это? – вопросы посыпались из меня, словно из рога изобилия.

Дядюшка, довольно улыбаясь, ответил:

– Эту балладу написал самый настоящий рыцарь – храбрый герцог Гийом Аквитанский, который называет себя трубадуром. Она написана на языке Прованса, откуда герцог родом. Язык этот зовётся окситанским или провансальским…

– В ней поётся о рыцарях?

– Чтобы понять эту балладу, тебе надо выучить провансальский язык, – засмеялся дядюшка.

– Выучу, выучу! – заверил я. – Только переведите мне скорее, что вы сейчас пропели…

– Хорошо, переведу. Но запомни: настоящий рыцарь выполняет свои обещания. – Дядюшка вновь запел, но теперь уже на родном, на каталонском:

– А дальше, что же дальше, падре! – с нетерпением воскликнул я.

– Дальше ты переведёшь сам, как только одолеешь язык оригинала… – подогрел он мой интерес.

– Как же я выучу этот непонятный язык?

– Я стану учить тебя, мой мальчик… – пообещал дядюшка.

Он вообще был необычным епископом. Помимо игры на лютне, знания многих европейских языков и арабского, он был сведущ в тайнах врачевания ран, в перемещении звёзд на небосводе, в искусстве плавки металла, в садоводстве и виноделии, но самое удивительное для меня – в воинском деле. Хотя это последнее умение дядюшка почему-то тщательно от меня скрывал.

Однажды, исследуя помещения епископского дома, я проник в кладовую и обнаружил там дорогие рыцарские доспехи с золотой и серебряной насечкой. Здесь же находились кольчужная рубаха и такие же сплетённые из стальных колец штаны, отполированные до блеска наколенники и налокотники. Всё это было в таком виде, как будто их только вчера изготовил кузнец-умелец из Толедо. В кладовой также хранился и целый арсенал вооружения, готовый к немедленному применению: обоюдоострые мечи, кинжалы, тяжёлые боевые топоры, копья и самострелы…

Об увиденном в кладовой арсенале я промолчал, но именно с той поры стал примечать, что дядюшка-епископ с особым интересом наблюдает за нашими с Себастианом упражнениями на деревянных мечах и как будто невзначай даёт весьма дельные советы по отражению того или иного выпада.

Время от времени дядюшка куда-то уезжал из монастыря в сопровождении отряда наёмников-норманнов. Тогда же из кладовой исчезали рыцарские доспехи и часть оружия.

Возвращался он, как правило, через несколько дней и непременно уединялся в домовом храме, где подолгу молился, распластавшись на каменном полу перед деревянным распятием Спасителя.

Именно в эти дни в погребах монастыря точно по мановению волшебной палочки появлялись бочки с вином и головы сыра, в амбарах – мешки с зерном, на конюшне ржали чужие кони, а в хлеве мычали коровы и блеяли овцы…

Немного повзрослев, я как-то спросил у дядюшки-епископа:

– Откуда эти щедрые дары?

Его ответ противоречил прежним наставлениям:

– Многие знания умножают печали, Джиллермо…

В первые годы моей жизни в Риполи отец навещал меня. Впрочем, приезжал он нечасто и гостил недолго.

В каждый свой приезд он первым делом окидывал меня с головы до пят оценивающим взглядом, словно видел впервые, и задавал одни и те же вопросы:

– Как тебе тут живётся, сын? Нуждаешься ли ты в чём?

Едва дослушав рассказ о том, что случилось за время нашей разлуки, он трепал меня по голове тяжёлой рукой и отправлялся с дядюшкой-епископом в зал приёмов, где за закрытыми дверями они пировали всю ночь и вели долгие, задушевные беседы.

Лишь изредка мне позволялось разделить с ними трапезу, и тогда я, забыв о еде, ловил каждое слово, сказанное отцом и моим благодетелем.

В канун моего пятнадцатого дня рождения, в январе 1096 года от Воплощения Господня, отец явился в монастырь и сообщил о своём намерении снова жениться. В жёны он избрал Бибиэну, дочь одного из своих вассалов – небогатого идальго. Девице ещё не исполнилось и двадцати.

Эту новость отец сообщил нам с дядюшкой в первые же минуты по приезде с таким непреклонным выражением лица, что было очевидно: решение о женитьбе он принял окончательно, и никаких возражений не потерпит, по крайней мере в моём присутствии.

Мы сидели в трапезной.

Взрослые говорили о соборе, состоявшемся во французском Клермоне, откуда падре недавно вернулся с известием о грядущем Крестовом походе.

Шла вторая неделя мясоеда, и на столе, помимо обычных, изрядно надоевших в Рождественский пост блюд с ячменной кашей и квашеной капустой с яблоками и жёлтой морковью, дымились на больших подносах сочные ломти жареной телятины и куски тушённого в кислом соусе ягнёнка. Чаши с мёдом, тарели с хлебом из муки тонкого, не монастырского помола теснили блюда с кругами козьего сыра, варёными яйцами и запечёнными куропатками. Местное вино, эль, сваренный по норманнскому обычаю, поданные к столу в больших кувшинах, предназначались дядюшке и отцу, а яблочный сидр – для меня.

Все эти годы я очень скучал по отцу, и теперь мне нравилось наблюдать, как он жадно, с удовольствием поглощает пищу, с хрустом перемалывая крепкими, желтоватыми зубами хрящи куропаток, как по-волчьи вгрызается в нанизанные на нож огромные куски сочного мяса, и золотистый, прозрачный жир стекает по его крепким, толстым пальцам. Отец привычно искал свободной рукой голову своего любимого испанского мастифа, чтобы вытереть ладонь о лоснящуюся шерсть и, не находя собаки, которую в монастырскую трапезную не пустили, вытирал руку о полу своего тёмного кафтана, мусолил пальцами и без того сальную густую растительность на лице, не забывая большими глотками отхлёбывать из массивного серебряного кубка мальвазию. Это выдержанное монастырское вино отец, в отличие от дядюшки, никогда не разбавлял водой.

Дядюшка увлечённо, словно читал проповедь с амвона, рассказывал о соборе, а отец умудрялся вставлять в его монолог свои вопросы и довольно едкие замечания.

– Столько людей собравшихся воедино не для того, чтобы убивать друг друга, а с благою целью – поговорить о служении Господу нашему Иисусу Христу, я, братец Рамон, до Клермона ещё не видел ни разу… – возвышенно произнёс дядюшка и, точно спохватившись, продолжал более сдержанно, но от этого не менее велеречиво: – Этот собор, несомненно, останется в веках! Тысячи рыцарей и их верных оруженосцев, десятки удельных государей и их вассалов приехали из разных концов Европы. Подумай только, одних епископов и аббатов насчитали более четырёхсот! Я не говорю уже о несметных толпах простолюдинов и разного нищего сброда, собравшегося на овернской равнине…

– Ну, скажем, на Лионскую ярмарку, ваше преосвященство, собирается люда ничуть не меньше… – усмехнулся отец.

– Не богохульствуй, братец. Одно дело – притащиться за сотню лье, чтобы прицениться к товарам и опустошить свой кошель, поглазеть на канатоходцев и послушать бродячих менестрелей, и совсем иное, чтобы увидеть его святейшество папу и воспринять вящее слово преемника святого Петра!

– О каком же из пап ты ведешь речь? – снова подал голос отец. – Неужели сам Климент III удостоил клюнийцев своим приездом?

Дядюшка слегка покраснел, пристукнул ладонью по столу и сказал строго:

– Не вспоминай, братец, об этом клятвопреступнике Виберто ди Пармо. Никакой он не папа, и даже имя «антипапы», коим называют его недалёкие глупцы, носить не смеет! Истинный папа, единственный подлинный представитель Бога на земле, это наш Урбан II! Да святится в веках имя его! – подавив минутную вспышку гнева, дядюшка снова заговорил спокойно и даже ласковее, чем обычно. – Ты знаешь, Джиллермо, – перевёл он на меня свой потеплевший взор, – я был знаком с его святейшеством ещё в бытность его приором Клюни. Тогда наш папа звался Одо де Шательон де Лажери. Свидетельствую перед Господом и людьми, что уже в ту пору он был выдающимся богословом, и убеждён, что именно ему, нашему святейшему папе Урбану, обязано клюнийское движение своими успехами в борьбе с противниками. При нём вернулась подлинная нравственность в жизнь монастырей, и в обителях нашего братства возродился строгий устав, завещанный благословенным Бенедиктом Нурсийским…

Дядюшка уже рассказывал мне, кто такие эти клюнийцы. Из его объяснения я хорошо усвоил, что главной целью приверженцев этого нового движения было стремление сделать монастыри независимыми от власти государей, на чьих землях они находились. Также предлагалось освободить их от власти епископов, этими государями назначенных. Клюнийцы требовали запрещения симонии, то есть продажи и покупки церковных должностей, введения строгих аскетических правил, в том числе и неукоснительного соблюдения целибата.

Отец с лёгкой иронией спросил:

– Прости меня, мой дорогой епископ, но я никак не пойму, как ты – прямой потомок Гифреда Волосатого, облагодетельствовавшего это святое место, сделался вдруг клюнийцем? Это ведь с твоей стороны, прошу не гневаться на мои вольные речи, выглядит просто неразумным… Объясни мне, невежде, как ты сможешь управлять обителями своей епархии, если они вдруг перестанут следовать твоей воле, а станут напрямую подчиняться папе Урбану?

Дядюшка отпил немного мальвазии из кубка и парировал тираду отца так, как он умел это делать – назидательно-примиряюще:

– Мир, в котором мы по воле Божьей коротаем свой век, меняется, любезный братец. И мы, грешные, должны меняться вместе с ним, если не хотим остаться на обочине жизни. Разве ты не видишь, что сегодня европейским государям уже не совладать по одиночке с теми опасностями, которые всем нам грозят? Только единая папская власть может способствовать объединению всех заинтересованных сословий пред лицом нынешних угроз, откуда бы они ни исходили… Собор в Клермоне показал это со всей очевидностью!

Отец спорить не стал. Состязаться с дядюшкой в красноречии ему было трудно, а вот на аппетит он никогда не жаловался. Взяв с блюда большой кус телятины, отец стал поглощать его, причмокивая, так жадно, словно не ел несколько дней.

А дядюшка, распаляясь от собственных речей всё больше и больше, продолжал проповедовать, обращаясь к нам обоим:

– Вы, дорогие мои родственники, даже представить себе не можете, как вдохновенно говорил в Клермоне его святейшество. Речь папы Урбана являла собой экспромт, навеянный свыше. Она была исполнена таких высоких чувств и слов, что никого не оставила равнодушным. Я запомнил её буквально дословно. Святейший папа сказал: «Мы должны оказать помощь Византии! Мы просто обязаны освободить Гроб Господень в Иерусалиме от персидского племени турок, убивающих наших братьев христиан, живущих на Востоке, разрушающих Божьи церкви и опустошающих само Царство Богово. Я обещаю каждому борцу за веру отпущение самых страшных грехов. Воинам, что падут в праведной борьбе с неверными, вечную награду на небесах. Не сомневаюсь, что наше храброе рыцарство одолеет сарацин! Всех, кто принял обет похода на Святую землю, всех победителей мусульман ждёт невиданное богатство! Лучезарные и плодородные земли Востока, пропитанные мёдом и млеком, Иерусалим – этот пуп мира, воплощение рая небесного на земле. Все, кто здесь горестен и беден, там будет радостен и богат! Вперёд – на Иерусалим! Так повелевает Господь!» – Дядюшка глубоко вздохнул, переводя дух, и завершил свою тираду патетически: – Толпа внимала папе как заворожённая, а когда его святейшество умолк, взревела тысячегласо, точно Иерихонская труба: «Так хочет Бог! Такова воля Господа!»

– Так хочет, Бог! Такова воля Господа! – зачарованный его рассказом, помимо собственной воли повторил я.

Отец как раз доел кусок телятины и захлопал в ладоши, отдавая должное услышанному:

– Да, ты прав, ваше преосвященство, блестящая речь, – сказал он, – но она хороша для толпы безродных нищих и тёмных селян. Неужели ты сам доподлинно веришь, что всё дело в помощи нашим братьям-христианам на Востоке? Это было бы слишком простым объяснением…

Дядюшка как будто только этого и ждал. Он отодвинул свой бокал в сторону, остерегаясь опрокинуть его, и демонстративно стал загибать пальцы на левой руке:

– У всякого явления, мой дорогой братец Рамон, есть несколько причин, и, думаю, найдётся ещё больше поводов. Так вот, первую из причин ты сам и назвал, вспомнив противоречия между святейшим папой Урбаном и тем клятвопреступником, чьё мерзкое имя мы условились за этим столом не упоминать. Как ты помнишь, эти противоречия в недалёком прошлом обострились до того, что явились поводом для похода германского императора Генриха IV на Рим. Они и по сей день не разрешены и продолжают сеять рознь между европейскими государями и служителями нашей Церкви. Так вот, предстоящий Крестовый поход и его высокие цели – прямой способ упомянутые противоречия если не решить разом, то хотя бы на время пригасить… Общий враг – лучший для этого повод! Но есть и иная причина для объявленного похода, которая представляется мне куда более значимой. Это очередная попытка преодолеть Великую схизму и вернуть православную Византию в лоно матери Римско-католической церкви. То, что не удалось сделать легатам папы Льва IX в 1054 году от Рождества Христова путём уговоров, нынче при помощи крестового похода желает добиться папа Урбан II. Он уверен, что прибытие под стены Константинополя мощной рыцарской армии убедит императора Алексея Комнина оказать необходимое давление на несговорчивого патриарха Николая III Грамматика и склонить его к необходимым уступкам…

– Что ж, ваше преосвященство, твои доводы звучат убедительно. Но убедительно скорее для клира, нежели для знатных сеньоров и благородных рыцарей. Я верю, что уважение к папскому слову, вполне вероятно, побудит пойти в поход некоторых из владельцев мелких феодов да, может быть, сотню-другую фанатиков и, более того, молодых романтиков, грезящих, подобно нашему Джиллермо, о доблести, о подвигах и славе. – Тут отец заговорщицки подмигнул мне и продолжил излагать свои аргументы: – Согласен и с тем, что можно сказками о молочных реках с кисельными берегами и грёзами о вечно цветущих райских садах соблазнить в поход на Восток толпы голодранцев и бродяг, готовых верить во что угодно, только бы им пообещали сытную еду и одежду без заплат. Но мне трудно даже представить, чтобы великие государи и другие мудрые мужи согласились на это безрассудное предприятие, не имея к тому собственных побуждений и веских причин. Уж я-то хорошо помню, что сосед наш, граф Раймунд Тулузский, двадцать лет назад долго не поддавался на посулы, как елей источаемые папой Григорием VII, зовущие французов включиться в реконкисту. Думаю, и ты помнишь, что храбрый Раймунд и пальцем не пошевелил, чтобы начать священную войну с сарацинами только ради обещания получить немедленное отпущение всех грехов. Он не покинул Тулузу, пока папа не посулил, что земли в Испании, освобождённые от неверных, тут же перейдут в его, Раймунда, единовластное владение…

– Да, я помню о подвигах графа Раймунда, – чуть заметно улыбнулся дядюшка. – Он на деле доказал свою верность Святому Кресту, разбив мавров в битве при Барбастро, и я рад тому, что именно он возглавит рыцарей юга Франции в предстоящем походе на Восток. Относительно твоих предположений о причинах, побудивших графа на столь решительный шаг, думаю, таковые в самом деле имеются. – Падре с важным видом загнул третий палец на левой руке. – И тут ты, брат мой Рамон, совершенно прав, полагая, что у каждого из сеньоров, согласившихся отправиться освобождать Гроб Господень, есть свои интересы. Но важно то, что они пока совпадают с интересами папского престола…

– Главное – не дать разрастись смуте в европейских владениях и отрядить наиболее буйных смутьянов в дальний и опасный поход, из которого обратно вернутся немногие… – на лету подхватил отец.

– Приятно говорить с умным собеседником, – улыбнулся дядюшка и, обращаясь ко мне, наставительно заметил: – Учись у своего отца, мой мальчик. Он умеет зрить в корень! – Он снова перевёл взгляд на отца: – Знаешь, братец, по пути в Клермон мне три раза преграждали путь вооружённые шайки. Да-да… Два раза это были простолюдины, а однажды – рыцари! И если бы не грозный вид моих норманнов и наше численное превосходство, я не уверен, добрался бы я до цели моего путешествия… Более того, на соборе многие знакомые приоры и епископы, а также владельцы замков сетовали, что разбойники совсем распоясались. Они уже давно не щадят ни поместья, ни монастыри. А чему тут удивляться? Ты же знаешь про новый закон о наследовании феода старшим из сыновей? Так вот, он многих младших отпрысков старинных рыцарских родов сделал безземельными. Скажи мне, что остаётся делать тому, кто родился рыцарем и ничего не умеет, кроме как воевать? Только взяться за оружие, чтобы раздобыть себе средства к существованию… За три «тощих года» к таким безземельным сеньорам примкнули разорившиеся вилланы и ремесленники. К северу от Тулузы, говорят, шайки насчитывают уже по нескольку сотен человек. Ещё немного, и они начнут штурмовать королевские замки! Вот потому-то наш мудрейший папа Урбан и рассудил, что нищей рыцарской вольнице и взявшейся за вилы голытьбе надо поскорее найти новое поле для ристалищ, и предпочтительнее, чтобы оно располагалось как можно дальше от Европы!

– Это разумно, – кивнул отец.

– Ну и, наконец, идея предстоящего похода хороша тем, что каждому из его участников открывает возможность изменить свою судьбу: погибнуть с честью за благое дело или приобрести новые плодородные земли, завоевать богатство и титулы, бессмертную славу… – заключил дядюшка, прикрывая правой ладонью четыре загнутых пальца левой руки. – Скажи, брат, разве всё это не заманчивый повод для того, чтобы оставить родные места и отправиться в путь?

Отец задумчиво покачал головой, а дядюшка поправил на среднем пальце массивный золотой перстень, являющийся знаком его духовного сана, поднял свой кубок и предложил:

– Возблагодарим же Господа нашего и его наместника на земле святейшего папу Урбана за столь выдающуюся идею! За успех святого дела!

Отец последовал его примеру, но, прежде чем пригубить вино, осторожно поинтересовался:

– Ты полагаешь, ваше преосвященство, что и мне надо собираться в поход во имя Господа нашего?

Я замер в ожидании. Если отец поедет на Восток, он, конечно, возьмёт с собой и меня. И тогда мечты о ратных подвигах, которые давно туманили мою голову и заставляли чаще биться сердце, непременно исполнятся.

– Тебе незачем куда-то ехать, мой брат! – заверил дядюшка отца. – Его святейшество папа Урбан в Клермоне подтвердил милость, дарованную испанским дворянам святейшими папами Александром II и Григорием VII. Участники реконкисты от Крестового похода на Восток освобождаются, ибо уже совершают свой Крестовый поход. Окончательная победа над маврами на благословенной испанской земле значит для святой Христовой церкви ничуть не меньше, чем освобождение Гроба Господня в Иерусалиме!

– Так, значит, наши рыцари не поедут освобождать Иерусалим? – разочарованно вздохнул я.

Отец, напротив, не скрывал своей радости:

– Хвала Всемогущему Господу и папе Урбану! И тебе хвала, дорогой мой епископ, за столь приятную новость! – Он в несколько глотков осушил свой кубок, утёр усы и бороду и заявил: – Ну, теперь я спокойно смогу заняться свадебными хлопотами. Рад, что мне не придётся надолго оставлять мою прекрасную избранницу. Так что ты скажешь о моей грядущей женитьбе, ваше преосвященство?

– Давай, братец, поговорим об этом после, – мягко остановил его дядюшка.

Я понял, что пора откланяться, и поднялся из-за стола.

Дядюшка, перекрестив, отпустил меня.

У самой двери до моего слуха донеслись негромкие, но внушительные слова дядющки-епископа:

– …понимаю твой страстный порыв, братец Рамон, однако помни, чему учит святая церковь: слишком пылкая любовь к молодой жене уже есть прелюбодеяние! Прошу, образумься и не ставь плотские устремления выше спасения своей души…

Я затворил за собой дверь. Из-за неё долетел сердитый отцовский возглас:

– Сколько можно петь одну и ту же песню: плоть, сладострастие, греховность человеческой природы? Оставь эти сказочки для глупых девиц, пришедших на первое причастие, или… для моего Джиллермо!

Свадьба отца и Бибиэны состоялась в конце второго месяца весны, когда в садах графства уже отцветали персиковые деревья. Мы с дядюшкой в этом торжестве не участвовали.

Дядюшка сказался больным, а одного меня не отпустил, ссылаясь на то, что поблизости замечены мавританские отряды, к тому же обострились отношения с соседним Руссильоном – того и гляди, начнётся война…

Напрасно я убеждал его, что мне не страшны никакие мавры и руссильонцы, что я уже отлично держусь в седле, неплохо владею мечом, а в стрельбе из арбалета не многие из его наёмников могут состязаться со мной.

Дядюшка остался непоколебим.

Поразмыслив, я догадался, что истинной причиной отказа от участия в свадебной церемонии явилась вовсе не болезнь дядюшки-епископа (он всегда отличался отменным здоровьем) и даже не опасная дорога в Кердань – мой благодетель просто не одобрял нового отцовского брака. Будучи человеком прямодушным, он не желал лицемерить, провозглашая здравицы на праздничном пиру, и посчитал разумным уберечь меня от неловкости, неизбежно возникающей в ситуациях, когда мачеха немногим старше пасынка…

Моё знакомство с Бибиэной состоялось в середине лета.

К этому времени граф Гислаберт Руссильонский заключил с отцом мир, по которому уступил ему владение монастырём Сан-Мигель-де-Куша. Этот монастырь располагался на важном перепутье и позволял отцу контролировать земли к юго-западу от Кердани.

Отец, возвращаясь после успешных переговоров с руссильонцами, заехал в Риполь и настоял, чтобы я отправился к нему погостить.

Я с радостью поехал на родину, где не был около десяти лет.

Всю дорогу я с нетерпением ждал встречи с родным замком.

Мои далёкие предки возвели его на месте бывшего римского укрепления времён войны с кантабрами. Старую, ещё римскую кладку по всему периметру укрепили, надстроили стены и возвели пять оборонительных башен, вырыли глубокий ров вокруг замка и заполнили его водой. Сделано это было настолько добротно, что многие столетия наш замок считался неприступной твердыней. По крайней мере, в моей детской памяти он оставался именно таким – самым мощным из всех замков, какие есть на свете.

Однако при новой встрече с родовым гнездом меня ждало разочарование: замок как будто съёжился, стал меньше. То ли крепостные стены вросли в землю, то ли ров обмелел…

Я хмуро озирал родные места. Во всём виделся упадок. Лачуги селян, их огороды и сараи, лепящиеся вокруг замка, поражали взор своей неухоженностью и нищетой, по крайней мере они показались мне таковыми после Риполя.

Старая римская дорога, ведущая к главным воротам замка, была вся в выбоинах и рытвинах. В двух местах её преграждали глубокие лужи, в которых неподвижно, как древние статуи, лежали грязные свиньи, даже не тронувшиеся с места при нашем приближении. Цепи подъёмного моста заржавели, как будто ими давно никто не пользовался, да и сами главные ворота замка, над которыми красовался наш выцветший на солнце герб, обветшали…

У меня даже возникло ощущение, что это не наш, а какой-то чужой замок! И это ощущение больно отозвалось в моём сердце, засело в нём занозой.

Мы въехали во внутренний двор. Слуги высыпали навстречу нашей кавалькаде, но среди них я не отыскал ни одного знакомого лица, словно все, кто жил здесь во времена моего детства, разом испарились…

Отец словно угадал мои мысли, обернулся ко мне.

– Это новые слуги, Джиллермо, – пояснил он. – Бибиэна привезла их с собой, чтобы не чувствовать себя одиноко на новом месте. Да вот и она, моя голубка, собственной персоной! Смотри, встречает нас! – расплылся он в самодовольной улыбке. – Как же она красива, твоя новая мать!

Бибиэна, моя мачеха, ждала нас в глубине двора, у широкой лестницы, ведущей в главный зал замка.

Мы сошли с коней. Их тут же взяли под уздцы подбежавшие конюхи. Слуги разом примолкли, расступились, склонив обнажённые головы. Отцовские собаки на псарне почуяли хозяина и разразились разноголосым лаем и визгом.

Приблизившись к крыльцу, я наконец смог рассмотреть мачеху.

Гибкая и грациозная, она вполне соответствовала своему имени – Бибиэна, что значит – живая. Её ладную фигуру подчёркивало шёлковое платье бирюзового цвета, поверх которого было надето другое, из тонкого серого сукна – более просторное, с широкими рукавами до локтей. Оно ниспадало до земли длинным шлейфом. Накинутая на плечи алая вуаль с серебряным узором завершала наряд. Горделивая посадка небольшой, аккуратной головки, прекрасно гармонирующей со стройной, точёной шеей, бледное лицо, обрамлённое тёмно-рыжими локонами, собранными на затылке и запрятанными под алый колпачок, резные губы цвета спелого граната, тонкий, прямой нос с небольшими чувственными ноздрями…

Оглушённый, ошарашенный, я невольно замедлил шаг, ибо у меня перехватило дух и сердце в груди затрепетало пойманным и зажатым в кулаке птенцом.

Бибиэна в этот миг показалась мне совершенной. Она была краше всех немногочисленных женщин, которых я прежде встречал, изображения которых видел в книгах. Столь прекрасные лица обычно изображают у ангелов, и моя мачеха показалась мне именно таким неземным, одухотворённым созданием.

Отец успел обогнать меня на несколько шагов, прежде чем я опомнился и устремился ему вослед, пытаясь унять охватившую меня дрожь.

Это безумие продолжалось всего несколько мгновений, пока я не встретился с Бибиэной взглядом.

От светло-серых, почти прозрачных глаз мачехи веяло неземным холодом. Этот стылый взгляд проник мне в душу, как стилет. К тому же левый глаз её слегка косил, и это вызвало у меня ещё более странное ощущение…

«Она ведьма!» – пронзила меня страшная догадка.

Отец подошёл к мачехе, крепко обнял её, поцеловал в гранатовые уста. Отстранившись, кивнул в мою сторону:

– Позволь, дорогая жёнушка, представить тебе Джиллермо, моего сына и надежду нашего графства.

– Здравствуй, Джиллермо. Милости просим к нам! – елейно улыбнулась Бибиэна, но глаза её остались холодными.

Меня покоробило это «к нам», как будто я приехал не к себе домой. Я в надежде взглянул на отца, но он как завороженный продолжал любовно таращиться на Бибиэну, словно ему было всё равно, что она говорит, что делает – только была бы рядом.

Бибиэна подхватила его под локоть и повлекла за собой.

Я понуро поплёлся следом, уже жалея, что не остался в Риполе.

Главный зал замка, куда мы прошли, тоже изменился до неузнаваемости. Со стен исчезли охотничьи трофеи отца – головы вепрей и оленьи рога, вместо них новая хозяйка повесила французские гобелены со сценами рыцарских поединков и пиров. Старый, закопчённый очаг, у которого я любил сидеть в детстве, подолгу глядя на огонь, заменил новый, более объёмный камин, отделанный полированной гранитной плиткой. Та же плитка устилала пол. И только щит отца остался на своём привычном месте – на стене в дальнем конце зала, где на возвышении стоял стол, кресла хозяина, хозяйки и почётных гостей…

Мы ужинали втроём. Бибиэна держалась со мной приторно-ласково: она то и дело приказывала слугам подавать мне лучшие куски мяса и пирога.

После ужина мачеха сама проводила меня в отведённую комнату в главной башне.

Столь же предупредительна и внимательна ко мне, как в первый день, Бибиэна оставалась и во все другие дни моего пребывания в замке.

И всё же ощущение какой-то неясной тревоги, близкой опасности не покидало меня. Хотя я постепенно привык к её пронзительному взгляду, но, когда она как бы невзначай касалась моей руки, меня охватывал такой же душевный трепет, как в момент нашей встречи…

Повинно ли в том было её колдовство, но каждую ночь перед моими глазами маячило лицо мачехи, её стройная фигура, в ушах звучал её чарующий, как у сирены, голос. Меня терзали греховные помыслы о неизведанных тайнах обладания женщиной, о сладости плотского наслаждения, которое напрямую сплелось в моём воображении с манящим и пугающим образом Бибиэны.

Впервые ощутил я себя пленником греховного закона, о котором писал ещё блаженный Августин. Сердце моё яростно билось, грудь колыхалась, как меха кузнечного молота, стеснялось дыхание, на лбу появлялась испарина, мысли в голове путались… И даже молитва Спасителю не действовала, не приносила успокоения.

Дядюшка не раз говорил мне, что сладострастие из всех смертных грехов – высшее оскорбление Бога. Он приводил примеры из Святого Писания, из наставлений святых исповедников веры, убеждающие, что женщина – орудие совращения и дьявольского соблазна. Но, помня все слова моего духовника, зная наизусть все примеры грехопадений, я ничего не мог с собой поделать. Ощущая себя при этом падшей, бесстыдной, ничтожнейшей тварью, не понимая, как убежать соблазна и воспротивиться охватившему меня поистине ведьминскому дурману, всё же думал о Бибиэне неотступно…

В подобных греховных тенётах, опутавших мою неокрепшую душу, то грезящую о неизведанном телесном наслаждении, то истязающую себя самобичеванием и укорами, проводил я долгие ночные часы, ворочаясь на жёсткой и неудобной постели, и поднимался поутру разбитый и опустошённый.

Но желание снова увидеть соблазнительную Бибиэну, любоваться ею оставалось сильнее стыда. Смотреть на замужнюю женщину, к тому же – супругу собственного отца и при этом ощущать страстное, скотское, как сказал бы падре, желание обладать ею уже являлось неопровержимым доказательством принадлежности мачехи к отвратному ведьминскому племени. И всё же, терзаясь собственным бесстыдством и неведомо откуда взявшейся порочностью, я снова и снова искал встреч с ней…

Бибиэна, кажется, догадывалась о том, что со мной происходит, и как будто нарочно будоражила во мне низкие инстинкты. Она то кокетничала со мной, то была холодна и неприступна. Отец, ослеплённый любовью, не замечал ничего. Он как ни в чём не бывало веселился, пьянствовал со своими рыцарями-вассалами, ездил на охоту и в гости к соседям. Иногда брал меня с собой, но гораздо чаще оставлял в замке, предоставленного самому себе и моим греховным грёзам.

Коротая время и спасаясь от привязчивого полуденного беса, который, по рассказам Себастиана, подстерегает грешников именно в минуты безделья, я вслух читал Псалтырь, вручённый мне перед отъездом дядюшкой, или бродил по небольшому яблоневому саду, разведённому ещё моей матерью.

После смерти матери сад пришёл в весьма запущенное состояние. Теперь Бибиэна старалась привести его в порядок. Она наняла для этой цели садовника-баска, кряжистого, длиннорукого и, как чудище из легенд, густо заросшего жёсткими чёрными волосами. Он был дик и молчалив, но трудолюбив и упорен. Я наблюдал, как он взрыхляет землю под фруктовыми деревьями, острым ножом с серповидным лезвием ловко срезает сухие ветки. А когда и это занятие мне наскучивало, я охотился на ворон. Этих горластых и наглых птиц невероятно много кружило над свалкой отходов, расположенной под северной стеной замка в глубоком овраге.

За крепостной стеной располагался барбакан – внешнее укрепление, предназначенное для вылазок в тыл врагу, атакующему замок. Барбакан находился в полуразрушенном состоянии – им уже давно никто не пользовался, но в качестве укрытия для охотника он вполне годился, да и свалка, куда слетались вороны, отсюда была как на ладони. Притаившись за зубцами барбакана, я обычно и высматривал свою добычу. Небольшой арбалет, которым я пользовался довольно искусно, всегда находился у меня под рукой, и редкий выстрел болтом – короткой и толстой стрелой со стальным наконечником – не настигал цели…

Чтобы добраться к барбакану, надобно было пересечь сад, отворить потайную калитку в крепостной стене, перебраться через крепостной ров по узкой и шаткой доске.

В тот памятный день, который перевернул всю мою последующую жизнь, я незадолго до полудня отправился поохотиться.

Почти миновав сад, я услышал чуть в стороне от моей тропы нечто похожее на сдавленный человеческий стон или приглушённый рык какого-то дикого зверя. Сердце моё сжалось от страха, но любопытство оказалось сильнее. Наличие арбалета придало мне решимости.

Уперев в землю стремя арбалета и наступив на него ногой, я двумя руками взвёл тугую тетиву и уложил болт в направляющий паз. Взяв оружие на изготовку, осторожно двинулся в сторону, откуда раздавался непонятный звук.

Крадучись, прошёл несколько рядов старых яблоневых деревьев и уткнулся в заросли маквиса – жестколистого вечнозелёного кустарника. Пробраться сквозь него бесшумно и остаться при этом незамеченным оказалось куда труднее, но мне это удалось.

Осторожно раздвинув густые ветки, я увидел перед собой небольшую, укромную лужайку, на которой копошилось какое-то странное животное.

Я не сразу понял, что это. На лужайке на четвереньках стояла обнажённая Бибиэна, а над ней нависал волосатый баск-садовник. Он раскачивался взад и вперёд, тяжело дыша, цепко сжимая бёдра мачехи в могучих, волосатых дланях. Широко открытые глаза Бибиэны горели безумным огнём, её прекрасное лицо искажала гримаса, а из груди вырывался тот самый звериный, утробный стон, похожий на рык, который и привлёк моё внимание…

Я несколько мгновений тупо глядел на происходящее, позабыв о всякой осторожности…

Этих мгновений хватило, чтобы меня заметили.

Взгляд Бибиэны вдруг скользнул по моему лицу, приобрёл осмысленность и налился злобой:

– Ах! Дрянной мальчишка! – вскрикнула она, пытаясь вырваться из лап баска. – Арратс! Хватай его!

Я отпрянул назад и бросился бежать, не разбирая дороги, рискуя наткнуться на ветки яблонь и выколоть себе глаза.

А вослед мне нёсся истошный вопль Бибиэны:

– Догони! Убей!..

Треск ломаемых веток и топот тяжёлых ног за спиной подстегнули меня.

Не помню, как я добежал до калитки в крепостной стене, как, сдвинув тяжёлый запор, выскользнул наружу и по пружинящей, шаткой доске перебежал через ров.

Здесь я перевёл дыхание. Первым побуждением моим было сбросить доску в ров и тем самым обезопасить себя, но это показалось мне трусостью, недостойной будущего рыцаря.

Только тут я вспомнил, что у меня в руках заряженный арбалет…

Кровь моего отчаянного предка Гифреда Волосатого взыграла во мне, пробудив решимость постоять за себя и за честь моего отца.

Широко расставив ноги для устойчивости, я поднял арбалет и изготовился к стрельбе.

Арратс разъярённым медведем вывалился из калитки и замедлил шаг, озираясь.

Запыхавшийся, в длинной рубахе, из-под которой торчали кривые и неожиданно тонкие для такого могучего торса ноги, он выглядел бы смешно, если бы не дикий оскал и большой садовый нож, зажатый в руке.

Увидев меня, баск издал воинственный клич своего племени и ринулся вперёд. Нас разделяло не более двух десятков шагов.

– Стой! – срывающимся голосом приказал я. – Стой, иначе умрёшь!

Но он уже вступил на доску, сразу прогнувшуюся под его тяжестью.

Я, почти не целясь, нажал на спусковой рычаг.

Глухо звякнула пружина спускового устройства. Выйдя из зацепа, щёлкнула тетива.

Болт вонзился баску прямо в кадык.

Арратс поперхнулся, выронив нож, схватился двумя руками за горло, точно желая вырвать стрелу. Кровь хлынула у него изо рта. Сделав ещё шаг, он покачнулся и тяжело рухнул в ров.

Вороны чёрной, гортанной стаей закружили над барбаканом.

Я стоял на краю рва и глядел на тёмную воду, в которой скрылось тело баска. Когда на поверхность с громким хлюпаньем вырвались пузыри воздуха, так, словно Арратс сделал свой последний выдох, до меня дошёл смысл произошедшего: я только что убил человека.

Все доводы разума, что этот подлый слуга хотел лишить меня жизни, что он, грязный простолюдин, только что прелюбодействовал с женой моего отца, своего сеньора, и уже по одному этому достоин смерти, моя душа принимать отказывалась. Она сжалась в комок, осознавая смертный грех, и точно окаменела, понимая, что никакими, даже самыми вескими причинами этот грех оправдать нельзя…

Конечно, мне уже приходилось убивать. Я даже гордился собой, когда мне удавалось сбить стрелой ворону на лету. Но подстрелить птицу – это совсем не то, что лишить жизни человека.

С детства я готовился стать рыцарем и, значит, убивать врагов, сражаться с равным тебе во время турнира – этого праздника мечей и копий, как пишут в рыцарских сагах, или сойтись с вооружённым до зубов неприятелем на поле брани. Это считалось доблестью. И совсем иное – в обычной жизни, взять и прикончить простого пеона или виллана, как ты его ни назови… Такое обыденное убийство никак не вязалось с представлениями о рыцарской чести и благородстве, которые я с младых ногтей в себе взращивал!

Но ещё ужасней было понимание того, что теперь мне неизбежно придётся совершить «убийство» иного рода – разрушить счастье моего отца, которого я искренне любил и почитал. Я осознавал, что горькая правда о той, кого он нежно называет «своей голубкой», сразит его в самое сердце.

При мысли об отце во мне вдруг вспыхнула ненависть к мачехе. Это ведь она, Бибиэна, повинна в случившемся! Эта проклятая ведьма (не зря же я сразу окрестил её так!) нарушила все заповеди, все семейные устои…

Греховная картина, которую я увидел на лужайке, вновь как наяву встала передо мной. Те непристойности, которые Бибиэна позволила себе с садовником, и с мужем-то делать непозволительно! Я читал в монастырской библиотеке наставления епископа Вормсского. Он ещё сто лет назад в своём «Декрете» налагал на всех слуг Божьих неукоснительную обязанность расспрашивать на исповеди у каждого женатого прихожанина, не совокуплялся ли он с супругой в положении наподобие собак. И если мирянин поступал вопреки запретам, то он должен был немедленно покаяться, а священнику следовало наложить на грешника епитимью в десять дней на хлебе и воде. Также «Декрет» запрещал близость с супругой перед родами или в воскресенье, требовал семи лет строгого покаяния для женщины, если она ведёт себя как похотливое животное и прибегает к запретным ласкам и ухищрениям, дабы муж благодаря дьявольским действиям больше её возжелал…

Какие могут быть ещё «ухищрения», я даже представить боялся. Моей стыдливости было довольно и того, что мачеха вытворяла с грязным баском!..

Но как об этом рассказать отцу? Какие найти слова, чтобы не разбить ему сердце? Бибиэна, конечно, станет всё отрицать, обвинит меня в наговоре и, что ещё хуже, скажет, что я сам домогался её! А что, если отец поверит ей? Она ведь будет права: я же испытывал к ней то самое complexion venerea – любовное переполнение, о котором предупреждал мудрый епископ Вормский…

Все эти мысли и чувства окончательно сбили меня с толку…

Ах, как я мечтал сейчас оказаться в Риполе, подальше от Бибиэны, от этого заполненного мутной водой рва, на дне которого лежит убитый мной баск! Тогда не пришлось бы испытывать судьбу и ничего не нужно было бы объяснять отцу, причиняя ему боль…

Я тяжело опустился на вывороченный из барбакана камень, обхватил голову руками и словно оцепенел, потеряв счёт времени.

Знакомый звук рога возвестил о возвращении отца. Он всегда трубил, приближаясь к замку.

Солнце клонилось к закату. Я поднялся с камня, заглянул в ров, боясь увидеть там всплывшее тело, закинул за спину арбалет и быстро пошёл, почти побежал в сторону главных ворот замка.

У подвесного моста я оказался, когда к нему подъехал отец со своей свитой.

– Много ли настрелял ворон, охотник? – весело спросил он, придержав разгорячённого коня.

Ответные слова застряли у меня в глотке. Я только развёл руками.

– Ну ладно, стрелок, – сказал отец, – расскажешь о своей охоте за ужином. Смотри не опаздывай!

Он пришпорил коня. За ним последовали его воины. Копыта их лошадей звонко процокали по мосту.

Я с тяжёлым сердцем поплёлся вслед за кавалькадой.

В замке, опасаясь встретиться с Бибиэной, я быстро поднялся в свою комнату.

Первым делом переоделся, ибо моя рубаха вся пропрела, издавая запах страха и отчаянья. Чувствовал я себя прескверно. Во мне теснили друг друга муки совести, праведное желание изобличить подлую мачеху и боязнь причинить боль отцу. Я никак не мог принять решение, как мне поступить: открыться или промолчать, сделав вид, что ничего не случилось…

Я завалился на кровать и пролежал без движения, пока меня не позвали к ужину.

За столом я пытался не смотреть в сторону Бибиэны, боясь её косящего ведьминского взгляда.

Она вела себя так же, как обычно: по-хозяйски распоряжалась сменой блюд, заигрывала с отцом и со мной была нарочито ласкова.

Трапеза близилась к завершению. Я с ужасом ждал отцовских расспросов, но ему было не до меня.

Бибиэна занимала всё его внимание. Она склонилась к отцу и что-то прошептала ему на ухо, косо поглядывая на меня. Я напрягся, не зная, что подумать.

А отец вдруг просиял, по-юношески вскочил со своего стула, порывисто обнял Бибиэну и громогласно объявил:

– Джиллермо, радуйся! У тебя скоро будет брат или сестра…

– Я уверена, Рамон, у нас обязательно будет сын, продолжатель твоего рода! – с вызовом заявила Бибиэна. – Я точно знаю, так оно и будет!

Она притянула голову отца к себе и впилась в его губы своими губами.

«Ещё неизвестно, от кого у тебя сын, ведьма!» – сцепил я зубы, чтобы не крикнуть это ей в лицо.

Но отец выглядел таким счастливым, что я опять промолчал.

– Надо выпить за моего будущего сына и твоего брата, Джиллермо! – радостно предложил отец. – По такому случаю, думаю, не грех достать из погреба лучшее вино…

– Принесите мальвазию, – тут же распорядилась Бибиэна.

Служанка бросилась исполнять приказание, а отец и мачеха стали весело обсуждать, какое имя дадут будущему ребёнку.

– Мы назовём его Рамоном, как тебя, мой повелитель… – нежно мурлыкала Бибиэна. – Представляешь, когда он станет графом, то будет зваться Рамон Второй!

– Нет, пусть сын будет Гифредом! – не соглашался отец. – Так звали моего предка, храброго Гифреда Волосатого… А ты что думаешь, Джиллермо, какого имени достоин твой брат? – попытался он вовлечь в разговор меня.

– Воля ваша, отец… – пробормотал я, пряча глаза.

– А не назвать ли нам его как тебя, Джиллермо? Пусть будет у нас в роду Джиллермо Третий!..

Мука – слушать отца и мачеху – казалась нескончаемой…

Наконец служанка принесла кувшин с вином. Она быстро наполнила серебряные кубки отца и Бибиэны. Мой же кубок был занят сидром.

Мачеха подала знак, и служанка принесла новый кубок, налила в него мальвазию и направилась ко мне.

Она не успела поставить бокал на стол, как любимец отца – мастиф по кличке Халиф, спокойно дремавший на своём привычном месте, справа от отцовского кресла, вдруг вскочил и своей угловатой головой толкнул служанку под локоть.

От неожиданности та ойкнула и выронила кубок из рук.

– Косорукая! – прошипела Бибиэна. Зрачок в её косящем глазе, устремлённом на меня, вытянулся и стал узким, как у гадюки.

– Простите меня, благородная сеньора… – залепетала служанка, поднимая упавший кубок. – Я сейчас всё исправлю…

– Не суетись! – приказал отец. – Халиф просто обожает мальвазию, и мы не станем в столь радостный день лишать его удовольствия…

Мастиф жадно слизал растёкшееся по гранитным плиткам вино. Уже через несколько мгновений пол возле меня блестел, как вымытый.

– Кончита, немедленно принеси молодому сеньору новый кубок! – строго приказала Бибиэна, но отец с улыбкой остановил её:

– Не беспокойся, голубка моя! Мы с Джиллермо выпьем за нового представителя нашего славного рода из моего кубка! Мы ведь одной крови! – Он сделал большой глоток вина и протянул кубок мне.

Я последовал его примеру. Вино было крепким, терпким, с лёгкой, чуть заметной горчинкой. Оно отличалось от монастырского вина, которое я попробовал в день конфирмации и в последующем вкушал во дни причастия и католических праздников.

– Отец, я очень рад, что у меня будет брат, – пробормотал я и, выдержав небольшую паузу, добавил: – Но я… я хотел бы поскорее вернуться в Риполь, чтобы продолжить учёбу… Если, конечно, вы разрешите…

Я страшился того, что отец станет меня удерживать. Но отец неожиданно легко согласился:

– Что ж, если нагостился, поезжай! Завтра утром тронешься в путь. Хосе с воинами проводит тебя…

Ночью я не мог заснуть. Меня терзали причудливые видения.

То из темноты выступал баск Арратс, держась за простреленное горло, пытаясь что-то сказать и захлёбываясь собственной кровью. То мерзко хихикала Бибиэна, похотливо потрясая обнажёнными грудями и стараясь прильнуть ко мне влажным и скользким змеиным телом. То вдруг бросался на меня Халиф и всё пытался лизнуть прямо в губы своим длинным розовым языком. И опять мерещилось искажённое злобой лицо баска, напоминающего вурдалака из рассказа Себастиана о мертвецах, которые приходят за душами своих убийц и мстят им…

Я, дрожа всем телом, прибавил огня в ночнике. Мне всё казалось, что кто-то пытается открыть ножом засов на моей двери. Несколько раз я вскакивал с постели, чтобы проверить его надёжность.

Часа через три после полуночи страшно завыла собака. Вой продолжался довольно долго и внезапно оборвался, и только караульные глухо перекликались на стенах замка…

Под утро, когда почти рассвело, я всё же забылся тревожным сном.

Меня разбудил стук в дверь и грубый, настойчивый голос Хосе – главного телохранителя отца:

– Молодой сеньор, вставайте! Пора в путь!

Отец вышел меня проводить. Выглядел он вовсе не таким счастливым, как вчера. Глядя в его хмурое лицо, я снова не решился открыться ему.

Прощание вышло скомканным.

Отец холодно, без обычного радушия обнял меня. Слуга подвёл коня и помог мне забраться в седло. Хосе и три воина на конях ждали меня у выезда из верхнего двора.

Шагом мы миновали пустой в этот ранний час нижний двор с расположенными на нём казармами для воинов, арсеналом, жилыми постройками для замковой обслуги, конюшней, амбарами и другими хозяйственными сооружениями. По узкому проходу между двух надвратных башен, соединяющихся над воротами в одну, выехали из замка на подъёмный мост. Сзади гулко громыхнула опускающаяся железная решётка – герса, как будто обрубая всё, что связывало меня с прежней жизнью.

Наши кони, не дожидаясь понукания, перешли на рысь, и вскоре замок остался позади.

Я поинтересовался у Хосе, скакавшего рядом:

– Хосе, скажи, отчего отец был так печален нынче?

Спросил и тут же осёкся – о таких вещах не принято спрашивать у слуг. Конечно, Хосе был не совсем обычным слугой. Сын кормилицы, «молочный брат» отца, он уже много лет возглавлял его личную стражу и всегда был в курсе всего, что происходит в замке и вокруг него. От природы молчаливый, Хосе умел хранить господские секреты.

Вот и сейчас он ответил мне не сразу, точно взвешивая, стоит ли вообще отвечать.

– Утром на псарне нашли труп Халифа, молодой сеньор… – наконец угрюмо пробурчал он.

– Халиф околел? Так это он так страшно выл ночью?

– Да, молодой сеньор. Жаль, славный был пёс… А умер в мученьях – весь пол захаркал кровью. Должно быть, съел что-то не то… Когда поднимали труп, чтоб унести на свалку, язык вывалился из пасти, чёрный, как горелая древесина…

– Его отравили?! – вырвалось у меня.

– Вряд ли… Кто бы дерзнул? Это ведь любимый пёс сеньора… – Хосе недоверчиво пожал плечами и больше не проронил ни слова.

Возвращение в Риполь не только не принесло ожидаемого успокоения, а заставило меня страдать ещё сильнее. Хотя и говорят, что юность глуха к упрёкам совести, я не находил себе места, переживая, почему так и не рассказал отцу о злополучном баске, не раскрыл ему измену Бибиэны?

Я ощущал грязь и мерзость в себе самом, словно внутри меня ворочается комок пиявок, которые присосались к стенкам моего желудка, раздулись от крови и никак не выходят наружу…

Мне до жути хотелось очиститься, исторгнуть из себя всю эту нечисть, и я понимал, что смогу это сделать, только исповедовавшись.

Однако решиться на это оказалось непросто.

Дядюшка, наверное, заметил, что со мной что-то происходит, но мудро не торопил мои откровения, ждал, пока я сам не расскажу ему обо всём. И хотя это случилось не на исповеди, но по сути своей исповедью стало. И не только моей…

Однажды пополудни мы с дядюшкой, пройдя в закрытый дворик, упражнялись в бое на мечах. Для подобных занятий, которые дядюшка стал практиковать со мной, когда я повзрослел, он снимал пилеолус – фиолетовую шапочку с маленьким хвостиком и шелковые одежды епископа и надевал холщовую тунику и кожаную безрукавку, становясь больше похожим на рыцаря, только состарившегося…

В руках у нас были затупленные боевые мечи, и это придавало учебной схватке сходство с настоящим боем.

Как я уже отмечал, дядюшка весьма искусно владел мечом, и мне, несмотря на гибкость и увёртливость, пришлось изрядно попотеть, отражая его мощные рубящие удары и внезапные колющие выпады.

– Используй в бою возможности обеих рук и всего тела, – успевал поучать он. – Защита, мой мальчик, конечно, необходима, но встречай своим клинком не клинок врага, а его кисть, запястье, а ещё лучше – глаза…

Впрочем, и самому дядюшке при всём его искусстве приходилось несладко: сказывался возраст, да и я за время тренировок успел в приёмах поднатореть…

Через четверть часа упражнений дядюшка остановился и предложил передохнуть. Тяжело опустившись на скамью, он сказал:

– Молодец, Джиллермо! Ты уже сможешь постоять за себя в бою!

Разгорячённый учебным поединком, я внезапно раскрыл свою страшную тайну:

– Падре, я – великий грешник! Я убил человека…

Дядюшка внимательно посмотрел на меня, нахмурился и жестом предложил присесть рядом. Я остался стоять и ещё раз повторил:

– Я убил человека, падре…

Это признание оказалось подобно заслонке в плотине: стоит её приоткрыть, и вода хлынет потоком. Вслед за первым откровением покаянные речи потекли из меня неудержимо. В один присест я выложил дядюшке всё, о чём думал в последнее время, что пережил в родительском замке: про Бибиэну и баска, про обманутого отца и про гибель верного Халифа…

Правда, раскаиваясь в собственных грехах, я, конечно же, согрешил вновь, осудив Бибиэну, виня её во всём случившемся.

– Она ведьма, ведьма, ведьма! – запальчиво твердил я.

Дядюшка, подперев щёку кулаком, исподлобья поглядывая на меня, выслушал мой монолог, не перебивая, но, едва я закончил, спросил с самым серьёзным видом:

– Так, значит, твоя мачеха – ведьма? А ты видел у неё на ноге шестой палец или горб на спине? А может быть, ты заметил жабьи перепонки между пальцами и чешую на груди? – Глаза у него лукаво блеснули.

Я нахмурился, заподозрив подвох:

– Нет, ни перепонок, ни копыт, ни хвоста у неё не было.

– Тогда никакая Бибиэна не ведьма, а, увы, обычная Евина дочь, – развёл руками дядюшка и уже без всякой насмешки заметил: – Впрочем, в каждой наследнице нашей матери-прародительницы гнездится плотская греховность. Всякая женщина по сути своей – орудие совращения. И уже только поэтому стоит её опасаться, будь она падшей или прикрывающейся благонравием. Опасайся каждую, Джиллермо, опасайся ничуть не меньше, чем если бы она оказалась настоящей ведьмой!

– Но эта Бибиэна, поверьте, падре, и без хвоста – ведьма! – стоял я на своём. – Из-за неё я убил человека!

– Об этом мы поговорим позже, Джиллермо! Ну а ведьма она или нет, не суть важно. Я хорошо знал двух виконтов Суинфредов – отца и деда твоей мачехи. Оба отличались редкой злопамятностью и мстительным нравом… Мачеха твоя, судя по всему, переняла от своих предков не самые лучшие черты… Значит, она станет мне мстить!

– Уже хотела меня отравить! Если бы не бедный Халиф…

Дядюшка покачал головой:

– Она желает тебе смерти не только как свидетелю её измены. Ты сказал, что Бибиэна вынашивает нового наследника твоему отцу… Но ведь ты знаешь закон: младшему брату никогда не стать хозяином Кердани, пока жив старший наследник – ты! Вот этого-то Бибиэна и не сможет тебе простить никогда! И если она начала действовать, значит, уже не остановится.

– Выходит, мне по-прежнему грозит опасность? – глухим голосом спросил я.

Дядюшка кивнул:

– О да, мой мальчик! Тебе надо остерегаться кинжала наёмного убийцы, а ещё пуще – яда… И вовсе не обязательно, что его подмешают в питьё или в еду. Я когда-то изучал яды. Их превеликое множество: белладонна, цикута, чёрная чемерица, цветы бегонии и порошок ртути… Я уже не говорю об арабских вытяжках из яда аспида или из пустынной гадюки, о разных мазях, одно прикосновение к которым приводит к окостенению членов и остановке сердца… Судя по тому, что случилось с псом, Бибиэна такие дьявольские снадобья готовить умеет…

– Что же мне делать, падре?

Он встал и обнял меня за плечи:

– Тебе надо поскорее уехать, дорогой Джиллермо, и уехать как можно дальше отсюда!

– Но куда я поеду, падре? Как мне дальше жить с грехом убийства?

Дядюшка отозвался словами из своего излюбленного Екклесиаста:

– Радуйся, юноша, молодости своей, и в дни юности твоей да будет сердцу благо; и ходи по путям, куда влечёт тебя сердце, и по зримым твоими очами, и знай, что за всё за это Бог призовёт тебя к суду…

Я не сразу понял смысл сказанного. Дядюшка пояснил:

– И я был юн, Джиллермо, и я ходил по путям, куда влекло меня сердце, забывая о суде небесном, и худое от плоти своей не отводил, уверовав, что молодость и густая шевелюра даются навечно… – Дядюшка провёл ладонью по своей лысой макушке, напоминающей спелую тыкву, и произнёс доверительно: – Я, мой мальчик, как и ты, не родился епископом и в свои молодые лета натворил много такого, за что мог бы считать себя грешником куда большим, чем ты.

Он неспешно осенил себя крестным знамением и продолжал:

– Ещё не зная мудрого Екклесиаста, узнал я на собственном опыте, что такое убить человека, что такое лжесвидетельствовать. Познал я и то, что женщина – горше смерти, ибо она – сеть, а сердце её – силки, а руки её – оковы, сковывающие мужчину…

Я осторожно перебил его:

– Падре, я помню все ваши наставления. Но что мне делать с болью, живущей в моём сердце?

– Сердце – орган сугубо женский, и если не научиться с младых ногтей, как бронёй, защищать его хладнокровием и бесстрастностью, настоящим воином никогда не стать… А я, сonfiteor – каюсь! – в твои лета обладал сердцем влюбчивым, открытым к жизненным радостям, и так же, как ты теперь, Джиллермо, мечтал стать рыцарем, не страшащимся ничего, кроме бесславия… Но мечты и реальность редко совпадают. Многие женщины в ту пору соблазняли меня, и сам я соблазнил многих, но не отыскал той прекрасной дамы, ради которой можно было бы умереть. Я пролил реки крови, и христианской – на благородных турнирах, и нечестивой – в сражениях, где собственноручно отправил в преисподнюю сотню врагов Господа нашего, но ничего не мог поделать со своим слабым сердцем, печалящимся о Страшном суде, где ждут таких, как я, грешников котлы с кипящей смолой и сковородки с раскалённым маслом… Все эти противоречия раздирали мне душу. Так же, как ты, я старательно каялся в грехах, но не находил покоя. Но однажды ночью явилась ко мне Sancta Maria! Матерь Божия говорила со мной! Она велела отправиться в паломничество на Святую землю… Не смея Ей перечить, я снял с себя рыцарские доспехи, надел рубище и вступил на корабль, плывущий в Латакию…

– Так вы видели Гроб Господень, падре?

Но он продолжал, словно меня не слышал:

– Десятки раз мог я утонуть в бурных морских водах, плывя на корабле. Мог быть поглощён Левиафаном, когда в шторм свалился за борт! Не единожды должен был умереть от жажды в сирийских песках или быть зарубленным каким-нибудь бешеным сарацином, из числа тех разбойников, что вечно караулят караваны паломников… Но всеблагой Господь не позволил этого! – вдохновенным голосом вещал он. – Блаженны плачущие, ибо утешатся! Я обрёл утешение, припав к Гробу Господнему в Иерусалиме, как к fons vitae – источнику жизни, и восстал другим человеком, и воссиял мне свет истины… Молитвы, вознесённые там, позволили мне приобщиться к чистоте и святости Спасителя, очиститься самому ото всего, что окружало меня в злом и суетном мире. Вернувшись в Барселону, я ушёл в монастырь…

– И стали епископом… – вырвалось у меня.

Дядюшка посмотрел на меня отстранённым взглядом человека, внезапно возвращенного в действительность из глубин памяти, и глубоко вздохнул:

– Нет, Джиллермо, не всё так быстро. В аббаты меня рукоположил твой прадед – граф Барселоны – через пять лет после моего пострига. А епископом сделал твой дед. Это он убедил короля Арагона произвести надо мной обряд инвеституры и передать мне епископский посох и этот перстень.

Дядюшка поглядел на массивный перстень, украшающий его руку, и усмехнулся.

– Должен признаться, что стоило это твоему деду немалых трудов и сто тысяч золотых суэльдо… – уже своим обычным, слегка ироничным голосом произнёс он. – Впрочем, не о том сейчас речь, мой мальчик. Я рассказал тебе свою историю только затем, чтобы ты понял – бывают путешествия, которые столь же полезны душе человека, как красивые пейзажи благотворны для его глаз, а молитвы и песнопения для его ушей. Так вот, мой дорогой Джиллермо, если ты отправишься в Крестовый поход, объявленный святейшим папой, то сможешь одновременно оказаться вдали от тех угроз, которые подстерегают тебя здесь, и очиститься от тяжких грехов, тяготящих твою неокрепшую душу. А ещё тебе представится возможность показать себя настоящим героем и вернуться домой уже не испуганным мальчишкой, но легендарным рыцарем, освободившим от неверных Святой Гроб Господень…

– Или погибнуть, свершая это богоугодное дело… – в тон ему вырвалось у меня.

Дядюшкин голос звучал торжественно и сурово:

– Если же тебя, мой мальчик, настигнет смерть в благословенном Крестовом походе, то она будет приравнена к кончине мучеников за веру, и тебе тут же откроются врата в Царствие Божие! Готов ли ты к такому подвигу, Джиллермо?

К щекам моим прихлынула кровь, и я внезапно охрипшим голосом подтвердил свою решимость двинуться навстречу неизведанному:

– Готов! Благословите меня, падре…

Подготовка к отъезду, как бы ни торопили его известные обстоятельства, заняла несколько недель.

Отправляясь в поход, следовало серьёзно позаботиться об экипировке и эскорте. Они должны были соответствовать моему благородному имени и положению.

Рыцарь или воин, претендующий на получение этого звания, непременно должен был иметь боевого и походного коней, доспехи, вооружение и хотя бы одного оруженосца, желательно тоже на коне. Ещё нужны были одна-две лошади или мул для перевозки походного шатра, запасов одежды и продовольствия…

Всем этим занялся дядюшка-епископ. Пара подходящих лошадей и грузовой мул отыскались в монастырской конюшне. Кольчужные рубаха и штаны, годные для меня, нашлись у дядюшки в его домашнем арсенале. Не было проблем и с подбором оружия для меня и моего будущего оруженосца.

А вот нужного доспеха не оказалось. Сняв с меня необходимые мерки, дядюшка отправил гонца в Барселону к самому известному в наших краях оружейнику Гонсалесу. Он пообещал изготовить доспехи как можно быстрее. У него же заказали щит с гербом нашего рода, украшенный сверху небольшим полумесяцем. Полумесяц свидетельствовал о том, что я – старший сын и законный наследник своего отца. Такой же герб Гонсалес должен был выгравировать и на моём нагруднике.

– А не задержат ли мой отъезд все эти геральдические ухищрения? – тревожился я.

– Без герба и положенных знаков отличия, Джиллермо, ты никуда не поедешь, – твёрдо сказал дядюшка. – Среди тех, кто встретится на твоём пути, найдётся немало опытных в турнирных делах воинов, знающих имена всех европейских рыцарей, их фамильные древа и гербы. Не приведи Господи такому молодому воину, как ты, попасть на язык шутникам, стать жертвой язвительных насмешек, а пуще того – обвинений в присвоении не принадлежащих тебе родовых отличий…

Я набычился:

– Я смогу постоять за свою честь!

– Нисколько не сомневаюсь, дорогой племянник, в твоей храбрости. Это в тебе от Гифреда Волосатого… И всё же, прежде чем отстаивать свою честь в поединке, её надо соблюсти в экипировке. Запомни, рыцаря встречают по его снаряжению, а уж после смотрят, каков он в бою. И, конечно, не менее важно, чтобы боевой конь соответствовал своему хозяину. А ещё лучше, чтобы у рыцаря было два коня. Конь для турнира должен быть высоким и крепким в кости, а для боя с неверными лучше брать коня помельче, но повыносливей…

Андалузского жеребца гнедой масти дядюшка нашёл для меня на рынке в Риполи. Жеребец был молод и, как сулил его продавец, вынослив и не строптив, что для боевого коня куда важнее, нежели резвость и горячность.

Я назвал его Вельянтифом. Так звали коня легендарного Роланда, что в переводе с французского означало – бдительный, бодрствующий. Правда, Себастиан стал доказывать мне, что в испанской традиции имя легендарного коня – Брильянор, то есть тот, у кого золотая узда. Но я ответил Себастиану, что конь у рыцаря должен почитаться не за узду, а за качества, необходимые в бою. И Вельянтиф остался Вельянтифом.

Пока в Барселоне ковались мои доспехи, дядюшка продолжал искать для меня подходящего оруженосца.

Мы горячо обсуждали возможных претендентов.

– Можно отправить с тобой Себастиана, возложив на него такое послушание, – рассуждал дядюшка. – Ты знаешь его с детства, и он, безусловно, предан тебе. Но скажи мне, будущий рыцарь, положа руку на сердце, какой оруженосец из монаха и книгочея?… С тех пор как ты был ребёнком, он нисколько не переменился: всё так же любит сказки и небылицы… Ему в мяч играть, а не меч держать! К тому же и навыков походных не имеет: ни шатёр поставить, ни костёр разжечь не сумеет. А от его варева ты скоро ноги протянешь…

– Отправьте со мной одного из ваших норманнов. Они все опытные воины!

Дядюшка, поразмыслив, эту идею отверг:

– Нет, мой мальчик, никого из норманнов я с тобой не пошлю. Наёмник всегда остаётся наёмником: его преданность измеряется числом полученных манкузо, и нет уверенности, что её не поколеблет большая сумма, которую ему однажды посулят.

Мы так и не смогли найти для меня достойного спутника. И тут вмешалось само Провидение.

Ожидая прибытия снаряжения, я ежедневно объезжал Вельянтифа, обучая его ходить под боевым седлом, слушаться поводьев, стремян и шпор.

В один из дней я скакал по горной дороге, ведущей из Риполя в Жерону. На повороте дороги застряла повозка, гружённая большими бочками.

В миг, когда я поравнялся с ней, возница, пытаясь сдвинуть телегу с места, истошно заорал на лошадей и с остервенением стеганул их бичом.

Лошади, запряжённые в повозку, шарахнулись в сторону. Затрещало дышло. Телега резко накренилась и опрокинулась. Верёвки, крепившие бочки, порвались, и одна из них с грохотом покатилась прямо под ноги моего Вельянтифа.

Он встал на дыбы, едва не выбросив меня из седла, скакнул через бочку и понёсся прямо к обрыву…

Я изо всех сил натягивал поводья, но конь не слушался.

До обрыва было уже рукой подать. Но тут наперерез коню бросился какой-то прохожий.

На ходу он, срывая с себя чёрный плащ, в прыжке искусно, как фокусник из бродячего цирка, накрыл им голову Вельянтифа, обхватил его шею мёртвой хваткой и повис на ней всем телом.

Вельянтиф, пробежав ещё несколько пасов[5], остановился как вкопанный.

Незнакомец, выждав немного, отпустил шею коня, ловко сдернул с его головы плащ и тут же крепко ухватился за трензель, лишая Вельянтифа любой возможности взбрыкнуть.

Моим спасителем оказался кряжистый, словно дуб, мужчина лет тридцати пяти – сорока. Одет как простолюдин, грубые, словно из камня высеченные, черты лица, небольшая, рыжая и клочковатая борода. Но взгляд прямой и независимый говорил о том, что передо мной не землепашец, а скорее воин-наёмник или же разбойник с большой дороги. В пользу этого предположения свидетельствовали висящие на поясе короткий меч, похожий на арабский, и узкий кинжал, какие французы называют стилетами.

Впрочем, мой спаситель вёл себя сдержанно и даже учтиво, демонстрируя, что каким-то манерам он всё-таки обучен.

– Вашему коню нужны глухие шоры, сеньор, – низким, слегка хрипловатым голосом произнёс он, – а ещё лучше, простите, что лезу не в своё дело, было бы обзавестись кожаным шанфроном. Вещь новая, но для рыцарского коня незаменимая…

Я сошёл с коня, который уже перестал трепетать, и сказал как можно значительнее:

– Перед тобой сын графа Рамона Вифреда I, властителя Кердани и иных земель. Ты спас мне жизнь, незнакомец, и я готов отблагодарить тебя. Назови своё имя, если оно у тебя есть.

Незнакомец почтительно склонил голову, но от меня не укрылось, что при этом он едва заметно усмехнулся:

– Меня зовут Пако, сеньор.

– Хорошо, Пако, – сказал я, подражая отцу, когда он поощрял отличившихся воинов, и важно, повторяя отцовский жест, положил руку на плечо Пако. – Приходи в Риполь, в монастырь Присной Девы Марии. Спросишь меня, и я воздам тебе за твоё благодеяние.

– Я как раз туда и направляюсь, сеньор. Мне надобно повидать его преосвященство епископа Жиронского.

– В его доме меня и найдёшь, – сказал я и вставил ногу в стремя.

Пако придержал Вельянтифа под уздцы, но конь уже и так вёл себя смирно.

Я, не оглядываясь, поскакал в Риполь.

Дядюшка, услышав мой рассказ о происшествии на дороге, осенил меня крестом и произнёс, воздев глаза к небу:

– Господь любит тебя, Джиллермо, и бережёт. И этот Пако (до чего же незатейливые имена встречаются у простолюдинов!) тоже не иначе как по воле Божьей возник у тебя на пути. Ладно, поглядим, кто он такой и что ему надобно…

Пако появился в монастыре после полуденной молитвы.

Дядюшка уединился с ним в исповедальне. Они вышли оттуда не скоро.

Ожидая, я нетерпеливо прохаживался по патио. Первым вышел из храма Пако. Он издали поклонился мне и направился в келью для паломников. Следом на пороге появился дядюшка и подозвал меня к себе.

– Радуйся, Джиллермо, я нашёл тебе оруженосца! – объявил он.

– Это Пако? – удивился я решению моего наставника, который обычно следовал пословице: семь раз отмерь, единожды отрежь. – Но почему он? Вы же его совсем не знаете? Осмотрительно ли так доверяться первому встречному!

Дядюшка обрадовался:

– Ты становишься осторожным, Джиллермо. Это хорошо! Воину осторожность крайне необходима. И впредь веди себя так, но о моём выборе не волнуйся. Уверен: этот Пако не подведёт…

– Да он же с виду сущий разбойник… – непроизвольно вырвалось у меня сомнение в искренности моего недавнего спасителя.

Дядюшка укоризненно покачал головой, но продолжил без нравоучений:

– Это как раз тот человек, которого мы искали. Он много лет служил в Тулузе в войске графа Раймунда, к которому я собираюсь тебя направить. А теперь этот Пако решил отойти от ратных дел и полностью посвятить себя служению Божьему. Для того и прибыл в Риполь. Исповедовавшись в грехах, он сегодня же просил постричь его в монахи. Но я, отпустив Пако прошлые грехи, смог убедить его последовать за тобой в Святую землю, пообещав, что по возвращении, конечно, если Господь будет милостив к нему и позволит ему вернуться из Крестового похода живым, он получит лучшую келью в нашем монастыре…

– Я всё же не стал бы так доверяться… – начал я старую песню и тут же осёкся, запоздало устыдившись собственной неблагодарности.

Дядюшка улыбнулся:

– Ты думаешь, дорогой Джиллермо, среди тех, кто отправился к стенам Иерусалима сражаться за Гроб Господень, будут одни святоши? Готовься исподволь к тому, что встретишь там много таких же грешников и заблудших душ, как этот Пако. К тому же ты сам видел, как он смел и решителен, как умело обращается с конём… Полагаю, что он и в бою будет надёжно прикрывать твою спину. Главное, что Пако хорошо знает жизнь мирскую, но при этом сделал осознанный выбор в пользу жизни духовной. Он будет стремиться вернуться в Риполь и, значит, сделает всё для того, чтобы и ты, Джиллермо, вернулся сюда невредимым.

– А вы не подумали, падре, что Пако могла подослать Бибиэна? – выложил я свой последний аргумент. – Уж как-то очень вовремя он появился на моей дороге…

– Ну, тогда стоит предположить, что и жеребца для тебя нарочно подослала она, и понёс тебя он не иначе как по её тёмной воле… – не разделил моих опасений дядюшка. – Подумай сам: будь Пако посланцем твоей мачехи, разве бы кинулся он тебя спасать! Напротив, ещё бы подстегнул твоего Вельянтифа… Вот что, Джиллермо, не ищи того, чего нет. Уж я-то разбираюсь в людях!

Дядюшка был так убеждён в своей правоте, что я согласился с его доводами.

Мой отъезд пришёлся на день рождества небесной покровительницы рипольской обители – Святой Девы Марии.

Дядюшка-епископ вышел проводить меня в праздничном облачении и не смог сдержать слёз:

– Прощай, дорогой Джиллермо! Ты отправляешься вершить святое дело! Поезжай с лёгким сердцем! Я и вся наша братия будем денно и нощно молиться, чтобы Благословенная ныне и присно Святая Дева оберегала тебя… – Он по-отечески меня обнял, шепнув на ухо, что даёт мне отпущение грехов in articulo mortis[6], пообещал сообщить моему отцу о том, что я отправился в святой поход и, чтобы отец не гневался за то, что это было сделано без его согласия, отыскать самые нужные и убедительные слова, дабы умилостивить его.

Я сдержанно поблагодарил моего благодетеля, прилагая усилия, чтобы сохранить суровое выражение лица, которое, по моему глубокому убеждению, присуще подлинному рыцарю.

– Береги себя, Джиллермо, – перекрестил меня дядюшка. Он и в миг нашего расставания не удержался от очередного напутствия. – Отныне, мой мальчик, ты сам будешь принимать все решения. Всегда соизмеряй их со святым именем Господа нашего и с тем славным именем, какое носишь по праву рождения. Запомни, как «Отче наш», что слава предков придаёт блеск только тем, кто носит её с достоинством, а опозоривших своё имя она делает ещё более презренными…

Сопровождаемые колокольным звоном, мы с Пако неспешно выехали из ворот монастыря. Наш путь лежал на северо-восток, в сторону Руссильона.

Со стороны наша кавалькада, как мне казалось, выглядела довольно внушительно. Впереди ехал я на рыжей генетте, выносливой лошади испанской породы, следом на пегой кобыле покачивался в седле Пако. Он вёл за собой в поводу моего Вельянтифа, к седлу которого были приторочены щит и копьё с небольшим треугольным флажком, разукрашенным в золотисто-алые геральдические цвета моего рода. Замыкал шествие серый печальный мул, гружённый поклажей.

Встречным должно было быть очевидно, что перед ними – настоящий рыцарь со своим оруженосцем. Рыцарем я рассчитывал стать в самое ближайшее время. В моей дорожной сумке, кроме Святого Писания, подаренного Себастианом, лежало письмо, адресованное дядюшкой-епископом графу Раймунду Тулузскому IV Сен-Жилю, ко двору которого я направлялся и на чьё покровительство в предстоящем Крестовом походе рассчитывал.

Путь нам предстоял неблизкий, дорога оказалась довольно пустынной.

В первый день навстречу попались только две простые повозки и несколько путников-селян. При нашем приближении они предпочли спрятаться в придорожных кустах и оттуда с испугом взирали нам вслед, пока мы не удалились.

Пейзаж, вопреки моим ожиданиям новизны и приключений, был скучен: пустынные поля чередовались с сосновыми борами да с рощами вечнозелёного дуба – никаких рыцарских замков и даже заурядных постоялых дворов…

Правда, ближе к вечеру мы проехали через небольшое селение, показавшееся мне необитаемым – полуразвалившиеся хибары, крытые почерневшей соломой, на единственной улочке, по которой пролегал наш путь, ни людей, ни скотины, и даже собаки ни разу не тявкнули…

Однообразная дорога, небо, затянутое серыми облаками, – всё это располагало к неторопким дорожным разговорам, но Пако оказался спутником молчаливым: за весь день он произнёс всего несколько фраз, и то в ответ на мои вопросы. Впрочем, это не мешало ему успешно выполнять обязанности проводника и оруженосца.

На ночлег мы остановись в небольшом сосновом бору, росшем на пологом горном склоне.

Пако отыскал среди сосен пригодную для стоянки поляну, закрытую от посторонних глаз. Место для лагеря было удобным. Из расщелины среди камней бил родничок. На поляне густо зеленела трава.

Пако проворно расседлал, стреножил лошадей и мула. Отпустив их пастись, он так же ловко установил шатёр и развёл костёр.

Мы поужинали припасами, которыми нас снабдили в Риполе, и устроились на ночлег. Перед сном мне удалось немного разговорить своего спутника.

– Родился я в Лангедоке. Мать моя – коренная окситанка, а отец – каталонец. Мать говорила, что он – большой человек и я обликом и статью очень похож на него… Может статься, что мой отец такой же сеньор, как вы… – с усмешкой сказал Пако. – Впрочем, мне всё равно: я никогда его не видел. Равно как и он меня… И какое мне дело, сеньор, до того, идальго мой отец или нет?

– Я тоже рос без отца, – невольно вырвалось у меня. – Но я всегда скучал по нему…

Этот короткий разговор немного сблизил нас, хотя и оставил во мне сомнение: «Зачем я сказал Пако, что скучал по отцу? Разве рыцарю пристало показывать свою слабость?»

…Весь следующий день мы быстро, насколько это было возможно, продвигались в сторону Восточных Пиренеев.

Горы всё отчётливее проступали впереди. К полудню стали видны белые снежные шапки на высоких вершинах, синие отроги хребтов, расползающиеся вдоль горизонта наподобие щупалец гигантского спрута, какого видел я в книгах Себастиана.

Пако уверенно вёл наш небольшой караван к ближайшему перевалу, которым, по его словам, обычно переправлялись через горы путники из нашего графства во владения Раймунда Тулузского.

За перевалом располагалась Ронсевальская долина, та самая, где по легенде погиб кумир моего отрочества – легендарный рыцарь Роланд, наперсник Карла Великого. Я глядел на приближающиеся каменные громады с трепетным чувством, как на превращающуюся в реальность мечту.

Между тем дорога стала оживлённее. Всё чаще нам встречались путники, уже не бежавшие прятаться в кусты, а лишь отходящие на обочину, чтобы пропустить нас. Несколько раз мы обгоняли вереницы купеческих мулов с огромными тюками, а однажды навстречу нам попалась повозка бродячего цирка с артистами в разноцветных трико.

Издали завидев нас, трое акробатов соскочили с телеги, двое стали крутиться в воздухе, как цветастые ветряки, а третий, со всклоченной головой и размалёванной красками физиономией, перегородив дорогу, принялся клянчить, приседая и гримасничая:

– О, храбрый и благородный рыцарь, вознаградите артистов за их труды! Одного суэльдо будет вполне достаточно! Впрочем, мы, любезный сеньор, не откажемся и от доброй бутыли вина, если таковая есть в ваших запасах… – Он скорчил умильную гримасу, которая приобрела кислый вид, едва циркач взглянул на Пако.

Я полез в кошель, висевший на поясе, но Пако удержал:

– Сеньор, простите мою вольность, не следует поощрять этих слуг дьявола! Мало того, что бездельники нарушают церковные запреты, лицедействуют и поощряют греховные страсти, так они ещё норовят опустошить ваш кошель! Прошу вас, не тратьте на них ни вашего драгоценного времени, ни денег… И то и другое вам ещё пригодится! – Он грозно прикрикнул на фигляра: – А ну, пошёл прочь!

Тот отпрянул в сторону, давая нам проехать. Но едва мы удалились на значительное расстояние, лицедей разразился в наш адрес такой грязной и разнузданной бранью, какую мне прежде слышать не доводилось.

Пако придержал коня и потряс в его сторону плетью:

– Позвольте, сеньор, я проучу наглеца?

Но я не разрешил: уже близился вечер, надо было засветло добраться до постоялого двора.

Мы подстегнули лошадей и продолжили путь, оставив фигляров промыслу Божьему и их лицедейству.

На подъезде к постоялому двору, когда солнце уже готовилось нырнуть за горный хребет, напоминающий очертанием спину секача, мы обогнали крытую громоздкую повозку. Её влекли две пары белых лошадей, запряженных цугом, и сопровождал эскорт из десяти всадников в запылённых плащах и доспехах.

На деревянном коробе повозки я разглядел герб графов Тулузы – червлёный щит с золотым лапчатым крестом на нём. Расширенные оконечности креста венчали золотые яблоки.

Мы почти обогнали эскорт, когда один из латников окликнул моего оруженосца. Пако поздоровался с ним и, замедлив лошадь, какое-то время ехал рядом, о чём-то негромко беседуя.

Догнав меня, Пако сообщил, что встретил приятеля-португальца по имени Амару:

– Мы вместе служили у Раймунда Тулузского. Амару и сейчас служит в его личной охране.

– Значит, граф Тулузский здесь?

– Нет, сеньор. Амару сопровождает графиню Эльвиру, молодую супругу графа Раймунда, а также его племянницу Филиппу, жену герцога Аквитанского Гийома. Отец графини Эльвиры, король Кастилии Альфонс Храбрый, давний союзник Раймунда и известный воин. Он прославился при освобождении крепости Толедо от сарацин. Графиня Эльвира – его внебрачная дочь. Она воспитывалась в королевской семье, и, по словам Амару, весьма красива…

Мне пришлось не по нраву, как вольно Пако рассуждает о королевских особах, и я сурово перебил его:

– Мне неинтересны эти подробности. Скажи лучше, как высокородные сеньоры оказались в этой глухомани и не в Тулузу ли они теперь направляются?

– Сеньоры гостили у короля Наварры Гарсии Санчеса, а теперь возвращаются к своим мужьям. В Тулузу они едут или нет, мне доподлинно неизвестно. Амару сказал только, что они остановятся в ближайшей таверне. А она здесь только одна. Если прикажете, то вечером за кружкой доброго вина я узнаю у своего приятеля, куда достославные сеньоры держат путь…

Я кивнул Пако и отвернулся с самым равнодушным видом, на который был способен. На самом деле новость показалась мне знаком судьбы, ибо к мужу Эльвиры я направлялся с письмом, а сочинениями мужа Филиппы – герцога Аквитанского всегда восторгался.

В глубине души я лелеял мечту, что в самое ближайшее время смогу лицезреть этих высокородных дам.

Однако едва повозка въехала на постоялый двор и остановилась, воины эскорта окружили её плотным кольцом, заслоняя от любопытных взоров.

В сопровождении седого величавого старика в бархатном камзоле, украшенном золотой цепью, из повозки вышли четыре дамы в длинных плащах с капюшонами, так низко надвинутыми на лица, что разглядеть их оказалось невозможно. Все женщины, судя по их движениям, были молоды и стройны, но госпожами, очевидно, являлись те, что шли впереди – походка их была легка и величественна, а это присуще только подлинным сеньорам.

Одна из этих шедших впереди дам, поправляя капюшон, ненароком обнажила золотистый локон, мелькнувший подобно солнечному лучу. Её белые, изящные пальцы, унизанные драгоценными перстнями, показались мне столь совершенными, что не оставили никаких сомнений в прекрасном облике их хозяйки…

Этого видения оказалось достаточно, чтобы разбудить моё воображение, которое я усиленно усмирял с того самого дня, как попал под тёмные чары своей мачехи Бибиэны…

Облик Бибиэны, конечно, был прекрасен. Но красота, о которой я мечтал, совсем иного свойства – ангельская, одухотворённая, напрочь лишённая низкой чувственности. Та красота, которой рыцарь посвящает себя и свой меч, во имя которой совершаются подвиги преданности и послушания…

Кто была эта незнакомка – Эльвира или Филиппа?

Моё сердце, казалось, навсегда умершее для любви и восхищения, мгновенно ожило, забилось сильнее. Оно уже безраздельно принадлежало незнакомой Прекрасной Даме с золотистыми волосами. И мне было всё равно, замужем она или нет!

Но таково уж свойство влюблённости: стоит ей возникнуть, и сердце начинает желать большего. Едва только златокудрая сеньора скрылась в таверне, мне тут же захотелось увидеть её лицо и узнать имя незнакомки. Но случая для этого в этот вечер не представилось.

Получить свободную комнату для ночлега нам с Пако не удалось. Все немногочисленные помещения в таверне заняли знатные дамы со спутницами и тот важный старик, что их сопровождал.

Нам пришлось довольствоваться сеновалом, где разместились и воины эскорта. Впрочем, сеновал оказался чистым, каждому из нас были предоставлены тюфяки, набитые соломой, и суконные одеяла, а запечённый заяц и кисловатое молодое вино, предложенные на ужин хозяином таверны, вполне утолили голод и жажду.

Однако несмотря на сытый желудок, лёгкий хмель и усталость, уснуть мне сразу не удалось.

Рядом раскатисто храпели Пако и Амару, успевшие опустошить пару кувшинов вина. Им вразнобой вторили остальные воины.

Напрасно я зажимал уши ладонями, закрывался с головой одеялом, сон мой отлетел прочь, как вспугнутая птаха. Поворочавшись на тюфяке с боку на бок и окончательно потеряв надежду вздремнуть, я спустился с сеновала и вышел во двор.

Тёмная, безлунная ночь казалась ещё непрогляднее из-за близости гор, дышащих холодом. Тишину нарушало только пофыркивание лошадей у коновязи да редкое уханье филина в недалёком лесу.

Почуяв меня, коротко заржал Вельянтиф. Я подошёл к нему, погладил по шее, ощущая мерный ток крови под атласной шкурой.

Вельянтиф ткнулся мне в ладонь тёплыми губами. Спустя несколько мгновений он вдруг пугливо вздрогнул и запрядал ушами.

Раздались глухие голоса – кому-то тоже не спалось. Ощупав кинжал на поясе, я теснее прижался к коню и прислушался.

Возле таверны негромко переговаривались двое. Разговор шёл на жуткой смеси испанского и окситанского наречий, свойственной жителям пограничных земель.

Благодаря урокам дядюшки по освоению языков, а более того – острому слуху мне удалось разобрать часть разговора.

– …птички в клетке, осталось захлопнуть дверцу… – один из собеседников слегка картавил.

– …кому чего хочется – тому в то и верится… – глухо отозвался другой, – не стоит радоваться, пока не закончим дело…

Они умолкли, словно прислушиваясь.

– А если мост рухнет раньше, чем эта колымага въедет на него? – спросил картавый. – Может, стоило действовать испытанным способом?

– …у них десять отлично вооружённых воинов… Нет, я не стану жертвовать своими людьми ради пары тулузских шлюх… – Говорящий понизил голос, и я, как ни старался, не сумел больше ничего расслышать.

Голоса удалились и вскоре смолкли совсем.

Осторожно выбравшись из своего укрытия, я стремительно пересёк двор и юркнул в сарай. По шаткой лестнице забрался на сеновал. Первым моим порывом было – немедленно разбудить Пако, но я удержался, решив, что утро умнее вечера.

Всё так же пахло пряным сеном, раскатисто храпели соседи, но на этот раз это даже успокаивало, помогало размышлять.

Незнакомцы явно говорили о дамах, прибывших на постоялый двор. Во враждебности их намерений не было ни малейшего сомнения. Но кто они, сколько у них сообщников, о каком мосте шла речь? Одно только было понятно – жизни прекрасных дам угрожает опасность, и я непременно должен их спасти!

Тут, кстати или некстати, всплыли в памяти рассказы Себастиана о подвигах знаменитых рыцарей, совершаемых ради дамы сердца. Я живо представил, как с мечом в руках бросаюсь в бой, как вырываю прекрасную сеньору из рук неведомых и многочисленных врагов…

Меч сверкает на солнце, так же ярко блестят мои новые доспехи… Недруги побеждены и бегут. В обагрённых кровью латах я подхожу к прекрасной незнакомке с золотистыми волосами, преклоняю колено, и она своими нежными, как крылья ангелов, руками повязывает мне на шею прозрачный, словно утренняя дымка, платок…

Незаметно для себя я крепко заснул и проснулся лишь тогда, когда во дворе истошно заорал петух.

Утром подслушанный разговор показался мне не столь пугающим, а опасности, грозящие сеньорам, не столь реальными. Я поднялся, отряхнул с одежды сено и отправился на поиски Пако.

Он только что напоил лошадей.

– Мне оседлай Вельянтифа, – приказал я.

Пако посмотрел на меня с некоторым удивлением, но безо всяких расспросов стал седлать Вельянтифа.

Его молчаливая исполнительность меня разозлила:

– Ты не хочешь узнать, для чего мне потребовался боевой конь?

– А чего сотрясать воздух вопросами, сеньор? Будет нужно, вы сами назовёте причину… – спокойно отозвался он.

– Так послушай же! Причина есть! – воскликнул я, вдохновляясь, и горячим шёпотом пересказал то, что услышал прошлой ночью, пока он беспечно спал.

Пако воспринял мой рассказ на удивление серьёзно:

– Сеньор, на нашем пути есть два моста… Ущелья под ними так глубоки, что вниз смотреть страшно… Если позволите, я сообщу о том, что вы узнали, моему приятелю Амару, а он непременно передаст ваши слова своему предводителю…

– Нет, – оборвал его я. – Я желаю говорить с предводителем Амару сам. Пусть твой приятель доложит обо мне.

Пако поспешил к Амару. Вернувшись, сообщил:

– Сеньор, вас готовы принять.

– Помоги мне надеть доспехи!

Пако помог мне облачиться и накинуть плащ. Я пристегнул меч к поясу, взял сумку, где хранилось дядюшкино письмо, и пошёл навстречу судьбе.

У порога таверны меня ждал Амару.

Он сдержанно поклонился мне и распахнул дверь, жестом приглашая пройти внутрь.

Я вошел в таверну, а Амару остался снаружи.

В таверне было пусто. Лучи солнца, пробиваясь сквозь узкие окна, затянутые бычьими пузырями, слабо освещали её.

Вытянутое помещение скорее напоминало конюшню и вполне могло бы служить таковой, если бы не большой очаг в центре и несколько длинных столов, сколоченных из плохо оструганных досок, и таких же грубых лавок, располагающихся по обеим сторонам. Низкий потолок и стены почернели от копоти, покрывающей развешанные по стенам ряды деревянных щитов, с грубо намалёванными гербами. Понять, что это за гербы, из-за слоя сажи было нельзя.

В дальнем конце таверны находилась лестница на второй этаж, где, очевидно, располагались комнаты для постояльцев. Снабжённая перекошенными перилами, она выглядела столь же убого, как всё остальное. Под лестницей виднелась дверь, ведущая на кухню. Из-за неё доносились голоса и глухое бряканье посуды.

Едва я осмотрелся, как заскрипели ступени. Медленно и осторожно ступая, спустился по лестнице тот самый старик, что сопровождал дам, в том же чёрном бархатном камзоле, украшенном золотой цепью, в чёрных, доходящих ему до щиколоток штанах, а на ногах – смешные сапоги с непомерно длинными, загнутыми вверх носками.

Важно приблизившись, старик остановился и произнёс усталым, ровным голосом человека, привыкшего повелевать:

– Я – виконт Транкавель, сенешаль графа Раймунда Тулузского. Кто вы, сударь, и что имеете мне сообщить?

Я представился.

Виконт едва скользнул взглядом по гербу, выбитому на моих доспехах, и произнёс так же монотонно:

– Я узнаю герб графа Рамона. Мне лично не доводилось встречаться с графом, но я наслышан о нём как о властителе разумном и справедливом. Мне также известно, что у графа есть сын, но прошу простить мне вопрос, если вы на самом деле тот, кем себя называете, что побудило вас, сеньор рыцарь, покинуть земли своего достойного родителя?

Я вспыхнул, почувствовав недоверие в его словах, но ответил сдержанно:

– Увы, господин виконт, я ещё не удостоился права называться рыцарем, но надеюсь заслужить эту высокую честь. Я намерен поступить на службу к вашему господину и мечтаю сопровождать его милость в походе на Святую землю. Именно это богоугодное дело и побудило меня оставить замок отца и сесть на коня. Кроме того, я получил благословение моего дяди Вифреда – епископа Жироны, Безалу и Каркасона…

При этих словах взгляд виконта потеплел.

– У меня с собой письмо от его преосвященства графу Тулузскому… – Желая полностью развеять все сомнения, я извлёк заветный свиток из своей сумки и протянул моему визави.

Виконт взял свиток и прежде всего внимательно оглядел печать, скрепляющую пергамент.

– Узнаю печать моего старого друга Вифреда, – с едва заметной улыбкой сказал он. – Этого славного боевого петуха, увенчанного короной, трудно спутать с кем-то другим… Так что вы имеете мне сообщить, господин граф?

Я со всеми подробностями, которых, увы, было немного, изложил виконту разговор незнакомцев.

Виконт слушал, не перебивая. По выражению его лица нельзя было определить, какое впечатление произвел мой рассказ.

– Благодарю вас, граф, – сказал он, когда я умолк. – То, что вы мне рассказали, вряд ли вызвало бы у меня тревогу в иное время. При наличии столь надёжного эскорта едва ли кто в здешних краях отважится напасть на нас. Но теперь, когда мой государь с войском уже выступил из Тулузы, рисковать я не имею права. Любое небрежение к возможной угрозе может оказаться фатальным… Тайные враги графа Раймунда и герцога Гийома вполне могут воспользоваться случаем и нанести удар в самое уязвимое место.

Он задумался. Я терпеливо ждал.

– Будет разумным отправить вперёд дозор, – после долгой паузы сказал виконт. – Мы не тронемся с места, пока не получим от него известий.

– Господин виконт, разрешите мне поехать с вашими воинами. Я желаю лично убедиться в правоте того, о чём вам только что поведал, – попросил я, страшась отказа.

Виконт посмотрел на меня понимающе:

– Узнаю себя в ваши лета, граф. Молодость – время героических порывов. Что ж, извольте поехать, если вам так не терпится испытать себя. Только будьте осторожны, памятуя, что я теперь отвечаю за вас перед моим другом-епископом. К тому же вам ещё надобно стать рыцарем…

Я пообещал не рисковать.

Мы с виконтом вышли на крыльцо. Виконт приказал Амару взять пару воинов и вместе со мной отправиться в разведку.

Пако подвел мне Вельянтифа, помог сесть в седло и, приготовившись сопровождать меня, доложил:

– Не беспокойтесь, сеньор. За мулом и поклажей присмотрит хозяин таверны…

Около часа мы скакали крупной рысью по безлюдной горной дороге без каких-либо приключений, но мне время от времени казалось, что за нами кто-то наблюдает.

Проехав длинное, сжатое с двух сторон отвесными скалами ущелье, подобное тому, где баски устроили засаду на храброго Роланда, мы выехали на плато, рассеченное глубоким каньоном. Через каньон пролегал мост – цель нашего путешествия.

Приблизившись, мы спешились. Один из воинов остался с лошадьми, а мы направились к каньону. Он казался бездонным: сорвёшься вниз и расшибёшься в прах.

Опытные Амару и Пако обвязались верёвками, закрепив их за перила моста, и повисли над бездной, исследуя опоры. Проделав этот рискованный маневр несколько раз, сообщили:

– Сеньор, все опоры целы. Никаких повреждений мы не обнаружили.

– Значит, тревога ложная? – покраснел я.

– Отчего же, сеньор? Если подпилов нет сейчас, то это вовсе не значит, что они не появятся, когда мы уедем… – заметил Амару. – К тому же впереди есть ещё один мост…

– Вам по дороге не показалось, что за нами следят? – осторожно спросил я.

– Так вы тоже заметили, сеньор? – подхватил Пако.

– Говори яснее!

– Яснее не скажешь, сеньор. Эта дорога опасна, даже если не думать о мостах. Вы же видели ущелье. Два валуна сверху: один – впереди, другой – сзади, и мы будем в западне. Нескольких лучников будет достаточно, чтобы перебить всех, как зайцев… Я знаю другой путь. Он, конечно, длиннее и займёт больше времени, но безопаснее уже хотя бы потому, что там нас никто не ждёт…

К таверне мы вернулись к полудню.

Виконт встретил нас на пороге. Я коротко рассказал ему о результатах разведки и высказал предложение ехать дальше вместе.

– Мой оруженосец Пако поведёт нас. Он хорошо знает окрестности, и Амару может это подтвердить. К тому же Пако много лет служил у графа Раймунда.

Виконт взял меня под локоть и негромко сказал:

– Я что-то такого воина не припомню… А вы уверены в этом Пако?

– Совершенно уверен, – поторопился заверить я, мгновенно забыв, что ещё совсем недавно точно так же вопрошал дядюшку-епископа.

Виконт покачал головой:

– Как говорят у вас, испанцев, la confianza mata al hombre – доверчивость убивает человека. Быть совершенно уверенным нельзя даже в самом себе…

– Вы правы, господин виконт, – потупился я. – Но тогда нам остаётся довериться Провидению…

Виконт сдержанно улыбнулся:

– Да, это всё, что нам осталось. Извольте, молодой граф, следовать за мной. Пора представить вас сиятельным сеньорам.

Сердце в моей груди громыхнуло, как колокол на главной звоннице в Риполе во дни монастырских торжеств.

Две юные девы поднялись из-за стола, едва мы с виконтом вошли. Я поклонился им по всем правилам церемониала, приняв их за благородных сеньор.

Но это оказались всего лишь служанки. И обе были прехорошенькими.

Достаточно было юным прелестницам взмахнуть в мою сторону своими густыми ресницами, улыбнуться, и душа вмиг утратила покой, кровь прилила к моему лицу…

Ещё день назад мне казалось, что история с Бибиэной научила меня распознавать женские уловки. Я поклялся себе, что больше никогда не попаду в их хитроумные сети. Но не зря заповедовал Спаситель не клясться вовсе: ни небом, потому что оно престол Божий; ни землёю, потому что она подножие ног Его; ни Иерусалимом, потому что он город великого Царя; ни головою собственною, ибо не можешь ни одного волоса на ней сделать белым или черным… Не стоит клясться ни за что и никогда, ибо слаб и немощен человек!

Я же, наивный, поклялся. И вот теперь ещё раз убедился в слабости своей. Одного золотого локона и взмаха изящной руки вчера вечером хватило, чтобы я не смог уснуть, краткого взгляда на хорошенькие девичьи личики сегодня оказалось достаточно, чтобы забыл я все свои клятвы и обеты.

Но испытания мои только начались. Послышались лёгкие шаги. По лестнице спустились прекрасные сеньоры, и смазливые личики служанок тут же померкли пред их красотой.

Первой шествовала высокая и статная молодая дама в красной тунике – типичная испанка, со смуглым, румяным лицом. Иссиня-чёрные волосы, необычно красивые, синие глаза…

«Должно быть, это Эльвира Кастильская…» – подумал я и перевёл взгляд на вторую сеньору.

Филиппа, невысокая, тонкая, изящная, являла собой красоту совсем иного рода – северную, утончённую и нежную. Высокое чело, обрамлённое золотистыми прядями, волной ниспадающими из-под прозрачной вуали, небольшой нос идеальной формы, трепетные губы. Кожа её показалась мне такой же прозрачной, как вуаль, а вся она представилась мне почти бесплотной, точно ангел небесный. Это возвышенное впечатление только усиливали зеленовато-голубые глаза, глядящие на меня, как мне показалось, с нежностью и тихой грустью.

Я тут же потерял всякое ощущение реальности, в один миг забыл обо всём на свете.

Моё состояние можно было назвать своего рода помешательством, стремительным затемнением рассудка, мгновенной потерей способности здраво рассуждать и правильно ориентироваться в пространстве. Такое случается, если перегрелся на летнем полуденном солнце.

Не помню, как представил меня виконт, не могу повторить, что промямлил я сам. Должно быть, выглядел круглым идиотом, косноязычным, лишённым всяких манер, но не помню и этого. Всё вокруг потеряло смысл, кроме той, которую я ещё до нашего знакомства мысленно окрестил Прекрасной Дамой…

Надо ли говорить, что всю дорогу до Каркасона, куда мы отправились и где со своим воинством находился граф Раймунд Тулузский, я помню довольно смутно, ибо пребывал в том же встревожено-восторженном романтически-одурманенном состоянии.

Мы почти не говорили с Филиппой и за время нашего путешествия ни на минуту не остались наедине. Правда, она всегда находилась у меня перед глазами, так как вместе с Эльвирой ехала верхом. Осторожный виконт оставил тяжёлую повозку в таверне, а сеньор пересадил на лошадей, купленных здесь же.

Филиппа и Эльвира оказались хорошими наездницами. Их служанок посадили на мулов. Без тяжёлой повозки мы могли двигаться значительно быстрее. Филиппа, грациозная, как мифическая амазонка, гарцевала на гнедой лошадке и весело переговаривалась со своей спутницей, вовсе не обращая на меня внимания.

Во время стоянок, находясь рядом с сеньорами, я старался больше молчать, чтобы не выдать свои чувства.

Мне вспомнилась семейная легенда о графе Арнау. Он проводил свои юные годы, соблазняя девушек и женщин. Одной из жертв его необузданной страсти стала настоятельница монастыря Святого Жуана. Граф Арнау глубокой ночью прокрался к ней в келью и силой овладел ею. За такой грех Господь покарал графа-распутника смертью, а его дух был обречён вечно блуждать в каталонских лесах в виде огненного всадника, скачущего верхом на огненном коне…

Укоряя себя за нарушение обета – не поддаваться женским чарам, я думал, что влюбчивость графа Арнау – проклятие для нашего рода, и не имел сил от этого проклятия избавиться.

На пути, по которому вёл нас Пако, нас никто не преследовал. Я даже сожалел об этом. Отсутствие опасности лишало меня возможности показать храбрость и другие рыцарские качества, рискнуть собственной жизнью для спасения Дамы моего сердца.

Меня, поглощённого своими думами, не восхитили ни прекрасные виды Пиренеев, открывавшиеся взору, ни остановка у легендарного озера, на дне которого хранился легендарный меч Роланда Дюрандаль. После гибели Роланда в Ронсевальской битве именно здесь Карл Великий приказал бросить меч в воду. В иное время я непременно нырнул бы в озеро, чтобы отыскать это рыцарское сокровище, припасть к святым мощам, запечатанным в его рукояти, но теперь подлинным сокровищем, достойным поклонения и бескорыстного служения, я полагал только сеньору Филиппу.

Размышляя о Прекрасной Даме, я побрёл вдоль берега, заросшего густыми камышами, и отошел довольно от места нашей стоянки на довольно приличное расстояние.

Солнце скатилось к горному кряжу, ударилось о него, расплющилось и побагровело. Тени от раскидистых ив далеко стелились по воде. Сумерки всё сгущались. Воздух наполнялся вечерней свежестью, становился более гулким и прозрачным.

Я сел у подножия старой ивы, прислонившись к ней спиной, и сидел, глядя на воду, пока из камыша с шумом не вспорхнула серая цапля. Протяжно и тоскливо вскрикнула выпь.

С места стоянки доносились глухие голоса. Я поднялся и пошёл в обратную сторону. Там, где берег изгибался дугой, образуя небольшую заводь, до моего слуха донеслись всплески воды, словно разыгралась крупная рыба.

«Уж не русалки ли явились по мою душу?» Себастиан любил рассказывать о водяных девах, заманивающих одиноких путников, и предупреждал, что особенно уязвимы для всякой нечисти те, у кого душа не на месте…

Мне следовало бы поскорее уйти прочь. Но сумасбродство графа Арнау подтолкнуло меня вперёд.

Держась в тени ив, я увидел купающихся Эльвиру и Филиппу. Длинные волосы распущены по плечам, на обнажённых руках – капельки влаги…

Я отвёл глаза, точно обжегшись красотой… Те же чувства, наверное, испытали мужчины английского Ковентри, когда перед их взорами предстала супруга эрла Леофрика – леди Годива. Она решила обнажённой проехать на коне через весь город, чтоб её муж снизил непомерные налоги для своих подданных. Мужчины города закрыли створки окон, чтобы не смущать благородную заступницу.

Я развернулся и быстро, почти бегом направился к лагерю, надеясь, что сеньоры не видели меня.

Находиться поблизости от них в последующие дни путешествия оказалось для меня непосильным бременем. Я испросил у виконта разрешение ехать в передовом вместе с Пако и Амару.

Эта мужская компания, молчаливая и суровая, а более того, ощущение, что я выполняю важную задачу, благотворно подействовали на меня.

Так что, когда в ясный, погожий день нашим взорам открылась долина реки Од и укрепления древнего Каркасона, зажатые между Корбьерами на востоке и громадой Чёрной горы – на севере, я уже совершенно пришёл в себя и приготовился к встрече с графом Раймундом Тулузским, которого полагал своим будущим сюзереном.

Лагерь графа Раймунда находился на равнине Лораче, к западу от городских стен. Разноцветные шатры рыцарей и серые палатки простых воинов ровными рядами тянулись к горизонту.

Нашу кавалькаду встретил конный дозор. Узнав виконта и супругу своего властелина, конники проводили нас до лагеря.

У первых палаток виконт Транкавель придержал свою лошадь и обратился ко мне:

– Благодарю вас, сеньор, за совместное путешествие. Здесь мы вынуждены ненадолго расстаться. Оставляю с вами Амару. Он поможет найти место и установить шатёр. Располагайтесь, скоро я за вами пришлю…

Пако и Амару отыскали свободную лужайку и поставили шатёр. Перед ним воткнули копьё с золотисто-алым флажком и щит с моим гербом. Амару помог Пако внести в шатёр походные сумы и сундук, где хранились наиболее ценные вещи, и, откланявшись, уехал.

Я наконец смог снять кольчужную рубаху и штаны, изрядно надоевшие мне в передовом дозоре. Из сундука были извлечены медные кувшин и таз для умывания.

Смыв дорожную грязь, я облачился в чистую одежду: кожаные штаны, алую сорочку – шемизу и коричневую суконную коту.

Тут возвратился Амару.

– Сеньор, вас призывает виконт Транкавель. Захватите меч и письмо от епископа, – сказал он. – Я провожу вас!

Опоясавшись мечом и поясной сумкой, где лежало письмо от дядюшки, я надел берет, накинул плащ и последовал за Амару.

Между двух рядов шатров и палаток, образующих нечто вроде улицы, мы скорым шагом прошли к центру лагеря. Здесь на широкой луговине высился большой алый шатер.

Вблизи он казался просто огромным. Вся луговина была запружена рыцарями, оруженосцами, латниками, маркитантами и обычными горожанами, пришедшими сюда поглазеть на воинство и узнать новости.

Толпа всё прибывала, стекаясь с разных сторон.

Амару пришлось плечом и грудью прокладывать нам путь, громко выкликая:

– Расступись! Именем виконта Транкавеля приказываю – дайте дорогу!

Имя виконта здесь имело вес. Воины и ротозеи слегка подавались в сторону, позволяя нам протиснуться вперёд. Шаг за шагом, мы приближались к шатру, пока не наткнулись на арбалетчиков, охранявших небольшую свободную площадку перед входом. Они с трудом сдерживали толпу, пуская в ход ложа арбалетов, чтобы отгонать особенно рьяных.

Имя Транкавеля и здесь послужило нам пропуском, и мы вырвались из толпы. Однако в шатёр меня не пустили. Два рыцаря в полном облачении скрестили передо мной свои тяжёлые копья.

– Вам придётся подождать, сеньор, – сказал Амару и юркнул в толпу, оставив меня наедине с этими грозными стражами.

Я нахмурился, усмотрев в вынужденном ожидании неуважение к моему имени и титулу. Но делать было нечего – пришлось стоять перед входом, с нарочито равнодушным видом разглядывая стяги на шестах.

Красные и красно-голубые цвета Тулузы, Нарбоны и Прованса принадлежали графу Раймунду IV. Я так засмотрелся на них, что пропустил мгновение, когда полог шатра распахнулся и из него выглянул виконт Транкавель.

Извинившись, что заставил ждать, он дал знак рыцарям, и они, раздвинув копья, пропустили меня к нему.

Виконт сразу же попросил передать ему меч и письмо.

Я в нерешительности замялся:

– Я обещал вручить письмо лично государю.

– Не волнуйтесь, сеньор, письмо будет передано по назначению… – успокоил меня Транкавель.

– Но меч…

– И это пусть не тревожит вас, сеньор. – Виконт едва заметно улыбнулся. – Ваш меч будет возвращён вам в своё время…

Я шагнул в темноту шатра. Покровы из плотной ткани не пропускали дневной свет. Пространство внутри шатра тускло освещали чадящие факелы. Их неровный, колеблющийся свет создавал обманчивое ощущение, что у шатра вовсе нет границ. Мои глаза вскоре привыкли к полумраку, и я разглядел, что вдоль стен рядами теснятся люди, все, судя по одеждам, знатные рыцари и титулованные особы.

На меня никто не обратил внимания. Все находились в ожидании, глядя в дальний конец шатра, где на возвышении стояло высокое кресло, напоминающее трон, а рядом – два кресла чуть пониже.

Виконт указал мне место у левой стороны, недалеко от возвышения:

– Ждите здесь, граф, вас позовут, – и скрылся за пологом, отделяющим личные покои.

Я, стараясь держаться независимо, встал подле других. Рядом со мной оказался молодой человек, мой ровесник. Все остальные были значительно старше. Невольно это обстоятельство вызвало симпатию к нему, и я отвесил молодому человеку лёгкий поклон. Он скорчил глупую гримасу и, неожиданно хихикнув, объявил:

– Я – Гийом де Блуа, сын графа Шартрского, – и снова хихикнул.

Поведение де Блуа озадачило меня, но я назвал себя и свой титул. Дальнейшего разговора у нас не получилось, и я стал прислушиваться к тому, о чём говорят другие.

Степенные мужи за нашими спинами переговаривались между собой на витиеватой смеси латыни, аквитанского и французского языков. Внимая их речам, я мысленно уже в который раз поблагодарил дядюшку-епископа за привитую мне любовь к познанию языков.

Разговор шёл о Крестовом походе, верней, о его передовых отрядах, отправившихся на Восток сразу после собора в Клермоне.

– Вы слышали, барон, что стало с армией оборванцев, ведомой Пьером Амьенским?

– Ну зачем вы так, шевалье, о Петре Пустыннике? Говорят, к словам этого угодника Божьего прислушивается сам папа Урбан. К тому же в отрядах, что примкнули к ватаге проповедника, не одна только голытьба. Есть и немало известных рыцарей: Вальтер Гольтшак, граф Ламберт, виконт Гийом Шарпантье, граф Эмихо Лейнингенский, Гуго Тюбингенский…

– Что вы, господин барон! Да названные вами рыцари таковыми являются только по титулу. Все они давно лишены наделов и замков. Посмотрите на их прозвища. Этого Гольтшака зовут Нищим, а графа Ламберта – Бедняком… Среди них ещё и Гуго Неимущий… Славная компания, нечего сказать! До меня дошли слухи, что эти оборванцы, проходя со своим неуправляемым войском через Германию, Чехию, Венгрию и Болгарию, так разорили селян, ограбили и умертвили столько местных иудеев, что запрудили их трупами Дунай и его притоки. Всем этим они восстановили против себя не только простолюдинов, но и государей. Король венгерский Каломан и князь чешский Брячислав вынуждены выступить против них и многих поубивали…

– Но между тем больше сотни тысяч голодранцев всё же дошло до Анатолии… Император Алексей Комнин, опасаясь, что и с Византией будет то же самое, что с разоренными соседями, позволил этому нищему воинству переправиться через Босфор.

– Говорят, когда они встали лагерем при Еленополе, недалеко от Никеи, толпы голодранцев окончательно вышли из повиновения, расползлись по окрестностям и стали грабить турок. За что, в конце концов, и поплатились – их всех перебили турки-сельджуки султана Кылы-Арслана…

– Неужели всех? Быть того не может! А Пётр Пустынник, что с ним?

– Он, если верить слухам, успел покинуть свой лагерь и укрыться в Константинополе, где и ожидает нашего прибытия…

Эти известия взволновали меня. Между тем мой сосед Гийом де Блуа, поначалу вызвавший у меня симпатию, вёл себя всё более странно. Он исподлобья озирался по сторонам, носком башмака выписывал кренделя на земле, шмыгал носом и мерзко хихикал…

«Да, ведь он не в своём уме…» – подумал я.

Тут в шатёр вошли четверо воинов с факелами и встали за креслами, осветив возвышение.

Тотчас из-за полога важно вышагнул в круг света тощий седовласый старик, в длинном, до пят, тёмном плаще, с белым посохом в руках.

Встав справа от помоста, он пристукнул посохом о землю и провозгласил:

– Его светлость граф Тулузский, герцог Нарбоны и граф Прованса Раймунд IV, Сен-Жиль!

Присутствующие обнажили головы, и я поспешил сдёрнуть с головы берет.

На помост упругой походкой взошёл граф Раймунд. Он уже преодолел пятидесятилетний рубеж, но порывистость движений и решительность поступи говорили о том, что граф ещё полон живости и сил. На голове его поблескивала небольшая золотая корона, украшенная рубинами, широкие плечи покрывал серый с оторочкой из горностаев плащ с вышитым красным крестом. Крест был не тулузский, разлапистый, а прямоугольный, строгий, словно обет отказаться от мирских радостей и освободить Гроб Господень, пусть даже ценой собственной жизни.

Я пристально вглядывался в лицо этого полководца и властелина. Его светлые волосы и такая же борода в свете факелов казались рыжими. Вместо правого глаза, который граф потерял во время своего паломничества на Святую землю, – кривой шрам. Он придавал открытому, благородному лицу графа суровость и даже жестокость. Но уцелевший глаз излучал добрый свет, свидетельствуя о благородстве и благочестии помыслов этого государя.

Именно таким я и представлял вождя нашего похода и теперь ощутил прилив радости от того, что дядюшка-епископ направил меня именно к нему.

– Его светлость герцог Аквитанский и граф Пуатье Гийом IX! Его милость виконт Раймунд Бернар Транкавель! – снова провозгласил старик с посохом.

На помост друг за другом взошли герцог и виконт. Герцог встал по правую руку от графа Раймунда, а виконт – по левую.

Я воззрился на мужа Филиппы и знаменитого трубадура, сочинениями которого так упивался в ранние годы, но не успел толком рассмотреть его. Вперёд вышел капеллан графа Тулузского Гийом Пиюлоранский. Он затянул молитву, призывая на головы всех собравшихся благодать Божью.

Едва капеллан умолк, слово взял граф Раймунд. Говорил он негромко, но так весомо, что, казалось, устами его вещает само Провидение:

– Господа рыцари, друзья мои и братья во Христе! Благодарю вас, что вы откликнулись на призыв его святейшества папы и готовы отправиться в нелёгкий поход на Иерусалим. Я верю в чистоту ваших намерений и в храбрость, так присущую рыцарям Лангедока!

Сдержанный шёпоток одобрения прошелестел по рядам собравшихся, а мой сосед Гийомом де Блуа снова мерзко хихикнул.

– Скоро мы отправимся в путь! Наши братья – крестоносцы из других стран уже ждут нас подле Дурреса… – продолжал граф Раймунд. – Но большое дело нельзя начинать как без молитвы, так и без турнира. Посему повелеваю. Завтра у стен древнего Каркасона быть турниру во славу нашего похода за освобождение Святого Креста Господня. У каждого из вас, доблестные мои рыцари, будет возможность показать на ристалище умение владеть копьём и мечом, доказать преданность дамам и верность рыцарской клятве. Зачинщиком турнира милостиво согласился выступить мой родственник и друг герцог Гийом, защитником – виконт де Шательро. Ну а сегодня наш хозяин, благородный виконт Транкавель, в своём замке в Каркасоне по традиции даёт пир в честь турнира и всех славных рыцарей, участвующих в нём. Все вы и ваши оруженосцы из числа дворян приглашены…

С разных сторон раздались радостные возгласы, славящие графа Тулузского, герцога Аквитанского и виконта Транкавеля.

Старик-распорядитель вынужден был несколько раз призвать собравшихся к порядку, но шум стих не скоро.

– Господа рыцари, донесите мои слова до своих воинов! Сообщите, что сегодня в лагере будут накрыты столы и все вдоволь получат мяса и вина! – с улыбкой сказал граф Тулузский. Он хотел сойти с помоста, но виконт Транкавель склонился к нему и что-то зашептал на ухо. Граф Раймунд поднял вверх руку, призывая всех к вниманию, и вдруг назвал моё имя:

– Монсеньор де Кердан, подойдите ко мне.

Я приблизился.

Последовал новый приказ:

– Преклоните колено.

Я повиновался.

Граф извлёк из ножен свой меч, ярко блеснувший в свете факелов, сделал шаг с возвышения и положил клинок плашмя на моё правое плечо.

– Будь храбрым! – сказал он величаво и, перенеся меч над моей головой, опустил мне на левое плечо. – Встаньте, господин рыцарь!

Я не сразу понял, что эти слова адресованы мне.

– Встаньте, господин рыцарь! – повторил граф Раймунд, вложив свой меч в ножны. Виконт Транкавель поднёс ему мой меч и кожаный пояс с массивной золотой пряжкой. Граф Раймунд опоясал меня и разрешил удалиться.

Я поклонился графу и, пятясь, вернулся на своё место.

Граф Раймунд тут же выкликнул имя Гийома де Блуа и совершил посвящение его в рыцари.

Впрочем, в этот миг мне было совсем не до придурка де Блуа.

Всё, о чём я с детства мечтал, что представлялось мне переломным моментом в моей жизни, произошло так стремительно, что оставило во мне ощущение какого-то подвоха. Точно так же, ребёнком, я испытал разочарование после выступления бродячего циркача, умеющего глотать кинжалы. Отец объяснил, что никакого чуда нет – просто у кинжалов лицедея есть пружина, позволяющая лезвию при нажиме прятаться в рукояти…

Обыденность и даже заурядность посвящения в рыцари не просто смутила меня, а заставила усомниться в реальности произошедшего. От меня даже не потребовали дать оммаж – присягу на верность сюзерену!

Тем временем объявили, что приём окончен.

Граф Тулузский и герцог Аквитанский прошли во внутренние покои. Участники приёма, обсуждая предстоящие пир и турнир, потянулись к выходу. Вихляющейся походкой шута устремился вслед за ними ставший, подобно мне, рыцарем Гийом де Блуа.

Ко мне подошёл виконт Транкавель. Он по-отечески обнял меня и поздравил с рыцарским званием.

Я, пряча глаза, пробурчал слова благодарности.

– Отчего же вы так невеселы, господин рыцарь? – удивился виконт.

– А ведь этот де Блуа – настоящий сумасшедший, – вырвалось у меня. – И его посвятили в рыцари вместе со мной…

Виконт укоризненно покачал головой:

– Вам следует быть более осторожным в суждениях, сеньор новопосвящённый рыцарь! Хорошо, что нас никто не слышит. Ибо отец упомянутого молодого человека, граф Блуа, Бри, Шартра и Мо, пфальцграф Шампани Этьен II, очень влиятелен и обид не прощает. Он, кстати, отправляется в поход вместе с нами и хотел оставить графство на попечение своего сына… Да, конечно, у молодого де Блуа есть некоторые странности, но что поделать? Он единственный совершеннолетний наследник своего отца. Вот маркграф и попросил нашего государя об одолжении…

– Но, господин виконт, как же юный де Блуа сможет управлять отцовскими владениями, будучи умалишённым?

– Это обстоятельство вас смущать никоим образом не должно, как, впрочем, и некоторая торопливость самой церемонии посвящения в рыцари. Конечно, обряд важен, но всё-таки это внешний атрибут. Только от вас самого зависит, каким внутренним содержанием вы наполните своё рыцарское звание! – Он внимательно поглядел мне в глаза. – Ступайте с миром, господин рыцарь, и не забудьте, что вечером я жду вас на пиру!

В этот вечер в празднично украшенном замке Транкавеля от многочисленных масляных светильников рябило в глазах. Пылал огонь в огромном камине. Столы, предназначенные для рыцарей и оруженосцев, ломились от яств.

Стол для хозяина и почётных гостей освещали толстые восковые свечи в серебряных подсвечниках.

Я впервые очутился на пиру в качестве рыцаря. Рядом со мной сидели отец и сын де Блуа. К моей радости, они разговаривали между собой и не обращали на меня никакого внимания.

Напротив расположились Эд Бовен из Шатодуна и Брюн де Трап из Люмузена. Оба рыцаря уже были пьяны и громогласны.

Брюн де Трап хвалился, что смог уговорить настоятеля Орейского монастыря, куда он намеревался было поступить послушником, вернуть внесенные в качестве вступительного взноса деньги и сверх того купить ему за счёт монастыря рыцарские доспехи для похода на Святую землю.

– Я пообещал настоятелю, что, вернувшись из похода, обязательно вступлю в его обитель, а если не вернусь, то вместо меня станет послушником мой племянник. Ему нынче исполнилось пять лет!

– Вы молодец, де Трап! Так и должно поступать! Сначала достигнуть цели, а там уже каяться в грехах, которые совершил для этого… – похвалил Эд Бовен и тут же пожаловался: – А у меня в поместье год был неурожайный. Вилланы задолжали мне кучу денег. Да я и сам оказался в таком долгу перед сюзереном, что хоть ложись и помирай… Вот таковым я и сказался. Призвал к себе местного приора и сообщил, что готов завещать все свои владения в пользу обители. Надо только, чтобы монастырь прежде оплатил мои долги! Не могу же я предстать пред очами Спасителя должником! Обрадованный приор тут же отправился в Мармотье к епископу, и тот распорядился мой долг оплатить. Когда же приор вернулся, я заявил, что отправляюсь в поход на Иерусалим… Видели бы вы рожу этого приора! – захохотал Эд Бовен. – Ведь добыча выскользнула из рук, когда он уже подсчитывал прибытки…

Я веселье Бовена не разделял, всё-таки речь шла о святой церкви и её служителе. Такой смех, как учил меня дядюшка, есть «осквернение рта», предатель, открывающий доступ Сатане к нутру человека, и я незаметно перекрестил грудь и живот, дабы спастись от происков лукавого.

Слева от меня виконт Мелюнский Гийом Шарпантье, знаменитый воин, прославившийся во время реконкисты, оживлённо спорил с защитником завтрашнего турнира виконтом Эмери де Шательро. Предметом спора был вопрос, кто завтра будет королевой турнира. Виконт де Шательро настаивал, что королевой изберут его жену Амальбергу де Л’Иль-Бушар, а Гийом Шарпантье склонялся к тому, что королевой должна стать супруга графа Раймунда Эльвира Кастильская.

Я в душе не согласился ни с тем ни с другим, полагая, что единственной королевой турнира имеет право называться только герцогиня Филиппа. Но вслух своё мнение не высказал.

Напрасно я искал взглядом свою Прекрасную Даму – кресло рядом с Гийомом Аквитанским оставалось пустым. И это стало, пожалуй, самым главным разочарованием, ибо в замок Транкавеля я отправился с тайной надеждой снова увидеть Филиппу.

Её супруг, герцог Гийом, был старше меня лет на десять. Круглолицый, с чуть вздёрнутым носом, нервный и порывистый, он любезничал с сидящей рядом Эльвирой Кастильской, что-то шептал ей на ухо. Гийом Аквитанский мог бы показаться красивым, если бы не чрезмерно большие и чёрные, навыкат глаза да тонкие губы, которые он время от времени кривил в язвительной усмешке. Эта усмешка придавала его бледному лицу неприятное, пренебрежительное выражение.

Рядом с благородным и по-королевски выдержанным графом Раймундом герцог явно проигрывал и казался дерзким шутом.

Однако десять лет, которые нас с ним разделяли, он провёл не только за сочинением баллад и песен. Унаследовав герцогский престол, Гийом успешно управлял своим государством. Успел жениться на дочери графа Анжу Ирменгарде и, убедившись, что она бесплодна, отправил её в монастырь в Фонтевро. Теперь вот взял в жены красавицу Филиппу и восседает на месте почётного гостя…

Мои невесёлые раздумья прервал граф Раймунд, предложив выпить за грядущий турнир.

Рыцари, подняв кубки, повскакивали с мест. Зазвучали здравицы в честь зачинщика и защитника турнира.

Музыканты заиграли на флейтах, гитернах и сифонии. Слуги понесли на столы новые блюда.

Я решил воспользоваться случаем и незаметно удалиться.

У выхода из зала беседовали виконт Транкавель и герцог Аквитанский. Виконт подозвал меня и представил герцогу:

– Ваша светлость, рекомендую: граф Джиллермо. Благодаря ему мы избежали смертельной опасности в Пиренеях.

Герцог окинул меня высокомерным взглядом:

– Так вот тот герой, о котором мне рассказывала жена…

Я вспыхнул до корней волос.

Виконт Транкавель похвалил меня:

– Вы знаете, ваша светлость, граф знает наизусть все ваши баллады. Он даже перевёл некоторые на испанский и латынь. На мой взгляд, получилось совсем недурно.

– Ах вот как! – вскинулся герцог, посмотрев на меня с некоторым интересом. – Даже я не помню наизусть всех своих сочинений… Мы должны немедленно услышать ваши переводы, граф!

Уши мои продолжали пылать. По дороге к Каркасону я действительно прочёл виконту один из своих переводов. Но не считал его совершенным и достойным слуха прославленного автора. Однако герцог настаивал, и я, извинившись за свою латынь, прочёл:

Герцог слушал внимательно, рукой отбивая ритм каждой строки. К нам подошли несколько рыцарей. Слушатели добавили мне смелости.

Я сделал этот перевод незадолго до своего отъезда из Риполя. Но только сейчас до меня стал доходить потаённый смысл баллады. Я уже готов был прикусить язык, понимая, что слово – не пташка, вылетит, не поймаешь, но выдохнул на одном дыханье:

Когда я закончил, все, кроме герцога, захлопали в ладоши и стали расхваливать балладу. Герцог сухо сказал, обращаясь к Транкавелю:

– Вы правы, ваша милость: этот молодой рыцарь владеет слогом и достаточно остроумен. Что ж, завтра мы посмотрим, так ли остёр его меч, как его язык… – и стремительно удалился.

Виконт взял меня за локоть и, прощаясь, негромко произнёс:

– Ах, сеньор, я же просил вас быть осторожнее и следить за тем, что и с кем вы говорите. Всё-таки у вас удивительная способность наживать себе врагов…

Всю дорогу до лагеря я переживал свой конфуз.

Но, как говорят, новый день приносит новые заботы.

Утро выдалось по-осеннему прохладным и ветреным. Турнир начинался в час пополудни, и нам с Пако предстояло многое успеть – подготовить доспехи, оружие и амуницию для коня. Вельянтифа предстояло облачить в кожаный чепрак, нагрудник, плотную льняную попону и новшество – кожаный шлем с шорами и защитными медными пластинами – «шанфрон».

Помогая мне надеть кольчужную рубаху, завязывая крепления на доспехах, Пако с видом знатока рассказывал, что меня ждёт на турнире:

– Сначала капеллан отслужит мессу, дабы вы с соперником не проткнули друг друга копьями со злым умыслом, а совершили это с любовью, на какую способны. Чтобы смогли своей победой или поражением доставить удовольствие устроителям турнира и развлечь прекрасных дам. Затем герольды огласят правила. На каждом турнире они свои, но все опираются на те, что изобрёл барон Анжу Жоффре де Превильи, если мне не изменяет память, лет тридцать назад… К вашему турниру допустят только тех рыцарей, кто заявил о своей готовности участвовать в поединках накануне…

Я постарался направить поток красноречия в нужное русло:

– Это мне и без тебя известно. Что будет дальше?

– Жеребьёвкой вас поделят на два отряда: сторонников зачинщика и защитника турнира. Начнутся парные поединки – «жюсте», то есть конно-копейная сшибка… Тут, сеньор, главное – самому удержаться в седле, сбить с коня противника или хотя бы преломить копьё о его щит…

– Ну, это яснее нынешнего утра… – буркнул я.

– Победившие в личных схватках сойдутся в так называемом бугурте, в групповом бою. Там и определится победитель. Им станет последний усидевший в седле! Он и выберет королеву турнира…

К назначенному сроку я прибыл к месту ристалища, находившемуся на расстоянии четверти лиги к северу от Каркасона. Турниры здесь проводились уже много раз, и место было хорошо обустроено. С трёх сторон его ограничивала невысокая изгородь, а с четвёртой, обращённой к стене города, в несколько рядов стояли открытые трибуны для простых зрителей и ложи с навесами от солнца – для благородной публики.

Трибуны уже заполонили горожане, а в ложах расположилась знать.

События на турнире развивались так, как предупреждал Пако. После окончания мессы объявили судей турнира, среди которых, к моей радости, назвали виконта Транкавеля. Герольды протрубили в свои трубы и объявили имена трёх десятков рыцарей, решивших сражаться, среди них было названо и моё. По жеребьёвке, которую иначе как волей судьбы и не назовёшь, я оказался в стане защитника турнира – виконта де Шательро. Моим противником оказался сторонник герцога Аквитанского, тот самый Брюн де Трап, что бахвалился на пиру, как одурачил аббата.

Сходиться нам выпало вторыми от начала ристалища.

Я, готовясь к своему бою, не видел, как билась первая пара, и мог только по шуму на трибунах и звукам труб догадываться о начале и завершении первого поединка.

Распорядитель дал знак, что мне пора выдвигаться на рубеж.

Пако, держась за стремя, давал последние советы:

– Прошу вас, сеньор, не цельтесь противнику в шлем, очень трудно попасть, копьё может соскользнуть. Цельтесь в щит! Это надёжней! И не забывайте привстать на стременах перед ударом!

Я опустил забрало. Сердце стучало так гулко, как будто молотобоец лупил молотом по наковальне. Казалось, вот-вот, и оно пробьёт мой нагрудник.

Герольды поднесли трубы к губам. Раздался сигнал.

Я пришпорил Вельянтифа, и он с места взял в карьер.

Мой противник нёсся мне навстречу.

Всё остальное происходило как будто не со мной. Словно кто-то другой в моей телесной оболочке помчался вперёд. Наклонился, прижал нижнюю оконечность шлема к груди. Поднял щит, вжался всем телом в ленчик седла и вытянул ноги, упершись ими в стремена. Плотно зажав древко ясеневого копья под мышкой правой руки, наклонил его влево, направив остриё в щит противника. За мгновение до стычки заставил коня сделать мощный рывок вперёд и чуть привстал на стременах, предчувствуя удар…

Затрещали копья. Могучая сила откинула меня назад.

Я каким-то чудом удержался в седле, проскакал к краю ристалища. Оглохший и ничего не понимающий, натянул поводья. Вельянтиф послушно остановился.

Звуки окружающего мира стали доходить до меня. Тяжёлое дыхание коня, возгласы одобрения со стороны зрителей и бешеный ритм собственного сердца. Действуя всё ещё точно не по своей воле, я развернул Вельянтифа и увидел вдалеке своего противника. Трап оставался в седле, держа обломок копья. Точно такое же древко я, и это обнаружилось лишь теперь, сжимал в своей деснице. Отбросив его, я шагом поехал навстречу противнику.

Приблизившись, Брюн де Трап снял шлем и поклонился мне. Я в свою очередь поприветствовал храброго рыцаря.

Демонстрация уважения друг к другу вызвала новый взрыв ликования и аплодисменты у толпы.

Я выехал с ристалища. Пако помог мне сойти с Вельянтифа.

– Кто из нас победил? – спросил я оруженосца.

– Вы, – сказал Пако, – и он. По правилам турнира победа засчитана вам обоим. Поздравляю, сеньор, для первого раза вы держались молодцом. Особенно если учесть, что с вами бился такой опытный поединщик. Посмотрите-ка на свой щит…

В самом центре моего щита была глубокая вмятина – копьё противника едва не прошило его насквозь.

– Если проигравшего нет, значит, мы снова сойдёмся с де Трапом?

– Конечно, – кивнул Пако, – только теперь уже в общем бою. А пока позвольте я сниму ваши доспехи, сеньор. Вы можете передохнуть и посмотреть за сшибками других рыцарей… Кстати, среди зрителей ваши знакомые! Графиня Эльвира и герцогиня Филиппа аплодировали вам, сеньор!

Я тут же забыл о поединке, о Трапе, обо всём на свете и обернулся в сторону трибун:

– Где они?

– Смотрите правее! – подсказал Пако. – Дама в золотом наряде – Эльвира, а в голубом, рядом с ней…

Но я уже нашёл ту, кого мечтал увидеть с момента нашего расставания.

«Если моя Прекрасная Дама здесь, всё будет хорошо!» – так ощутил я в это мгновение.

Но удача, только на миг показав своё прекрасное лицо, тут же отвернулась от меня.

В групповой схватке на мечах сошлись шесть рыцарей с нашей стороны и семь со стороны зачинщика турнира.

Меня атаковали двое: де Трап и сам герцог Аквитанский.

Удар Брюна де Трапа я отразил и, развернув Вельянтифа, оказался лицом к лицу с герцогом. Я занёс меч для удара, но тут мой конь рухнул как подрубленный и припечатал меня к земле…

Очнулся я уже в своём шатре. Голова и всё тело моё гудели. Я попытался приподняться, но не смог.

Надо мной склонился Пако.

– Слава Пресвятой Деве, вы очнулись, сеньор, – перекрестился он, удерживая меня от новой попытки привстать. – Лекарь сказал вам лежать…

– Что с Вельянтифом? – спросил я.

– Плохая новость, сеньор. Ваш конь мёртв…

– Кто взял верх в турнире?

– Зачинщик, герцог всех трубадуров!

– Тебе не следует так отзываться о его светлости, – урезонил я Пако. – Так, значит, ему выпала честь избрать королеву турнира…

– Да, эта честь выпала герцогу. Но он и здесь всех удивил: вручил венок не своей прекрасной супруге, а жене маркиза де Шательро – Амальберге де Л’Иль-Бушар!

– Как такое может быть? Это же против всех правил! – Негодование от поступка своенравного герцога и сочувствие к оскорблённой Филиппе мгновенно вытеснили во мне боль от потери коня и терзания по поводу собственной неудачи. Я тут же забыл, что только что приказывал Пако не отзываться о его светлости дурно, и воскликнул: – И этому негодяю я должен заплатить выкуп за своё поражение! Нет, ни за что! Я снова вызову его на поединок и убью его!

– Сеньор, вы не должны платить выкуп! – ошеломил меня Пако.

– Как это не должен? Ты же знаешь, что по правилам турнира проигравшие платят победителю…

– Я не успел сказать вам: пока вы были без чувств, приходил виконт Транкавель. Он принёс вам деньги, сеньор!

– Какие деньги?

– Тот, кто ударил лошадь, не получает награду! Есть правило: не важно, сколь доблестно сражался рыцарь на турнире, но если он ударил коня соперника, значит, проиграл.

– Объясни толком, в чём дело!

– Виконт Транкавель во время бугурте заметил, что де Трап ударил вашего Вельянтифа мечом, когда вы уже проскочили его. Вот отчего ваш конь и упал! Его убили! А это значит, вы, сеньор, не проиграли, пусть даже и проиграла ваша партия…

Я ошарашенно молчал, а Пако продолжал сыпать новостями:

– Виконт сказал, что графу Раймунду понравилось, как вы сражались, и он пожелал взять вас в свою свиту. – Пако перевёл дух и с глуповато-счастливой улыбкой добавил: – И это ещё не всё, сеньор. Вскоре после ухода господина виконта к нам в шатёр заглянула одна смазливая девица, служанка знакомой вам госпожи, имени которой она, конечно, не назвала, но вы сразу поймёте, кто это… Так вот, её сеньора просила передать доблестному рыцарю, да-да, она так именно и сказала, доблестному рыцарю, что в цветах его стяга не хватает одной краски, а именно – голубой, и что в знак ясного неба, которое да пребудет над вами в святом походе, она дарит господину рыцарю свою вуаль и желает ему, то есть вам, вернуться с победой.

Пако протянул мне голубую невесомую полоску полупрозрачной ткани.

Я узнал вуаль, в которой на турнире была моя Прекрасная Дама.

От неё исходил еле уловимый аромат цветущей лаванды, олеандра и ещё каких-то неведомых цветов. Моя и без того пребывающая в тумане голова закружилась ещё больше, ибо если у мечты и есть запах, то он мог быть только таким…

– Слава мирская как дым от костра. Взыскуйте к вечной славе, воины Христовы! Не гонитесь за призраками благ земных! Помните, что жители Иерусалима встречали Спасителя словами «Осанна» всего за три дня до того, как провозгласили: «Распни его!» – так говорил на первой общей молитве епископ Адемар.

Уполномоченный папы Урбана II, духовный глава Крестового похода епископ Адемар прибыл из города Пюи, что расположен на юге Франции. Выходец из старинного графского рода Валентинуа, он сполна был одарён дипломатическим и проповедническим даром, сам слыл отменным воином, умело владеющим мечом и палицей. Епископ привел с собой армию своих ленников – рыцарей, испытанных во многих сражениях. Блеск их доспехов и оружия придавал словам Адемара ещё большую весомость.

Но и этот мудрый и храбрый слуга Божий оказался бессилен словом своим преодолеть противоречия среди крестоносного рыцарства. Единообразие белых одежд и красных крестов – ещё не залог единства.

Далеко не все собравшиеся здесь разделяли главную цель похода и способы её достижения. И дело вовсе не в том, что говорили мы на разных языках. Не освобождение Гроба Господнего, а жажда наживы и личные амбиции владели помыслами большинства полководцев и значительной части рыцарей.

Камнем преткновения сразу встал перед нашими вождями вопрос: давать или не давать вассальную присягу византийскому императору Алексею Комнину. Этот хитроумный византиец выдвинул принятие присяги главным условием для разрешения переправиться на азиатский берег.

Мнения вождей крестоносного войска разделились. Предводитель лотарингского рыцарства герцог Готфрид Бульонский не сразу, но согласился дать такую клятву. Убедили его в этом не щедрые дары императора, впрочем оказавшиеся весьма кстати, ибо славный герцог для того, чтобы отправиться в поход, заложил свой родовой замок в Нижней Лотарингии и две мельницы в придачу. Куда более весомым аргументом стал многотысячный отряд наёмников-печенегов, по приказу императора окруживший лагерь Готфрида.

Вторым дал ленную присягу Боэмунд Тарентский из Южной Италии. Хотя он давно уже враждовал с Византией и даже воевал с ней, но теперь повёл себя не менее изощрённо, чем Алексей Комнин. Дать клятву императору византийцев Боэмунд согласился, но, выйдя из его дворца, тут же объявил своим подданным: «Всё, что завоюю в Малой Азии, – моё! Пусть византийцы попробуют отнять!»

Учтивыми речами, щедрыми подарками, конями и золотом Алексей Комнин склонил к вассальной присяге многих военачальников крестоносного войска. Кого-то убедил пример Готфрида Бульонского и Боэмунда, других – опасение оставить за спиной армию враждебных византийцев, третьих – выгоды, которые сулил союз с Византией.

Император обещал предоставить крестоносцам флот, обеспечить их войско продовольствием и главное – дать проводников, знающих пути через горы и пустыни.

Однако мой сюзерен граф Раймунд Тулузский наотрез отказался принести присягу императору. Его примеру последовал и племянник Боэмунда Тарентского – рыцарь Танкред. Они в один голос заявили, что стоит признать императора своим сеньором, и будут напрочь упущены плоды всех побед, которые предстоит одержать на Востоке, ибо тогда управлять отвоеванными землями будут не крестоносцы, а император Византии…

Алексей Комнин не стал настаивать на их присяге и позволил нам переправиться в Азию без преклонения коленей перед ним и клятвы на Святом Писании о верности византийскому престолу.

Вскоре после переправы на азиатский берег обнаружилось, что у нашей огромной армии нет единого командующего. Отдельные отряды крестоносцев подчинялись только своим графам, герцогам и князьям и не желали слушать никого иного.

И если в войске Раймунда Тулузского и герцога Готфрида Бульонского была заведена строгая дисциплина и малейшее неповиновение сурово наказывалось, то отряды других вождей такими качествами не отличались. Едва переправившись через пролив, они стали чинить разбои и грабежи в окрестных селениях. В случае сопротивления сжигали селения дотла, а всех жителей – от мала до велика – предавали смерти.

Расползаясь в разные стороны, как голодные муравьи из потревоженного муравейника, они опустошали всё на своём пути, сеяли злобу и ненависть среди местных жителей. Самое печальное, что многие из пострадавших жителей были христианами, а грабили и убивали их те, кто ещё недавно клялся освободить единоверцев от гнёта мусульман… И только известие о появлении поблизости армии султана Кылыч-Арслана заставило все эти отряды вновь примкнуть к нашему войску и действовать с ним сообща.

У замка Эксерогорго в Вифинии предстала нашему взору долина смерти, где полегла армия голытьбы, ведомая Петром Пустынником.

Тысячи неупокоенных белых костей лежали по обе стороны дороги, как грозное предостережение, что впереди – жестокий и неумолимый враг. Эти кости ещё долго стояли у меня перед глазами, заставляя крепче сжимать рукоять меча и тревожней озираться по сторонам.

…Прошло уже два года со дня, как я покинул родную Каталонию и примкнул к армии графа Раймунда. Я уже притерпелся к походной воинской жизни, словно забыл всё, что было со мной до этого. Война, в любой момент грозящая смертью каждому из нас, распутица и зной, ядовитые гады и болезни, жажда и голод – всё это сделало меня суровей и как будто бесчувственней, побуждало не предаваться грёзам, а думать о дне нынешнем.

Мы медленно продвигались к Никее – столице Румского султаната и достигли её в середине мая 1097 года от Рождества Христова.

Город, лежащий на перепутье важных торговых дорог, защищали глубокий ров и двойное кольцо высоких стен с сотней оборонительных башен.

Эти мощные укрепления возводились не одно столетие. Сначала македонцами и римлянами, позднее – византийцами и турками-сельджуками. С восточной стороны приблизиться к городу не давало глубокое Асканское озеро.

Никея казалась неприступной твердыней, и наши полководцы решили осадить её.

Несогласованность в действиях осаждающих проявилась уже в первые недели осады.

Отряды крестоносцев подходили к Никее в разное время и располагались лагерем произвольно, без какого-то плана.

Первым вышел к городу Готфрид Бульонский. Его воинство, к которому примкнул Петр Пустынник с недобитыми остатками голытьбы, осадило Никею с севера.

Боэмунд Тарентский и его племянник Танкред расположились на востоке, по берегу Асканского озера.

Роберт Нормандский и Роберт Фландрский встали у западной стены.

Наша армия подошла к Никее последней. Нам досталась для осады южная сторона. Она считалась наиболее опасной, так как именно с юга со дня на день должен был подойти на выручку гарнизону своей столицы султан Кылыч-Арслан с многотысячным войском сарацин.

Полностью замкнуть кольцо осады вокруг Никеи мешало Асканское озеро, где хозяйничал флот никейцев. Под покровом ночи по озеру доставляли обороняющимся провизию и свежих бойцов. Днём никейцы на кораблях совершали вылазки и засыпали наши лагеря стрелами. Нам оставалось только отстреливаться в ответ да слать в адрес никейских корабелов свои проклятия.

Раймунд Тулузский, Готфрид Бульонский и Роберт Нормандский предприняли несколько отдельных попыток штурма крепостных стен, но все они оказались бесплодными и не принесли ничего, кроме потерь.

Неудачи побудили наших вождей наконец-то собраться в походном шатре графа Раймунда на военный совет. Графу, как хозяину шатра, старшему по возрасту и наиболее опытному полководцу, предоставили первое слово.

Граф говорил по-французски. Толмачи, и я в их числе, переводили его слова на латынь, знакомую большинству присутствующих вождей, и на греческий – персонально для Мануила Ватумита. Он представлял в нашем походе византийского императора и держался особняком, считая, что является здесь самой важной персоной.

– Господа, всем ясно, что такую крепость, как Никея, с наскоку не взять. Действуя порознь, тем паче. – Граф Раймунд говорил, как всегда, негромко и весомо. – Мы пытались войти в город каждый по отдельности. И до сих пор это никому не удалось. Похвастать всем нам нечем. Разве что метким выстрелом, которым наш царственный собрат Готфрид сумел сразить на стене турка-великана… – Граф скосил свой единственный глаз на герцога Бульонского. – Поздравляю вас, ваша светлость, вы отменный стрелок!

Готфрид Бульонский в знак признательности склонил голову. Слова графа ему польстили, но он постарался не подать виду.

– Но этот меткий выстрел, – продолжил граф Раймунд, обращаясь ко всем присутствующим, – пожалуй, единственная наша победа за те две недели, что мы топчемся у городских стен! Повторю свою мысль: действуя вразнобой, город не возьмём! У нас только два пути: или общий штурм, или многомесячная, изнурительная осада… – Глаз графа полыхнул голубым пламенем. – Но, как первое невозможно без строительства осадных башен, так второе – без собственного флота, который лишит осаждённых возможности получать продовольствие и пополнение.

Граф Раймунд замолк.

Заговорил Готфрид Бульонский:

– Вы правы, мой дорогой собрат, – произнёс герцог высоким и не таким мужественным, как у графа Тулузского голосом, но полным осознания значимости того, что изрекает, – без осадных орудий нам не обойтись, равно как без флота. Я сегодня же напишу императору и попрошу его величество прислать нам корабли для полной блокады Никеи. Тем более это нам было обещано!

– Я уже написал об этом повелителю, – заявил Мануил Витумит. Говорил он на превосходной латыни.

«Непонятно, зачем ему понадобился толмач? Что за очередная византийская уловка?» – подумалось мне.

– Благодарю вас, полководец Витумит, – недовольный, что его перебили, нахмурился Готфрид Бульонский. – Надеюсь, что флот прибудет быстро, и корабли будут лучшего качества, чем корм для наших лошадей…

– И еда для наших рыцарей, – поддержал герцога рыцарь Танкред, племянник Боэмунда Тарентского. Он успел проявить беспримерную доблесть в стычках с турками и, должно быть поэтому, считал себя вправе не соблюдать условности этикета и говорить с сильными мира сего на равных. – Византийскому императору надо бы знать, что запасы продовольствия, обещанные им, так и не поступили. Ещё немного, и закончится то, что было у нас с собой. Что же нам тогда, резать наших лошадей и поедать конину, наподобие нехристям?

– А вы бы, господин рыцарь, сначала потрудились принести клятву на верность нашему императору, а после требовали исполнения обязательств, – сухо заметил византиец.

Рыцари вокруг глухо зароптали:

– Хорошо же держит слово император Алексей!

– Вот так союзник!

– Сам отсиживается в Константинополе, а мы здесь живота не жалеем… И ещё высказаться не можем!

– Вас, господин Витумит, мы что-то на стенах не видели, когда шли на приступ…

– А я перед вами и не обязан отчитываться! – огрызнулся византиец.

Военный совет грозил перерасти в обычную свару.

– Братья во Христе, помните о высокой цели нашего похода! – пытался образумить рыцарей епископ Адемар.

Граф Раймунд возвысил голос и призвал всех к порядку:

– Мы никогда не возьмём город, если будем искать виновников наших неудач! Предлагайте, что нам делать, господа рыцари!

Взял слово молчавший и с хитрой усмешкой наблюдавший за происходящим князь Боэмунд Тарентский.

– С южной стороны стены, – сказал он, обращаясь к графу Раймунду, – есть одна башня, называемая Гоната. Это самая уязвимая часть крепости. Мои лазутчики донесли, что башня была повреждена ещё во время штурма Никеи войсками императора Василия II, а после наспех отремонтирована. Если удар нанести по ней, она непременно падет!

– Дельное замечание, князь! – одобрил граф Раймунд. – Что ещё удалось узнать вашим лазутчикам?

– Причину, по которой Никея будет стоять насмерть.

Все взгляды были обращены к князю Тарентскому.

– В городе находится семья Кылыч-Арслана и его гарем, – криво усмехнулся князь. – И подданные султана будут защищать их, боясь не столько нас, сколько гнева своего повелителя, весьма скорого на расправу…

Граф Раймунд покачал головой:

– Если то, что вы сообщили, верно, значит, у нас осталось очень мало времени. Султан обязательно явится, чтобы спасти свою семью!

В шатре снова поднялся шум:

– Пусть только покажется этот турок, он узнает силу наших мечей!

– Скорей бы настоящая битва!

– Хотим сразиться с неверными в поле! Лазанье по стенам – не рыцарское дело…

В общем шуме и гвалте я заметил, как в шатёр вошёл начальник личной стражи графа Раймунда и что-то сказал ему на ухо.

– Господа рыцари, тревога! – провозгласил граф. – Турки наступают! К оружию!

Все, толкаясь, спеша обогнать друг друга, устремились к выходу.

У наших рыцарей было одно преимущество: кони и оруженосцы ждали поблизости. Оставалось только сесть в седло и взять оружие на изготовку.

Но и мы едва успели выехать за пределы лагеря и развернуться в боевой порядок, как увидели, что со стороны гор в нашу сторону приближалась пыльно-песчаная буря. Её подняли копыта лошадей. Надвигалась армия сельджуков.

Через короткое время тяжёлая мгла заслонила солнце. Из неё, как призраки преисподней, вывалились на нас турки.

Это была первая большая битва в моей жизни. Она запомнилась мне фрагментами, никак не складывающимися в одну цельную картину. Я бездумно колол и рубил, почти не видя врагов и не ведая им счёта. Моё тело, следуя неосознанным повелениям, защищалось от сыплющихся слева и справа ударов. И только когда турки вдруг обратились в бегство и мы стали преследовать их, взор мой ненадолго прояснился. Я увидел перед собой перекошенное ненавистью и страхом лицо остановившегося и поднявшего руки турецкого воина, почти мальчишки, и без всякой жалости опустил ему на голову свой меч. Мой удар рассёк его шлем и голову легко, как перезревшую тыкву. Брызнула кровь, и снова всё смешалось, завертелось перед моим взором. Так продолжалось до того мгновения, пока мой конь, тот, что достался мне взамен Вельянтифа, резко не остановился, наткнувшись на копьё. Я перелетел через его голову и плюхнулся наземь…

Из небытия меня вывел шелест крыльев, раздавшийся так явственно, точно ангел смерти неверных Азраил прилетел за моей душой. Я размежил веки и увидел только серое, тусклое небо.

Шелест повторился. Скосив глаза, я разглядел силуэт большой чёрной птицы. Она сидела на голове моего бездыханного коня и сосредоточенно клевала его глаз, время от времени вздрагивая всем телом и вздымая крылья. Я попытался закричать, но вместо крика из пересохшего горла вырвался хрип.

Птица посмотрела на меня равнодушно, моргнула несколько раз и, переступив с ноги на ногу, продолжила своё дело.

«Наверное, так же выклюет и мои глаза…» – тоскливо подумал я, не в силах пошевелиться.

Возможно, так бы оно и случилось, если бы меня не разыскал верный Пако.

Он взвалил меня на спину и отнёс в шатёр. Там, сняв мои доспехи, Пако оглядел и ощупал меня всего, как заправский эскулап.

– Руки и ноги целы, – довольно сообщил он. – А главное – на месте голова. Синяки и ссадины, конечно, имеются, но они не опасны… Думаю, что вам, сеньор, надо просто хорошо выспаться. А я пока схожу к вашему бывшему коню, сниму сбрую… Она нам ещё пригодится…

– Погоди, Пако, – остановил я его. – За кем осталось поле?

– За нами, сеньор. – Он едва заметно усмехнулся. – Правда, всё могло закончиться иначе. Наши рыцари так увлеклись преследованием, что угодили в ловушку, которую устроил султан. Он бросил в бой только малую часть войска, а главные силы приберёг напоследок и обрушил их на нас неожиданно… Спасибо норманнам, что подоспели на выручку…

– Граф Раймунд жив?

– Жив, слава Христу. Он празднует сейчас победу с Робертом Фландрским, Боэмундом Тарентским и герцогом Бульонским! Вы отдыхайте, сеньор… Я скоро вернусь… – Пако вышел из шатра, сетуя на то, что ему опять придётся подыскивать мне нового коня.

Наутро я встал с походной постели, чувствуя себя почти здоровым. Таково, видно, свойство молодости – быстро возвращать силы.

У шатра я столкнулся с графом Этьеном Шартрским – отцом того сумасшедшего юноши, с кем меня посвящали в рыцари. Граф Шартрский поздоровался со мной и тут же обрушил на меня поток слов:

– О, молодой человек, что это было за сражение! От свиста стрел даже коней бросало в дрожь! Наши воины так грозно и громко кричали: «Во имя Бога! Бог того хочет!», что земля сотрясалась, ходила ходуном! Всё поле битвы усеяли павшие нехристи! Думаю, десятка два я собственноручно отправил на тот свет этим вот мечом! – надувая и без того пухлые щёки, поросшие клочковатой седой щетиной, бахвалился он, непрестанно пристукивая ладонью по рукояти меча, щуря свои глазки и часто хлопая мелкими ресничками. – Вы ведь не догадываетесь, что в рукояти моего меча хранятся мощи святого Одона Клюнийского, будь благословенна его пречистая память. И потому мой меч обладает чудодейственными свойствами – разит нечестивцев на расстоянии. Стоит мне только взмахнуть им, а сарацины уже падают замертво…

Граф явно преувеличивал. Меня охватило раздражение: так, наверное, ведёт себя тот, кто в битве старается держаться позади героев. Я с трудом сдерживался, чтобы не сказать графу что-то резкое.

– Вы знаете, мой юный друг, какой главный трофей нам достался? – самозабвенно вещал граф. – Султан Арслан так верил в свою лёгкую победу, что заготовил несколько повозок с верёвками, которыми собирался вязать нас с вами! Как же мы смеялись, обнаружив эти верёвки! Кстати, граф Раймунд приказал пустить их на изготовление баллист. За ночь сделали целых пять штук! И теперь с их помощью забрасывают головы убитых турок за стены Никеи! Пусть трепещут нечестивцы, зная, что каждого ждёт такая же участь!

Я подумал, что граф столь же безумен, как и его сын, фантазия его переходит все грани здравого смысла. Однако и рассказ про обоз с верёвками, и известие об устрашении осаждённых при помощи заброшенных через стены голов их соплеменников оказались чистой правдой. Верёвки султана и впрямь пригодились и для изготовления метательных орудий, и при строительстве осадной башни, о необходимости которой говорили накануне на совете у графа Раймунда.

Эту башню – громадину высотой в семь туазов, каждый из которых равнялся почти трём локтям, – в течение нескольких дней сооружали из досок и брёвен, ради которых пришлось разобрать десяток домов в округе.

При помощи упряжки из сорока волов и мощных деревянных катков построенную башню медленно подвезли к уязвимому участку крепостной стены и уже вручную, при помощи лебёдок, придвинули к вражескому укреплению вплотную.

Осаждённые всё это время обстреливали нас зажжёнными стрелами. Но стены башни покрывали воловьи шкуры, обильно смоченные водой.

На нижнем её ярусе размещался тяжёлый таран с металлическим наконечником, на втором и третьем – арбалетчики и воины с крючьями для сбрасывания осаждённых вниз. А на самой верхней площадке, возвышающейся над стеной Никеи, стояла небольшая баллиста, непрестанно швыряющая в противников камни и зажигательные снаряды, наполненные «греческим огнём». Здесь же находился в поднятом положении деревянный перекидной мост. Он служил временным укрытием для обслуги баллисты и небольшого штурмового отряда, который должен был первым оказаться на вражеской стене.

Лишившись боевого коня, я в числе двадцати рыцарей из свиты графа Раймунда вызвался пойти в этот штурмовой отряд. Впрочем, командующий на башне рыцарь Брюн де Трап, мой бывший соперник на турнире, приказал мне остаться внизу и взять под своё начало воинов, находящихся у тарана.

Восприняв это как скрытое оскорбление, я всё же счёл недостойным для рыцаря обсуждать приказ и занял указанное мне место на нижнем ярусе.

Башня первое время надёжно защищала от стрел, камней и потоков смолы, которые метали, сбрасывали и выливали на нас осаждённые.

С помощью тарана нам удалось пробить небольшую брешь в стене Гонаты. Я приказал воинам, находившимся у меня под началом, засунуть в пробоину деревянную балку и, действуя рычагом, расшатывать кладку стены.

Но тут над нашими головами что-то грохнуло со страшной силой, обрушилось верхнее перекрытие, и на наши головы полились потоки огненной смолы.

Я едва успел выскочить из башни, как она развалилась, взметая обломки и пламя.

Осаждённые затихли, перестав метать в нашу сторону стрелы, а после разразились громкими победными криками.

Рискуя сгореть, я выволок из-под обломков какого-то стонущего рыцаря и потащил его прочь. Ко мне подбежали воины и помогли вынести его в безопасное место.

Рыцаря так опалил «греческий огонь», что я не сразу узнал в нём Брюна де Трапа.

Было очевидно, что он не жилец.

Де Трап на мгновение открыл глаза и, узнав меня, пошевелил рукой, давая знак наклониться к нему. От несчастного исходил тяжёлый запах горелой плоти. Я судорожно сглотнул слюну, сдерживая подступивший приступ тошноты.

– «Греческий огонь», – едва шевеля спекшимися губами, пробормотал де Трап. – Это расплата…

– Вам лучше помолчать, господин рыцарь. Берегите силы. Сейчас приведут лекаря…

– Я виноват… – прошептал он. – На турнире… ваш конь… герцог Гийом… Он приказал… Я не мог… прости…

– Я вас прощаю, де Трап, – сказал я, посмотрев в его стекленеющие глаза.

Но Трап был уже мёртв.

Накануне праздника Святой Троицы прибыл большой обоз из Византии.

Седые от пыли волы приволокли огромные повозки с фуражом для лошадей и провизией для воинов. Но главное, к озеру доставили целую флотилию гребных судов и команды для них.

Суда тут же спустили на воду. Корабли никейцев скрылись в своей гавани и больше не показывались.

Осада наконец замкнулась.

С обозом приехал царедворец Татикий – личный друг и наперсник императора Алексея Комнина. Говорили, что его отец – бедный турок, в раннем детстве продал сына византийцам. Татикий рос и воспитывался вместе с будущим императором Алексеем, лично сумел предотвратить несколько покушений на него. Именно поэтому император доверяет Татикию самые важные поручения, а теперь ещё и назначил его протопроэдросом, то есть своим первым советником. Но главное, что бросилось всем в глаза, у Татикия отсутствовал нос. Вместо него ремешками к лицу первого советника был прикреплён золотой протез.

– Видно, нос ему отсекли, чтобы не совал куда не следует? – усмехались рыцари, что помоложе.

А те, кто был постарше и поопытней, утверждали:

– Татикий потерял нос в бою с норманнами Боэмунда Тарентского, в сражении, которое случилось десять лет назад…

– Хорош же у нас союзник: полутурок да ещё и без носа…

Но не зря говорят, что лучше смеяться последним. Этот безносый полутурок ещё дал о себе знать!

Общий штурм назначили на девятнадцатое июня. Но едва войска пошли на приступ, как примчался гонец от Татикия и сообщил, что никейцы сдались византийцам и отворили им ворота.

Граф Раймунд приказал трубить отбой. Мы отошли в лагерь.

А над башнями Никеи взмыли императорские стяги.

Победа вышла совсем не такой, как нам представлялась.

Татикий вместе с Вутумитом, оказавшимся уроженцем Никеи, за нашей спиной договорились с гарнизоном о сдаче. Посланник императора пообещал защитить город от разграбления крестоносцами, и никейцы согласились на эти условия и принесли клятву верности Алексею Комнину.

По приказу Татикия никейские караулы на воротах были усилены византийскими ратниками. Они позволяли крестоносцам входить в город группами, не более десяти человек и без оружия…

В лагере поднялся ропот:

– Это измена! Предательство! – возмущались крестоносцы.

– Этот безносый Татикий оставил нас всех с носом!

– За что я проливал здесь кровь, если остался без заслуженной добычи? Где мои трофеи? Скажите, ради чего я лишился руки? – негодовал покалеченный рыцарь, воздев к небу культю, обмотанную кровавой тряпкой.

– А я зачем влез в долги, отправляясь в поход? Где я возьму золото, чтобы выкупить свой замок!

– А я оставил при смерти своих родителей! И для чего?

– Проклятые византийцы нас обманули!

Полководцам и епископу Адемару едва удавалось удерживать воинов от открытого бунта, напоминая, что пришли они сюда в первую очередь для того, чтобы освободить Гроб Господень…

Эти увещевания немного снизили накал страстей, однако вера в византийцев как в добропорядочных союзников была подорвана.

Татикий, желая загладить своё вероломство, прислал каждому из наших предводителей по сундуку с золотом и пообещал снабдить всё крестоносное воинство лошадьми. Но его клятвам верилось с трудом.

Снова начались споры между командующими о дальнейших действиях.

Первыми ушли из-под стен Никеи армии Боэмунда Тарентского и герцога Нормандского. Они решили двигаться к Иерусалиму самостоятельно.

Наше войско и рыцари Готфрида Бульонского всё же задержались, ожидая обещанных лошадей. Без них переход по пустыням Сирии был невозможен.

В один из дней меня пригласил в свой шатёр граф Раймунд.

С ним была супруга. Графиня Эльвира Кастильская сопровождала графа в походе, но на людях показывалась не часто. Говорили, что графиня ждёт ребёнка.

Граф Раймунд, поприветствовав меня, объявил:

– Графиня желает отправиться на городской рынок. Говорят, он лучший во всей Малой Азии. Вам, сеньор рыцарь, доверяю право сопровождать её, тем более вам это не внове…

Я склонил голову, благодаря своего сюзерена за оказанное доверие.

– Возьмите с собой восемь воинов… – распорядился он. – Мечи и копья брать не надо. Но кольчуги под плащи всё же наденьте, и кинжалы пусть будут при вас… Кроме того, у меня к вам будет особое поручение. – Тут мне показалось, что в глазу графа Раймунда зажёгся хищный огонёк. – Не привлекая к себе внимания, исподволь понаблюдайте, как организована охрана у ворот…

Через час мы были в Никее.

По городу расхаживали дозоры из византийцев и турок. Диковинно было видеть вчерашних врагов, мирно шагающих рядом и оживлённо беседующих между собой.

Рынок поразил меня своими размерами и обилием товаров: пряности и разноцветные ткани, мясо и рыба, ранние овощи и вяленые фрукты прошлогоднего урожая, подносы и кувшины из серебра и золота, восточные сладости…

Всё это наперебой предлагали торговцы в цветастых одеждах: византийцы, турки, армяне, греки, персы, иудеи и вездесущие генуэзцы. Между рядами толклись горожане и пришлые люди. Они рассматривали товары, приценивались, торговались, спорили. Из таверн доносился гортанный говор, звуки свирелей и флейт, в воздухе витали запахи жареного мяса, ароматы свежеиспеченного хлеба, пряностей, так, как будто и не было полуторамесячной осады.

Настороженно поглядывая по сторонам, мы медленно двигались среди этой разноликой и разноязыкой толпы. Трое воинов могучими плечами прокладывали нам дорогу, за ними шли Эльвира Кастильская и я. Замыкали шествие остальные воины.

– Вы сильно изменились, граф Джиллермо, – заметила Эльвира.

– Наверное, ваша светлость.

– Супруг говорил, что вы храбро сражались с неверными.

– Повелителю виднее.

– Ах, не скромничайте… Вы настоящий храбрец.

Щеки мои вспыхнули от неожиданной похвалы.

– Граф Раймунд для всех нас – образец настоящего воина…

Эльвира улыбнулась:

– Вы к тому же научились говорить с дамой… Неужели это уроки славного виконта Транкавеля? Ах, как мне порой не хватает его советов!

Общения с мудрым виконтом Транкавелем не хватало и мне. Я успел привязаться к нему за время нашего путешествия по Пиринеям. Граф Раймунд не взял виконта с собой в поход, оставив своим наместником в Тулузе.

– Есть ли какие-то известия от господина Транкавеля, ваша милость? – поинтересовался я.

Но Эльвира уже не слушала меня. Она остановилась у лавки с тканями и неторопливо перебирала разноцветные материи, парчу и шелка, разглядывая их на свет. Отрез голубого шёлка, оказавшийся в её руках, живо напомнил мне о вуали, хранимой мной у сердца.

О Филиппе, о моей Прекрасной Даме, я намеренно старался не вспоминать во время похода, чтобы не завыть от тоски, как волк в зимних горах…

Эльвира как будто прочитала мои мысли. Она вдруг повернулась ко мне:

– Виконт написал государю, что герцог Гийом и Филиппа тоже ждут наследника…

Ошарашив меня этой новостью, графиня тут же обратилась к подобострастно улыбающемуся ей торговцу в высоком тюрбане и, перстом указав на золотистый шёлк и синюю парчу, приказала по-арабски:

– Отмерь мне по три паса ткани из этого тюка и два – вот из того.

В лагерь мы вернулись только к вечеру.

Проводив графиню Эльвиру к её шатру, я поужинал и улёгся спать.

Мне приснилась Тулуза и замок графа Раймунда, в котором я никогда не был. Но во сне я увидел его так отчётливо, словно прожил в нём всю жизнь.

Замок окружила вражеская армия. К стенам приставлены длинные лестницы. По ним карабкаются воины. Баллисты, катапульты и требушины забрасывают осаждённых камнями и сосудами с зажигательной смесью. Нападающие тараном взламывают ворота, захватывают главную башню.

Один из врагов, в дорогих, инкрустированных золотом доспехах, срывает с древка стяг графа Раймунда и водружает вместо него свой… Ветер раздувает, разворачивает полотнище.

На алом фоне трепещет золотой лев со вздёрнутой вверх лапой! Это герб Аквитании. Рыцарь снимает шлем, и я узнаю его. Это герцог Гийом Аквитанский.

Лицо герцога искажает злобная гримаса, он хохочет и топчет стяг Раймунда.

«Как же так! – сжимается моё сердце. – Гийом – родственник и союзник графа Тулузского!»

Тут наплывает тьма. Яркой вспышкой из неё проступает лицо герцогини Филиппы.

Она сидит в одной из комнат замка в образе Мадонны с младенцем на руках…

Звучит красивая музыка. Вдруг музыка замолкает, образ Мадонны тускнеет. Через миг Филиппа уже – не в белых одеждах Богоматери, а в сером монашеском одеянии. По её щекам текут кровавые слёзы.

Стены комнаты сжимаются, превращаясь в келью… Ребёнка на руках у герцогини теперь нет. Филиппа стенает и зовёт своего сына! Но мне слышится, что она произносит моё имя…

Утром я явился к графу Раймунду с подробным отчётом о нашем посещении Никеи. Мне было что доложить ему о числе стражи у городских ворот, о времени смены караулов и о встреченных патрулях.

Граф поблагодарил меня за усердие, но доклад слушать не стал.

– Мы выступаем! – оборвал меня он. – Лошади прибудут к полудню. Татикий, должно быть, опасаясь повторного штурма, затягивать с выполнением своего обещания не стал…

Я, удручённый тем, что мои наблюдения не пригодились, вышел от графа. Вскоре византийские погонщики пригнали к лагерю большой табун разномастных лошадей. Оруженосцы тотчас бросились ловить коней для своих рыцарей.

Пако заарканил для меня высокого, тонконогого и горбоносого жеребца с белой атласной шкурой без единого чёрного пятнышка. Он прядал ушами, раздувал розовые ноздри и смотрел на меня умными и дикими глазами.

Я усомнился, сможет ли такой хрупкий скакун выдержать меня в полном рыцарском облачении и как он будет ходить под седлом с литыми стременами и носить тяжёлый кожаный нагрудник с металлическими пластинами.

– Не беспокойтесь, сеньор, – довольный Пако по-хозяйски похлопывал вздрагивающего при каждом прикосновении коня. – Это арабский скакун. Очень выносливый и неприхотливый. В песках, которые нас ждут впереди, о лучшем коне и мечтать нечего…

– Что ж, если он арабских кровей, назову его Султаном… – решил я.

Наша армия, покинув лагерь под Никеей, двинулась на восток, вслед армиям Боэмунда Тарентского и Роберта Фландрского.

Вскоре нас на рысях обогнал отряд византийских всадников. Впереди, поблескивая своим золотым носом, гарцевал на соловом коне Татикий. Вослед ему редкий из наших воинов не плюнул и не послал проклятие. Но вряд ли они он обратил на них своё внимание.

Двое суток мы скорым маршем пытались нагнать впереди идущих союзников, но так и не смогли это сделать. К полудню третьего дня на взмыленном коне прискакал гонец от Роберта Фландрского.

– Турки напали на нас у Дорилеи! Нужна помощь! – прохрипел он.

Граф Раймунд, оставив пехоту охранять обоз, отдал приказ:

– Конница, вперёд! – и повёл нас в бой.

Вместе со всадниками Готфрида Бульонского и епископа Адемара мы подоспели вовремя, напав на турок с тыла, обратили их в бегство и преследовали до самой темноты, пока не истребили всех сопротивляющихся и не пленили тех, кто решил сдаться.

Пленники оказались воинами султана Кылыч-Арслана.

Они рассказали, что, потеряв Никею, султан воспылал жаждой мести. Он даже заключил перемирие со своим заклятым врагом Гази ибн Данишмендом, эмиром Каппадокии и Тавра и, объединив с ним своё войско, устроил западню для воинов Боэмунда и Роберта Фландрского.

Ранним утром турки неожиданно напали на их лагерь и начали убивать сонными, прямо в палатках. Тех, кто успел взяться за оружие, окружили плотным кольцом и принялись осыпать градом стрел… Но Боэмунду и Роберту Фландрскому удалось всё же организовать сопротивление и послать гонца за подмогой.

Если бы мы не подоспели на выручку нашим собратьям, долина Горгони могла бы стать второй Долиной Смерти.

Но и так потери были ужасными. Впервые с начала нашего похода на поле брани воинов-христиан полегло больше, чем сарацин…

Дорилейская битва открыла нам дорогу в Сирию. Через неё лежал прямой путь к Иерусалиму. Казалось бы, победа, что досталась с таким трудом и такими жертвами, должна была сплотить наше войско и примирить наших вождей.

Но этого не случилось. Распри только усилились.

Напрасно епископ Адемар увещевал соратников словами из второго псалма Давидова:

– Зачем мятутся народы и племена замышляют тщеславное? Восстают цари земли, и князья совещаются вместе против Господа и против Помазанника Его. Вразумитесь, цари; научитесь, судьи земли! Служите Господу со страхом и радуйтесь так с трепетом…

Государи слушали проповедь епископа со склонёнными головами, но не желали вразумляться и не отказались от своих планов, идущих вразрез с общей целью похода.

Наше войско снова раскололось на части.

Готфрид Бульонский и граф Раймунд, чтобы не оставлять в своём тылу крепостей, занятых турками, повернули на север к Кесарии. По другой дороге, но в одну с нами сторону, двинулось войско нормандцев, дружина графа Шартского, и армия князя Боэмунда Тарентского. Но племянник князя Танкред и брат Готфрида граф Балдуин Булонский со своими воинами свернули к Тарсу, нацеливаясь на Эдессу – армянское княжество, изнывающее под турецким гнётом.

Танкред и Балдуин объявили, что двинутся на Иерусалим только после того, как помогут армянским христианам освободиться от неверных. Но, увы, вовсе не эта благая цель двигала ими. Оба рыцаря желали основать в Палестине собственные независимые княжества, и обоих ничуть не беспокоило то обстоятельство, что для своих княжеств каждый выбрал земли, уже принадлежащие армянам.

Удерживать Танкреда и Балдуина от столь опрометчивого шага никто не стал. Их отряды вскоре покинули нас.

Мы же двинулись по старому караванному пути. С одной стороны высились угрюмые горы, с другой – простирались каменистые, выжженные солнцем степи, лишённые всякой растительности и источников воды. Редкие оазисы, встречающиеся на нашем пути, были опустошены сарацинами. Враги отравили или завалили песком и камнями все колодцы. Жители из редких селений ушли в горы, угоняя с собой скот и пряча запасы зерна.

Наша армия вместе с тяжёлым обозом двигалась медленно. При такой жаре даже самые выносливые лошади одолевали не более полутора лиг в день. К тому же мы тащили с собой запасы провианта и фуража для лошадей и мулов, большие глиняные сосуды с водой. Вереница повозок, конников и пеших воинов растянулась на десятки лиг. Она была так длинна, что из конца в конец этой колонны можно было бы проскакать только за несколько дней.

В этих диких местах всё как будто вымерло. Нам не попадались ни птицы, ни звери. Казалось, что здесь могут обитать только змеи, ящерицы и скорпионы. Да и тех не было видно…

От недостатка воды и зноя вскоре начался падёж коней. Первыми пали боевые рыцарские кони, пришедшие из Европы. Многим рыцарям, лишившимся лошадей, пришлось тащиться пешком. Снаряжение и доспехи перегрузили на повозки, которые везли волы, а там, где волов не хватало, впрягали овец или коз.

Я не раз и не два благодарил своего оруженосца, выбравшего мне подходящего коня.

Султан, как и обещал Пако, не ведал усталости. Там, где кони европейских пород падали замертво, он бодро шёл вперёд, и только клочья пены на удилах и бисеринки пота на атласной шкуре показывали, что и этому выносливому, привычному к местным условиям скакуну приходится нелегко.

В эти дни я впервые в полной мере осознал, что для голодного нет чёрствого хлеба, а для мучимого жаждой невкусной воды.

Простая ячменная лепёшка и кружка тёплого, солоноватого питья – вот о чём я мечтал, укладываясь спать на жёсткое походное ложе.

На жгучем солнце и хлёстких ветрах мои волосы, прежде имевшие светло-каштановый оттенок, выцвели и сделались почти белесыми, а кисти рук почернели, как у турка, кожа на щеках задубела, лоб прорезали две глубокие складки. Я словно постарел на десять-пятнадцать лет.

Впрочем, все вокруг выглядели усталыми и измученными.

Мы то и дело вступали в стычки с местными племенами, отражали наскоки турецких всадников. Они появлялись внезапно и молниеносно исчезали среди песков, оставляя за собой тела наших воинов, пробитые чёрными стрелами и изрубленные кривыми мечами…

Близ Гераклеи состоялась ещё одна большая битва с сельджуками.

Мы снова одержали в ней победу и вышли к хребту Антитавра, который проводники-греки называли «горами дьявола».

Но не зря говорят, что нельзя всуе поминать нечистого. Не успели мы войти в горы, как начались нескончаемые дожди. Горные тропинки размыло. Двигаться по ним стало смертельно опасно.

Я видел однажды, как в бездну сорвалось несколько лошадей и мулов, связанных одной верёвкой. Падая, они увлекли за собой повозку и людей.

Путь по каменистым уступам наверх казался нескончаемым. Многие из воинов, обессилев, побросали свои доспехи и щиты. Свирепые ветры и стужа пронизывали нас до костей. Начались болезни. Они уносили каждый день десятки жизней…

Но, к моему великому изумлению, в нашем войске царило воодушевление.

Воины еле передвигали ноги, но поддерживали друг друга, говоря:

– Мы уже на земле Сирии! Мы не проиграли ни одного сражения…

– Да! Если от нас бежала армия непобедимого султана Кылыч-Арслана, неужели нас остановят какие-то горы?

Слушая их, я тоже утверждался в благополучном исходе нашего Крестового похода: «А ведь правда! Господь на нашей стороне! Мы, несмотря ни на что, идём вперёд. Ещё немного усилий, и преодолеем этот проклятый перевал. Остаётся рукой подать до сирийской столицы. Милостью Божьей, мы непременно возьмём и Антиохию. А там один за другим освободим все сирийские города от „неверных“ и, наконец, победоносно завершим наш поход в Иерусалиме…»

В октябре 1097 года от Воплощения Господнего мы вступили в долину реки Оронт и приблизились к Антиохии.

Поначалу всё складывалось весьма успешно. Посланный графом Раймундом авангард с ходу захватил Железный мост через реку. Мы переправились и встали лагерем у стен сирийской столицы, заняв место от Собачьих ворот до Корабельного моста.

Слева от нас, вплоть до ворот Святого Павла, расположились воины Роберта Нормандского и Боэмунда Тарентского, а справа, ближе к воротам Дюка, ратники Готфрида Бульонского.

Граф Раймунд, со свойственной ему решительностью, предложил союзникам незамедлительно, пока защитники города не опомнились, пойти на штурм, но остальные вожди воспротивились, посчитав это предприятием опасным.

Даже герцог Бульонский, прежде всегда поддерживающий графа Раймунда, заявил, что его воины начнут штурм не раньше чем прибудет подкрепление из Франции.

В нежелании начинать штурм сквозил только один вопрос: кто будет владеть Антиохией?

Накануне пришло известие, что граф Балдуин захватил Эдессу и провозгласил там своё графство. Эта новость усилила противоречия между остальными.

«Если графу Балдуину позволительно владеть Эдессой, то почему бы мне не завладеть Антиохией?» – так рассуждали все.

Антиохия действительно была лакомым куском. Разглядывая сирийскую столицу с вершины ближайшей горы, я убедился в этом.

Белокаменный, просторный, с прямыми улицами и широкими площадями, город весь утопал в виноградниках и фруктовых садах.

Граф Раймунд, который бывал здесь, рассказывал нам:

– Господа рыцари! Перед нами город прекрасных дворцов и храмов, великолепных мастеров – ювелиров, стеклодувов, ткачей, строителей и художников. По его улицам текут арыки с прозрачной водой, на площадях бьют круглый год роскошные фонтаны… А местные бани! О, таких бань, как здесь, во всём Средиземноморье не найти…

Впрочем, пока нас больше интересовали не бани, а укрепления Антиохии. Двойное кольцо стен и более четырехсот башен с узкими бойницами окружали город. Стены, возведённые ещё императором Византии Юстинианом, были столь широки, что по ним могла проехать упряжка из четырех лошадей. Крутые горные склоны, на которых возвышались эти укрепления, сами по себе являлись неодолимым препятствием. Наконец, внутри самой столицы находился ещё один оборонительный рубеж – неприступная цитадель.

Поэтому в осторожности, которую проявили наши союзники, была своя логика и здравый смысл: за время похода ряды нашего воинства так поредели, что мы, расположившись вдоль стен, не смогли даже охватить Антиохию со всех сторон, и контролировали только четверть её периметра.

Поразмыслив, граф Раймунд тоже отказался от немедленного штурма и согласился ждать.

Так началось многомесячное стояние у стен Антиохии, где война явила нам себя с самых гнусных сторон.

Помню, дядюшка-епископ наставлял меня перед походом:

– Готовясь к наступлению или обороне, лучше посчитай врага сильнее, чем он есть. Пренебрежение к врагу уподобляет воина скряге, который, сберегая лоскуток, портит всё платье. И ещё одно правило: не уповай, что воинская удача навсегда возлюбила тебя. Достигнув успеха, не расслабляйся, жди ответного удара. Победа в конце концов достаётся тому, кто окажется умнее, расчётливее и терпеливей…

Но одно дело – слушать наказы, и совсем иное – собственный горький опыт.

Первые недели пребывания у Антиохии напоминали праздник. Еды и воды, мяса и овощей, местного вина и фруктов было в изобилии. Мы отъедались и отсыпались, набирались сил после тяжёлого пути. Гарнизон Антиохии, возглавляемый эмиром аль-Яги-Сианом, нас не беспокоил, так что мы даже часовых перестали выставлять.

Но вот начались осенние затяжные дожди, а следом пришла зима – необычно суровая для этих мест. Она принесла в наш лагерь новые болезни и голод.

Боэмунд Тарентский и Роберт Фландрский со своими воинами отправились за продовольствием и фуражом.

Воспользовавшись их отсутствием, в одну из дождливых ночей Яги-Сиан напал на наш лагерь.

Ров, который мы выкопали вокруг палаток, оказался ненадёжной защитой.

Турки действовали в своей излюбленной манере: напали на спящих и устроили резню, в которой я и сам чуть не погиб.

Чуткий Пако услышал, как турецкий воин кинжалом разрезал полог шатра, и встал у него на пути, по сути закрыв меня собой. Я бросился ему на помощь и заколол турка. Но Пако был ранен.

– Рана небольшая, сеньор! – простонал он. – Спасайте графа Раймунда…

Я выбежал в ночь. Вокруг пылали шатры. Звенела сталь. Раздавались брань и возгласы умирающих. Прокладывая себе дорогу мечом, я двинулся к шатру нашего предводителя, но увяз в сече.

К центру лагеря я смог добраться лишь тогда, когда турки, так же внезапно, как напали, отступили.

Дождь, ливший всю ночь, прекратился. Занялся серый рассвет. Узкая полоска багряной зари делала его похожим на окровавленную повязку, обмотавшую истерзанную землю.

Граф Раймунд, по счастью, оказался жив. Он встретил меня у входа в шатёр в покрытой бурыми пятнами тунике, с мечом в руке. Лицо графа искажала гневная гримаса.

– Я потерял сына… – глухо произнёс он. – Госпожа испугалась… истекает кровью… Приведи скорей лекаря.

Я побежал за эскулапом и отвёл его к графскому шатру, а сам вернулся к Пако. Он лежал там, где я его оставил – посреди шатра. Мне стоило немалых усилий поднять его обмякшее тело и перетащить на постель.

Наскоро перевязав оруженосца, как сумел, я снова вернулся к графскому шатру и дождался лекаря у его входа. Посулив вознаграждение, повёл его к Пако.

Лекарь сорвал с Пако мои бинты и рубаху, промыл и осмотрел рану, смазал мазью, от которой исходил запах гнилого болота, и заново сноровисто перевязал её.

Во время этих манипуляций я обратил внимание на пять родинок, расположенных на животе моего оруженосца в виде креста. У меня возникло смутное ощущение, что однажды я уже видел такие же родинки, но когда и у кого – вспомнить не смог…

– Рана глубокая, но ваш оруженосец поправится! – сказал лекарь, получая золотую монету за труды, и это была, пожалуй, единственная добрая весть в этот день…

Провожая лекаря, я поинтересовался:

– Как здоровье её светлости графини Эльвиры?

Лекарь только руками развёл:

– Её жизнь в руках Господа! Будем молиться, чтобы она поправилась…

Ночная вылазка турок как будто развязала мешок с бедами. Несчастья – одно за другим – посыпались на нас.

Вскоре от неведомой хвори слёг граф Раймунд, и наше войско осталось без полководца. Ни с чем вернулись отряды Боэмунда Тарентского и Роберта Фландрского. Им преградило дорогу войско султана Дукака Мелика.

К середине зимы голод стал нестерпимым. В лагере поели всех мулов и принялись за боевых коней. Мне с трудом удавалось спасать от голодных крестоносцев Султана, но походной лошадью всё же пришлось пожертвовать.

Дошло до того, что нескольких воинов застали за поеданием человечины…

Точно в наказание за такой грех, начался страшный мор, унесший с собой едва ли не каждого пятого в нашем войске. Появились дезертиры. Первыми покинули лагерь Пётр Пустынник и виконт Гийом Плотник. Их догнал и силой оружия принудил вернуться назад рыцарь Танкред.

А вот графа Шартрского, любящего прихвастнуть своими подвигами, догнать и вернуть в лагерь так и не удалось. В насмешку над своим гербом, где изображён рыцарь, скачущий в бой, он в одну из ночей малодушно сбежал из-под Антиохии вместе со своими воинами.

Наконец, нас покинули византийцы во главе с Татикием.

Поговаривали, что Татикия подбил на побег Боэмунд Тарентский. Он в доверительной беседе убедил посланника императора, что его, дескать, подозревают в сговоре с сельджуками и готовятся обезглавить.

Воспользовавшись отъездом византийцев, Боэмунд объявил себя главным в крестоносном войске. Возразить ему никто не решился. Граф Раймунд и Готфрид Бульонский, которые могли бы это сделать, на совете вождей отсутствовали – оба тяжко болели. Но и избрание Боэмунда главнокомандующим ничего не изменило. И мы, и наши противники, точно пребывая в зимней спячке, чего-то выжидали.

В марте в гавань Святого Симеона прибыл английский флот. Бывший король Англии Эдгар Этлинг привёз на своих кораблях бревна для осадных башен, несколько катапульт и более тысячи новых пилигримов, горящих желанием отвоевать Гроб Господень. Из брёвен тут же соорудили несколько осадных башен, с помощью которых перекрыли одну из дорог, позволявших подвозить в Антиохию припасы.

В апреле прислал своих послов к Боэмунду султан Египта. Он предложил заключить мир и союз против сельджуков. И хотя переговоры закончились ничем, так как Боэмунд и другие вожди не рискнули заключать союз с неверными против неверных, но сам приезд послов несколько приободрил наше истощавшее и павшее духом воинство.

Но эта радость была недолгой.

Уже к маю пришла весть, снова повергнувшая нас в уныние: из Хоросана на помощь Антиохии выступил Кербога – могущественный эмир Мосула. Его армия, к которой примкнули воины эмиров Алеппо и Дамаска, отряды из Персии и Месопотамии, в десятки раз превосходила наше войско. Если к этому добавить гарнизон Антиохии, то мы оказались как пригоршня зёрен между жерновами молоха. И эти жернова грозили неотвратимо перемолоть нас в прах.

Перед лицом новой угрозы Боэмунд Тарентский созвал совет. На этот раз прибыли все военачальники, даже граф Раймунд и герцог Бульонский, всё ещё чувствующие себя нездоровыми, нашли возможность подняться с постели.

– Если до прихода Кербоги не возьмём Антиохию, мы все погибнем! – произнёс то, что и так было очевидно, князь Боэмунд.

– Что вы предлагаете, князь? – сухо спросил его граф Раймунд, кутаясь в меховой плащ. Его всё время знобило.

Боэмунд ответил загадочно:

– Не все победы Бог даёт одержать силой оружия, – сказал он. – То, что недостижимо в бою, нередко дарит слово, приветливое и дружеское обхождение с теми, кого мы считаем своими врагами…

– К чему вы клоните, князь? Говорите прямо! – раздались нетерпеливые голоса.

– И верно, не будем понапрасну терять время, друзья, – Боэмунд победоносным взором обвёл собравшихся, – надо до прихода Кербоги разумными и мужественными действиями обеспечить себе спасение. Я знаю, как взять город, и сделаю это, но при одном условии: обещайте, что после победы Антиохия будет принадлежать мне.

Неожиданное предложение князя вызвало ропот:

– Что толку делить шкуру неубитого медведя?

– Почему мы должны уступить Антиохию вам, князь? И что мы, сделав это, скажем императору Алексею?

Но в гвалте, уподобившем совет рыночной сваре, раздавались и здравые голоса:

– Кербога совсем близко!

– Надо довериться князю Боэмунду!

– Говорите, что вы придумали, князь!

Стараясь перекричать остальных, возвысил голос племянник Боэмунда Танкред.

– Какое-то время у нас ещё есть! – ободряюще объявил он. – Мои лазутчики доносят, что Кербога повернул на Эдессу. Должно быть, он решил первым делом отбить её у Балдуина…

– Это даёт нам шанс взять Антиохию! Если вы согласны уступить город мне, давайте действовать по намеченному плану! – подвёл итог князь Боэмунд.

…Три недели Кербога потратил на штурм Эдессы и, так и не сумев взять её, повернул к Антиохии. Но он опоздал: третьего июня Боэмунд поднял своё знамя над дворцом Яги-Сиана.

Крестоносцы передавали из уст в уста рассказ, как князь захватил город.

Оказывается, хитроумный Боэмунд давно вёл тайные переговоры с начальником одной из оборонительных башен, имеющей название «Две сестры». Это был армянин по имени Фируз, некогда принявший магометанскую веру и взявший новое имя аз-Заррад. Некоторое время он даже пользовался доверием и покровительством эмира Яги-Сиана. Но эмир был строг и за какую-то провинность прилюдно отхлестал аз-Заррада плетью. Аз-Заррад решил отомстить.

Грозовой ночью он спустил с башни кожаную лестницу. Князь Боэмунд с несколькими воинами взобрались на стену, перебили охрану у ворот и запустили в город крестоносцев. Предатель аз-Заррад в одно мгновение снова превратился в Фируза. Вместе со своими земляками-армянами он разыскал эмира Яги-Сиана и обезглавил его. Голову эмира надели на копьё и выставили на всеобщее обозрение на главной городской площади.

Когда мы к исходу дня вошли в Антиохию, зловонный дух смерти витал повсюду. Он не давал вдохнуть полной грудью. Все улицы и площади были завалены телами убитых мужчин, женщин и детей. Норманны Боэмунда, охваченные жаждой отмщения за своих соплеменников, погибших во время осады, устроили кровавую бойню.

Но победа Боэмунда не была полной.

Сын Яги-Сиана Шамс-ад-Дин сумел с отрядом воинов пробиться к горе Сильпиус и заперся в находящейся там цитадели. Гарнизон цитадели продолжал оставаться серьёзной угрозой, заставляя постоянно держать подле неё значительную часть нашего поредевшего войска.

А ещё через три дня мы сами оказались в ловушке – к Антиохии подошла и окружила её со всех сторон огромная армия Кербоги.

Положение сложилось хуже некуда. В городе совсем не оставалось продовольствия, а большинство источников воды оказалось отравлено разлагающимися трупами.

Уже через несколько дней началась очередная страшная эпидемия, справиться с которой наши лекари не могли.

Словно в насмешку, Кербога всё не шёл на приступ. Когда же турки бросили к воротам мешок с головой гонца, отправленного Боэмундом к византийскому императору за подмогой, стало ясно, что помощи нам ждать неоткуда.

Эмир дал понять, что штурмовать Антиохию не станет: тиф и голод сделают своё страшное дело лучше, чем мечи и стрелы его воинов.

В небе над Антиохией исчезли птицы.

Падальщиков, прилетавших на тела погибших, тут же отстреливали и съедали. Это напомнило мне мою охоту на ворон в отцовском замке. Только здесь охота на птиц стала способом выживания.

Находясь в осаде, я осознал, что недостаток в пище, который мы испытывали прежде, настоящим голодом не являлся. По ту сторону крепостных стен мы могли, пусть за большие деньги, купить что-то съестное у селян. На полях близ лагеря можно было выкопать какой-то съедобный корень, найти полусгнившие овощи…

В Антиохии же оказались лишены даже этого.

Оставшихся боевых коней доели в первые недели осады. Одним из последних зарезали моего отощавшего Султана. Бульоном из его мяса кормили больного графа Раймунда, Эльвиру Кастильскую и рыцарей свиты. Шкуру разодрали на части голодные крестоносцы.

Вскоре съели все кожаные ремни. Их мелко крошили, вымачивали и часами варили в котлах. Глотая это отвратительное варево, пытались хоть как-то утолить муки голода.

Съели всю траву и кору с деревьев в городских садах.

В день, когда увидел одного горделивого виконта, гоняющегося по улице за крысой, я понял: от неминуемой гибели нас может спасти только чудо…

И чудо случилось, когда верить в него не осталось никаких сил!

В одну из коротких июньских ночей над городом вспыхнула и прочертила небосвод падающая звезда. Её появление расценили не иначе как знак Божий и предвестник скорого спасения.

Все, кто мог ещё стоять на ногах, устремились в городские храмы, а кто не мог прийти, молился там, где пребывал – на госпитальной койке, на улице, на крепостной стене…

Весь город превратился в одну большую молельню.

По молитвам вашим будет воздано вам: стали появляться и множиться слухи о чудесных видениях и пророчествах.

Один латник, из провансальских крестьян, свидетельствовал, что к нему, когда он нёс службу в карауле, пришла Пресвятая Богородица.

Монах Стефан Валенский клялся, что сам Спаситель говорил с ним.

И Иисус Христос и его Матерь в этих видениях обещали крестоносцам победу.

Громче всех проповедовал монах Пьер Бартелеми из Марселя.

Лысый, низкорослый, сухопарый, в рубище, подобном одеянию Петра Пустынника, он ходил по городу, в окружении уверовавших в изрекаемое им, и вещал, останавливаясь на площадях:

– Слушайте все! Слушайте! Именем Бога нашего говорю вам, что святой апостол Андрей Первозванный приходил ко мне. Был он в сияющих одеждах, и голос его звучал как гром…

– Что сказал апостол, отче? – требовали всё новые и новые слушатели.

И Бартелеми в коий раз повторял, что апостол сообщил ему великую тайну: в одной из церквей Антиохии скрыто Святое копьё, то самое, коим воин Лонгин на Голгофе прободил тело Господа Иисуса Христа.

Об этом копье ходило много легенд. Одна из них гласила, что сам Лонгин излечился от болезни глаз, смазав их каплей крови Христовой, взятой с острия этого копья, что после этого он – язычник уверовал в Господа и даже принял за него мученическую смерть во время гонений на христиан в Кесарии.

– Если разыщем копье, – убеждённо восклицал Бартелеми, – апостол обещал сотворить чудо: помочь христовым воинам разбить полчища эмира Кербоги.

Переходя от площади к площади, Бартелеми собрал огромную толпу крестоносцев и привёл её ко дворцу эмира Яги-Сиана, где расположились Боэмунд и граф Раймунд Тулузский со своими свитами.

– В городе скрыто Святое копьё! Это наше спасение! Дайте разрешение устроить обыск во всех храмах! – гудела толпа.

Напрасно взывали к спокойствию епископ Адемар и восстановленный им в правах антиохский патриарх Иоанн Оксит.

– Копья этого нет в Антиохии, братья мои! – ослабевшим голосом убеждал свою паству епископ Адемар. Больной тифом, он из последних сил держался на ногах. – Святое копьё это хранится в Константинополе… Я лично лицезрел его в дарохранительнице патриарха Константинопольского…

Но толпа шумела всё сильнее:

– Мы верим в пророчество святого апостола! Апостол Андрей не может солгать! Дайте благословение, иначе мы сами найдём святыню! Разнесём стены, перероем землю, но копьё отыщем! Со Святым копьём мы победим нечестивых!

Князь Боэмунд и граф Раймунд попросили Адемара, чтобы он, как представитель папского престола, принял решение. Ибо предводители крестоносцев и простые воины почитали его не только за святой сан, но и за личную храбрость, не однажды проявленную в походе.

Толпа замерла. Все взгляды устремились на Адемара. Он перемолвился несколькими словами с патриархом Окситом и провозгласил в повисшей тишине:

– Да будет так! Благословляю!

Толпа, взревев от восторга, стала растекаться по окрестным улицам, направляясь к городским храмам. Каждый мечтал, что именно он отыщет святыню.

Граф Раймунд подозвал меня:

– Разыщите немедленно моего капеллана и последуйте за монахом, устроившим весь этот переполох. Святое копьё должно быть в наших руках!

Бартелеми всё ещё был на площади, окружённый своими последователями. Он что-то бурно вещал им.

Я отыскал Гийома Пюилоранского, и мы присоединились к толпе.

Бартелеми, как будто только нас и ждал, тут же осенил себя крестом и бодро пошёл через дворцовую площадь. Перейдя её, он повернул налево и устремился в сторону церкви Святого Петра. Толпа, и мы с капелланом в ней, послушно следовала за ним.

Церковь Святого Петра находилась довольно далеко от дворца, на пересечении улиц, ведущих к воротам Святого Павла и к воротам Дюка.

Бартелеми шагал уверенно, не оглядываясь по сторонам. Складывалось ощущение, как будто кто-то вёл его за собой.

Идущие вослед монаху переговаривались:

– Ты видишь сияние над головой блаженного Бартелеми?

– Его ведёт за собой сам апостол Андрей!

– Нет, я ничего не вижу! У меня от голода в глазах темно…

Приведя всех к церкви, Бартелеми остановился и вновь произнёс пламенную речь:

– Апостол сказал мне, где святыня! Сейчас мы обретём её! Но помните, братья во Христе, когда мы найдём Святое копьё, надобно будет всем без исключения пять дней поститься! Так сказал святой апостол!

– Мы исполним волю апостола! Святое копьё приведёт нас к победе! – подхватили вокруг.

Во время движения нам с капелланом удалось протиснуться поближе к монаху. Я увидел горящие неземным, мистическим огнём его глаза и, хотя слова о посте в условиях голода звучали подобно насмешке, невольно поверил ему и вместе со всеми взревел:

– Святое копьё! Святая победа! Да будет так!

В полутёмной церкви, куда мы вошли, воины зажгли светильники, подняли каменные плиты в алтаре и принялись заступами раскапывать окаменевшую землю. Это была тяжёлая работа, но, сменяя друг друга, воины всё глубже проникали в твердь.

Была уже вырыта глубокая яма, а копьё всё никак найти не удавалось. Пыл у многих стал угасать, но Бартелеми твердил одно и то же:

– Ройте! Ройте глубже! Не останавливайтесь!

И вот заступ одного из латников звякнул о какой-то предмет. Воин склонился, руками разгреб землю и извлёк треугольный кусок ржавого железа, напоминающий наконечник копья.

Бартелеми у края ямы бухнулся на колени и вознёс небесам благодарственную молитву.

А капеллан Гийом Пюилоранский, проявив неожиданное проворство, спрыгнул в яму, вырвал из рук воина находку, поцеловал её, воздел вверх и с пафосом провозгласил:

– Благочестием своего народа склонился Господь показать нам это Святое копье! Именем господина нашего графа Тулузского Раймунда VI объявляю святыню обретенной… – и обратился ко мне: – Сеньор рыцарь, помогите вылезти из ямы. Надо немедленно показать находку нашему повелителю.

Бартелеми, будучи в рядах войска графа Раймунда, возразить капеллану не решился.

В сопровождении толпы, с зажжёнными факелами, ибо была уже глухая ночь, распевая молитвы во славу Господа, мы прошествовали ко дворцу, где копьё торжественно передали в руки графа Раймунда.

Известие о находке тут же разнеслось по городу. Необыкновенное воодушевление охватило всех.

Князь Боэмунд, не дожидаясь утра, созвал совет и попросил дать ему вновь полномочия главного военачальника.

– Обещаю вам, что через пять дней мы выступим против Кербоги и одолеем его, – уверенно заявил он.

Идти в бой против огромной армии турок, не имея конницы и с таким изнурённым войском, как у нас, к тому же оставляя за спиной тысячный гарнизон, засевший в цитадели и готовый в любой момент пойти на прорыв, представлялось чистым безумием. Но такой восторг вызвало обретение копья у простых воинов и рыцарей, у князей и графов, что все на удивление единогласно поддержали Боэмунда.

– Мы пойдём в бой шестью колоннами, – изложил свой план князь. – Прошу возглавить их досточтимого герцога Бульонского, графов Фландрского и Норманского, графа Вермандуа и тебя, мой славный Танкред! Я поведу шестую колонну! А вам, наш доблестный брат, – обратился он к графу Тулузскому, изобразив нечто вроде почтительной улыбки, за которой скрывалось раздражение, – предстоит трудная задача – удержать от вылазки гарнизон цитадели!

С трудом стоящий на ногах граф Раймунд согласился с этой незавидной ролью. Поэтому в знаменитой битве с Кербогой ни я, ни двести наших рыцарей участие не принимали. И это если и не принесло нам славы, то по крайней мере многим спасло жизнь.

Весь день двадцать восьмого июня, когда остальные войска выступили из города, мы охраняли ворота цитадели. Это стояние в полном боевом облачении под палящими лучами солнца тоже было делом нелёгким и к тому же отягощалось неведением, чем закончится отчаянная вылазка Боэмунда.

Один лишь капеллан Гийом Пюилоранский участвовал в решающей битве с сельджуками. Он наотрез отказался передавать Святое копьё в чужие руки. Сказал, что лучше полезет в котёл с кипятком, нежели вручит кому-то другому обретённую им лично святыню.

Графу Раймунду хотелось, чтобы подле Боэмунда, которому он не особенно доверял, был его человек. Поэтому он и разрешил капеллану примкнуть к армии князя.

Ожидание исхода битвы было томительным. Только на закате нам сообщили, что пророчество сбылось – сельджуки разбиты!

Совершенно измученные, мы восприняли эту весть без особой радости. Для неё ни у кого просто не осталось сил.

Но когда на следующий день гарнизон цитадели, узнав о поражении Кербоги, сложил оружие, общая эйфория праздника настигла нас, ввергнув в нескончаемую череду ликования, пиров и застолий.

Гийом Пюилоранский не уставал пересказывать подробности битвы с Кербогой. Послушать его встала с постели даже ослабевшая графиня Эльвира.

– Кербога выехал на бой в ярко-красном кафтане. Такой кафтан имеют право надевать только эмиры. У «неверных» красный цвет – знак владычества и смерти… Доблестный князь Боэмунд, когда увидел Кербогу, сказал, что владычества ему не видать, а со смертью он встретится уже сегодня!

Граф Раймунд при упоминании о сопернике поморщился.

– Как же вам удалось одолеть турок? – сухо поинтересовался он.

– Бог был на нашей стороне, и Кербога просчитался… Напади он на нас, когда мы выходили из ворот, победа была бы за ним. Но он решил действовать, следуя обычной тактике – отступая, заманить нас в ловушку и обрушить на нас главные силы… Он позволил нам выстроиться в боевой порядок и выслал навстречу только малую часть своего войска. Мы опрокинули нападавших турок и пошли вперёд!

Капеллан, увлекаясь, говорил всё вдохновеннее:

– Впереди шёл князь Боэмунд, рядом шагал я, неся Святое копьё, а за нами наши братья во Христе! Прежние распри и разногласия – всё в этот миг решающей битвы было отринуто! Каждый воин чувствовал себя праведником, ибо с нами было Святое копьё и вели нас за собой святые Георгий Победоносец, Димитрий Солунский и Маврикий! Многие из нас воочию видели небесных всадников, скачущих впереди и повергающих неверных ниц. Кербога никак не ожидал такого напора, запаниковал, приказал поджигать траву, метать в нас горящие стрелы. Но ничто не могло удержать нашего наступления…

– А что стало с Кербогой? – спросила графиня Эльвира.

– Эмир трусливо бежал, бросив своих подданных. Если бы у нас были лошади, он бы сейчас стоял на коленях перед вами, сиятельная графиня!

– Слава Господу! Слава победителям неверных! – вздымали мы кубки с вином. Захваченный у сельджуков обоз изобиловал продовольствием, а запасы вина оказались в павшей цитадели.

Среди праздников, всеобщего пьянства и обжорства на какое-то время были забыты и мор, и недавние беды, и разногласия между нашими военачальниками.

Но прошло несколько недель, и всё вернулось на круги своя.

Князь Боэмунд продолжал настаивать, что Антиохия принадлежит по праву победителя Кербоги только ему. Граф Раймунд полагал, что имеет такие же права на владение захваченным городом. Другие вожди считали, что по ленной присяге они обязаны передать город императору Византии.

Эти споры грозили перерасти в вооружённое противостояние друг другу. И тут вдруг встал вопрос о подлинности Святого копья, найденного Пьером Бартелеми.

Лежащий на смертном одре епископ Адемар настаивал, что копьё не настоящее, и обвинял монаха Бартелеми в том, что тот предварительно зарыл обломок старого железа в церкви, а после выдал его за святыню. Было ясно, куда епископ клонит: если копьё ложное, то и победа Боэмунда над Кербогой не столь значительна, как князь представляет, следовательно, и прав на Антиохию у него не так много…

– Уж слишком складно всё у этого монаха получилось: и видение, и находка… Пусть Бартелеми пройдёт суд Божий! – хрипел умирающий епископ. – Пусть докажет свою правоту!

Бартелеми назначили ордалию – испытание огнём.

На площади разложили большую кучу хвороста и подожгли.

Бартелеми, ещё более щуплый и невзрачный, безумно пялясь на огромные языки пламени, скинул с себя рубище, зажал в левой руке Святое копьё, перекрестился и скороговоркой затянул псалмы:

– Господи Боже мой! На тебя уповаю; спаси меня от всех гонителей моих и избавь меня от геенны огненной… Суди меня, Господи, по правде моей и непорочности моей во мне… Щит мой в Боге, спасающем правых сердцем…

С этими словами он смело шагнул в огненный круг и скрылся в дыму.

Когда костёр прогорел, монаха, чёрного как головёшка, извлекли из пепелища.

Он был ещё жив и судорожно сжимал в обгорелых до костей дланях то, что считал Святым копьём.

Оглядев мученика со всех сторон, святые судьи вынесли вердикт – копьё не настоящее, монах обгорел и, значит, солгал.

Известие об этом принесли епископу Адемару.

Он смежил веки в знак того, что удовлетворён, и тут же умер. А спустя несколько дней вслед за ним скончался в великих мучениях и монах-страдалец Бартелеми.

Эти события, наверное, и завершили процесс моего возмужания, стали испытанием подлинности моей веры в торжество справедливости.

Конечно, мне, выросшему в монастыре и воспитанному дядюшкой-епископом, и в голову не приходило усомниться в существовании Бога. Да и как усомниться, если по Божьему попущению, и никак иначе, монах узрел святого апостола, указал нам место, где сокрыта святыня, которая помогла нашей измученной армии одержать победу над несметным войском врага?

Но почему тогда копьё не избавило слугу Божьего от гибели в очистительном огне? Значит ли это обстоятельство, что копьё не подлинное? Справедливо ли, что Господь не спас того, благодаря кому спасены тысячи христианских жизней и обращены в бегство толпы нечестивцев?

Все эти вопросы долго не давали мне покоя, пока вдруг не вытеснила их одна простая мысль: разве для верующего смерть – это конец?

Я нашёл утешение в выводе, что для праведника смерть – только ворота в новую жизнь, жизнь рядом с Господом, жизнь вечную.

Не о такой ли доле мы просим Бога в молитвах своих?

И не высшая ли справедливость заключается в том, что только лучшим из смертных открывает Господь свои небесные врата?

А вот когда придёт последний час земной жизни каждого из нас, на то – воля Его.

В зыбком мареве маячат розовые пески Палестины, коричневые с желтизной громады гор у горизонта и небольшой оазис с подпирающими друг друга финиковыми пальмами. Белесый солнечный диск плавится в зените, на выцветшем, безучастном ко всему земному полотне неба.

Пустыня, в дни ранней весны цветущая светло-сиреневым цветом. Ущелья, где базальтовые глыбы соседствуют с чёрными вкраплениями застывшей вулканической лавы. Бесконечные плато, усеянные мелкими и острыми камешками и невзрачными колючками – волчцами и терниями. Долины рек, поросшие развесистыми дубами, стройными ливанскими кедрами, густыми акациями и никнущими к воде ивами… Всё это – древняя земля Ханаан.

Она со времён творения пережила тектонические расколы и землетрясения, всемирный потоп и другие катаклизмы, описанные в Ветхом Завете. С этим многострадальным и благословенным краем, как магнит притягивающим к себе разные народы, связано множество историй и легенд, сотни верований и сказаний. Он помнит вторжения филистимлян и римлян, вавилонян и ассирийцев, турок и арабов, сражения и победы, открытия и пророчества…

Иудеи хранят свитки о войнах царя Саула и правлении храбреца Давида, легенды о мудреце Соломоне и предания о гневе Господнем, постигшем жителей Содома и Гоморры, чьи руины теперь скрыты толщей тёмной, тяжёлой воды Мёртвого моря, всё ещё источающей едкий запах серы…

Арабы связывают эти земли с именами второго халифа Омара, молившегося на Храмовой горе, и халифа Умара ибн аль-Хаттаба, заложившего там знаменитую мечеть Аль-Акса, почитаемую всеми мусульманами как место вознесения своего главного пророка Мухаммеда…

Христиане чтут Святую землю, где родился, проповедовал и принял мученическую смерть во искупление грехов человеческих Спаситель, где восстал он из мертвых и обрёл бессмертную славу на веки вечные. Здесь проповедовали и погибли за веру апостолы Иаков Зеведеев и Иаков, брат Господень, тут и ныне совершаются чудеса именем Христа, сюда ко Гробу Господнему устремляются тысячи паломников и пилигримов со всех концов света…

Вековым путём паломников наша армия продвигалась к Иерусалиму.

«Господь создал нас разными и говорящими на разных языках, должно быть, для того, чтобы мы узнавали друг друга…» – думал я, покачиваясь в седле.

Подо мной тяжело вышагивала пегая лошадь, неопределённой породы – уже четвёртая со дня моего отъезда из монастыря в Риполе. Её раздобыл в стане разгромленного Кербоги верный Пако. Конечно, лошадь уступала в стати и выносливости Султану и Вельянтифу, но я принял за благо ехать верхом, а не тащиться по пескам и камням пешком, как это выпало на долю моим менее удачливым собратьям.

Полгода прошло со времени нашего выхода из Антиохии, где едва не распался союз тех, кто отправился освобождать Гроб Господень.

После победы над Кербогой соперничество между графом Раймундом и князем Боэмундом достигло своего апогея.

Ссора из-за того, кто будет владеть Антиохией, привела к тому, что граф Раймунд приказал нам занять цитадель и запереться там. Он надеялся, что это убедит князя Боэмунда Тарентского уступить ему. Но князь твёрдо стоял на своём, и мы, чтобы снова не оказаться в осаде, теперь уже от войск Боэмунда, вскоре вышли из цитадели.

Между тем в городе продолжала свирепствовать эпидемия тифа. Число умерших уже измерялось тысячами, но вожди всё медлили с выходом из Антиохии. Наконец, воины взбунтовались и пригрозили, что сами пойдут на Иерусалим, если никто не поведёт их.

– Пусть тот, кто хочет владеть золотом императора, владеет им! – кричали они. – Кто хочет, пусть получает доход с Антиохии! Мы же пришли сюда сражаться за Христа и двинемся дальше под его водительством, если полководцы забыли, зачем они сюда явились…

Мне запомнился один воин, обнаживший тело, покрытое язвами, страстно провозгласивший на амвоне церкви Святого Петра:

– Да погибнут во зле те, кто желает жить в Антиохии, как погибли недавно её жители. Так хочет Господь!

– Так хочет Господь! – взревела толпа, вспомнив изрядно подзабытый со времён Клермонского собора девиз Крестового похода.

Граф Раймунд, как будто очнувшись от обморока, в тот же день отдал приказ выступать.

Из злополучной столицы Сирии мы двинулись на восток и вскоре осадили город Маарру.

Боэмунд, который поначалу остался в Антиохии, понял, что Маарра может достаться графу Раймунду. Оставив в столице свой гарнизон, князь с остальным войском последовал за нами и принял участие в штурме. После взятия Маарры он опять заявил о своих правах.

Дело едва не дошло до битвы с норманнами.

В нашем войске снова вспыхнул мятеж. На этот раз к нему присоединились и воины Боэмунда.

С криками «Пусть этот проклятый город не достаётся никому!» крестоносцы за одну ночь разнесли по камням укрепления Маарры и потребовали немедленного продолжения похода.

Руины Маарры и страх потерять остатки своего войска в междоусобице отрезвляюще подействовали на Боэмунда. Князь вернулся в Антиохию, а мы продолжили свой поход, двигаясь к югу, вдоль побережья.

Несколько приморских городов сдались без боя, обеспечив нас продовольствием и заплатив большой выкуп.

Очередная задержка произошла у Триполи. Его осада продолжалась более полугода и вновь была прекращена по требованию войска, желавшего немедленно идти ко Гробу Господнему.

К тому же до нас дошли слухи, что из Антиохии к Иерусалиму выдвинулись войска Готфрида Бульонского и Роберта Фландрского. Чтобы не терять времени, мы обошли стороной Тир, Акру, Кесарею и другие хорошо укрепленные города и поспешили к Священному городу, надеясь прибыть туда первыми.

Однако у Рамаллы союзники догнали нас.

Между вождями опять начались споры, куда двигаться дальше: на Дамаск или же на Иерусалим. Священный город уже год как находился в руках у каирской династии фатимидов. А в Дамаске находились турки-сельджуки. Оставлять их у себя за спиной было опасно.

Фатимиды являлись выходцами из Аравии и уже много лет враждовали с сельджуками. Они в недавнем прошлом даже предлагали нашим вождям союз в борьбе с Кербогой, но переговоры тогда не сложились. И вот теперь арабы становились нашими врагами.

Вожди долго совещались в шатре у герцога Готфрида Бульонского. И снова, уже в который раз возобладал голос не кого-то из полководцев, а требование большинства воинов, пожелавших продолжить путь ко Гробу Господнему. Наши вожди вынуждены были подчиниться.

И теперь, двигаясь через горы к Священному городу, я поглядывал на Пако, едущего чуть позади меня на вислоухом мулле, на придорожные колючки, на которых проклюнулись серо-сиреневые мелкие цветы, и размышлял о необычных свойствах войны, умеющей не только ссорить народы, но и сглаживать различия между целыми сословиями и отдельными людьми.

«Вот кто такой этот Пако? – спрашивал я себя. – Мой оруженосец? Мой спаситель? Мой друг? Конечно, и оруженосец, и спаситель, и друг. Но никак не слуга, которого однажды отправил сопровождать меня дядюшка-епископ. Разве за слугой стал бы я ухаживать, перевязывая его раны? Кем бы ни был Пако в прежней жизни, но здесь, в Крестовом походе, он стал моим братом во Христе, верным боевым товарищем, с которым я делю и хлеб, и воду, и шатёр, с которым не раз шёл в бой и готов пойти, если понадобится, на смерть… И есть ли разница в том, что я – наследник графа, а он – простолюдин, не знающий отца своего? Здесь, на войне, всё это не играет никакой роли. А когда предстанем мы пред троном Отца Небесного?…»

– Пако! Как думаешь, для чего мы здесь? – оборвав собственные раздумья, спросил я оруженосца. – Есть ли смысл во всех наших страданиях, если мы, спасая братьев во Христе от неверных, сами же предаём их мечу и огню? Магометане наши враги, а мы готовы договариваться с ними? Папа римский провозгласил целью похода освобождение Гроба Господнего, но большая часть наших вождей удовлетворилась захватом земель по пути к Иерусалиму?

– Возьмём Иерусалим, и станет ясно… – пробурчал Пако. Он был занят своими мыслями и не был расположен к разговору. Но и этот короткий его ответ заставил меня в очередной раз подумать, что мой простолюдин-оруженосец вовсе не так прост.

– А далеко ли до Священного города, как полагаешь? – снова попытался я склонить его к беседе.

– Не беспокойтесь, сеньор, мимо не пройдём… – пробурчал он.

…Иерусалим открылся нашему взору, когда мы взобрались на вершину безымянной горы, тут же названной горой Радости, ранним утром седьмого июня 1099 года от Воплощения Господнего.

Солнце, вставшее за нашими спинами из-за горы Скопус, осветило город из городов, о котором свидетельствовали древние мудрецы: «Десять мер красоты было отпущено миру, девять из них – Иерусалиму, одна – остальному миру», о котором в Библии сказано, что он – пуп земли, ибо: «Так говорит Господь Бог: это – Иерусалим! Я поставил его среди народов, и вокруг него – земли».

Вот он какой, Святой и Священный город, возлюбленный Град Божий, избранное жилище Всевышнего и Его престол, Город истины и радость всей земли!

Белые крепостные стены и белые дома, кипень зелени вокруг них, купола храмов, гора Сион и Кедронская долина…

«Слава Тебе, Господи! Я увидел Твой град!» – словно неведомая сила выдернула меня из седла. Я не помню, как очутился на земле, как упал на колени.

Свои колени преклонили все, кто был рядом. И молились мы, и слёзы умиления текли из глаз, оставляя тёмные бороздки на наших пропылённых и спекшихся лицах, и в памяти воскресали слова пророка: «И будет: всякий, кто призовёт имя Господне, спасётся, ибо на горе Сионе и в Иерусалиме будет спасение, как сказал Господь, и у остальных, которых призовет Господь».

И эхом откликались пророчеству наши сердца: «Это покой Мой навеки, здесь вселюсь, ибо Я возжелал его…»

Эмир Иерусалима Ифтикар ад-Даула – наместник фатимидского халифа аль-Мустали Биллаха, узнав о нашем приближении, выгнал из города всех христиан.

Они примкнули к нашему войску. Но и с этим неожиданным пополнением наша армия насчитывала не более двадцати пяти тысяч – в два раза меньше, чем войско сарацин в Иерусалиме, по-арабски называемом Аль-Кудса.

Для защиты города стеклись толпы мусульман из близлежащих окрестностей и с берегов Иордана и Мёртвого моря.

Поэтому гарнизону города, хотя и ценой значительных потерь, удалось отбить наш первый штурм.

Сражаться в открытом бою эмир Ифтикар ад-Даула не хотел, а долгой осады боялся. Он начал переговоры, посулив большой выкуп, если мы откажемся от взятия Иерусалима, и обещал позволить христианам в любое время беспрепятственно совершать паломничество к святым местам, но только небольшими группами и без оружия.

Эти позорные условия были с негодованием отвергнуты нашими вождями. Послам эмира решительно заявили, что не допустят, чтобы христианские святыни оставались в руках «неверных», что сарацинам лучше добровольно распахнуть ворота Иерусалима. В противном случае всех, кто прячется за крепостными стенами, ждёт смерть.

Решимость освободить от сарацин Гроб Господень вызвала одобрение в войске, ещё помнившем унижение, которое заставил пережить крестоносцев Татикий после сдачи Никеи.

Осаду Иерусалима начали по всем правилам военного искусства, окружив его со всех сторон. Войска союзников находились на расстоянии друг от друга, но в отличие от прежних осад эти промежутки контролировали конные и пешие дозоры.

Роберт Нормандский расположился лагерем с северной стороны, неподалёку от церкви Святого Стефана. Рядом с ним встала армия Роберта Фландрского. Эти полководцы дружили между собой и всегда старались держаться вместе.

Воины герцога Готфрида Бульонского и рыцаря Танкреда Тарентского встали у западной стены, напротив башни Давида и Яффских ворот, через которые входили в Священный город паломники.

Мы укрепились к югу, на горе Сион, близ церкви Святой Марии.

Наученный прежним горьким опытом, граф Раймунд сразу же отправил отряды для поиска брёвен и досок, чтобы начать строительство осадных башен и метательных орудий. Однако необходимых материалов они не привезли. Сарацины предупредительно сожгли в округе все деревянные постройки. Выяснилась и то, что отравлены ближайшие источники питьевой воды, а из окрестных селений угнан в город весь скот.

Как в страшном сне повторялась печальная история осады Антиохии: над войском опять нависла угроза голода и жажды.

Но вскоре поступили и отрадные известия: в Яффу прибыл генуэзский флот с припасами и новыми крестоносцами.

Граф Раймунд поручил мне встретить и сопроводить к Иерусалиму прибывших.

С сотней всадников и пятью десятками повозок я отправился в Яффу.

Выехав из нашего лагеря под тоскливые, как волчий вой, завывания муэдзинов, призывающих правоверных к утренней молитве – намазу, мы довольно быстро преодолели три лиги, что отделяли нас от порта, и прибыли туда ещё засветло.

Причал далеко вдавался в море. К нему, как выводок утят, прижались шесть кораблей, со спущенными парусами.

По скрипучему настилу, словно муравьи, туда и обратно сновали люди. На берег выкатывали бочки, несли брёвна и доски, тащили тюки и мешки. Всем распоряжался седой господин в чёрном плаще и берете.

Приблизившись, я узнал моего доброго знакомого виконта Раймунда Бернара Транкавеля.

– Ваша милость, господин виконт, это вы? Здесь, а не в Тулузе? – Сняв шлем, я поклонился старому знакомому.

Виконт пристально вглядывался в моё лицо, всё не узнавая. Борода, выцветшие волосы и многолетний, въевшийся в кожу загар действительно изменили мой облик.

– Неужели вы забыли наше путешествие через Пиренеи и юношу, мечтавшего стать рыцарем? – напомнил ему я.

Лицо виконта просияло, морщины под глазами разгладились, глаза увлажнились.

– Молодой граф Джиллермо! Рад видеть вас живым и в добром здравии, мой юный друг! – Он порывисто обнял меня. Голос его дрогнул. – Не чаял уже увидеться с вами… Увы, я привёз печальные вести…

Мы отошли в сторону:

– Герцог Аквитанский Гийом… – начал виконт и замялся. – Не знаю даже, как сказать… Словом, войска герцога вторглись на наши земли… Тулуза пала! Я с остатками воинов вынужден был отступить. Да что там… Мы разбиты наголову! Все, кто уцелел, – здесь… – Он указал на небольшой отряд воинов у причала. – Как я посмотрю в глаза графу Раймунду?

На глазах у старого виконта блеснули слёзы. Он с трудом взял себя в руки и спросил:

– Как обстоят дела здесь? Здоровы ли наш государь и графиня?

Я вкратце пересказал виконту события последних месяцев, упомянув про болезнь графа и потерю графиней ребёнка…

Виконт внимательно выслушал меня, посетовал о трагедии с наследником и надолго умолк.

– Скажите, виконт, вам что-нибудь известно о герцогине Филиппе? – осторожно поинтересовался я.

– Герцогиня родила мальчика. Она сообщила мне об этом в письме перед самым убытием в Палестину…

«Вот и верь снам…» – вспомнил я свой кошмар, в котором Филиппа оказалась заключённой в монастырь.

– Значит, она счастлива, – обрадовался я.

– Ах, если бы… – горько вздохнул виконт. – Этот негодяй Гийом, да простит меня Господь, едва герцогиня разрешилась от бремени, обошёлся с ней жестоко и неблагородно, как обычный мужлан…

– Он поднял на неё руку?

– Нет, мой друг! Он разбил ей сердце! Предпочёл ей другую!..

– Разве найдётся кто-то достойнее её светлости? – вырвалось у меня.

– Увы… – пробормотал Транкавель. – Вы помните Данжероссу, жену виконта де Шательро, которая стала королевой турнира под Каркасоном? Так вот, эту смазливую виконтессу Гийом похитил у собственного вассала и поселил в фамильном замке в Пуатье, сделав любовницей. Виконтесса сразу повела себя как хозяйка. А Гийом совсем потерял от неё голову. Он приказал придворному живописцу написать портрет Данжероссы на своём герцогском щите, а копию портрета повесил в галерее на место, где висел портрет герцогини Филиппы…

– И что же герцогиня? Как она вынесла это?

– Бедняжка Филиппа, не стерпев такого унизительного оскорбления от мужа, едва не наложила на себя руки, но, слава богу, одумалась. Она обратилась за помощью к папскому легату – епископу, который призвал распутника-трубадура покаяться и вернуть виконтессу её законному супругу. Говорят, что Гийом Аквитанский позволил себе с легатом неслыханную дерзость. «Я расстанусь с Данжероссой не раньше, – сказал он, – чем гребень наведёт порядок в твоей лохматой шевелюре». А папский легат – абсолютно лыс… Естественно, что легат был вне себя от ярости. Он тут же отлучил герцога от церкви.

– Но скажите же, господин виконт, что стало с герцогиней?

– Она сообщила мне, что, подобно первой супруге Гийома Эрменгарде, решила навсегда удалиться в монастырь…

«Зачем в монастырь? – Кровь моя закипела, мысли, одна дерзновенней другой, застучали в висках. – Я спасу Филиппу! А злодея-герцога вызову на поединок и убью!»

Чтобы прийти в себя и немного остыть, я заговорил о другом:

– Господин виконт, граф Раймунд ожидал прибытия целого флота. А я вижу здесь только шесть кораблей… Ужели это всё, что прислали генуэзцы?

Виконт, и без того хмурый, помрачнел ещё больше:

– Я вам не успел рассказать, мой друг, о несчастии, какое с нами случилось у Крита. Нас внезапно атаковал арабский флот! Более тридцати судов погибло! Это просто чудо, что эти корабли добрались сюда. Я сам едва избежал гибели и сожалею об этом. Теперь мне предстоит встреча с государем… Что я ему скажу?

У причала, где воины укладывали тюки на повозки, меня ждала ещё одна неожиданная встреча.

Из толпы прибывших вышел и робко приблизился ко мне монах в потрёпанной рясе.

– П-простите меня, господин рыцарь. В-вы, сеньор Джиллермо? – заикаясь, спросил он.

– Себастиан! – узнал я своего первого наставника в Рипольском монастыре, книгочея и выдумщика. – Ты же прежде не заикался? Что с тобой сталось?

– Я, с-сеньор, от в-волнения… – обрадованно подтвердил он. – В-вы стали настоящий рыцарь! У меня для вас п-письмо от его светлости епископа, в-вашего дяди. Он пишет…

– Хорошо, Себастиан! – перебил я. – Прибудем в лагерь, отдашь! – И распорядился, чтобы монаха пристроили на облучок одной из повозок.

На обратной дороге к Иерусалиму в предрассветный час, когда особенно клонит в сон, на нас напали сарацины.

В короткой, но жестокой схватке нам удалось атаку отбить. Более полусотни убитых сарацин и христиан остались лежать у дороги. Я отдал приказ без промедления двигаться дальше. Слишком велика была опасность, что враги вернутся с подкреплением.

К полудню мы прибыли в лагерь.

Встречать обоз высыпали все воины. Радовались, узнавая своих земляков и старых товарищей, обнимались, расспрашивали о доме.

Я оставил Себастиана на попечение Пако, а сам сопроводил виконта Транкавеля к графу Раймунду.

Граф поручил мне передать часть запасов продовольствия и воды нашим союзникам. Так что к своему шатру я смог добраться, когда солнце уже садилось.

У моего шатра пылал костёр. Пако и Себастиан, оживлённо переговариваясь, сидели подле него и готовили жаркое. Не желая прерывать их беседу, я остановился в тени шатра и прислушался.

– И всё же мне непонятно: чем эти сарацины отличаются от сельджуков?… – вопрошал Себастиан. С годами он ничуть не утратил своё основное качество – любознательность.

– Да ничем, брат Себастиан! – с видом знатока объяснял Пако. – И те и эти молятся Всевышнему и верят в Магомета как в его пророка… Священников своих называют одинаково – мулла. Муллы эти талдычат одно и то же! Слышишь?…

Со стороны Иерусалима доносился протяжный призыв к вечерней молитве: «Алла-у Акбар! Алла-у Акбар!»

– А кто злее: турки или арабы? – не унимался Себастиан.

– Да, по мне, все они – слуги сатаны, или шайтана, если на их лад.

– Это точно! – кивнул Себастиан, но продолжил расспросы: – А в бою они каковы?

– Скажу прямо, когда сарацин больше, они смелы, а стоит только их противнику заиметь преимущество – пасуют… Впрочем, нельзя не признать, что они хитры, изворотливы и стрелки из лука отменные и кривыми мечами своими владеть умеют… Но с рыцарями в доспехах сравнения не выдерживают, бегут без оглядки! Этих сарацин мы у себя на родине побеждали. Надеюсь, и здесь одолеем!

Себастиан махнул рукой в сторону крепостной стены:

– А не страшно лезть на такую высотищу?

– Это, брат Себастиан, только с непривычки боязно. Но как говорят в Каталонии: трус море не пересечёт! А ты ведь уже пересёк… – Пако дружески похлопал Себастиана по плечу.

– Рад, что вы поладили… – сказал я, подойдя к ним. – Ну, где письмо от дядюшки, Себастиан? Неси его скорей!

Себастиан метнулся к шатру и вернулся со свитком.

Я сразу узнал дядюшкин убористый почерк.

На свитке значилось: «Для передачи в собственные руки графу Джиллермо Рамону II де Кердану от Вифреда, милостью Божьей епископа Жироны, Безалу и Каркасона».

Столь необычное, церемониальное обращение, а более того, упоминание моего титула с цифрой «II», удивило меня.

Дядюшка-епископ писал:

«Джиллермо, горячо любимый племянник мой! Трижды я собирался написать тебе и трижды откладывал перо и бумагу, прежде чем решился сообщить горькую весть…

Брат мой по крови и во Господе, отец твой Вифред I граф де Кердан по воле Господа нашего безвременно почил.

Подробности о смерти отца твоего и моего брата Вифреда сообщит податель сего письма, послушник Божий Себастиан…»

Буквы замельтешили у меня перед глазами.

– Что же ты не сказал, Себастиан, что мой отец умер? – с трудом сдерживая стон, рвущийся из груди, посетовал я.

– Боялся огорчить вас, с-сеньор граф… – потупясь, промямлил монах.

– Ну, коль скоро я уже огорчён, выкладывай, что сталось с отцом! Да смотри, говори правду! Его отравили? – это первое, что пришло мне на ум.

– Нет, сеньор граф… О-отец ваш охотился на вепря. Преследуя зверя, он упал с лошади и расшибся о камень… – Губы Себастиана подрагивали, он трясся всем телом, как пойманная мышь, и был готов разрыдаться. – Мне очень жаль старого графа и вас, сеньор Джиллермо…

Я ушёл в шатёр, затеплил масляный светильник и при его тусклом свете продолжил чтение.

«Прими известие это смиренно и не гневайся на Бога. Признай, что бедствия наши вызваны одною лишь Божьей справедливостью, – писал дядюшка-епископ. – Приняв это, ты, дорогой Джиллермо, узришь, что судьба, которую Бог положил нам, является не приговором, но незаслуженной милостью, благодатью Небес. Вспоминай, в каких бедах и грехах погрязли все мы и от скольких напастей уже избавил нас Господь, и говори о судьбе не иначе как с благодарностью!

Понимаю, что ты исполняешь призыв святейшего папы и вместе с воинством Христовым освобождаешь землю Святую от нечестивцев-магометан, но прошу тебя, по возможности скорее возвращайся домой. Ты – законный наследник графства, и твои подданные ждут тебя».

Слова дядюшки разбередили мне душу. Я торопливо дочитал послание:

«В завершение же прошу тебя, любезный Джиллермо, вот о чём. – Я как будто слышал слегка глуховатый, назидательный дядюшкин голос. – Во дни ратной страды своей не забывай о Господе. Сейчас ты, должно быть, много тревожишься об опасностях, которым ежечасно подвергается тело твое. Однако гораздо больше должно тебе переживать о спасении души. Ибо душа алчет вечности и вечность в итоге обретёт. Тело же вышло из праха и в прах обратится непременно, чуть раньше или позднее.

Помни об этом, мой дорогой племянник! Да пошлёт всемогущий Господь Бог покровительство Своё твоей милости и всем славным воинам Христовым в богоугодном деле освобождения Святой земли. От имени всех христиан заклинаю: действуйте, покуда есть время, пока не утратили мы все надежду на спасение Гроба Господнего, дабы стяжать себе на небесах не приговор, а награду. Я же не устаю молиться денно и нощно обо всех вас и о тебе, мой мальчик, особенно. Смиренно уповаю на то, что смогу увидеть тебя ещё хоть однажды, пока не оставил навеки эту юдоль земную. Но если Господу Богу нашему будет угодно, и от рук врагов моих или по причине болезни покину я этот суетный мир опредь нашей встречи, прошу – не забывай обо мне, любящем тебя дяде Вифреде.

Прощай во Христе и живи во Христе!

Писано в Риполе, в День благовещения, в год 1099-й от Воплощения Господнего».

Отложив свиток в сторону, я стиснул голову руками и долго сидел неподвижно. Мысли мои путались. Слишком уж много плохих известий почти одновременно обрушилось на меня: смерть отца, предательство герцога Аквитанского, захват им Тулузы и несчастная участь оскорблённой и преданной мужем Филиппы…

Через щель в пологе аппетитно пахло жареным мясом. Пако принёс мне блюдо с жарким. Но хотя за прошедшие сутки я ничего не ел, кусок не лез мне в горло.

Я улёгся в постель на голодный желудок.

…До зари в нашем лагере стучали топоры и молотки, повизгивали пилы. Воины по приказу графа Раймунда сооружали баллисты, таран и осадные башни.

Ближе к полуночи проскользнули в шатёр и, сочувственно вздыхая, улеглись по обе стороны от входа Пако и Себастиан.

Вскоре они дружно захрапели, один – раскатисто и звонко, другой – тоненько, с присвистыванием…

Слушая их рулады, я всё не мог понять, как мой отец, такой умелый наездник и столь опытный охотник, умудрился свалиться с коня… Наверное, кто-то подстроил это.

Мне даже представилось, будто вижу я нашу конюшню, слышу, как перешагивают с ноги на ногу и тихо ржут кони в стойлах, ощущаю аромат свежего сена, смешанный со стойким запахом лошадиного пота… Вот чья-то тень проскользнула мимо спящего конюха, верного отцовского слуги. Тень – это, конечно, человек Бибиэны. Он крадётся к месту, где хранится конская упряжь, и делает едва заметный надрез на ремнях подпруги… Конюх, седлая коня перед охотой, не обнаружит этого надреза. До поры до времени ремни крепко держат седло. Вот, преследуя зверя, отец несётся на своём скакуне. Вепрь ломится в самую чащу. Над тропой низко нависают с двух сторон изогнутые ветви дубов. Избегая столкновения с ними, отец резко наклоняется в седле. И тут подпруга лопается…

И снова воображение переносит меня в отцовский замок. Отец лежит в гробу в домовой часовне, а мачеха в нарядном платье примеряет отцовскую корону на голову своего сына, моего младшего брата…

Странно устроен человек. За всё время похода мне ни разу не пришла мысль о том, как я вернусь домой, и вернусь ли вообще.

А теперь мне вдруг захотелось вернуться в Каталонию. Сильнее стремления вступить во владение графством, принадлежащим мне по праву, моё сердце жгло желание узнать всю правду о смерти отца и наказать виновных.

И ещё одно чувство в эту ночь воскресло во мне, вроде бы безо всякой связи с печальными событиями. Я снова хотел любить и быть любимым, любимым той единственной женщиной, без которой не мыслил своего счастья.

Июньская ночь промелькнула, как запущенный умелой рукой дротик.

На рассвете, когда на минаретах Иерусалима привычно завыли муэдзины, в нашем лагере ещё яростней, словно желая заглушить молитвы «неверных», застучали топоры и завизжали пилы.

Несмотря на бессонницу, я встал с постели отдохнувшим и вышел из шатра. Потягиваясь и почёсываясь, следом тотчас появился Пако, а за ним и Себастиан.

Себастиан тут же бухнулся на колени и затянул утренний псалом, умильно взирая на купола церкви Святой Марии.

Мы с Пако, слушая его песнопение, перекрестились.

– Братья мои во Христе, – закончив псалом, с пафосом проповедника произнёс монах, – я нынче ночью видел сон…

– Поздравляю, – хмуро сказал Пако, – а я из-за твоего храпа, брат Себастиан, всю ночь глаз не сомкнул. Да ещё какая-то нечисть всё время ползала по мне, кусала, не давая покоя. Не зря, видно, говорила моя мать, что худой собаке вечно достаются все блохи.

Я не сдержал улыбку, вспомнив, как храпел сам Пако, но Себастиан на упрёки оруженосца ответил со смирением, свойственным истинному служителю Божьему:

– Прости, брат Пако. Есть такой грех: засыпая, не могу совладать с внутренним стоном, исходящим из глотки моей так же своевольно, как исторгается смрадный голос из чрева… Прими же сие обстоятельство с пониманием и терпением. А если пожелаешь, то впредь я буду давать тебе вечером настой пустырника. Ничто лучше не успокаивает, нежели это чудодейственное снадобье…

– Э, нет, брат Себастиан, давай обойдёмся без твоих настоев! – скорчил Пако брезгливую гримасу. – Во искупление своего храпа полей-ка мне лучше водицы на спину…

Пако налил из кожаного бурдюка воды в турецкий узкогорлый кувшин – трофей, доставшийся нам после захвата обоза Кербоги, скинул с себя тунику и протянул сосуд Себастиану.

Себастиан стал поливать его, словно цветы в монастырской оранжерее. Пако покрякивал, поеживался от утренней свежести и прохладной воды, а Себастиан радовался, как ребёнок, наблюдая за струйками, стекающими по мускулистой спине оруженосца, по его груди с синеватыми шрамами…

Я снова заметил родинки на животе Пако и вдруг вспомнил, у кого видел такие же.

В детстве дядюшка-епископ как-то брал меня с собой в купальню. У него я и видел чёрные отметины, расположенные в виде креста, там же, где у Пако. И тогда рядом с нами находился Себастиан. Он так же лил воду из кувшина, наполняя одну из ванн…

Это открытие так меня ошарашило, что я стал вспоминать всё, что знаю о моём оруженосце. Оказалось, что мне известно совсем немного.

Ещё в первые дни знакомства Пако рассказал мне, что родился в Лангедоке, что мать его – окситанка, а отец – испанец, на которого Пако, по словам его матери, очень похож. При этом заявил, что сам отца никогда не видел.

Я почему-то живо представил Пако без рыжей бороды и вечно всклоченных волос и сразу поймал себя на том, что окажись мой оруженосец гладко выбритым, он в самом деле будет похож на дядюшку-епископа.

«Да ещё эти родинки! Возможно ли, чтобы у двух совсем чужих людей были на теле столь одинаковые отметины? Конечно, нет!»

И ещё мне припомнились дядюшкины откровения на площадке для упражнений с мечом. Дядюшка в минуту откровения признался, что не всегда был монахом и что его в мирской жизни любили многие женщины…

Пока я предавался воспоминаниям, Пако облачился в свою истлевшую до дыр тунику и разжёг костёр. Себастиан же, приготовив всё для моего умывания, снова завёл разговор о своём сне:

– С-сеньор Джиллермо, я всё же хочу рассказать вам то, что увидел нынешней ночью…

Я кивнул, продолжая думать о Пако и дядюшке.

Приободрённый Себастиан продолжил с волнением:

– С-сегодня я видел п-пророческий сон.

Он вылил мне на руки остатки воды и торопливо перекрестился:

– Явился ко мне его милость еп-пископ Монтейльский Адемар, да упокоится он с миром!

Упоминание о замечательном пастыре и воине, которого я хорошо знал, заставило меня прислушаться к Себастиану.

– Его п-преосвященство епископ был в белых сияющих одеждах и с белым же посохом. Им он указывал на Святой город…

– И всё? – разочарованно сказал я.

– О нет, с-сеньор! Это только начало… – Себастиан снова перекрестился. – Еп-пископ долго молча глядел на меня, затем уста его разверзлись, и он приказал, чтобы я запомнил всё, слово в слово. «П-поститесь шесть дней, – сказал Адемар. – А после разуйтесь, все до единого, и крестным ходом обойдите сей град Божий до полудня седьмого дня! Господь услышит ваши молитвы, и Иерусалим п-падёт!»

Себастиан победоносно оглядел нас с Пако.

– Я должен немедленно п-пойти к Петру Пустыннику и рассказать своё видение, – заявил он. – Этот святой человек п-поверит мне…

– Лучше отправляйся к господину Гийому Пюилоранскому, капеллану графа Раймунда, – посоветовал я. – Его шатёр находится через три ряда от нас, крайний слева. Если его преподобие поддержит тебя, то, поверь, и Пётр Пустынник не откажет…

Себастиан подхватился и отправился в указанном направлении, даже не умывшись и не перекусив.

А я вдруг почувствовал такой приступ голода, что, подобно дикому зверю, накинулся на оставшийся от ужина кусок говядины.

Жуя жёсткий кусок мяса, я непрестанно думал о Пако и о нашем с ним возможном родстве.

– Скажи-ка мне, Пако, ты всё ещё желаешь вступить в монастырь в Риполе? – обратился я к оруженосцу, едва закончив жевать.

Пако нахмурился и ответил не сразу:

– Я же дал обет, сеньор! Если вернусь живым, то решение моё будет неизменным.

– Хорошо, что ты верен своему обету, – похвалил я. – Но скажи, почему ты выбрал именно Риполь? Разве у вас в Лангедоке нет монастырей?

Пако ответил с неохотой:

– Это всё моя мать. Она перед кончиной своей завещала, чтобы я отправился в этот монастырь. Повторяла много раз, что не найдёт упокоения и на том свете, если я не отправлюсь замаливать свои грехи в Риполь. Я и сам спрашивал её, почему должен пойти именно туда? «Тамошнего епископа все хвалят», – сказала она.

– Значит, ты никогда прежде не встречал моего дядю?

– Нет, сеньор. Но, поверьте, я очень благодарен матери, что она послала меня к его преосвященству… – Пако широко улыбнулся. – Иначе как бы я познакомился с вами! И уж точно никогда бы не увидел Гроб Господень!

– И то правда, – согласился я, всё больше утверждаясь в своём предположении, что Пако – дядюшкин бастард. «Неужели дядюшка-епископ, увидев Пако, каким-то образом почувствовал голос крови? – спрашивал я себя. – Ведь не мог же он отправить со мной в поход совершенно незнакомого бродягу… Или дядя даже не догадывался, что выбрал мне в оруженосцы собственного сына!»

Сон Себастиана стал предметом отдельного обсуждения на совете военачальников и пастырей.

Гийом Пюилоранский и Пётр Пустынник, словно забыв про историю с копьём Лонгина, настаивали, что такое сновидение – знак свыше, и требовали внять повелению покойного прелата, которое он передал своей пастве через монаха Себастиана.

Близость Иерусалима, желание поскорей завершить поход, общий мистический настрой всего нашего воинства сыграли свою роль, и совет согласился с доводами святых отцов.

В пятницу восьмого июля мы, как и повелел Адемар, босые, с пением псалмов, отправились в крестный ход.

Шествие представляло собой красочное зрелище. Впереди шли наши главные проповедники Пётр Пустынник и Раймунд Анжильский, за ними с хоругвями двигались Арнульф Шокесский и Гийом Пюилоранский, завершал группу священников Себастиан. Он гордо нёс большое деревянное распятие. Ноша была нелегка, но Себастиан стоически претерпевал трудности. Следом за монахами шествовали граф Раймунд и герцог Готфрид, виконт Транкавель и славный рыцарь Танкред, чуть позади – другие знатные воины, в том числе и я, наши слуги, оруженосцы, простые латники…

Колючки и острые камни разбивали мои ноги в кровь, но такова была сила молитвы, что я не чувствовал боли. Напротив, как большинство крестоносцев, пребывал в благоговейном экстазе, вновь, как в самом начале похода, ощущая себя частью единой семьи, сплочённой одной целью…

– Бог нам прибежище и сила, скорый помощник в бедах, – во всю глотку распевал я, вторя нашим духовным поводырям и окружающим крестоносцам, – посему не убоимся, хотя бы поколебалась земля и горы двинулись в сердце морей. Пусть шумят, вздымаются воды их, трясутся горы от волнения их. Речные потоки веселят град Божий, святое жилище Всевышнего. Бог посреди его; он не поколеблется: Бог поможет ему с раннего утра…

Толпы сарацин высыпали на городские стены. Они со страхом и ненавистью взирали на нас, выкрикивая визгливо проклятия и оскорбления:

– Ничтожные кяфиры! Враги Аллаха! Сторонники шайтана! Вы хуже вонючих ишаков и презренных шакалов!

Но бранные слова сарацин не касались моей души, ибо звучала в ней совсем иная песнь, песнь Давида:

– Восшумели народы; двинулись царства: Всевышний дал глас Свой, и растаяла земля. Господь сил с нами, Бог Иакова заступник наш. Придите и видите дела Господа, – какие произвёл Он опустошения на земле: прекращая брани до края земли, сокрушил лук и переломил копье, колесницы сжёг огнём. Остановитесь и познайте, что Я – Бог: буду превознесён в народах, превознесён на земле. Господь сил с нами, заступник наш Бог Иакова…

Обойдя весь Иерусалим, мы взошли на гору Сион и там совершили общую молитву.

После чего вдохновлённые и умиротворённые крестоносцы разбрелись по своим лагерям и сразу после полудня начали общий приступ.

Теперь у нас было шесть осадных башен, два десятка катапульт и баллист. К тому же каждый из рыцарей со своими оруженосцами сплёл из ивовых прутьев щиты и фашины, изготовил штурмовую лестницу…

– Отбросьте всякие сомнения, – напутствовал нас граф Раймунд, – мы сражаемся за Бога! Бог с нами! Знайте: Господь услышал нашу молитву, Он поможет нам! Будьте храбрыми, воины Христовы, в ближайшее время мы завершим наши ратные труды!

Завалив фашинами и камнями городской ров, мы подкатили к стенам штурмовые башни. Арбалетчики осыпали сарацин стрелами, пробивая насквозь всех, кто неосторожно высунулся из укрытия. Катапульты метали огромные валуны.

Но сарацины хорошо подготовились к отражению атаки. На осадные башни сбрасывали зажжённые и просмоленные тряпки, обстреливали их горящими стрелами, на головы штурмующих лили кипяток и раскалённое масло. А от метаемых нами каменных глыб они нашли простой, но надёжный способ защиты – вывесили с наружной стороны стен тюки, набитые хлопком.

Весь день звенела сталь, лилась кровь наша и кровь неверных.

К закату мы вынуждены были прекратить штурм, оставив у стен остовы двух сгоревших башен, и отступили, сопровождаемые восторженными криками врагов.

Снова собрался совет у графа Раймунда.

– Воины устали! Надо дать им передышку, хотя бы пару дней… – сказал Роберт Фландрский.

– Завтра надо продолжать штурм! Промедление грозит тем, что мы окажемся в западне, как это случилось под Антиохией… – настаивал Танкред Тарентский. – Вспомните, что фатимидский халиф ещё в начале поста Рамадан вышел из Египта со своей армией…

– Значит, он уже полтора месяца в пути и скоро будет здесь… – произвёл граф Раймунд нехитрый расчёт по арабскому календарю, знакомому каждому участнику Реконкисты. – Рыцарь Танкред прав: надо торопиться!

– Если не возьмём Иерусалим завтра, не сделаем этого никогда! – согласился и герцог Бульонский. Он предложил: – А что, если нам изменить тактику и напасть там, где осаждённые не ждут?…

Вожди ещё долго спорили и в конце концов решили, что ночью все уцелевшие осадные башни и катапульты переместят на другую сторону Иерусалима.

Граф Раймунд ранним утром начнёт отвлекающую атаку с юга, а главные силы под началом герцога Бульонского ударят со стороны Яффских ворот.

Пожелав друг другу удачи, союзники разошлись.

Я задержался. Мне хотелось переговорить с виконтом Транкавелем с глазу на глаз.

Сегодня виконт едва не погиб, ринувшись на штурм в первых рядах. Брошенный со стены камень проломил ему шлем и поранил голову. Но виконт не покинул поле сражения. В окровавленной повязке он руководил воинами до конца боя, точно пытаясь искупить свою вину за потерю Тулузы…

Виконт выглядел усталым и подавленным.

– Стар я уже для таких передряг, – посетовал он, – в прежние годы соколом взлетал на стены замков, волком вгрызался в глотку врагов моего государя… А теперь… – Он в приступе непонятного мне отчаянья махнул рукой. – Впрочем, что вам, молодому человеку, выслушивать мои стариковские брюзжания?

Я коротко сообщил Транкавелю о смерти отца и спросил:

– Скажите, господин виконт, теперь, когда я стал графом Кердани, могу ли я посвятить своего оруженосца в рыцари? – И, не дождавшись ответа, поспешил объяснить это своё желание: – Во-первых, я жизнью своей и не один раз обязан ему. Во-вторых, хотя он из простой семьи, но отец его – благородный сеньор!

– Это ваше право, граф, – сказал Транкавель. – Учитывая, что вы – рыцарь и доказали право носить это звание в бою, да к тому же по закону о наследовании старшим сыном титула отца, несомненно, являетесь сеньором и государем для своих подданных, такой поступок не вызовет ни малейшего осуждения среди рыцарства. Есть и ещё одно обстоятельство: мы стоим у ворот Священного города. Понимаю и одобряю ваше желание, чтобы в день решающего штурма ваш оруженосец в бой отправился рыцарем. Если вы пожелаете, я могу принять участие в церемонии его посвящения…

Я поблагодарил виконта за добрый совет, но от участия его в обряде вежливо отказался, подумав, что Пако и без того будет чувствовать себя не в своей тарелке…

Вернувшись к своему шатру, я застал Пако и Себастиана за очередным спором.

Себастиан глаголил:

– Я в-видел книги арабских мудрецов, лицезрел дивную резьбу восточных мастеров в Барселоне, но должен прямо заявить, что сарацины – дикие люди!

– Ты думаешь, что они – дикие люди, а они думают про тебя, что ты – дикий… – глубокомысленно изрёк Пако.

– Ты очень смело судишь, брат мой! – возмутился Себастиан. – Смелость суждений – это п-последствия гордыни…

Завидев меня, они поднялись и замерли в ожидании, как будто почувствовав, что сейчас произойдёт что-то значительное.

Я позвал их в шатёр, достал из сундука чистую тунику – последнюю оставшуюся у меня, и протянул её Пако:

– Надень и подай мне свой меч! А ты, брат Себастиан, читай молитву.

С недоумением оба исполнили мои указания.

– Venite, exultemus Domino! Придите, вознесите хвалу Господу! – провозгласил Себастиан.

Пако, облачившись в тунику, треснувшую на его широких плечах, протянул свой меч.

– Преклони колено, – приказал я.

Перенеся меч над его головой, опустил лезвие плашмя на левое плечо Пако и повторил слова, сказанные в день моего посвящения графом Раймундом:

– Будь храбрым, господин рыцарь! Рыцарь Пако из Лангедока!

Пако ошарашенно молчал.

– Встаньте, господин рыцарь! – обратился я к нему.

Пако поднялся, и я обнял его как брата. После всего нами пережитого он мне таким и являлся, даже без какого-либо кровного родства.

– Не знаю, что и сказать, сеньор граф, – пробормотал новоиспечённый рыцарь Пако из Лангедока.

– Жаль, н-нет у нас доброго вина, чтобы п-поднять чашу по такому великому поводу. – Растерянный Себастиан не знал, как ему теперь обращаться к Пако, из простого оруженосца мгновенно ставшего сеньором…

Я оставил их в шатре обдумывать случившееся, а сам вышел наружу.

В чёрном, аспидном небе росчерк растущего месяца казался золотой насечкой на булатном дамасском клинке. Ни звёздочки вокруг. Непроглядная тьма окутала Иерусалим и его окрестности.

Где-то в Кедронской долине, называемой ещё Иосафатовой, притаились Масличная гора и Гефсиманский сад, древние оливы которого помнят молитву Спасителя в ночь предательства Иуды Искариота. В этой долине, по словам всезнающего Себастиана, в конце войны Гога и Магога и будет происходить Страшный суд.

Но не об этом Суде думалось мне в ночь перед решающей битвой. Я не размышлял о том, что ждёт меня, когда Священный город будет освобождён.

Ни будущие радости, ни прошлые скорби меня в этот час не волновали. Одна простая и ясная мысль владела мной: «Хочешь быть счастливым, не ройся в своей памяти, не будоражь воображение. Живи настоящим!»

И мудрее этой мысли никогда в мою голову не приходило.

Неустойчивы и ненадёжны штурмовые лестницы. Делают их наспех и почти всегда из подручных материалов: старых досок, стволов и крупных веток окрестных деревьев. Если нет гвоздей, то звенья лестницы связывают верёвками или обычной лозой…

И жизнь лестниц коротка и проста, как задача, которая перед ними стоит: помочь атакующим взобраться на крепостную стену.

Враги стараются оттолкнуть лестницу от стены, опрокинуть вниз, уничтожить её любыми средствами – мечами, топорами, крюками, огнём, смолой и кипятком…

Карабкаются по лестнице наверх одновременно не два и не три человека, а не менее десятка.

Выдержит ли она атакующих в тяжёлой броне да ещё с полным рыцарским вооружением?

Граф Раймунд приказал всем идущим в передовых отрядах вместо тяжёлой брони, пригодной для боя в открытом поле, надеть бригантины – короткие латы и гоберки – облегчённые кольчуги, взять павессы – щиты, составленные из металлических пластинок, лучше защищающие от стрел и не имеющие фамильных гербов, дабы не привлекать к идущему в бой знатному воину особое внимание…

Я вызвался идти в передовом отряде. Теперь, когда мне вдруг открылся смысл человеческого бытия и тайна счастья, моё желание жить было так велико, а вера в собственную неуязвимость столь безраздельна, что иного я и помыслить не мог.

Новоявленный рыцарь Пако из Лангедока и робкий от природы Себастиан не одобрили моего решения.

– Сеньор граф! – Пако по-прежнему обращался ко мне почтительно и даже более выспренно, чем тогда, когда был моим оруженосцем. – Это опасная затея… Разумно ли вам так рисковать?

– На войне все рискуют…

– Но если вы пойдёте в первых рядах, знайте, моё место – рядом с вами! – сказал Пако.

– Тогда, с-сеньор Джиллермо, и я пойду! – запальчиво заявил Себастиан, изменяясь в лице.

– Но ты-то куда, брат Себастиан? – в голос воскликнули мы с Пако.

Себастиану было страшно, и он даже не скрывал этого, но продолжал стоять на своём:

– Я д-должен увидеть ваш подвиг… Иначе как я смогу описать его в моём манускрипте? – Тут монах признался, что ещё в Риполе начал писать летопись нашего похода и мечтает закончить её картиной взятия Иерусалима. – Только т-тот, кто видел всё своими глазами, сможет сохранить для грядущего истинную картину величайшего дела! Я обязан быть рядом с героями! Не зря же епископ Адемар явился мне, а не Гийому Пюилоранскому!

Я покачал головой, но переубеждать его не стал: каждый сам отвечает перед Богом за принятые решения.

…Протрубили трубы, давая сигнал к атаке.

С сорокафутовой лестницей на плечах мы ринулись вперёд. Сверху густо посыпались стрелы. Прикрываясь щитами, шаг за шагом мы приближались к белой стене. Справа и слева от нас бежали к ней другие передовые отряды.

Нашу лестницу мы рывком подняли и прислонили к проему между зубцами. По ней стали взбираться наверх воины, обогнавшие меня.

Я, тяжело дыша, оглянулся, ища глазами Пако и Себастиана. Они были рядом. Прикрываясь щитом, Пако придержал раскачивающуюся лестницу свободной рукой, и я тоже устремился наверх.

Ступени подо мной вздрагивали, лестница трепетала, как живое существо, прогибалась под тяжестью лезущих по ней людей. Перед моими глазами мелькали истёртые подошвы башмаков карабкающегося воина. Подниматься было тяжело: мешал меч, зажатый в правой руке, и щит за спиной, да и облегчённая кольчуга, которую раздобыл для меня Пако, оказалась мне тесна и теперь сдерживала движение. И всё же щит и кольчуга служили защитой: по щиту то и дело цокали стрелы, а по кольчуге стекало горячее масло, вылитое сверху…

Но ожога я не чувствовал и не видел ничего, кроме снующих передо мной подошв.

Лестница казалась бесконечной, как будто уходила в небо. Но неба я тоже не видел. Его заслонял от меня собой хозяин истёртых башмаков.

Но вот он вздрогнул, накренился, стал падать на меня. Я вжался в стену, и воин, цепляя меня раскинутыми руками, пролетел мимо.

Я посмотрел наверх. Небо, голубое и прозрачное, как вуаль прекрасной Филиппы, вспыхнуло перед глазами. Я различил на его фоне кромку стены, вырез бойницы. В ней мелькнули синий тюрбан и стрела, нацеленная на меня. Я успел разглядеть яростные чёрные глаза и смоляную, кудлатую бороду.

«Это же Арратс, садовник Бибиэны!»

Я понимал, что надо заслониться щитом, но, вцепившись в лестницу, не мог этого сделать.

Острие ударило меня чуть повыше кромки кольчуги, в ямочку под горлом.

Удар такой силы, что я выронил меч, сорвался с лестницы, и полетел вниз, задыхаясь и захлёбываясь собственной кровью. И тут как будто раздвоился.

Одна часть меня продолжала стремительно падать, другая – неожиданно легко взмыла ввысь. Воспарив, увидел всё происходящее со стороны.

Пако и Себастиан успели подхватить меня, падающего вниз, и оттащить подальше от стены. Их склонённые лица были перекошены страхом и отчаяньем. Глухо, издалека звучали родные голоса:

– Дышите, сеньор! Д-дышите Христа ради!..

Но я уже не хотел дышать по чьей-то воле. Я и так дышал, дышал полной грудью.

Поднимаясь в небесном потоке всё выше и выше, вбирая в себя утренний, но уже напоенный зноем воздух, я видел под собой весь Священный город, купола храмов, башенки минаретов и лабиринт тесных улиц.

На стенах ещё шёл бой, но городские ворота были распахнуты, и по этим улицам, сея смерть, бежали крестоносцы, а над башней Давида уже реяло большое белое полотнище с красным крестом…

Но все эти земные события, все сраженья и победы, пораженья и триумфы уже не волновали меня. Я летел в зенит, вдыхая в себя голубое, бездонное небо Иерусалима и медленно растворяясь в нём…

Я – казацкий сын Николай. Мать моя Мария – дочь стрельца Трифонова, урождённая курянка, кличет меня Кольшей, а батька – сотник войска Запорожского Остап Кердан, зовёт на свой лад Мыколой.

Нарекли меня в честь Николая Мирликийского – Святого угодника Божия и заступника православных христиан во всём белом свете, ибо родился я во вторую седмицу промозглого декабря – по святцам как раз в канун Николы Зимнего.

В мою детскую чистую, как пороша, память вошли колядки, на разные голоса распеваемые под окнами нашей хаты…

И следом в ответ – другая колядка, уже не на казацкой, а на московитской мове:

Разницы в песнопениях я не понимал, ибо научился говорить враз и на материнском, и на отцовском наречиях и непроизвольно выучил все их любимые песни, пронизывающие моё детство. Переплетаясь меж собой, прорастали эти песни в душе моей барвинком и васильком, ромашкою и любистоком, хмелем и повиликою…

Батька, как и пристало истому казаку, большую часть времени дома не бывал, пропадая в Запорожской Сечи и в дальних походах или же промышляя дичь в Диком поле и рыбача на Днепре.

Он изредка появлялся в хате, принося с собой пряные запахи степных трав и кисло-сладкий аромат конской сбруи, пороха, горилки и турецкого табака…

В те заповедные поры, когда здоровенный, почти забытый и оттого кажущийся чужим казак, бритоголовый, с длинным оселедцем, выхватывал меня своими огромными и цепкими, как рачьи клешни, ручищами из колыбели, подвешенной на вбитый в перекладину под потолком гак, и начинал вглядываться в моё лицо своими тёмно-карими, словно спелая черешня, глазищами, я вдыхал эти отцовские ароматы всей грудью, испытывая одновременно чувство жути и восторга.

Помню, как он подбрасывал меня к самому потолку мазанки, а мать испуганно вскрикивала: «Побьёшь детину, Евстафий!» Она в сердцах всегда называла его на свой лад, по-русски… А батька, не обращая внимания на материнские охи и моё жалобное попискивание, довольно похохатывал: «Дуже гарный будэ козак!», всё тискал меня, усаживал к себе на колени и, легонько постукивая калёной ладонью по моим босым пяткам, ласково и ритмично приговаривал:

На этом «вжиг» он своим указательным пальцем с твёрдым заусенистым ногтем принимался легонько щекотать мою ступню. Я вмиг переставал хныкать, заливался смехом, а батька всё щекотал и щекотал, до тех пор, пока мать не вызволяла меня из цепких отцовских рук и не возвращала в колыбель…

А ещё я запомнил, как родители пели. Пели они всегда порознь, и каждый своё.

Голос у отца был густой и низкий, но красивый, а песни или, верней сказать, думы – все сплошь казацкие: про гетманов Свирьговского и Наливайко, про отступника Тетеренко и атамана Байду…

Слова думы про Байду накрепко засели в моей памяти с тех самых пор, как стал я разуметь их смысл.

задушевно выводил батька, хмуря клокастые брови и поглаживая вислые усы.

Пел он так выразительно, что всё, о чём шла речь в думе, буквально вставало перед моими широко раскрытыми глазами. И как пришёл на тот рынок турецкий султан, и как предложил он Байде посвататься к своей дочке, обещая царство своё в придачу, и как ответил ему гордый Байда, что вера у турецкого султана поганая и дочка такая же. Разгневался тут султан да крикнул слугам своим: «Возьмите Байду и звьяжите, на гак ребром зачепите!»

Тут я всегда глядел на крюк под потолком, на котором висела прежде моя колыбель, и представлял, как мучительно больно было бедному Байде корчиться на этом гаке. Но Байда был не промах! Вися на крюке, он позвал своего джуру и приказал, чтобы принёс лук тугой и стрел пучок, а султану турецкому сказал, что хочет подстрелить для его дочки три голубочка. Глупый султан поверил, разрешил джуре дать Байде лук и стрелы. Байда выпустил три стрелы и сразил султана, султаншу и их дочку поганую, приговаривая: «Вот тебе, царю турецкий, за Байдину казнь! Будешь ты теперь в сырой земле гнить, а я на вороном коне по степи скакать!»

Мать сердилась и качала головой.

– Что ты дитё малое пугаешь страстями такими! – и так же, как я, испуганно взирала на гак под перекладиной.

Батька сурово посверкивал очами:

– Он – козак! И песни козацьки розумить должен!

Но и у самой матушки песни были суровыми и печальными, отцовской любимой думе под стать. Я хорошо помню ту, что она распевала чаще других:

Но веселый разговор никак не складывался, потому что никакого веселья в материнской песне не было – отец сыну не поверил, что на свете есть любовь. Сын взял саблю, саблю востру и зарезал сам себя… Его буйная головка покатилась по траве, и его глазки голубые на свет божий уж не глядели…

Я смотрел в блакитные, небесного цвета, материнские очи, переживая за несчастного парубка, которому не позволили жениться на любимой, и он жизни себя лишил из-за этого…

Голос у матушки – звонкий и чистый, как у певчих в церкви, – звучал пронзительно и так щемяще, что сердце моё на самой высокой ноте замирало и обрывалось…

Почему же песни дорогих моих родителей были так полны печали и заканчивались чаще всего трагически? Песни отражали их жизнь, и так же, как воды Днепра, отражающие небосвод, служили они зеркалом судеб их пращуров и ровесников.

Конечно, в праздники звучали и радостные напевы. Но на украинных русских землях в пору, когда мне выпало родиться, даже светлые праздники зачастую оборачивались тризною…

В лето 6141-е от Сотворения мира по православному летоисчислению или в 1633 году от Рождества Христова по польскому календарю, едва успевший взойти на престол Речи Посполитой король Владислав IV схватился под Смоленском с ратью русского воеводы Михаила Шеина.

В это же время пятитысячный отряд казаков под предводительством нежинского полковника Якова Остряницы подошёл к Валуйской крепости.

У стен этой крепости и свела судьба моих родителей.

Вспоминать об этом они не любили, а если и уступали моим настойчивым просьбам, то каждый рассказывал о первой встрече на свой лад.

Из их рассказов и недомолвок я, когда подрос, и сложил историю моего появления на свет.

– Черкасы, казаки свалились нам как снег на голову. Никто не ждал их появления, – рассказывала мать. – После уже стало известно, что привёл их к Валуйкам тайными тропами один предатель, наш же дрянной человечишка, лентяй и бражник по прозванию Матюшка… Вечно ему, Иуде, гореть за свой грех в аду! Он и показал черкасам, где незаметно подступить к крепости, подсказал, в какое время лучше напасть… Они налетели в начале второй летней седмицы, часа за два до полудня. В эту пору все мужики в поле были, а мы, девки да мужние бабы, копошились на огородах. Вдруг ударил колокол, закричали со стен: «Набег, набег! Спасайтесь!» Мы побежали к воротам. А черкасы уже тут как тут! Следом за нами ворвались в крепость. Стали рубить всех налево и направо. Тятеньку моего у меня на глазах изрубили…

– Кто зарубил его, матушка? – спрашивал я.

Она всегда отводила взгляд в сторону:

– У отца узнай, сыночек…

Батька, вообще-то любивший после чарки горилки вспоминать сечи и походы, о взятии Валуек говорил неохотно:

– Москалей мы тогда знатно покрошили. Крепость запалили с трёх сторон. Воевода со стрельцами пошёл в прорыв, но не прорвался. Так, с подпаленной бородой, нам в ясыри и попал, а с ним много ратников, жинок да дивчат. Пан полковник Остряница приказал гнать их на Изюмскую сакму и там продать нурэддину Мубарек-Гирею – младшему сыну крымского хана Джанибека-Гирея. Он как раз со своей ордой шёл к Ливнам…

– И матушка моя в том полоне была? – таращился я, не понимая, как это батька может маму взять в полон.

– Пусть она сама тебе это обскажет! – сердился батька.

Мать на мои новые расспросы сетовала:

– Черкасы оказались хуже басурман! Монастырь Пристанский разорили. Книги святые, иконы, утварь церковную и даже колокола утащили с собой… А ведь вроде тоже православные, Христу Богу молятся… Господи помилуй! – крестилась она. – А скольких баб да девок пошибанили! Я-то попыталась уйти потаённым ходом, что из крепости к реке Валую ведёт, да едва из-под земли выбралась, отец твой меня и схватил…

– И татарам продал? – От всего услышанного у меня голова шла кругом.

Батька довольно усмехался, покручивая вислый ус.

– Гарна дивчина, сынку, была твоя мать… – поблескивая глазами, вспоминал он. – Как можно такую красу татаровям отдать? «Нет, – загадал я, как только её увидел, – моя будет!» И не отдал вместе со всем полоном – к себе в хату привёл.

А однажды мать проговорилась:

– Когда завёл меня Евстафий в хату, я глаза подняла, а там – за столом, под иконой Пресвятой Богородицы, что в красном углу, тот самый черкас сидит, что тятеньку саблей надвое распластал… Оказался он отцом Евстафия – Иваном. Я как глянула на него, так и сомлела, пала наземь, себя не помня. А когда очухалась, Евстафию сказала: «Хочешь меня силой брать – бери! Только жить под одной крышей с убийцею моего родителя не стану. Принудишь, камень на шею привяжу да в ставок кинусь, что за хатой…» А батька твой хохочет: «Утопиться хочешь – топись! Тольки в том ставку и курица не потонет…» Но всё же, видать, слова мои ему в душу запали. Увёз меня Евстафий подальше от греха, на Полтавщину…

Там они прожили несколько лет, пока не взбунтовались казаки под началом того же полковника Остряницы, что водил их к Валуйкам. Восставшие избрали его своим гетманом. Остряница обратился к украинным людям с универсалом, в коем извещал, что выступает «для освобождения православного народа от ярма порабощения и мучительства тиранского ляховского и для очищения починённых обид, разорений и мучительных ругательств всему поспольству рода русского, по обеим сторонам Днепра мешкаючого»…

К войску Остряницы примкнул и мой батька (в ту пору ещё не батька) вместе со своим отцом Иваном.

Восстание было коротким, яростным и кровопролитным. Войска Остряницы поначалу действовали успешно, заняли Чигирин и Голтву, но вскоре потерпели поражение под Лубнами и на реке Слепород. В июле 1638 года поляки во главе с коронным гетманом Станиславом Потоцким и князем Иеремией Вишневецким окружили лагерь восставших под местечком Жовнином, недалеко от впадения речки Сулы в Днепр, и пошли на штурм. В жестокой сече им удалось прорвать казачью оборону и захватить все пушки…

– Твой дед Иван сгинул в той сече, погиб как герой, защищая наши пушки-гарматы… – рассказывал отец. – Изрубили его клятые ляхи на куски и подняли батькины останки на пики…

– А с другими что стало? – Я представил страшную картину смерти моего деда и невольно зажмурился.

– Тех, кого захватили в полон, отдали катам. Генерального обозного Сурмилу, полковников Недригайло, Боюна и Риндича колесовали… Полковников Гайдаревского, Бутриму, Запалея и обозных Кизима и Сучевского прокололи железными спицами насквозь. Десять сотников и есаулов полковых распяли, облили живицей и запалили, а хорунжих всех до единого истерзали стальными когтями и помирать бросили… Не пожалели и деток малых, что ползали у трупов родичей своих, всех пожгли на железных решётках, под коими угли пылали… Кто видел это зверство, рассказывали, что жуткий крик стоял на майдане, а клятые ляхи только гоготали и раздували огонь вениками… И нас бы, сынку, с матерью твоей лютая смерть ожидала, но гетман Остряница вовремя приказал остаткам войска переправиться через Сулу и увёл нас на московские земли.

Я бледнел – от страшного батькиного рассказа кровь застывала в моих жилах.

Мать, заметив это, молила:

– Окстись, Евстафий! Опять ты со своими жутями к дитю пристаёшь! Заснуть ведь после не сможет… Дождался бы, когда он хоть чуток в рост войдёт, а тогда уж страсти эти ему и рассказывал!

Сама она о переезде на Белгородчину вспоминала не иначе как с укором к черкасам:

– Привёл нас Остряница к Белагороду, который он же пять лет назад пытался взять огнём и мечом… И как совести у него, сивоусого, хватило туда заявиться? Да, видать, с совестью-то он и не знался никогда… Стал бить челом тому же воеводе, что некогда оборону от его приступа держал. «Дескать, прости великодушно, воевода, дай нам приют, защити от поляков!» Ну, русские-то люди зла не помнят! Воевода не стал Остряницу попрекать. Пожалел Христа ради если не его с черкасами, так жён да детишек казацких. Определил всем место для поселения близ Муравской сакмы. Там, где старая крепость Чугуев стояла. Крепость эта давно уже была разрушена татарами, остались только земляные валы. Там вот мы и стали обустраиваться. Чтобы впредь земли русские от басурман оборонять, возвели новый дубовый острог с восемью башнями и каждой из них своё имя дали. Неподалёку от Средней Брясловской башни твой отец нашу хату построил… В ней ты и родился три года спустя…

В чугуевской хате под звуки отцовских и материнских песен, слушая их затейливые побывальщины о кровавых и неспокойных временах, предшествовавших моему появлению на Божий свет, я рос, набирался ума, исподволь осознавая себя сыном одного большого, но каким-то злым роком разделённого на две части народа…

В Чугуеве наша семья прожила несколько лет, а затем вернулась на Полтавщину. Случилось это вскоре после мятежа, поднятого казаками-переселенцами против Остряницы. Для гетмана всё закончилось трагически. Боясь наказания от русского воеводы, казаки и покинули обжитой Чугуев.

По возвращении на украинные земли поселились мои родители на хуторе близ села Кобеляки, входившего во владения польского магната Юрия Немирича.

Мой батька был зачислен в реестр Войска Запорожского, но уже не сотником, а обычным казаком чигиринского полка. Да и это благодаря великому старанию и покровительству давнего его сотоварища Зиновия-Богдана Хмельницкого, некогда генерального писаря, а ныне – чигиринского сотника.

Дружба с Хмельницкими у моего рода давняя. Мой дед Иван знался ещё с отцом Богдана – чигиринским подстаростой Михаилом Лавриновичем Хмельницким. Дед Иван приходился Богдану крёстным отцом. Вместе с обоими Хмельницкими он сражался под Цецорой, где старший Хмельницкий был убит, а младший попал к туркам в плен. По возвращении Богдана из Туретчины теперь уже мой батька участвовал вместе с ним в нескольких морских походах к берегам Анатолии, плечом к плечу сражался с московитами под Смоленском. Именно там Богдан Хмельницкий отличился – не позволил стрельцам захватить короля Владислава в плен и за это получил из его рук награду – золотую саблю.

После подавления казачьих восстаний Павлюка, Остряницы и Гуни Богдан Хмельницкий, успевший к этому времени стать генеральным писарем – вторым после гетмана человеком в войске, попал в Речи Посполитой в немилость – был низведён до сотника. Но не побоялся похлопотать за моего батьку перед польским комиссаром Петром Комаровским, к которому теперь в украинных землях перешла гетманская власть.

– Я молюсь, и вы молитесь за Богдана, – говорил батька нам с матерью, крестясь на икону Спасителя. – Кабы не вписал Хмельницкий меня в реестр, не видать бы нам ни хутора, ни земли… В лучшем случае, подобно многим сотоварищам, записали бы меня в мещане, а то ещё и угодил бы в холопы к тому же пану Немиричу, и вы вместе со мной…

На отцовском хуторе близ Кобеляк прошли самые счастливые годы моего детства.

Хутор состоял из десятка светлых хат-мазанок. Его окружали благоуханные вишнёвые и яблоневые сады. За ними простирались, сколько видит взор, чередующиеся меж собой тучные пастбища, пахотные земли с жирным, словно масло, чернозёмом и древние дубовые рощи, в сени которых и в знойный день ощущалась прохлада. В большом круглом ставке подле нашего хутора плескались огромные караси и важно плавали домашние гуси и утки. На косогоре неутомимо махала деревянными крыльями ветряная мельница – ветряк. А над всем этим изо дня в день катилось по небу то нежно-ласковое, то беспощадно-жгучее светило. Когда же наступала ночь, высыпали на чёрный бархат неба огромные, величиной с кулак, зироньки – яркие звёзды, которые искрились и переливались, кружились в своём небесном хороводе, как парубки и дивчата в дни весенних и летних праздников.

Но верно говорят, что вечных праздников не бывает и счастливая пора детства когда-то заканчивается.

В канун моего семилетия настал и мой черёд познать эту простую истину.

Год 1647-й выдался необычным. Он принёс сразу два солнечных затмения – после Святок, и в самой середине лета. Затмения Солнца, по поверьям, ничего доброго не сулили. Уже в конце весны с Дикого поля в невиданном множестве налетела саранча и в считаные дни уничтожила все посевы в округе. В это же время надвое расколола ночной небосклон падучая звезда. Ещё один недобрый знак.

Были и другие вещие знамения. Одной старухе в Кобеляках во сне явился Николай-угодник и предрёк скорый конец света. К местному дьячку с таким же предостережением приходила Пресвятая Дева…

А однажды на закате мы с матерью увидели, как облака сложились в крест и он запылал алым цветом.

Мать побежала в хату, бухнулась на колени перед иконами в красном углу и принялась истово молиться, чтобы не случилось татарского набега, мора, войны или других напастей, сулящих погибель всему роду человеческому…

В один из знойных летних дней прискакал на хутор гонец. Он привёз батьке приглашение навестить Хмельницкого, но почему-то не в Суботове, где у него было семейное имение, а в чигиринском доме.

– Что это Богдан удумал гостей созывать среди такого необычного лета, да ещё в Чигирине? – Отец задумчиво потеребил оселедец.

Я услышал, как он говорил матери:

– Не шибко охота тащиться мне в Чигирин по такому пеклу, но и отказаться от приглашения старшего друга и благодетеля не могу.

– Батька, возьми меня с собой… – взмолился я, преданно заглядывая ему в глаза и с замиранием сердца ожидая ответа.

– И то, Остап, возьми Кольшу, чего ему здесь чахлые лопухи палкой сшибать да у моей юбки крутиться, – неожиданно поддержала меня мать, качавшая на руках младшую сестру Оксану, родившуюся прошлым летом. – У Хмельницкого ведь сынок – ровня нашему, пусть познакомятся.

– Добре! – улыбнулся он. – Собирайся, Мыкола!

Отправились в Чигирин мы втроём: батька, я и дядька Василь Костырка – в прошлом отцовский джура, то есть оруженосец, а ныне – конюх и помощник по хуторскому хозяйству, добродушный и словоохотливый казак.

Ради поездки в Чигирин батька, обычно неприхотливый в одежде, принарядился. Извлёк из огромного сундука-скрыни новые шаровары серого цвета и синий жупан с латунными пуговицами, обулся в новые сапоги и подпоясался широким шёлковым поясом, снятым с какого-то богатого турка. Заткнул за пояс кинжал с серебряными насечками, а сбоку привесил саблю, украшенную позолотой и цветными каменьями.

Дядька Василь накинул на спину отцова крапчатого коня алый бархатный чепрак, надел новое седло.

И меня мать нарядила, словно на праздничный молебен в Кобеляцкую церковь, в такие же, как у батьки, кунтуш и шаровары, только скроенные по моему росту, достала из того же сундука мягкие сапожки из замши.

Ехать мы собрались о три-конь. Батька на своём жеребце, дядька Василь – на своём коне. Он же должен был вести в поводу пегую лошадь, гружённую гостинцами: салом, копчёной рыбой и двумя большими баклагами с горилкой и мёдом.

Я уже умел самостоятельно держаться в седле, но батька ехать мне на коне самому не разрешил, мол, дорога дальняя и всякое на ней может случиться. Поэтому место мне было определено в седле у дядьки Василя.

– Если выедем на самой ранней зорьке, – рассуждал батька, – то успеем до полудня выбраться на шлях, ведущий от Полтавы к Кременчугской крепости. Там на пароме можно будет переправиться через Днепр…

Так и сделали.

Мать, уторкав сестру в люльке, вышла проводить нас в дорогу.

Я впервые в своей жизни надолго расставался с ней, но был так рад, что еду с батькой, что вовсе не думал об этом.

И лишь когда, прощаясь, заглянул в её наполненные слезами очи и она обняла меня крепко, точно не хотела отпускать от себя, в сердце у меня что-то дрогнуло и зазвенело, словно надорванная струна бандуры. И так горько сделалось на душе, что я поторопился вырваться из ласковых материнских рук и побежал к воротам, где уже на конях ждали меня батька и дядька Василь. Я бежал изо всех сил, а материнские невысказанные слова всё звенели в моей душе оборванной струной: «Постой, сыночек, оглянись! Воротись ко мне, обними ещё разок, припади к любящему тебя сердцу, запасись впрок его добротой и лаской, равных которым ни от кого в своей жизни не дождёшься…»

Но я так испугался нахлынувших чувств, а более того, что, обернувшись и обняв мать ещё раз, вдруг расплачусь и тем самым опозорю себя навеки вечные в глазах батьки и дядьки Василя, ибо настоящие казаки не плачут, что не оглянулся, не воротился к матери и не обнял её ещё раз…

Дядька Василь, едва я приблизился к нему, нагнувшись с седла, подхватил меня и усадил перед собой.

Батька махнул рукой: «С Богом! Поехали!» – и мы выехали из хутора.

Лошади, расширяя ноздри и вдыхая запахи выжженной травы и горячего, несмотря на раннее утро ветра, бодро пошли по накатанной степной дороге, унося меня всё дальше от родимого порога. Я не смотрел назад, но чувствовал, что мать всё ещё машет мне рукой, всё глядит вослед, молится, призывая покровительство Божьей Матери и всех ангелов небесных, дабы уберегли и защитили в дороге её чадо.

Когда мы отъехали от хутора на приличное расстояние, я всё же не выдержал и, свесившись в сторону, оглянулся.

Хутор наш и ветряк, возвышающийся на пригорке, такой большой вблизи, теперь съёжились, стали похожи на детские игрушки, которые вырезал мне из липы когда-то дядька Василь. А фигурка матери, выбежавшей за тын и застывшей с поднятой рукой, и вовсе могла бы уместиться теперь в моём кулаке. И ещё горше сделалось у меня на сердце, ещё покаяннее сжалось оно от мысли: почему не махнул я матери на прощание, не сказал ей ни одного ласкового слова…

Дядька Василь, словно догадавшись о том, что со мной происходит, ласково потрепал меня по плечу, мол, крепись, казак, атаманом будешь.

Мы долго ехали молча. Я, всё ещё занятый своими переживаниями, отрешённо разглядывал округу.

Редкие деревья, попадавшиеся нам, стояли без листьев и были опутаны паутиной, земля на распаханных полях потрескалась, а чахлые и редкие всходы, которые не тронула саранча, раньше срока пожелтели, иссохли. Время от времени мой взор упирался в могучую батькину спину.

Он ехал впереди нас на некотором отдалении и, очевидно, пребывал в хорошем настроении, ибо напевал любимую думу про казака Байду…

Гружёная лошадь, которую вёл в поводу дядька Василь, проваливалась в глубокой пыли, плелась лениво, замедляя наш ход.

Расстояние между нами и батькой понемногу увеличивалось, заставляя меня волноваться теперь уже о том, что мы можем и вовсе отстать от него.

Вдруг конь дядьки Василя остановился и всхрапнул.

В нескольких шагах от нас дорогу переползала большая степная гадюка, медленно извиваясь серым, с тёмным рисунком на спине, упругим телом.

При нашем приближении она тут же свернулась в тугой клубок, вздёрнула вверх угловатую голову и, высунув чёрный раздвоенный язык, зашипела.

Мне доводилось и раньше видеть змей, в основном ужей, которых было немало подле ставка. Попадались и небольшие ядовитые гады.

Но эта была какой-то необычно огромной и толстой. Мне показалось, что узкие, как щели в ставнях хаты, зрачки гадюки устремлены прямо на меня. Озноб прошёл по всему моему телу.

Вздрогнул и дядька Василь.

Он быстро вытянул из седельной сумки пистолет, взвёл курок и, почти не целясь, выстрелил.

Пуля снесла гадюке голову. Но ещё страшнее было от того, что её обезглавленное тело, никак не желая проститься с жизнью, ещё долго продолжало извиваться в пыли.

На выстрел подскакал к нам батька, сердито выговорил дядьке Василю:

– Ты никак сказывся, Василь! Чего без нужды пуляешь?

– Да я, пан-брат сотник, – дядька Василь, несмотря на то что отец теперь сотником не являлся, всегда величал его по-прежнему, – этих гадин на дух не переношу. Ещё парубком меня одна такая за ногу цапнула – чуть Богу душу не отдал! С тех пор и воюю с ними… Где ни встречу эту тварь, пройти мимо не могу!

Батька только рукой махнул: «Умеешь ты отбрехаться!»

Мы двинулись дальше. Только теперь уже батька ехал рядом, и от этого на душе моей стало спокойно. Но спокойствие длилось недолго.

На развилке кобеляцкого шляха с дорогами на Полтаву и Кременчуг нас едва не сшибла панская карета, запряжённая четвёркой белых лошадей.

– Отойди! Прочь с дороги! Посторонись! – размахивая плетями, голосили вразнобой скачущие впереди кареты вооружённые гайдуки, разодетые, точно паны, в меховые кунтуши с золотыми шнурами и алые плащи.

Мы едва успели прижаться к обочине, как мимо нас, вздымая вихри золотистой пыли, пронеслась карета. Как ни мгновенно это случилось, я успел заметить, что на дверце невиданной мною колесницы красовался алый щит и какие-то серебряные загогулины, а в окошке её промелькнули два лица: мужское, сумрачное, с вислыми усами и гладким подбородком, и детское, бледное, не понять – хлопчика или дивчины… Мужчина окинул нас взглядом высокомерным и безучастным: так смотрят на придорожный камень или на поваленное дерево…

Карета умчалась.

Батька снял свою меховую шапку с серым шлыком и, стряхнув ею пыль с кунтуша, пробормотал:

– Неужто сам пан подкормий киевский Юрий Немирич в Кобеляки намылился? Похоже, что так! Его герб на карете…

– Батька, а что такое герб? – полюбопытствовал я.

– Это знак отличительный. Он у каждого ляшского пана имеется. У пана Немирича зовётся «Клямры». Серебряные щипцы, скрещённые на алом поле, – пояснил батька, натягивая шапку и продолжая вслух размышлять: – Какая же нелёгкая пана подкормия в Кобеляки понесла?

– Так я, пан-брат сотник, разумею одно только, – рассудительно заметил дядька Василь, – паны приезжают затем, чтоб грошей новых раздобыть и над народом поглумиться… Вот теми щипцами, что у него на щите, пан Немирич и будет со старосты кобеляцкого оброк вытягивать… А не вытянет сам, жолнеров пришлёт. Ты ж знаешь – ляхи на расправу скоры…

– Батька, а почему у нас с тобою герба нет? – спросил я.

Батька и дядька Василь расхохотались:

– Вот станешь паном, сынку, и заведёшь себе герб…

– Я паном быть не желаю. Я казаком буду!

– Да ты уже казак, коли так судишь… – похвалил меня батька.

И ещё одно происшествие случилось по дороге, уже на подъезде к Кременчугу.

В одном сельце, которое мы проезжали, возле небольшой деревянной церкви столпились люди – десятка три селян разного возраста. Среди них выделялся невысокий, худосочный поп в выгоревшей рясе. Селяне что-то кричали, а батюшка всё вздымал вверх деревянный крест, словно пытаясь их успокоить.

Перед людьми по паперти туда-сюда метался чернявый человечек в колпаке, в длиннополом кафтане иноземного кроя, поверх которого, несмотря на полуденный зной, был накинут чёрный плащ. Этот плащ во время его метаний вздымался за спиной у человечка, как крылья ворона.

Мы подъехали. Батька спросил у старика, стоящего с краю:

– Что у вас деется, мил человек? Отчего такой шум перед храмом Божьим?

Старик окинул нас внимательным взглядом и пояснил:

– Да то и происходит, сынку! Арендатор-христопродавец в храм Божий не пускает. Самочинно взял и свой амбарный замок на дверь навесил… Говорит, пока десять грошей не заплатим, ни крестить, ни венчать, ни отпевать никого не даст. О святом причастии в день воскресный я уже и не говорю… А где ж эти клятые гроши взять, скажи? Ты ж видишь, год какой нынче – ничего не уродилось…

– И кто ж тот арендатор?

– Да шинкарь местный Шлома… Мало того, что он всякою дрянью народ православный травит, так теперь наш пан его ещё и своим управляющим сделал. А тот и рад выслужиться, первым делом замок на церковь навесил. И требует денег за вход!

Я почувствовал, что дядька Василь напрягся, как при встрече с гадюкой.

– Дозволь, пан-брат сотник, я этого жида проучу? – враз осипшим голосом тихо попросил он.

Батька сурово осадил:

– Цыц, Василь! Не суйся! Сам разберусь.

Он тут же соскочил с седла, кинув поводья старику, и раздвигая широким плечом толпу, пошёл к паперти.

Селяне, расступаясь, притихли. Завидев казака, перестал метаться и арендатор Шлома. Он побледнел и затрясся. Но паперть не покинул, только спиной приник к двери храма: жажда наживы всё же пересиливала страх.

Батька мельком глянул на него и сунул серебряную монету.

– Пан казак заплатил вашу аренду, – всё ещё трясясь, радостно провозгласил Шлома. – Вы можете идти в свой молитвенный дом… – И принялся трясущимися руками открывать замок.

Мы, провожаемые добрыми напутствиями, выехали из села.

Дядька Василь всё не мог успокоиться.

– Что ж это деется на нашей батьковщине, а, пан-брат сотник! Сколько же будут клятые ляхи со своими прихвостнями глумиться над православными христианами? Что ж, теперь разве и церкви святые уже не наши? Разве без разрешения арендатора, этого бесовского отродья, обедню нельзя справить? Ответь мне, какого рожна ты, пан-брат сотник, этому шелудивому христопродавцу талер отдал? Да я бы одним ударом плети из него желание мучить христиан выбил…

– Не журися, козаче, нехай твой ворог плаче! – ответил батька и в утешение добавил: – Потерпи, брат Василь, придёт срок, за всё спросим…

И пока впереди не заблистали на солнце светлые воды величавого Днепра, он ехал молча. А дядька Василь всё продолжал бурчать мне под ухо, что потерпеть-то он согласен, только всё равно талер давать жиду не следовало.

Во мне же события нынешнего дня: и встреча с гадюкой, и панский герб со щипцами, предназначенными для пыток казаков, и случай с арендатором, – сойдясь воедино, перевернули представление о мире, в котором мне выпало жить.

Он не казался уже таким радостным, добрым и справедливым, каким ощущался на родном хуторе.

Дядька Богдан Хмельницкий, такой же широкоплечий и кряжистый, как мой батька, только в поясе чуть пошире да годами лет на десять его постарше, встретил нас на пороге своего чигиринского дома.

Глядел он строго, с прищуром, и даже когда улыбался, эта взыскательность во взгляде никуда не исчезала, так во всех шилом и тыкала. Три глубокие борозды от виска до виска и изрядно поседевшая чуприна подтверждали, что немало тяжких дум выпало сотнику на веку.

Чуть в стороне стояли его сыновья: старший – парубок лет пятнадцати-шестнадцати – с рябым лицом и высокомерным взглядом, и второй – худенький хлопчик моих лет или чуть помладше, обликом похожий на дивчинку, бледненький и, как мне показалось, весьма боязливый…

Хмельницкий сделал шаг с крыльца нам навстречу. Он по-братски обнял батьку, потрепал меня по плечу тяжёлою десницей, милостиво принял привезённые гостинцы.

Пригласил:

– Ну, брат Остап, айда за стол! Сперва выпьем доброй горилки за встречу, а потом и покалякаем о наших делах многогрешных, – и повёл батьку в дом. Я поплёлся следом.

Дом был большой, как у настоящего пана. И хотя я вблизи панских домов не видывал, сообразил, что именно так в панском доме всё и должно быть устроено – широко, размашисто. Только в доме у Хмельницкого ощущалась некая неухоженность и даже запущенность, паутина по углам не висела, но по всему чувствовалось, что настоящей хозяйки здесь нет.

В столовой прислуживали две молодые служанки. И саломата, и запечённая щука, и вареники, и гречаники, и сладкая путря, которые они выставили на стол, несмотря на то что я проголодался, показались мне не такими вкусными, как у матери.

Но голод не тётка. Принявшись за еду без особого желания, я быстро вошёл во вкус и стал уплетать всё за обе щёки, украдкой разглядывая сотрапезников.

За столом нас было пятеро: хозяин с сыновьями, батька и я. Дядьку Василя джуры Хмельницкого потчевали где-то в другом месте. И это тоже было для меня непривычно: у нас на хуторе все ели за одним столом.

Батька и Хмельницкий, выпив по первой чарке под громогласное хозяйское «Будьмо!» и добавив следом ещё по одной, а затем и по третьей, вскоре перестали обращать внимание на смену блюд и на нас – своих сыновей.

Их разговор шёл о вещах, мне неведомых и не совсем понятных, и по этой причине заставивших меня прислушиваться к тому, что они говорили.

– Ещё год назад папский нунций вместе с венецианским посланником Тьеполо побуждали нашего доброго короля Владислава выступить в союзе с Венецией против турок, и король даже заключил договор с венецианцами об этом, да потом сейм и сеймики воспротивились… – вещал дядька Богдан. – Тогда-то его величество, как ты знаешь, Остап, всегда ко мне благоволивший, и вызвал меня с тремя старшинами к себе. Все старшины тебе известны: кум мой Барабаш – полковник черкасский, дружок его Ильяш Караимович – полковник переяславский, и Нестеренко… Король был ласков с нами, одарил подарками, посулил вернуть все казацкие привилеи и права и реестр увеличить до двадцати тысяч, каким он был вплоть до мятежа Яшки Остряницы, в коем нечистый дёрнул тебя поучаствовать…

– И где теперь те привилеи? – пропустив мимо ушей попрёк Хмельницкого, поинтересовался батька.

– Король прямо при нас подписал грамоту с привилеями, свою личную печать к ней приложил и передал нам четверым на хранение… Да только кум Барабаш, хитрая бестия, сославшись на то, что он старший из нас, грамоту тут же себе за пояс заткнул, а когда воротились из Варшавы, где-то припрятал. Нам заявил, дескать, пусть она в схроне полежит до той поры, пока мы, выполняя королевскую волю, втайне от коронного гетмана Потоцкого и комиссара Шемберга войско для похода не соберём и, будто бы не по королевскому указу, а по собственному почину, на басурман выступим… Тогда, мол, права и привилеи всем казакам и объявим!

– Ну, какие же это привилеи, Богдан? Это просто шиш! Столько предварительных условий нагромождено, что попробуй их исполнить! Это ж надо скрытно суметь войско набрать, да тому же войску оружие где-то раздобыть… У наших-то казаков ляхи все ружья и пищали после подавления восстаний отняли… Можно, конечно, и порох, и гарматы купить, но опять же где грошами разживёмся? Мудрят что-то ляхи…

– В мудростях высоких политик разбираться – не казачьего ума дело! Наша забота – своего не упустить и по возможности грамотку с привилеями у Барабаша выудить… – Тут Хмельницкий склонился к отцу и сказал ему негромко, но так ясно, что слышно было каждое слово: – Я недавно был в Варшаве по одному личному делу, встречался с самим канцлером Оссолинским. Он мне обещал в скором времени прислать шесть тысяч талеров на строительство чаек и обзаведение оружием… Правда, тоже строго предупредил, чтобы об этом ни комиссар, ни гетман Потоцкий не пронюхали. Я, само собой разумеется, заверил канцлера, что тайну сохраню… Так что оружие у нас будет!

– Ну и куда, пан-брат сотник, мы с тем оружием двинем? – вперил в Хмельницкого батька свой захмелевший и оттого слегка помутнённый взор.

– Это – главный вопрос, брат Остап! Вот получим гроши, оружие закупим, а там ужо поглядим, супротив кого его поворотить! – Хмельницкий, напротив, как будто враз протрезвев, окинул застолье пытливым взором и приказал Тимошу, сидевшему напротив:

– А ну-ка, сынку, бери Юрася и Мыколу и ступай с ним в сад, пусть там хлопчики показакуют… А мы тем временем с дядькой Остапом ещё погуторим…

Тимош, который за время трапезы так и не притронулся к еде и не проронил ни слова, поднялся, поклонился Хмельницкому и моему батьке и повёл нас с Юрасем в сад.

Сад у Хмельницких был такой же большой и такой же запущенный, как их дом. Но в отличие от других садов, которые я видел по дороге в Чигирин, его не тронули саранча и пауки, он вовсю зеленел, зарос в углах огромными лопухами и крапивой выше моего роста… Не зря дядька Василь Костырка рассказывал мне, что Хмельницкие, и Богдан, и его батька Михаил, происходят из рода характерников – колдунов, которые и хвыли-травы заговаривают, чтобы на них следа от копыт не оставалось, и хмари небесные взором разгоняют, и ветром буйным управлять умеют… Выходит, что их и саранча боится! Иначе как объяснить, что все сады вокруг объела, а их стороной обошла?

Тимош дал нам с Юрасем детские луки и стрелы со слегка затупленными наконечниками и так же молча удалился.

– А я читать умею, – похвастался Юрась, когда его брат ушёл. – А ты грамоту знаешь?

– Нет, но скоро научусь, – зачем-то соврал я. Помолчав немного, спросил у Юрася: – А тебя кто читать научил? Батька?

– Нет, моему батьке всегда некогда. Это пани Хелена. Она у нас жила, ещё когда мама жива была. А когда мама умерла, она мне и сёстрам вместо матери стала.

Я заметил, что при упоминании о матери слезинки навернулись у него на глазах.

«Ну, вылитая дивчинка!» – и, боясь, что он окончательно раскиснет, я спросил:

– А почему твой брат Тимош такой сердитый? Молчит, ходит хмурый, как будто сердится…

Юрась посмотрел в сторону дома, куда ушёл Тимош, и тихо сказал:

– Он не сердитый. Он хороший. Болеет только…

– Как это болеет? С виду вроде и не хворый…

– Его один злой пан приказал высечь! Кнутом…

Я возмутился:

– Какой это пан может казака и сына сотника высечь?

– Подстароста местный, зовут его Чаплинский… Тимош хотел ему помешать хутор наш в Суботове отнять и пани Хелену со двора увести…Только у Чаплинского с собой много жолнеров и гайдуков было…

– А что же дядька Богдан за Тимоша не вступился? Ведь говорят, что ему пули как вареники: он их ковтает да сплёвывает, а ещё кровь из ран умеет словом останавливать…

Щёки у Юрася зарозовели. Про колдовские способности отца – не бояться пуль и заговаривать раны – он промолчал, а вот по поводу случая с Тимошем растолковал:

– Батьки тогда дома не было… Если бы он был, Чаплинский побоялся бы даже к хутору нашему приблизиться!

Слова Юрася живо напомнили мне всё, что я слышал про панские несправедливости от своего батьки и от дядьки Василя, пришёл мне на ум и недавний случай у деревенской церкви, куда не пускал крестьян панский арендатор…

А Юрась продолжал:

– Батька, когда вернулся, тут же кинулся искать этого подлого пана. Прискакал в староство, сюда, в Чигирин. Да только Чаплинский уже в Варшаву уехал, там поддержки искать. Батька за ним следом помчался, самому королю жалобу написал… Думал, что король поможет. Он ведь ему своим спасением обязан…

– И что король, помог?

– А ничего, – совсем по-взрослому сказал Юрась. – Он батьку в суд направил. А суд-то – ляшский, там одни паны сидят и судят по-своему. Конечно, они признали Чаплинского правым, а батьке отказали. – Юрась сжал свои кулачки, нахмурил свои бровки и добавил сердито: – Я, Мыкола, когда вырасту, этого Чаплинского убью.

– Как же ты его убьёшь, – не поверил я, хотя всем сердцем, конечно, был на стороне Юрася, Тимоша и дядьки Богдана. – У него же, ты сам говорил, много жолнеров и гайдуков!

Юрась презрительно скривил тонкие губы:

– Ну и что, что жолнеры и гайдуки. Я его из лука подстрелю со ста шагов! Знаешь, как я метко стреляю?

– Нет, со ста шагов не попадёшь!

– А давай проверим!

Под развесистой яблоней мы поставили несколько тыкв друг на друга и, назвав получившуюся фигуру «паном Чаплинским», стали по очереди метать в неё стрелы.

Юрась стрелял из лука в самом деле неплохо. Мне в этом искусстве было далеко до него. Из десяти выпущенных с тридцати шагов стрел девять Юркиных угодили «пану» в «голову», а одна в «живот». Из моих стрел только пять достигли цели, пронзив среднюю тыкву, а остальные просвистели мимо.

Это обстоятельство раззадорило меня, и я небрежно сказал:

– Так вот попадать всякий может. А ты попробуй попасть, как казак Байда…

Юрась округлил глаза:

– Как это как Байда? Кто это такой?

Я в душе возликовал: этот хилый хлопчик, уже умеющий читать и метко стрелять из лука, оказывается, ничего не слышал про геройского Байду! Но сказал обыденно, как о чём-то само собой разумеющемся:

– Казак Байда – это основатель Запорожской Сечи. Говорят, что он из рода Вишневецких. Дума казацкая про него сложена и про турецкого султана. Ты что, никогда не слышал?

– Нет… А ты можешь мне её спеть?

Я великодушно кивнул, откашлялся и затянул батькину любимую думу, стараясь петь её низким голосом. Конечно, спеть так выразительно, как батька, у меня не получилось. Но я допел думу до конца. Особенно упирая на тот куплет, где герой Байда, подвешенный слугами султана за ребро, попросил своего оруженосца принести ему лук со стрелами и, уже раскачиваясь на крюке и истекая кровью, послал стрелы прямо в цель: в голову султану, султанше и их молодой красивой дочке, которую султан предлагал Байде в жёны, но гордый Байда отказался…

Закончив петь и радуясь впечатлению, которое дума произвела на Юрася, я похвастался:

– Я тоже так сумею, как казак Байда! Буду висеть на гаке и пущу стрелки прямо в голову «пану».

– Брешешь! – недоверчиво протянул он.

– А вот и не брешу! – запальчиво сказал я. Уж очень мне хотелось хоть в чём-то утереть нос этому Юрасю, отличиться перед ним. – Есть у вас какая-нибудь верёвка покрепче? – спросил я.

– Наверное, есть! Пойдём в конюшню, поищем.

В конюшне, где лошади хрустко жевали овёс, в этот час никого из конюхов не оказалось. Мы отыскали в углу, в куче хлама, старые потёртые вожжи и вернулись в сад.

Я выбрал развесистое вишнёвое дерево, отстоящее от яблони, под которой стоял «пан Чаплинский», шагов на двадцать, полагая, что с такого расстояния обязательно попаду.

Забравшись по стволу повыше, привязал один конец вожжей к ветке. На другом конце сделал петлю, влез в неё так, чтобы петля охватывала моё тело под мышками, и крикнул Юрасю:

– Сейчас я прыгну вниз, а ты, как только повисну, подашь мне лук и стрелы! Добре?

– Добре! – эхом отозвался он.

Я спрыгнул вниз и непроизвольно поднял вверх руки, точно желал ухватиться ими за покидаемую мной ветку.

Тут и случилось неожиданное. Петля, которая вроде бы плотно охватывала моё тело, раздалась в стороны, одно плечо проскользнуло в неё, и вожжа наискосок захлестнула мне горло.

Боль стала первым ощущением, когда я очнулся.

Кто-то хлестал меня по щекам, а голос батьки требовал:

– Сынку, открой очи! Дыши, казаче, дыши!

Грудь мою распирало от удушья, но спазм, перехвативший горло, не давал сделать вдох. Голова налилась свинцовой тяжестью, в ушах трещало, а сердце сжимали тоска и отчаянье.

Сквозь стиснутые зубы, никак не желающие разжиматься, я потянул в себя воздух.

Больно! Я хотел застонать, но не смог. Раскрыл глаза. Сквозь колеблющиеся передо мной огненные круги проступило искажённое лицо батьки.

– Ну, слава тебе, Боже! Ожил!

– Вот что удумал – в петлю лезть! Мог ведь Богу душу отдать! – на разные лады загомонили окружавшие меня дядька Богдан, Тимош и дядька Василь.

– Да-а, хлопчик… – протянул Хмельницкий, – в счастливой рубашке ты родился. Если б вожжа пошла не по косой, сломала бы тебе шею…

Батька, едва обрадовавшись, что я жив, тут же рассердился:

– Скажи мне, дурья твоя башка, какого ляда ты в петлю полез?

– Мы в казака Байду играли… – пискнул Юрась в мою защиту, высунув из-за батькиной спины своё бледное личико. – Мыкола хотел повиснуть на крюке и в голову «пана» попасть…

– В Байду, видишь ли, они играли… – пробурчал батька. – Доигрались бы до карачуна… А ты, герой, – обратился он ко мне, – запомни: если бы Юрась вовремя нас не позвал, не видать бы тебе белого свету… Благодари спасителя своего! Чего же ты молчишь, сынку?

Я попытался что-то пролепетать, но не смог произнести ни звука, только слёзы ручьём потекли из глаз.

– Да не тронь хлопчика, Остап, – сказал Хмельницкий. – Он такое испытал, что поневоле язык проглотишь! Давай неси его в дом! Пусть отлежится…

Мы прожили в Чигирине ещё седмицу, пока не сошла багровость с моего лица и не позеленел синий рубец, оставленный злосчастной вожжой на моей шее.

Вскоре я смог понемногу пить и глотать жидкую кашу, но способность говорить ко мне так и не вернулась.

Напрасно Хмельницкий своими тёмными колдовскими очами глядел на меня, напрасно нашёптывал что-то. Напрасно приводили немецкого лекаря, который заставлял меня высунуть язык, долго разглядывал мою глотку, а потом простукивал и ощупывал меня всего твёрдыми, словно из железа кованными, пальцами.

Батька даже попробовал испытанный казачий способ лечить испуг и заиканье. Однажды вывел меня в сад и неожиданно бабахнул из пистолета прямо над ухом – всё без толку!

Я вздрогнул, но не закричал.

Мы вернулись на свой хутор, но и там я не заговорил. Ни слёзы матери, ни её молитвы Спасителю и Пресвятой Деве не помогли мне вновь обрести голос.

Моя бедная мать, не ведая, чем ещё помочь, обращалась ко всем окрестным вещуньям, знахарям, целительницам, чтобы вылили переполох – излечили мой испуг. Но и нашёптывания этих чароплётов и шептух тоже не помогли.

Тогда она повезла меня в Кобеляки к старухе Тычихе, про которую ходили упорные слухи, что она настоящая ведьма.

Люди говорили, что видит эта Тычиха сквозь землю и стены, что знается она с самим чёртом и летает на кочерге под Киев, на Лысую гору, где на ведьминских праздниках-шабашах собирается нечисть со всех украин…

А ещё, гуторили, чтобы стать невидимой, она пересыпает свою одежду пеплом от веток ясеня.

– С ведьмою лучше не ссориться, – предупреждали сельчане. – Если на кого она рассердится, тому корову испортит, и у неё враз пропадёт молоко, а то и мор на всю скотину в селе наведёт.

Ещё хуже, утверждали старики, если кто ведьме сильную обиду причинит! Тогда украдёт Тычиха с неба звезду, которая зажглась при рождении того, кто её обидел. Будет хранить она звезду в крынке с молоком и владеть дальнейшей судьбой человека, звезду которого украла. Станет управлять им, когда сама того захочет, подвигнет несчастного обидчика на такие поступки, о каких он и помыслить прежде не мог.

Говорили также, что по ночам страшная старуха обращается в молодую прекрасную дивчину, ходит она в этом образе по округе и ищет одиноких парубков, а найдёт – зацелует до смерти или так замутит голову, что бедняга сам на себя руки наложит…

Но, опять же, известно, ежели ведьму задобрить и умилостивить дорогим подарком, то она и помочь сумеет в трудных обстоятельствах. Например, вернуть блудного мужа, ушедшего к молодайке. Незаметно подкарауливает Тычиха такого неверного мужа, наступает на его тень и тотчас бежит на двор к брошенной жинке, выпускает из рукава огромного речного рака, тот пятится назад, тут-то Тычиха его в землю и закапывает с определённым заклинанием… А наутро, глядишь, муж к жинке вертается…

Вот к такой ведьме и повела меня мать.

После всех россказней, конечно, жутко было входить в давно не беленную хату Тычихи, стоящую на окраине села.

Но Тычиха оказалась совсем не страшной – обычной старухой.

Маленькая и щуплая, она встретила нас приветливо. Выслушала материнский рассказ о моей немоте, привычно приняла принесённый отрез сукна. После этого усадила меня на лавку у маленького тусклого оконца, затянутого паутиной, и принялась что-то искать среди пучков трав, развешанных на стенах, бормоча слова, похожие на заговор:

бубнила Тычиха, отщипывая от духмяных веников маленькие пучочки и скидывая их в глиняный горшок.

Глиняной ступкой она долго перетирала в горшке травы. Залила их водой и поставила горшок на печь. Пока варево закипало, Тычиха неспешно втолковывала матери:

– Не горюй, доню: вернётся голос к сыночку твоему… Я ему отвар приготовила лечебный. Не бойся, там только травы: первоцвет, нечуй-ветер, вербена, листья клевера да стебли пшеницы… Будешь давать по одной малой ложечке перед сном… И заговорит твой сынок, запоёт пуще самого звонкого соловья…

Отвар Тычихи голос мне не вернул, но слух обострил.

Я стал слышать то, что прежде никогда не слышал.

Звуки огромного мира ворвались в мои уши, точно я раньше был глухим.

Я стал слышать, как растёт трава, как земляной червь прогрызает ходы среди корней, как трещит скорлупа птичьих яиц, из которых вылупляются птенцы в гнезде на ясене, что растёт подле нашего тына; как в ставке, у самого дна, поводит плавниками щука, карауля зазевавшегося карася; как звенят падающие звёзды в небесной выси; как переговариваются меж собой ветры, проносясь над соломенной крышей нашей хаты…

Этих новых, незнакомых звуков стало так много, что мне порой хотелось заткнуть уши ладонями, чтобы побыть хоть немного в тишине.

Но стоило мне закрыть уши, тишина, пористая, как свежеиспечённый хлеб, и обволакивающая, как его ароматный запах, тоже начинала звучать во мне. Как будто её поры рождали едва уловимые звуки и созвучия. Они теснились, переплетались, рвались из меня наружу…

Мне хотелось произнести их вслух, но губы и язык меня не слушались. А звуки всё росли, облекались в плоть, лепились друг с другом в слова и фразы. И вдруг однажды сложились в песню. Конечно, не совсем в песню, а только в зачин её…

Такой песни я не слышал прежде ни от отца, ни от матери. До меня не сразу дошло, что этот зачин придумал я сам. Но он, родившись во мне, хотел зазвучать, требовал продолжения…

На стене висела отцовская бандура. Отец запрещал мне трогать свой любимый инструмент. Но рождающаяся песня оказалась сильнее запрета.

Дождавшись, когда в хате никого не было, я снял со стены бандуру и робко прикоснулся к струнам. Они тихо отозвались. Одну за другой я стал осторожно перебирать их, прислушиваясь и про себя вторя звукам: «зви-и-нь», «зве-е-нь», «зво-о-нь»… А когда двенадцатая зазвенела тонко и пронзительно: «А-а-а», из меня вырвался такой же шепот:

– А-а-а…

Я повторил:

– А-а-а…

Затем – громче:

– А-а-а!

И, наконец, во весь голос закричал громко и пронзительно:

– А-а-а-а! А-а-а-а!

На мой крик в хату вбежала перепуганная мать. Я, продолжая, точно заведённый, дергать струны бандуры, протянул своё первое после немоты слово:

– Ма-а-ма-а…

Обрадованный тем, что я наконец заговорил, отец подарил мне свою бандуру и научил нескольким приёмам игры. С тех пор с бандурой я почти не расставался. Даже ложась спать, клал её у изголовья.

Целыми днями я теперь перебирал струны. Слова, которые накопились во мне за время немоты, полились, зазвучали в лад, выстраивались одно за другим, как хорошо обученные жолнеры…

Вскоре сложилась вся песня про серого кречета и казачью чайку, несущую казаков к турецким берегам. Особенно мне нравился последний куплет:

Сами собой, казалось, без моего участия стали складываться думы про леса и горы, про хмари и хвыли, про листок ясеня, упавший в реку, унесённый прочь водой от родного ствола, про мать, что ждёт казака с войны и льёт горючие слёзы, про сына, мечтающего вернуться в родную хату и не ведающего, что год назад она спалена врагами…

Мне не нужно было повторять слова песен неоднократно, чтобы выучить их наизусть, как молитву Пресвятой Богородице и призыв помощи Святого Духа, которые изо дня в день читала мне мать. Она была совершенно уверена, что это Бог исцелил меня!

Обрадованные родители махнули рукой на мои бряцанья на бандуре, следуя поговорке: что бы дитя ни делало, лишь бы не плакало.

И я не докучал им своим новым занятием. Зная ироничный батькин характер и видя постоянно занятую хлопотами по хозяйству мать, я не решался показывать им свои песни.

В теплыё осенние дни, которые затянулись в этом году надолго, я уходил на косогор, где стоял наш ветряк. Оттуда далеко были видны опустевшие поля и перелески с золотыми и багряными кронами.

Там, у ветряка, я садился на не остывшую ещё землю и во весь голос пел свои песни, доверяя их ветру и небу…

Но однажды, когда я сидел на своём излюбленном месте и, перебирая струны, складывал новую думу, появились чужаки.

Из недалёкого перелеска на наше поле выскочил заяц, следом выбежала свора собак, и показалось несколько всадников.

Я отложил бандуру и, заслонясь рукой от солнца, бьющего в глаза, с интересом уставился на них.

Маленький серый комочек метался по полю из стороны в сторону. Заяц бежал из последних сил.

Мне очень захотелось, чтобы он спасся…

Но в руке одного из всадников блеснул бандолет.

Грохнул выстрел.

Косой подпрыгнул, перекувырнулся в воздухе и упал. Собаки, радостно лая, обступили его. Донеслись возгласы охотников, отгоняющих собак.

Один из всадников заметил меня, указал в мою сторону, и вся кавалькада поскакала к холму.

Весело переговариваясь, охотники в нарядных одеждах явно не казацкого покроя окружили меня, так же как только что окружали поверженного зайца.

Они говорили между собой на незнакомом языке.

«Ляхи, паны…» – догадался я, но страха не почувствовал: я был на своей земле. Неподалёку были батька и дядька Василь…

Лицо одного пана, сидящего на рослом коне чалой масти, показалось мне знакомым. Он обратился ко мне по-нашему, но с заметным чужим выговором:

– Чей это хутор, хлопец?

По его надменно-пренебрежительному взгляду я узнал пана. Это был тот подкормий, чья карета едва не сбила нас с батькой по дороге к Хмельницкому.

Я силился вспомнить его имя, но не мог.

– Холоп, ты что, немой? Отвечай пану! – прикрикнул на меня другой всадник, явно желая угодить пану.

«Наверное, сам – панский холоп, только наряженный…» – во мне вспыхнула неприязнь к этому чужаку, да и ко всем остальным, ни с того ни с сего заявившимся к нам на хутор.

С трудом преодолевая это чувство, я сказал громко и отчётливо:

– Это хутор моего батьки. Он – казак реестра…

– Реестр – это хорошо, – согласился пан. Взгляд его скользнул по бандуре, лежащей у моих ног: – Ты что же, играешь на бандуре, казачок?

– Играю! – с вызовом ответил я.

– Небось и петь можешь?

– Могу!

– Ну так сыграй и спой для меня и моих друзей. Я тебе заплачу, – сказал пан добродушно. Он обвёл хозяйским взглядом свою свиту, сдержанно при этом усмехнувшись. – Мы ведь послушаем, панове, что изобразит нам этот казачок?… Это, должно быть, забавно…

Спутники пана закивали, заулыбались.

– Мне ваших грошей не надо, – рассердился я. – За гроши я петь не стану!

В глазах подкормия промелькнуло что-то живое. Он опять оглядел своих спутников и вдруг расхохотался во весь голос:

– А казачок-то с характером! Ты прав, хлопчик, песня не продаётся. Не хочешь денег, так спой просто так, если, конечно, не соврал, что петь умеешь.

– Я никогда не брешу. – Я злился теперь на себя самого и на то, что приходится разговаривать с этим вельможным паном.

– Коли не брешешь, так пой! – Пан легко соскочил с коня.

Гайдуки тут же расстелили кошму. Пан сел, поджав по-турецки ноги, и выжидательно уставился на меня.

Я взял бандуру и запел.

Пан слушал меня внимательно. Когда я закончил первую думу, он попросил, чтобы я спел ещё, затем ещё…

Спутники пана, которые тоже слезли с коней и расположились полукругом за его спиной, перешёптывались меж собой, поглядывали на меня насмешливо и снисходительно. Но коль скоро меня слушал пан подкормий, они слушали тоже.

Пан же глядел на меня всё с большим интересом. Он даже стал пристукивать ладонью по колену в такт моему пению. А когда я исполнил все свои песни и замолк, захлопал в ладоши:

– Кто научил тебя этим песням, казачок?

– Никто. Я сам сочинил.

Пан не поверил:

– Неужто сам?

– А кто ещё? – простодушно ответил я. Злость на пана и его гайдуков, пока я пел, из меня куда-то улетучилась.

Пан довольно хмыкнул и стал накручивать на холёный палец с золотым перстнем длинный холёный ус.

– Как же зовут тебя, казачок?

– Мыкола, сын Остапа Кердана.

– А где сейчас твой отец?

Я глянул в сторону хутора и увидел батьку, торопливо поднимающегося по склону. Он заметил всадников у ветряка и шёл узнать, кто они и зачем здесь.

– Да вот он, мой батька! – Я побежал ему навстречу.

Батька обнял меня, заглянул в глаза: не обидел ли кто.

Мы вместе подошли к пану, который уже поднялся с кошмы и стоял, потягиваясь и разминая затекшие ноги.

Батька слегка склонил голову, приветствуя пана, но шапку не снял. Один из гайдуков, особенно рьяный, тут же вскричал:

– Ты что, не видишь, кто перед тобой, хлоп! Шапку долой перед паном подкормием!

– Снимай шапку, казак, если ты, конечно, не шляхетского роду! – поддержали другие охотники.

Батька ответил тихо, но с достоинством, глядя прямо в глаза пану:

– Род у меня не шляхетский. Да только мы, казаки, – сословие воинское и шапки снимаем лишь пред иконой Божьей да на Раде войсковой, обращаясь к товарищам! Будь ласка, пан Немирич, скажи, что привело тебя на мой хутор, мне за воинскую службу Речи Посполитой данный? – Батька назвал имя пана, которое я сам не мог вспомнить.

Пан Немирич, подкормий киевский, поднял руку, давая знак успокоиться своим гайдукам, схватившимся было за сабли.

– Здравствуй, казак! Прости, что явился без приглашения. Охотились здесь поблизости… – сказал он вполне миролюбиво. – Послушал я ненароком, как твой сын песни слагает. Хочу сказать, что он Создателем в макушку поцелован. Песни сочиняет такие, что и маститые поэты Речи Посполитой, такие как Вацлав Потоцкий и Кристоф Опалинский, с коими мне встречаться доводилось, вполне удостоили бы его своей похвалы…

Батька слушал его, как будто не понимая, о чём пан говорит.

А пан Немирич продолжал неспешно и величаво:

– Поверь мне на слово, казак, ведь я и сам не чужд музы Калиоппы: талант у твоего сына есть. Он поёт потому, что не может не петь! У него душа горит и рвётся наружу! Ему учиться надобно, чтобы сей талант, как завещал нам Создатель, не пропал всуе! – Тут он посмотрел на меня и спросил: – Ты читать умеешь?

Я отрицательно покачал головой и теснее припал к батьке.

– Вот видишь, казак, – милостиво улыбнулся пан Немирич, – я прав: учиться надобно твоему сыну. И счастье твоё, что я могу в этом помочь.

Словно вдохновившись собственной щедростью и благородством, пан Немирич заговорил горячо, от его былой напыщенности и следа не осталось. Пан даже начал казаться мне не таким уж плохим человеком, как представился сначала.

– Вместе с Остапом Киселём я образовал на Волыни свою академию, – вдохновенно говорил он. – Там совершенно бесплатно учатся дети разных сословий, есть и казацкие сыны, такие как твой. А преподают им знатные учёные мужи со всей Европы. Обучают поэтике и риторике, философии и теологии, и всё это на латыни… Если решишься послать своего сына в академию, он будет учёным человеком и может впоследствии стать настоящим поэтом, таким как славные Овидий и Гораций!

Батька, как мне показалось, растерялся от столь необычного предложения.

Пан Немирич, закончив свою пылкую речь, легко вскочил в седло и, тронув коня, добавил напоследок привычно высокомерно:

– Надумаешь учить сына, найдёшь меня в Киеве! Только смотри не затягивай. Занятия в академии уже начались!

Он гикнул, дав коню шенкелей, и вместе со своей свитой умчался, озадачив батьку сложным выбором.

– Ну что, Мыкола, поедешь учиться к пану в академию? – спросил батька, когда мы остались одни.

Я набычился:

– Попом ни за что не буду! Я – казак!

– И казаку добрая латынь не помешает… Богдан Хмельницкий уж на что славный рубака, а Овидия с Горацием наизусть знает. Да и я латинские вирши читывал когда-то…

– А кто это такой – Овиди Гораци?

– Овидий и Гораций… – поправил батька, поясняя: – Это древние виршеплёты, байки они знатно складывали. Читаешь, как будто всё наяву видишь… Вот поедешь учиться, сам узнаешь! – Он потеребил оселедец, как всегда делал, когда о чём-то размышлял вслух. – Только ведь пан Немирич веру-то отцову продал. У иезуитов учился, а нынче, говорят, и вовсе в ересь впал – опротестанился… Поди и академия у него такова же… Э, нет, чур меня! Ничему доброму там тебя, Мыкола, не научат… – Он погладил меня по голове. – Вот что, сынку, этот пан прав в одном: учиться тебе надо. Но ежели ты и поедешь куда, то не к нему на Волынь, а в Киев, в могилянскую коллегию… Там хоть и талдычат тоже на латыни, но учителя наши, православные…

Я знал: если уж батька что решил – спорить с ним бесполезно.

Однако поехать на учёбу ни в этом, ни в следующем году у меня так и не получилось.

Вскоре после встречи с паном Немиричем батьку снова вызвал в Чигирин сотник Хмельницкий.

Отсутствовал батька долго и воротился на хутор только в начале зимы.

К этому времени погода совсем испортилась. Зарядили один за другим дожди. Степь превратилась в большую лужу. Ночами стало подмораживать. В небе закружились первые снежинки, и к утру вся округа покрывалась тонким белым пологом. Но к полудню солнце опять припекало совсем не по-зимнему. Снег таял, ещё более разводя слякоть и грязь, превращая дороги в непролазные колеи.

Батька прискакал на хутор с головы до ног покрытый маслянистой грязью.

Но, несмотря на это, был он необычно весел, хотя во взгляде и проглядывала некая озабоченность.

Вечером батька и дядька Василь сидели на завалинке у дядькиной хаты, куря свои люльки, а я возвращался из поветка, куда был послан матерью за цибулей, и застыл на месте, услышав их разговор.

– Был я, брат Василь, на сходке, куда Хмельницкий собрал тридцать самых преданных сотоварищей, – негромко излагал батька. – Собрались мы в отдалённой роще, где показал нам Богдан королевскую грамотку с казацкими привилеями, хитростью изъятую им у Барабаша… Похвалялся Богдан, что опоил кума-полковника горилкою, снял с его руки перстень и с этим перстнем отослал своего Тимоша к жинке Барабаша, дескать, просит супруг захороненную грамотку немедленно выдать. Дура-жинка и выдала.

– Жинки они такие – дуры… – согласился дядька Василь, выпуская клуб едкого дыма. – Им голова дана не для того, чтоб думать, а чтобы очипки и стрички носить… – заядлый холостяк, он ещё долго бы костерил жинок, от которых казакам один лишь вред и убыль, если бы не вертевшийся на языке вопрос: – А те ли привилеи, пан-брат сотник, в грамоте прописаны, о коих ты мне сказывал?

Батька кивнул:

– Да, брат Василь, грамотка подлинная, и привилеи в ней прописаны те самые. А главное – воля короля обозначена: идти войску Запорожскому войной на басурман, на что король казаков и благословляет.

– Значит, воевать будем с басурманами? – с прищуром спросил дядька Василь. – Что ж, нам неверных бить – дело привычное. Только будут ли те привилеи исполнены? Сколько уж раз мы ляхам доверялись, а потом – пшик!

– То-то и оно! Об этом и завёл с нами речь Богдан, когда сию грамотку огласил и взял с нас клятву идти с ним заодно до самой домовины.

– Что же Хмель удумал?

– Предлагает он дело рисковое, но праведное: воспользовавшись королевскими привилеями, восстановить былую славу казачества, вернуть свободу вере нашей православной и своеволию панскому положить конец!

– Вот это любо!

– Конечно, любо! Все, кто был на сходке, высказались так же. Только среди товарищей наших и в избранном кругу сыскался кто-то (а кто, так и не узнано доселе), кто тут же донёс про сходку. Про речи и клятвы, на ней прозвучавшие, стало известно старосте Конецпольскому, а тот доложил коронному гетману Потоцкому и комиссару Шембергу… Он отдал приказ, и Богдана арестовали! За призывы к бунту сидеть бы Хмелю на колу, да другой кум его – переяславский полковник Кречовский – на свой страх и риск Хмельницкого из темницы выпустил…

– И где ж сейчас Хмель?

– Ускакал на Сечь! Наказывал искать его на Микитином Роге! Там собирает он удальцов, чтобы по весне всем гуртом на ляхов двинуть!

– А мы, пан-брат сотник, когда к нему?

– Скоро, Василь, скоро! Вот только выполню одно порученье, от Богдана полученное, и махнём… – Тут батька перешёл на шёпот, и я уже не смог разобрать, что за поручение дал ему характерник Хмельницкий и как скоро они с дядькой Василём поскачут на войну…

Этим же вечером родители тихо говорили меж собой.

– Война будет, Маричка, – батька назвал мать непривычно ласково, – большая война. Много кровушки прольётся по украинам, и вражьей, и нашей… Ты, сердэнько моё, береги деток наших и себя вместе с ними…

– Ой, Остапушка! – припала к его плечу мать. – То-то я места себе никак не найду. Сон тревожный видала намедни… Будто бы ты с казаками на конях через Днепр по льду переходишь… А лёд только встал – хрупкий совсем, вода под ним тёмная, бездонная… Чем дальше вы от берега, тем лёд тоньше… Вот уже треснул, надломился, и один из казаков вместе с конём под воду ушёл, потом другой… Хочу крикнуть тебе, чтоб ты был осторожнее, да голоса нет…

– Вот чего удумала: снам верить! Сны – это блажь! – Батька приобнял мать за плечи и продолжил наставления: – Живи пока на хуторе. А будет совсем невмочь, кидай хату, возьми тот горшок, что в углу сенника зарыт, помнишь, я тебе место показывал… Грошей в нём надолго должно хватить… Бери деток и перебирайся снова в Чугуев, к твоим москалям… Они не выдадут!

– А ты как же, Остап?

Батька снисходительно улыбнулся:

– Наше дело – казачье, воинское. На войне загадывать не приходится. Там уж, как говорится, если Бог не выдаст, то свинья не съест. Жив буду, сам разыщу вас или здесь, или в Чугуеве…

Мать тихо заплакала, а батька стал её успокаивать:

– А может, и не придётся тебе никуда срываться! Может, ещё ляхи на Левобережье и не сунутся. Мы им жару зададим – побоятся…

– Дай-то Бог! – перекрестилась мать.

И тут батька сказал:

– Тогда вот что, Маричка! Найми Мыколе учителя. Пущай он его грамоте обучит…

Видно, глубоко запали ему в душу слова пана Немирича, ежели он, даже собираясь на войну, о моей учёбе вспомнил.

И даже в день отъезда батька не забыл повторить:

– Учись, сынку! Помни, что добрая латынь настоящему казаку – не помеха!

Он обнял мать, крепко прижал меня к себе, поцеловал запищавшую Оксану и вскочил на коня.

После я много раз вспоминал прощальные слова батьки, которые в тот миг показались мне неважными: я сердился на батьку, обижался, что он едет на войну вместе с дядькой Василём, а меня с собой не берёт.

Ах, если бы я только знал, что вижу батьку в последний раз…

Но нам не дано знать, что ждёт через мгновение, через день или через год. И в этом благом незнании заключена Божья милость ко всем живущим.

Мать, следуя батькиному наказу, нашла мне учителя – мандрованого, то есть бродячего, дьячка по имени Феофилакт.

Дьячок требовал, чтобы окружающие обращались к нему не иначе как «отец Феофилакт», но оставалось до конца неясно, окончил ли он киевский коллегиум и был ли рукоположен в сан…

Ещё не старый, но уже плешивый, с куцей бородёнкой и впалым животом, на коем болтался деревянный крест, появился отец Феофилакт у нас на хуторе, когда война перекати-полем прошлась по Правобережью и из-за Днепра хлынули на левый берег толпы беженцев, оставшихся без крова.

Были среди них и православные, и иудеи, и даже католики…

Война одним махом сделала всех уязвимыми. Большинство беженцев верили более всего в мирную жизнь как в единого бога, которому надлежит поклоняться.

Эту идею исповедовал и отец Феофилакт, не находя одобрения у моей твёрдой в святоотеческом учении матери и, должно быть, у матери православной церкви, ибо скитался он, не имея своего прихода.

Но, не смиряясь с суждениями дьячка, мать остановила свой выбор именно на нём, ибо другого учителя для меня в такие лихие времена отыскать было непросто, а вернее – невозможно. При этом она крепко-накрепко наказала отцу Феофилакту всякой ереси меня не учить, заниматься со мной только тем, для чего его наняли, то есть грамотой, чистописанием и латынью.

Прожил отец Феофилакт у нас на хуторе около двух лет, то уходя куда-то, то снова возвращаясь. Иногда мне казалось, что он – польский лазутчик. Однако это ничем не подтверждалось, кроме неплохого знания им польского языка. Отец Феофилакт, точно почувствовав моё недоверие, как-то поведал, что в Киево-Могилянском коллегиуме учили его не только латыни, но и польскому языку, а также древнегреческому и языку иудеев.

За бытность на хуторе он в самом деле научил меня грамоте, каллиграфическому письму и дал сносные познания в латыни и польском языке.

Правда, последним я овладел spe deterius nostra – то есть хуже, чем мог надеяться.

Но главное – отец Феофилакт был постоянным поставщиком новостей. Возвращаясь после своих, иногда длящихся седмицами отлучек, он подробно излагал, что, где и когда случилось в разных концах наших украин.

Именно от него мы узнали, что на сечевой Раде Богдана Хмельницкого выкликнули гетманом войска Запорожского.

Поведал и о первых победах разросшегося как на дрожжах казачьего войска возле урочища Каменный Затон, под Жёлтыми Водами и Корсунем…

Отец Феофилакт повествовал об этих сражениях в таких подробностях, словно сам в них участвовал.

– У Каменного Затона к батьке Хмелю переметнулись сразу два реестровых полка, – поедая галушки, рассказывал он. – Эти полки шли на подмогу к польскому полководцу, молодому Стефану Потоцкому – сыну коронного гетмана. Казаки реестра помогать полякам отказались, своих полковников Караимовича и Барабаша утопили в Днепре. А вот полковника Кречовского, который спас Хмельницкого из застенка, помиловали, и Кречовский со своими людьми тоже к восставшим примкнул.

Мы с матерью слушали его, широко раскрыв глаза. Довольный нашим вниманием, он продолжал воодушевлённо:

– Стефан Потоцкий застрял под Жёлтыми Водами в вязкой весенней степи. Там его и окружили казаки и татары перекопского мурзы Тугай-Бея, которого послал на помощь Хмелю хан Гирей. Многих поляков перебили, а кого взяли живьём, тех крымчаки увели в рабство. Стефан Потоцкий, который обещал одолеть восставших голыми руками, в этом сражении получил смертельную рану и скончался. Отец его, коронный гетман, узнав о гибели сына, всякую рассудительность потерял, ринулся в бой, желая отомстить, да и сам попал в ловушку, уготовленную Хмельницким. Подосланный проводник заманил ляхов в болотистую долину, прозванную Крутой Балкой. Там увязли и польская крылатая конница, и пушки… Ляхов снова побили! Потоцкого и его помощника Калиновского поймали, связали и отдали в полон Тугай-бею…

– Откуда ты всё знаешь, отец Феофилакт? – диву давался я.

– Одна сорока на хвосте принесла, – хитро посмеивался мой учитель.

Но не только отец Феофилакт приносил нам вести с Правобережья, где разгоралась народная война.

Мимо хутора иногда проходили бродячие бандуристы, лирники и кобзари. Большинство из них были незрячи. Моя сердобольная мать, завидев бредущих с мальчиками-поводырями лирников, всегда приглашала их зайти в хату, предлагала попить, делилась едой.

В благодарность лирники пели думы, в которых главным героем выступали уже не Байда, Сагайдачный и Дорошенко, а Богдан Хмельницкий и его храброе казачье войско. Не скрою, я всегда ждал, не споют ли что-нибудь о подвигах моего батьки или дядьки Василя…

Запомнилась одна дума, где рассказывалась знакомая история похищения Хмельницким королевской грамоты и сражения с ляхами под Жёлтыми Водами.

Дребезжащим голосом старый лирник, закатив к потолку хаты невидящие очи, речитативом выводил:

Чи не той-то хмель, хмель, что по тычине вьётся?

Гэй то наш пан Хмельницький, що с ляхами бьётся!

– Примете увечного? – поздоровавшись, спросил дядька Василь. Он окинул сумрачным взглядом подворье. – Видите, каков я теперь: и не казак, и не работник…

– Да что ты, Василь, такое говоришь! Мы рады, что живым вернулся! Проходи в хату, не стой на пороге! – Мать кинулась накрывать на стол.

Дядька Василь выпил поднесённую чарку, неуклюже держа ложку левой рукой, злясь и стесняясь своей неуклюжести, поел.

Мать приступила к нему с расспросами о батьке, ведь ни единой весточки не было почти два года.

– Остап жив-здоров. Он – снова сотник, только теперь в Полтавском полку, что создан по Зборовскому договору… Велел пан-брат сотник кланяться вам с Мыколой и обещался, как только сможет, приехать… Только вы не шибко на это уповайте, вряд ли скоро такая возможность ему представится. Ляхи всё не угомонятся, то там, то тут наскакивают.

– А как же мирный договор? – с тайной надеждой спросила мать.

Дядька Василь ответил сурово:

– Да этот договор – не более как отсрочка для новой кровавой сечи с ними… Соберут паны новые силы и ударят! Только теперь уже рубиться с ними без меня будут! – Он добавил с горечью: – А мне остаётся коров пасти…

Хутор наш, долго остававшийся без хозяина, заметно обветшал. И дядька Василь уже на другой день взялся за работу. Неловко тюкая топором, он принялся рубить хворост, большой кучей сваленный перед дровяником, затем взялся чинить покосившийся плетень. Мы с отцом Феофилактом, как могли, помогали ему.

Отец Феофилакт всё расспрашивал дядьку Василя о ходе войны, время от времени вступая с ним в ожесточённые споры по тому или иному вопросу.

– Гетман Хмельницкий уже не тот батька Хмель, с каким мы начинали за Порогами! – с сожалением говорил дядька Василь.

– Чем же тебе, Василь, пан гетман не угодил? – с ехидцей вопрошал отец Феофилакт.

– Обляшился он нынче.

– Как это – обляшился, дядька Василь? – удивился я.

– А самым настоящим образом. Начинал дело Хмель вроде бы из личной обиды, желая ляхам отомстить. Но, поднявшись за себя, оказался спасителем всех украинных земель, отмщая за своё, и за обиды всего русского люда с панов востребовал. И народ поверил ему, за ним пошёл…

Отец Феофилакт вставил своё слово:

– А разве теперь гетману не верят? С уст простых людей имя его не сходит. Молятся по всей Украйне за него неустанно!

– Верят и молятся – это так, – согласился дядька Василь, но продолжал гнуть свою линию: – Да только после первых же побед гетман наш высоко занёсся, с ляхами, гляди-ко, сразу замиряться удумал, пошёл вразрез с чаяньями простых людей! И это теперь, когда осталось только дунуть на Речь Посполитую, и она рассыплется, как поленница! А Хмель ишь что удумал: новому польскому королю Яну Казимиру, этому бывшему иезуиту, в верности поклялся! Письма ему ласковые пишет, уверяет, что он – не мятежник никакой, а королю верный слуга…

– Но это дипломатия, – вставил словцо отец Феофилакт.

– Хороша же дипломатия! Я уже не говорю про дружбу гетмана с этим нечестивцем – крымским ханом Ислам-Гиреем! От этой их дружбы уже кровью захлёбываются сёла на южных украинах, дивчин и жинок тысячами в полон уводят безнаказанно… И это ты, святой отец, дипломатией зовёшь?

– Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божьими… – не к месту вставил цитату из Святого Писания отец Феофилакт и полюбопытствовал, словно это ему самому не было известно: – Верно ли гутарят, Василь, что пана гетмана в Киеве у Золотых ворот, под стенами Святой Софии встречали звоном всех колоколов и пушечным громом?

Дядька Василь поморщился. Я заметил, что отец Феофилакт ему сразу не понравился, но крест, висящий у него на груди, побуждал относиться к дьячку с почтением. Вот и теперь дядька Василь, хотя и без особого удовольствия, но с должным пиететом ответил:

– Всё верно, батюшка, говорят, что сам митрополит Сильвестр Косов величал Хмеля русским Моисеем и спасителем народа нашего, бурсаки пели ему гимны на латыни, а важный гость – иерусалимский патриарх Паисий, как нарочно оказавшийся здесь же, отпустил гетману все прошлые прегрешения и благословил на дальнейшую борьбу с унией…

– Да-да, святейший Паисий гостил у митрополита Сильвестра по дороге в Москву… – внезапно проявил свою осведомлённость отец Феофилакт, но тут же продолжил расспросы: – А правда ли говорят, что королевские комиссары привезли от Яна Казимира Хмельницкому грамоту на гетманство, булаву – всю в дорогих каменьях и красное знамя с изображением белого орла?

– Это так и есть! Хмельницкий, о чём я вам час битый талдычу, решил покрасоваться перед послами своим величием, задумал принять все эти клейноды из их рук на площади перед собором, где заранее собрал казацкую раду… Но казаки зароптали, мол, ляхи этими игрушками Хмеля к себе приманивают, а народу новое ярмо на шею вешают… Хмельницкий по обычаю своему попытался возвысить голос и народ утихомирить, но слушать его не стали. Он тотчас с комиссарами в палаты удалился и там, пируя с ними, свои разговоры о мире продолжил… Но майдан всё шумел, не унимался… Хмельницкий – калач тёртый, смекнул, что казаки сейчас ворвутся и порубят его вместе с ляхами. Он тут же сменил тон и стал ляхам грозить, дескать, владейте своей Польшей, а Украйна пусть нам, казакам, достаётся! Мол, сидите у себя за Вислою и молчите! А станете возмущаться, я и туда приду и двести тысяч войска приведу с собою, и Орду, что стоит наготове, захвачу! Глашатаю велел эти свои речи раде передать… И она наконец успокоилась…

Мне было обидно слушать, как дядька Василь худо говорит о Хмельницком, которого я почитал настоящим героем. Но ведь и сам дядька Василь – герой: руку потерял на поле сражения… Не зная, как примирить возникшее во мне сомнение, я спросил:

– Так, значит, война с ляхами продолжится?

– Она и не прекращалась, Мыкола… – ответил дядька Василь. – И не сможет прекратиться, доколе будут эти ляшские и наши собственные паны глумиться над простыми людьми! Терпеливей селянина, чем наш, я не видывал, хотя полсвета обошёл! Но и у самого терпеливого человека однажды предел терпению наступает… И тогда горе мучителям его, не будет им спасения, какими бы стенами замков они ни отгораживались, сколько бы гайдуков себе для защиты ни нанимали…

Отец Феофилакт возмутился:

– Чему ты учишь, Василь? Это же супротив заповеди апостольской! Всякая душа да будет покорна высшим властям; ибо несть власти не от Бога – существующие же власти от Бога установлены!

– Не может быть польский король-еретик властью от Бога! – твёрдо заявил дядька Василь. – Пока есть уния и не будет полной свободы нашей святой вере православной, пока католики владычествуют над нами, пока паны терзают голоту, война вовек не кончится!

Отец Феофилакт, который обычно за словом в карман не лез, тут не нашёлся, что сказать, кроме благословения:

– Тогда помогай вам Господь в деле, которое считаете правым!

Дядька Василь и тут проявил поперечный характер:

– Боже, то поможи, да и сам не лежи!

Убеждённый в том, что войны с ляхами ещё и на мой век хватит, он уже на следующий день взялся обучать меня «огненному» бою.

– Луком да стрелами немного навоюешь супротив кварцяного, то бишь регулярного, польского войска. Особенно против их крылатой конницы… – оборвал он моё бахвальство, что я уже умею стрелять из лука. – Я, Мыкола, сам видел, как отскакивали стрелы крымчаков от ляшского железа… А уж как вошли гусары в карьер, как врезались в орду, подобно тому как нож входит в масло, как стали поднимать басурман на свои длинные пики да крошить их налево и направо кончарами, так любо-дорого посмотреть!

– Так ведь крымчаки сейчас с нами в союзе? – удивился я вдохновению, с каким дядька Василь описывал разгром крымской орды.

– Да, они нынче с нами, а завтра – против нас! – вдруг разозлился он и повёл меня в свою хату – за самопалами.

Их у него под стрехой было схоронено много.

Приставив лестницу к крыше, где указал дядька Василь, я извлёк из схрона короткоствольный бандолет, пару пистолей, казацкую аркебузу, длинный семирядный мушкет немецкого производства с кремневым замком, русскую фитильную пищаль-рушницу и турецкий огнестрел «янычарку»…

Мудрёные названия этих видов огнепального оружия знал я ещё от отца, а теперь вот смог подержать все самопалы в руках.

Пользованию ими дядька Василь и взялся меня обучать.

Некоторые самопалы были так тяжелы, что я и приподнимал-то их с трудом.

Из немецкого мушкета большого калибра можно было стрелять только с особой подпорки. Таковой у дядьки Василя в арсенале не нашлось, вот и приходилось вместо неё прилаживать деревянные колоды, составленные одна на другую, или опирать ствол мушкета на плетень.

– Не журись, казаче, что мушкет тяжёл, – ласково приговаривал дядька Василь, – зато ляшские латы пробивает аж за сто шагов. Ближе ты врагов не подпускай, а то шаровары измажешь! – Тут он зычно хохотал, словно вспоминал нечто подобное из собственного боевого опыта. Насмеявшись вдоволь, рассказывал: – Когда гусары в атаку идут, крылья у них за спинами на ветру трепещут, так гудят, так воют, ровно тысяча волков на волчьей свадьбе… Мороз по шкуре пробирает. Но мы не татарва какая-нибудь, мы – казаки! Мы этих ляхов бивали и с крыльями, и без крыльев! Надобно будет, и не раз ещё побьём! Только ты, Мыкола, стрелять хорошо научись…

И я упражнялся в стрельбе ежедневно.

Ныло от сильной отдачи плечо, и всё никак не проходили синяки. Но стрелять я научился, и даже лучше, чем из лука.

Оглядывая пробитые пулями старые тыквы, служившие мне мишенями, я вспоминал нашу с Юрасем Хмельницким стрельбу из лука в чигиринском саду и ликовал в душе: «Доведись мне сейчас с ним в стрельбе состязаться, уж я ему точно не уступлю!»

С тех пор как вернулся с войны дядька Василь, прошло два года.

Много раз меняли направление ветры, проносящиеся над соломенными крышами нашего хутора. Их порывы заставляли разворачиваться на своей оси наш старый ветряк. Его решетчатые крылья без устали рубили воздух, приводя в движение тяжёлые жернова.

Только молоть этим жерновам было нечего.

Уже несколько лет в пору жатвы не выстраивались к ветряку вереницы подвод, запряжённых понурыми волами и тяжело гружённых золотистым зерном.

Лишь в памяти осталось, как окрестные селяне долгими часами простаивали здесь, ожидая, когда придёт их черёд сгрузить зерно в мельничный короб, а после получить мешки с тёплой рассыпчатой мукой, белой, словно рождественский снег…

Поздним вечером, бывало, выходил из мельницы старый Нечипор-мукомол, осыпанный мукой. Долго и старательно он отряхивал пропревшую свитку и при этом счастливо улыбался, как улыбается человек, сделавший тяжёлую, но важную работу…

Давно уже не было на мельнице Нечипора. Он ушёл в войско Хмельницкого и не вернулся. Давно уже нечего было засыпать в жернова. Не осталось в сёлах ни пахарей, ни волов.

Война, засуха и падёж скота несколько лет свирепствовали на украинных землях. В этом году к ним прибавилось ещё и чёрное моровое поветрие, унёсшее с собой тысячи жизней на обоих берегах заметно обмелевшего Днепра.

Случившиеся напасти совершенно изменили наш некогда благодатный край, превратили его в безжизненную пустыню, само нахождение в которой обрекало немногих оставшихся здесь на голод и мучения.

Печальные вести, одна страшнее другой, долетали до нашего хутора.

То приходило известие о предательстве хана Ислам-Гирея и страшном разгроме войска Хмельницкого, оставшегося без союзника под Пилявцами. То дошли до нас слухи о поражении полковника Небабы под Черниговом и о взятии Киева войсками литовца Радзивилла. Говорили, что киевляне устроили в городе пожар, надеясь, что литовцы уйдут, а те пожар потушили и остались, что предприняли безуспешную попытку освободить Киев полковники Жданович и Мозырь…

Отец Феофилакт, который по-прежнему то безвылазно жил на хуторе, то исчезал на несколько недель, в очередной раз вернувшись к нам, принёс весть, что Радзивилл и Потоцкий уже осадили самого Хмельницкого в Белоцерковском замке. Что гетману удалось всё-таки заключить с ними новый мир, но добился он этого не благодаря своей удачливости или мудрой дипломатии, а потому что моровая болезнь выкосила половину польско-литовского войска и столько же – казаков. У обеих сторон просто не осталось ни продовольствия, ни сил продолжать войну дальше… Но заключённый Хмельницким мир был выгоден только полякам и вызвал новую волну народного гнева.

– Люди вышли на майдан и кричали: «Ты, гетман, ведешь трактаты с ляхами! Себя и старшину спасаешь, а нас снова отдаёшь под палки и батоги, на колы и виселицы!» – рассказывал отец Феофилакт. – Казаки собрались схватить и убить Хмельницкого, а с ним заодно и комиссара Адама Киселя, приехавшего на переговоры. Гетману пришлось булавой прокладывать путь для отступления в свои хоромы. Я сам видел, как Хмельницкий раскроил головы трём смельчакам, вставшим у него на пути. Только это и спасло его самого и польского посла от верной гибели.

– Вот, а что я вам говорил! – воскликнул дядька Василь. – Обляшился Хмель! Продал нас всех!

– Продал не продал, а всё же войну остановил! – вступилась за гетмана обычно молча слушавшая отца Феофилакта мать. – Даже худой мир – это мир!

– Да крепок ли будет мир, заключённый таким образом? – заспорил дядька Василь.

Отец Феофилакт согласился:

– Как же мир может быть крепок, когда вместо трёх воеводств осталось в казацкой черте только Киевское? И реестр снова сокращён в два раза! Шляхетство, а с ними иудеи возвращаются и повсюду вступают в свои права владеть, обирать, казнить и миловать… Посполитство – селяне и мещане, те, что уже испробовали воли, повсеместно ударились в бега. Все стараются попасть на Левобережье и далее – в московитские пределы…

Но это для нас новостью не являлось. Мы с дядькой Василём и без отца Феофилакта об этом знали, глядя на беженцев, каждый день проходивших мимо хутора.

Несколько семей, покинувших свои хаты на Правобережье, попросились к нам на постой, и моя жалостливая мать, конечно, разрешила им остаться.

– Не приведи Господи и нам самим вот так же по свету мыкаться… – говорила она, пуская чужих людей в пустующие хаты, и успокаивала их: – Никаких денег с вас не возьму. Помогите только убрать то, что выросло в поле и на огороде, иначе все помрём с голоду…

И хотя урожай зерна и овощей в этом году своей щедростью не радовал, но помощь была необходима.

– Коронные войска переправились через Днепр и рыщут теперь по Левобережью, – предупредил отец Феофилакт. – Ляхи отлавливают беглецов, а хлопов возвращают панам. Тех, кто даёт им приют, вешают без жалости.

Он прожил на хуторе ещё несколько дней и снова ушёл по своим, одному ему известным делам, не сказав, когда вернётся…

Вот уже несколько ночей зарево освещало горизонт на западе, да так явственно, словно солнце никак не могло отправиться на ночлег. От этого пылающего окоёма на душе становилось всё тревожнее.

Мать усиленно молилась о том, чтобы беда миновала нас. Но поляки всё же нагрянули на наш хутор.

Их приближение я заметил, когда мы с дядькой Василём на нашем ставке ловили карасей.

Клубы пыли поднялись над дальним перелеском. Вскоре отряд польских драгун показался на дороге, ведущей к хутору. Доспехи поблескивали на солнце, цветные флажки развевались на длинных пиках.

– Дядька Василь, гляди, ляхи! – крикнул я.

Дядька Василь обернулся, выпустил из руки бредень, с которым мы бродили по мелководью, и сипло, отрывисто распорядился:

– Беги, Мыкола, упреди мать и остальных! Пусть ховаются, если успеют!

Я опрометью бросился к огороду. Мать с пятилетней Оксаной и женщинами-беженками копошилась там, собирая овощи в плетёные корзины.

Этот огород был нашим спасением. Мать развела его так, как это водилось у неё на родине, и уже несколько лет выращивала сладкую золотистую репу, бледно-жёлтую морковь, брюкву и капусту, тыквы и фасоль. Они и помогли нам пережить голодные зимы.

Я мчался изо всех сил.

Взбегая на холм, ещё не видя огорода, услышал, как в той стороне один за другим хлопнуло несколько выстрелов, раздались короткие женские вскрики и неразборчивые мужские возгласы, детский плач…

Перемахнув через тын, отделяющий огород от подворья, я увидел драгун.

Растянувшись цепью, как загонщики на охоте, они окружали хутор. Трое из них уже топтали своими конями огород, гогоча и переговариваясь меж собой.

Моя мать и две женщины-беженки лежали, распластавшись среди грядок. Подле матери на земле сидела и в голос рыдала сестра.

– Мама… – У меня враз запеклись губы. Я хотел броситься к ней, но ноги не слушались.

Молодой драгун на пегом коне, весело скалясь, подъехал к моей лежащей без движения матери, грязно выругался:

– Курва мачь! – и ткнул пикой ей в спину, а после, хладнокровно, точно перед ним была не дивчинка, а тыква, вонзил остриё в Оксану…

Она упала рядом с матерью.

– А-а-а-а! – вырвался из меня яростный и бесполезный крик – всё, что я мог сделать.

Драгун заметил меня. Кликнул своих товарищей и медленно поехал в мою сторону, взяв пику на изготовку.

Из оцепенения меня вывел громкий голос дядьки Василя:

– А ну-ка, казак, бегом ко мне! Чего мух ловишь! – Он стоял у тына. В руке – пистоль со взведённым курком.

В несколько мгновений я оказался рядом, поднырнул под жердь и только тогда оглянулся.

Драгун, пришпоривший коня, приближался к нам с пикой наперевес. Его розовощёкое лицо сияло здоровьем и сытостью, усы воинственно топорщились.

До него оставалось не более тридцати шагов, когда дядька Василь выстрелил. С левой руки он стрелял не так хорошо, как с правой. Пуля попала коню в шею.

Конь повалился набок, придавив собой ляха. Ещё мгновение назад такой грозный, он сопел и дёргался под конской тушей, пытаясь выбраться.

На выручку ему уже скакали другие. Медлить было нельзя.

– Мыкола! Беги в мою хату! Оружие там, – приказал дядька Василь и, не оглядываясь, заковылял в сторону двора.

Мы едва успели захлопнуть дверь в хату и задвинуть засов, как появились поляки.

Меня трясло, зуб на зуб не попадал.

Заметив моё состояние, дядька Василь подбодрил:

– Вот тебе и крещение, казак. Не забыл, как самопалы заряжать?

– Помню ещё, – стараясь не стучать зубами, выдавил я.

– Тогда за дело! – как о чём-то вполне обыденном сказал дядька Василь.

Все самопалы и мушкеты мы, как будто зная, что они пригодятся, ещё вчера принесли в хату. Дядька Василь с моей помощью почистил и смазал каждый из них.

Теперь, переходя от окна к окну и наблюдая за поляками, рассыпавшимися по хутору, по-хозяйски входящими в хаты, осматривающими конюшню, сенник и дровяник, дядька Василь, заметно повеселевший, как будто не бой, а пир нам предстоит, успевал мне подсказывать:

– Самопал бери на изготовку. Открой полку. Из сумки достань патрон. Откуси конец. Правильно, вот так! Помнишь, сколько пороху на полку насыпать? Да, совсем немного. Теперь полку закрывай и ставь курок на предохранительный взвод. Ружье поднимай вертикально. Оставшийся порох засыпай в ствол… Да разминай же патрон пальцами, чтобы в нём ни крупинки не осталось… Но осторожно! Патрон поверни пулей к казённику, вкладывай его в ствол. Сделал? А теперь шомполом догоняй пулю до конца. Только не тычь так сильно, чтобы порох не измельчить в порошок, убойная сила будет меньше… Впрочем, нам можно и порошка не бояться – ляхи вот они, как на ладони… Молодец, Мыкола! – похвалил он, беря в руку снаряжённый для стрельбы мушкет. – А вот и гости пожаловали!

Я опасливо глянул в мутноватое оконце: несколько спешившихся драгун зашли к дядьке Василю во двор и направились к хате.

Дрожь уже перестала бить меня – во время зарядки самопала я успокоился, но тут вздрогнул. Чуть поодаль заметил я пана на чалом коне и узнал его. Это был подкормий Немирич, тот, что несколько лет назад убеждал батьку отправить меня учиться к нему в академию: «Так вот кто привёл ляхов сюда!»

– Давай, казак, снаряжай пищали! Некогда глазами моргать! – подстегнул дядька Василь, и я бросился исполнять приказание.

Дядька Василь ударом ствола высадил стекольце, положил мушкет на подоконник и прицелился.

Громыхнул выстрел. Хату заволокло дымом.

Дядька Василь радостно воскликнул:

– Есть один! Вот ужо будет вам, бисовы дети, православных людей мучить, веру нашу истреблять! Это вам за Марию!

Он обернулся ко мне:

– Давай скорее, Мыкола! Швыдче!

Но я уже и сам протягивал ему снаряжённый бандолет.

Снова грохнул выстрел, и опять радостно вскричал дядька Василь:

– А это вам, проклятущие, за Оксаночку нашу, за дивчинку невинную!

Он стрелял снова и снова, при каждом выстреле приговаривая:

– За Сечь Запорожскую! За погибших братов-казаков! Давай, Мыкола, не спи!

Поляки отступили к плетню, залегли за ним и отвечали на выстрелы дядьки Василя беспорядочной пальбой. Одна из выпущенных ими пуль оцарапала дядьке щёку, полилась кровь, но он не обращал на царапину никакого внимания.

Я едва успевал заряжать самопалы.

– Не высовывайся, Мыкола! А то пулю словишь! Пуля не дивчина: поцелует, и конец казаку… – Сам дядька Василь, не пригибаясь и точно забыв о своей хромоте, сновал от оконца к оконцу, стрелял, сыпал в адрес врагов проклятиями, одно заковыристее другого: – Чтоб у вас, собачьи сыны, зенки повылазили, чтоб в гузне у вас потроха перевернулись! Чтобы вам, подохнув на Украйне, лежать безо всякого погребения! Чтобы подлые души ваши лысый дидька в аду жарил на сковороде до второго пришествия! – С каждым метким выстрелом он распалялся всё больше, и глаза у него пылали яростным огнём, точно у ведьмака.

Стрельба со стороны ляхов вдруг прекратилась.

Они выкатили из конюшни воз, накидали охапками сено и, прячась за ним, покатили воз к хате.

– Эко что удумали, чёртовы ляхи, – внезапно посуровел дядька Василь. – Изжарить нас хотят опредь упомянутых чертей!

Он поглядел на меня ласково и вдруг обратился так, как обычно обращался к моему батьке:

– Ну, вот что, пан-брат Мыкола! Шутки прочь! Тикать тебе надо! Погляди, там за печью у меня лаз… Ты в него полезай, он тебя выведет к огородам…

– Я вас не брошу, дядька Василь! Я с вами… – отчаянно зароптал я.

– Некогда, Мыкола, пререкаться! – оборвал он. – Слушай, что я тебе говорю, повторять не стану… В бурьяне дождёшься, когда ляхи уйдут, и подавайся в Чигирин, к Хмелю… Встретишь там батьку своего, обскажи ему, что казак Василь Костырка… Да ладно, ничего не говори! Ступай, казаче, и живи долго!

Он помог отворить тяжёлую заслонку лаза, втолкнул меня в подземелье и снова затворил лаз.

Темнота и запахи сырой земли окружили меня, напомнив детские россказни про упырей с кровавыми глазами и встающих из могил синюшных мертвяков, охочих до живой плоти. Но не страх перед нечистью, а молодое желание жить погнало меня вперёд.

Я долго полз по узкому ходу. Останавливаясь передохнуть, думал в своё оправдание: «Дядька Василь с одной рукой здесь бы точно не пролез…»

Ход вывел меня в густые заросли бурьяна за огородом.

Выстрелов уже не было. Со стороны хутора тянуло дымом. Трещали на огне стропила и балки, разбрасывая ввысь снопы искр.

Целую вечность я лежал в терпко пахнущем бурьяне, не шевелясь и прислушиваясь. Из своего укрытия выбрался только тогда, когда в небе надо мной замаячили тусклые звёзды.

От нашего хутора осталось несколько печных труб и обгорелый остов ветряка на холме… Всё, что было родным, стало прахом: дядька Василь, родительская хата, батькин подарок – бандура…

На этом пепелище я навсегда попрощался с детством.

Уже иным человеком побрёл я на огород.

В округе совсем стемнело, но я сразу отыскал тела матери и Оксаны.

С последней надеждой припал к матери: вдруг сердце у неё стучит. Но сердце не билось. Я прижался к стылому, точно каменному, тельцу Оксаны. Обнимая своих родных, я не чувствовал страха, который прежде вызывали во мне даже мысли о мертвых.

Мне хотелось заплакать, но слёз не было. Сердце моё тоже окаменело. Я долго сидел над ними, глядя в темноту, не зная, что скажу батьке, когда он спросит: «Как же ты, сынку, мать и сестру не уберёг?»

Лопатой, найденной между грядок, тут же вырыл могилу. Стащил в неё тела матери и сестры, засыпал землёй.

«Когда я вырасту, я убью его…» – зазвучала во мне вдруг клятва Юрася Хмельницкого.

– Когда я вырасту, я убью тебя, пан Немирич! – негромко, но твёрдо произнёс я.

Мой долгий и трудный путь в Чигирин ни в какое сравнение не шёл с тем первым путешествием, которое я совершил когда-то вместе с батькой и дядькой Василём.

Передвигался я только ночью, сторонясь шляхов. Шагал напрямик через пустынные поля и перелески, вздрагивая от каждого шороха.

Ночи стояли дивные. На тёмном бархате неба мерцали звёзды, точно золотые монеты. Лодочка месяца плыла, отливая серебром. В ней – черноглазая и чернобровая дивчина, сама царевна-ночь!

Все эти красоты, которыми так хорошо любоваться, выйдя из уютной хаты во двор, в диком поле вызывали совсем иные, тревожные чувства.

Страх туманил моё сознание, но он же и гнал вперёд. Звёзды казались хищными волчьими глазами, следящими из темноты, месяц представлялся турецким ятаганом, готовым вонзиться в спину, как только отвернусь…

Я шёл, бормоча Иисусову молитву, пил из попадавшихся на пути ручейков, ел репу, захваченную с нашего огорода, жевал зёрна одичалой пшеницы. Когда же начинал брезжить на востоке синий свет и тьма откатывалась на запад, останавливался, искал место, где схорониться до следующих сумерек.

Обычно моим укрытием служили дубовые перелески или заросли вербы. Иногда мне везло, и я находил убежище в стоге сена.

О чём я только не передумал в эти долгие ночи и дни! О том, как встречусь с батькой и с гетманом Хмельницким, как запишут меня в казаки и буду воевать с ляхами…

Я видел снова и снова, как молодой драгун протыкает пикой Оксанку, как самодовольный Немирич сжигает наш хутор…

Несколько раз из своих укрытий я наблюдал за проезжающими польскими конными разъездами. Однажды мимо проскакал большой отряд крылатых гусар, а ночью я едва не наткнулся на польскую заставу. Жолнеры жгли костёр и громко говорили меж собой. Я вовремя заметил их и обогнул вражеский пост…

Как-то в сером утреннем свете я увидел село. Оно словно вымерло. Ни один петух не загорланил, приветствуя зарю, не перебрехивались собаки. Разглядывая крыши хат и церковную колокольню, я узнал место: тут мы проезжали, и батька заплатил арендатору. Но ни одного жителя за целый день так и не увидел.

Ночью я пошёл в село, надеясь найти что-то съестное. И понял, почему никого нет. Подле церкви на площади стояли виселицы. На них раскачивались тела. Церковь была опалена огнём, а перед ней свалены в большую кучу люди.

Запах смерти погнал меня прочь.

На следующий день я подошёл к переправе у Кременчуга. Паромом распоряжался бывший арендатор Шлома. Он взимал деньги с желающих переправиться через Днепр.

Возле него, переговариваясь и пересмеиваясь, крутились польские жолнеры. Шлома подобострастно улыбался им.

«Охраняют своего Иуду…» Я не рискнул подойти к парому. Да и рисковать не имело смысла – денег-то у меня всё равно не было…

Nilo deterius – тем не менее, как говорят латиняне, перебираться на правый берег придётся. Я решил, что ночью переплыву Днепр.

Каждое лето, купаясь в нашем ставке, я полагал, что плаваю хорошо. Но Днепр – не ставок, к тому же в сентябре вода в нём была уже холодной.

С этой мыслью я задремал в своём укрытии. Мне приснилось, как я легко плыву через Днепр, но на самой его середине меня за ноги схватила и потащила на глубину русалка – мавка…

Я таращился на неё, пуская пузыри… Тело у мавки до пояса – женское, а ниже чешуйчатый хвост, словно у большого карпа. Танцуя в водных струях, она обвила меня холодными руками и всё тянула на дно. На заиленном песке нас уже поджидал речной дух – водяной, весь в зелёных водорослях и ракушках.

– Сейчас мы вас обвенчаем, – шевеля рыбьими губами, объявил он.

Мавка ещё теснее прижалась ко мне. Сватами выступали огромные речные раки, свахами были щуки, а венчание проводил усатый сом…

– Пусть поцелует невесту! – захлопали плавниками пескари.

Я потянулся к мавке губами и проснулся…

Долго не мог избавиться от сонного наваждения.

О кознях враждебных нечистей я на хуторе наслушался немало. Дядька Василь учил: если схватит тебя мавка, нужно, перекрестившись, сказать: «Иван да Марья! Крещу вас во имя Отца и Сына и Святого Духа!», и она тут же отстанет. К тому же, бродя по степи, я так пропах полынью и будяком-чертополохом, что и заклинание говорить не понадобится: полынь и будяк – лучший оберег от всяких колдовских сил.

Поглядев на дальний берег Днепра, почти невидимый в сумерках, я решил найти какую-нибудь большую доску или корягу, которые помогут мне переправиться туда.

Вскоре мне повезло – на отмели нашлась подходящая коряга.

Скинул с себя одежду, свернув в тугой узел, укрепил на коряге. Столкнул её в Днепр, вошёл в него, не ожидая, что вода такая студёная, и поплыл, толкая корягу перед собой.

Посредине реки мне свело ногу, да так, что и пальцами не пошевелить. Навалившись грудью на корягу, я отдался могучему течению.

«Этак и до самого моря утащит! – трясясь от холода, испугался я. – Всё-таки надо выгребать к берегу!»

Изо всех сил загребая свободной рукой, я стал бороться с течением.

Когда мне показалось, что сил на это у меня не хватит, ноги мои вдруг коснулись илистого дна. Показалось, что мавка схватила меня. Преодолевая страх и омерзение, с трудом выдирая непослушные ноги из вязкой слизи, я медленно двинулся к берегу, прижимая к себе свёрток с одеждой.

Выбрался на узкую песчаную косу, заросшую камышом. Крутой откос нависал над нею.

Без сил я упал на холодный песок и лежал на нём, не ощущая ничего, кроме смертельной усталости… Только холод заставил меня подняться и натянуть на себя мокрую одежду.

Взбираться по откосу в темноте не решился, боясь сорваться вниз, стал дожидаться, пока рассветёт, устроившись на сухих камышах.

Едва на востоке посветлело и небо прочертила алая полоса зари, я, цепляясь за пучки травы и корни деревьев, поднялся на кручу. Холодные тени лежали на жухлой траве, синеватый туман плыл над землёй и над водой. Вдали маячила макушка главного собора Кременчуга, виднелись очертания крепостных стен.

«Далеко же меня снесло… Придётся топать назад, к шляху, ведущему на Чигирин».

Но это обстоятельство не огорчило меня. Я так обрадовался, что переплыл Днепр, что решил, будто все мои злоключения закончились. Совсем позабыл об осторожности и тронулся в путь, не дожидаясь темноты.

Когда до ближнего леска, где я собирался немного передохнуть, оставалось не более ста шагов, мне навстречу выехали два всадника в островерхих шапках и халатах.

«Татары!» Но спрятаться было негде: слева и справа – открытое поле, за спиной – днепровская круча.

Татары тоже заметили меня, но пришпоривать лошадей не стали, ехали в мою сторону медленно, понимая, что мне от них никуда не деться.

«Они же были союзниками Хмельницкого, – судорожно думал я. – Скажу, что иду к гетману – не тронут… А что, если они теперь за ляхов? Тогда – конец!» Мысли в моей голове путались, теснили одна другую, а татары всё приближались. Один из них шагов за двадцать стал разматывать аркан.

На меня будто столбняк напал, ни рукой пошевелить, ни языком.

Свистнула петля и захлестнула мне плечи. Татарин дёрнул верёвку и свалил меня с ног.

– Вставай, урус! – сказал он, подъезжая. – Ты теперь мой ясырь, а я – твой господин Ахмед.

Я с трудом встал на ноги. Ахмед оглядел меня с головы до ног, пристально, как купец оглядывает купленный товар, и похвалил:

– Якши, урус! Кароший раб!

Подъехал второй татарин, и они о заспорили с Ахмедом на своём языке.

От дядьки Василя, успевшего побывать в турецком плену, я знал несколько татарских и турецких слов.

Ахмед чаще говорил «сераль», а второй татарин настаивал: «капудан-паша».

Дядька Василь рассказывал, что «капудан-паша» – это начальник турецкого гребного флота. Участь пленных гребцов на галерах ужасна. Мало кому долго удавалось выдержать каторжный, непосильный труд и не пойти на корм рыбам…

Что такое «сераль», я даже не догадывался, но испугался, что там будет ещё хуже…

Ахмед повернулся ко мне и, криво усмехнувшись, сказал:

– Урус-батыр кирдык! – и выразительно рубанул рукой возле луки своего седла.

Я дёрнулся бежать, но аркан, натянувшись, удержал меня.

Ахмед подъехал поближе и стеганул нагайкой по спине. Удар был такой силы, что я охнул и присел.

Оба татарина расхохотались. Не переставая спорить, они поехали вдоль Днепра, держа направление на юг, в сторону порогов. Опутанный арканом, я поплёлся за ними.

Но видно, кто-то ещё молился обо мне перед Отцом всего сущего, и не суждено было мне сгнить в татарском плену.

Солнце клонилось к закату. Татары остановились, сошли с коней, расстелили коврики, чтобы совершить вечерний намаз.

И тут в степи показались всадники. Отряд быстро приближался к нам. По одежде я признал в них казаков.

Татары вскочили на ноги, взялись за луки, но тотчас опустили их, увидев того, кто скакал впереди.

Молодой, крепко скроенный казак в богатой одежде и соболиной шапке показался мне как будто знакомым. Но я не мог припомнить, где видел это рябое лицо и гордый размах бровей.

Он подъехал и поприветствовал Ахмеда и его спутника по-татарски.

Они ответили ему по-русски:

– Приветствуем тебя, Тимош-паша! Да ниспошлёт Аллах тебе свои милости и удачу!

– Благодарю, Ахмед-бей! А это кто у вас? – Предводитель казаков покосился в мою сторону.

«Это же Тимош Хмельницкий!» – узнал я его и завопил изо всех сил:

– Тимош, спаси, Христом Богом молю! Это я, Мыкола, сын сотника Кердана, друга твоего батьки Богдана… Ты же меня спас в Чигирине, в вашем саду…

Ахмед тут же подскочил ко мне, замахнулся нагайкой, но Хмельницкий остановил:

– Погоди, Ахмед-бей! Я этого хлопца и впрямь знаю…

Он спрыгнул с коня, кинув поводья джуре, подошёл.

Сверкнул кинжал, и путы мои упали.

– Здрав будь, Мыкола! – Тимош обхватил меня за плечи и потряс, всматриваясь в лицо. – Вырос ты, казак! Да у тебя уже усы под носом заколосились… Ну, говори, как тебя заарканили?

От радости у меня дыханье зашлось. Я не сразу нашёлся, что сказать, и только хлопал ресницами.

Тимош тоже переменился. От того молчаливого и сумрачного парубка, каким я его знал, не осталось и следа. Он возмужал, стал настоящим воином.

– Что же ты молчишь, Мыкола? Или опять онемел?… – вспомнил он мой недуг.

Татарин Ахмед, опомнившись, заверещал:

– Тимош-паша! Этот урус – мой ясырь! Я его лично в полон взял! Ты же знаешь, гетман – благородный отец твой разрешил нам брать в полон тех, кто не в реестре…

Тимош сурово перебил:

– Ахмед-бей! Этот, как ты сказал, «урус» – сын прославленного воина, сотника Полтавского полка! И как сын сотника, он тоже – в реестре! Или ты этого не знаешь?

Ахмед, почтительно улыбаясь и зло поблескивая глазами, поклонился и отступил в сторону. Может быть, при ином раскладе он и стал бы упорствовать и даже схватился за ятаган, но тут перевес сил был на стороне казаков, да и ссориться с сыном самого гетмана ему не хотелось.

Отступить-то он отступил, но жаловаться на потерю ясыря не перестал. Тимош выслушал его, отвёл Ахмеда в сторону и что-то негромко, но веско сказал ему. Татарин сразу примолк, заулыбался, закивал.

Тимош вернулся ко мне:

– Так как ты здесь очутился, Мыкола?

Я торопливо рассказал ему о нападении ляхов и разорении нашего хутора, о гибели матери и сестры, о последнем бое дядьки Василя Костырка…

– Иду я в Чигирин, к пану гетману, – окончив рассказ, сказал я. – Говорят, мой батька Остап теперь при нём.

– Ты разве не знаешь? – спросил Тимош. – Крепись, казак. Батька твой Остап убит в сече с ляхами…

– Пан полковник, хлопец очухался. – Здоровенный казак со щекой, иссечённой кривым шрамом, склонился надо мной, привнося в моё мутное сознание знакомые с детства батькины запахи – пороха, кожи, степных трав…

Я не мог вспомнить, в какой миг потерял сознание… Как будто кто-то раскрутил игрушку-волчок, всё путалось, мысли скакали, как блохи.

С трудом я оторвал голову от земли, уселся и повёл взглядом по сторонам.

Тимош, величаемый полковником, и его казаки обступили меня. Татар уже не было. Только у ног остался обрывок аркана.

«Батька… убит…»

– Ну, слава Христу! Пришёл в себя! Чего упал-то? Оголодал небось… – Тимош свернул разговор на другое. – В седле держаться можешь? – спросил он.

Я облизал пересохшие губы, коротко кивнул.

– Тогда вставай! Нечего рассиживаться!

Мне подвели сивую мосластую лошадь. Я взобрался в седло.

– А я ведь за тебя татарам свою приводную отдал… – садясь на гнедого игривого жеребца, сообщил Тимош. – Должен мне будешь теперь! Нынче цены на рабов упали ниже, чем были три года назад. За жида на рынке в Кафе только щепотку табаку дают! За рядового жолнера – два злотых. А этот пройдоха Ахмед запросил за тебя добрую лошадь! Столько только знатный шляхтич стоит. Так что считай: нынче в шляхтичи тебя посвятили, пан Мыкола!

И не понять было, насмехается или нет.

– Зачем же лошадь-то отдавать? – спросил я, запоздало удивляясь, что Тимоша в его молодые лета уже величают полковником. – Татар-то всего двое было, а вас – в десять раз больше… Они бы меня и так отдали. Из одного страха быть побитыми.

– Ты, Мыкола, ещё не всё понимаешь. Крымчаки – пока что наши единственные алианты, то есть союзники… Как ни крути, а с алиантами отношения портить не годится, даже ради спасения такого славного хлопца, как ты!

Он пришпорил коня, направляясь в сторону, противоположную той, куда меня вели татары.

Мы с казаками последовали за ним. Я поддал шенкелей, и моя лошадь, с виду неказистая, пошла резво и, догнав жеребца Тимоша, потрусила рядом.

Тимош покосился на меня, но ничего не сказал.

Выждав какое-то время, я спросил:

– Тимош, как там Юрась, спаситель мой, поживает? Он тоже небось полковник, как и ты? Каждому гетманскому сыну полковничий пернач положен?

Честно говоря, я боялся, что Юрась снова опередил меня: с полковником бесполезно состязаться в стрельбе из самопала.

Мои слова изрядно позабавили Тимоша. Но он и впрямь стал настоящим воином, не скалящим зубы попусту.

Он ответил сдержанно, но не без доли поучения:

– Братец мой жив-здоров. Но он пока что не полковник и даже не сотник. Эти чины просто так не даются. Их заслужить надо!

Я покраснел, ругая себя за нелепый вопрос, но не удержался от следующего:

– Выходит, ты заслужил?

– Выходит, заслужил, – с достоинством сказал Тимош. – Я ведь с отцом со дня его ухода за Пороги всё время рядом… А брат мой по своему малолетству с сестрами остался, под присмотром старшей рос… Он у нас – книгочей. Сейчас на выучке у Выговского, у генерального писаря… Тот его к поступлению в Киево-Могилянский коллегиум готовит. И тебя гетман, наверное, туда же определит, – предположил он.

– Попом я не буду. Я – казак! – вырвались у меня те же самые слова, что я говорил батьке.

Тимош глянул на меня с интересом.

– И то верно! – поддержал он. – Мне вот тоже любо на коне скакать, а не пёрышком по бумаге водить… Впрочем, и это занятие не вовсе пустое, как я раньше полагал. Под началом пана Выговского войсковая канцелярия стала не хуже упомянутого коллегиума: и реестр составляет, и планы сражений разрабатывает, и посольскими делами ведает, и соглядатаев везде рассылает…

Он посмотрел на меня и добавил:

– Кстати, этого Выговского батька Богдан у Тугай-бея на коня выменял, совсем как нынче я тебя…

– Как это – генерального писаря на коня?

Тимош едва заметно улыбнулся:

– Ну, в те поры Выговский ещё генеральным писарем не был. Он ведь лях, шляхтич и служил в кварцяном войске ротмистром, а опредь числился писарем у комиссара Шемберга… Под Жёлтыми Водами вместе с ним бился против нас! И храбро бился! Когда его пленили, трижды пытался бежать. Успокоился, только когда приковали цепью к пушке. Вместе с остальными ляхами мы его тогда татарам и передали… В благодарность за поддержку. Но батька Богдан увидел его среди полона и решил выкупить. Он ведь знался с Выговским ещё до восстания. Вот и выторговал его у перекопского мурзы. Сначала сделал своим личным писарем, а позже и генеральным… Тогда-то Выговский и переделал своё имя с польского Ян на наш лад. Теперь он Иван Остапович… Скажу тебе, человек непростой, весьма ловкий и хваткий! Да ты сам скоро увидишь!

За разговорами добрались до Чигирина.

Я подъезжал к особняку Хмельницких с волнением, гадая, как сложится моя судьба. Дом гетмана внешне оставался прежним – запущенным и неухоженным. Разве что широкий двор был чисто выметен, да у ворот появилась вооружённая стража.

Хмельницкий обрадовался мне вполне искренне. Обнял меня, как родного, отстранился, ещё раз прижал к себе, сказал с чувством:

– Жаль, батька твой Остап не дожил, не может побачить, какой ты у него добрый казак вырос. Жизнь свою он положил за волю матери нашей Украйны! Вечная ему память! – Я заметил, как Хмельницкий погрузнел и состарился. На лбу – две глубокие поперечные борозды, лицо отекло, как будто гетман несколько дней кряду пил горилку. От него и впрямь духом сивушным на меня пахнуло, когда я удостоился гетманских объятий. И хотя одет Хмельницкий был просто, по-казачьи, в голосе появились непререкаемость и осознание собственного величия. Он словно купался в произносимых им словах, ощущая значимость того, о чём вещает.

«Чувствует себя самодержцем всех украин…» – подумалось мне.

А гетман продолжал вещать:

– Под Берестечком погиб твой батька Остап. Погиб как герой, прикрывая отход казаков через трясину… Там, в этом проклятом сражении, потерял я враз двух друзей: Остапа и Тугай-бея. Оба были мне как родные братья, хоть один из них и басурманскую веру имел. Без них я остался точно орёл с подрубленными крыльями… – Глаза гетмана по-стариковски увлажнились, но тут же сверкнули гневно. – За всех поквитаемся мы с нашими обидчиками, Мыкола, и за батьку твоего тоже!

Он замолчал, отошёл от меня, мягко ступая по персидским коврам, уселся в кресло и сказал неожиданно кичливо:

– Ты не гляди, что я прост. Я ведь как князь теперь – над всей Украйной полновластный владыка! Со мной накоротке и король польский, и королева шведская, и царь московский, и господарь молдавский… Вот где они у меня все! – Он стиснул могучий кулак и грозно потряс им.

Сказано это было так внушительно, словно гетман только что не сетовал на поражение и гибель соратников, точно он и в самом деле безграничный хозяин всех земель от Днестра до днепровских порогов, от белорусских болот и до Дикого поля…

Голос гетмана гремел, будто перед ним стояли не мы с Тимошем, а вся Войсковая рада:

– Да стоит мне только гикнуть, двести, триста тысяч войска за день соберу! И Варшаву возьму в один месяц! А надо будет, вместе с моим другом Ислам-Гиреем на Москву пойду, царя сброшу и сам в Кремле сяду!

Похвальба гетмана болью отозвалась в моей душе: я видел, сколько горя принесли ляхи, рыскающие по Левобережью, да и нукеры «гетманского друга» Гирея меня едва не увели в рабство…

Тимош слушал тирады отца спокойно, как нечто само собой разумеющееся, и к перепадам его настроения он, должно быть, уже привык.

Пыл Хмельницкого вдруг иссяк, выдохся. Он обмяк в кресле и стал похож на обычного брюзжащего старика.

– Что же мне с тобой делать, хлопец… – в некотором раздумье сказал он и спросил Тимоша: – Может, ты, пан полковник, что подскажешь?

Тимош, обратившись к Хмельницкому так же, по чину, предложил:

– Пан гетман, нехай Мыкола с Юрасем науку постигает… Они же вроде ладят меж собой.

Взгляд гетмана потеплел. Видно было, что он гордится сыном.

– И то верно! А ну-ка, сынку, кликни ко мне пана генерального писаря.

Тимош вышел из комнаты и вскоре вернулся с Выговским.

Генеральный писарь, о котором я уже был наслышан, мужчина средних лет, отличался изящным сложением. Одет столь же изящно на польский лад в дорогой кунтуш с вырезными рукавами и шнуровкой и польские же шаровары, заправленные в сапоги с короткими голенищами. Умный, цепкий взгляд плохо уживался с франтоватыми усиками, кончики которых, опять же не по-казацки, закручены наверх. На тонких – в ниточку – совсем невыразительных губах блуждала угодливая, как у нового слуги, улыбка.

– Слушай, Иван Остапович, мою волю, – доверительно обратился к нему Хмельницкий и указал перстом на меня. – Вот сын известного сотника Остапа Кердана – Мыкола… Да ты ведь, кажется, знавал его батьку. Прими его в свою канцелярию помощником канцеляриста, поставь на довольствие, обустрой и возьмись учить, как ты учишь моего Юрася. Немного пообвыкнется на новом месте, а там решим, куда его дальше определить…

Выговский, выслушав указание, склонил голову, прищёлкнул каблучками своих сапожек – всё это было тоже сделано с преувеличенной учтивостью и как-то не по-нашему.

– Исполню, пан гетман, как вы велели! – с ласковой почтительностью в голосе произнёс он.

– Добре, – кивнул гетман и распорядился: – А теперь ступайте! Мне надобно переговорить с полковником Хмельницким наедине.

Я вышел вслед за Выговским.

За порогом гетманского кабинета генеральный писарь со мной церемониться не стал.

– Ты грамоте обучен? – строго спросил он.

Выслушав утвердительный ответ, уже совершенно другим, отчуждённым и казённым голосом вкратце изложил мне, где я буду жить, куда надобно прибыть и к какому часу, чтобы приступить к канцелярской работе. Об учёбе, упомянутой гетманом, не сказал ни слова.

Кликнув одного из дежуривших казаков, генеральный писарь приказал проводить меня в дом для прислуги, определить на постой и отправился по своим делам.

Такая разительная перемена, случившаяся с Выговским, неприятно поразила меня, но выбирать не приходилось, и я поплёлся вслед за казаком.

Мне была отведена маленькая комната с низким потолком и мутным оконцем. В ней едва помещались ларь с кованым замком, небольшой дощатый стол и узкая лавка для сна. В красном углу – икона Богородицы, такая же, как у нас в хате.

Не успел я присесть на лавку и осмотреться, как дверь в комнату приоткрылась и на пороге возник светловолосый и сероглазый парубок.

Я не сразу узнал в нём Юрася Хмельницкого.

– Здравствуй, казак Байда! Это ты? – нерешительно спросил он, и щёки его запылали, совсем как в детстве.

Я поднялся навстречу:

– Здравствуй, Юрась! Я помню, как ты меня спас!

Он покраснел ещё больше:

– Мне Тимош сказал, что ты приехал, и я сразу к тебе… Рад, что ты опять можешь говорить…

– Могу, конечно!

Мы коротко обнялись и какое-то время молча разглядывали друг друга.

Юрась подрос, вытянулся. Но, в отличие от брата Тимоша, был узкоплечим и тонким в кости. Ничего мужественного в его лице не обнаруживалось. Весь облик Юрася куда более соответствовал представлениям о красе дивичьей: кожа бледная, румянец пятнами. Вспомнились слова Тимоша: «С сёстрами рос…»

Спустя минуту мы уже торопливо, перебивая друг друга, перескакивая с одного на другое, говорили с ним так, как говорят меж собой ровесники, которые давно не виделись и теперь словно заново знакомятся.

Я поведал ему, что случилось с моими родными и со мной, а он рассказал о пребывании в Переяславе, о своей жизни в Чигирине.

– Ты убил пана Чаплинского? Исполнил свою клятву? – Вопрос застал Юрася врасплох, он ответил не сразу:

– Нет, пока не убил… Чаплинский прячется где-то в Варшаве.

Помолчав немного, он сказал неожиданно:

– А Тимош пани Хелену повесил…

– Какую пани? – не понял я.

– Разве не помнишь? Я говорил тебе о ней. Пани Хелена у нас в Суботове жила, а когда мама умерла, была мне и сёстрам вместо неё. А после этот гад Чаплинский силой её увёз и сделал своей женой. Она у него прожила больше года…

Юрась, начав заикаться от волнения, рассказал, что, когда началось восстание, казаки захватили карету Чаплинского, в которой ехала пани Хелена. Её привезли к батьке Богдану, и он надумал жениться на ней, и сам патриарх иерусалимский разрешил ему это.

– А как же Чаплинский? Разве так можно – при живом муже? – вытаращился я.

– Если патриарх разрешил, наверное, можно, – пожал плечами Юрась. – Они поженились. А потом батька Богдан уехал на войну, а пани Хелена хотела сбежать с часовщиком… Они украли войсковую казну. А брат Тимош поймал их. Поймал и повесил…

Он зашмыгал носом, сказал, словно ища у меня сочувствия:

– А мне всё равно её жалко. Пусть она и была женой этого собаки Чаплинского и сбежать хотела с казной. Она добрая была и меня любила…

Я испугался, что Юрась сейчас разрыдается:

– Разве мог Тимош сам казнить? Ведь только пан гетман казнит и милует!

Юрась ответил с горечью:

– Батька даже оплакивать пани Хелену не стал. Сразу женился на другой. На тёте Анне Золотаренко, двоюродной сестре моей мамы… А брата Тимоша он хочет женить на Роксанде, дочери молдавского господаря Василия Лупу. Тот сначала пообещал отдать Роксанду за Тимоша, а сейчас отказывается.

– А ты откуда всё знаешь?

– Мне пан Выговский рассказывал. Скоро они вместе с Тимошем отправятся в Молдавию с войском. Если и дальше господарь станет упираться, его заставят уступить Роксанду силой…

– А мы что с тобой делать станем? – как-то невпопад спросил я.

Юрась Хмельницкий посмотрел на меня снисходительно. Так смотрит взрослый человек на ребёнка.

– Мы, Мыкола, учиться будем! В коллегиуме… – убеждённо заявил он. – Без латыни теперь никуда.

Эти слова Юрася аукнулись во мне с тем, что говорил при расставании батька.

«Конечно, латынь казаку не помеха…» – мысленно согласился я с ними обоими.

Только для себя я уже успел понять другую истину – лучшим из всех учителей является сама жизнь, и от её уроков нам с Юрасем точно никуда не деться.

Подобно древнему Днепру-Славутичу, спокойно и величаво текущему меж крутых и пологих берегов, неистово бьющемуся в теснинах порогов с диковинными и замысловатыми именами: Воронова Забора, Лоханский, Княжий, Ненасытец, – река жизни неутомимо движется вперёд, ревёт, несётся и вдруг замирает под тяжёлым ледяным панцирем…

Но и тогда неустанный ход её не прекращается. Скрытые от человеческого взгляда вечные воды продолжают и подо «льдом обстоятельств» медленно и неуклонно струиться, словно собираясь с силами, чтобы весной со скрежетом и треском взломать преграду, точно перезревшую скорлупу грецкого ореха, и понести на гребне своих мутных волн к югу останки льдин.

Разливаясь на своём пути, подтопляя пойменные луга, подмывая песчаные и глиняные откосы, река жизни уносит с собой грязь и пену, постепенно очищаясь и становясь всё свободней, всё величественней…

Веками складывают песни и думы люди, живущие по обоим берегам Днепра, славят его, спрашивают о будущем.

Пытает Днипро тихого Дуная:

Много воды утекло с тех пор, как я оказался в Чигирине, в гетманской канцелярии под началом генерального писаря Войска Запорожского Ивана Остаповича Выговского.

В должности помощника канцеляриста, а затем и канцеляриста войсковой канцелярии я прошёл хорошую школу и наполнился новыми знаниями. Уроки грамматики и латыни, дипломатии и стратегии, полученные здесь, так же как прочитанные по совету Выговского книги, вполне заменили мне учёбу в Киево-Могилянской коллегии, куда Юрась Хмельницкий отправился без меня.

– Жаль, что не хочешь ехать, – сказал он, прощаясь.

– Constitit consilium, – ответил я по-латыни, – решение непреклонно!

– Я буду навещать тебя в Чигирине… – пообещал Юрась.

Ещё до его отъезда Тимош отправился в Молдавию.

Гетман Хмельницкий назначил его наказным гетманом. Тимош вёл с собой войско, собираясь принудить господаря Лупу отдать за него дочь.

Василий Лупу, узнав об этом, договорился с поляками. Дорогу Тимошу под Батогами преградил старый коронный гетман Мартын Калиновский с королевской гвардией.

Тимош передал Калиновскому письмо от Хмельницкого, просившего беспрепятственно пропустить Тимоша на свадьбу. Но коронный гетман с дороги не ушёл.

К Тимошу присоединился Карач-мурза со своей ордой. Но даже тогда численность поляков в несколько раз превосходила войско Тимоша. Он запросил подмоги у батьки Богдана. Гетман Хмельницкий тут же двинулся к Батогам и подоспел вовремя.

Кварцяное войско Калиновского, состоявшее из лучших польских жолнеров и бесстрашных крылатых гусар, было разбито вдребезги. Сам Калиновский и его сын Самуэль погибли. Поляков, уцелевших в сече, всех до одного жестоко казнили здесь же, на поле битвы. На этом настояли казаки, посчитав столь необычную расправу над пленными расплатой за своё поражение под Берестечком, малым возмездием за сожжённые украинные сёла и замученных ляхами собратьев.

Узнав о разгроме Калиновского, перепуганный Лупу тут же объявил о помолвке Роксанды и Тимоша. Вскоре она стала его женой.

Но счастье молодых продлилось недолго. В Молдавии началась междоусобица. Против Лупу выступили бояре во главе со Стефаном Бурдуцом, которого поддержали турецкая Порта, валашский господарь Матей Бессараб и венгерские наёмники.

Тимош выступил в этой войне на стороне тестя и при осаде Сучавы погиб. Его смертельно ранили щепы от деревянного воза, в который попало вражеское ядро.

В ставке и войске все переживали гибель Тимоша. Его любили за храбрость, справедливость и незаносчивый нрав. Я переживал особо, оплакивая смерть человека, которому дважды был обязан своим спасением.

Смерть Тимоша подкосила гетмана Хмельницкого. В старшем сыне он видел продолжателя славных дел. Ему собирался передать булаву…

Глядя в эти дни на гетмана, всем сердцем сочувствуя ему, я усвоил два простых урока. Властитель, управляющий судьбами тысяч людей, своей собственной судьбой распоряжаться не волен. Однако такова доля вождя – беда ли у него, болезнь ли, а гетманскую булаву отложить он не может!

Украйна, разорённая и обездоленная, терзаемая шляхтой и татарскими набегами, измученная мором и засухами, требовала от своего гетмана поиска спасительного выхода и решительных действий.

Оплакав Тимоша, старый Богдан всё же взял себя в руки, снова впрягся в тяжкий воз управления войском, в переписку с соседними государями, в многотрудные переговоры.

В нашей генеральной канцелярии вновь закипела работа.

Письма польскому королю Яну Казимиру, царю Московии, шведской королеве Христине, крымскому хану Ислам-Гирею, семиградскому князю Юрию Ракоци писались и переписывались нами не один раз, прежде чем гетман ставил на них свою подпись и печать и гонцы везли их адресатам…

Уроки каллиграфии, полученные ещё от отца Феофилакта, не прошли даром. Мои способности вызвали одобрение и у генерального писаря Выговского, и у самого гетмана. Черновики многих его посланий, сочинённых второпях и с помарками, доверено было переписывать именно мне. Это доверие приподнимало меня в собственных глазах, делало лично причастным к судьбам моей родины, к её ещё неясному будущему…

С особым волнением я переписывал строки письма, адресованного московскому царю:

«…Изволь, великий государь, царь и великий князь Алексей Михайлович всея Руси, меня, гетмана Богдана Хмельницкого, и всё войско Запорожское с городами нашими и с землями принять под свою государскую высокую руку для православные християнские веры и святых божиих церквей, потому что паны, рада и вся Речь Посполитая на православную християнскую веру и на святые божии церкви восстали и хотят их искоренить.

Мы присылали к тебе, великому государю царю и великому князю Алексею Михайловичу всея Руси, бити челом многижда, чтоб ты, великий государь, православные християнские веры искоренить и святых божиих церквей разорить гонителям их и клятвопреступникам не дал и над нами умилосердился, велел нас принять под свою государскую высокую руку…

А буде ты, государь, нас не пожалуешь, под свою государскую высокую руку принять не изволишь и для православные християнские веры и святых божиих церквей не вступишься, так повели хотя бы помирить нас с панами через своих великих послов, чтоб тот мир был надёжен…»

Долгие месяцы прошли с момента отправки этого письма в Москву. Но всё не было прямого ответа от царя.

И хотя доносили лазутчики, что посольство царское во главе с боярином Репниным-Оболенским отправилось в Варшаву, но толку от этого посольства не было. Репнин-Оболенский потребовал от короля Яна Казимира только одно – наказать подданных, виновных в издании книг, где неправильно был напечатан царский титул.

Конечно, такое требование было всего лишь уловкой, позволяющей окольными путями подойти к решению украинного вопроса. Ибо посол заявил полякам, что царь готов простить виновных в неправильном книгопечатании, ежели король помирится с Хмельницким и уничтожит унию. Поляки же ему ответили, что унию уничтожить невозможно, что это требование, дескать, равно тому, чтобы Москва уничтожила в своём государстве греческую веру. А с восставшими казаками и с Хмельницким, мол, вовсе мира быть не может, пока казаки за свои провинности не ответят…

По словам лазутчиков, боярин Репнин-Оболенский вспылил и заявил, что московский царь послов посылать в Варшаву больше не будет и велит писать во все окрестные государства о неправдах польских и о нарушении поляками мирного договора. А ещё пообещал он громогласно, что Москва будет стоять за православную веру, святые Божии церкви и за свою честь, уповая на волю Божию и его помощь.

Но слова эти так и остались словами.

Ни один русский полк на войну с Польшей так и не выступил, а Ян Казимир направил свои войска под Каменец-Подольский. Отряды под руководством Чарнецкого опустошили Подолье, истребляя семьи крестьян и казаков, сжигая сёла и городки.

Гетман написал слёзное письмо хану Ислам-Гирею, вызывая его на подмогу.

Пытаясь снова побудить сонную Москву к действию, он отправил ещё одно послание царю Алексею Михайловичу, сообщая, что идут ляхи на поругание веры и святых церквей и что он, Хмельницкий, выступает супротив них.

В этом послании, переписанном мною набело, Хмельницкий попытался даже припугнуть царя, надеясь хоть таким образом достучаться до него.

«Турецкий султан, – писал он, – прислал к нам в обоз в Борки своего посланца и приглашает к себе в подданство. Если, ваше царское величество, не сжалишься над православными христианами и не примешь нас под свою высокую руку, то иноверцы побьют нас, и мы будем чинить их волю. А с польским королём у нас мира не будет ни за что…»

Но и это письмо тоже осталось без царского ответа.

Гетман вместе с Выговским срочно выехали к войскам.

В чигиринской ставке наступило затишье.

Все, кто не поехал с гетманом и остался здесь, ждали вестей с места сражения, которое, по прогнозам бывалых людей, должно состояться где-то у Днестра, под Жванцем или же под Хотином.

В один из дней, когда я, просиживая с другими писарями за длинным столом канцелярии, мучился вынужденным бездельем, наблюдая, как по оконцу мечется в поисках выхода большая, нудно жужжащая зелёная муха, вдруг появился мой старый знакомый – отец Феофилакт.

Он вошёл в комнату писарей, как входят в родную хату, и сразу направился к старшему канцеляристу, православному шляхтичу Андрею Гячу, о чём-то пошептался с ним, оглядел комнату. Заметив меня, подошёл и, словно мы расстались только вчера, попросил:

– Проводи меня, сын мой, до харчевни, а то со вчерашнего дня не емши, брюхо к хребту подтянулось…

На кухне он, перекрестившись, степенно стал вкушать предложенные ему клецки и саломату.

Я терпеливо ждал, пока отец Феофилакт насытится.

Он отложил деревянную ложку, сыто икнув, пошутил:

– Бував казак гладок, наився, тай на бок! Мне бы ещё поспать где-то…

Я проводил его в свою комнатку.

Только там отец Феофилакт сказал сочувственно:

– Видел я, сын мой, что сталось с хутором вашим. Наслышан, что случилось с матушкой твоей и сестричкой, со спорщиком этим вечным Василём… Упокой их души, Господи! И о тебе мне добрые люди поведали… Рад, что по воле Божьей ты, отрок, остался жив… Вижу, что вырос, стал справным парубком…

– А ты какими судьбами, святой отец, здесь оказался? – спросил я, хотя и сам уже догадался, что наш мандрованный дьячок давно с канцелярией связан. Что он, которого я когда-то принимал за польского соглядатая, на самом деле из числа тех секретных лазутчиков, что являются ушами и глазами Выговского.

– Пути Господни неисповедимы… – как всегда загадочно, отозвался отец Феофилакт, по-хозяйски устраиваясь на моей лавке. Растянувшись на ней, он выдал новость: – Под Жванцами крымский хан снова предал Хмеля. Гирей заключил тайный союз с Яном Казимиром и тем самым спас ляхов от полного разгрома.

Отец Феофилакт зевнул.

– Гирей умеет торговаться. Король дал ему сто тысяч золотых, его главный визирь Сефирь Газы получил ещё двадцать. Ян Казимир позволил татарам взять полон во всех сёлах от Полесья до Люблина с одним лишь условием, чтобы Львов и другие большие города хан не трогал…

– А мы замирились с ляхами? – спросил я.

– Гетман вынужден был заключить мир. Только на условиях старого Зборовского договора. По нему для войска оставлен сорокатысячный реестр и обещано положенное жалованье… А остальных казаков, что сейчас в войске, куда девать? Словом, не мир, а одна насмешка… – Отец Феофилакт закрыл глаза и сложил руки на тощем животе.

Но я не мог успокоиться.

– Как же наш гетман не воспротивился этой несправедливости? – возмущённо закричал я, заставив его вздрогнуть.

Отец Феофилакт приоткрыл глаза и устало посмотрел на меня. Лицо его показалось мне в этот миг похожим на лик святого Николая Мирликийского – моего небесного покровителя.

– Гетман развёл руками… – кротко сказал он.

– Что же нам теперь делать, отче?

– Молиться и надеяться…

Я горячо воскликнул:

– На кого же теперь надеяться? Все Украйну предали, даже гетман…

– Тс-с… – Отец Феофилакт, уже засыпая, пробормотал: – Надеяться остаётся только на русского царя… Больше не на кого!

Весёлые, молодые, счастливые батька и мама в праздничных одеждах идут по цветущему лугу. Батька обнимает маму за плечи, они смеются, ласково глядят друг на друга. Такими я никогда не видел их прежде. А вокруг – трава по пояс, белые ромашки, ярко-синие васильки… И солнце сияет, и на ясном небе – ни тучки, ни облачка…

Я силюсь окликнуть родителей, но не могу. Они уходят всё дальше и дальше, пока вовсе не растворяются в цветочной дымке…

Сон приснился мне накануне Переяславской рады и оставил смешанное чувство радости и горечи, как и само великое событие, о котором грезили на Украйне многие годы. Как же ждали эту Раду все, кому дорога вера отцов, кто досыта нахлебался и панских милостей, и панского гнева, настрадался от набегов крымчаков и притеснений арендаторов!..

В самый канун нового, 1654 года в Переяславль прибыли царские послы: боярин Василий Бутурлин, окольничий Иван Алферьев и думный дьяк Ларион Лопухин.

Встречал их в Переяславле тамошний полковник Павло Моржсковский-Тетеря – крестник Хмельницкого и свояк Выговского.

Тетеря, выходец из польской шляхты, имевшей свой герб Слеповрон, в отличие от Выговского, к восстанию Хмельницкого присоединился добровольно ещё в 1648 году. Посему пользовался у гетмана особым доверием и расположением. Полковником Тетеря стал всего полгода назад, а до этого исполнял много разных посольских поручений: ездил и в Трансильванию к князю Ракоци, и в Московию к царю…

В генеральной канцелярии поговаривали, что Тетеря был в числе тех представителей старшины, кто активно противился союзу с Русским царством.

«Зачем посылать этого Тетерю, если он москалей не любит? Уж он-то постарается переход гетманщины под руку Москвы задержать!» – недоумевал я, почему именно его Хмельницкий и Выговский посылали переговорщиком.

Но, слава богу, были среди гетманских послов и те, кто искренне такого перехода жаждал.

Как бы то ни было, а осенью этого года Русский земский собор всё же приговорил: гетмана Хмельницкого со всем войском Запорожским, со всеми городами и землями под высокую царскую руку принять.

Для того и прибыли теперь царские посланцы.

Выговский заранее направил меня к Тетере с письменными наказами от гетмана, как и что приготовить к приезду высоких гостей. Я хорошо знал русский язык и должен был исполнять при полковнике роль толмача.

Мы встречали высокое московское посольство и сопровождающий его отряд стрельцов в пяти верстах от Переяславля.

Тетеря, следуя приказу гетмана, вывел в поле для торжественной встречи шестьсот казаков с развернутыми знамёнами, с трубами и литаврами.

При приближении посольства мы спешились, сняли шапки.

Дородный боярин горделиво восседал на могучем битюге – другой конь такую тушу и не вынесет, в высокой медвежьей шапке, собольей шубе. Окольничий, такой же могутный, как Бутурлин, тоже в соболях. Худой думный дьяк одет попроще – в длиннополый тулуп и волчий малахай… Стрельцы с бердышами в красных кафтанах – вовсе без тулупов, чтоб произвести впечатление.

Я впервые видел столько сородичей моей матери. Такие же открытые лица, разве что бородатые.

Тетеря поклонился послам и начал велеречиво:

– Благочестивого царя московского и великого князя Алексея Михайловича, самодержца многия земель, в лице его великого боярина с его достойнейшими спутниками имею честь нижайше приветствовать по поручению гетмана нашего, Богом данного Зиновия Хмельницкого во славном граде Переяславле с радостию о вашем благополучном прибытии…

Послы слушали, благосклонно кивали.

«Лукав Тетеря, ведь и не догадаешься, что послам не рад…»

Вся кавалькада двинулась к городу.

У ворот Переяславля, на его улицах и площадях толпились горожане – от мала до велика. Явились и окрестные селяне, узнавшие о грядущем событии, сулящем избавление от бед.

Все радовались, кидали вверх шапки, хотя накануне, бродя по рыночной площади, я слышал и недовольные речи. Много было и тех, кто, боясь московитов, видел в них новых панов.

– Будут теперь кацапы нам хозяева! Запрягут в свои сани, новый хомут на нашу шею наденут… – говорил один селянин. – А они хитры, эти москали, хуже чёрта… На прошлой ярмарке я с одним торговался, так он меня в два счёта вокруг пальца обвёл и зерно в три раза дешевле выторговал…

– Да, когда чёрт да москаль задумают что-то, тут уж берегись! Не зря говорят: с москалём дружи, а камень за пазухой держи… – поддакнул его собеседник. – А теперь ещё и лапти заставят носить вместо черевиков.

– Наш митрополит Сильвестр, говорят, московских-то попов не жалует… Боится, что теперь над ним московский патриарх будет… Поглядим, приедет ли митрополит на раду…

Митрополит Киевский Сильвестр Коссов в Переяславль не явился. К присяге царю московскому не прислал никого из своих духовных особ и шляхтичей, пребывающих при нём.

Впрочем, ни отсутствие митрополита, ни отдельные недовольства не испортили праздничного торжества, которое состоялось 8 января 1654 года, через несколько дней после прибытия посольства.

Гетман Хмельницкий приехал в Переяславль накануне рады. Сразу по приезде он провёл тайное совещание с казачьим старшиной.

О чём он говорил с полковниками и генеральным писарем, осталось тайной даже для меня, ибо запись секретной встречи не велась.

«Наверное, гетман убеждал сомневающихся, – предположил я. – И не желал, чтобы о наличии таковых знал кто-то, кроме самого узкого круга».

На следующий день, ровно за час до полудня, празднично одетый Хмельницкий в сопровождении Выговского и полковников вышел на майдан.

День выдался морозный, солнечный, под стать празднику. Снег сочно хрустел под сапогами, как спелый арбуз. В звонком воздухе – ни ветерка, дымок из печных труб тянулся в небо как по струнке. Над собравшимся на майдане тесно стоящим людом витал парок от горячего дыхания тысяч глоток, готовых взорваться восторженным или гневным криком.

Хмельницкий со свитой поднялся на покрытый красными коврами дубовый помост, сколоченный для рады, снял шапку и перекрестился на три стороны.

Все стоящие на майдане так же сдёрнули шапки и осенили себя крестным знамением.

Я стоял неподалёку от помоста. Мне было хорошо видно необычайно вдохновенное и враз помолодевшее лицо гетмана.

– Господа полковники, есаулы, сотники, всё войско Запорожское! Бог освободил нас из рук врагов нашего восточного православия, хотевших искоренить нас так, чтобы и имя русское не упоминалось в нашей земле, – торжественно провозгласил он.

Гул прошёл по площади:

– Любо! Любо!

Гетман поднял булаву, призывая к тишине, и продолжил, отдавая должное моменту, со значением проговаривая каждое слово:

– Мы хотели воли себе. Мы получили её. Но нельзя нам более жить без государя. Нынешняя рада, явная народу нашему, должна избрать себе потентата – одного из четырёх.

– Какие ещё потентаты? – истошно завопил кто-то в толпе.

На него прицыкнули.

Хмельницкий выдержал паузу и ответил:

– Первый – султан турецкий. Он много раз призывал нас под свою власть!

Недовольный гул покатился по майдану.

– Второй – хан крымский!

И опять майдан загудел.

– Третий – король польский!

Майдан замер, но в тишине явно ощущалась ненависть.

– А четвёртый кто? Не тяни, пан гетман!

– Четвёртый – православный, Великой Руси царь восточный.

Одобрительные возгласы пошли по рядам.

А Хмельницкий говорил всё так же размеренно и внушительно, словно самого себя ещё раз убеждал в верности принятого решения:

– Турецкий султан – басурман, и вы сами знаете, какое утеснение терпят братья наши христиане от его неверных подданных. Крымский хан тоже басурман. Мы по великой нужде водили с ним некогда дружбу и претерпели через неё нестерпимые беды, предательства неоднократные, пленения и нещадное пролитие христианской крови. Об утеснениях от польских панов и вспоминать здесь ненадобно. Они почитали жида и собаку лучше нашего брата-христианина. Православный же христианский царь восточный – одного с нами греческого благочестия. Мы с православием Великой Руси единое тело церкви, имущее главою Иисуса Христа. Этот великий царь христианский не презрел наших шестилетних молений, склонил к нам своё милостивое царское сердце, прислал ближних своих людей с царской милостью. Возлюбим его с усердием, братья. Ибо, кроме царской высокой руки, мы не найдём иного благотишайшего пристанища. А буде кто с нами теперь не в совете, тот пусть идёт куда хочет: вольная дорога!

Майдан зашумел:

– Волим пойти под царя восточного! Лучше умереть нам в своей православной вере, нежели доставаться поганому султану, ненавистнику Христову!

Выговский сделал знак, и полковник Тетеря пошёл по рядам, спрашивая казаков:

– Все ли так соизволяете?

– Все!

– И вы не супротив?

– Волим быть с царём восточным!..

Хмельницкий, подождав, пока Тетеря обойдёт весь майдан и вернётся к нему с докладом, что иной воли казаками не высказано, провозгласил, подняв высоко над головой гетманскую булаву:

– Боже утверди, Боже укрепи, чтоб мы навеки были едины!

И полетели вверх шапки, и заблестели на солнце вздёрнутые булатные клинки, и загремело снова многогласное:

– Любо! Волим! Любо!

Выговский громко прочёл условия договора с Москвой.

По нему вся Украйна под именем Малой Руси присоединялась к Московскому царству, сохраняя за собой право иметь свой особый суд, управление и выбор гетмана вольными людьми. Кроме того, гетман сохранял полномочия принимать послов и сноситься с иноземными государствами, кроме крымского хана и польского короля. Обещана была неприкосновенность прав шляхетского, духовного и мещанского сословий. Разрешалось содержать реестр в размере шестидесяти тысяч и сверх них иметь охочих казаков. Сохранялась привилея платить царю дань самостоятельно, без московских сборщиков.

Гетман, генеральный писарь, генеральный судья, полковники и остальная старшина прошли в палаты, где уже дожидались решения рады московские послы.

Я присутствовал при том, как Хмельницкий объявил Бутурлину:

– Досточтимый боярин! Всё войско Запорожское под государеву высокую руку подклониться готово.

Бутурлин торжественно вручил гетману царскую жалованную грамоту.

И мы все отправились в церковь присягать царю на верность.

Присягу принимал приехавший с московитами архимандрит Прохор, ибо из местных святых отцов так никто и не явился.

Когда настал черёд присягать мне, я произнёс необходимую клятву и поцеловал крест, поднесённый к моим губам. Почувствовал в душе такую радость, как будто побывал у святого причастия.

В этот миг показалось мне, что родители наблюдают за мной с небес и радуются вместе со мной. Родина матери и отечество батьки соединились в моём сердце и стали едины…

Я вышел из церкви переполненный светлыми чувствами и столкнулся с Юрасем Хмельницким. Гетман вызвал его из коллегиума ради такого события.

Нарядно одетый Юрась поздоровался со мной и похвастался:

– Знаешь, Мыкола, какое жалованье батьке Богдану царь положил? Сорок соболей – в двести сорок рублей, да ещё сорок соболей – в сто пятьдесят, а к ним сорок соболей – по сто двадцать…

Он дотошно перечислял, сколько и какого соболиного жалованья Хмельницкому полагается:

– И мне соболя положены. Сорок штук по пятидесяти рублей! И генеральному писарю, и всей старшине…

Мне вдруг словно плюнули в душу. Перечисление богатств и наград за ещё не выслуженную службу показалось лукавством. Я-то присягал царю бескорыстно, от чистого сердца. Видел, что так же чистосердечно приносили присягу и другие простые казаки…

«Как можно в такой день говорить о каких-то соболях!» – подумал я, поспешив поскорее расстаться с ним.

Однако не только у Юрася заблестели глаза от неслыханных московских щедрот. Мне довелось стать случайным свидетелем приватного разговора Выговского и Тетери.

В поздний час я задержался в генеральной канцелярии, переписывая очередной гетманский указ.

Услышав в приёмной голоса, узнал Тетерю и генерального писаря.

– Ты, Иван, с боярином Бутурлиным, как мне известно, накоротке сошёлся, – говорил Тетеря. – Так вот, покуда праздничный кулеш не остыл, бей ему челом, чтобы исхлопотал нам с тобой у царя княжии титулы да грамотки выдал на владение наделами, которые мы сейчас имеем, а лучше бы ещё и на те, на которые глаз положили… Ты же видишь: гетман стар. Он, того и гляди, покинет нас… А там ещё непонятно, куда кривая выведет. Может, налево, а может, и направо… Может, нам снова придётся королю польскому присягать… В любом случае – титулы и земли при нас останутся.

– Тише ты, Павло! Зачем сотрясаешь воздух? Я определю тебя в состав посольства, что повезёт в Москву договорные статьи царю на подпись, там ты ему челом и ударишь! Поди не откажет в челобитной слуге своему «верному»… А о короле польском поостерегись вслух такое говорить. Думку думай, а язык держи за зубами!

Скрипнула дверь. Выговский и Тетеря вышли из канцелярии, оставив меня в замешательстве: «Неужто и генеральный писарь – двурушник?»

О подслушанном разговоре я хотел сообщить гетману. Но с некоторых пор доступ в покои Хмельницкого стал возможен только по разрешению генерального писаря.

Конечно, можно было бы попросить Юрася передать мои слова батьке Богдану, но Юрась уже уехал в свой коллегиум, и я не знал, когда мы снова свидимся…

Восторженные чувства, которые я испытал в день Переяславской рады, неожиданно пробудили во мне угасшую тягу к сочинительству.

Когда в подпаленной ляхами хате сгорела отцовская бандура, когда погибли мои родные, я как будто забыл, что складывал слова и перебирал струны…

Не вернули мне желание творить ни взгляды красивых дивчат на улицах Чигирина, ни красоты природы, которая по воле Божьей не устаёт удивлять людей своим совершенством, ни трели соловьёв в окрестных левадах…

А тут звонкие глаголы снова зазвучали, слова сложились в строчки…

Дума о Переяславской раде написалась быстро и как бы сама собой, когда мы вернулись в Чигирин. Я не стал доверять памяти, сразу записал её на пергамент.

Перечёл думу несколько раз, и во мне тут же родилась подходящая мелодия.

«А ведь славная дума получилась… – удивился, будто никогда прежде песен не слагал. – Эх, была бы у меня бандура…»

Свиток со словами я спрятал в поставец, где хранились перья, чернила, бумага, и за повседневными хлопотами на какое-то время забыл о нём.

Однажды меня вызвал к себе Выговский.

– Что это? – спросил он, протягивая свиток.

Глянув на лист, я узнал свою думу.

– Твори, пан генеральный писарь…

– Вижу, что твори, а кто сочинил?

– Моих рук дело… – нехотя признался я, недоумевая: «Неужели кто-то из канцеляристов рылся в моём поставце? А может, сам Выговский устроил обыск?»

– Да у тебя, оказывается, талант, пан канцелярист. Ты, оказывается, не только каллиграфией владеешь, а ещё и славно вирши складываешь! – Выговский оценил мои способности высоко, как некогда пан Немирич. – Ты кому-нибудь показывал их?

– Нет, пан генеральный писарь, никому не показывал. Это же не вирши, а дума… Нужна бандура, чтобы она прозвучала как надо…

Выговский внезапно просиял:

– Надо, чтобы ты её пану гетману исполнил! Непременно! Не подведёшь?

– Что ж, исполню… – Я растерялся от предложения Выговского. – Только, говорю же вам, пан генеральный писарь, мне бандура нужна…

– Будет тебе бандура! – пообещал он.

Я вышел от Выговского, гадая: «Понравится ли дума Хмельницкому? Если Выговский хочет, чтобы я пел, значит, надеется, что понравится. Просто так он ничего не делает. Для чего-то хочет подольститься, задобрить старого гетмана думой, сочинённой в честь Переяславской рады.

Хотя зачем так Выговскому теперь усердствовать? Недавно Хмельницкий стал ему родственником – сватом: выдал дочь Екатерину замуж за брата Выговского – Данилу…»

Выговский в тот же день раздобыл где-то бандуру, чтобы я смог поупражняться. Бандура была не хуже той, что мне подарил отец.

Я давно не играл, и струны не сразу стали слушаться. Но руки сами вспомнили то, что, казалось, позабыто мной.

Вскоре я был готов показать думу Выговскому. Это было непременным условием перед походом к гетману.

Послушав, как звучит сочинение под аккомпанемент бандуры, Выговский снова восхитился и пообещал в ближайшие дни отвести меня к Хмельницкому.

Гетман, одетый по-домашнему – в серую домотканую свитку и стоптанные черевики, принял нас в своём кабинете, развалившись на мягкой польской кушетке.

После смерти Тимоша гетман отказался от дорогих нарядов. Надевал их только по особым случаям.

– Что ты хочешь, казак? – хмуро глядя на меня, стоящего перед ним с бандурой и точно не узнавая, спросил гетман. Конечно, он заранее был предупреждён Выговским о цели моего прихода, но теперь делал вид, что не понимает, по какой причине его оторвали от государственных дел.

Я внезапно оробел.

– Пан гетман, – сказал за меня Выговский, угодливо улыбаясь, – сей самородок написал торжественную песнь про вашу милость, спасителя Украйны, приведшего её под крепкую руку русского царя.

– Написал, так пусть поёт! – Брови гетмана чуть раздвинулись, поползли вверх.

Джура принёс стул. Я присел на краешек, провёл пальцами по струнам и запел:

Точно всё рассчитал Выговский: с каждый куплетом лицо гетмана всё более прояснялось, становилось таким, как в день нашей первой встречи. В остылых, запавших глазах Хмельницкого зажглись и уже не потухали те же живые искры, что в день рады в Переяславле…

Когда я закончил, наступила пауза. Мы с Выговским напряжённо ждали, что скажет гетман.

Хмельницкий тяжело поднялся с кушетки и подошёл ко мне. Я встал ему навстречу. Он обнял меня по-отечески.

– А ты, Мыкола, в Остапа пошёл. Он тоже был знатным бандуристом… – вспомнил гетман о моём батьке.

Слёзы навернулись у меня на глазах от таких ласковых слов. Я враз забыл, что хотел нынче, воспользовавшись случаем, попросить о личной беседе, где рассказать всё, что знаю о Выговском и Тетере.

Хмельницкий продолжил:

– Сочинять ты горазд. Гарная думка вышла! – и благословил: – Сочиняй и впредь – казакам на славу, врагам Украйны – на горе…

– Рад бы, пан гетман, – вырвалось у меня, – только вот бандуру отцову ляхи спалили вместе с хутором нашим… А эта не моя…

– Бери! Дарю! – широким жестом осчастливил меня гетман и, не дожидаясь слов благодарности, дал знак, что я могу удалиться.

Я немного замешкался. Но Выговский подскочил ко мне, шепнул на ухо, почему-то по-польски:

– Бардзо добже – очень хорошо, пан канцелярист! – И, крепко приобняв меня за плечи, словно таким образом желая заполучить часть выпавшей мне гетманской ласки, повлёк к выходу из кабинета.

Но неожиданности этого дня визитом к гетману и его дорогим подарком не ограничились.

Едва мы вышли в приёмную, как нам навстречу со скамьи поднялся не кто иной, как пан Немирич – киевский подкормий и мой личный враг.

Он почти не изменился со дня нашей последней встречи, только облачился в казачий жупан и шаровары. Но я узнал бы его в любом обличии.

Это был именно он, кого я поклялся убить, где только ни встречу.

Я рванулся, забыв, что у меня в руках не сабля, а гетманская бандура.

Выговский, словно почуяв в моём порыве что-то недоброе, удержал меня и подтолкнул в сторону выхода.

Немирич учтиво поклонился ему.

– О, пан полковник! – приветливо воскликнул Выговский. – Искренне рад вас лицезреть! Гетман уже ждёт, проходите. Я скоро догоню вас… – Отступая в мою сторону и ещё дальше оттесняя меня, он пропустил Немирича в кабинет. Мне сказал благосклонно: – Ступай, пан канцелярист. Делу время, а потехе час… – и тут же нырнул в кабинет вслед за Немиричем.

Я долго не мог прийти в себя, вызывая недоумение у дежурившего в приёмной старшего канцеляриста Гяча.

– Что с тобой, Мыкола, ты словно ужа проглотил? Понравилась гетману дума? – полюбопытствовал он, косясь на мою бандуру.

«Уже вся ставка знает, зачем был у гетмана… Не ставка, а хутор какой-то!» – раздосадованно подумал я.

– Как этот пан здесь оказался? Он же лях и сражался против нас? – спросил, начисто забыв, что Гяч и сам – выходец из польской шляхты.

Широкоплечий Гяч посмотрел на меня с высоты своего почти саженного роста, как на мелкую букашку, и сказал, неспешно роняя слова:

– Полковник Немирич указом нашего гетмана сегодня назначен главой посольства, что отправится на переговоры с новым шведским королём Карлом Густавом Х…

– Не может быть! Он же разорял и жёг наши хутора! – От подобной несправедливости у меня перехватило дыхание, кровь отхлынула от щёк.

– Что-то ты в лице переменился… – сказал Гяч небрежно. – Супротив гетмана многие воевали, а теперь приняли веру православную и служат Украйне не хуже коренных казаков…

– Знаю я, как будет служить этот пан… – пробурчал я и вышел из приёмной, утверждаясь в мысли: «Нынче же поквитаюсь с Немиричем!»

Узнать, где квартирует новоявленный полковник и гетманский посол, не составило труда.

Знакомый мне джура, которого я перехватил во дворе, сообщил, что Немирич остановился на постое в доме, ранее принадлежавшем арендатору Шимановичу, а ныне – хорунжему Яцко.

К хорунжему я не однажды ходил с поручениями от Выговского и хорошо знал, как устроен его дом и как лучше к нему подобраться, чтобы остаться незамеченным.

Дождавшись вечера, я направился к дому Яцко. Долго стоял у дощатого забора, переминаясь с ноги на ногу: непросто убить человека, даже если он – твой лютый враг. Если бы в открытом бою, а то – по-разбойничьи, из-за угла…

Тихо было кругом, безлюдно.

Серебром поблескивал, покачивался надо мной тонкий серп месяца. Чёрный бархат неба как свежая пашня. А мне представилось, что ночь-жница вышла на небесное поле и точными движениями этого серпа срезает хмари, расчищая небесный свод. Утомившись от трудов своих, она смахивает вышитым рукавом бисеринки пота со своего чела. Эти бисеринки разлетаются по сторонам и мелкими, но яркими звёздочками мерцают на небе…

Я даже крепко зажмурился: «Не о том думаю…» – рассердился на себя и, чтобы привести мысли в порядок, погладил рукоять пистолета, спрятанного за пазухой.

Перемахнул через забор. На моё счастье, собаки во дворе не было, не затявкали и соседские псы.

Крадучись подошёл к дому, обошёл его по кругу. Комнаты, отведённые Немиричу, выходили окнами в сад.

В одной – за столом, спиной к окну, сидел сам Немирич. Горела восковая свеча, зажженная для знатного постояльца. Он что-то писал или читал – лучшего момента для того, чтобы свести с ним счёты, и не придумаешь.

Присев под окном, я достал пистолет и пороховницу. Подсыпал свежего пороха на полку, чтобы уж стрелять, так наверняка, взвёл курок, приготовился стрелять…

И тут дверь в комнату отворилась, и вошла дивчинка лет десяти.

«Должно быть, дочь… Оксанке нынче было бы столько же лет, как этой панёнке…» Я невольно отпрянул в сторону.

Дивчинка подошла к Немиричу и заговорила с ним.

«Вот сейчас убью его! Пусть дочь увидит, как умирает её отец! Пусть ей будет так же больно, как мне тогда, когда убили мою мать и сестру… Смерть – за смерть!»

Я навёл пистолет на Немирича.

От мыслей о матери и сестре сжалось моё сердце, но, сжавшись, оно вдруг наполнилось состраданием к этой маленькой панёнке, что с такой любовью взирает на своего отца и не ведает ни о смерти, ни о боли, которую он посеял в мире.

«Прощайте своих врагов до семижды семи раз»…

Я не простил пана Немирича. У меня ещё недоставало душевных сил совершить это богоугодное дело. Я умолял Господа свести меня с ним на поле брани, как воина, а не как убийцу…

Я опустил пистолет. Уже ни от кого не таясь, вышел на улицу и побрёл назад, к гетманскому подворью.

Судьба человека – тонкая нить в руках Господа. Для Него, Вседержителя мироздания, все нити – живые, все судьбы на виду.

Бог знает и помнит всех. И тех, кто живёт на земле, и тех, кто пребывает в ангельских кущах. Потому Он так переплетает, связывает их души друг с другом в единый рушник жизни. И если человек покидает этот мир, Бог не выдёргивает из полотна нить… Не бывает на рушнике жизни дыр и прорех!

Свято место пусто не бывает!

Давний друг моего отца, спаситель Украйны, гетман войска Запорожского Богдан-Зиновий Хмельницкий умер. Так рушится кряжистый старый дуб, который до того простоял тысячу лет и ещё, казалось, простоит столько же. Но пронеслась гроза, ударила молния, и могучий великан надломился и рухнул, гибелью своей означая конец целой эпохи.

Впрочем, жизнь Хмельницкого исподволь подтачивали беды и напасти последних лет: гибель любимого Тимоша, военные поражения, предательство старых сотоварищей. Взять того же полковника Ивана Богуна. Храбрец и наперсник прежних свершений, он, всегда стоявший рядом с гетманом, вдруг отказался присягать Москве и стал вести тайные сношения с поляками.

Не везло гетману в последний год жизни не только на полях сражений, но и на дипломатическом поприще, в котором, казалось, нет ему равных…

Начавшаяся успешно очередная война с Польшей, в которой приняли участие русские войска, принесла поначалу освобождение многих земель от Смоленска и Пропойска до Вильно и Люблина, но закончилась внезапным замирением с поляками. Они пообещали царю Алексею Михайловичу сделать его наследником польской короны. Царь прельстился возможностью в будущем стать владыкой Польши и остановил наступление.

Хмельницкий тогда писал царю: «Великий государь! Ляхи этого договора никогда не сдержат; они его заключили только для того, чтобы, немного отдохнув, уговориться с султаном турецким, татарами и другими и опять воевать против царского величества. Если бы они в самом деле искренне выбирали ваше царское величество на престол, то зачем они посылали послов к цезарю римскому просить на престол его родного брата? Мы ляхам верить ни в чём не можем. Мы подлинно знаем, что они добра нашему русскому народу не хотят. Великий государь, единый православный царь в подсолнечной! Вторично молим тебя: не доверяй ляхам, не отдавай православного русского народа на поругание!»

Но царь остался глух к мольбам Хмельницкого и не воспользовался очередным случаем, чтобы нанести полякам решительное поражение.

А тем временем давление на гетмана со всех сторон нарастало. В канцелярию поступали письма и от немецкого императора, требовавшего от гетмана немедленно заключить мир с Польшей, и от крымского хана, и от турецкого султана. Все они в один голос угрожали превратить Украйну в выжженную пустыню, если гетман не смирится и не выполнит их условий.

Хмельницкий вступил в тайные переговоры со шведским королём Карлом X и семиградским князем Ракоци. Они обещали, в том случае если получат от гетмана военную помощь в борьбе с Речью Посполитой, признать, что Украйна навсегда отделена от Польши. Но ни тот ни другой не признавали её присоединения к Московии.

Гетман, на свой страх и риск, послал на подмогу Ракоци двенадцать тысяч казаков во главе с киевским полковником Ждановичем.

Поляки тут же известили об этом русского царя, и в Чигирин прибыли окольничий Фёдор Бутурлин и дьяк Василий Михайлов с гневным укоротом. Дескать, не должно гетману подавать голоса там, где судьбы народов решают природные государи.

Царские послы застали Хмельницкого уже прикованным к постели.

Я дежурил тогда подле него и слышал их разговор.

– Дружась со шведами и Ракоци, забыл ты, господин гетман, страх Божий и присягу, – сурово отчитывал немощного гетмана Бутурлин.

Но Хмельницкий, тяжело дыша, произнёс:

– Мы ещё не были в подданстве у царского величества, а ему служили и добра хотели. Я десять лет не допускал крымского хана разорять украинные города царские. И ныне мы не отступаем от высокой руки его. Как верные подданные, пойдём на неприятелей царских басурманов. Хотя бы мне в нынешней болезни дорогою и смерть приключилась, пойду и – гроб повезу с собою! Его царскому величеству во всём воля; только мне дивно, что вы, бояре да советчики, ему ничего доброго не посоветуете: короною польскою ещё не овладели, мира не довершили, а со Швециею войну начали!

От таких непривычных для московского уха вольных речей Бутурлин, пылая гневом, накинулся на больного Хмельницкого с новыми обвинениями и угрозами:

– Ты, гетман, ежели и впрямь слуга государю, должен немедленно отозвать войско Ждановича обратно.

– Пусть его царское величество непременно помирится со шведами – нам следует привести к концу дело с ляхами… – не сдавался гетман. – Наступим на них с двух сторон и будем бить, чтобы их до конца искоренить и не дать им соединиться с другими государствами против нас.

Он перевёл дух:

– Передайте его величеству, что ляхи хотя и выбрали его, государя нашего, на польское королевство, но это только на словах, а на деле того никогда не будет. Они это затеяли по лукавому умыслу для его успокоения и получения перемирия. Есть свидетельства, обличающие их лукавство. Я перехватил королевское письмо к турецкому султану и завтра же отправлю его к царю со своим посланником…

Однако послы настаивали и своего добились.

Умирающий Хмельницкий приказал Ждановичу воротиться в Киев.

Едва царские послы уехали, как тут же появился у постели гетмана посланник от Яна Казимира сладкоречивый пан Беневский.

– Что мешает вам, достославный пан гетман, сбросить московскую протекцию? – мило улыбаясь и покручивая холёными руками столь же холёный ус, вкрадчиво вопрошал он. – Вы же человек разумный и, конечно, понимаете, что московский царь никогда не будет королём польским. Соединяйтесь снова с нами, вашими старыми соотечественниками! Будем жить вместе, как равные с равными, как вольные с вольными…

Медленно шевеля синюшными губами, гетман ответил поляку слабым голосом:

– Я, пан Беневский, одной ногою стою в могиле и на закате дней своих не погневлю Бога нарушением обета, данного царю московскому. Раз поклялся ему в верности, сохраню её до последней минуты…

Он замолчал и, как будто усомнившись в собственных словах, проговорил примиряюще:

– Если сын мой Юрий будет гетманом, никто не помешает ему военными подвигами и преданностью заслужить благосклонность его величества короля польского, но только без вреда московскому царю, потому что мы, как и вы, избравши его публично своим государем, обязаны хранить ему постоянную верность!

Гетман невольно произнёс вслух потаённую думку – сделать Юрася своим преемником. А произнеся однажды, повторил её уже как наказ, призвав к себе Выговского:

– Иван, собери раду. Желаю, чтобы казаки избрали гетманом Юрася… Это моя последняя воля…

Выговский, как ни опытен был в лицемерии, при этих словах Хмельницкого даже в лице переменился, но перечить гетману не посмел.

Из Киевского коллегиума срочно вызвали Юрася. Он успел приехать в Чигирин до кончины отца.

Гетман отошёл в мир иной в конце второго летнего месяца. По завещанию похоронили его рядом с Тимошем в Субботове. Оттуда начался его путь. Там же обрёл он свой последний приют.

Через три недели после похорон спешно созвали раду. Она была не такой представительной, как обычно. Выговский не направил приглашение в Запорожскую Сечь и в полки, расположенные на Левобережье. На майдане присутствовала только часть казачьей старшины и малое число простых казаков.

Все были удручены смертью Хмельницкого и волю его исполнили – выкликнули гетманом Юрася.

Я смотрел, как мой старый друг неуверенно держится на майдане. Он испуганно жался к Выговскому, как кутёнок жмётся к взрослому псу. Даже у меня, относящегося к нему по-доброму, новоявленный гетман вызывал только чувство жалости, но никак не уважение.

– Панове казаки! Я ещё не окончил коллегиума и потому готов отказаться от булавы… – лепетал Юрась, и весь облик его выражал неспособность повести войско за собой. Но Выговский тронул его за рукав, пристально посмотрел в глаза, и Юрась сказал то, что от него требовалось: – Но ежели вы, панове, так решили, пусть будет по-вашему.

Хмуро слушали Юрася испытанные боями седые полковники, посечённые саблями и пулями сотники и есаулы. При всём уважении к памяти Хмельницкого они, глядя на его сына, понимали всю его никчемность.

Может быть, поэтому рада в итоге и приняла несвойственное ей половинчатое решение: избрать гетманом войска Запорожского Юрия Богдановича Хмельницкого, но на три следующих года, до достижения им девятнадцатилетнего возраста, исполнение обязанностей гетмана возложить на генерального войскового писаря Ивана Евстафьевича Выговского.

Хитрый Выговский загодя подготавливал такое решение. Он научил Юрася вести себя подобным образом. Дескать, таков казачий обычай: тебе предлагают власть, а ты отказывайся. И так несколько раз. Пусть круг тебя уговаривает принять гетманские клейноды, только так и заслужишь любовь народную. Но то, что в ином случае выглядело бы как соблюдение обычая, в данном положении только выставляло Юрася полным слабаком. Впрочем, его и выставлять было не нужно – он таковым и являлся.

Выговский накануне рады налево и направо раздаривал деньги из войсковой казны прибывшим полковникам и сотникам. Дабы склонить их на свою сторону, устраивал полуночные попойки, проявляя необычное для него с младшими по чину ласковое обхождение, демонстрируя хлебосольство и щедрость…

Всё случилось, как генеральный писарь загадал, – гетманская булава перешла к нему в руки.

Только я уже хорошо изучил его характер и понимал, что Выговский никогда не удовлетворится тем, что она досталась ему во временное пользование…

Тревожные времена настали на Малой Руси, как стала она именоваться после вступления под руку московского царя.

Казалось бы, непрестанные войны и невзгоды приучили украинный люд к страху и отчаянью.

Но в пору всеобщего бедствия всем было понятно: кто враг, кто сподвижник, за что идёт сеча не на жизнь, а на смерть. Был один вождь – хорош он или плох, но к слову его прислушивались, ему верили, за ним шли.

Теперь же не стало гетмана, которого уважали и боялись.

Без Хмельницкого воцарилась смута. Всё острее ощущался раскол между знатными казаками и казацкой чернью, между всем реестровым казачеством и остальными посполитыми, разделившимися на «державцев» – тех, что владели земельными наделами, и на селян, прежде обладавших своим участком – «грунтом», а ныне его лишившихся, вынужденных идти в зависимость к новой шляхте.

На рынке Чигирина не однажды слышал я такие разговоры:

– Разве для того мы с ляхами рубились, чтобы ныне нам на шею свои паны сели? Им-то, новым шляхтичам, что наши печали? Им война что мать родна…

– Да, кум, а москали-то, говорят, вольности казацкие и магдебургские права скоро навек отменят. Слух идёт, что хочет русский царь не только в Киеве своего воеводу иметь, а по всем маетностям. Теперь в каждом нашем городишке будет бородатый кацап сидеть и нас за чуприны дёргать…

– И не говори! Все будем под судом у московских дьяков ходить! Возьмут они нас в ежовые-то рукавицы: шинки позакрывают, кабаки свои введут, и горилки курить, и меду варить нельзя будет всякому, и суконных кафтанов носить не вольно будет.

– Что кафтаны! Попов своих нашлют, митрополита московского в Киеве поставят, а нашего в Московию свезут в железах, да и весь народ туда же в холопы погонят – останется по обе стороны Днепра только десять тысяч казаков, да и те на Сечи…

Люди роптали по поводу и без повода. Все сословия Малой Руси внезапно почувствовали себя обделёнными и обойдёнными благами и правами.

Бывшие селяне, воевавшие с панами в ополчении, недовольны были тем, что их не зачислили в реестровые казаки, что вынуждены они теперь платить две дани – московскому царю и своему доморощенному землевладельцу. Духовенство почитало себя обиженным из-за подпадения под власть московского патриарха. Казацкая старшина предполагала, что, сбросив владычество Польши, станет жить по прежним, панским обычаям, а ныне принуждена считаться с московскими законами и царскими ставленниками, с тем же Бутурлиным и с воеводами, что командуют ими, словно стрельцами…

Наушники и соглядатаи Выговского доносили в канцелярию в эти дни, что многие полковники и сотники, особенно с Левобережья, недовольны тем, что управляет ими он, Выговский, – никакой не природный казак, а, как шептались меж собой эти обиженные, подлый ляшский прихвостень, выкупленный у татар за лошадь и женатый на дочери польского магната…

А когда через два месяца после Чигиринской рады, где гетманом выкликнули Юрася, Выговский созвал в Корсуне новую раду и устроил так, что его избрали гетманом уже без указания срока пребывания на этом посту, казацкая старшина раскололась окончательно.

Отец Феофилакт, вновь появившийся на пороге канцелярии, принёс известие новому генеральному писарю Ивану Груше, что на Полтавщине подбивает казаков выступить против Выговского полковник Мартын Пушкарь, а науськивает его на это нежинский протопоп Максим Филимонов.

Груша отправился докладывать гетману.

Отец Феофилакт поманил меня во двор. Когда мы отошли в укромное место, сказал горестно:

– Послушай, сын мой, много лет служу я гетману не за страх, а за совесть, снабжаю генеральную канцелярию вестями о том, что на земле нашей деется… Вот и нынче сообщение принёс. Только на душе у меня впервые неспокойно, будто врагу тайну выдаю!

– Полно, батюшка, себя корить: какие ж тут враги… – попытался я урезонить его, чувствуя сердцем, что в главном отец Феофилакт прав.

– А вот попомнишь, Мыкола, слова мои… Не туда новый гетман Украйну тянет… При покойном Богдане, царствие ему небесное, Выговский хвост-то свой прижимал. А нынче власть почуял. Как бы не поворотил он вспять, к ляхам…

Эта тревога и меня грызла, но отцу Феофилакту я возразил:

– Не может такого быть! Народ за ним не пойдёт! Нам с Юрасем хлопчиками дядька Богдан сказку про ужа рассказывал. Ты знаешь такую?

Отец Феофилакт осерчал:

– Я ему – о судьбе батькивщины, а он сказки сказывать надумал…

– Нет, святой отец, ты всё же послушай! Жили мирно в одной хате селянин и уж. Уж селянину удачу приносил, а тот его молоком поил. Как-то сынок селянина стал озорничать и схватил ужа за хвост, а уж его укусил. Селянин разгневался и отрубил ужу хвост. Уж уполз в нору. Удача того селянина вмиг и оставила. Надумал он тогда с ужом мириться. А уж ему говорит, что ничего не выйдет: я всегда про свой отрубленный хвост помнить буду, а ты про раны, что я твоему сыну нанёс…

Отец Феофилакт крякнул, сказка ему понравилась.

А я сделал вывод:

– Вот и подумай, батюшка: разве может быть мир у нас с ляхами – столько обид взаимных накопилось, столько горя и с той, и с нашей стороны? Разве я, например, пана Немирича прощу? Нет, не прощу никогда!

Отец Феофилакт покивал своей бородёнкой, которая с годами стала у него ещё более куцей:

– Так-то оно так, сын мой. Да только пан с паном всегда найдут, на чём замириться, а холопьи чубы как трещали, так и трещать будут… Как тут не вспомнить Пророка Исайю, вопиющего: «Народ Мой! Вожди твои вводят тебя в заблуждение и путь стезей твоих испортили… Господь вступает в суд со старейшинами народа Своего и с князьями его: вы опустошили виноградник; награбленное у бедного – в ваших домах; что вы тесните народ Мой и угнетаете бедных?» – Он огляделся вокруг, точно искал ответ на заданный Пророком вопрос, и сказал, как отрезал: – Я более сюда не ходок. Подамся на левый берег, к Пушкарю. Там правды больше… Давай попрощаемся, сын мой, может, ненадолго, а может, и навсегда. Тут уж как Бог сподобит!

– Может, сподобит и свидимся, – троекратно облобызавшись с ним, обнадёжил себя я. – Коли гетман изменит клятве, данной в Переяславле, и я тут не останусь! Только вот куда пойти, пока не знаю…

– Vana est sapientia nostra – тщетна наша мудрость. Сам, Мыкола, решай, с кем быть! Взрослый уже…

Отец Феофилакт ушёл.

Вскоре приехали в Чигирин к Выговскому уже знакомый мне пан Беневский, а с ним – вот уж не поминай нечистого, тут же объявится – полковник Немирич.

После их встречи по канцелярии поползли слухи, что намерен гетман и впрямь поворотить оглобли «украинного воза» в сторону Польши. Там и жалованье реестровым казакам обещают платить золотом, а не медью, как это делает теперь русский царь, да и то с постоянными задержками. И свобод, и вольностей для казачества в Речи Посполитой больше будет…

Но слухи слухами. Выговский же в адрес государя Алексея Михайловича продолжал непрестанно слать переписываемые в нашей канцелярии набело верноподданнические письма. В каждом из них новый гетман сетовал на Мартына Пушкаря и на других подлых изменников, желающих отпасть от руки великого православного царя и переметнуться к крымскому хану или к шведскому королю…

А между тем визиты панов Немирича и Беневского стали делом едва ли не ежедневным.

«Это же зрада, измена! – навязчивая мысль не давала мне покоя. – Надо сообщить о происходящем в гетманской ставке русскому воеводе Бутурлину…»

И такой случай, к радости моей, неожиданно представился.

Генеральный писарь Груша стал подыскивать, кого бы отправить в Киев толмачом, предназначенным для сношений воеводы с гетманской канцелярией. Я попросил доверить это поручение мне. Нареканий от Груши, человека в канцелярии нового, ко мне не было, с обязанностями своими я справлялся не хуже других канцеляристов, поэтому вполне мог рассчитывать на его благосклонность.

Так оно и вышло.

– Собирайтесь, пан канцелярист, вы поедете в Киев… – сообщил мне Груша, протягивая сопроводительную грамоту.

Я выслушал подробные наставления генерального писаря, как надлежит себя держать с русским воеводой, с самым пристальным вниманием.

Боясь спугнуть удачу, поблагодарил и отправился собираться.

Дядька Василь Костырка любил повторять, что голому собраться – только подпоясаться. На сборы у меня ушло всего несколько минут.

Я отправился с небольшой котомкой, в которой уместился весь мой скарб, и единственным богатством – бандурой, подаренной Хмельницким. Её я с особым тщанием обернул холстом, перевязал бечевой и надёжно приторочил к седлу.

Что-то подсказывало мне, что в Чигирин, где прожил столько лет, я больше не вернусь.

Медленно двигаясь по мартовскому шляху, чавкающему под копытами коня, я ехал в неизведанное, понимая, что моя судьба совершает новый поворот. С чувством освобождения глядел на широко вразброс стоящие по обеим сторонам хаты, на их серые, разбухшие от влаги, соломенные крыши, на колодезные журавли, на чёрные, только что оттаявшие пригорки и на синий пористый снег, не желающий сходить с полей…

Хмурое небо нависло над округой, словно драная и грязная ветошь, временами сочащаяся то мокрым снегом, то стылым дождём.

Сиротство быстро делает человека взрослым. Это я испытал на себе. Но в мире нет единообразия.

В Киеве я встретился с моим старым другом – Юрасем Хмельницким, к которому решил заехать, прежде чем явлюсь к Бутурлину.

В длиннополой бурсацкой одежде Юрась выглядел ещё беспомощнее, чем в казацкой свитке. Мне показалось, что испуг, возникший в нём в день избрания гетманом, так и не прошёл.

Юрась не обрадовался мне, как в былые времена, а вздрогнул, словно я был ангелом смерти, явившимся по его душу.

Я рассказал Юрасю о встречах Выговского с поляком Беневским и Немиричем и вынес свой суровый вердикт:

– Выговский – изменник, он предаёт дело твоего батьки! Он нарушает клятву, данную царю!

Юрась испугался ещё больше, но ответил убеждённо:

– Это пустое. Я уверен: Иван Евстафьевич всё делает правильно. Всё для блага нашей Украйны.

– Да очнись ты, Юрась! – вспылил я. – Какая может быть правда у Выговского? Он тебя отодвинул и власть в войске заграбастал! Он теперь готов к польскому королю переметнуться! Ты должен быть законным гетманом! Бери булаву в руки! Здесь, в Киеве, тебя поддержат!

Юрась отшатнулся:

– Не говори мне больше о булаве, о гетманстве. Я уже твёрдо решил – не моё это. Я уйду в чернецы! В Печерский монастырь. Буду молиться о спасении Украйны!

Словно вторя его словам, ударили колокола Великой Софии. Малиновый звон поплыл над днепровскими кручами.

– Отрекусь ото всего мирского, ото всех благ житейских, не токмо телесных, но и духовных удобств, – продолжал Юрась, и тусклые глаза его полыхнули фанатичным огнём. – Ненадобно мне власти, почестей и славы, богатств и земель, всех этих приманок дьявольских, я желаю покоя…

«Неужто он юродивый? – испугался я. – И то, похож! Только что не босой да не в лохмотьях… А так – посади на паперти, православные тут же полную шапку грошиков набросают…»

– Юрась, есть кому молиться за Украйну! Ты подумай, на тебя одна надежда! Вспомни: Salus patriae – suprema lex! Благо Отечества – высший закон! Как ты можешь сейчас забыть об этом? В великую разруху ввергнута наша земля! За неё твой и мой батьки сражались…

– Nulla salus bello… Нет блага в войне… Благо там! – ответил Юрась и закатил очи к небу.

Я ещё пытался его переубедить, словно не видел его беспомощность. Образ Богдана Хмельницкого стоял перед моим взором. И один этот образ мог повести за собой всех на нашей земле, кто не хотел возвращаться под панское ярмо.

– Юрась! Если останется булава в руках Выговского, ждут Украйну впереди беды неисчислимые… Ты не можешь поступить так! Ты – сын великого Богдана!

– Не время сейчас об этом говорить. Может быть, после… – Юрась торопливо попрощался со мной и отправился в бурсацкую келью.

Я с сожалением поглядел на его сутулую спину и поехал к дому воеводы.

Воевода и стольник Андрей Васильевич Бутурлин словно олицетворял собой русскую богатырскую стать и собственное высокородное величие.

Прочитав сопроводительную грамоту, он стал расспрашивать о том, что происходит в Чигирине.

К моему рассказу отнёсся вполне серьёзно, хотя и с недоверием.

– С чего бы это гетману Выговскому, давнему стороннику нашему, многое сделавшему для того, чтобы Малая Русь подпала под руку великого государя Алексея Михайловича, вдруг так переменяться и искать покровительства у польского потентата?… – пристально вглядываясь в меня, спросил он.

– Он давно двурушничает! Ещё при гетмане Хмельницком начал… – выпалил я.

– Да с какой такой стати я должен тебе верить, казак? Ты, как в сей грамотке изложено, под началом Выговского в генеральной канцелярии служил, им же ко мне толмачом направлен, а теперь на своего гетмана доносишь… А может, ты поклёп возводишь? Может, тебя поляки подкупили и ко мне подослали, чтобы смуту промеж нами посеять? Да знаешь ли ты, что за ложный донос я тебя на дыбу вздёрнуть повелю! Огнём пытать стану!

Под тяжёлым взглядом воеводы я глаз не опустил, хотя от слов его холодок по спине пробежал.

– Я царю в верности крест целовал в Переяславле. И от клятвы своей не отступлю даже под пытками, – дрогнувшим голосом произнёс я. – Свидетельствую как на духу только о том, что своими глазами видел, своими ушами слышал. Да ты и сам, пан воевода, в правде моей убедиться сможешь. Безо всякой дыбы… Достаточно послать гонца за полковником Пушкарём в Полтаву… Он всё сказанное мной подтвердит!

– Что ты понимаешь в высоких государственных делах? – усмехнулся воевода. – Да ведомо ли тебе, казак, что, может быть, гетман Выговский нарочно поляков ласкает, дабы пользу из сего извлечь и через ласкание сие о планах польских истинное представление составить его царскому величеству?

Бутурлин поглаживал светло-русую окладистую бороду, говорил медленно, словно проверяя каждое слово на вес.

Я видел, что он мне не верит, и дерзнул напомнить воеводе статью договора, с которого снимал копии.

– Простите, пан воевода, но ведь по Переяславскому договору предводителю войска Запорожского разрешено послов иноземных принимать всяких, кроме польских и шведских… Гетман же Выговский, принимая у себя поляков, эту статью нарушает!

– Это ты верно талдычишь! – Воевода ещё раз ощупал меня пристальным взглядом. – Тут Иван Евстафьевич и впрямь что-то перемудрил. Только вот за сие мудрствование считать его изменником преждевременно! Да и полтавского смутьяна Мартына Пушкаря я к себе звать не стану, дабы гетмана тем самым не искушать на новые неправедные поступки.

Он прошёлся по горнице, остановился передо мной, глянул сверху вниз:

– Выговский извещал меня об этом Пушкаре. Просил дать ратных людей в помощь, чтобы бунтаря сего усмирить и к послушанию принудить… Только я и это пока делать погожу!

Довольный своими мудрыми рассуждениями, он и на меня поглядел добродушнее:

– Что ж, казак, твоё старание похвально. А преданность царю-батюшке делом проверим! Ладно, так и быть, будешь при мне. А пока сослужи службу… Немедля поезжай в Полтаву, повидай там Пушкаря и письменное свидетельство от него об измене гетмана Выговского востребуй. Поглядим, что Пушкарь напишет…

Радуясь, что встреча с воеводой не закончилась в пыточной, я откланялся. Наскоро перекусив в шинке на окраине Киева, переправился через Днепр на пароме и поскакал к Пушкарю.

Полтава разительно отличалась от правобережных городов, изувеченных войной. Она жила обычной мирной жизнью. В весенних лужах, запрудивших центральные улицы, шумно шлёпали крыльями домашние гуси и утки, выпущенные хозяйками из поветков и сараев. Дымились трубы над хатами, вкусно пахло пирогами и свежим хлебом…

Полковая канцелярия, которую я нашел подле церкви, бурлила, как кош перед походом. Туда-сюда сновали по двору казаки и простой люд. Обилие мещан и посполитых удивило меня.

Оставив коня у коновязи, я вошёл в дом.

В приёмной у полковника не протолкнуться. К великой моей радости, среди сотников и есаулов, ждущих приёма, я обнаружил отца Феофилакта. Он разговаривал с полковым писарем, которого я прежде встречал на радах, хотя и лично знаком с ним не был.

Отец Феофилакт, увидев меня, не удивился, но похвалил:

– Хорошо, что ты с нами, избранное дитя моё. Значит, прав я оказался!

Я сказал, что имею дело к полковнику от воеводы Бутурлина.

Писарь, которому отец Феофилакт поручился за мою благонадёжность, тут же без очереди провёл меня к Пушкарю.

Полковник Пушкарь соответствовал своей фамилии.

Дородный и краснолицый, похожий на тяжёлую осадную пушку – гармату, он выслушал меня, отдуваясь и всё время утирая толстое лицо хусткой – носовым платком размером с рушник. В жарко натопленной горнице витал стойкий дух горилки и смальца.

– Воевода от меня грамотку с описанием подлостей изменника Выговского ждёт! А я от него помощи! – сердито пыхтя в седые вислые усы, сказал он. – Мы с Ивашкой Выговским и сами справимся, людей-то, в казаки пойти охочих, только свистни – два, три полка враз набегут. Вот только бы грошей Бутурлин прислал хоть немного, чтобы оружия прикупить! Что скажешь, хлопец, будут нам гроши?

Я пожал плечами, мол, откуда воеводе денег взять, если и генеральной канцелярии он жалованье в срок выплатить не может. К тому же из разговора с воеводой я уяснил, что он помогать никому не собирается.

Это понимал, похоже, и сам полковник.

– Значит, грошей ждать нам не приходится… Ладно, ступай! – отпустил он меня. – К свитанку будет тебе грамота, напишу всё, что ведаю…

Отец Феофилакт, которому я передал наш разговор с Пушкарём, посетовал:

– Без оружия не выстоять полковнику… Супротив него Выговский всё Правобережье поднимет… Где же грошей взять?

– Будут вам гроши. – Меня вдруг пронзила одна мысль. – Завтра к утру будут, ты только, батюшка, мне свежую лошадь раздобудь.

Уже через полчаса я скакал в сторону Кобеляк.

Не знаю, откуда в моей памяти всплыл обрывок разговора батьки с матерью перед самым его отъездом на войну…

«Будет совсем невмочь, кидай хату, возьми тот горшок, что в углу сенника зарыт, помнишь, место показывал… Грошей тебе на первое время должно хватить…»

«У меня ни семьи нет, ни дома. Мне гроши ни к чему, – думал я, нахлёстывая лошадь. – Пусть они послужат доброму делу…»

К родному хутору я добрался к вечеру.

Старое пепелище за годы моего отсутствия заросло бурьяном.

Первым делом я отыскал место, где похоронил мать и сестру. Могильного холмика уже не было – он сравнялся с землёй. Я склонился, взял пригоршню набухшей талыми снегами землицы, завязал в узелок.

Припал губами…

Слёзы заструились по щекам, но я не стыдился их и не боялся, что кто-то увидит меня плачущим. Один я был здесь.

– Мама, Оксанка, дядька Василь! – негромко позвал я. – Батька!..

С самого первого мгновения здесь меня не покидало странное ощущение, что родные видят и слышат меня, что они где-то рядом…

– Простите, что я не отомстил за вас… – сказал я, и лёгкий ветерок, налетевший с востока, заколыхал сухие стебли бурьяна в ответ.

Большой глиняный горшок на месте сгоревшего сенника я отыскал сразу. Отцовский клад как будто сам высунулся мне навстречу.

Горшок был доверху полон золотых и серебряных монет. Немецкие талеры, польские злотые, русские рубли, турецкие акче…

«Прав был отец, нам бы этого надолго хватило… – подумал я, завязывая горло горшка тряпкой и приторочивая его к седлу. – Почему же мать не воспользовалась советом отца? Почему не уехала вместе с нами с хутора подальше от войны, от собственной гибели?»

Искушение воспользоваться свалившимся на мою голову наследным богатством вдруг возникло во мне. Словно кто-то вкрадчиво шепнул на ухо: «Сделай то, что не сделала мать, – спаси себя! Уезжай подальше! Живи в достатке, забудь обо всём, радуйся жизни!»

Но тут как живой встал передо мной однорукий дядька Василь, стреляющий по ляхам. Вспомнились его ясный взгляд и слова последние: «Встретишь отца, обскажи ему, что казак Василь Костырка… Да ладно, ничего не говори! Ступай, казаче, и живи долго!»

И понятно мне стало, что никуда от этой горькой земли, от этой памяти и боли я не уйду.

«Это главное, что я должен сделать!»

Кинув прощальный взгляд на родное пепелище, я сел на лошадь и поскакал в Полтаву, увозя с собой узелок с родной землёй и твёрдое понимание, как жить дальше.

В Киеве меня встретил новый московский наместник – боярин и воевода Василий Борисович Шереметев, прибывший взамен отозванного в Москву Бутурлина.

Боярин, ещё не достигший и сорока лет от роду, был красив той мужественной, зрелой красотой, которая вызывает почтение и желание подчиняться. Хотя ростом он уступал своему предшественнику, но выгодно отличался от него благородными чертами лица: высокое чело, светлые вьющиеся волосы, усы и борода коротко пострижены, глаза – серые с искринкой.

Боярин бывал уже на украинных землях и даже участвовал в последнем походе Богдана Хмельницкого на Львов.

Этот поход завершился неудачно из-за очередного предательства хана Гирея. Однако Шереметев проявил себя опытным воином и заслужил от царя Алексея Михайловича звание «благонадёжного архистратига». Такое ко многому обязывает. Так величают в святцах только главу святого воинства Архангела Михаила.

От Шереметева теперь зависело, как повернутся события на Украйне и за её пределами: кому, как не «архистратигу», повести за собой объединённое воинство супротив всех врагов Руси, Большой и Малой?

Шереметев выслушал доклад, прочёл грамоту Пушкаря и отпустил меня восвояси.

Я переживал за успех дела Пушкаря, ожидал, что предпримет новый воевода в его поддержку, какие отдаст распоряжения. Но Шереметев, как и Бутурлин, предпочёл занять выжидательную позицию.

В ставке передавали его слова, якобы сказанные помощникам – князю Барятинскому и стольнику Чаадаеву:

– Пусть малороссы сами промеж себя разберутся, а мы поглядим со стороны!

Выговский, некоторое время выжидавший, чью сторону примет Шереметев, не преминул воспользоваться его нерешительностью: собрал полки на Правобережье, переправился через Днепр и в решающем сражении разбил войско Пушкаря, значительно уступающее ему численностью.

Не помогли полтавскому полковнику ни вера в правоту своего дела, ни купленное на мои деньги оружие.

Пушкарь был убит, а селяне, составлявшие основу его войска, остались без предводителя и разбежались…

Рассказал об этом казак Полтавского полка Козалупа. Он прискакал в Киев, ища защиты у Шереметева. Но по воле воеводы был брошен в темницу как бунтовщик и своевольник.

Трое суток допрашивали Козалупу, вздёргивали на дыбу, пытали огнём и водой.

Он стоял на своём: гетман Выговский – предатель и ляшский прихвостень, а полковник Пушкарь – заступник православных…

Мне как толмачу пришлось присутствовать на этих жутких допросах.

Страшен был Козалупа: распухшее лицо, выбитые зубы, обожжённая грудь и синие, плетьми висящие руки…

– Говори, какую измену замыслил Пушкарь? – требовал Шереметев. И красивое лицо его при этом искажалось гневной гримасой.

– Пан полковник – верный слуга царю… – едва шевеля разбитыми губами, шепелявил Козалупа.

Боярин топал сафьяновыми сапожками:

– Врёшь, пёс! И Пушкарь, и ты – воры, злое на царя замышляли. К польскому Казимиру переметнуться задумали! Ну-ка прижги его!

Кат подносил к телу казака раскалённое железо. Смрадно пахло горелой плотью.

Но Козалупа, пуская кровавые пузыри, твёрдил:

– Пушкарь – царю слуга… А Выговский – хуже ляха! Лях даже в злые годы так не злобствовал, как бывший писаришка…

Когда боярин понял, что ничего иного Козалупа не скажет, приказал пытку прекратить.

Я навестил Козалупу в узилище, принёс воды и хлеба.

Хлеб Козалупа отложил, а воду выпил жадно.

– Помнишь меня? – спросил я. – Был я у вас в Полтаве, встречался с паном Пушкарём… Скажи, как погиб полковник?

Козалупа смерил меня тяжёлым взглядом:

– Тебя не помню, но скажу. В бою пал батька Мартын, как и положено настоящему казаку! Но и после кончины не обрёл он покоя. Выговский приказал пану полковнику голову срубить и выставить на рыночной площади… Для устрашения… Только устрашать в Полтаве больше некого…

– Как так?

– Немецкие наёмники и татары, которых привёл Карач-бей, вырезали всех жителей… Не пощадили ни стариков, ни жинок, ни детей… Все, кто не успел уйти в Московию или на Сечь, погибли…

– А священника ты видел, отца Феофилакта?

– Повесили дьяка нехристи! – Козалупа хотел перекреститься, да не смог поднять руку, вывернутую на дыбе.

Так оборвалась ещё одна ниточка, связывавшая меня с прошлым.

А события принимали всё более трагический оборот.

После разгрома Пушкаря и резни, учинённой в Полтаве, Выговский почувствовал свою безнаказанность и стал расправляться с остальными противниками: расстреливал, рубил головы, вешал. Жен и детей бунтовщиков продавал татарам.

За несколько месяцев по его приказу были убиты переяславский полковник Иван Сулима и его преемник – полковник Колюбаца, расстреляны корсунский полковник Тимофей Оникиенко, казнены отрубанием голов двенадцать сотников из разных полков…

Но, будучи хитрым лисом, гетман продолжал присылать Шереметеву письма, в которых клялся в верности русскому царю, жаловался на беглых посполитых, сетовал на предателей, возмутителей спокойствия и бунтовщиков, готовых в любой момент присягнуть врагам Руси.

И Шереметев ему верил.

Русскому боярину и прославленному «архистратигу» оказалось непросто разобраться во всех украинных перипетиях. Да он, как видно, и разбираться в них не особо желал.

Ни чьих советов боярин не слушал, действовал как неопытный воин и неразумный дипломат – быстро и решительно, но неосмотрительно и бестолково.

Он подозревал всех и вся: киевских мещан, окрестных селян и казаков, приказывал хватать, не разбирая вины. А то, напротив, проявлял невиданное милосердие и доверчивость, выпускал из каземата всех без разбору, и даже тех, кто и впрямь замышлял недоброе.

Противоречивые приказы нового воеводы не только ни умиротворяли волнений, но разжигали их, подливали масла в огонь, настраивая против него даже тех, кто желал служить царю и радовался подпадению Украйны под московскую руку.

Мне довелось переписывать один из таких нелепых приказов Шереметева, в котором он распоряжался всех беглых посполитых ловить и вешать на майданах, а кого не вешать, так немедля выдавать с головой гетману Выговскому.

В середине лета 1658 года в Киев из Нежина прискакали на взмыленных конях казаки Вощенко и Семёнов.

На допросе с пристрастием, где я опять исполнял обязанности толмача, они упрямо твердили, что изменник Ивашка Выговский готовится сдать Украйну ляхам.

В подтверждение своих «поносных слов» Вощенко и Семёнов предъявили «Манифест к властителям Европы», составленный в ставке Выговского.

Красивым и выспренним слогом в «Манифесте» предлагалось: разорвать Переяславские соглашения с русским царём и снова вступить под покровительство польского короля, но уже под названием Великого княжества Русского и на таких же основаниях, как некогда вступила в состав Речи Посполитой Литва. Предполагалось: гетману иметь звание сенатора и первого киевского воеводы, сохранить реестровое казачество в том же размере, какое давало Переяславское соглашение, но при этом король польский мог бы возводить казачью старшину в шляхетское достоинство. Остальных европейских потентатов «Манифест» призывал названные условия поддержать и своею волею закрепить. Под «Манифестом» стояла подпись – «полковник Юрий Немирич». А гетманская печать сей «Манифест» скрепляла.

Боярин Шереметев в подлинность «Манифеста» не поверил.

Но и вздёрнутые на дыбе Вощенко и Семёнов от речей своих не отступили. Только добавили ещё, что бежать от Выговского и служить великому государю Алексею Михайловичу собиралось целых пять казачьих хоругвей, но из них только пяти десяткам человек удалось уйти, а прочих схватили и порубили…

«Манифест» Шереметев всё же отослал в Москву.

В ответ из Посольского приказа пришла грамота, подтверждающая подлинность «Манифеста». Также московские думные дьяки сообщали, что, по их сведениям, Выговской и впрямь готовится отпасть от Руси и, сделавшись самостоятельным государственным телом, соединиться с Польшею. Указано было, что уже доподлинно известно о встрече гетмана в Гадяче с польскими комиссарами и о подписании договора, направленного против Руси.

Это известие вскоре подтвердили новые перебежчики из гетманского лагеря, прибывшие в Киев.

Они рассказали, что в Гадяче Выговский и его польские друзья – паны Беневский и Евлашевский созвали раду.

Выговский, уже поднаторевший в выступлениях на майданах, провозгласил:

– Братья казаки! Мы – давние дети Польши. Нескольких лет пребывания под московской десницей нам хватило, чтобы понять, что такое русский гнёт! Ратные русские люди вешают и мордуют посполитых, жалованье нам не платят, грабят мирных селян… Войско Запорожское изъявляет желание вечного мира и соединения с Речью Посполитой… Король милостив, он прислал к нам своих комиссаров. Волим услышать от них слово его королевского величества!

– Волим услышать слово короля! – поддакнули его прихлебаи.

Беневский высокопарно и в то же время с долею подобострастия обратился к полковникам, сидящим в праздничных кунтушах с перначами в руках:

– Панове старшина! Высокочтимые казаки! Господь Бог, по воле своей возвышающий и уничтожающий любые царства, укоренил в сердце каждого из нас врожденную любовь к отечеству, так, что где бы кто ни скитался, а всегда ему хочется домой воротиться. Теперь так сделалось и с Запорожским войском, когда оно именем своим и своего гетмана обратилось к его величеству королю Яну Казимиру с желанием верного подданства и покровительства себе и всему русскому народу.

Ему вторил пан Елашевский:

– Вот уже десять лет, как будто две матери за одного ребенка, спорят за Украйну поляки и москали. Мы, подданные польской короны, считаем вас своим порождением и родным чадом, а москали, пользуясь вашей храбростью и простодушием, хотят завладеть чужим. Вы, панове, теперь попробовали и польского, и московского правления, отведали и свободы, и неволи. Вы говорили прежде: нехороши поляки! А теперь, наверное, скажете: москаль ещё хуже! Чего же вам медлить? Польша, подлинная отчизна ваша, теперь взывает к вам: ведь это я вас родила, а не какая-то непотребная москалиха, я вас вскормила, взлелеяла! Дети, опомнитесь, не будьте выродками, предающими мать свою!

Слушая перебежчиков, подумал я: «Как тут было не растрогаться старикам-полковникам, как не пустить умильную слезу и не поддержать, утёршись, всё, что им Выговский с комиссарами ни предложат!»

А Шереметев всё бездействовал. Даже эти явные свидетельства о предательстве гетмана не вывели его из полусонного состояния, не лишили необъяснимой веры в преданность Выговского.

И только в те дни, когда к Киеву подступил со своим войском брат гетмана Данила Выговский, когда загрохотали в полную мощь осадные пушки и ринулись на штурм городских стен казачьи полки, Шереметев вдруг стал собою – тем самым «архистратигом», на которого полагался русский царь, на кого надеялись все, кому союз с Русью представлялся единственным спасением для поруганной и истерзанной украинной земли…

Нет ничего страшнее, когда из кованых сундуков памяти народной вдруг извлекаются старинные обиды и претензии, когда вспоминаются прежние распри и раздоры, невыполненные клятвы и обещания, когда накручиваются на них свежие недомолвки и измены.

Тогда закипает кровь, пробуждаются ненависть и остервенение, и руки сами тянутся к острым клинкам и самопалам, к топорам и вилам…

Но страшнее страшного, подлее подлого, когда случается война, в которой сын идёт на отца, брат на брата, русский убивает русского, на радость их вечным недругам и коварным соседям…

Снова, как десять лет назад, заполыхала «ридна мати» Украйна, раскололась, разделилась на две части, люто ненавидящие одна другую.

Гетман Выговский своими льстивыми посулами, клеветой и наветами довёл народ до того, что он, потеряв разум, утратив способность видеть, где правда, где ложь, вздыбился, раскололся, начал самоистребление.

И обагрились руки братской кровью…

Но как ни хитёр и ловок был гетман Выговский, а просчитался.

Заключённый им в Гадяче договор с поляками, которым он хотел отвратить Украйну от Руси, на деле отвратил от него самого и казаков, и посполитых, не желавших снова идти под панское ярмо.

Вслед за восстанием Пушкаря на Полтавщине полыхнуло восстание под Гадячем, взялись за оружие православные люди в Переяславле и в других городах и весях Малой Руси.

Восставшие селяне и примкнувшие к ним казаки стали нападать на сторонников гетмана и гарнизоны.

Выговский посылал в восставшие сёла и городки наёмников, и бунты жестоко подавлялись. Вдоль дорог вырастали ряды виселиц, кружились над ними чёрные вороны.

Но восстания вспыхивали с новой силой.

До Киева дошёл слух, что во время такой стычки в селе Свидовец под Черниговом местные повстанцы – простые селяне палками забили до смерти полковника Юрия Немирича и сопровождающих его рейтар.

Возможно, в другое время, получив известие о смерти врага, с которым хотел поквитаться, я бы возликовал, но теперь гибель Немирича не принесла мне успокоения. Она показалась ничтожной на фоне всего того, что происходило с моей родиной.

К лету 1659 года на первый план вышла новая большая война Руси с Польшей. В ней союзниками польской короны выступили гетман Выговский с частью Запорожского войска и крымский хан Мехмед IV Гирей со своей многотысячной ордой.

Гадячский договор подтолкнул польский сейм к отказу от обязательств избрать царя Алексея Михайловича наследником польского престола. Кроме того, Польша потребовала от Москвы вернуть ей Смоленск и все украинные земли.

Выговский наконец прекратил свои заигрывания с русским царём и явно дал понять, на чьей он стороне.

Царь Алексей Михайлович, должно быть, разгневался не на шутку. Сначала он отправил из Белгорода на Левобережье князя-воеводу Григория Григорьевича Ромодановского, который начал боевые действия против отрядов Выговского вместе с примкнувшими к нему запорожцами, которых вёл кошевой атаман Иван Беспалый.

Вместе они осадили Варву.

Осада затянулась и не принесла желаемого результата, но способствовала объединению всех верных русскому царю украинных сил.

Там же, под Варвой, была собрана войсковая рада, на которой Ивана Беспалого избрали наказным гетманом его царского величества войска Запорожского, в противовес гетману-предателю Выговскому.

Следом за Ромодановским прибыло на Украйну войско под командованием боярина Алексея Никитича Трубецкого. Теперь совокупных сил было бы достаточно, чтобы начать наступление. Но боярин был снабжён строгим царским наказом сначала уговаривать черкас, чтобы они в винах своих государю били челом, и только в противном случае, если не побьют челом, идти на них войной.

Трубецкой, боясь ошибиться и заслужить царскую опалу, пребывал в постоянном сомнении и нерешительности, о чём писал воеводе Шереметеву в Киев, прося, дабы он присоединился к его и Ромодановского войскам.

Но и Шереметев находился в таком же состоянии. Ещё живы были в памяти две осады Киева под началом Данилы и Ивана Выговских.

Русский гарнизон их выдержал с великим трудом, и то благодаря помощи верных царю казаков и простых киевских мещан.

Уже в дни первой осады Шереметев приказал:

– Выпустите из узилища всех, кто верен переяславской клятве и готов защищать Киев!

И ломанный на дыбе Козалупа, и Вощенко, и Семёнов, и другие опытные рубаки забыли свои обиды на воеводу и встали в ряды защитников киевской твердыни.

Даже монахи Печерского монастыря покинули свои кельи и, по благословению митрополита, взяли в руки оружие, дабы постоять за веру православную и за родной город.

Словом, все, кто был в состоянии держать в руках оружие, в трудный час плечом к плечу с русскими ратниками встали на защиту Киева и не только не пустили в него войска гетмана, но и отогнали их прочь.

Однако страх перед новым нападением у Шереметева остался. Поэтому воевода Киев не покинул и на соединение с Трубецким и Ромодановским не пошёл.

Основное сражение этого года, случившееся под Конотопом, произошло без нашего участия.

Судить о нём мы могли только из донесений, которые поступали в воеводскую ставку от русских полководцев и от наказного гетмана Беспалого.

Конотопское сражение началось безрезультатной осадой Конотопа. А в итоге обернулось величайшей трагедией для русской армии и примкнувших к ней запорожцев.

Основной бой, решивший исход всей битвы, выиграли немецкие наёмники, присланные польским королём, и татары. Применив военную хитрость и устроив обманное отступление, они заманили отборную дворянскую кавалерию князей Пожарского и Львова в ловушку и изрубили большую её часть.

Израненные князья Пожарский и Львов попали в плен. Гетман хотел использовать князей как предмет торга с царём, но Пожарский и Львов стали пенять ему на измену и нарушение клятвы. Выговский разгневался и отправил пленников к хану Мехмеду Гирею. Гордый Семён Романович Пожарский плюнул хану в лицо и тут же был обезглавлен вместе со Львовым и остальными русскими пленными.

На выручку своей уже разбитой к этому времени коннице Трубецкой запоздало бросил войско Ромодановского. Ромодановский столкнулся с Выговским на реке Куколке и несколько суток упорно удерживал переправу через неё.

Выговский, имея троекратное превосходство, не смог одолеть Ромодановского, пока запорожец-перебежчик не вывел по тайной тропе через болото татарскую конницу к русским в тыл.

Ромодановский вынужден был отступить. Узнав об этом, Трубецкой снял осаду с Конотопа и отвёл свою армию к Путивлю, отбиваясь от преследующих его казаков.

Воеводе Шереметеву донесли: «Всего на конотопском большом бою и на отводе: в полку боярина и воеводы князя Алексея Никитича Трубецкого с товарищи московского чину, городовых дворян и детей боярских, и новокрещенов мурз и татар, и казаков, и рейтарского строю начальных людей и рейтар, драгун, солдат и стрельцов побито и в полон поймано четыре тысячи семьсот шестьдесят один человек и две тысячи запорожских казаков гетмана Беспалого».

Кроме того, Трубецкому пришлось оставить в шанцах под Конотопом три осадные мортиры, четыре полевые пушки, много ядер и гранат…

Так что Выговский вполне мог праздновать победу.

Но я уже заметил одну закономерность: то, что вчерашний победитель считает триумфом, уже на следующий день может обернуться поражением.

Так случилось и с Выговским.

После Корсунского сражения от него отвернулась даже та часть старшины, которая ранее приветствовала Гадячский договор.

В Киев прискакал переяславский полковник Тимофей Ермолович Цецура и ударил воеводе Шереметеву челом о возвращении в московское подданство. Прибыли в ставку уманский полковник Иван Беспалый, паволоцкий полковник Михаил Суличич, бывший генеральный есаул Иван Ковалевский, шурин Богдана Хмельницкого Яким Сомко и наказной гетман Иван Беспалый, которому за храбрость, проявленную на конотопском бранном поле, царь Алексей Михайлович пожаловал особую похвальную грамоту…

Все они: и те, кто прежде служил Выговскому, и те, кто воевал против него, клялись в верности царю и просили воеводу Шереметева поспособствовать, чтобы Юрась Хмельницкий принял гетманскую булаву.

– А как же твоё гетманство? – спросил воевода наказного гетмана Беспалого.

– Я тут же сложу гетманские клейноды, если сын славного Богдана Хмельницкого согласится взять их, – воскликнул Беспалый. – Кто я такой? Простой казак, волей случая вознесённый на сей пост. А Юрий Богданович носит такую фамилию, которая одна за собой полки поведёт, оживляя в памяти у казаков наших прежние удачи и былое могущество войска Запорожского…

В словах Беспалого было столько искренности, что Шереметев возражать не стал.

– Что ж, пусть будет по-вашему… – важно сказал он, но у меня, слышавшего разговор, осталось стойкое ощущение, что воеводе всё равно, кто будет гетманом, и что теперь совершается очередная ошибка: «Ну какой из Юрася гетман – спаситель родной земли? Он и за себя-то толком постоять не сможет!»

Однако горячие слова Беспалого и изреченное вслух одобрение царского воеводы подействовали на остальных старшин как некое заклинание. Все в голос заговорили, что лучше Юрася гетмана не найти. Никто уже и слышать не хотел о других возможных претендентах на гетманскую булаву.

Яким Сомко, единственный, кто был пусть и дальним, но всё же родственником Хмельницких, взялся лично убедить Юрася стать гетманом.

Он испросил у воеводы разрешения взять на переговоры с Хмельницким меня.

Юрась молча выслушал предложение Сомко и… отказался.

Сомко стал убеждать племянника. Всё безуспешно.

– Юрась, народ взывает к тебе не оставить без продолжения дело Богдана Хмельницкого… – негромко сказал я, не веря самому себе.

– Я пойду в чернецы, – повторил уже известную мне отговорку Юрась. – Буду Бога молить за Украйну, за исполнение такой её судьбы, о какой мечтал батька Богдан…

– Прими булаву, племянник, больше некому! Иначе раздерут батькивщину на части ляхи, шведы, татары и москали… – отчаянно возопил Сомко.

– Нет, не уговаривайте меня! – Юрась, то краснея, то бледнея, ещё долго упирался.

В конце концов нам всё же удалось уговорить его принять предложение старшины…

Раду созвали в середине осени в памятном всем Переяславле.

Привести нового гетмана к присяге, а вместе с ним и всех остальных казаков Запорожского войска приехал тот же Андрей Васильевич Бутурлин, что принимал здесь присягу у старого Хмельницкого пять лет назад…

Целуя крест и произнося новую клятву на верность русскому царю, я поймал себя на мысли, что присяга даётся один раз. Когда же ты принуждён это делать вторично, это уже не клятва, а насмешка…

Медные трубы – суровое испытание для дружбы. Когда твой давний товарищ вдруг возносится к вершинам власти, много перемен ты сможешь увидеть в нём. Прежде искренний и откровенный в задушевных разговорах, он становится недоступным. Окружённый со всех сторон подхалимами и льстецами, случается, что возомнит бывший друг себя настолько избранным и великим, что начинает стыдиться прежней дружбы и былой откровенности. Ещё хуже, если ты видел его в минуты слабости и отчаянья, если знаешь о нём нечто такое, что может поколебать ореол величия, которым свита торопится наградить своего нового вождя и кумира…

Горе тогда тебе, былой наперсник. Уж лучше и не попадайся впредь на глаза того, кого считал ты самым близким, надёжным и преданным другом. Спрячься и не высовывайся, дабы не смущать покой избранного…

И уж совсем упаси тебя Боже пойти в подчинение к бывшему товарищу. И службы не будет, и дружбе конец.

Не скрою, когда Юрась Хмельницкий стал гетманом, в глубине души я ждал, что он призовёт меня к себе. Назначит генеральным писарем, на худой конец, хотя бы помощником или советником…

Но не позвал Юрий Богданович Хмельницкий меня ни в генеральные писари, ни в помощники, ни в советники. Не включил даже в число войсковой старшины, куда мне лежала прямая дорога как сыну казачьего сотника…

Место генерального писаря совершенно неожиданно занял Захар Шуйкевич, служивший вместе со мной ещё в канцелярии у Выговского. Ничем он среди нас не выделялся, кроме того что клял москалей на чём свет стоит и угодничал перед Выговским…

Словом, молодой гетман уехал в Чигирин со своей новой свитой, а я остался в воеводской ставке в той же должности толмача, в какой находился.

«Что ж, не всем казакам в атаманах быть», – припомнил я старую казачью поговорку и ещё одну – латинскую: «Nula est mihi salus dataria – зря я не кланяюсь!» и, поразмыслив о превратностях дружбы с сильными мира сего, мысленно пожелал бывшему приятелю успеха на новом поприще.

Вскоре я даже возрадовался такому стечению обстоятельств.

Ибо и здесь был загружен работой по уши. С началом гетманства Юрася и в ставку воеводы, и в Москву посыпались десятки жалоб и кляуз от недовольных. Число их резко возросло.

Новый договор, заключённый гетманом Юрасем Хмельницким с Москвой, никому не нравился. Казацкая старшина оказалась лишена единоличного права сноситься с московскими приказами и испрашивать себе личных выгод и льгот. Простые казаки почувствовали стеснение прежних вольностей и свобод, ибо теперь, помимо Киева, московские воеводы находились в Нежине, Переяславле, Чернигове, Брацлаве и Умани…

Роптали и другие сословия: селяне, лишённые права гнать горилку в собственных винокурнях и обложенные новыми налогами; мещане, на чьи плечи легла тягота содержания на постое русских ратных людей…

А ещё и личные претензии, зависть, мздоимство, клевета…

Вот и писали друг на друга доносы, черня в них недругов, восхваляя себя, требуя милостей, ратуя о справедливости…

От этого раздрая и несогласия всех со всеми жизнь народа, и без того не сладкая, стала ещё более беспросветной и невыносимой.

У Выговского, бежавшего к полякам с частью преданных ему людей, конечно, остались на Украйне соглядатаи и доносчики. Они сообщали ему обо всём происходящем в украинных землях, а он, в свою очередь, доносил об этом полякам.

Лучшего времени, чтобы снова напасть на нас, подыскать было трудно, и Ян Казимир воспользовался этим.

Заключив мирный договор со шведами, он с новой силой начал боевые действия в Литве и Белой Руси и нанес там поражение армии воевод Хованского и Змеева.

Войску Долгорукова, пришедшему на помощь воеводам, с трудом удалось остановить наступление польско-литовских войск.

Полковник Цецюра сообщил Шереметеву, что большое польское войско под началом коронного маршалка Ежи Любомирского двинулось на Волынь.

Желая отличиться перед царём и поскорее покончить с поляками, боярин Василий Борисович Шереметев, не проведя предварительной разведки и не собрав нужных сведений о силах врага, приказал своей рати немедленно выступить в поход.

– Я приведу польского короля к моему государю в серебряных кандалах… – самоуверенно заявил он на военном совете перед началом похода.

Шереметев написал письмо гетману Хмельницкому, приказывая ему с казаками двигаться на Волынь. Гонец ускакал к Юрасю, но я сомневался, исполнит ли он приказ воеводы.

За короткое время гетманства молодого Хмельницкого высокомерный Шереметев успел изрядно испортить с ним отношения. Он весьма нелестно отзывался о Хмельницком:

– Отчего это в добрых фамилиях сохраняются самые худые отпрыски? Какой государственный муж был старый Хмельницкий! И каков его сынок? Этому гетманишке лучше бы гусей пасти, чем булавой трясти!

Слова эти, конечно, Хмельницкому сразу же передали.

И о казаках воевода на военном совете перед походом высказался ничуть не лучше:

– Надежды на казаков у меня никакой нет. Они легко предают и перемётываются на другую сторону.

Князь Козловский вроде бы и поддержал его:

– Ты прав, воевода, нельзя полагаться на казаков. Кому только они из государей не клялись, каждый раз вероломно свою присягу нарушали! – И предостерёг: – С таким войском сейчас нельзя выступать в поход, надобно заняться подготовкой обороны Киева…

Но Шереметев был уверен в непобедимости своих кавалеристов и наёмной пехоты.

– Выступаем! – И устроил смотр войскам.

Рейтары в надраенной до блеска броне сидели на чистокровных конях. Начищенное и отполированное вооружение сверкало на солнце. Солдатские полки, вымуштрованные командирами-немцами и шотландцами, держали ровный строй. Испытанные в боях стрельцы и пушкари – ветераны многих сражений, с новыми мушкетами на плечах на смотре выглядели и впрямь победоносно.

«Но как идти в поход без разведки? Не поплатиться бы нам за такую самоуверенность…» – думал я, собираясь в свой первый боевой поход.

Но гордо сидящий на вороном коне Шереметев, в сверкающих золотыми украшениями доспехах, в плаще, подбитом соболями, и красных сафьяновых сапогах с золотыми шпорами, уже как будто увенчал себя лавровым венком победителя.

Мы двинулись в поход во второй половине последнего летнего месяца, имея всего пятнадцатитысячное войско и примерно столько же казаков в полку у Цецюры, по-прежнему не зная, сколько поляков нам будет противостоять, есть ли у них союзники…

Нас провожали в путь колокольным звоном.

Золотые купола киевских церквей, золотые листья в кронах деревьев, золотые насечки на воинских доспехах…

И киевляне провожали нас будто не на смертную битву, а на праздник. Старики и дети, молодицы и дивчины стояли вдоль улиц, по которым текло войско, радостно приветствовали нас, бросали цветы…

Незнакомая красавица помахала мне рукой.

«Ах как хороша!» – золотистые косы уложены в тяжёлый венец, щеки пылают, как маков цвет, брови соболиные, губы алые…

Сердце у меня сладко заныло. Я хотел помахать в ответ, но сдержался. Вскинул голову, расправил плечи и проехал мимо с независимым видом: не казачье дело, едучи на битву, с дивчинами возиться!

Ратных людей сближает сражение. Но ещё до того, как зазвенит сталь и загрохочут пушки, узнают они друг друга у походного костра.

На привале, вытянув к огню натруженные ноги, распрямив усталые плечи, они вкушают простую пищу из общего котла, негромко говорят меж собой, рассказывают истории из жизни, вспоминают былые сражения, делятся печалями и горестями, которых у каждого в судьбе предостаточно. А то вдруг кто-то затянет песню, и товарищи ему подпоют…

В начале вересеня, который на Руси кличут сентябрём, мы подошли к местечку Любар. Неподалёку от него Шереметев приказал разбить полевой стан.

Ратники и казаки быстро установили походные шатры. От костров потянуло дымком и варевом.

Песельник, сидя в кругу товарищей, ударил по струнам балалайки и запел:

– О чём поёте? – спросил я, проходя к своему шатру.

– Неужели непонятно? – сердясь, что его отвлекают, буркнул один из ратников. – О недавнем ратном деле, что под Конотопом случилось… – Он махнул рукой, дескать, не мешай.

«Надо же, уже песню сложили!» – Я прошёл в шатёр, который делил с другими писарями, взял бандуру и вернулся к костру.

– Дозвольте с вами?

– Садись, казак, споём вместе.

Ратники потеснились, освободили мне место.

– Песня ваша мне люба, – сказал я. – Хочу спеть свою. Послушаете?

Песельник ответил:

– Что ж, пой! Мы песне завсегда рады.

Струны бандуры охотно отозвались, как товарищ на зов доброго друга.

Я начал слегка охрипшим голосом:

Слушали меня со вниманием, а когда я закончил пение, одобрительно закивали.

– Складно излагаешь… Добрая песня, – похвалил песельник. – А ну-ка дай попробую перенять. – Он ловко вскинул балалайку и, хотя струн у неё поменьше, чем на моей бандуре, потренькав немного, с точностью повторил мотив…

Довольный, посмотрел на меня:

– Тебя как звать-то, казак?

– Мыкола. Николай по-вашему…

– Кольша, значит. – Песельник вдруг назвал меня так, как звала мать. – А меня – Никифор или Ничипор, как у вас гутарят, – представился он. – Ты бы, Кольша, мне слова своей песни ещё раз напел… Больно они мне по сердцу пришлись…

Я охотно спел ещё раз. Никифор, беззвучно шевеля губами, вторил мне.

– Запомнил, – радостно сообщил он. – Теперь сам петь твою песню стану, если разрешишь…

– Пой, конечно! А я твою выучу… – в свою очередь, пообещал я, подивившись тому, что песни вроде бы разные, а по сути похожи: – Гляди-ка, Никифор, и твоя, и моя песни – обе про битву с басурманами…

– Не хотелось бы нечестивых вспоминать, так ведь они же сами не дают нам покою!

– Это верно, – согласился я. – Лютее крымчаков, врагов для нас, православных, нет. Разве что ляхи…

– Да, и немец против нас, и швед… Весь мир на русских ополчился, – поддакнул Никифор. – Только ведь нам и врагов-то не надо. Того и гляди, сами друг дружку грызть начнём…

На том мы и разошлись по своим шатрам.

Но не зря говорят, что не стоит поминать нечистого к ночи – беду накличешь.

Ранним утром поблизости от лагеря караульщики заприметили татарский разъезд и подняли тревогу.

Шереметев послал вдогон татарам несколько конников. Из них вернулся назад только один.

– Орда близко… – валясь с седла, прохрипел он.

Весть об орде застала Шереметева врасплох, но все же не зря величали его «архистратигом». Боярин виду не подал, что встревожен известием, приказал хладнокровно:

– Строить гуляй-город!

Тут же из обозных телег и деревянных щитов соорудили подвижную крепость. Об этом изобретении русских я слышал прежде, но в глаза гуляй-город ещё не видел.

Щиты с прорезями для ружей и малых пушек установили на телеги. Телеги со щитами выстроили в виде четырехугольника, соединив меж собой цепями и оставив несколько проходов для конницы и пехоты, укрывшейся внутри.

Стрельцы и пушкари заняли позиции у бойниц.

Над лагерем повисла гнетущая тишина, прерываемая редким ржанием лошадей и короткими командами стрелецких начальников.

Все вглядывались в даль, откуда нарастал гул приближающейся конницы.

Вскоре появились татары.

Их даже на первый взгляд было гораздо больше, чем нас. Орда двигалась врассыпную, охватывая гуляй-город полукольцом.

Но татары пришли на поле сечи не одни. Я разглядел за ними стройные польские хоругви и огромный обоз с пушками.

Не дождавшись приказа воеводы, с нашей стороны ухнула малая пушчонка. Её залп восприняли как сигнал к открытию огня.

Загрохотали мушкеты и самопалы, ударили гарматы покрупнее. Засвистели татарские стрелы. Пали на землю первые убитые: кони и люди.

Вслед за татарами рванулись в бой польские гусары.

Когда-то дядька Василь рассказывал мне, как устрашающе свистят перья у них за спиной. Отборные конники скачут прямо на тебя, желая смять, изрубить, прорвать оборону…

Никакого свиста их перьев я не услышал. Заняв место у бойницы, так же как все, я палил по атакующим из мушкета, торопливо перезаряжал и снова палил.

Гордые гусары падали наземь, пробитые нашими пулями и выброшенные из сёдел ядрами, корчились от боли, умирали, изрыгая ругательства, а кто сумел доскакать до щитов, тех пронзали длинными копьями пикинеры, рубили бердышами стрельцы…

Не знаю, откуда брались силы у тех, кто без передышки атаковал нас, откуда находились силы у нас отбивать одну за другой вражьи атаки.

Сеча продолжалась весь день до вечера и с утра возобновилась…

И ещё день…

И ещё – десять…

Всё чаще внутрь гуляй-города стали залетать польские ядра. Одним из них разбило воз, где среди прочих вещей лежали мои пожитки и бандура.

Татары, для которых гуляй-город оставался неприступным, сожгли все стога сена в округе, вырубили ближайшие рощи, лишив нашу конницу корма, а нас – дров для костра, а значит, и горячей пищи…

Начались затяжные осенние дожди. Они, с одной стороны, затруднили атаки вражеской конницы, с другой – навлекли на нас болезни и голод.

Шереметев, посеревший лицом и осунувшийся, но не утративший боевого духа, дал приказ отступать на восток.

И гуляй-город, огрызаясь огнём и свинцом, отбивая непрестанные наскоки татар и поляков, медленно пополз туда, где уже давно, по расчётам воеводы, должен был находиться со своим войском гетман Хмельницкий.

Когда на нашем пути появился большой лес и ратники топорами стали прорубать в нём просеку для прохода телег, воевода призвал меня к себе:

– Скачи к Хмельницкому, казак! Поторопи его! Мы встанем лагерем под Чудновом и там будем ждать подмоги! Если вместе с гетманом ударим, непременно одолеем супостата! Только поспешай. Зарядов и пороха у нас осталось уже немного. С помощью Божьей продержимся до подхода гетмана…

Моего коня по поговорке «казак голоден, а конь его сыт» накормили последними остатками сена и дали вдоволь напиться воды.

Повинуясь шенкелям, он вынес меня на опушку и поскакал через поле.

Дважды мне встретились татарские разъезды. Со свистом и гиканьем они гнались за мной, пускали вслед стрелы…

Одна из них свистнула над самым ухом.

«Не подведи, родимый!» – молил я скакуна. И дважды верный конь уносил меня от погони.

Табор гетманского войска я нашёл милях в трёх юго-восточнее Чуднова. Дозорные казаки проводили меня в шатёр генерального писаря.

– Мыкола, ты такой грязный и заросший, прямо вылитый москаль! – оглядев меня со всех сторон и самодовольно щурясь, сказал Захар Шуйкевич. Он гордился своим возвышением и не скрывал этого. Маленький, чернявый и вёрткий, он напомнил мне Шлому, арендатора из-под Кременчуга, и даже усы скобкой и оселедец не могли уменьшить это сходство.

«Чего это он выдумал меня, природного казака, в москали записывать?» – рассердился я.

Однако, проведя ладонью по небритым скулам, покосившись на свой выцветший жупан, грязные шаровары и стоптанные сапоги, признал – вид у меня и впрямь затрапезный: «Только при чём здесь москали? В сече не до того, чтобы в зерцало глядеться…»

Но дерзить Шуйкевичу я не стал:

– Мне надо тотчас говорить с гетманом, пан генеральный писарь! У меня к нему важное послание от воеводы Шереметева…

– Давай послание, я доложу пану гетману, – заявил Шуйкевич.

Я воспротивился:

– Послание это изустное, и мне велено его сообщить лично Юрию Богдановичу…

Шуйкевич сказал важно:

– Сейчас пан гетман занят. Хочешь сообщить ему лично, жди! Джура проводит тебя к шатру, где ты сможешь умыться, отдохнуть и поесть…

Прислушиваясь к дальней канонаде, я попытался возразить, что медлить нельзя, что русскому войску Шереметева и полку Цецюры срочно нужна помощь, но генеральный писарь остался непреклонен.

Джура, молодой казак примерно одних со мной лет, проводил меня в шатёр. Принёс воды для умывания, миску с кулешом и деревянную ложку.

Я умылся, но хотя был жутко голоден, еда не лезла мне в горло.

Подозвав джуру, дежурившего у входа, спросил его, давно ли они здесь и почему войско не наступает…

– Мы тут уже целую седмицу топчемся, – простодушно сообщил он.

Я не поверил своим ушам:

– Целую седмицу? И чего остановились, дальше не пошли?

– Та, едва мы встали, наскочили на нас ляхи и татары. Мы атаку отбили, но гетман приказал их не преследовать, остаться здесь.

– И много было тех татар и ляхов?

– Та, курам на смех! Тысяч десять… – Джуре хотелось в моих глазах выглядеть героем.

– И сколько же у гетмана казаков?

– Та, тысяч тридцать, не менее…

– Чего ж он не атакует? – вырвалось у меня.

– Их милость, пан гетман, сейчас с ляхами о мире переговоры ведёт… – проговорился джура и, поняв, что сболтнул лишнее, хлопнув пологом, вышел из шатра.

«Иногда нужно иметь больше решимости, чтобы вовремя прекратить бой, нежели храбрости, чтобы продолжить сражение… Но разве теперь такой случай? Теперь надо забыть о своей безопасности, идти выручать товарищей… Только где взять Юрасю решимости на такое? Прав Шереметев, ему бы плахту носить, а не булаву… – терзался я вынужденным бездействием. – Эх, знал бы дядька Богдан, как поступает его отпрыск, он бы в гробу перевернулся… И Тимош не простил бы брату трусость и слабость. Уж лучше бы Юрась и вправду в чернецы пошёл…»

Я просидел в шатре ещё пару часов, ожидая, когда же меня позовут к Хмельницкому. Но время шло, а за мной никто не являлся.

Джура всё топтался у входа. Должно быть, Шуйкевич наказал ему не выпускать меня из шатра…

Вдали глухо громыхали гарматы. Их говор напоминал глухие раскаты грома.

«Наши там бьются, а я тут дипломатию разыгрываю! – Как зверь, загнанный в клетку, я метался в своём полотняном узилище, не находя себе места. Мрачные думы и горькие вопросы толклись в моей голове, как вода в ступе: – Что стало с тобой, народ украинный? Что произошло с нами, братья-казаки? Куда подевались наши герои-атаманы: сагайдачные, нечаи, кривоносы, сулимы, наливайки, повергавшие неприятелей в трепет, бравшие штурмом неприступные замки и крепости? В каких непонятных пучинах канули все эти боевые ведьмаки, химородники и характерники, умевшие взглядом тучи разгонять и кровь из ран останавливать? Как в одночасье перевелись могучие байды, что израненные и на крюке подвешенные своих врагов стрелами поражали? Где вы, доблестные казачьи лыцари, готовые жизнь отдать за други своя? Где силы твои, Украйна? Уже ли все растрачены в кровавых междоусобицах, в изменах и коварстве, в метаниях от одного берега к другому в поисках лучшей доли для себя, коханой? Ужели сытый кулеш и саломата заменили тебе веру и братские чувства? Как можешь ты бездействовать, когда твои братья погибают, отдавая животы свои за тебя же саму?»

Дальние пушечные выстрелы становились всё реже и вот – совсем стихли.

Наступившая внезапно тишина заставила меня действовать решительно.

Вынув саблю, я осторожно разрезал холстину в тыльной части шатра и выскользнул через образовавшуюся щель.

Зная, как устроен казачий табор, я быстро нашёл шатёр, над которым развевался гетманский стяг. Вход охраняли два казака с копьями и саблями.

Я подошёл, сказал строго:

– Пропустите меня к гетману! Я – гонец от воеводы Шереметева!

Казаки, скрестив копья, преградили мне дорогу.

– Пан гетман! – вскричал я во всю мочь. – Юрась! Слышишь ты меня, это я – Мыкола Кердан!

Никто не отозвался.

Я возопил ещё громче:

– Пан гетман! К тебе от воеводы Шереметева гонец!

Полог шатра открылся, и вышел Шуйкевич:

– Ты чего разоряешься? – набросился он на меня. – Я же говорил тебе ожидать, пока не позовут!

– Ты сообщил, что у меня срочное послание от воеводы? – с трудом пытаясь сохранять самообладание, спросил я.

– Конечно, сообщил! – заверил Шуйкевич. – Но ясновельможный гетман велел тебе обождать!

– Чего ждать? Нет времени! Шереметев окружён! Надо идти на выручку! – закричал я.

– Сказано ожидать, значит, жди! – сквозь зубы процедил Шуйкевич.

Но больше ждать я не собирался. Воспользовавшись тем, что казаки раздвинули копья, пропуская генерального писаря, я оттолкнул одного, метнулся к шатру и распахнул полог.

Войти внутрь мне не удалось. Казаки, кинувшись вослед, успели оттащить меня от шатра. Но я разглядел, что там происходило.

За походным столом в центре шатра сидели друг напротив друга и мирно беседовали гетман Хмельницкий, пан Беневский и ещё один человек… Он обернулся на шум, и я узнал… Юрия Немирича.

«Быть такого не может… Он же погиб!»

Казаки, крепко держа меня под локти, подвели к Шуйкевичу, и он ехидно попенял:

– Ну, точно москали тебя сглазили, Мыкола. Ты ровно сказывся! Я же сказал: всё гетману доложил. Имя твоё назвал и от кого ты прибыл. Пан гетман принять тебя не может! Да ты и сам убедился – занят он…

– Значит, вы сговорились с ляхами! – обречённо сказал я. – С Беневским и с Немиричем… Его что, с того света выписали?

– Ты думаешь, это пан Юрий? Нет, это его родной брат – Стефан Немирич… Я тоже испугался, когда первый раз увидел…

– Так вы идёте с ними на мировую?

Шуйкевич направился к своему шатру, увлекая меня за собой.

– Конечно, это не твоего ума дело! Но по старой памяти скажу. Да, господа Немирич и Беневский – посланцы его милости пана Любомирского. Они привезли предложение о мире. Полагаю, что пан гетман примет его! Он не хочет попусту проливать казацкую кровь! Лучше худой мир, нежели хорошая война.

У меня аж горло перехватило.

– А как же русские, как же Цецюра?

Шуйкевич улыбнулся:

– О Цецюре не печалуйся. Он ночью уйдёт от Шереметева. К нему гонец с грамотой от гетмана уже послан. И поляки с татарами не станут этому препятствовать…

– А русские?

– Да какое тебе дело до этих клятых москалей? – искренне удивился Шуйкевич. – Ну порубят их поляки или татары в полон угонят… По мне так: казнить всех, нам легче дышать станет.

Я едва не врезал ему по острой скуле.

– Мы же клятву русскому царю давали, пан генеральный писарь, всем войском Запорожским и каждый в отдельности. Нельзя клятву нарушать! Нарушишь её однажды, себя потеряешь!

Шуйкевич остановился у входа в свой шатёр:

– Эвон ты куда загнул! Охолонь, Мыкола! Сколько тех клятв давалось до нас, сколько нарушалось до нас, ещё никто нарушивший обет от этого не помер…

Я не мог больше его терпеть. Сказал сухо:

– Прикажи подать моего коня, Шуйкевич!

– Куда это ты собрался?

– К Шереметеву. Воевода ждёт если не подмоги от гетмана, то хотя бы вестей, что её не будет!

В голосе Шуйкевича прозвучало что-то похожее на сочувствие:

– Дурень! Да куда ты лезешь? Погибнешь же, сгинешь вместе со своими москалями!..

– Да лучше сгинуть, чем жить Иудой… – сказал я сурово, хотя помирать не собирался.

У Бога всего много, но силой не возьмёшь. Да и договориться с Ним, как ни старайся, не получится – ничего для себя не выторгуешь.

Как умолял я Господа, чтобы дал он мне благополучно добраться до осаждённого гуляй-города, какие только клятвы и обещания взамен не давал!

Но у Отца Небесного свои промыслы о каждом живущем, непонятные и недоступные смертным…

Когда прореженный польскими ядрами квадрат шереметевского гуляй-города был уже как на ладони, за мной увязались татарские всадники. Тут же и польские конники поскакали наперерез, отрезая дорогу к своим.

Польские рейтары опередили татар.

Одного из них, первым заступившего дорогу, я сбил выстрелом из пистоля. С другим – хорунжим в блестящей броне и шлеме со страусиными перьями, мы схватились на саблях…

– Шельма, пся крев! – бранился поляк, отражая мои удары и яростно нанося свои.

Я сражался молча, неистово. От лишних слов рука слабеет.

Он был хорошим рубакой, умелым, вёртким, но я одолел бы его, если бы не подоспели татары.

Свистнул аркан, и меня выдернули из седла.

Я больно ударился оземь. Тотчас на меня навалились. Скрутили руки.

Склонился надо мной татарин – тесен мир! – тот самый, что пленил меня тогда, после моей переправы через Днепр.

– Ахмед-бей!.. – выдохнул я, очухавшись.

– О, урус! – Он тоже узнал меня, оскалился. – Ты стал настоящий батыр! Батыр и снова мой ясырь! Ха-ха! Только некому тебя больше выкупить! Тимош-паша демекте – каюк! Он теперь тебе не поможет!..

Ахмед-бей прицокнул языком:

– О, Аллах, какого хорошего коня он мне за тебя тогда дал! Я его в конюшню самого хана Гирея сумел продать… Много монет получил. А теперь тебя продам. Не бойся, батыр, в гарем тебя уже не возьмут! Но на султанскую галеру сгодишься…

Тут подскочил поляк, которого ещё била боевая лихорадка, и горячо заспорил:

– Какая галера? О чём ты говоришь, татарин? Это мой пленный! Я рубился с ним и победил…

– Как – твой? Как – победил? – взвился Ахмед-бей. – Мой аркан на нём, значит, и ясырь – мой!

Татары, галдя, обступили хорунжего и его спешившихся рейтар со всех сторон.

Хорунжий оглянулся и заговорил более миролюбиво:

– Бей, погоди, не горячись! Да, я вижу, что аркан твой! Но этот хлоп брата моего Юзека убил! Родного брата! Вот он лежит. – Хорунжий указал на тело рейтара, сбитого моей пулей. – Отдай мне этого казака, прошу тебя! Я золотом заплачу…

– Алтын – якши! – Глаза у татарина заблестели. – Артык алтын – бик айбат! Много золота – очень хорошо!

Они долго торговались на причудливой смеси украинного, татарского и польского языков, и Ахмед-бей уступил, подкидывая на ладони кошель с золотом.

– Ладно, паша, бери ясыря себе! – И поглядел на меня с усмешкой. – Не повезло тебе, урус! Был бы моим ясырём, может, пожил бы ещё… Хуш! Прощай, батыр! Да поможет тебе твой бог…

Татары ускакали, уводя в поводу моего коня.

Поляки поволокли меня к своим пушкам.

Гарматы стояли на пологой возвышенности, шагах в двухстах от гуляй-города, и били по нему прямой наводкой. Летели щепы от разбиваемых ядрами щитов. Русские пушки молчали. Должно быть, закончились заряды к ним. Со стороны гуляй-города раздавались лишь ружейные выстрелы. Да и те всё реже и реже…

– Страшной смертью ты умрёшь, хлоп! – сказал хорунжий, и не было в его словах угрозы и ожесточения. Так говорит человек, привыкший убивать.

«Терзать будет… – мысленно напрягся я, собирая в кулак всю волю, чтобы только не осрамиться перед врагом, принять смерть так же достойно, как приняли её Байда, батька и дядька Василь. – Я казак, я ничего не боюсь!»

Рейтары и жолнеры приволокли откуда-то большой деревянный крест, сколоченный из двух брёвен, положили его на землю рядом со мной.

«Неужели распнут? – Губы самопроизвольно зашептали молитву ангелу хранителю:…Егда трубный страшный глас имать мя от земли воскресити на суд, близ мене стани тогда тих и радостен, надеждою спасения отъемляй тогда мой страх…»

Поляки спокойно и неторопливо ловкими движениями сдернули с меня одежду и, крепко схватив за руки и за ноги, уложили на крест.

Тем временем пальба с обеих сторон стихла. И над головами склонившихся надо мной увидел я низкое небо, затянутое сплошными хмарями…

«Неужели вот так и умру, Господи? Неужели не будет для меня больше ничего – ни этого неба, серого и сумрачного, ни этих людей, собирающихся убить меня, но тоже ведь сотворённых Тобою, Господи, из праха, таких же смертных и грешных…»

И тут мне послышалось, что где-то поют. Еле слышные звуки долетали издалека…

Но это была не ангельская, а вполне земная песня, и доносилась она из русского гуляй-города.

Побеждая ужас перед расправой, я узнал слова:

«Это же моя песня! Мои слова!» – От дикой боли, что прожгла ладони, в глазах потемнело.

Боли безразлично, кто её испытывает. Она одинаково нестерпима для всех: и для людей, и для животных. Но человек – единственное существо, способное терпеть самую страшную боль, когда он знает, во имя чего терпит!

Мне было ради чего терпеть. Я прикусил язык, чтобы не закричать и не порадовать собственной слабостью моих мучителей.

«Терпи казак – атаманом будешь», – любил повторять дядька Василь.

«Атаманом мне уже не быть… это ясно. А вот терпеть надо, терпеть! Выдержать все муки, не опозорить казачье имя!»

Но боль всё нарастала, расползалась, овладевала мной.

Человеческое сознание слабее воли. Воля до конца цепляется за жизнь. Разум не может долго переносить боль. Он отказывается воспринимать её, меркнет, обрывается…

Почувствовал, что моё сознание, устав бороться, вот-вот покинет меня, последним усилием я ещё ухватился за тонкую, почти неосязаемую нить надежды…

Светящимся лучиком, связывающим мои мысли и чувства с земным миром и с вечной жизнью, обещанной нам Христом, была песня, сочинённая мной и звучащая на родном языке уже без меня…