В новой книге Евгения Попова собраны рассказы последних лет, объединенные фигурами двух его любимых персонажей — литератора Гдова, за которым легко угадывается сам автор, и безработного Хабарова, «шестидесятника», который тщетно пытается вписаться в безумные обстоятельства нового века и тысячелетия, где человек человеку уже не друг, товарищ и брат, а вообще неизвестно кто.
Фантасмагорические детали нынешнего бытия, которые и нарочно не придумаешь, уморительный «смех сквозь слезы», блестящие стилевые изыски в сочетании с жесткими, шокирующими реалиями повседневной жизни — все это делает новое лирико-сатирическое сочинение признанного мастера современной русской прозы весьма качественным чтением, способным привлечь внимание самых широких читательских кругов.
Евгений Попов
© Попов Е., 2015
© Сидоров Е., предисловие, 2015
© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015
25 мая 2005 года от Р.Х., в тот самый день, когда на Москве вдруг погас свет, писатель Гдов и безработный Хабаров как раз стояли в очереди на обмен валюты. В том самом пункте одноименного названия, который, как известно, расположен в полуподвале. На улице какого-то отмененного вождя с полузабытой фамилией, которую, с одной стороны, никто никогда не помнил, а с другой — мы все теперь живем в новой реальности, у нас есть новые, не менее значительные вожди, какое нам дело до старых?
Вечерело. В очереди, кроме писателя и безработного, стояли еще несколько человек, включая проститутку в короткой облегающей юбке с блестками, подростка новой формации, оснащенного банкой пива, пожилую женщину в фуфайке с надписью «CAMEL» и лысого мужика, более похожего на «лицо кавказской национальности», чем на иудея, каковым он, по его признанию, являлся.
— Знаешь анекдот? — сказал Хабаров. — Действие происходит В ТЮРЕМНОМ ЗАМКЕ. Один другого спрашивает: «Что такое теория относительности?» Другой отвечает: «Это — вот ты все ходишь-ходишь, а на самом деле — сидишь…»
— Пошел ты на… — ответил Гдов, не расшифровав, впрочем, это сакраментальное слово, обозначенное тремя точками. Ведь у писателя Гдова, как у Максима Горького, было тяжелое детство, проведенное под глыбой тоталитарного режима в семье, подверженной влиянию алкоголя. Но как лишь он паспорт-то получил, так тут же начал трудовую и диссидентскую деятельность в геологических экспедициях и на страницах неподцензурных изданий. А от ныне безработного Хабарова его родители, мелкие советские клерки, отказались почти сразу по достижении им половой зрелости. Ведь этот баловень судьбы с детства лишь трахался с кем попало, фарцевал, шлялся по кабакам и лишь потом вступил в партию КПСС. Когда уже БЫЛО ПОЗДНО.
— Ты зачем в партию-то вступил, когда уже было поздно? — спросил Гдов.
— А кто б меня туда раньше взял? — охотно отвечал Хабаров. — А впрочем, какая разница — раньше, позже, сейчас, никогда? Я лично никакой разницы не вижу.
— Я тоже, — сказал Гдов, и друзья надолго замолчали, вспоминая свою счастливую юность, проведенную в стенах Московского геологоразведочного института им. С. Орджоникидзе, где, заполняя различные прошения о материальной помощи, они наконец-то научились правильно писать такую трудную фамилию. Не ОрджЕникидзе, а ОрджОникидзе. Немногие в нынешней, умытой социальными грозами России обладают этим знанием. Зато многие вообще не знают, кто это был такой.
Очередь продвигалась медленно. Честно нужно сказать — таинственно и медленно. Под плакатом, фиксирующим точное взаимоотношение трех новых товарищей — евро, рубля и доллара, симметрично сидели двое служивых, одетых, несмотря ни на что, в пятнистые бронежилеты. Да и без автомата Калашникова не обошлось — каждый держал на коленях, как ребенка!
Именно они и регулировали очередь мановением пальца, согнутого в крючок. Люди видят, что палец мента, согнутый в крючок, манит их войти, они и входят — для свершения либо прямой, либо обратной валютной операции. Ведь так уж устроены люди, одним нужна валюта, другим — рубли, третьим вообще ничего не нужно. А ведь это всего лишь ТРИ из бесчисленной разновидности людей, понимаете?..
— Что-то очередь продвигается медленно. Честно нужно сказать, таинственно и медленно, — начал было Хабаров, но тут один из служивых вдруг неожиданно для всех встал и… поманил пальцем очередного посетителя, которым, согласно порядку вещей, оказалась проститутка. Одернув свою красивую одежду, она шагнула за роковой порог и исчезла за его пределами, а также за пределами этого короткого, но правдивого повествования, заметим мы, морщась, как от зубной боли.
— Странно, — сказал признавшийся иудей, — куда как странно.
— Что же тут странного? Наверное, работает всего одна касса, отчего и очередь. Оттого и движется медленно, — степенно объяснил новорусский подросток, и Гдов с Хабаровым невольно отметили, что он, вопреки своему развязному обличию, говорит на правильном, чистом литературном языке, а не на «новой фене», столь характерной для нынешних гипертелевизионных времен. Действительно, странно. А впрочем, в мире гораздо больше есть странного, чем нам кажется. Вот, например, этот рассказ…
— Да я не о том, — продолжил иудей, — я о том, что вот вы, например, заметили или нет — ДЕВУШКА-то зашла, да?
— Да.
— А оттуда НИКТО НЕ ВЫШЕЛ!
И он торжествующе посмотрел.
— А хто оттудова должен был выйтить? — громко спросила старуха «CAMEL», обнаружив своей речевой характеристикой подлинную сословную сущность себя как выходца из низших кругов послевоенного колхозничества, отдавшего свою жизнь воспитанию чужих детей города Москвы, которые выучились на рояле и английскому языку, отчего теперь управляют страной.
— Очередной клиент, матушка, — ласково сказал лысый, которого мы уж больше не станем из политкорректности называть иудеем, чтобы наши оппоненты с двух сторон не подумали чего-нибудь лишнего, что мы, например, на чем-то концентрируемся.
— Дак… вить… там, однако, и друга дверь есть, — горячо продолжила старуха, но ее волнения никто не разделил: очередь переминалась с ноги на ногу, замолчав, казалось, навсегда.
— Кретины, — практически молча резюмировал писатель Гдов, отнесясь к своему товарищу, и тот укоризненно поднял брови…
— Далеко же ты удалился, друг, по дороге прогресса в сторону деградации, — укоризненно поднял брови безработный Хабаров. — Разве ты имеешь право определять одним словом целый народ, да еще такой великий народ, как народ России, который принудили стать подопытным стадом для проведения всех тех грандиозных экспериментов, на которые пустились самые говенные умы нашего столетия?
— Успокойся, кретины — это мы все, — успокоил товарищ товарища. — Ведь то, что, например, делаем в данную минуту мы с тобой, имеет еще меньше смысла. Потому что традиционная очередь при советской власти, за водкой, например, или за билетами в очаг культуры, имела хотя бы строгое логическое обоснование в смысле дозированного распределения всего того, чего кому положено и чего, как всегда, не хватает. А мы в данный момент СВОЕ обмениваем на СВОЕ и опять для этого стоим в очереди посреди свободной России.
— А выпить? — сказал Хабаров.
— А я за рулем, — ответил Гдов.
— Да, ты прав, — грустно заметил Хабаров, но тут лысый еврей, не выдержав, нажал специальную кнопку специального звонка для вызовов администрации, и один из служивых, лениво отодрав мятый зад, выпрямился под плакатом и лениво же гаркнул через закрытую, но стеклянную дверь:
— Чего?
— А ничего! Потому что очередь не движется!
— Движется… это… работаем с клиентами… — Служивый, все объяснив, снова плюхнулся в кресло. Обратно. В кресло. Он. Снова. Сел. А товарищ его уже тоже там сидел. В другом кресле. Его коллега. Тоже служивый. Их было двое, одетых в пятнистую форму. Несмотря на жару. В бронежилетах. Автомат Калашникова. Москва — Чечня, далее везде. Пункт обмена валюты. Короче говоря, надоело нам метать этот бессмысленный псевдонатуралистический бисер! Ведь, товарищи, хоть перестройка и не удалась, но жизнь-то ведь продолжается, товарищи! Наука и техника не стоят на месте. Везде все писатели пишут на компьютерах сочинения на различные темы, гораздо более актуальнее и умнее, чем мы, плетущиеся в хвосте или обозе! К тому же новые способы коммуникации, информации. Мобила, например. Компьютер. Интернет. Или вот в телевизоре актуальные интервью хошь с кем хошь. Хошь с президентом ВВП, хошь с последним бичарой, ночующим под платформой № 2 Павелецкого вокзала в ожидании восхода солнца. Мы обратно идем по пути решительного прогресса!
Да взять, к примеру, хоть и этот конкретный пункт обмена валюты, о котором, собственно, и идет речь. Евро, доллары и рубли, вопреки опасениям обывателей, никак не заканчивались. Над зубчатой кромкой Павелецкого вокзала всходило романтическое солнце. Хорошо жить в обновленной России, еще и лучше, чем в Советском Союзе. Правда, друзья?
Постепенно исчезали в валютном пространстве и старуха в господской фуфайке, и юный бизнесмен — представитель «новой формации», а не шпана какая-нибудь, ведь не зря нами было подчеркнуто, что он говорит на правильном русском языке, славная все-таки у нас растет молодежь, а то, что часть ее часто сидит в тюрьме, так кто теперь в тюрьме не сидит? «От сумы да от тюрьмы не зарекайся» — эта пословица в связи с напряженной внутренней и внешней обстановкой становится все актуальнее и актуальнее… Все исчезли, включая лысого, который, кстати, совершенно не исключено, что действительно лишь ВЫДАВАЛ себя за иудея, повинуясь одному лишь ему известным мотивам и учитывая упоминавшуюся строчкой выше обстановку посттоталитарной России. Остались пред вратами златого тельца лишь писатель Гдов да безработный Хабаров. За ними, естественно и конечно же тоже, выстроилась очередь — кто с долларом, кто с евро, кто с простым мешком денег. Есть, есть в нашей стране богатенькие граждане, нечего прибедняться! Удивительно лишь то, что вообще существует такое валютное пространство. Во-первых, что власти опять не сажают в тюрьму за 25 центов, как это они любили делать раньше, а во-вторых, что граждане упорно стоят в очереди, хотя вполне могли бы устроить приватный взаимовыгодный обмен друг с другом, минуя чуждые инстанции. Закон, скажете вы… Нет уж! Какой такой закон, если за его нарушение вышка не светит? Просто много еще у нас цинизма и суеверия, товарищи! Люди буквально опалены горьким ядом веры в то, что на земле существовал, существует и вечно будет существовать ФАЛЬШИВЫЙ КУПОН. Подчеркиваем, кстати, еще раз эту важную деталь повествования, пока она окончательно не вытравилась из вашей памяти. Зашли туда, в чрево пункта ОБМЕНА ВАЛЮТЫ, многие, а не вышел оттуда НИКТО!
Но, как говорится в народе, — дождались! Служивые манят наших героев пальцем. Входите, дескать, господа-товарищи.
Служивых, кстати, как мы уже сообщал, было двое — один высокий, другой — низенький (этого мы не сообщали), но выглядели они совершенно одинаково, как доллары, евро и рубли, как камешки на морском берегу, как братья, дети одного отца, который, по выражению американского писателя Шервуда Андерсона, «видите ли, ушел в море». Вот как дисциплинирует и преображает людей штатная одежда, табельное оружие и демократия.
Чего не скажешь о двух наших друзьях-приятелях, не имевших ни того, ни другого, ни третьего, а имевших — один отвислое пузо, лысину вполголовы и кривую бороду (писатель Гдов), а другой — наглую морду, 1 м 87 см роста, трепетное сердце безработного (безработный Хабаров). И московскую прописку (оба).
Поманили пальцем… А они в это время слушали радио по обыкновенному комнатному динамику, оставшемуся в помещении на память о мрачных временах. Откуда доносилось информационное сообщение о том, что на юге Москвы уже что-то полыхает.
Шагнули они, значит, в неведомое пространство, а ничего-то сюрреалистического-то они, друзья, практически-то и не обнаружили там, откуда никто не возвращался, дорогие вы мои, хорошие. Просто, знаете ли, сидит за бронированным стеклом девчонка — оленьи глаза и молча на них смотрит, держа двумя руками пачку зеленых долларов. Зелень. Цвет весны, возрождения. Оленьи глаза. Эх, люблю романтику!
— Проходите, граждане, — услышали они негромко сказанное неизвестно откуда и даже не успели удивиться — куда это им еще приказывают проходить, к Богу в рай, что ли, когда они и так уже на месте.
Но тут вдруг сама собой распахнулась пластиковая финская дверь, расположенная практически бок о бок с бронированной оленеглазой девчонкой, и их туда, в эту дверь, практически как бы и засосало, как в некий вакуум. Вакуум — это по-русски будет пустота, если кто не знает.
А там-то все и началось! Там сидел им и всему старшему поколению постсоветских граждан до боли знакомый коммуняка с портфелем-дипломатом, шагнувший в неведомое пространство обмена валюты прямо из застойных времен Леонида Брежнева, К.У. Черненки, поэта Андропова и раннего Горбачева. Над коммунякой портрет Ленина сиял, как родной, слева стояла несгораемая железная касса, справа — графин с водопроводной водой. Коммуняка брезгливо посмотрел на зеленые бумажки, которые друзья держали в руках, нелюдимо просипел что-то неразборчивое, брезгливо и привычно махнул пухловатой короткопалой рукою и…
…и друзья оказались ввергнутыми в следующее узилище. «Черного кобеля не отмоешь добела», — высказал с экрана древнего советского телевизора «КВН» свою точку зрения на американский империализм Никита Сергеевич Хрущев, правивший непосредственно после Сталина, а белозубый комсомолец с пшеничным чубом, внимательно слушавший содержательный доклад тогдашнего лидера, сначала им незаметно подмигнул, а потом, на секунду оторвавшись от телевизора, от важного дела собственного политического просвещения, угостил каждого из них хорошим пинком, отчего они тут же и вылетели в следующую дверь, лишь на секунду удивившись, сколько тут, в простом обменном пункте, просторных арендованных помещений. Наверное, недешево стоит эта аренда в свете набирающей силу рыночной экономики обновленной России?
…Время — назад! Сталинские соколы в темно-зеленых френчах и мягких кавказских сапожках. Какой-то запомнился хрен моржовый типический, в полотняном картузе, с нашлепкой усов над тонкой губой. Трудновато пришлось ребятам: бессонные ночи, конвейер на Лубянке, ледяной ад колымских лагерей… но вот уже новые врата распахнулись, за которыми оказался полный НЭП, организованный лично тов. Лениным «всерьез и надолго», где им за их доллары сулили кучу неведомо чего, каких красивых благ — и жареного гуся, и трактор «Фордзон», и концессию на забайкальских приисках, да не сошлись в цене, и опять им немного напинали бока.
…Смотались, Троцкого встретили — не соблазнились… а тут и какие-то совсем уже брутальные личности тянут их куда? Естественно — снова на допрос, и сидит там живописный дядька такой в усах пушистых, свисающих ниже подбородка, в смушковой папахе с красной лентой, да в кожане, тельняшке, да портупеей перепоясанный, да оружием обвешанный — и чего уж у него только нет, братцы! Тут тебе и граната, и наган, и маузер, и разрывная пуля «дум-дум», и сабля — клинок боевой. Чего хочешь! На любой вкус! А одесную и ошую от него двое в таких же национальных костюмах времен Гражданской войны, пока еще безусые, хотя тоже очень храбрые.
— Кто такие, почему не знаю? — спросил красный командир.
— Валюту менять пришли, — бесстрашно и четко, как в фильме «Мы из Кронштадта», ответили писатель Гдов и безработный Хабаров, стоя, как на одноименной картине «Допрос коммуниста» художника Иогансона.
— А вот щас вам будет валюта, — посулился командир и ласково обратился к своей подрастающей смене: — А ну-ка, хлопцы, всыпьте-ка по пятьсот горячих двум этим мудакам.
…Закрыв глаза, до крови закусив губы, тяжело дергались под свистящими ударами революционного ремня. Больно-то — больно, но самое главное — за что?
— …А за то, милостивые государи, что все мы коллективно виноваты в трагической истории нашей многострадальной матушки-России, — учил их какой-то сухощавый дореволюционный господин в пенсне, с добрыми близорукими глазами и бородкой клинышком. — Мы коллективно задолжали народу, совершенно оторвавшись от него. Гляньте окрест — какая чушь и дичь творится в наших бедных селениях! Поля и долы буквально стонут: свободы, свободы!.. И свобода придет, она неизбежно придет в 1917 году. Она будет нагая и с нагайкой. И лик ея будет ужасен и прекрасен, и судорога ужаса, восторга и сладострастия пройдет по нашей великой земле, нежели прежде все в конце концов не закончится естественным наилучшим устройством, и покой снизойдет на нашу усталую, обагренную кровью, пропитанную потом, пропахшую дымом пепелищ родную почву, и все люди действительно станут как братья, каковыми они и являются изначально безо всякого там Шервуда Андерсона. Но — труд и терпение! Тяжкий труд и великое терпение — это единственное, что может быть реальной дорогой, колеей, тропой или тропинкой. Так победим — в единении с землей, почвой, народом и прогрессом! И еще увидим небо в алмазах!
Ялта, естественно. 1904 год. Греческая кофейня на берегу лазурного залива. Белый парус по кромке горизонта слепит глаза. Жужжание насосавшейся опивок белого «Абрау-Дюрсо» пчелы, как аккомпанемент правильным речам солирующего хорошего господина, чьи речи убаюкивают писателя Гдова и безработного Хабарова, волею судеб перенесенных сюда из Москвы третьего тысячелетия. Мир, благодать… До Японской войны остался год, до Первой мировой — десять лет, до Второй мировой — тридцать пять, до Третьей мировой — неизвестно сколько.
Мир, благодать, но темнеет горизонт, и шквальный ветер перечеркивает пространство, и бесследно гибнет в черной пучине белый парус, и взбаламутивший море смерч гигантским штопором вонзается в берег, и выдирает оттуда, как пробку, и писателя Гдова, и безработного Хабарова.
И вновь стоят они в начале третьего тысячелетия, повинуясь моей писательской воле, в очереди на обмен валюты в том пункте одноименного названия, который, как известно, расположен в полуподвале. На улице какого-то отмененного вождя с полузабытой фамилией, которую, с одной стороны, никто никогда не помнил, а с другой — мы все теперь живем в новой реальности, у нас есть новые, не менее значительные вожди, так какое дело нам до старых?
Где пятнистые служащие все так же переговариваются под плакатом, фиксирующим точное взаимоотношение трех новых товарищей — евро, рубля и доллара. И вообще — все в полном порядке. Усталые, но довольные клиенты время от времени покидают пункт, теребя во взволнованных руках кто антисоветский рубль, кто американский доллар, кто континентальный евро, страна уверенно идет маршрутом рыночной экономики после того, как завершились классовые и национальные катаклизмы, утихла кровопролитная война на Кавказе, торжествует демократия, социал-демократы получили на последних выборах подавляющее число голосов, рейтинг Президента повысился совсем, погода устанавливает правила игры, фермер Краснов изобрел двигатель, работающий на воде и моче, пресечена попытка контрабанды старинных икон, в Башкирии установили особый порядок контроля за валютными средствами, думская согласительная комиссия предложила депутатам не лишенный остроумия выход из щекотливого для страны положения, мошенница обманула клиентов на 20 миллионов рублей, американская корпорация поддержала поддержанные правительством США проекты в России, столичные капиталы перенесли схватку в регионы, политические проблемы подкосили западную валюту, управляющие активами пенсионных фондов объединились, а прибалты принялись винить в своих бедах и Запад, и Восток… а украинцы признали «незалежность» Крыма, но поставили в качестве необходимого условия переименование города Симферополя в город АКСЕНОВ — ПИСАТЕЛЬ, по фамилии автора популярной исторической хроники «Остров Крым», определившей судьбу этого региона… а долгое воздержание от выборов чуть не сыграло на руку оппозиции, а соотношения центра и регионов достигли состояния неустойчивого равновесия, а вновь введенную цензуру вновь отменили, а друг врага не обязательно враг.
И вообще, все было в полном порядке, когда 25 мая 2005 года, в тот самый день, когда на Москве вдруг погас свет, я, мирный обыватель Попов Е.А., стоял в очереди на обмен валюты за проституткой в короткой облегающей юбке с блестками, подростком новой формации, пожилой женщиной в фуфайке с надписью «CAMEL» и лысым мужиком, похожим на меня, как две капли воды на третью. Стоял и сочинял эти рассказы. Досочинялся.
Представьте себе, что я очень люблю мать, Родину и книги. Насчет матери и Родины я не желаю распространяться, а о книгах — почему бы и не поговорить? Понятно, что, говоря о книгах, я имею в виду литературу отнюдь не общественно-политического звучания, не справочники либо энциклопедии, а произведения художественной литературы: повести, романы, стихи. Я, конечно, не такой уж тонкий и сильный знаток и ценитель, но книги я очень люблю. Люблю я также жену и ребенка (девочка), но это явления более другого порядка, чем мать и Родина, о которых я не желаю распространяться. А книги я просто люблю, практически до уместного в моем положении фанатизма.
Потому что времени очень мало свободного остается, чтобы читать книги. Пока задержишься на работе, пока то да се. Еще иногда мероприятие мы устроим заорганизованное или актив на полдня до вечера. Любим мы это дело, чего уж тут греха таить! И совершенно правильно критикуют нас за это журнал «Крокодил» и другие партийные издания. Но я, видите ли, я даже и не только читать, я вообще — любоваться ими люблю, книгами: четкие ряды светло-серых переплетов, или наоборот — переплеты темно-коричневые. Бальзак, Куприн, Пушкин, Жюль Верн, Гладков, Хемингуэй, Ильф и Петров, Константин Федин, Даниил Гранин, Евтушенко — сколько есть на свете отличных книг! Например, недавно жинка сумела подписаться на Всемирную библиотеку литературы в двухстах томах. Тоже там вообще-то попадаются интересные новинки.
Жинка у меня молодец. Никогда не хнычет. На работу ездит трамваем. Она у меня педагог. Когда мы приехали сюда, в этот сибирский город К., стоящий на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан, помогать в осуществлении грандиозных планов партии и правительства по освоению Сибири и Дальнего Востока, я ей сразу сказал: «Вот что, Валюша! Пойми меня правильно, но ездить тебе на работу придется трамваем. Не очень удобно, конечно, но так нужно, потому что авторитет партийного работника копится годами, а растерять его можно в одну секунду». Жинка сначала меня не поняла, а потом поняла. Она у меня молодец. Она у меня педагог. Она у меня директор школы для умственно отсталых детей. Она у меня увлекается идеями Песталоцци, Ушинского, Макаренки. А что касается так называемого секса, то, может быть, она и права, что не «этим» единым жив человек, хотя, говорят, какой-то видный ученый из Германской Демократической Республики прямо намекает в своей нашумевшей брошюре «Эротика в браке», что и «это» имеет место для сохранности прочной советской семьи. Да мне-то что, когда у меня работа, семья, книги.
Дочка у нас еще есть, но она пока совсем еще малышка, и я ее до детсадика все же подбрасываю на своей, то есть служебной «Волге». По времени, правда, не совсем совпадает, и доча обычно запаздывает на их детский завтрак, но тут уж ничего не поделаешь. Как получается, так и получается. Тем более что и завтрак-то у них, прямо нужно сказать, не ахти какой и вполне соответствует тем копейкам, которые мы платим за этот детский сад. А в остальном все обычно — обычная девочка, обычный детский садик, и она ничем не отличается от остальных своих сверстников, такая же здоровая, румяная, ясноглазая, как и дети из так называемых «неблагополучных семей». Милая дочуля моя! Кем ты станешь — геологом, агрономом, химиком? Или, может быть, реализуешь заложенные в тебе мамой и частично отцом гуманитарные генные потенции? Страшно и сладко вглядываться в будущее! Вглядываться в будущее — это хорошо! То-то расцветет в будущем наша родная сторонушка!
А к современным писателям я все же отношусь двояко. Современнику, конечно, трудно судить о современнике, большое, как говорится, «видится на расстоянии», как говорил Есенин, но все-таки… Тут мы все как-то всей семьей прочитали нашумевшую книгу Зейнулло Кабдулова, лауреата Всесоюзного конкурса на лучшее произведение о современном рабочем классе. Ну и что? Ничего. Автор, конечно, не Шекспир — занимательно, но явно не хватает глубины. И здесь у меня возникает вопрос — почему? Ну, почему так получается у более талантливых — чем больше у них таланта, тем больше идеологических шатаний, формалистических вывертов. Не знаю, но мне ясно одно — время агиток прошло. И вообще — одни времена прошли, другие не наступили. Или наступили. Не знаю. По этому вопросу, признаться, у меня в мыслях много путаницы, особенно когда я остаюсь один, то есть наедине с самим собой. Но книги я очень люблю. Мало того, что они скрашивают досуг или что из них всегда почерпнешь что-нибудь нужное и полезное, вроде как из той брошюры гэдээровского немца. Нет! Они еще и необходимое человеческое тепло обеспечивают, столь необходимое в нашем сложном мире, которое я не постыжусь назвать ГУМАНИЗМОМ ДУХОВНОСТИ. И я не понимаю всех этих надуманных дискуссий про наступление на горло людей телевизора или масс-медиа. Телевизор — телевизором. Ведь телевизор — это голубой экран, а масс-медиа — они и есть масс-медиа. Зато книги — это вечная ценность и никаким экраном их не заменить — никому, никогда, незачем и не для кого. И при чем тут вообще масс-медиа?
Работаю. Я очень много работаю. Ведь обстановка, как всегда, напряженная, и международная в том числе. Устаю, конечно, иногда, как собака. Но иногда позволяю себе прогуляться по городу. Даже иногда и пешком, как какой-нибудь Гарун аль-Рашид, с которым я, разумеется, сравниваю себя в шутку. Мне нравится гулять пешком. Смотреть на новостройки, на взлетающие вверх массивы жилых домов, напоминающие космические ракеты, взлетающие в космос. Ученые утверждают, что раньше здесь весь город состоял из кривых деревянных и каменных домишек ХIХ — начала ХХ века, построенных купцами, капиталистами, помещиками и мещанами. Не знаю, не знаю, я их никого уже не застал. Когда меня сюда назначили из Москвы по велению партии и правительства и нам пришлось оставить свою уютную коммунальную квартиру в Сивцевом Вражке, эти строения уже были снесены и повсюду интенсивно разворачивался фронт работ цивилизованной новостройки с отоплением и канализацией. Действительно, ведь не шутка в деле — население города подбирается к миллиону. Согласно последней переписи было семьсот тысяч, а сейчас уже наверняка есть миллион. У нас же такие стройки! Со всех концов Родины к нам едут на наши стройки, потому что мы бросили вызов природе, чтобы ее покорить. И мы ее покорим, как бы ни злобствовали враги! У нас в городе есть и секретные предприятия. Их очень много, я их все знаю. Но об этом говорить пока еще рано. Не наступило еще такое время, чтобы говорить все, что есть. Да и наступит ли? Мне нравится гулять. Мне нравится смотреть на веселые и задумчивые лица моих современников, особенно молодежи. Я просто нежность испытываю, подкатывающую книзу живота, когда думаю: «А что думают они, наши люди, которых мы ведем вперед? Понимают ли, в какое сложное переходное время мы все живем, а завтра будем жить еще лучше?»
Мне нравится гулять, и вот, гуляя, я завернул по обыкновению в книжный магазин. Была теплая, так называемая «золотая» осень, конец обеденного перерыва. С деревьев начинали падать желтые листья, воздух по утрам окутывался голубой дымкой, и золотые солнечные лучи с трудом рассеивали ее. А книжных магазинов у нас в городе много, и все неплохие. Но только этот, называющийся «Прометей» в честь известного бога, который украл для людей огонь, — мой самый любимый. Не знаю, знают ли юные девушки-продавщицы, кто я такой? Думаю, что — нет. Скорей всего — нет. Да и какое им, в сущности, дело до начинающего лысеть дядьки с партийным билетом члена КПСС? Вот если бы я был киноактер или патлатый популярный певец с гитарой, вот тогда бы они меня знали. А так они меня скорей всего не знают, тем более что я никогда не подъезжаю к магазину на машине, а все нужные книги мне вообще-то, откровенно говоря, доставляют на работу по списку. Но встречают всегда очень любезно. Улыбнутся, все объяснят, покажут, как будто я обыкновенный посетитель, а не кто-нибудь еще. Нет, все-таки славная у нас в СССР молодежь, что бы кто ни говорил. Бывают, конечно, срывы, бывают. Одни неопрятно ведут себя в области половой морали, другие неправильно поняли подлинный смысл нашей братской помощи Чехословакии в 1968 году, слушают «Голос Америки», где-то достают журнал «Плейбой», читают Солженицына, писателя, прямо скажу, неплохого, судя по рассказу «Матренин двор», напечатанному в свое время в журнале «Новый мир», но идейно разложившегося, размежевавшегося с нами, скатившегося в стан врагов. Впрочем, все это — единичные явления, и по одному теленку нельзя судить обо всем стаде. Так что в целом я не смотрю на все эти проблемы столь мрачно, как смотрят некоторые из моих коллег, требующие ужесточения. Молодость есть молодость, и этим почти все сказано.
Молодость, молодость! Да ведь и моя не за горами! Помню — учился в Москве, холостой, как говорится, не женатый. Помню зачеты, экзамены, лекции любимых преподавателей, праздничные демонстрации, театр МХАТ, Красную площадь, украшенную знаменами, и знаменитую нашу студенческую песню «Бригантина поднимает паруса».
А как-то раз я и в историю угодил. Помню, был не то воскресник, не то субботник на Владыкинской овощебазе, где мы с парнями здорово назюзюкались перцовки да и заснули вповалку прямо на рабочем месте, на котором мы давили в высоких резиновых сапогах будущую квашеную капусту в высоких бетонных чанах со специфическим запахом, потому что попадались иногда и крысы. Назюзюкались, заснули, а тут — декан с секретарем парткома Гельманом. Стыдно, конечно, было тогда, ой, как стыдно! Пришлось отвечать перед товарищами на общем собрании. Для меня это каким-то чудом сошло, а Бориса Горчакова, например, и еще кого-то (я сейчас и не упомню) исключили. Борис Горчаков спился. Ему отрезали в пьяной драке ногу, и он теперь ходит с костылем. Раньше времена были круче, хоть и не висели повсюду портреты Сталина. Не скажу, что это плохо — портрет Сталина, но не скажу и что — хорошо. Не знаю, не знаю… Но ведь откуда что бралось? И учились, и дружили, и жили, и пели, а мне вот, например, никто из дому не помогал. Мама и сама не очень-то получала, а отца я не помню. Он, настоящий коммунист ленинского призыва, пал жертвой необоснованных репрессий этого негодяя Берии, справедливо осужденного на ХХ и ХХII партийных съездах, хоть и растрелянного несколькими годами раньше. Да, не помню, когда точно… Мне никто не помогал, я сам всему выучился и сам стал человеком. Матушка моя теперь тоже умерла, но от простого инфаркта. Мать, Родина, книги…
— Здравствуйте, Валечка, — сказал я продавщице, которую по случайному совпадению звали так же, как мою жену, но только я свою жену Валечкой никогда не называл, а называл Валюнчиком, так ей больше шло. — Здравствуйте… Ну, чем сегодня порадуете старика?
— Да какой же вы старик? — звонко, как колокольчик, расхохоталась Валечка. — Зачем раньше времени на себя возраст напускать?
— А разве я не старик? — легонько поддразнил я ее.
— Да, скажете тоже. Ста-а-а-а-рик, — задумчиво протянула Валечка, таинственным взглядом пройдясь по моей осанистой фигуре, отчего мне вдруг снова стало легко и почти уже приятно. А фигура у меня действительно осанистая, но вовсе не от жировых накоплений — ни-ни! А все потому, что я постоянно занимаюсь гантельной гимнастикой, развил силу мускулов, могу, короче, постоять за себя…
Может, она все-таки знает, кто я такой?
— Ничего нового хорошего нет, — докладывала Валечка. — Почти ничего. Приходил Сименон, две штуки, так они даже до прилавка не дошли, даже я сама себе не купила.
— Сименон? — рассеянно переспросил я.
— Сименон, — подтвердила Валечка и, загадочно улыбаясь, лизнув острым своим язычком припухшую нижнюю губку, добавила: — А остальное — смотрите. Все на прилавке. Вот. Все. Смотрите. Все смотрите. Вот, например, «Мать» Горького… Поступило подарочное издание. Не хотите?
Она улыбалась, и мне эта улыбка показалась обидной в идейном отношении, и я мягко, но решительно решил дать ей «местный» идеологический «бой».
— Что ж, это очень интересный роман, очень! — нарочито подчеркнул я и тоже добавил: — Но, к сожалению, Горький у меня уже весь есть. Полное собрание сочинений. И, между прочим, вы зря так это… посмеиваетесь… Ведь «Мать» — одна из вершин творчества Горького.
Валечка покраснела, смешалась, но не нашлась, что мне ответить на мою справедливую критику. Потому что…
— Все мать да мать, мать да мать, мать да мать, — раздался у меня за спиной дребезжащий гнилой голос.
И я повернулся, и я увидел картину, немного необыкновенную в наших советских условиях, картину, ставшую поводом для всего дальнейшего рассказываемого.
Вернее, не картину, а портрет. За моей спиной стоял человек, уже довольно пожилой, седой и лысый. В черном, на первый взгляд вполне приличном костюме и с бело-зеленым лицом тусклого оттенка.
— Я не смеюсь, почему вы так подумали? — запоздало запротестовала Валечка. — Я — просто. Как говорится, чем богаты, тем и рады.
— Мать да мать, мать да мать, мать да мать… Родина…
Я повернулся еще раз. Действительно, старичок. Действительно — костюм черный, но залоснившийся донельзя. Рубашка — бывшая белая, ныне — цвета портянки. И что уже совсем ни в какие ворота не лезло — старичок имел на себе два галстука. Один галстук, как галстук, а другой поверх него — галстук-бабочку. Во рту старичок держал изначально угасший окурок толстой сигары, как на карикатурах карикатуриста Бор. Ефимова, разоблачающих империалистов и поджигателей войны. Правой рукой старичок обмахивался шляпой, а левую руку старичок держал чашечкой, как нищий, каковым он скорее всего и являлся.
— Валечка, это что еще за личность? — шепотом поинтересовался я.
— Ой, я прям и не знаю. Он — этот, как его… — Валечка глубоко задумалась и повторила: — Ну, этот… Как его? Наш, городской. Неужели вы его никогда не встречали?
— Да как-то не довелось. А что это значит, городской? «Что» — городской или «кто» — городской?
— Ой, да я не знаю! Он сумасшедший, что ли? Всякую ересь всегда болтает.
— Красавица ненаглядная! Маркитантка пышногрудая! Офенюшка сладенькая! Дозвольте пройти окунуться в ваш источник знаний и омыться его животворящими струями? — завыл в нос грязный старик все тем же голосом.
Я несколько посторонился, а точнее — старичок просто-напросто отпихнул меня.
— Чего вам опять нужно? — Валечка стерла с лица улыбку, обращаясь к нему, а не ко мне.
— Мне нужно? Сейчас я вам… что мне опять нужно? Мне много не нужно. Мне нужен минимум, только минимум. Минимум — мой девиз, — болтал старичок, размахивая руками, потому что шляпу он уже надел, и та шляпа, выяснилось, была у него с пером.
Таким образом он оказался впереди меня, и я наконец-то смог разглядеть его со спины. Узкоплечий, как горбатенький. А костюм-то! Это не костюм, а черт знает что! Пугало какое-то огородное! Но ведь советская страна — не огород!
— Мне нужно, любезнейшая, карбункул души моей, чтобы вы честно сказали мне, сколько стоит ваша «Мать».
— Какая еще моя мать?
— Ваша книга Горького «Мать».
— Тридцать пять копеек.
— Ой-е-ей, какие бешеные цены, — снова закривлялся старичок. — Ой-е-ей! КудЫ только смотрЮт партия и правительство!
При этих словах я насторожился, а он все не уходил. Он стоял и мешал настоящим любителям книги, а также нам с Валечкой.
— Не мешайте работать, — сказала Валечка, строго хмуря свои черные бровки.
— Слушаюсь и повинуюсь, — согласился старичок и отодвинулся от прилавка, позвякивая монетками, перекладывая их из левой руки в правую — медные монетки: двушечки, копеечки, пятачки, перекладывал и позвякивал, перекладывал и перекладывал, позвякивая, шаркая подошвами, с шуточками и прибауточками направляясь в кассу, а затем подойдя к Валечке и заявив: — Прошу вас, барышня, цветок юности благоуханной, прошу выдать мне для личных нужд такой эталон кладези премудрости под простым названием «Мать» за наличный расчет трудовых сбережений.
— А, отстаньте вы, — отмахнулась Валечка от него, как от назойливой мухи, но все же, повинуясь своим обязанностям продавца, отпустила ему востребованный товар, а мне, погрустнев, сказала на прощанье: — Заходите теперь на следующей неделе. Может, что-нибудь и будет.
— Будет вечная музыка революции, — снова влез старичок, не изменив своего гнилого голоса.
Я строго посмотрел на него, вовремя сообразив, что это — контаминация текста популярной песни («Будет вечная музыка») и общественно-политических идей революционного периода деятельности Александра Блока, автора замечательной энергической поэмы «Двенадцать» («Слушайте музыку революции»). А он тем временем давно направился к выходу.
Вышел и я. На улице старичок по-прежнему вел себя крайне непотребно — кривлялся, приставал к прохожим, но те не обижались, потому что народ у нас зачастую еще очень пассивный, и старичка не обижали, хотя он вел себя развязно, говорил глупости, пошлости, сальности.
— Ступай, деда, ступай! Выпил, так ступай до хаты, — добродушно говорили они, эти добрые, в сущности, люди, самые добрые люди на земле.
— Да не выпил я. Я вкусил, — убеждал их «деда».
И двигался, двигался, шаркающий, а я — за ним. Не знаю даже и зачем. Нападет и на меня, знаете ли, вдруг какое-то эдакое мальчишество, что ли? Мальчишеское любопытство, мальчишеская злость, желание еще что-нибудь прибавить к своей сумме знаний о жизни и получить от нее удовольствие. Хотя зачем?
Мы двигались. Старичок уводил меня в сторону от центральных улиц. Прохожие почти не попадались нам, потому что люди после напряженного рабочего дня имеют привычку отдыхать дома. Прохожих не было, кроме нас, и я таился, уменьшал шум шагов. Мальчишество? Конечно, мальчишество.
Но старичок, очевидно, был еще и глуховатый старичок, который ничего не слышит. Оставшись один, он кривляться практически перестал, бормотал, правда, нечто все еще под нос и — шаркал, шаркал, шаркал подошвами невыносимо.
Мы спустились с крутого берега прямо к кромке воды нашей великой сибирской реки Е., впадающей в Ледовитый океан.
Осень. Пустынен и печален одинокий осенний берег великой сибирской реки Е. Мирно течет она прямо в Ледовитый океан. Блики солнца на осенней воде… Мост неподалеку громыхает красными трамваями, прекрасный, новый арочный мост, соединивший левую и правую части нашего славного города. Славно! Низко плыли судовые гудки. Осенняя река Е., впадающая в Ледовитый океан, сколько поэзии, сколько потаенной радости в тебе!
А старичок сел на чью-то перевернутую дюралюминиевую лодку и, покопавшись в штанах, выудил оттуда два огрызка — огрызок пирога и огрызок карандаша.
Карандаш он отложил в сторону, ближе к купленной книге, а пирог немедленно съел.
Я стоял за его спиной, как возмездие. Мне становилось жарко.
Он же долго смотрел на вялотекущую воду, долго-долго смотрел и лишь потом тихонько пукнул.
После чего взял в руки книгу и карандаш.
— Здравствуй, Алексей Максимович! Здравствуй, волк позорный! — сказал он.
Шурша страницами, полистал книгу, в одном месте остановился, вчитался, улыбнулся, очевидно все же покоренный недюжинным талантом писателя.
— Ай да Горький, ай да сукин сын, — сказал он, как Пушкин говорил про себя, о чем я читал в книге.
Закрыл приобретенную книгу и, наслюнявив карандаш, который оказался химическим, приписал к слову «Мать» на обложке еще одно слово. Точнее — прилагательное. Еще точнее — крайне неприличное прилагательное.
— Как вам не стыдно! — возмутился я.
Старичок не вздрогнул, не обернулся. Он туманно смотрел в даль. Смотрел, смотрел, а потом закрыл лицо грязными ладошками.
— Вы что же это себе позволяете? Пожилой ведь уже практически человек! — не на шутку рассердился я. — Я спрашиваю — вам не стыдно?
— Мне стыдно, — глухо заскрипел старичок из-под ладошек, из-под шляпы. — Мне стыдно, но я тут ни при чем. Я тут ни при чем. И ничего не могу с собой поделать.
— Хорошо, что хоть стыдно. Вы же, по-видимому, интеллигентный человек? — не отставал я.
— Бывший интеллигентный человек, то есть — БИЧ, — уточнил старичок, раскрывая лицо и поворачиваясь ко мне.
Раскрыл лицо, повернулся и взмолился:
— О, не судите так строго, гражданин! Я виноват, я знаю. Но я, я — одновременно и жертва. Позвольте мне все вам рассказать.
И он рассказал мне следующее:
— …золотилось великолепное солнце, лазурилось море, пели итальянцы, гражданин. Да, да, итальянцы, гражданин, потому что дело было в Италии, на острове Капри у действительно самого упомянутого Алексея Максимовича Горького. Он тогда, кстати, уже заканчивал свой курс лечения от туберкулеза и много размышлял — возвратиться ли ему уже домой, на Родину, куда его позвал товарищ Сталин, или еще немножко подлечиться, чтобы сразу не помереть.
И мы все пришли к нему в гости — я, Коля, Вася, Петя, Абраша, Леня, Павлик, Тусенька. Мы все пришли к нему в гости и сидели у него в комнате. Золотилось великолепное солнце, и мы все сидели у него в комнате, гражданин. Беседовали, а о чем — неважно, гражданин. Я и забыл, а если бы даже и помнил, то все равно бы вам не сказал, гражданин, ведь есть вещи, которые навсегда остаются лишь между теми, кого они непосредственно касаются. Алексей Максимович в этот день кашлял меньше обычного, пили чай, кофе, итальянское вино «Кьянти», коньяк. Золотилось великолепное солнце, а я смотрел на белую скатерть с синей бахромой, крутил бахрому и внезапно вдруг почувствовал, что я вдруг знаю, что я не буду НИКТО, вернее, что буду НИКТО, что меня, возможно, даже и посадят. О, я знал, ЗНАЛ, потому-то я и стал НИКТО. Кто был ничем, тот стал НИКТО. Золотилось великолепное солнце.
— Пройдемте, друзья, на веранду, — сказал Алексей Максимович, сильно окая, как лягушка, и разглаживая рукой свои усы, как у моржа, — пройдемте, Коля, Вася, Петя, Абраша, Леня, Павлик, Тусенька.
И всех-всех позвал, а меня — нет. Меня он не назвал. То есть я, скорее всего, тоже мог бы идти на веранду, потому что он меня не назвал потому, что не назвал просто — не для обиды, а по рассеянности великого гения. Но тут я пропал. Меня тут обуяла гордыня. Меня он не назвал, а всех назвал.
— Ах так! — сказал я про себя и тихо ушел, грязно, но про себя ругаясь. В тот же вечер я сел на пароход и уехал, показав напоследок красивому итальянскому острову красный русский шиш. Наш корабль держал курс к берегам родного Советского Союза, и ветер бил в тугие паруса.
Тут старичок внезапно замолчал. Он вынул из кармана еще один огрызок пирога и тоже стал его кушать.
— Ну и что? Что дальше? Ведь вы, по-видимому, все врете? — сказал я, с отвращением глядя на старичка.
— Нет, не вру. Зачем мне это? А дальше? Дальше, опуская подробности, я на все имеющиеся у меня накопления всю жизнь скупаю эту книгу «Мать»! А почему именно эту книгу — я не знаю, — опечалился старичок. — Ведь у Алексея Максимовича имеется множество других неординарных сочинений.
— Врете вы, не могло быть вас на Капри. И что это за Коли, Васи, Пети и Абраши? Нет таких людей, я изучал творчество Горького.
Старичок не слушал.
— Покупаю и покупаю. Пишу на обложке нехорошее слово, как будто бы мы с А.М. соавторы. А потом… потом я делаю вот что.
И он сделал то, чего я от неожиданности не успел пресечь. Широко размахнувшись, он забросил книгу далеко в воды реки Е. И книга поплыла вниз по реке Е. к Ледовитому океану. Она плыла, плыла, а потом пошла на дно.
— На последние деньги… На все деньги… И я тратил, трачу и буду тратить все свое подчистую, ибо слава Алексея Максимовича растет не по дням, а по часам и минутам. Книги его издаются у нас миллионными тиражами, и мне не выдержать такой конкуренции. Ах, мне не выдержать, не выдержать!
И он заломил руки, как какой-нибудь трагический тенор эпохи, но тут уж не он, а я не выдержал.
— Да вы — негодяй! Вас в тюрьму надо! — взорвался я.
— Побывал, побывал… — Негодяй вновь превратился в шута. — Везде побывал: в Лондоне был, в Хельсинки был, в Париже был, Мюнхене, Ницце. В Красноярске, Магадане, Норильске, Решетах и Нижнем Ингаше Красноярского края тоже был.
— В сумасшедший дом бы вас!
— Дом родной, — отозвался соавтор Горького.
Мне все это надоело. Мне стало окончательно жарко. Что-то забирающее меня целиком, всего, все подступало и подступало ко мне, требуя освобождения. Это не укладывалось и не лезло ни в какие ворота. Если он сумасшедший, то кто разрешил пускать его по городу? С какой целью? А если он не сумасшедший, а просто — себе на уме, тогда кто он? И зачем, мерзавец, болтает и делает ВСЕ ЭТО?
Я задал вопрос:
— И все же кто вы, собственно, такой?
— Я? Со мной все ясно. Я тебе уже сказал, я — БИЧ. А вот ТЫ КТО ТАКОЙ?
Я опешил. «Кто я такой?» Не знать меня. «Кто я такой?» А кто я такой? И все подступало, и подступало. Мне стало страшно.
Старичок в упор глядел на меня. Я поднял с земли острый тяжелый камень. Старичок в упор глядел на меня. Я опустил камень на землю. Старичок в упор глядел на меня. Тут-то все и кончилось. Меня била крупная дрожь. Золотилось великолепное солнце…
Книги больше не нужны: коммунистическая тирания миновала, «демократия» — тоже, и я теперь владелец солидного бизнеса в обновленной России. Как говорится, чем могу — помогаю становлению нового общественного строя, пока еще не имеющего названия. Много езжу, но живу все-таки в Москве, привык. Автоматизированный обмен платежными документами через телеграфный или телефонный каналы связи позволяет мне управлять расчетным счетом со своего рабочего места. Совместно с акционерным обществом «Геркулес» мы реализуем по ценам на 10 процентов ниже рыночных бензин всех марок, авиационный керосин, дизельное топливо, масла, мазут, битум.
Не чужды мы и реализации факсов с автоответчиками, копировальных аппаратов, крановых электродвигателей, телевизоров, видеомагнитофонов, видеокамер, лазерных дальномеров, пластин режущих сменных пятигранных и шестигранных безвольфрамово-твердосплавных (с отверстием), термобумаги для факс-аппаратов (Япония), производим и продаем доску паркетную трехслойную лакированную с лицевым покрытием из древесины дуба, паркет щитовой художественный трехслойный красного дерева, мореного дуба, предлагаем спирт питьевой высокой очистки (франко-склад в Санкт-Петербурге), заключаем договоры на поставку алюминия, никеля, золы печной, железобетонных каркасов, металлоконструкций, реализуем самовывозом каменный уголь марки «ГР», экскаваторы на гусеничном ходу «Драглайн», трактора, автовышки, автокраны, жевательную резинку, комплект оборудования для секс-шопов, партии одежды «Second hand» группы «А» from USA, принимаем в ремонт легковые автопокрышки, выполняем ремонт вычислительной техники, аудиовидеоаппаратуры зарубежного производства, заправку картриджей, осуществляем фьючерсные сделки, ведем конкурсный набор страховых агентов и топ-моделей, печатаем красивые романы, взялись за реконструкцию нескольких девятиэтажных домов (180 квартир), и первые этажи (45 квартир) скоро станут нашей собственностью, строим рыбоводный завод для получения экологически чистой рыбы — карп, форель, осетр, семга (максимальная прибыль $ 200000 ежегодно), а также приглашаем в путешествия по стране и за рубеж. Выбирайте маршрут — и в путь! Калининград — Польша на 7 дней. Цена путевки 2000152 рубля плюс 1 доллар США, Москва — Болгария — Стамбул на 7 дней. Цена 1892100 рублей плюс 119 долларов США. Китай (через Владивосток) на 5 дней. Цена 3240000 плюс 40 долларов США. А также и в самую, собственно, цитадель доллара, в США, куда уже давно свалила моя старая сука и развратная дрянь ВАЛЮНЧИК-лесбиюнчик вместе с этой неблагодарной тварью, обобравшей меня до нитки, то есть моей ДОЧУЛЕЙ, предавшей меня… В США, куда уже уехали все, фигурально выражаясь — и Коля, и Вася, и Петя, и Абраша, и Тусенька, конечно, и Борис Горчаков с отрезанной ногой; куда и мы с моей милой ВАЛЕЧКОЙ (тоже, понятно, хищница, но зато так меня вдохновляет, так вдохновляет!) непременно скорей всего тоже будем вынуждены уехать, чтоб вечно (хе-хе-хе) ЗОЛОТИЛОСЬ ВЕЛИКОЛЕПНОЕ СОЛНЦЕ… Солнышко мое золотоволосое, сахарное. Цыпленочек…
Потому что — чую, чую, чую (и это вполне серьезно) — черные силы скоро загубят если и не всю Родину-мать, то уж лично меня — это точно. Мать, мать, матушка моя!.. Родина! Видишь, как все обернулось? Я уеду, и ты окончательно окажешься, поруганная ты моя, в руках оставшихся дураков, бандитов и эротической молодежи. Уеду я к херам, хотя никаких стариков я, естественно, не убивал нигде и никогда. Психолог и сексапатолог объяснили мне все, что со мной тогда происходило. Я никого не убивал, а я просто ВЕРИЛ, как и все мы. Но я никого не убивал. Я кончил…
Да, друзья! Пускай все случившееся послужит для вас хорошим жизненным уроком, когда вы видите по телевизору этого моего персонажа, седого и загорелого, в окружении лучших людей обновленной России, таких как А., Б., В., Г., Д. и Х. «Хорошо, что в нашей стране наконец-то закончилось смутное время анархии и разброда, — недавно сказал он по телевизору, — и мы, элита страны, все теперь снова смело смотрим в будущее, особенно я, который, не сочтите это за предвыборную агитацию, проделал такой тяжелый вышеописанный нравственный путь, что-то конечно же растеряв на этой дороге, но еще больше приобретя. А что касается слухов о моих дворцах и шубохранилищах, моем «немыслимом» якобы состоянии, большая часть которого, кстати, тратится на поддержку отечественного производителя и благотворительность, то они явно преувеличены, если не сказать больше. Я действительно простой дядька-хозяйственник, и мне действительно нечего стыдиться, как и всем нам, тем, кто действительно любит книги, мать, Родину. И еще раз подчеркиваю — это не предвыборная агитация, эти глаза не солгут…»
Московская железная дорога. Савеловское направление. Если вас кто обидит в Москве, не печатают художественных произведений, отовсюду исключат или вызовут в КГБ, наберите в легкие достаточно воздуху и смело ныряйте в накрывающую вас с головой тоталитарную весну. Очнетесь вы в зеленой электричке уже где-нибудь за Лианозовым, держа в руках початую бутылку «пепси-колы». Внезапно отпустит, и вы беспомощно заулыбаетесь, глядя в окошко. Прыгающая зелень, кукольные фигуры, застывшие близ железнодорожного полотна, гулаговский канал Москва — Волга, парус, одиноко белеющий в бухте Радости Клязьминского водохранилища, — все это под стук железных колес подчеркнет и закрепит вашу аутсайдерскую грусть, столь несозвучную светлой эпохе безвозвратного строительства коммунизма, но такую необходимую, чтобы не запить, не потерять рассудок, не оказаться в концлагере или психиатрической больнице имени Кащенко, Сербского. Плывите, и обрящется ищущему!
То пройдет испитая дама в дубленке. Она собирает милостыню. Ведь у нее взорвался от газа дом, где погибли муж — офицер вооруженных сил, двое детей, свекор и свекровка. «Помогите кто чем может, советские люди!» И помогут, я сам пятак дам, наученный с детства тетей Ирой, которая утверждала: христарадничающий всегда прав, ему еще хуже, чем тебе, даже если он врет как сивый мерин… Студенты квакают на языке рептилий. «Заколебал», «цвету и пахну», «герла с флэтом», «тяжелый конвой» — скверно знаю нынешний молодежный сленг. Умный какой-нибудь мужчина, как стукач прежних лет, вдруг разговорит присутствующих на острополитические и злободневно социальные темы, и окружающие вздыхают: да, все это голима правда, но ведь все-таки, товарищи, живем, и неплохо, кстати, живем, чего уж там Бога гневить: спички, соль, мыло, колбаска есть, войны нету, нужно и это понимать, товарищи… Ребятня гоняет кассетные магнитофоны, и новый американец Вилли Токарев брутально ухает, подражая покойному лауреату Владимиру Высоцкому, рычит среди взлетов и падений Клино-Дмитровской гряды: «Зачем скупая жизнь нужна, ведь завтра может быть война». А Высоцкий лежит себе на Ваганьковском кладбище, и зачем ему это лауреатство?.. Читают книги, газеты, журналы «Памир» и «Плейбой», Марселя Пруста на английском языке, «Архипелаг ГУЛАГ», тс-с-с… Пока еще крадче читают… Влюбленные влюбляются, супруги мирятся и ссорятся, дети балуются, задавая невозможные вопросы, старички, старушки кряхтя тащат колесные сумки с московской говядинкой…
А я, писатель Гдов, ехал в Москву из древнего города Дмитрова, что расположен на упомянутом канале, думал о высоком, как учил мой друг Владимир Кормер (см. ВИКИПЕДИЮ), и вдруг вижу, что передо мной сидит в аномально опустевшей электричке некий человек, изредка и тревожно вздрагивающий, шепчущий. Представьте себе крепко вылепленное лицо с чуть скошенным влево подбородком, цепкий взгляд умных, серых, выпуклых глаз, широкие плечи потомственного пролетария в советской джинсовой куртке, пузцо, заметно выпирающее из-под пестрой рубахи, и это будет он — Тертий Данилов, как вдруг поспешил представиться мне этот бывший, да, подчеркнул он, — бывший таксист.
А как раз проезжали Лобню, и Тертий Данилов обратил мое внимание на недостроенный двухэтажный деревянный дом с балюстрадой и сплошным балконом, дом очень красивый, но без крыши и оконных рам.
— Этот дом строит здесь один старый идиот лет уже десять, а то и пятнадцать, потому что я ушел в армию, живой вернулся из нее, да и в таксопарке, почитай, оттрубил уже целых полторы семилетки, не меньше…
Я еще раз посмотрел в окно, но дом уже исчез.
— Не люблю идиотов, — обронил Данилов, — что старых, что молодых. От них вся зараза. От несовершенства ума, наглости и беспредельных желаний. Ты согласен со мной?
— Я политикой не занимаюсь, — ответил я. — То есть я читаю про политику в газетах, но с тобой ничего такого обсуждать не желаю. И не оттого, что боюсь, в гробу я видал бояться, а просто не хочу, и баста!
— А этот идиот, выйдя на пенсию, сказал, что построит дом, который будет ЛУЧШЕ всех домов на Савеловском направлении Московской железной дороги. Сам рассуди, при пенсии пусть даже в сто двадцать рублей может у него быть самый лучший дом на Савеловском направлении Московской железной дороги, если не воровать? Но он ведь и не ворует, проверяли, он строит столько лет, а сам живет в сараюшке, старый паразит!.. И-эх! Люди говорят, он, как Кащей, боится — достроит дом и тут же помрет…
— Я про это видел по телевизору, — сказал я. — Называется «Александр Вампилов. Прошлым летом в Чулимске». Там один хрен купеческий строил тоже дом, но чего-то испугался, а потом пришла Октябрьская революция. А уже в наши дни там поселялись разнообразные негодяи. То есть они, конечно, хорошие были люди, наши, но только все время пьяные. Следователь, например, всю дорогу с «пушкой» ходил, а потом взял да застрелился.
Данилов задумался.
— Видел, знаю, — наконец отозвался он. — Но у меня всего десять классов и автошкола. Трудно было аналитически связать два этих несомненных факта. Может, и тот старый идиот такую картину видел?
— Не думаю, — возразил я. — Он, по твоим словам, раньше задумал строить, чем Вампилов в Байкале утонул. Вампилов погиб. В Байкале знаешь какая вода холодная?
— Думай не думай, а у нас все может быть. А вдруг они
— Не Даниловский, а Данилов, — тут же поправил я его, но он, явно не слыша моих слов, вдруг жарко зашептал, придвинувшись ко мне вплотную, отчего явно повеяло на меня одеколоном, щами, бензином, табаком, другими продуктами чужой жизнедеятельности.
— А что мне, спрашивается, оставалось делать, когда я ехал после смены на первой электричке 4.32 и в изнеможении лег на лавку спать, положив под голову ондатровую шапку? Только задремал, но меня будят за ногу, и старый хрыч, пенсионер очкастый, наклонился надо мной, как контролер, и говорит: «Молодой человек, спать в электричке, развалившись на сиденье, как свинья, строжайше запрещается».
«Чего надо, у меня сезонка», — леплю я спросонок, а он меня все тянет и тянет за ногу. Сразу предупреждаю, что это был уже ДРУГОЙ старик, НЕ ТОТ, что в Лобне дом строит…
— Ну! — удивился я.
— Вот тебе и «ну», — уныло отозвался собеседник. — Я ему говорю: «Отвали, отец, видишь, весь поезд пустой, дай отдохнуть пролетариату». А он: «Я сам в молодости был пролетариат и всю жизнь на посту боролся с разгильдяйством и разными, кто рабочую честь продает за копейку. Встань немедленно, сукин сын!» — «Да зачем же, — я говорю. — Ведь я никому не мешаю». — «Нет, мешаешь,
— А ты что?
— Я… Я его сбросил, шапку забрал и ушел в другой вагон. Снова лег, снова задремал, сон хороший стал мне сниться, как я куда-то еду, а этот пидор, ты уж извини, друг, вырвалось ненароком, опять на моих ногах сидит и шипит мне, наклонившись: «Я предупреждал! Я тебя предупреждал…» И-эх! Все во мне помутилось, натянул я кожаные перчатки и принялся буцкать старого хрена со всех своих последних сил. Нет смысла скрывать, морду я ему расквасил, зуб вышиб, но по печенке и под дых не бил, чтоб не загнулся. Короче, нет смысла скрывать, в котлету я папашу превратил… Ногой под ребра добавил, перчатки выкинул и перешел через три вагона, лежу, жду, что дальше будет…
— А дальше?
— А дальше, конечно, милиция. Старик их ведет и завывает, плача: «Я кровь проливал, а он меня убил». Я милиции говорю, что вижу его в первый раз, что он чокнутый, его вся Савеловская дорога знает, а менты мне: «Руки! Руки показать!..» А руки-то у меня чистые. Старик «ой-ти-ти» кричит, я возмущаюсь, что сами по Москве баранку покрутите двенадцать часов, что я не ударял, а, наоборот, — ударник производства… Старик визжит, бросается, милиция его держит… Бардак, короче, еле отмазался… В Лобне ссадили, но тут же отпустили, на следующей электричке ехал… Вот какие бывают случаи, вот какие бывают идиоты…
— Да, тут ты, пожалуй, прав, — сказал я. — Кто не сидел, тот сажал, а кто сажал, тот тоже сидел. У одного моего товарища был старый отец. Он в молодости разгонял собрание троцкистов в Бауманском районе и всегда рассказывал об этом очень интересно. Сначала они троцкистам обрезали свет, но враги были к этому готовы и зажгли заранее припасенные свечи. Тут молодежь не выдержала и показала отщепенцам кузькину мать, тоже многие зубов недосчитались… А выйдя на пенсию, старый отец моего товарища тоже сидел однажды на скамейке Страстного бульвара и сделал замечание хулигану-стиляге, который, нагло развалившись, куря и поплевывая, слушал по магнитофону не Вилли какого-нибудь и не Розенбаума, а самого Высоцкого, который тогда был еще тоже живой и совсем не лауреат. Текст песен и голос из магнитофона тоже очень не понравились пенсионеру, и он сделал наглецу замечание, что нельзя так себя вести в общественном месте, что он призывает его к порядку. Хулиган в ответ послал его на три крайние российские буквы, отчего кровь у ветерана вскипела и он бросился на подонка с криком тоже: «Милиция! Милиция!» Стиляга дрогнул и побежал по направлению к Петровке, 38, но старик не отставал. Он подобрал палку, и когда разгильдяй пытался перепрыгнуть через чугунную ограду Московского комитета народного контроля, ударил его этой палкой по голове. Очнулся он уже в больнице, когда над ним склонился следователь в мундире, поверх которого был накинут белый халат. «Когда будем судить хулигана?» — это было первое, о чем слабым шепотом спросил старик. «Вас самого можно судить, палка-то оказалась с гвоздем, и вы сильно поранили гражданина, — ответил следователь. — Однако, учитывая ваш преклонный возраст, заслуги перед советской властью и то, что потерпевший вас вполне простил, мы дело закрываем, но делаем вам предупреждение о недопустимости подобных самочинных действии. У нас в стране существует закон, и все граждане обязаны его соблюдать».
— Эге! Да это уж не мой ли был старик? — воскликнул Тертий Данилов.
— Нет, — успокоил я его. — Точно не твой. Он уже тоже умер, и его похоронили на Ваганьковском кладбище недалеко от Высоцкого. Но Высоцкому памятник поставили, а у этого ничего на могиле нету. Сын запил, актер, из театра выгнали, сейчас наследство пропивает, некогда ему…
— Так ведь и мой помер! Мне потом сказали, что он вскорости помер, но не от побоев помер, а просто так — пришло время, и он помер. Не вечно же ему жить?
— Погоди секунду, как так помер? Разве тот старик, который строит в Лобне дом, чтоб не помереть, и тот старик, которому ты набил морду, разве это не один и тот же старик?
— Какая разница — один старик, другой, третий, когда приходит смерть, и нету больше ничего, хоть и кто партейный из КПСС. Я уж мучился, мучился, ну что же это в самом деле — как зверь, убил я старика, хотя я его фактически не убивал, он сам помер и сам во всем виноват. Я мучился, я раз пошел к церкви, там в Лобне церковь есть около озера, и мне тот старик, что строит дом, сказал: «Ты выпил, так поди проспись, а проспишься — ступай в монастырь». То есть это не он сказал, а нищий там сидел на ступеньках. Он сказал: «Имущество свое раздай, а сам ступай в монастырь».
— Да какой еще такой нищий? Еще, что ли, один старик? И где же это? В какой такой монастырь? — заволновался я.
— Обыкновенный нищий. Он сидел на ступеньках. А монастырь — Даниловский. Говорят, в Москве скоро откроют Даниловский мужской монастырь, и я туда сейчас еду договариваться. Я сначала думаю, что буду разнорабочим на реставрации, о чем писали в газете, приглашая добровольцев работать бесплатно на объекте памятника старины, а потом вступлю в монастырь и буду молиться, молиться, молиться…
Я рассердился.
— Во-первых, я уже говорил, не Даниловский, а — Данилов. Данилов монастырь, или, если тебе угодно, Даниилов, потому что он основан в 1282 году князем Даниилом Александровичем. Напомню, что монастырь этот играл важнейшую роль в обороне Москвы, особенно в XVI веке, когда монахи отражали набеги крымского хана Казы-Гирея. Историческая наука гласит также, что в начале XVII века близ монастыря происходило сражение войск Болотникова и Шуйского. Не знаю, известно ли тебе, что в тридцатые годы нашего уже века там был детприемник для репрессированных детей репрессированных. У одной моей знакомой там папаша содержался, и он говорил, что запомнил такое содержание на всю жизнь. Там кровищи за семь веков пролилось — не дай боже. А эта моя знакомая тогда подала заявление ехать в Израиль, но уехали они все вместе в Америку. Папашу тоже с собой взяли, он там сейчас пенсию получает, научился играть на флейте в городе Мидлтаун, штат Коннектикут.
— Это я — Данилов, а монастырь — Даниловский, ученая ты вошь! — гневно выдохнул будущий монах. — И я пойду туда, и я там буду молиться, работать буду во благо строительства и открытия. А ты ехай тоже в Израиль, или куда вы там все едете?
— Но ведь я — русский, куда мне ехать? — заметался я. — Это… это моя страна, и Солженицын правильно говорил, что пускай лучше едут те, которые ее обосрали и изнахрачили. Я… я тоже хочу «во благо», но я-то ведь пока никого еще не убил?
— А если убил, то пошел бы в монастырь? — придвинулся ко мне Данилов.
— Да его, может, и не откроют. Это, может, все слухи, что к тысячелетию христианства на Руси там откроют мужской монастырь. Как же, жди, откроют они тебе, жди морковкина заговенья… — защищался я.
— Слухи, слухи, все слухи вам, слухи. Жить-то когда будете? Душу думаете спасать или надеетесь, что так прохляет? — тяжело задышал Данилов.
— Да ты и молиться-то, поди, не умеешь. Ты хоть знаешь, чем православный отличается от католика?
— Какая разница! — взревел Данилов. — Какая р-разннца! — ревел он.
— А ну прими руки! — вскричал и я.
Лицевой летописный свод — монументальный памятник древнерусского искусства. В силу своей грандиозности, древности и исключительной ценности ему по достоинству принадлежит место в ряду таких национальных реликвий, как Царь-пушка, Царь-колокол, и его по праву называют Царь-книга. Из-за очень большого объема и разрозненности по нескольким хранилищам эта уникальная рукопись была доступна лишь очень ограниченному кругу ученых-историков и искусствоведов. Научное факсимильное издание призвано сделать Свод достоянием мировой культуры. По настоянию инициаторов проекта издания текст рукописи был транслитерирован на современный русский шрифт, что позволяет существенно расширить круг потенциальных читателей Свода.
Заново знаю: лицо — это свет,
способ души изъявлять благородство.
Б. Ахмадулина
Дорогой друг Хабаров!
Я тебе звонил неоднократно по домашнему телефону, однако никакого ответа не получал. Твой мобильный постоянно утверждает, будто абонент временно недоступен, перезвоните позже. Что это означает — я не знаю. Почтовое мое отправление вернулось обратно в разорванном виде и с бессмысленной припиской «НЕ ВРУЧЕНО АДРЕСАТУ», как будто я и сам этого не вижу. Вот почему я вынужден прибегнуть к электронной почте, как к последней своей надежде. Дело в том, что меня магическим образом взяли в заложники, и теперь требуется заплатить за меня выкуп.
Нельзя сказать, что мною действуют целиком меркантильные чувства, что ты можешь заподозрить, если не дочитаешь мое послание до конца. Но я, «зная вас тысячу лет» (помнишь, откуда эта цитата?), понимаю, что мое письмо будет тобою непременно прочитано. Ибо любопытство в какой-то степени движитель твоей жизни, тот конек, на котором ты скачешь по жизни — туда-сюда, от богатства к нищете, от уныния к просветлению, от радости к печали. И обратно. Ты увидишь, что забота о духовном в моем тексте превалирует над земным.
Не скрою, что я даже побывал у тебя на квартире, как частный детектив. Не скрою, что эта коммунальная квартира с высокими потолками, где ты, занимая раньше одну просторную комнату с двумя большими окнами, проживал (или все-таки проживаешь?) вместе с женою Таней по прозвищу Пятачок, произвела на меня странное впечатление. Во-первых, чего отродясь не бывало, она была украшена массивной новой дверью, которая при ближайшем рассмотрении оказалась бронированной, хотя и выполненной «под дуб».
Во-вторых, в квартиру я не попал. Высунувшиеся на шум соседи других квартир сначала сказали «че наглеешь, козел», а потом, подкупленные моими манерами и небольшим количеством денег, объяснили, что сами ничего не знают, что коммуналка расселена неизвестно кем, а жильцы съехали в неопределенном направлении, получив отдельные квартиры на территории города Москвы. Хотя не исключено, что «этот туз» (они имели в виду тебя), который все это затеял, теперь владеет всей квартирой и что они сами тебя с нетерпением дожидаются, чтобы вчинить иск за неудобства, доставленные вследствие капитального ремонта квартиры без согласия других жильцов подъезда и конкретной лестничной площадки. Другие, впрочем, утверждали, что ты давно живешь за границей, потому что ты — внедренный туда полковник бывшего КГБ. Третьи намекали, что ты уже содержишься «в тюремном замке» (им я не верю, не такой ты человек, чтобы туда быстро залететь!). Но, все без исключения, они считают, что ты в последнее время разбогател, потому что сменил свою «Опель Аскону» производства 1985 года на «Шкоду Фелицию», а такая машина даже на вторичном автомобильном рынке стоит не менее 10 тысяч зеленых у.е. Все это совпадает и с моими жизненными наблюдениями над тобой, которые я веду в течение многих лет, начиная с нашей юности босоногой, прошедшей в стенах Московского геологоразведочного института им. С. Орджоникидзе, и заканчивая философическими беседами, которые мы время от времени вели (и, надеюсь, будем еще вести) по различным точкам общепита преображенной капиталистическими преобразованиями столицы. Ты точно опять разбогател, у меня нет в этом никаких сомнений, отчего я пишу тебе это письмо, потому что я действительно взят в заложники, I NEED YOUR MONEY, мне нужны твои деньги. А тебе они практически не нужны. Поэтому ты должен их мне отдать для исполнения благих целей, от которых всем (включая нас с тобой и достаточно широкий круг других граждан Российской Федерации) будет только лучше.
Но все по порядку. Дело в том, что я, как ты знаешь, профессиональный писатель, а писательская судьба сложна, особенно в нынешние времена. Что, впрочем, касается и судеб всех других граждан нашей страны, ты это почувствовал на свой шкуре, когда у тебя сожгли нововыстроенный отель на Чудском озере около Пскова, куда ты вбухал все свои так называемые «сбережения», после чего оказался в нетях, то есть в той коммуналке, откуда сейчас тоже исчез. Или когда был вынужден прыгать за 7000 долларов в Черное море с Ласточкиного гнезда, находившегося тогда в другом, хотя и как две капли похожем на наше, государстве, на территории независимой Украины. Мои проблемы — иного рода. Ведь я не так связан с телесной стороной жизни, как ты, поэтому мои страдания носят характер более метафизический. В частности, я совершенно потерял интерес к спиртным напиткам и другим безобразиям, являющимся своеобразным горючим для писательского мотора. Уж не радуют меня пьяные физиономии отдельных моих сограждан и те дикие истории, которые они плетут, как бесконечную сеть, в которой сами же и трепыхаются. Мне все это надоело, с одной стороны, с другой — я более ничего делать не умею и не хочу, каждый должен существовать на том своем месте, куда его Бог определил, и моя функция, по моим ничтожным рассуждениям, заключается в том, чтобы ткать словесную нить вне зависимости от исходного ее материала. Вот почему я с одинаковым удовольствием пишу то, что в прочно забытые ныне, шестидесятые годы прошлого столетия именовалось «нетленкой», но столь же трепетно отношусь и к сочинению так называемой «публицистики», то есть «заметок» для газет и журналов. И то, что для другого — халтура, для меня — моя литературная жизнь, обеспеченная моим, именно моим словом. Кроме того, хочешь не хочешь, а мерзавцы большевики в данном вопросе были, по сути, правы: писатель должен изучать жизнь не только в пространстве за пределами Садового кольца, но и во времени, пронзая вертикалью взора все пласты и напластования нашей истории.
А ведь когда мне предложили написать очерк про «Лицевой летописный свод Ивана Грозного», я даже не знал, что это такое. Как этого сейчас не знаешь и ты, но через мгновение узнаешь.
ОБЪЯСНЯЮ: Лицевой летописный свод — это глобальное рукописное сочинение XVI века, где история нашей с тобой страны прослеживается от Библейских времен сотворения мира — до конца царствия Ивана IV, которого одни до сих пор считают маньяком и кровопийцей, зато другие с пеной у рта доказывают, что именно при нем наше государство обрело свою суть, отчего и ухитряется существовать до сих пор вместе с его обывателями.
Некоторые из них самонадеянно полагают себя умнее и талантливее предков, которые не ведали компьютера, но я знаю — ты не из таких дураков, потому тебе и пишу, ради избавления от тоски и гибели в засасывающем водовороте жизни. «Вы умнее не стали, вы стали эрудированнее», — сказал мне Летописный свод. Я думаю, оглянувшись на то, что творится на нашей бедной Планете, ты с ним согласишься, как это уже сделал я. Читая повести Летописного свода, всю эту бесконечную сагу о любви и ненависти, подлости и благородстве, измене и преданности, я не раз приходил в уныние и даже пытался впасть в запой. Но вот странность — уныние это сменялось дивным ощущением того, что жизнь, несмотря на все катаклизмы, опять побеждает неизвестным способом. Сколько раз Россия и личности, ее населяющие, оказывались на грани полного их растворения в пространстве и времени, но каждый раз какая-то магическая, неведомая сила спасала нас от, казалось бы, неизбежного краха. Таков был эффект узнавания себя при моем первом знакомстве с этой драгоценной реликвией нашей страны, имеющей прямое отношение к нашей теперешней жизни. Я не случайно упомянул ум предков, которые наперед знали, что мы будем ленивы и нелюбопытны. Вся штука заключается в том, что кроме текста там почти на каждой странице имеются рисунки, и число их достигает восемнадцати тысяч! То есть если ты, потомок, не хочешь или не умеешь читать, то часами можешь изучать ЛИЦА людей, которые жили здесь до тебя, наблюдать их жесты, рассматривать их утварь, оружие, средства передвижения, наряды, дома, в которых они жили, церкви, куда они ходили молиться. Это — виртуальная Русь, в которой каждый, желающий осмысленно жить дальше, должен побывать непременно! Вне зависимости от того, кто он — левый, правый, красный, белый, зеленый, голубой, нищий или богатей. То есть ощущение того, что я живу в той же самой стране, что и ОНИ, которые из «свода», пьянит лучше алкоголя, и я знаю, о чем говорю.
А вот тебе разве не обидно, что простой еврей, простой армянин знают назубок длинную историю своего народа, даже Америка со своим коротеньким бэкграундом гордится парусным кораблем «Мэйфлауэр», на котором прибыли в Новый Свет первые МЕРИКАНЫ? И лишь мы — да, действительно «ленивы и нелюбопытны», но с этим пора завязывать. Пора, говорю я тебе, надеясь на твое понимание, на твой здравый смысл! И совершенно не важно в этом контексте, кем в натуре был Иван IV — последним феодалом или первым большевиком. Важно, что он был, что у нас страна была, есть и будет. Со своей историей и со своим ЛИЦОМ, которое, что греха таить, иногда превращалось в харю, но потом искаженные черты этого обезображенного лика мягчали, боговдохновенные, и горний свет человечности вновь заливал вечное русское пространство. И то, что я сейчас это тебе говорю, отнюдь, поверь, не запоздалое славянофильство или, напротив, космополитическое зубоскальство, а осознанная необходимость, донести до тебя ту полезную истину, которую я, кажется, обрел, когда Бог дал мне неожиданную возможность соприкоснуться с Летописным сводом.
Суть заключается еще в одном чуде. Ведь этот самый Свод многие годы существовал, как бы не существуя. То есть он, с одной стороны, имелся в виде огромных древних листов, хранящихся за семью печатями в важных научных местах страны: двух фундаментальных библиотеках и одном государственном музее, но доступ к нему имели лишь считаные единицы высоколобых граждан, именуемых историками.
И тут вдруг нашлись два мужика, один (к вопросу об интернационализме) — русский, другой — татарин. Они на все это безобразие смотрели, что все только мечтают, а практического ничего не делают, после чего дали друг другу слово, как Герцен и Огарев, издать этот самый свод факсимильным способом, то есть один к одному. Сунулись туда-сюда, денег нигде в стране для этого нету. То есть яхты-виллы покупать, с французской горы вниз на лыжах с девками кататься, личные яхты-самолеты заводить, торговать на аукционе Сотбис картину «Десятый вал» — это пожалуйста, а на Летописный свод денег нету. И я сейчас скажу страшную вещь: не были они традиционными гуманитариями в смысле известного российского строительства бесфундаментных воздушных замков, итогом чего становятся лишь революции да сетования на гнусную жизнь и неправильное устройство мира. Ни одного ведь толкового дела такому гуманитарию доверить нельзя, включая революцию! Предаст, сам не ведая, из лучших побуждений, а потом будет жаловаться, что социум его урыл и снивелировал. Я знаю, я сам такой.
А были они интеллигентами нового типа. То есть сами сколотили неизвестно на чем огромные по моим-твоим меркам состояния в рамках постсоветского капитализма и сами издали Летописный свод ограниченным числом экземпляров, затратив на это кучу денег, преодолев немыслимые, теперь уже по общим меркам, трудности. «Свету истины не дали погаснуть, понесли его дальше», — именно так писал я об этом чуде в своем заказном материале и, уж поверь мне, не врал в этот раз за деньги ни секунды. И еще написал, не удержавшись, что все это вовсе не очередной способ «срубить бабки» или попытка выпрямиться рядом с «вертикалью власти», а по-настоящему Божье дело, может, они так каются, как разбойник Кудеяр.
Ну, написал да и ладно. Кудеяра вычеркнули. Написал, напечатал, надо как-то дальше жить, эпизод забыть, шустрить, готовиться к старости.
Ан нет, не получается, «как раньше»! Магическая сила Свода взяла меня в заложники, и теперь за меня требуется заплатить выкуп, отчего я и пишу тебе, как Ванька Жуков на деревню дедушке.
Не подумай, что я пьян или окончательно рехнулся умом, я и сегодня не пил, и вчера, и позавчера. Однако дело заключается в том, что без постоянного лицезрения Лицевого свода жизнь моя снова становится бессмысленной. Я на этом Своде, чтоб тебе было понятнее, заторчал. Ощущение легкого чуда — вот праздник, который теперь всегда со мной. С помощью Свода я излечился от тоски, безвременья, местаоставленности. Я обрел время, я обрел Родину, как бы пафосно ни звучали эти мои последние слова. Я влип в историю, как муха в янтарь. Моя родина — это наша родина. Лицевой свод — точка моей опоры, но только мир переворачивать не нужно, мир стоит правильно.
Поэтому я сразу же перехожу к делу и излагаю тебе свой бизнес-план.
Который заключается в том, что если деньги у тебя снова завелись, то ты их непременно снова потеряешь. Как это произойдет, я не знаю, но знаю, что это обязательно случится, и знания эти мне дал Лицевой летописный свод, где имеется немало историй о взлетах и падениях канувших личностей. Так что деньги ты все равно потеряешь. Или помрешь с деньгами, что в сущности одно и то же — какая тебе радость от денег, если ты уже помер? Ты был богач, потом — безработный, сейчас, говорят, купил «Шкоду Фелицию» ценою не менее 10 тысяч зеленых у.е., но разве это аргумент для серьезного человека, если он не собирается и дальше плыть среди другого мусора по грязному течению реки времен, как дерьмо?
Поэтому я предлагаю тебе, если у тебя, конечно, деньги действительно есть, финансировать покупку всего лишь ОДНОГО экземпляра факсимильного издания Лицевого летописного свода как бы для себя, для твоей личной вечности. Поверь, что, войдя под своды Свода, ты наконец-то поймешь, зачем в России все происходит так, а не иначе. Когда, закрыв глаза, ты еще не спишь, но тебе уже не хочется подниматься. Я тоже не мог понять Россию умом, хотя прожил в ней, как и ты, всю жизнь, потому что понять Россию вообще невозможно, поэт частично прав. Но нужно к этому стремиться для себя, а не просто, видите ли, верить. Для спасения собственной души, раз уж тело — тленно.
Ведь ты, я знаю, вовсе не думаешь, будто это и есть нормальная жизнь — суета, высасывающий все твои соки бизнес, ругань и ласки жены, телевизор, газета, потакание собственным и чужим амбициям, вечный страх перед всем, в котором никто другому никогда не признается, но который испытывают все, ибо — люди. Вне зависимости от национальности, расы и цвета кожи. Но у других этого нет, а у нас есть наш Летописный свод. Голова современного человека набита кашей ненужной информации, и зачем тебе, к примеру, знать, развелась или наоборот сисястая теледива, не увлекательнее ль изучить подробности убиения в Орде великого князя Тверского Михаила Ярославича или понять, зачем дед Ивана Грозного покорил Новгород?
Вижу, вижу! Во дни сомнений и тягостных раздумий, в минуты пустоты и апатии ты станешь рассматривать древние картинки, и горячая пульсация живой исторической плоти заполнит твой мертвый вакуум. Ты пойдешь грозной тропой Ивана Грозного и вернешься обратно в Рай, откуда некогда изгнали Адама и Еву. Ибо Вечность — это Рай даже для грешников, прикосновение к Вечности — жизнь. Древняя книга раскроется над тобой, как парашют, и спасет тебя. Сила добротолюбия, заключенная в этой книге, преодолеет смерть, но есть и мелкие радости жизни, которые ты непременно преумножишь, благодаря Своду.
— А вот поспорим на сто долларов, что ты не знаешь, как зовут третью жену Ивана Четвертого, — скажешь ты когда-нибудь своему случайному попутчику, молодому бизнесмену Васяте в спальном вагоне СВ поезда, идущего по рельсам вдаль, после того, как вы угостите друг друга коньяком «Хенесси».
— А это кто такой, Иван Четвертый? — спросит попутчик.
— Это царь твой, чушка! — рассердишься ты, глядя на него с философической укоризною.
— Ты че гонишь, мужик! У нас теперь всем известно, кто царь, который завершает восстановление вертикали к небесам! — вскричит Васята, но тут же поймет, что лопухнулся, и зауважает тебя еще больше.
Тонкая материя эта наша история! Лето, весна, зима, осень. Листва опадает, проходит жизнь, а зачем? И почему нас любят болгары и не любят англичане? И отчего у нас здесь все вместе — высокое и низкое, зверское и нежное, грешное и святое, бардак и порядок. Ты начнешь понимать это, когда изучишь эти ЛИЦА — моих, твоих, наших предков. Ты услышишь въедливую мелодию, которую исполнял на дуде древний русский нищий, узнаешь, что в XVI веке на Руси еще не пили чаю, перед тобою вереницей пройдут цари, князья, короли, воины, пахари, злодеи, праведники, верные жены, блудницы. Ты станешь другим человеком.
Ну, а если ты не хочешь жить и умирать другим человеком и эта судьбоносная (для тебя!) часть моего бизнес-плана тебя не увлекает, то вот тебе иной, материалистический резон для принятия правильного решения. Доллар рухнул, паевые фонды ненадежны, золото украдут, банковский процент низок. Я бы на твоем месте все равно вложил деньги в покупку этого издания, состоящего из двадцати одного тома в переплете из настоящей шагреневой кожи, весом более десяти килограмм каждый. Ведь эти книги будут только дорожать с годами, как старое дерево или слоновая кость, поэтому, если тебя опять прижмет, ты сможешь легко и с барышом продать их. А не прижмет, так подаришь их на смертном одре нашему родному Московскому геологоразведочному институту им. С. Орджоникидзе, который мы с тобой оба неизвестно зачем окончили. Все, авось, тебя черти меньше будут жарить на сковородке, когда ты окажешься ТАМ. Сильно надеюсь на то, что пока еще ты все-таки ЗДЕСЬ и в ближайшее время откликнешься на мое скромное предложение.
P.S. Да, забыл. Ты же меня наверняка спросишь, как в том анекдоте про «нового русского», а в чем, собственно, нагребка и чего это я, собственно, так хлопочу, уж не с процента ль работаю?
Ах, если бы с процента, дорогой друг, тогда б все было гораздо проще! Говорю же, что влип в историю, как муха в янтарь. Я, можно сказать, вечности заложник, у времени в плену. Но и я не лох, и я свой интерес имею. Лицевой свод, как видишь, мне жизненно необходим, равно как и тебе. Мой бонус прост, но велик: у меня денег нет и никогда, чую, не будет на такую неподъемную покупку, где цена даже одного экземпляра составляет безумную (для меня!) сумму. Но я стану приходить к тебе, а ты за это мое сводничество тебя с Лицевым сводом разрешишь мне листать драгоценные страницы, конечно же при условии предварительного надевания чистых белых нитяных перчаток, как это практикуется в музеях. Это и будет твой выкуп меня. Худо, если денег у тебя уже снова нет или ты исчез навсегда. Тогда и я пропаду. Худо!
P.P.S. И еще простое соображение: два толковых российских мужика, русский и татарин, сделали хорошее дело, хотя Иван Грозный в свое время покорял Казань. Так давай же и мы с тобой не будем лопухами. Увы, но пока что факсимильное издание Лицевого летописного свода есть только у Президента, Патриарха и еще у кого-то из начальников страны и ея олигархов. Они, конечно, разрешат нам, в крайнем случае, этим изданием пользоваться, но нам ведь и самим неудобно будет так часто беспокоить столь занятых людей:-).
По словам Э.Л. Войнич, реальных прототипов у персонажей не было — хотя Джемму, возлюбленную революционера, она «срисовала» со своей подруги Шарлотты Уилсон — помощницы теоретика анархизма Петра Кропоткина. Особенно высоко оценил книгу Никита Хрущев — он распорядился выплатить писательнице гонорар в 15000 американских долларов «за многочисленные издания в Советском Союзе ее романа «Овод».
Они гуляли по заснеженным тропинкам Нескучного сада, как им обоим велели разные врачи, ходить пешком каждый день не менее часа, лучше два.
— Ты просишь что-нибудь поведать тебе из новогодних чудес с целью окончательного изучения окружающей жизни? — спросил временно не работающий москвич Хабаров бывшего сибиряка, а ныне тоже москвича литератора Гдова.
И, не дожидаясь ответа, начал свой святочный рассказ из жизни простых людей.
— Тебе ведь известно, что я родился и созрел в южном городе Б., который нынче конечно же за границей, а ранее входил в состав веселых и относительно дружных советских республик. Там, в нашем трехэтажном каменном доме жили замечательные личности — милиционер Абдурахман, колотивший детям грецкие орехи рукояткой служебного револьвера, любвеобильный дантист Еськин, которого хулиганистая молодежь изобразила мелом на серой каменной стене в виде огромного фаллоса с человеческой головой, будущий нефтяной миллиардер, а тогда скромный продавец продовольственного магазинчика Алик Мирзаян, мастер спорта по теннису Анатоль, про которого в газете был фельетон под названием «Не кочегары мы, не плотники», но конечно же из всех эксцентричных насельников моего дома и детства я лучше всех запомнил красавицу Джемму, ведь она хоть и недолго, но учила меня музыке.
Лет десять или двенадцать было мне тогда, а ей соответственно уже под тридцать, но выглядела она, как судачили женщины, «будто куколка»: огромные черные глаза с расширенными зрачками, белые носочки, аккуратная юбочка 42-го размера. Худенькая такая — как подросток, как Эдит Пиаф.
Отец ее, мусульманин с забытым мною именем, заведовал кафедрой марксизма-ленинизма в местном пединституте, который теперь, естественно, называется университетом, а мать, еврейка по имени Эстер, была профессиональной певицей, хорошо так пела, очень звонко. В Национальном театре.
Джемма-куколка, прямо надо сказать, действительно была красавица, каких еще поискать надо на земле, хоть сейчас и объявляют конкурсы Королев Красоты даже в милиции и прокуратуре. Такие уж времена. Раньше были одни времена, сейчас другие. Джемма знала языки — русский, украинский, азербайджанский, армянский, английский, французский, немного говорила по-немецки и по-грузински. Окончила консерваторию по классу рояля, и у них дома, в их обширной прохладной квартире был настоящий кабинетный рояль «Москва» производства комбината музыкальных инструментов «Лира», весом около 400 килограммов. Бывало, весь дом затаив дыхание слушал по вечерам, раскрыв окошки, блестящую игру Джеммы. Ведь это клевета, что простые люди не понимают классическую музыку!
Рояль у Джеммы был, а вот жениха все не было и не было. То ли некогда ей было отвечать на ухаживания ухажеров, то ли слишком разборчивой она была, то ли все ждала того единственного, с которым можно безбоязненно проплыть по бурным волнам Жизни на паруснике Любви, но факт остается фактом. Годы шли, а Джемма все была одна и одна.
Тут, к несчастью, и родители у нее умерли как-то практически в одночасье. Золотое горло певицы съела безжалостная страшная болезнь, а заведовавший кафедрой марксизма-ленинизма отец не выдержал этого горя. Слег и больше уже не вставал до самого своего земного конца, после которого стал покоиться на мусульманском кладбище южного города Б. К сожалению, вдали от жены, похороненной на кладбище еврейском.
Ну, жить-то надо! Погоревала-погоревала Джемма и стала зарабатывать себе на жизнь уроками музыки. Я, например, эти уроки ненавидел, потому что был совершенно неспособен к бытованию в этой области человеческой культуры. Джемма била меня линейкой по пальцам, именовала «идиотом, кретином и дебилом», что, по-моему, одно и то же, но ведь я могу ошибаться? «Злобная тварь», мысленно твердил я Джемме, гич-дулах[1], чтоб тебя «золотой осел» изнасиловал… Я к этому времени уже прочитал одноименный роман Апулея…
Гдов молчал.
— Вот ты мне говорил, что твоим литературным учителем был Василий Шукшин, — вновь обратился Хабаров к молчащему Гдову. — А я вот сейчас расскажу тебе историю и хлебом клянусь, что она произошла задолго до того, как Шукшин написал свой замечательный рассказ «Мой зять украл машину дров», где смирного алтайского мужика Веньку судят за то, что он заколотил свою суку-тещу в дощатом сортире.
И вот у нас тоже молодожен Рублев заколотил свою тещу гвоздями, но только не в сортире, а в ее однокомнатной отдельной квартире, откуда она постоянно поднималась к ним на второй этаж, чтобы учить дочку и зятя жить. Теща верещала. Соседи возмущались в открытые окошки, но в милицию никто не заявил, это было не принято, а телефона у тещи не было. Ей добрые женщины спускали на веревке с верхних этажей рис, орехи, курицу и чурчхелу. Джемма, по-моему, тоже что-то послала, она жила на третьем этаже.
Мы тоже жили неплохо. Поэтому я под влиянием этой истории решил тоже заколотить — двумя гвоздями крышку пианино, которое у нас было. Сказано — сделано. Я пианино «Красный Октябрь» гвоздями заколотил, родители строго наказали меня, но уроки, слава богу, прекратились. Я вообще-то музыку люблю, но только не так, чтобы самому играть.
Тем более что Джемма уже не смогла бы с прежним тщанием отдаться моему обучению, потому что она вышла замуж за амбала Рауфа неизвестной национальности. И амбал в данном случае не насмешка, а точное определение его профессии. Он работал грузчиком на так называемом «колхозном» рынке, а грузчика в тех местах называют амбалом, областное выражение. Добродушный, двухметровый амбал Рауф любил окрестную детвору и свою жену. Детвору он всегда угощал свежим хлебом и терпким сыром — в городе любили свежий хлеб и терпкий сыр. А что касается жены, то весь дом открывал окна, когда Рауф приходил с работы.
Сначала он долго кушал, а потом Джемма долго кричала:
— Не истязай! Ты невозможный! Больно! Сволочь! Негодяй! Люблю тебя!
И ее можно было понять, ведь росту в этой пигалице было сантиметров сто пятьдесят, а амбал, он и есть амбал.
А после долго играла на рояле, и, надо сказать, чудесно играла. Шопен, Моцарт, Чайковский, Брамс мгновенно оживали под ее быстрыми пальчиками. Весь наш дом, говорю, очень полюбил классическую музыку.
Однако недолго длилась эта идиллия. Рауфа зарезали в пьяной драке, и Джемма еще более похудела. Ведь раньше в Советском Союзе годами и десятилетиями не было войны, но людей все равно убивали. Похудела еще больше Джемма и совершенно опустилась. Нечесаная, грязная, дурно пахнущая, она слонялась по двору, не произнося ни слова. И вечерние концерты ее тоже прекратились.
Тем более что из деревни, откуда родом был Рауф, под предлогом горя и похорон нагрянули родственники, человек пятнадцать, да так в квартире Джеммы и остались. Было из них взрослых мужиков человек пять, три женщины, остальные дети. Как они там все помещались — неизвестно, но люди тех мест привыкли к скученности. По их мнению, люди днем должны работать, а ночью спать все вместе на полу, на ковре. Мебель, кровати — все это лишнее. В деревне нет мебели, и все чувствуют себя отлично.
Приезжие и в городе устроились тоже отлично. Мужики подрабатывали, как Рауф, на рынке, бабы приторговывали, чем Бог послал, деточки за небольшие деньги оказывали услуги соседям. Например, вставали вместо них по утрам в очередь за свежим хлебом и терпким сыром. С продуктами в стране становилось все хуже и хуже. Кроме того, они потихоньку стали приторговывать принадлежащей Джемме мебелью. А поскольку им было неудобно, что она это видит, то они поместили ее в сумасшедший дом для ее же пользы, чтобы она не плакала по ночам, опускаясь все ниже и ниже. Примерно раз в месяц они забирали Джемму домой — люди же все-таки, не звери, но через день-другой аккуратно доставляли ее обратно в психушку.
Помню, старинный резной шкаф они продавали, спуская его с третьего этажа на толстых веревках. А вот с тем самым знаменитым роялем «Москва» производства комбината музыкальных инструментов «Лира», весом около 400 килограммов, деревенские прокололись. Не удержали рояль на толстых веревках, и он рухнул с высоты второго этажа, разбившись вдребезги.
И неизвестно чем бы закончилась жизнь Джеммы в СССР, если бы она не уехала из этой страны задолго до того, как она стала Россией и множеством других государств вроде Азербайджана, Армении, Белоруссии, Грузии, Украины.
Тетка у нее обнаружилась во враждебном тогда советскому народу государстве Израиль, сестра певицы Эстер. Она туда племянницу и увезла. Навсегда. Случилось это под Новый год, а в каком году — точно не помню. Точно, что до Афгана и Олимпиады-80, но возможно, что и сразу же после шестидневной войны евреев с арабами 1967 года.
— Это, что ли, и есть твое святочное чудо, что тетка под Новый год вызволила племянницу из советского фараонского плена? Или ты победу евреев в шестидневной войне считаешь чудом? Так это действительно было чудо, но совершенно не святочное, потому что война была в июне, нужно знать чужую историю, чужой истории не бывает, — разворчался Гдов после длительной паузы.
— Нет, милый! — медленно возразил временно не работающий москвич Хабаров. — Чудо заключалось в том, что какая-то сила привела бесноватую в первое же Рождество по ее прибытии на Святую землю в Храм Гроба Господня, где дочь мусульманина и еврейки уверовала во Христа, ибо пролился на нее горний Божий свет и в одночасье вернулись к несчастной здоровье, разум, красота. Ты не поверишь, но она вновь стала ласковой и доброй, как в детстве. Способная к языкам, она быстро выучила иврит и теперь уже много-много лет живет на севере Шаронской долины в городе Хадера, учит детей языкам и музыке, гуляет с ними по берегу Средиземного моря, о чем мне рассказали во время ностальгического визита в нашу преобразованную преобразованиями страну мои товарищи детства из южного города Б., ныне граждане дружественного нам государства Израиль. Ее все уважают и любят, хоть она и христианка. А вот замуж она так и не вышла, целиком посвятив себя другим людям. Да ты спишь, что ли, на ходу? — вдруг напрягся он.
— Что ты, друг! Это я просто закрыл глаза от волнения, вызванного твоим святочным рассказом с хорошим концом, — живо отозвался бывший сибиряк, а ныне тоже москвич литератор Гдов.
И зачем-то добавил:
— Эти глаза не солгут.
Приятели долго смотрели друг на друга. Медленно оседали новогодние снежинки, доказывая своей дивной красотой, что жизнь все же не всегда подлая, скорей всего — вечная. Смеркалось. Новогодние дни короткие.
Гораций, в мире много кой-чего, что…
W. Shakespeare, Hamlet.
Идет автобус на Сан-Луи,
а из окошек … …
2008 год. Подошел официант, вежливо склонившись, всем своим видом излучая доброжелательность, радушие.
Писатель Гдов тогда сказал:
— Так. Для начала — полдюжины устриц Белон, два раза. И — ассорти сыров, как там у вас написано — «Бри де Мо», «Камамбер», «Шевро Сэн Мор». Суп из морепродуктов, приготовленный по рецепту испанских моряков. Годится? — обратился он к Хабарову.
Безработный Хабаров молчал.
— Годится, — подтвердил Гдов. — Горячее… Что бы взять на горячее? Филе оленя, что ли, приготовленное в прованских травах с гранатовым соусом? Или стейк «Гауди» из отборной испанской телятины с помидорами «Черри»?
— Лучше стейк, — сказал Хабаров. — Там мяса на 80 граммов больше. Стейк с картошечкой.
— Картофель по-африкански: запеченный на гриле молодой картофель с салатом из красных помидоров и лука, — пояснил официант.
— Годится, — не возражал Гдов. — Стейк так стейк. Две штуки с гарниром по-африкански. Авось, последние зубы не обломаем, — пошутил он.
— Десерт будете заказывать? — чуть-чуть напрягся официант. Почему? С чего бы это ему напрягаться, когда все сто раз было обговорено?
— Десерт мы заказывать будем потом. Или не будем, — широко улыбнулся Гдов.
— И устриц я тоже не хочу. Возьми мне лучше салат какой-нибудь, какой есть, — добавил Хабаров.
— Теплый салат с дарами моря: тигровые креветки, гребешки, брокколи, молодая спаржа, стручки гороха, кенийская фасоль, трюфельный соус? Салат из дикого сибаса с зелеными листья щавеля плюс миндальный орех и кунжутный соус? Или салат ординарный — листья, редис, помидоры, стебель сельдерея, соус «Айова»? — перечислил официант.
— «Айова», — угрюмо отозвался Хабаров.
— Плюс устрицы ему — тоже, — снова ввязался Гдов.
— А пить что будем? — осведомился официант.
— А пить не будем ничего, кроме той воды, что в графине… — Хабаров отчего-то покраснел, заговорил решительно, махнул рукой, чуть было не заехав официанту в глаз.
— Товарищ шутит. Пить будем э-э-э, ну что-нибудь там попроще. Например, вот это — «Chateau Cissac Haut-Medoc AOC Cru Bourgeois» две тыщи второго года.
— По четыре тыщи сто бутылка? — спросил Хабаров.
— Да, — подтвердил Гдов. — Ну и водочки, конечно, для разгона. Грамм, эдак, ну, допустим — триста. И минералки, конечно.
— С газом? — спросил официант.
— Без газа, — ответил Гдов.
Официант почтительно ушел, а Хабаров страшно скрипнул зубом.
— Ты че? — спросил его Гдов.
— А ниче? — окрысился Хабаров. — Ты куда меня привел, мля? Здесь же, здесь же ни одного блюда дешевле тыщи нету.
— Не твоя забота. Я же сказал, что я тебя приглашаю. Это я на Западе в первый раз столкнулся, когда меня немец позвал есть свиную ногу айсбан, я тоже жался, как ты, а когда дошло платить и я вынул деньги, то немец мне и говорит: «Что вы? Я же вас пригласил». Помню, в Мюнхене это было, на Имплерштрассе, там неподалеку Роз-Мари Титце живет, лучшая их немецая переводчица, — предался воспоминаниям словоохотливый Гдов.
— Оскал, — только и выговорил Хабаров, а его товарищ замер с открытым ртом.
— Повтори, повтори, что сказал, — вскричал он.
— Оскал капитализма. Зверский оскал капитализма, — уточнил Хабаров.
— Это прямо мистика какая-то, — сказал Гдов.
— Не мистика, а символизм, — возразил Хабаров.
И неизвестно, какое направление принял бы этот литературоведческий спор, но было уже поздно. Гдов раскрыл портфель властной рукой, положил на стол, крытый белоснежной скатертью, тощую пачку мятой бумаги и откашлялся.
— Ты че? — испугался Хабаров.
— А ниче, — дерзко ответствовал ему Гдов. — Буду читать тебе рассказ с одноименным названием. Итак, «Оскал». Рассказ…
«Сейчас-то уже все, конечно, не то, — начал он, — и прекрасность жизни заменена общечеловеческим прогрессом. Ракеты с богатыми туристами каждый божий день летят то на Венеру, то на Плутон, на Луну ходит дешевая космическая электричка. Генетически модифицированные щи растут на деревьях, заключенные в целлофановый мешок, не подверженный тлению. Вкусные щи, между прочим. Я ел. И даже горячие. Каждый обыватель нашего всемирного государства норовит себе со склада службы национального обеспечения геликоптер выписать, управляемый желудочно-кишечными газами. Летят себе на работу, попукивают, мурлычут под нос официальный гимн России «Песня счастья завтрашнего дня». И хоть, несомненно, и счастье, и одеться, и кушать у всех у нас есть, и средняя продолжительность жизни 374 года у мужчин, 542 у женщин, но, однако же, следует констатировать: сейчас уже все не то!»
— Это что еще за чушь? — заинтересовался Хабаров, но Гдов не успел ему ответить, потому что официант уже принес им плетеную корзину, где круглились пеклеванные булочки и подобно хищным рыбам вытянулись, замерев, мини-багеты, источающие хлебный аромат сиюминутной выпечки. Официант имел бейджик. На бейджике было написано «ДМИТРИЙ». Дмитрий еще и высокие такие цилиндрические бокалы поставил перед каждым из друзей. Бокалы были наполнены какой-то полужидкой желто-зеленой массой, похожей на продукцию расстроенного живота.
— Это — крабовый коктейль с тертым сельдереем. Подарок от повара, — пояснил Дмитрий. Он был, кстати, очень интеллигентного вида. В дорогих, кстати, очках. С хорошей правильной речью, столь отличной от распространенного быдлячьего пришепетывания, безвкусно использующего арго и ненорматив.
— А водка где? — спросил Хабаров.
— Водка следует, — по-доброму улыбнулся интеллигентный официант его простоватой нетерпеливости.
«…Общечеловеческий прогресс. А вот двадцать восемь лет назад, как сейчас помню, тридцатого числа августа, когда лист с дерев уж вниз летит, случился один такой ужасный случай, — неожиданно продолжил Гдов, когда официант Дмитрий временно удалился. — Случай, когда целый автобус пассажиров вместе с водителем пропал бесследно, и никто, кроме меня, не знает, куда он исчез. Кроме меня. И никогда не узнает. Поскольку, чтобы узнать, надо осушить всю великую сибирскую реку Е., впадающую в Ледовитый океан, а это невозможно, потому что река Е. до сих пор дает слабый ток для нашей мощной экономики, как еще работают где-то же в декоративных целях туризма водяные и ветряные мельницы. И хотя сейчас даже детям известно, что ведущая роль электричества неизмеримо упала, замещенная расщеплением и нанотехнологией, осушать реку Е., впадающую в Ледовитый океан, все равно нельзя, себе дороже обойдется. Да и ни к чему это, если уж говорить честно. А если нечестно, то зачем тогда вообще говорить?
А тогда, как сейчас помню, много появилось глупых и плоских предположений относительно пропажи целого автобуса пассажиров вместе с водителем. Такую городили ересь, что — сплошной идиотизм, слабоумие и отсутствие фантазии. Я-то знал, в чем дело, да помалкивал. Мне это надо было, светиться?»
Принесли тем временем, даже не Дима, а какой-то другой лакей, водку в запотевшем хрустальном графинчике, сопровождаемую рядом пузатеньких бутылочек французской минеральной воды, но Гдова пока что невозможно было оторвать от читаемого им текста даже ради такого важного дела, как накатить, вылить в пасть и заглотнуть.
«Мне это надо было, светиться? Пропал, пропал автобус бесследно. «ЛИАЗ», автобус старый ржавый пропал, а я пережил такие ужасные минуты, что все эти двадцать восемь лет боялся взяться за компьютер, чтобы все подробности этой пропажи описать. Не то из суеверия боялся, потому что пошатнулась православная вера, не то из страха, что если бросишь в прошлое камень, то получишь оттуда палкой по голове. И лишь сейчас, когда я стар, сед, плешив и лыс, сейчас, предчувствуя, что дни мои сочтены, что я впадаю в вечность, как река Е. в Ледовитый океан, что сейчас уже все не то — все это всей кожей и душой чувствуя, боясь опоздать на Тризну Истины, я, наконец, решил открыться миру. Сейчас уже все не то…»
— Да и хрен бы с тобой, что не то, а ты решил открыться. Мы выпивать-то будем, или я попался, чтобы сначала прослушать все эти твои реализованные бредни? — прямо осведомился на правах старого друга Хабаров. А если бы он не был старым другом Гдова, то так бы и сидел, молча из деликатности, ожидая, когда нальют. Тут-то и устрицы, кстати, подоспели, а вместо «Айовы» подали все же салат из дикого сибаса, видать, услужающий недослышал. И что такое «сибас», меня, пожалуйста, не спрашивайте, я этого до сих пор не знаю. И вообще, если вы ждете от меня эрудиции и правды, то вы их от меня напрасно ждете. Ведь эрудиция — она в Интернете, а правда — у Бога.
Они выпили и закусили вкусным хлебом с устрицами, которых было на большом блюде ровно двенадцать штук в мелко колотом льду, и лимончик желтел там же своей корочкой. Хорошие были устрицы. Только они в Москве очень дорогие, во Франции, например, они гораздо дешевле. Половина евро, что ли, штука? То есть полдюжины — три евро, около нашей сотни. Но это — в лавке бретонского рыбака, в ихнем ресторане, наверное, тоже, скорей всего, безумные деньги дерут, как везде, включая территорию бывшего СССР.
«А тогда мы выехали с опозданием на полчаса. Как всегда, потому что, в общем-то, худо ходил транспорт двадцать восемь лет назад. Ночью выпали обильные осадки, поэтому автобус юзил по глине грунтовой дороги. Все пассажиры сидели, придерживая в меру возможностей свой нехитрый скарб: узлы, мешки, коробочки, коробки, пакеты, корзинки. Ранний автобус — он следовал из райцентра К. в город тоже К., но стоящий на великой сибирской реке Е., на которой райцентр К. не стоял, там, в райцентре К., реки не было. Вернее, была, но очень маленькая, практически без имени. И пассажиры эти были, как бы их назвали при Советах, колхозники, а ныне — вольные постсоветские крестьяне. Которые везли в город собственные, произведенные ими лично продукты, чтобы реализовать их на бывшем колхозном рынке. Тогда ведь как раз доброе наше руководство выгнало оттуда торгующих кавказцев-перекупщиков, и место приезжих начал медленно, но верно занимать коренной народ, наконец-то поверивший, что вся эта так называемая «демократия» всерьез и надолго. Огурчики, помидорчики, молочишко, творожок, сметанка, лучок, укропчик… Теперь-то уж никто и не помнит, но даже злодеи-большевики, узурпировавшие страну в течение семидесяти трех лет с 25 октября 1917 года по 20 августа 1991-го включительно, разрешали той категории своих рабов социализма, что именовалась «труженики сельского хозяйства», реализовывать на рынках собственные излишки. Поэтому у кого был такой излишек, тот его немедленно и вез на базар еще при коммунистах. Которые, как это выяснилось в дальнейшем, на этом именно и погорели, что частная собственность была, есть и будет выше всяких идей даже в России».
— Был бы у меня излишек, я бы тоже его продавал, — вдруг брякнул Хабаров, но, увлеченный собственным рассказом, Гдов его не услышал. Между прочим, Хабаров справлялся с устрицами не хуже Гдова. Не зря парень в цивилизованной Эстонии жил, где приватизировал вместе с эстонскими комсомольцами геологоразведочную экспедицию. Обидно только, что воровали, пакостили и коммунячили все представители дружной семьи народов СССР и Социалистического лагеря вместе, а отвечай сейчас за все советское свинство одни русские. Ну, да — зато теперь — демократия, сибас, «Айова». Почему, кстати, рестораторы назвали этот соус именем далекого американского штата? Зачем именно эстонцам засвербило именно сейчас переносить из центра Таллина памятник бронзовому солдату-освободителю, соблазняя малых и больших мира сего? Отчего наши вдруг взвились так, будто эти прибалты им на хрен соли насыпали? Что думают обо всем этом грузины и украинцы? Сколько еще в упомянутом мире загадок.
— Не по правилам, — сказал Гдов.
— Что не по правилам? — заинтересовался Хабаров.
— По правилам надо было к устрицам белое «Шабли» брать, а не водку.
— Ученый ты, я вижу, малый, но педант, — ухмыльнулся Хабаров, а Гдов продолжил чтение.
«…Собственность — выше всяких идей даже в России. И лишь двое подростков-балагуров не везли ничего и даже наоборот — все их преувеличенно остерегались, как бы они случайно чего не сперли. Молодые люди имели стриженные наголо головы, и им надо было в военкомат. Старики, наверное, помнят, существовала тогда такая странная организация, которая, дождавшись, когда юношам мужского пола исполнится восемнадцать лет, в обязательном порядке забирала их неизвестно куда и зачем. Там их два года били, мучили, заставляли ходить строем, копать канавы, прыгать, ползать, стрелять в живых людей и ненавидеть каких-то «врагов». Как хорошо, что все это осталось в далеком прошлом, и кругом теперь вечный мир во всем мире. То есть воюет лишь тот, кто хочет, да и то по взаимной договоренности…»
— Да ты, видать, пацифист, — осклабился Хабаров.
«…Осталось в далеком прошлом. Подростки, уверовав, что теперь они очень и очень бравые, но, не имея денег, развлекались пока что языком.
— Нет! Нет! Ни за что! — вдруг вскрикивал один из балагуров, хотя его никто ни о чем не спрашивал.
Другой балагур хохотал, тыча пальцем в заоконное пространство:
— Ой, смотрите все! Вон в болоте по траве лыжники катаются!
И все невольно смотрели, и все невольно улыбались, радуясь этому чужому юношескому веселью. Хотя и остерегались, придерживали узлы, мешки, коробочки, коробки, пакеты, документы, деньги, завернутые в чистые тряпочки и спрятанные в такие глубины человеческого тела, где их не достигнет никакая вражеская рука.
Девочки… Две девочки ехали с мамой, которая и сама-то была еще далеко не старая. Накрашенная такая хной, намазанная эдакая помадой, с выщипанными этими стрелочками нацеленных черных бровей.
Девочки очень полюбили лихих призывников. Они шепотом повторяли друг дружке их bon mot, посматривали на молодцов, постреливали в них глазками, хотя матушка их строговато поглядывала, похожая на Мэрилин Монро, кабы та всю жизнь до старости прожила в СССР и уже получает пенсию, увеличенную на сумму монетизации льгот, объявленную каким-то там министром соцобеспечения, которого ежедневно проклинает вся страна, а ему хоть бы хны.
И другие пассажиры тоже производили солидное впечатление. Дяденька в толстых роговых очках, как у ирландского писателя Джеймса Джойса, штук пять дамочек медвежьего облика с расставленными (в Сибири говорят «расшиперенными») коленками. Старушка — божий одуванчик, старичок — в юности, видать, приблатненный хитрован, тоже одетый в очки. Двое «деловых», Федор и Кирилл с электронными калькуляторами… И еще многие, включая шофера, который, как сейчас помню, имел всего одно ухо. Другого уха у него не было. На месте другого уха у него не было ничего, кроме розовой кожаной плоскости. Ясные русские лица с уклоном в азиатчину, как это издревле повелось в Сибири, которую Ермак завоевал, как Колумб Америку, но с более гуманным результатом кровосмешения народов вместо геноцида исконных насельников этих отдаленных от Москвы мест.
Лишь одна девушка особняком держалась от остальной публики. Девушка, которую я запомню по гроб жизни, ибо была она вылитая рысь, каковых изображают в красках учебники и энциклопедии для детей.
Вылитая рысь! Темная шерсточка хищницы над узкой верхней губой. Темные очки вполлица. Резко очерченный подбородок. И стройна она была, стройна, изящна, всегда готова к любому прыжку.
Читателя этого рассказа, если он когда-либо будет напечатан, конечно, может заинтересовать, а что я там делал и как, в частности, в этот загадочный автобус попал. Отвечаю: ездил в райгород К. изучать жизнь и зарабатывать деньги. Помните, были такие деньги, назывались рубли. Их я и ездил зарабатывать. А как — я более конкретно ничего больше не скажу. Во-первых, мы не в налоговой инспекции или, не дай бог, полиции, а во-вторых — неважно, необязательно, может увести рассказ в сторону от его основного сюже…»
Последнее слово Гдов не успел закончить, потому что на столе уже стоял морепродуктовый суп по рецепту испанцев — уж не Колумба ли упомянутого? И официант Дмитрий стоял, с легкой укоризною глядя, что суп остывает, а его не едят.
— У вас все в порядке? — спросил он.
— Да, очень вкусно, — похвалил Хабаров, наливая в рюмки «по 30 грамм».
Чокнулись. Выпили. Захлебали супом. Хабаров огляделся и увидел, что прямо за его спиной помещается громадный аквариум, в котором живут гигантские ракообразные морские животные, активно шевелящие своими клешнями и другими конечностями.
— Это — наша гордость, камчатский краб. А вот — лангуст. А это — американский лобстер, — пояснил Дмитрий, который всё почему-то от их стола не отходил и даже позвал другого халдея, чтобы тот помог ему объяснить значимость этих находящихся в водном плену экзотических существ, которых, по его словам, можно было тут же съесть по желанию, предварительно достав из аквариума и подвергнув термической обработке. «Стоить будет это удовольствие не меньше штуки баксов», — меланхолически подсчитал Хабаров.
— Суп съеден, водка кончилась, и это хорошо, — сказал Гдов. — Давай перед горячим я тебе еще немного почитаю…
— Давай так давай, — легко согласился самую малость захмелевший Хабаров.
«Двадцать восемь лет! А помню, как сейчас! Пускай я стар, сед, плешив, лыс и чувствую, как уже готовится земля ко времени моего будущего в ней захоронения. Знаю, что умру. Но это ничего, я не исключение, хоть и достигла средняя продолжительность 374/542. Не я первый, не я последний. Все или умерли, или еще умрут. Мне главное, чтоб не в крематорий. Двадцать восемь лет прошло, а помню, как сейчас.
Автобус наш шел и удваивал скорость, а время от времени даже и плыл, поскольку жидкая грязь скрывала дорогу, и была эта грязь, как волны. И автобус по этим волнам время от времени плыл до того самого момента, пока окончательно не въехал в канаву.
— Вылазий! — крикнул одноухий водитель. — Вылазий! Толкнем!
— Мужчины, вы слышите? Слезайте, — загомонили дамочки медвежьего облика.
— Ишь ты, дрексель-поксель, — крякнули подростки, готовые к любым испытаниям.
И вся публика высыпала из автобуса вон.
И толкали.
И комья грязи летели на толкающих по причине бешеного вращения лысой резины заднего правого колеса.
— Еще разик, сама пойдет! — шумели самотолкатели.
И, представьте себе, вытолкали. И это неудивительно, потому что ресурсы силы коллективных действий еще недооценены до конца даже и в нашем просвещенном веке. Но если вспоминать Мюнгхаузена, который сам себя из такой же грязи вытащил за волосы, то эту его историю непременно следует относить к ошибкам перевода, связанным с сильным полем давления русской ментальности на мозг переводчика. Человек ведь не может САМ СЕБЯ вытащить из грязи за волосы, да? Или все-таки может?
И толкали. Потихоньку, полегоньку, но автобус все же выполз из грязи. Как всегда.
Усталые, но довольные, извалявшиеся, как свиньи, забрались мы в машину. И совсем бы уж поехали, но тут в пределах прямой видимости, на предварительно скошенном поле произошла та самая сценка, которая резко изменила ход текущих событий и привела к печальному исходу этого рассказа.
Вернее, не произошла, а происходила, длилась, продолжалась. Мы просто не замечали ничего прежде, увлеченные созидательным трудом спасения. И не сценка, а действо. Любовь двух неизвестных, голых гражданина и гражданки, вершившаяся на той полиэтиленовой пленке, которая покрывала высокий стог свежескошенного сена. Любовь, из которой видно было совершенно все, все подробности, как будто не по чистому полю мы едем, где на горизонте смутно белеют отроги Саян, и воздух напоен девственной свежестью, а коллективно смотрим нелицензионный порнографический фильм, приобретенный за небольшую плату в сомнительном ларьке продажи пиратской продукции, с чем теперь тоже взялось активно бороться наше бодрое правительство, уставшее от своего вялого нерасторопного народца, который так трудно, почти невозможно вести к счастью.
Ошеломленные обитатели автобуса лишь мгновение понаблюдали этот мощный парад плоти, затем, колеблясь, синхронно отвели глаза, одноухий резко тронул с места, и автобус помчался, и скорость его постепенно становилась окончательно дикой.
Дик был и вид пассажиров. Лица, изначально отмеченные исконным влиянием сельской природы, натурального хозяйства, стали кривиться, мельтесить (тоже сибирский разговорный диалект!), наливаться кровью, как у насосавшихся этой крови упырей».
…Что-то произошло и в ресторане, где так насыщенно пировали друзья. Какое-то шевеление народное. Столики постепенно заполнялись представителями среднего класса новой буржуазии. На парковке под окнами уж не оставалось мест, потому что все они были заняты черными «Мерседесами», «Вольво», другими дорогими машинами, названия которых приводить не следует, потому что все их и так знают. Вот пожилой человек с галстуком, откуда сверкает мелкий бриллиант, кушает египетскую утку, вот парочка мытеньких клерков обоего пола углубилась в карту вин, а между ними уж горит объемная свеча, вот несколько официантов, ведомых метрдотелем, несут под бравурную музыку огромный торт. У какого-то счастливца сегодня день рождения. Стейк «Гауди» из отборной испанской телятины с помидорами «Черри» и молодой картошечкой не стоил, по мнению Хабарова, тех денег, которые за него определили в меню. Зато вино Chateau Cissac Haut-Medoc было, по его же словам, «вкусненькое».
— А я спасся, — неожиданно сказал Гдов. Хабаров поперхнулся и закашлялся, частично выпучив глаза.
«Спасся! Я спасся, — продолжал чтение Гдов. — Спасся потому, что люк был поломан, который на крыше автобуса. Люк, имевшийся в поломанном виде на крыше автобуса, был по этому случаю открыт, и я спасся. Ветер свистел в люк.
Люк был поломан, а я спасся. Из этого явствует, что всякий минус имеет свой плюс, как совершенно верно утверждал некто, кто умней меня. Кто же это был? А-а, так это ведь я сам же и был, сам же и утверждал. А где, когда, и сам не помню. Забыл. Все забыл. Скоро, видать, помру.
Эхе-хе… Вот жил, жил, жил изо всех сил. По сторонам смотрел. Любил. Деньги зарабатывал. Ну и зачем смотреть по сторонам, когда меняется только декорация, любовь уходит с шипением, как вода в песок, а деньги отменили за ненадобностью, и все умерли или еще умрут, не я первый, не я последний. Что из того, что сейчас средняя продолжительность у мужчин 374 года, у женщин — 542, если все все равно умрут. Вот тебе, к примеру, не 374, а всего лишь 342, но ты все равно рано или поздно умрешь, и тебя — в крематорий. Мне главное, чтоб не в крематорий, а то нынче всех умерших первым делом в крематорий тащат, такой завели «новый порядок». Мне главное, чтоб не в крематорий. Мне главное, чтоб не в крематорий…»
— Тьфу, — цыкнул зубом Хабаров. — Заело там у тебя, что ли?
— Извини, волнуюсь в предчувствии кульминации и вытекающего из нее катарсиса, — кратко пояснил Гдов.
«Вот, стало быть. Лица, значит, отмеченные влиянием полей и тополей, стали кривиться, мельтесить, надуваться, и некоторые из них, казалось, готовы были лопнуть, подобно тем крашеным резино-техническим изделиям, наполненным водородом, которые так любил носить на нитках праздничный советский народ…»
— Извини, но я что-то не верю, как Станиславский, что на описываемые тобой лица столь повлияло лицезрение таких скромных сцен ординарного сельского секса. Даже с учетом склонности созерцательной российской ментальности к вуайеризму, — возразил Хабаров, но Гдов, казалось, уже совсем не слушал его.
«…и я услышал тихий, интимный разговор. Одна девочка говорила одному балагуру:
— Заходите к нам по адресу перед отправкой.
— Зачем?
— Заходите к нам по адресу перед отправкой. Мы с Олей будем одни.
— Зачем?
— Заходите к нам по адресу перед отправкой. Мы с Олей будем одни, а мамы не будет.
— Зачем перед отправкой, когда можно сейчас, — сказал этот один балагур и крепко ухватил девочку за упругие выпуклости ее юного торса.
А другой ухватил другую. Оля, наверное, она самая и была эта другая.
Я обмер и подумал, что тетенька, похожая на Мэрилин Монро, сейчас им всем устроит сцену из рок-оперы «Некоторые любят погорячее», но, обернувшись, обнаружил, что тетенька накрашенная взахлеб целуется с дяденькой в толстых роговых очках, как у ирландского писателя Джеймса Джойса. Джеймс Джойс, кстати, тоже был тот еще кадр в смысле общественной и частной нравственности. Достаточно полистать его переписку с Норой Барнакль, чтобы вспыхнуть от стыда и сгореть без остатка. Правильно, что американцы хотели посадить его в тюрьму за роман «Улисс», который они сочли непечатным, правильно, хоть и не посадили. Сидеть вообще никому нигде не нужно, равно как и помирать.
Ужас! Федор и Кирилл, забыв про свои калькуляторы, втерлись к дамочкам медвежьего облика, что-то знойное им шептали, глубоко запустив в них руки и пальцы, отчего дамочки постанывали. Да все сильнее и сильнее.
Старичок! Дай-ка, я думаю, на старичка гляну, тоже одетого в очки. Может, хоть в нем сохранилась крепость нравственности и рассудочного отношения к разверзающейся действительности? Куда там! Глаза б мои на них со старушкой не глядели, на этих божьих одуванчиков, мгновенно обернувшихся цветами зла.
Автобус несся дико. Шофер, обратив к салону целое ухо, все газовал и газовал. Уж и картошечка из развязавшихся кулей посыпалась, огурчики, помидорчики, лучок, укропчик. Молочишко потекло, творожок размазался, сметанка разбрызгалась. Прыгали узлы, мешки, коробочки, коробки, пакеты, корзинки, но никто не обращал на это ровным счетом никакого внимания. Ай!
Ай! Ужас! Не хочу даже и думать о том, что написал. Надо скорей заканчивать, а то снова сойду с ума, как в тот раз. Ай!
И тут я спиной почувствовал страшную опасность, а обернувшись, понял, что не ошибся. Ко мне, меча молнии своими косыми глазами, молча пробиралась девушка-рысь. Алые узкие губы ея были влажны, дыхание учащено, как будто она уже выполнила непосильную работу.
— Подь! Подь сюда, фофан, — бормотала она.
— Куда сюда? — пятился я.
— Сюда, сюда, — показывала она на себя.
И вдруг (стар, сед, плешив, лыс, дни мои сочтены, а помню) так это запрокинулась на узлах, мешках и корзинках в совершенно развратной позе.
Я возмутился.
— Оставьте меня! — отчаянно вскрикнул я, поскольку запрокинувшаяся ухватила сухими крепкими пальцами рукав моей любимой куртки «Colonel», подаренной мне поэтом Юрием Кублановским, которому она в свою очередь досталась с плеча лауреата Нобелевской премии Иосифа Бродского.
Мой крик имел совершенно неожиданные последствия.
Некогда мирные пассажиры вдруг зарычали и стали меня окружать. Они рычали так:
— Ты вон чего вопрос ставишь!
— Мы — трах, а ты у нас — чистый.
— Ну-ка, давай, делай!
— Давай! — кричала рысь.
— Не хочу! — кричал я.
— Хочешь! — рычали пассажиры.
— У меня есть подруга, — объяснял я.
— Будет еще одна, — ликовали пассажиры.
— Не хочу. Ведь мы же люди. Нужно себя блюсти, а то остановится прогресс и вернется обратно.
— Ни хрена с ним не сделается, с твоим прогрессом. Ну-ка давай-давай!
Облепив меня, они образовали эдакий шар со мною в центре. Я поднялся по их конечностям выше шара и оттуда обратился к народу с разъясняющей речью:
— Граждане родные! Я не хочу превращаться в животное и терять человеческий облик. Оставьте меня, ради всего святого…
— Чего святого? Вон он что запел, гад! Терзай его, ребята! Крой!
Тут мне стало по-настоящему страшно. Несомненно терзали бы и растерзали. Стонала неутоленная рысь. Оскал лица ее был жуток, и я обратил свой взор к небу, надеясь увидеть там Бога. Но Бога нет на небе. В вышеупомянутый поломанный люк видны были серенькие тучки и след от реактивного самолета. А Бога я не увидел. Бога нет на небе. Бог есть, но его нет на небе.
— Терзай его, робя! Крой!
Стонала неутоленная рысь.
Оскал.
Но я уже уцепился, я поднялся еще выше, подтянулся и, перекрестившись, выпрыгнул из автобуса вон, больно ушибив ногу…»
— Так все-таки что насчет десерта, — раздался голос Дмитрия. — Не хочу быть навязчивым, но думаю, что вы никогда не простите себе, если не отведаете нашего венского яблочного пирога с корицей и марципанчиками.
— Мы-то себе простим и вас о том же просим, — несколько, пожалуй даже что и грубовато, сказанул Хабаров, и странно — Гдов не стал его окорачивать, а согласно покачал головой. Дмитрий шагнул назад, споткнулся, упал, поднялся, развернулся, исчез, оставив моих персонажей в лишь им ведомом пространстве и времени, где творились все эти идейно-ущербные безобразия, описанные старательным Гдовым.
«И я лежал на земле, — торжественно заключил Гдов. — Лежал, уткнувшись носом в крупную зеленую травинку. И я очнулся, и я понял — я на обрыве. Осторожно, как черепаха, вытянул шею и увидел внизу глину, камни, песок, воду. И вода эта несомненно являла собой великую сибирскую реку Е., впадающую в Ледовитый океан.
Куда, в эту реку, и упал, несомненно, автобус со взбесившимися. Где, в этой реке Е., впадающей в Ледовитый океан, он лежал и лежит, такой дурной автобус. Лежит, по-видимому, и до сих пор нашего нового времени, когда ракеты с богатыми туристами каждый божий день летят то на Венеру, то на Плутон, на Луну ходит дешевая космическая электричка, а генетически модифицированные щи растут на деревьях, заключенные в целлофановый мешок, не подверженный тлению.
А у меня от пережитого пошатнулось здоровье. То есть оно не сразу пошатнулось, а только сейчас, когда уже все не то, и лично я боюсь опоздать на Тризну Истины, и мне от этого вдвойне обидно: в стране средняя продолжительность жизни 374 года у мужчин, 542 у женщин, а я собрался в гроб.
Уж и чувствую — близок мой час. И с наслаждением думаю о том, как комья застучат о крышку моего гроба. Я все-таки надеюсь, что мои оставшиеся родственники еще будут иметь к этому текущему моменту совесть и не повезут меня в ненавистный мне крематорий. Я люблю прогресс и ненавижу крематорий. Весь остальной прогресс я приветствую, а крематорий ненавижу. Крематорий меня смущает. По мне хоть пускай и червяк меня ест, лишь бы натуральный. Я спасся, но иногда жалею об этом. И тогда я сажусь на стул, и тогда я плачу, закрыв лицо кулаками. Как тогда, двадцать восемь лет назад, тридцатого числа августа. Аплодисменты!»
P.S. И они уже шли, Гдов и Хабаров, по бульвару столицы в сторону бывшего казино «Шангри-ла», где раньше был кинотеатр «Россия», потом кинотеатр «Пушкинский», а еще прежде это место занимал Страстной женский монастырь, который большевики разрушили из-за ненависти к Богу, лишь пришла их власть, позволившая новым хозяевам страны делать с нашей родиной все, что им заблагорассудится.
— И все-таки я не понимаю почему, — бормотал Хабаров. — Почему с тебя не взяли в этом фуфловом кабаке ни копейки денег, не говоря уже обо мне, который таких денег не имеет, чтобы платить за такое буржуазное дерьмо. Мало того, выстроились все эти черти вышколенные с салфетками через руку во главе с хозяином и чуть как не в опере пели: «Приходите еще». Или как в фильме Феллини «И корабль плывет».
— Три варианта финала тебе на выбор, — смеялся Гдов. — Первый: я подрядился писать РЕСТОРАННЫЙ РЕЙТИНГ для глянцевого журнала, и меня поэтому обихаживали, как родного, как могли в пределах оговоренной сметы. Второй: мы с тобой были наняты за жратву и выпивку, чтобы изображать богему, как в Париже после того, когда там умер и прославился Модильяни. Третий: нас, вернее тебя, приняли за РЕВИЗОРА. Может быть и четвертый вариант, пятый, шестой…
— А я вдруг вспомнил, как художник Сеня Пастух, уроженец молдавского крупнопанельного дома, который целиком, включая дворника-татарина, эмигрировал в Израиль, этот самый Сеня во времена нашей нищей юности повел девушку в Питере в роскошный тогда ресторанчик, где назаказывал действительно много кой-чего, и очень вкусного, включая черную икру, не то что сейчас, когда тебе принесут кусочек на тарелочке, а спрашивают за это миллион. Когда Сене пришла пора расплачиваться, он тихо, втайне от девушки сообщил официанту, что он студент, денег у него нет и никогда не будет. Официант отнесся к этой информации с пониманием, пригласил его следовать за собой, привел в комнату, стены которой были для звукоизоляции обиты прессованными ячейками из-под яиц, где Сеню служащие заведения славно, как он выразился на своем неизжитом диалекте, отбуцкали. После чего он вернулся к девушке, которая спросила, куда это он исчез. «Я в туалете был», — сказал Сеня, поправляя несколько сбившийся набок галстук. И повел девушку к выходу. Те черти, прямо как нынешние, тоже выстроились его провожать, тоже махали салфетками и тоже говорили, подмигивая: «Приходите еще». Сеня сейчас живет в Нью-Йорке. Недавно приезжал.
— Навсегда? — спросил Гдов, но этот его, прямо скажем, глупый вопрос повис в синем московском воздухе.
— Сыр-то, суки, так и не принесли, — вдруг вспомнил Хабаров. — Ни этот «Бри», падла, «Камамбер» или как его там — «Шефрон-Ганидон-Папуас-Рокфор». Интересно, они его в счет включили, чтобы обмануть владельцев ресторана в рамках борьбы трудящихся против капитализма?
— Не мелочись, — холодно ответствовал Гдов, которого внезапно стала раздражать эта напускная развязность товарища, за которой тот скрывал нежную ранимую душу человека, который родился на родине, здесь же и умрет.
Вечерело. До введения гастрономических санкций против РФ, связанных с украинскими событиями 2014 года, оставалось еще целых шесть лет.
Я думал, скворцы пролетели над нами,
а это свинец пронесло.
Я думал, алеет закат над холмами,
а это горело село.
Если спросят о ключах –
я на гвоздик их повесил.
К глазам приложив для ясности руку козырьком, старый литератор Гдов заглянул в прошлое, где обнаружил себя в следующем анекдотическом сюжете:
…Высоко, подобно птице Феникс, воспарил над крутым берегом родной великой сибирской реки Е., вечно впадающей в Ледовитый океан, наш милый мощный железобетонный дом пятиэтажный с плоской крышей. Дом ты, наш милый дом, чудо архитектуры развитого социализма 70-х, дом, в котором мы все и живем, и дай-то нам Бог жить тут и еще тыщи лет — мирно, тихо и счастливо, хоть до самой перестройки, если не дальше. Под звездами счастливой родины, имеющей гордую аббревиатуру СССР, или под ее же луной, если ночью, а днем, естественно, под солнцем нашей же обильной родины, составляющей одну шестую земной суши. «Не то что теперь! Все теперь не то!» — решил старый литератор Гдов.
Наш милый дом! А строил его будущий олигарх, выпускник соответствующего факультета местного Политехнического института и отчаянный бас-гитарист знаменитого на весь город вокально-инструментального ансамбля «Поющая Siberia» Вовик Лифантьев. Сын того самого Лифантьева Семена Владимировича, замечательного человека и коммуниста, который до всего дошел своим умом. А ведь родился в глухой деревне, в семье сибирского бедняка, что еле-еле сводил концы с концами и утонул поздней осенью во время утиной охоты, как это было изложено в анкетах Семена Владимировича, который до всего дошел своим умом. Немного послужил в НКВД Семен Владимирович, защищая нашу восточную границу от озверевших до Второй мировой войны японцев, пришедших в человеческий облик лишь тогда, когда американские империалисты сбросили на них атомную бомбу, окончил два института и университет: Учительский институт, Педагогический институт и вечерний Университет марксизма-ленинизма. В 50-е того бурного столетия обнаружил себя на партийной работе — надо было восстанавливать разрушенное войной хозяйство, несмотря на перегибы, связанные с культом личности Сталина, который, как тогда считалось, исказил учение великого Ленина до неузнаваемости, но в 1953 году помер, и все опять стало хорошо. Волюнтариста Никиту Хрущева не очень-то одобрял Семен Владимирович, но таился, соблюдая партийную этику и дисциплину перед товарищами и беспартийными. Зато, когда у кормила, то есть это означает — у руля государства встал хороший Леонид Ильич Брежнев, то старый ветеран очень обрадовался и не скрывал своей радости теперь уже практически ни от кого.
И только одного, седой и мужественный, он никак не мог понять — зачем это крыша может быть у дома плоская, когда крыша должна быть на всех домах двусторонняя и покатая, как это всегда водилось у русских на Святой Руси и в Советском Союзе.
— Ты пойми, батя! — усмехался комсомолец Вовик. — Пойми, что прогресс не топчется на месте, и если мы хотим в мирном соревновании догнать и перегнать Америку, то мы должны быть впереди прогресса. Ведь мы как-никак живем в ХХ веке, в сложной международной обстановке, когда весь Запад уже давным-давно функционально использует систему плоскостей высотного пространства и объемов свободного воздуха. И нам у них, хочешь не хочешь, пока есть чему поучиться. Ведь капиталисты используют все, и у них есть вследствие этого стоянки для автомобилей, роскошные бары, танцевальные площадки, где прогрессивная молодежь пляшет под рок-музыку и поет свои песни протеста против крупного капитала.
— Тары-растабары, — хмурился коммунист Лифантьев. — Песни ПРО ТЕСТО! Вот в том-то и дело, что в этом все они и обнаруживают свою звериную сущность, наши потенциальные враги. А что, если в результате таких вот песен и у нас, в СССР, найдутся любители сплясать на плоской крыше, ну, например… в голом виде? — испытующе поглядывал он на сына.
— Да уж это ты загибаешь, перегибаешь, старик! — хохотал в ответ Вовик. И, лукаво, как Ленин, прищурившись, невинно добавлял: — Помнится, и мне один старый партиец рассказывал, как и он кой-кому вставил однажды по пьянке на сеновале во время довоенной битвы за урожай против кулаков.
— Кто старое помянет, тому глаз вон, — не сдавался Семен Владимирович.
— А кто старое забудет, тому знаешь что? — парировал сын.
И на этом их специфический мужской разговор обычно и заканчивался.
Потому что хоть и хмурился старший Лифантьев в глубине своего огромного кабинета с портретом вот уже дважды упомянутого Ленина на белой стене, но втайне конечно же был доволен успехами сына.
Подумать только, как быстро бежит время! Казалось, еще вчера дед Вовика мучался в онучах под гнетом антисоветского царского режима, бессонный отец Вовика дни и ночи колесил по району, поднимая упавшее сельское хозяйство, а сын и внук — вон куда шагнул, чертяка! Сам окончил институт, сам построил мощный железобетонный дом для народа, хотя, положа руку на сердце, гуляет еще ветерок у парнишки в голове. «Ну да, жизнь ведь прожить — это вам не колхозное поле перейти вдоль и поперек, туда и обратно, собирая оставшиеся под снегом колоски», — снова мелькнуло у старого литератора Гдова.
Конечно, конечно же волновался. Справится ли сынок? Не подкачает ли? Ведь есть, есть в нем еще определенная легкомыслинка. Советский инженер, а вот ввязался в дурацком оркестре обезьяньей музыки участвовать вместе с другими патлатыми, которые без высшего образования. Что в этом хорошего? Что красивого? Ведь в человеке все должно быть опрятно — и лицо, и одежда, и душа, и мысли. Человек должен быть создан для счастья, как сокол для полета. А тут — определенная нравственная неряшливость. Взять хотя бы ту историю с бедной девочкой со станции Уяр, на которой Вовику пришлось жениться. Развелся уже, конечно, но только любящий отец может знать, сколько седых волос прибавила ему эта и многие другие истории, связанные со становлением личности сына. И это его странное влечение к западному — годится ли оно для комсомольца? Искренен ли он или просто наивен, когда утверждает, будто угроза, исходящая от стран НАТО, не страшна нашей умной стране, потому что в этих странах НАТО живут исключительно одни мудаки, не знающие радостей и печалей нашей реальной жизни при социализме?
Сомневался, как видите. А Вовик взял да и справился — чего там! По камушку, как говорится, по кирпичику… Не сразу Москва строилась, хотя столица нашей родины тут вроде бы и ни при чем… Вознес с помощью рабсилы, передовой советской техники и аналогичных методов производства все эти пять мощных железобетонных этажей с плоской крышей, хотя и без лифта. Стоял «худой плечистый парень в спецовке, весь обветренный лицом на сибирском морозе», как писал о нем в местной газете «К-ский комсомолец» заведующий ее промышленным отделом В.Р., будущий знатный писатель, лауреат Ленинской премии… «Стоял смущенный под взглядами жильцов и объективами телерепортеров, как будто это и не он устроил людям праздник»… Ну, а только сразу же после завершения строительства куда-то Владимир Лифантьев из города исчез. Практически сразу же и пропал после описанного в газете митинга, знаменующего завершение стройки. После этого скромного торжества, где пионеры в красных галстуках звонко читали стихи, пенсионер Н.Н. Фетисов рассказал всю свою нелегкую трудовую биографию (он, в отличие от старшего Лифантьева, был из рабочих, а не из крестьян), его больная жена Маня плакала на опухших ногах, а оркестр медных труб духовой музыки Кожевенного завода им. М. Урицкого сыграл на прощанье «Марш коммунистических бригад».
«Будет людям счастье, счастье на века. У советской власти сила велика», — пели трубы и люди.
Тогда он и исчез, непосредственно после того, как исполком городского Совета депутатов трудящихся приступил к торжественной раздаче населению квартирных ордеров и ключей. И никогда больше в нашем городе К., стоящем на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан, не появлялся, хотя многие им интересовались.
И потекли, потекли в новом доме счастливые мирные дни, осененные золотым сияньем теплой сибирской осени. По утрам туман стлался над рекой Е., в тумане том басовито перекликались гудки теплоходов, барж, других плавучих средств. Опадала, ставши желтой, зеленая листва берез, тополей. Люди, разместив свой скарб, вывезенный ими из плохих жилищных условий, радостно выходили теперь на комфортабельные балконы, чтобы курить под неярким, но добрым солнышком свои папиросы «Беломорканал» и сигареты «Ява». Вот уж и первые заморозки ударили, поседела лесная трава, перелетные птицы потянулись на юг в сторону Израиля, Египта, азербайджанцев.
Но вдруг потемнело небо, затянули его свинцовые тучи, и зарядил на землю нудный осенний дождичек, отчего все окружающее дом пространство внезапно поблекло, съежилось, не давало уж, это прямо нужно сказать, зачем скрывать, прежнего эффекта гармонии, покоя и воли.
И лил дождик, и лил, и лил… И тут-то все и началось.
А именно: Маня к тому времени уже скоротечно лежала на новом кладбище Бадалык, где могилы теперь роют экскаватором. Возвратился однажды вдовец Н.Н. Фетисов к себе в опустевший дом, в свою однокомнатную квартиру общей площадью 28,1 квадратных метра, ванна и санузел — раздельно. То ли спев «Интернационал» возвратился — со строгого партийного собрания пенсионеров, приписанных по месту жительства к Жилищной эксплуатационной конторе, то ли с увлекательного дежурства в добровольной народной дружине, помогающей усталой милиции надзирать за порядком, которого раньше было больше, чем сейчас. Сейчас совсем нет порядка, надо что-то делать, нужно опять принимать решительные меры, не правда ли, друзья?
Вздохнул, проворачивая ключ в дверном замке, защемило сердце одиночеством — все-таки столько лет вместе, привыкнуть не легко, хоть и огорчала Маня Н.Н. Фетисова последнее время перед смертью своей неуемной раздражительностью и слезливостью. Вошел и остолбенел — бог ты мой! Во всей квартире лужи на полу. Да такие широкие, такие глубокие, что, будучи ребенком, Н.Н. Фетисов вполне и свободно мог бы в этих лужах парусные кораблики пускать, если бы, конечно, сумел задуть во все свои легкие, создавая в ограниченном потолками высотой 2,6 метра пространстве локальный квартирный ветер.
Напрягся ветеран среднего звена страны, того самого звена вроде начальников отдела где-нибудь или совслужащих всю жизнь без увеличения чина — не важно. Добавил к имеющимся на лацкане многим значкам и двум медалям еще одну — «За освоение целинных и залежных земель» — и отправился искать правду на второй этаж, где жил другой слой общественного пирога. А именно — Иван Иваныч Рамбургер, кандидат каких-то особенных наук, за которые не пускали за границу, и доктор тех же наук, за которые тайно давали Государственные премии.
В прихожей ученого висели оленьи рога, в комнате — портрет писателя Хемингуэя с бородой, на кухне — картина, подаренная местным непризнанным гением Андреем Поздеевым, и неплохая репродукция декадента Сальвадора Дали, вырезанная из книги «Модернизм без маски». Пол был застлан. На стенах — фотообои. Из транзисторного приемника «Спидола» доносились звуки иностранного языка, которым Иван Иваныч владел со словарем.
— У меня жена умерла, а вы что же это, товарищ, меня заливаете, — прямо взял быка за рога Н.Н. Фетисов.
Но Рамбургер встретил его совсем печальный. Закутавшийся в шотландский плед, близоруко щурящийся, он крутился с эмалированными тазами, жестяными ведрами и трехлитровыми банкам среди зарубежных книг и глянцевых журналов, среди собраний сочинений классиков советской и мировой литературы, а также разрозненных томов основоположников марксизма-ленинизма вроде раннего Маркса и позднего Ленина. Крутился, тихо ругаясь отъявленной русской матерщиной, которую мы приводить не станем, чтобы не было соблазна ее и в дальнейшем употреблять, и так уже сейчас все матерятся где ни попадя, включая высокопоставленных которые.
— Льет, … … мать! — уныло мотнул он высоким лбом. — Я уж хотел было в рот … …, на третий этаж подняться, да неудобно как-то, знаете, … … …, невежливо. Там вроде одинокая дамочка живет, а я таких особ стесняюсь и даже где-то как-то по большому счету боюсь, если быть до конца честным перед собой и вами.
— А вот мы ей сейчас! — выстрожился Н.Н. Фетисов. — Одинокая не одинокая, я тоже теперь одинокий, а правила социалистического общежития никому у нас в стране не позволено нарушать, хоть ты кто есть, какая ни на есть дамочка.
И вот уже вдвоем с напряженным, но по-хорошему взволнованным Рамбургером они деликатно застучали ботинками в упругую, обитую черной искусственной кожей дверь разведенной Сони Игнатович, потому что кнопка звонка у нее не работала, как ее ни утапливали пострадавшие визитеры. Той самой Сони, которая, хрупкая как лилия, служила в филармонии, а по вечерам часто пела в ресторане «Саяны», опершись в лучшем своем платье с блестками о черный рояль и чаруя публику волшебными пассажами своего колоратурного голоса… Того самого черного рояля, за которым сидел в черном костюме и черном галстуке-бабочке ее аккомпаниатор с набриолиненным пробором некогда пышной прически. Тот самый известный всем городским пьяницам Мирон, некогда отсидевший с 1949 года восемь лет за исполнение частушки следующего содержания и по этому случаю навсегда прикипевший сердцем к Сибири:
Сам не видел, врать не стану. Но мужик рассказывал — Джугашвили с мавзолея Людям буй показывал.
Добрый старый Мирон, который совершенно не обижался, когда дети пели ему на улице:
Как у нашего Мирона На … сидит ворона. Как ворона запоет, У Мирона … встает.
— Это — ужасные, звероподобные люди. Хамские, непорядочные, плохого воспитания. Я их сколько раз умоляла, а они лишь хохочут да говорят сальности, — заплакала красавица, одной рукой доверчиво цепляясь за Рамбургера, а другой, окольцованной перстнями и кольцами, указывая на ходуном ходящий и одновременно протекающий потолок. — Не хотите ли кофе, — внезапно предложила она.
— За мной, товарищи! — не спасовал и тут перед жизненными трудностями Н.Н. Фетисов. — Сейчас им будет кофе, какава с чаем, — процитировал он смешную реплику из модной тогда и всегда кинокомедии «Бриллиантовая рука».
И лихо скакнул, сопровождаемый певицей и ученым на четвертый этаж, откуда разливались подобно бурному потоку надсадные и визгливые звуки русской гармоники.
— А я вот щас как засарачу тебе по харе, чтоб ты на меня бочку с паром, падла, не катил, — сказал Н.Н. Фетисову, отдуваясь и икая, могучий слесарь-сантехник Сергей Александрович Епрев, который гордился тем, что носит имя и отчество безвременно ушедшего в результате повешения поэта Есенина. Гордыня эта некогда даже привела слесаря в тюрьму по статье 206 УК РСФСР за избиение жены, назвавшей Есенина таким же говнюком, как и ее муж. Однако Епрев не унывал, хотя жена, покуда он сидел, выписала его с жилой площади той коммунальной квартиры в деревянном доме на улице Достоевского угол Засухина, где так недолго длилось их супружеское счастье.
— А ну, прими руки! Совсем распоясались, понимаешь! Снова на нары захотел? — истошно взвыл Н.Н. Фетисов, шагнув вперед от оробевших Сони и Ивана Иваныча, которые уже взялись за руки. Дело в том, что они конечно же поженились вскорости, и брак этот не распался даже тогда, когда Иван Иваныча посадили в самом начале XXI века по сляпанному обвинению, именуемому шпионажем в пользу Китая. Помните, как прогрессивная общественность боролась тогда, возмущенная этим алогичным, явно несправедливым приговором, письма подписывала? Всякие академики и другие Нобелевские лауреаты убедительно доказывали, что ни за хрен собачий сидит Иван Иваныч, честнейший, талантливый мужик, светлый ум, спасший от перестроечного разорения свой Теплофизический институт. Вышел недавно, слава богу, отсидев из назначенных ЧЕТЫРНАДЦАТИ всего лишь ВОСЬМЕРОЧКУ. Запатентовал там, кстати, на зоне, добрый десяток остроумнейших изобретений, которые могли бы принести пользу родине, если бы она в них действительно нуждалась. Живой пока, слава богу!.. Сонечку вот только жалко, постарела совсем от горя…
— Руки прими!..
— А в чем дело, Сережа дорогой? Кто нам тут мешает новоселию? — прекратили на этот грозный крик пляску среди кухонных водяных луж какие-то мордастые молодые люди, высовывая с кухни 4,1 квадратных метра свои синие морды.
Сонечка побледнела, с надеждой глядя на Рамбургера. Тот решился напрячь мускулы. Лишь Н.Н. Фетисов был тверд.
— Не сметь! — взвизгнул он, отступая. — Жилищный фонд в нетрезвом виде заливаете! Знаете, что за это бывает? За это все бывает!
— Нет, старый деда, нет, что ты! — взволновались молодые люди, высыпая вместе с Епревым на площадку. — Как мы можем, когда сами, будучи специалистами, кого заливать? Ты — выше ищи, да мы с тобой и сами пойдем за компанию, чтоб, если кому надо, хлебало начистить.
— Ну вот — то-то. Это другой разговор, — сказал остывающий Н.Н. Фетисов.
И вот уже все вместе, всем слаженным, дружным коллективом они стали сильно ломиться в квартиру, где я, старый литератор Гдов, тогда жил, временно потеряв жизненные ориентиры перед тем, как собраться, взять себя в руки, ощутить себя частью огромной страны, составлявшей тогда одну шестую земной суши, гражданином, без которого «народ неполный». Ну и появились они, слава богу, спасибо, товарищи, как раз вовремя, потому что я вот именно как раз в тот самый слабый момент собственного существования, поддавшись минутной атеистической меланхолии пессимистического мировоззрения, совершал идеологически неправильный поступок. А именно: приглядывал, как мне ловчее сделать — повеситься на крепком оконном карнизе или наоборот, напустив полную ванну горячей воды, взрезать в последней, подобно коллеге, древнеримскому Петронию, свои постылые вены и тем самым уйти в мир иной, где ничего нет, но ничего и не надо.
Тут-то и подоспела депутация трудящихся. Я сначала сильно удивился, решив на секунду, что «сердце сердцу весть подает» и мои добрые соседи стали гуманными до ясновидения. Но потом мы все вместе во всем быстро разобрались, и все стали молча смотреть на мой потолок пятого этажа железобетонного дома пятиэтажного с плоской крышей. Откуда все лились и лились косые струи.
— А давайте-ка, товарищи, поднимемся, что ли, еще выше. Может, там мы, наконец, найдем ответ на ту загадку, которую нам загадала жизнь? — предложил смышленый Рамбургер, поправляя роговые свои очки и почему-то деликатно откашливаясь.
— Но там же нет ничего, кроме плоской крыши, — возразил я.
— А вдруг есть? — неожиданно твердо возразил Рамбургер.
— Битумные швы там должны быть заизолированы, это точно. А только битумные швы там наверняка уже разошлись, отчего и содит вода в бетон, — сказал Епрев.
Молчала Сонечка, зевали молодые люди.
И мы все вышли через железную лестницу на плоскую крышу. Битумные швы действительно разошлись. Делать было нечего, и мы стали глядеть на небо.
А с неба все хлестали и хлестали косые струи. Небо все было затянуто свинцовыми тучами, и не предвиделось тем тучам ни конца, ни просвета. Мы молчали и ежились.
— Эх, а вот жалко, что у нас нету телескопа, товарищи, — вдруг сказал Н.Н. Фетисов.
— А зачем? — приоткрыла Сонечка свой алый ротик.
— А затем, что мы тогда могли бы наблюдать подлинный, а не мнимый апофеоз прогресса. Стыковку двух космических кораблей — ихнего «Аполло» и нашего «Союза», — важно ответил Н.Н. Фетисов. — Мы бы тогда своими глазами смогли увидеть, как американские космонавты сливаются в объятьях с нашими парнями, которые передают им семена советских деревьев, произрастающих на территории Родины, занимающей одну шестую земной суши, — гордо добавил Н.Н. Фетисов. — Мы бы стали свидетелями того, что мир во всем мире наконец-то перешагнул все границы и скоро действительно всем во всем мире будет счастье, как в той песне.
— Неужели? — удивилась Сонечка и уже совершенно откровенно, практически никого не стесняясь, прижалась к Рамбургеру.
— Ох, и чудак же ты, товарищ Фетисов, мечтатель, — улыбнулся, обнимая ее, этот кандидат, доктор и будущий зек-шпион. — Да ты представляешь, какое для того, о чем ты говоришь, требуется увеличение?
— А это от техники, это от прогресса зависит, — с головой нырнул в спор Н.Н. Фетисов.
— Точняк! Захочут сделать прогресс, так сделают, — поддержал его Епрев, который после перестройки, представьте себе, стал помощником депутата, но недавно погорел на рейдерстве и взятках. Его свита тоже поддержала своего вожака головными поклонами согласия, как в дальнейшем поддерживала его во всем, что только можно и нельзя.
И тут я истерически расхохотался. Все смотрели на меня с изумлением.
— Ты че? Рехнулся? — Епрев повертел корявым пальцем у заросшего виска. Я сразу же посерьезнел.
— Я — нет. Я все думаю, товарищи, куда этот сукин сын прораб делся, который нам такого говна настроил?
— Вовик Лифантьев? Волосатенький? — обрадовалась Сонечка, отстраняясь от Рамбургера. — Я знаю. Они уехали. Я слышала, сам Серж Шиманский из питерской рок-группы «Эзотерический удовлетворитель» позвал их, и они говорили, что временно уезжают в Москву, а потом собираются на постоянное по израильской визе. Противные, меня с собой не взяли. У-у, противные!
— Во дает пацан! — в восторге ахнул Епрев.
А Рамбургер вдруг покраснел и сердито выкрикнул:
— Жаловаться надо, товарищи! Жаловаться на подобное безобразие, потому что отнюдь не те сейчас времена. Ну и что, что он сын самого Лифантьева? Не те, говорю, времена! Он, в конце концов, не Высоцкий, хотя и тоже Владимир Семенович. Да и самому Семену Владимировичу не мешало бы, как коммунисту, хорошенько подумать о том, кого он, в конце концов, вырастил. Предлагаю написать письмо в газету «Правда».
— Правильно! — сказала Сонечка.
— Долбать такую власть надо, — поддержал ее Епрев.
— А начать нужно так: «Дорогая редакция! Как ты думаешь, что легче — дом построить или слюной наплевать на родину?» — предложил Н.Н. Фетисов, который вступил в КПРФ и жив до сих пор, а вот старший Лифантьев умер от инфаркта и не дотянул до новых времен.
Я хотел еще раз истерически расхохотаться, но передумал. У меня что-то вдруг все поплыло перед глазами. Я приложил для ясности к глазам руку козырьком, заглянул в будущее. Горбачев. Один путч, другой. Танки. Свобода. Чечня. Кремль. Дефолт. Свобода. Колбаса. Государственная Дума. Подполковник Путин. Куршевель. Рамбургер в тюрьме. Вовик Лифантьев в Тель-Авиве. Борис Ельцин на Новодевичьем. Свобода, свобода, свобода…
Я приложил для ясности к глазам руку козырьком, заглянул в будущее, да и свалился без чувств.
Самая актуальная из «Рождественских повестей» — это конечно же «Рождественская песнь в прозе», которая будет интересна всем, кто умеет читать книги и считать деньги. Трогательная история некого мистера Эбинизера Скруджа, хищного пассионария из лондонского Сити, который ради карьеры пожертвовал семьей, друзьями, простым человеческим счастьем, — это и притча, и фантастика, и до боли реалистичный рассказ о том, как хороший в общем-то человек превращается…
Начнем с того, что один писатель — не станем уточнять, кто: я, писатель Попов Е.А., или знаменитый персонаж многих других моих рассказов, тоже писатель, но по фамилии Гдов, а скорей всего мы оба — получили заказ сочинить что-нибудь такое современненькое по мотивам Диккенса, еще одного писателя. Издатель ли выступил инициатором такой здравой идеи или жизнь подсказала всем нам сугубую креативность гуманистических сюжетов вечно живого Диккенса — опять же не станем уточнять, не важно это. А что вообще важно в этой нашей дивной и расхристанной современной жизни?
А важно, что жил-был в столичном Кремле один Правитель одной таинственной страны, которая некогда являлась империей от моря до моря, а потом немножко скукожилась за счет Прибалтики и Средней Азии, как использованный презерватив. Но все равно выглядела настолько солидной, что ее даже приняли единогласно в ВТО, хотя по-прежнему слегка побаивались. Потому что вечно в ней что-то случалось: то революция, то перестройка, то террор, то беспредел, то в космос собаку запустят, а вслед за ней человека, то какой-нибудь остров-полуостров себе обратно цап-царапнут. Ну, а как ее было не принять в ВТО? Страна богатая, столетиями ее разворовывали и разворовать до конца так и не смогли, еще много чего в ней оставалось, что плохо иль хорошо лежит, что и на Западе, и на Востоке, и на Севере, и на Юге сгодится.
Кстати, во избежание всем понятных недоразумений сразу же заявляем, что страна это была вовсе не Российская Федерация, а совсем другая, выдуманная мной и Гдовым страна. Поэтому любое ваше умозаключение о сходстве этой существующей лишь на плоской бумаге страны с великой и рельефной Россией является клеветническим, давайте договоримся об этом на берегу, а не в Басманном, Мещанском или Хамовническом судах. Чисто случайным является также и совпадение некоторых жизненных реалий отдельных персонажей этого текста с фактами биографии некоторых наших отечественных пассионариев, особенно если эти энергичные люди имеют возможность засадить в тюрягу кого, насколько и за что хочешь — хоть за покражу нефти у самого себя, хоть за пение в неположенном месте, хоть за шпионаж в пользу Китая и выдачу этой некогда братской стране секретных данных, рассекреченных еще при царе Горохе.
Характерно, что и фамилия у этого Правителя тоже была, как у царя Гороха, какая-то нерусская. Скруджев была его фамилия, хотя звали его, как и нашего президента В.В. Путина, Владимиром. А отчества у него не было, в этой стране отчества ни у кого нет, а то бы мы и отчество назвали, нам с Гдовым бояться нечего, потому что в Российской Федерации, где мы оба живем, после десятилетий гнета советского тоталитаризма теперь вот уж двадцать с лишним лет свобода без берегов, как у буржуазного ученого, ревизиониста Роже Гароди, и зазря у нас никого не сажают. А если кто нефть у самого себя украл, продал в Азию несуществующие секреты или неправильно девушки пели в церковном хоре, то он сам во многом виноват. Ибо забыл простой, вечный российский постулат: жизнь — игра, ближний не спрятался, дальний не виноват.
Так вот, этот самый Скруджев, который жил в Кремле и числился Правителем таинственной страны, был, по мнению многих своих подданных, ужаснейший козел. Умел, умел Володька выжимать соки, рвать жилы, крутить, крутиться, гнобить кого ни попадя в целях осознанной всеми нами необходимости процветания родной сторонушки. Умел и умен был Владимир Скруджев! И не человек это был, а, можно сказать, демиург с холодными руками и горящим, как березовый костер, сердцем, из которого еще никому не удавалось выгрести хотя бы самый малый уголек сострадания. Скрытый, замкнутый, одинокий, как говорится в народе, «себе на уме», он был знаменит своим отрицательным обаянием, и его кривая ухмылка не одну политиканствующую дуру или соответствующего дурака бросала к ногам его пьедестала. Придя во власть довольно молодым, в малиновом пиджаке и гэдээровских полуботинках, он с годами заматерел, окуклился, и душевный холод вкупе со временем сильно приморозил скопческие черты лица его. И даже выбритый кремлевскими брадобреями его сексапильный подбородок, реденькие волосики и кучковатые бровки, казалось, заиндевели от отрицательных температур Володькиной экзистенции.
Даже тепло улыбаясь, он всюду распространял вокруг себя леденящую эту атмосферу, которая превалировала и над Кремлем, и над всей страной даже в летний зной, что, кстати, может быть даже и полезно было этой стране, согласно учению русского философа-реакционера Константина Леонтьева, который предлагал любое гниющее пространство, например российское XIX века, подморозить, да только его никто не послушал.
И зря. Нахлебались уже, сукины дети, не послушавшие Константина Леонтьева, нахлебаетесь и еще!
Впрочем, Владимиру Скруджеву ни мороз был не страшен, ни жара. Скруджева вся эта суета,
Увы, но Скруджев, как и всякий другой великий человек, был одинок. Шли годы, и ведь никто и никогда не останавливал его на улице радостным возгласом: «Да это ты, что ль, Вовка, глазам своим не верю, в рот меня… How are you?[3] Дернем по соточке?»
Более того, вся страна его боялась. Ни один нищий не смел протянуть ему руку за подаянием. Ни один ребенок не решался спросить у него сигарету. Ни разу в жизни ни единая душа не поздравила его с Днем Чекиста, и даже собаки трусили, когда неоднократно подкрадывались к нему, чтобы обоссать, хотя иногда им это все же удавалось сделать, несмотря на усиленно охранявшую его охрану. Говорю же, что все его боялись. Даже мы с Гдовым, если бы жили в этой стране, его бы тоже боялись.
И вы думаете, это огорчало его, что его все боятся? Очень глупо, если вы так думаете. Правитель Скруджев вершил свою жизненную миссию так, что любое искреннее желание сблизиться с ним казалось ему нарочитым и обусловленным лишь его высоким постом в иерархии Государства, а вовсе не его умом, изначальной добротой и другими превосходными человеческими качествами, которые он вынужден был тщательно скрывать, все время думая думушку о доверенной ему народом Родине.
И деньгами своими, которые он, прежде чем уйти «в политику», заработал исключительно честным трудом на золотых приисках и торговле апельсинами, Владимир не кичился тоже. Жил весьма скромно, все в том же Кремле, заняв крохотную каморку прямо за часами Спасской башни, отказавшись от всяких там вилл и других резиденций в пользу социальной справедливости и здорового, аскетического образа жизни. Спал на медвежьей шкуре, добытой им в Уссурийской тайге в порядке самозащиты, и казался самым счастливым человеком на земле. Подробности своей семейной жизни не афишировал, отчего их никто и не знал, мы с Гдовым тоже не знаем. А если и знаем, то никому ничего не скажем. Нам, признаться, его отчего-то жалко иногда бывает до слез, хоть он и наш персонаж всего-навсего в данном контексте и тексте…
…Внезапно в каморке включился скрин-экран, размером три на четыре метра, и Правитель Скруджев получил неприятную возможность созерцать на этом экране прыщавую физиономию своего племянника Борьки-диссидента, рослого кудрявого малого с бараньими глазами навыкат и высшим образованием.
— С наступающими праздниками вас, дядя Вова! Желаю вам хорошенько повеселиться во время тех счастливых дней отдыха, которые мы, оппозиция, вырвали у вашего правящего класса жуликов и воров во имя демократии, — нагло заявил он, приплясывая на легком морозце в окружении каких-то не то ряженых, не то полоумных молодых людей в грубых солдатских башмаках и разноцветных масках с узкими прорезями для глаз…
— Пошел в жопу, — коротко отозвался Скруджев, который знал Борьку с той поры, когда тот еще сидел на горшке, а Скруджев уже в Государственной Думе.
— Зачем же сразу в жопу, — обиделся Борька. — Вот вечно вы, дядюшка, так, а у меня между тем есть к вам разговор важного государственного значения…
— Вздор! Чепуха! Как вам ловчее бабки пилить — вот они все эти ваши «государственные разговоры», — проворчал Скруджев, выключая скрин-экран.
Немного помедлил и снова включил это чудесное изобретение отечественных ученых и производственников.
На экране вдруг нарисовался унылый малый, хлопающий ресницами и с преувеличенным вниманием, высунув от усердия язык, вглядывающийся в глубину айфона ли айпада — мы с писателем Гдовым плохо разбираемся в этой новой навороченной электронике. По тоже совершенно случайному совпадению его звали Дмитрием, как и нынешнего российского премьер-министра Медведева Д.А.
Правитель некоторое время внимательно, незамеченный, следил за ним и лишь потом спросил вкрадчиво:
— Ты, Митя, совсем дурной, что ли, на голову стал, после того как я пообещал, что когда-нибудь назначу тебя своим преемником?
— Это почему? — обиделся тот, кого он назвал Митей, убрав язык на место.
— По кочану и тьфу! — рассердился Скруджев. — Ты зачем, чихнот, разрешил Борьке со мной соединиться?
— Во-первых, выбирайте выражения, я — государственное лицо и полноправный член правящего тандема, — вспыхнул «преемник». — А во-вторых, он действительно звонил по делу…
— Яйцо ты, а не лицо, — скривился Скруджев.
— …и для начала хотел поблагодарить вас за то, что вы не наложили вето на проведенный им через Думу закон о том, что теперь в новогодние праздники страна всегда будет не работать ровно десять дней, и каждый житель ее теперь вечно будет получать на Рождество жареного гуся.
— Постой-постой, как это «проведенный им», когда его из Думы давным-давно выперли?
— У Бориса длинные руки, — многозначительно сказал Дмитрий и вдруг неожиданно не удержался от фрондерства: — И во многом руки эти — конструктивные, а мысли отражают чаяния народные…
— Выгнать и тебя, что ли, на фиг? — глядя на него, вслух раздумывал Скруджев. — Да уж больно ты честен, хоть и глуп. Пшел и ты домой есть гуся! С Новым годом, с Новым счастьем! Привет семье!
— А нельзя ли нам после Нового года немножко прибавить демократии? — вдруг неожиданно для Скруджева попросил его собеседник. — А то все кому не лень про нас говорят, что мы скоро будем как Северная Корея.
Но лишь потемневший экран был ему ответом.
Однако Митя не загрустил. Он пока еще был молод и полагал, что мы все когда-нибудь увидим, как Чехов, небо в алмазах.
А мы его и увидим. Как Чехов. Разве кто-то в этом сомневается?
— Вздор! Чепуха! — снова повторил Скруджев, оставшись в одиночестве. — Хватит, как говорится, сопли жевать. Им ведь чем больше делаешь хорошего, тем больше получаешь от них кусков дерьма, от этих бандерлогов. Гусей жрать, винище трескать, десять дней ни хрена не делать, и чтоб им еще зарплату повысили «до пристойного европейского уровня»! Европейцы гребаные! Ну, почему, почему же такое случилось, что в нашей стране, которая некогда являлась империей от моря до моря да и теперь насчитывает более двадцати четырех миллионов жителей, имеется лишь один честно работающий человек, и этот человек я? Все остальные в большей или меньшей степени ворье, коррупционеры, стяжатели, развратники, в лучшем случае — дураки. Вот будут все эти дни сидеть и пялиться в свой «зомбоящик», где мною специально для них разрешены на эти дни умеренные пошлость и бездуховность, лишь время от времени перемежаемые проповедями святейшего пастыря о. Станислава Кундяева, бывшего поэта, да исполнением Государственного гимна на его слова восемь раз в сутки. Кундяев, между прочим, тоже хорош батюшка, мля! Опять в какой-то скандал влип — не то с золотыми часами, не то с паленой водкой. С кем только не приходится работать! Но об этом позже, позже! Или никогда. Утро вечера мудренее!
И он, как Наполеон в шинель, завернулся в медвежью шкуру, собираясь предаться Морфею.
А в это время на улицах столицы было диво как хорошо! И вовсе даже не все люди «трескали винище», неправда это! Многие граждане катались на коньках, сочиняли к новогоднему застолью стихи и шарады, дамы прогуливали собачек, мужчины несли на себе груз новогодних елок, «шестидесятники» во предвкушении обильного ужина мурлыкали себе под нос песню своей юности «Возьмемся за руки, друзья», дети помогали им переходить через дорогу и получать пенсию в банкомате…
— Вздор! Чепуха! — снова бормотнул Скруджев, засыпая, но внезапно насторожился.
Ибо все пространство каморки вдруг запульсировало, зафосфоресцировало, заискрилось, и на Скруджева вдруг уставилась густобородая — мы бы сказали рожа, если бы это не было всему миру до боли и рези в глазах знакомое лицо, в котором Скруджев тут же признал стесанные черты основателя некогда самого правильного в мире учения, которое молодой и старый Скруджев изучал всю жизнь да так и не понял, о чем там, собственно, идет речь, в этих мудреных книгах Карла Маркса.
Волосы «Марксовой» бороды странно шевелились, цвет лица у призрака был тускло-зелен, а широко раскрытые глаза смотрели совершенно неподвижно, хотя один из них ухитрялся при этом лукаво подмигивать Скруджеву. Который, как мы это сейчас увидим, был вовсе не из робкого десятка.
— Фули надо? — прямо спросил он классика, пытаясь унять внезапно охватившую его нервную дрожь.
— Чтоб ты не повторял моих ошибок, — медленно и гнусаво заговорил пришелец. — Я тоже думал, что самый умный и честный на свете, а оказалось все совсем наоборот.
— В каком это смысле «наоборот»? — насторожился Скруджев.
— А в таком, что я — мошенник, а не основатель самого правильного в мире учения. Помнишь, как я машинально ответил дочурке, когда она, ознакомившись с моими мыслями о классовой борьбе пролетариата, вдруг зарыдала: «Папа! Папочка! Но ведь тогда у нас не будет никакого богатства, и меня никто не возьмет замуж!» А я ей цинично ответил: «Не плачь, дитя! На наш век прибавочной стоимости хватит, а дальше хоть трава не расти». Потом я горько корил себя за эти слова, особенно когда узнал, что революция вопреки моим прогнозам грянула в самой дикой европейской империи. Но было уже поздно, и я отстал от паровоза современности. Смотри, как бы и ты от жизни безвозвратно не отстал. Ведь за свою самонадеянность и самодеятельность я теперь сильно мучаюсь на том свете, хуже, чем при Сталине зеки мучились на Колыме. Ну вот, например, вместо того, чтобы отдыхать в койке, вынужден шататься по белу свету, окормляя новой критикой глупого разума таких вот, как ты, стихийных приверженцев моего учения, от которого они отказались только на словах. Как, впрочем, только формально отказались и от безумных идей моего нерадивого ученика Володьки Ленина. Да ты, я вижу, не веришь мне?
— С чего бы это я должен верить именно вам, когда я вообще никому не верю?
— Ах ты, раб своих латентных пороков и страстей, выдающий себя за честнягу! — вдруг возопил призрак. Да так неистово и жутко, что Скруджев начал понимать — шутки скорей всего кончились.
— Ну и чего сразу так-то уж орать, — примирительно высказался он. — Если вам угодно, давайте о деле говорить.
— О каком таком деле, когда швах твое дело! — снова возопил призрак. — И если ты мне не веришь, то, чтобы тебя убедить, на смену мне явятся еще два Духа…
— А что это вы так обо мне хлопочете? — не выдержав, поинтересовался Скруджев.
— Да потому, что мне пообещали — если я хотя бы одного начальника хотя бы одной страны приведу в разум и избавлю от завиральных комплексов, глупости и наглости, то меня на том свете переведут со строгача в адколонию-поселение, а оттуда уж недалеко и до условно-досрочного адского освобождения…
— Это что же, значит, вы с той поры, как померли, еще никому из власть имущих помочь не смогли? — якобы посочувствовал Скруджев, и это привело призрака в уже совершенно окончательную ярость.
— Ты острить-то кончай, остряк-самоучка, — с обильным употреблением ненормативной лексики, как-то даже по-песьи взвыл он, закатывая глаза, и пена желтого цвета появилась на его губах. — Если ты сейчас же не одумаешься, не бросишь свои бредни, не повернешься лицом к трудовому народу, то тебя ждет вот что…
Рожа «Маркса» последний раз мелькнула и исчезла. Скрин-экран внезапно разросся до неведомых пределов, и Скруджев вдруг воочию увидел, как выглядит ТОТ СВЕТ, вернее, та его часть, где наказывают и перевоспитывают грешников.
И мне, и Гдову пока что не разрешено художественно и достоверно описать то, что мы вместе со Скруджевым узрели на этом экране. Да и не понять нас могут, обвинив в порнографии, педофилии, кощунстве и смаковании жестокостей, ибо нечистая потусторонняя сила зверски издевалась там над бедными грешниками, среди которых и мы, и вы, читатель, обнаружили бы множество знакомых медийных лиц из мира бизнеса, политики, культуры, просвещения и спорта. Мерзко там было до того, что всякие изображения ада художниками Брейгелем, Гойей и Босхом непременно показались бы вам целомудренными мазками, если бы вы тоже стали свидетелями того, что творилось на этом скрин-экране! Во все дыры там кого надо и не надо употребляли, истязали с особой жестокостью, сладострастием и цинизмом. Садомазохизм там, граждане, расцвел пышным цветком и некрофилия. Ужас!
Скруджев как повалился на медвежью шкуру, так и потерял тут же сознание.
Очнулся он от того, что чья-то грубая нога дала ему сильного пинка под зад. Владимир подскочил, как ужаленный, и увидел перед собой странного старичка с лысой башкой и клиновидной бородушкой.
— Проснулись, батенька, — грассируя, как Ленин, сказал он. Скруджев пригляделся и обнаружил, что это вроде как бы сам Владимир Ильич и есть. Или, на худой конец, его Дух.
— Может, перейдем на «ты», — упавшим голосом предложил он.
— Не достоин, — смиренным, но ехидным голосом ответствовал ему условный Ленин. — Я ж, как известно, Россию сгубил, зато вы у нас теперь все в шоколаде: страну с колен подняли своим примером имманентной честности и перманентной одухотворенности. Все в белом таком, а я для вас дерьмо и фофан обтруханный, как про меня пишут ваши буржуазные газеты-интернеты.
Скруджев как можно почтительнее заверил Духа, что, в отличие от многих своих соотечественников, относится к Ленину с прежней теплотой и даже в какой-то степени считает себя его последователем. Затем он позволил себе осведомиться, что привело покойного Вождя в эти кремлевские чертоги.
— Забота о твоем благе, говнюк, — сурово ответствовал Дух.
— Я, собственно, и так неплохо живу, — попытался было отбояриться Скруджев.
— …и о благе вверенной тебе Господом страны! — страшно, как с трибуны, выкрикнуло это внеземное лысое существо.
— Вот уж не знал, что вы теперь стали такой религиозный, Владимир Ильич, — хотел было съязвить Скруджев, но осекся. Дух каким-то, можно сказать, ментовским приемом крепко подцепил его за локоть, и оба они, успешно пройдя сквозь стены, вдруг оказались в каком-то странно знакомом Скруджеву пространстве.
— Боже милостивый! — вдруг осенило Скруджева, и он всплеснул руками, озираясь по сторонам. — Да ведь я здесь вырос! На этой улице подростком гонял по крышам голубей. Вот старая водокачка, она уж обвалилась. А вот и гастроном номер пятнадцать, где я впервые выпил портвейну «Кавказ». А в этом парадном мне впервые удалось поцеловаться.
— А это что или, вернее, кто? Кто этот бедный, плохо одетый мальчик из простой семьи? — спросил Дух.
И ввел Скруджева в слабоосвещенную комнатушку коммунальной квартиры, где за столом какой-то бледнолицый вихрастый паренек читал книгу советского писателя Вадима Кожевникова «Щит и меч».
Скруджев замер.
— Тебе нравится эта книга, братец? — вдруг услышал он нежный девичий голос.
— Да, я хотел бы быть похожим на ее героя, советского разведчика Александра Белова, ставшего по приказу Родины гауптштурмфюрером СС, — тихо ответил подросток.
И Скруджев, тоже присев за стол, вдруг нечаянно заплакал, узнав в этом бедном, но пытливом ребенке самого себя, каким он был когда-то. Все, все увиденное теперь находило отклик в медленно оттаивающем сердце Скруджева.
— Вспомни, вспомни, вспомни ты, как тебя мать любила, — шептал Дух. — Как отец играл с тобой в шашки. Как твоя сестра верила в тебя и твою будущность, купив тебе у фарцовщиков джинсы «Ли», чтобы ты выглядел не хуже своих богатых одноклассников…
Скруджев уже рыдал навзрыд.
— Хрупкое создание была твоя сестра. Казалось, самое легкое дуновение Судьбы может ее погубить, но именно она сделала тебя человеком и Правителем, — вполголоса сказал тоже не на шутку растроганный «Ленин».
— Да. Да. Да, — только и смог однозвучно подтвердить Скруджев.
— Но вот смотри, пидарас! — вдруг снова посуровел его собеседник. — Сестра твоя скончалась раньше времени, а ты, сука, совсем не принимал участия в воспитании своего племянника Борьки, отчего тот, любя тебя, имея золотое сердце, стал тем не менее диссидентом, ведя за собой массы других несогласных. И в этом виноват ты! Ты! Вернее, гордыня твоя! Возомнил о себе хрен знает что! Оторвался от народа! Опомнись, пока не поздно! Я вот тоже оторвался тогда от народа, а когда сделал попытку вновь приблизиться к нему, объявив НЭП, меня тут же и зарезали.
— Вас зарезали? А многие считают, что вы умерли от необратимых мозговых изменений, связанных с венерическими заболеваниями. — Скруджев от удивления даже перестал плакать.
— Зарезали, зарезали, — отводя глаза, подтвердил Дух. — И пусть моя история послужит для тебя хорошим жизненным уроком.
— Но позвольте, при чем здесь ваша история, когда я позиционирую себя как антикоммуниста и выступаю под лозунгом «православие, демодержавие, народность»? Не верите мне, спросите хоть у пастыря о. Станислава…
— С твоего Кундяя тоже спросится, но не мной, — ответил Дух. — Твой подельник в другом месте ответ держать будет.
— Да как ты смеешь так выражаться, свинья! «Подельник»… «Ответ держать», — вскипел было Скруджев, тоже переходя на «ты».
Однако безмерное слабоволие внезапно овладело им, и он в ту же секунду вновь обнаружил себя в своей кремлевской каморке, все на той же медвежьей шкуре.
Скруджев спал и не видел снов. А «Ленин» еще походил немного, в задумчивости поглядывая на него, после чего еле слышно прошептал:
— Верю в тебя, парень! Верю, что все у тебя получится.
Люди, которые изображают из себя мачо и альфа-самцов, всегда кичатся тем, что им сам черт не брат, и они, дескать, способны на все — от игры в орлянку до взрыва домов с живыми людьми. Скруджев был гораздо умнее таких типчиков, но и он проснулся на следующий день, ощущая в себе какую-то особенную уверенность, лихость и готовность встретиться, с Божьей помощью, хоть с самим сатаной.
Новый визитер явился к нему в образе некоего низкорослого кавказца с порочным рябым лицом и жесткими волосами. Одет он был в какой-то гнусного защитного цвета френчик новенький и мягкие сапожки со скрипом.
— Товарищ Сталин, что ли? — недружелюбно спросил его Скруджев.
— Сталин не Сталин, а вопросы к тебе имею, как партиец к партийцу, — уклонился очередной незваный гость от ответа.
— Мы с тобой в твоей партии, как на одном гектаре, никогда рядом не располагались, — продолжал грубить Скруджев.
— Обижаешь, кацо, — покачал головой кавказец. — Я ведь тоже уже не тот тиран, каковым был в прежней жизни, и сейчас сумею доказать тебе это. А партия, кстати, в нашей стране была, есть и будет всегда одна, как бы она ни называлась.
Скруджев и сам не заметил, как они оказались уже не в Кремле, а в типичной городской квартире, где на стене висел портрет Че Гевары, под которым сидели в вольных позах строгие юноши и девушки, украшенные белыми ленточками.
— Видал революционеров? — спросил «Сталин», закуривая вместо трубки сигарету.
— Вздор! Чепуха! Это мой племянник Борька-диссидент со своей ничтожной кодлой, изрядная, я думаю, компания бездельников, мерзавцев и прохвостов, — ответил Скруджев.
— Да? А я хочу привести тебя в чувство: мерзавцы и прохвосты — это как раз те, которые льстят тебе в лицо, а за спиной клевещут, будто ты весь нашпигован ботоксом, имеешь механическую ногу и любовницу-циркачку. Эти ребята пока что открыты, как среднерусская равнина, но ведь их твои дураки тоже могут довести до того, что они самоорганизуются в «руку миллионопалую, сжатую в один громящий кулак».
— Товарищи, товарищи, — продолжал между тем племянник Скруджева. — И все-таки, товарищи, я вынужден остудить ваши горячие головы. Да, мой дядя послал меня в жопу, когда я хотел предложить ему сотрудничество с нами, но ведь указ о том, чтобы мы, весь народ, гуляли десять дней, он все-таки со скрипом, но подписал. Значит, рано ставить на нем крест.
— Ну, крест это он сам поставит на могилу нашей демократии вместе со своими попами, силовиками, олигархами, шестерками и другой сволочью. Да он и сам мразь, — перебил оратора какой-то стриженный налысо паренек с портретом Троцкого на красной майке.
— Не сметь! — вдруг тоненько выкрикнул Борька. — Не сметь так говорить про честного человека, хоть он и скотина первостатейная! Вы нехристи, что ли, или сепаратисты, что так поливаете гражданина, которому в тяжелую годину Верховным Пьяницей было доверено управление страной? Забыли, что ли, надпись в американских салунах Дикого Запада — «В музыканта не стрелять, играет как умеет»…
— «Защитил, защитил племяш…» — Скруджев всхлипнул, и предательская слеза скатилась по его щеке. А деликатный «Сталин» сделал вид, что этого не заметил.
— …Он просто немного потерялся в этой жизни, — продолжал оратор. — Как Мальчик-с-пальчик, которого бросили в темном лесу жестокие родственники…
— …Маркс, Ленин, Сталин, Гитлер и Мао Цзедун, — тут же добавил развязный троцкист.
— Ты, товарищ, пьян, непотребен и, как видно, совершенно не хочешь счастья родной сторонушке, зациклившись на своей перманентной революции, — вспыхнул Борис. — А мы пойдем другим путем, и дядя Володя, если он не совсем против нас, тоже когда-нибудь будет с нами. Поэтому я предлагаю выпить за плюрализм и… за моего дорогого дядю. Ведь режим, им установленный, ему тоже не впрок. Этот режим и людям не приносит добра, и ему не доставляет радости. Однако я ему не судья. В нашей стране и так судей больше, чем нормальных людей…
— А может, ты прокурор, стукач или провокатор? — вдруг неожиданно осведомился у Бориса его оппонент, и тут такое началось…
Чего Скруджев, к счастью, уже не увидел. Он сделал так, как приказал ему его потусторонний спутник. То есть сел ему на плечи, и оба они вылетели во внезапно распахнувшееся окно, которое тут же само собой захлопнулось с треском, заглушив тем самым непотребные звуки идейной политической потасовки.
И вновь оказались они в Кремле. Скруджев понял, что наступает время прощанья.
— И еще, этих своих сидельцев типа «политических» выпусти, Володя, — вдруг неожиданно сказал «Сталин». — И физика типа Валентина Данилова, якобы шпиона, тоже выпусти. И еще кое-кого по мелочи. Ребята зря сидят. От них тебе теперь уже никакого вреда нет. И без них у тебя кругом все твое, а с ними — проблем куча.
— Каких таких «политических», какого Данилова? — удивился Скруджев. — Я, дорогой Иосиф Виссарионович, впервые слышу эту фамилию.
— Не надо физдеть, дорогой! — остановил его «Сталин». — Ты в отличие от меня зону пока не топтал, так вот представь, что Данилов уже отсидел восемь лет, а восемь умножить на триста шестьдесят пять будет две тысячи девятьсот двадцать. То есть около трех тысяч дней и ночей хороший человек провел на шконке, или как там она у вас теперь называется.
— И это ты мне говоришь, который двадцать миллионов людей ни за что ни про что истребил? — взъярился Скруджев. — Ты демагогию-то свою кончай, а то будто я тебя не знаю! Тебя, кровавого пахана, весь мир знает, черта нерусского!
— Не демагогия это, Володя, а выстраданная мною необходимость гуманизма, — грустно улыбнулся «Сталин». — Ведь я тоже, как и ты, в детстве человеком был, в семинарии учился, маму любил, хачапури кушал, а потом сам знаешь, во что превратился. Не повторяй же, дружок, промахов своих предшественников, как бы ты к нам ни относился. Мы-то, конечно, с твоим тезкой Володей и бородатым Карлушей уже исправились, исправились окончательно, но, как видишь, только после своей физической смерти. А это, знаешь ли, так осложняет загробную жизнь, скажу тебе, кацо, как родному. Ты правильно цифру назвал — двадцать миллионов, и каждый из этих двадцати миллионов перед моими глазами каждую ночь. И еще я тебе скажу, что силой и фанаберией ты ничего не добьешься, а доброта и толерантность делают чудеса. И сам спасешься, и народ свой спасешь — от смуты и беззакония. Ты хочешь спастись? Хочешь спасти свой народ?
И случилось чудо.
— Да, хочу, Иосиф Виссарионович! Помогите и мне исправиться! — Скруджев простер руки в последней мольбе, но вдруг заметил, что никакого Духа рядом уже нет.
Скруджев так горел желанием осуществить свое доброе намерение и так был взволнован, что совершенно случайно вдруг снова нажал кнопку скрин-экрана. К своему удивлению, он вдруг снова увидел за служебным столом своего преемника.
— А что, Митя, разве праздники уже кончились? — спросил он.
— То есть как так уже? Почему уже, когда праздники еще не начинались? — удивился Дмитрий.
— А какое сегодня число?
— Странный вопрос! То же самое, что было с утра. Тридцать первое декабря.
— Все еще тридцать первое? Ну, слава богу! — И Скруджеву вдруг стало легко и радостно, как будто бы какой-то неведомый горний свет вдруг осветил самые темные уголки его души.
— Как ты думаешь, мы успеем? — нарочито строго спросил он, скрывая за такой внешней свирепостью это свое новое мировосприятие.
— Что «успеем»? — испугался преемник.
— Немножко, как ты выразился, «прибавить демократии», — расхохотался Скруджев, весьма довольный этим интонационным розыгрышем. — И не после Нового года прибавить, а в самое ближайшее время, прямо сейчас, точнее — навсегда. Записывай, первым делом мы освобождаем узников типа «политических» и Данилова. Потом назначаем Правителем страны тебя. А я снова занимаю твой пост премьер-министра…
«Рехнулся все-таки, шеф», — безнадежно подумал Дмитрий, но не поверил своим ушам, когда услышал:
— И ровно в двенадцать, под бой Кремлевских курантов я озвучу все эти свои решения. И еще — как ты думаешь, куда лучше бросить Борьку — на культуру, внутреннюю политику или на молодежь? Боюсь, вице-премьером ему быть все-таки пока рановато.
— А что будем делать с гражданином Кундяевым, бывшим поэтом? — не удержался Дмитрий.
— А вот о. Станислава ты не трожь. Это не нашего с тобой уровня вопрос, — твердо ответил Скруджев.
И он уж больше никогда не водил компании с Духами и не встречал на своем жизненном пути Карла Маркса, Ленина, Сталина.
И он стал с того памятного предновогоднего дня
Ах, если бы и про нас могли бы сказать то же самое! Про всех нас — про меня, писателя Попова Е.А., про знаменитого персонажа многих других моих рассказов, тоже писателя, но по фамилии Гдов, про вас, прилежный читатель, добравшийся до конца этого текста.
Но вряд ли кто будет столь щедр, чтобы так отзываться о нас. Поэтому нам остается лишь повторить вслед за великим Чарльзом Диккенсом: «Да осенит нас всех Господь Бог своей милостью». На этом и нашей «Рождественской песне» конец, а кто нас слушал — молодец.
Осенит?
Когда упадет Пизанская башня
Он был дальновиден.
В законах борьбы умудрен,
наследников многих
на шаре земном он оставил.
Мне чудится –
будто поставлен в гробу телефон.
Кому-то опять
сообщает свои указания
Сталин.
Куда еще тянется провод
из гроба того?
Нет, Сталин не умер.
Считает он смерть поправимостью.
Мы вынесли
из Мавзолея его, его,
но как из наследников Сталина
Сталина вынести?
Писатель Гдов стоял под самой Пизанской башней, совершенно не боясь, что она упадет ему на голову. Поздно ему было чего-либо бояться. Кто всю свою сознательную и бессознательную жизнь прожил сначала в СССР, а потом в Российской Федерации, уже практически ничего не боится, даже Пизанской башни, которая — и это ясно всем — рано или поздно, а на кого-нибудь все-таки упадет, вот увидите.
Ведь не случайно же Пизанская башня — самое главное место встречи в вещном мире идиотов всех стран. Как мух на сахар тянет глупых международных обывателей сюда, на Площадь Чудес, Пьяцца деи Мираколи, под эту падающую с XII века фаллосообразную хреновину. Интернационал идиотов. Распивают «Кока-колу», устроившись задницами на огороженной красными флажками зеленой травушке. Вежливо улыбаются, фоткаются, как трахаются, на фоне архитектурной этой дубины. Изобрели для любительских фотосъемок незамысловатую шутку — поддерживать на фотоснимке якобы падающую башню двумя руками. Мещане, дети разных народов. Интернационал мещан. Эх, дубинушка, ухнем! Мирные все такие, благостные. Японцы начисто забыли, как зверствовали во время Второй мировой войны на оккупированных территориях, американцы — что сбросили на них атомную бомбу. Англичане выдали в 1945 году на съедение хищному животному по кличке Сталин казаков и белоэмигрантов, русские виноваты хотя бы в том, что дружно убили своего царя и вот уже почти сто лет терпят на своей земле коммунистов, гэбэшников и всякую другую сволочь, унаследовавшую подлые обычаи красных прародителей нынешнего бардака и беспредела. У французов недолго музыка играла, пустили в свою прекрасную — «о-ля-ля» — страну фашиста Гитлера, работали на его военных заводах. Сами немцы до сих пор очухаться не могут от непонимания того, как так случилось, что они в одночасье одичали и озверели. Индийцы боролись-боролись за независимость, а получив ее, тут же наплевали на заветы Махатмы Ганди. Пакистан атомную бомбу изобрел. Латыши спасли в 1918 суку Ленина и маньяка Дзержинского, доблестно служили в ЧК и ГУЛАГе, поляки подчистили своих евреев, китайцы тоже служили в ЧК, сбросившие цепи колониальной зависимости народы Африки возлюбили автомат Калашникова, айфоны и айпады заменили им прежние ритуальные пляски вокруг костра…
И так далее… «Короче говоря, все хороши. У каждой страны есть свой скелет в шкафу. Негодяи! Предали европейскую цивилизацию! Везде бардак, беспредел, дикость, угнетение, различающиеся лишь процентным соотношением мерзопакости. Но если в Пизе процент говна составляет в нынешние времена 20, к примеру, процентов, то у меня на родине, в РФ, он последние два года явно зашкаливает», — подумал писатель Гдов, стоя под Пизанской башней 6 марта 2013 года…
…А вот 6 марта 1953 писателю Гдову исполнилось ровно 7 лет, 2 месяца и 1 день, когда всей своей огромной, застывшей стране ее власти вдруг сочли нужным траурно сообщить, что вчера вечером, 5 марта 1953-го, в 21:50 по московскому времени наконец-то отмучался и перестал мучить других ее товарищ Сталин. А когда Вождя хоронили 9 марта 1953-го, писателю Гдову стукнуло уж целых 7 лет, 2 месяца и 4 дня. Ведь за эти три дня, прошедшие с момента объявления смерти этого грузиноосетина, до того, как трупу Иосифа местопребыванием определили уже частично занятый его вечно живым коллегой Лениным Мавзолей, писатель Гдов сильно повзрослел, если не сказать больше.
Ибо скорей всего именно эти три дня, которые потрясли страну и мир, оказались главными в его жизни, именно тогда и стал он литератором и латентным антисоветчиком, сохранив подспудную звериную ненависть к коммунизму до самой старости, лысины и седых волос. Ведь писатель Гдов, ребята, до сих пор обладает уникальной способностью мгновенно определить советскую рожу, за какой бы маской она ни пряталась. Западная маска иль восточная, левая, правая, коммунистическая, капиталистическая, космополитическая, почвенная, либеральная — от Гдова, родные мои, не уйдешь, Гдов «совка», как кошка — колбасу, чувствует, как сокол — змею…
6 марта 1953-го Гдов уже умел читать, поэтому известие о смерти главного пахана всея страны его потрясло, но не удивило. Да если б и не умел — о таком эпохальном событии, что Вождь заболел и скоро, видать, окончательно загнется, с утра до ночи бубнило советское радио, представлявшее тогда собой, если кто уже не знает из молодежи, черный картонный круг, висевший на любой квартирной стенке, чаще всего — кухонной. А когда Чейн-Стоксово дыхание вдруг у больного «дядюшки Джо» появилось, опытные люди сразу поняли, что Усатому — крышка…
К марту 1953 года писатель Гдов жил с родителями и бабушкой в городе К., стоящем на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан. В доме номер 35 на улице имени растерзанной озверевшими белогвардейцами в 1918-м профессиональной большевички Ады Лебедевой, которая только этой своей мученической смертью и отметилась в истории, не дотянув до 1937-го и других славных советских годов.
Как, например, ее коллега, Раиса Землячка, потопившая в крови сдавших оружие мальчишек — белых офицеров — красный Крым. Или другие кандидаты в Пантеон советской славы, строительство которого осиротевшее без Сталина правительство намеревалось начать немедленно, о чем и издало соответствующее Постановление тут же после его смерти, живо заботясь о будущем номенклатурных трупов даже в дни и часы всенародной и собственной скорби.
Читателю на заметку: главный ПАНТЕОНЩИК, новопреставленный Джугашвили, кстати, был мистическим соседом Гдова, потому что тоже жил на этой будущей улице Лебедевой, дом номер 23, когда царь выслал его перед Первой мировой войной в Туруханский край, да плохо, видать, сторожил. Думаю, что ссучившийся шляхтич Дзержинский, одессит Ягода, карлик Ежов, Лаврений Палыч Берия в пенсне, поэт Андропов и следующие начальники страны сделали бы это гораздо качественнее, случись что. Ну, а чтобы вы не подумали, будто я по своей вредной застарелой привычке снова погружаюсь в политику, как в дерьмо, сообщу заодно нечто полезное в смысле обогащения читателей знаниями. Что при Сталине и царе улица Лебедевой именовалась Малокачинской, по названию протекавшей в этой округе мутной и грязной речки, впадающей в реку Е., и знаменита была эта улица вовсе не идеологией, а своей энергичной шпаной, про которую народ даже сложил песни не хуже, чем советские поэты и композиторы — про Сталина, Ленина, царя или какую иную власть.
Вечер наступает. Блатной идет домой. А качинская шпанка Кричит: «Блатной, постой!»
И еще всем на заметку, а то что-то память у многих стала короткая: Сибирь вообще — и до сих пор, несмотря ни на что — сгусток энергии, обладающий загадочным магнетическим полем, попав в которое ЛЮБОЙ человек рано или поздно становится сибиряком. И разве не Сибирь спасла Россию от Гитлера в декабре 1941-го? Конечно же Сибирь, не Сталин же, если говорить с полной ответственностью за свои слова. Спасла, да, спасла. А чем Россия ей за это отплатила? Вот что пишет очевидец, журналист Юрий Панков о буднях города, некогда вдохновившего автора эпиграфа к этому рассказу на создание поэмы «Братская ГЭС»:
«Над городом периодически ревет сирена, как во время войны. Этим информируют, что Братский лесоперерабатывающий комбинат (БЛПК) начинает выброс отходов. Через трубу, тупо — прямо в небо. Комбинат находится практически в центре города. Дым валит постоянно, но когда раздается сирена, жуткий вой, начинается выброс какой-то реальной химии, и граждане сразу закрывают окна, зажимают носы и все остальное. Вонь дикая. Идет волнами. Разит хуже, чем в общественном сортире. Чем-то блевотно-кислым. Очень грустно, когда это зловонье накрывает город в светлый праздник 1 сентября, День знаний. Детки в белых рубашечках и бантиках с цветами ходят по вонючим улицам города-помойки. С другой стороны города находится БрАз — Братский алюминиевый завод. Оттуда просто постоянно валит густой дым, как из какой-нибудь ТЭЦ. И все — на город. С третьей стороны — Братская ГЭС. Там ничего не происходит. Но оттуда постоянно ждут какого-нибудь кошмара, типа того, который случился год назад на Саяно-Шушенской станции. С четвертой стороны — т. н. Братское море».
«Адалебедеватридцатьпятьквартирачетыре», — на всю жизнь запомнил ребенок Гдов, который осенью того же 1953-го был принят в первый класс начальной школы № 1, носившей славное имя главного уроженца города К. Василия Сурикова. Где, как отличник учебы, сидел за партой, за которой якобы сидел сам этот очень хороший художник, родственник Никиты Михалкова (по материнской линии).
А вот Гера Оленых, качинский малолетний пахан в третьем поколении, сидел во время переменок на корточках над очком деревянного школьного сортира. Курил, харкал, шутил с соседями, к восторгу своих телохранителей — братьев Адикитопуло, что родом были из ссыльных греков, проживавших на улице Лебедевой вместе с другими «детьми разных народов» — русскими, поляками, латышами, немцами, татарами, эстонцами, финнами, китайцами, молдаванами, украинцами, невесть как и когда оказавшимися на этой улице. Где даже один АФРОАЗИАТЕЦ тогда жил, когда их и в Москве-то были считаные единицы вроде Поля Робсона и Джеймса Паттерсона. Такая же пьянь и рвань в телогрейке и кирзачах был этот негр по прозвищу «дядя Джэка копченый», как и многие другие его соседи, друзья.
— У тебя в носу есть волосы? У меня — на жопе. Давай их вместе свяжем, — всего лишь шутил Гера, мальчик «из простых».
А Гдов был «из интеллигенции», хоть и «на босу ногу», как саркастически характеризовали этот слой советских людей тогдашние «простые», то есть граждане РФ, не имеющие среднего или высшего образования и пребывавшие по этому случаю на черных работах, на самом низу социальной лестницы. Но Гдова — упаси Бог — чтобы кто в школе тронул, ведь он тоже был свой, качинский, хоть и отличник. Так закалялась сталь.
Услышав 6 марта 1953-го от плачущего диктора Левитана о смерти Вождя, Гдов посуровел и сначала не знал, что делать. Но дело вскоре нашлось, ведь дни 5–9 марта запомнились тем, кто еще жив, вообще всеобщими массовыми стенаниями, рыданиями, воплями, плачами и заклинаниями. Матушка Гдова, непрерывно рыдая, нарезала днем 6 марта 1953-го из цветочного горшка изрядное количество ветвистых прядей растения «аспарагус», которое лишь с большой натяжкой можно было бы поименовать цветком. А настоящих цветов в Сибири марта 1953-го тогда еще не водилось, не то что сейчас. В Сибири тогда настоящие цветы появлялись только летом. В тайге — жарки, саранки, на грядках — астры, розы. Никакой голландской привознятины тогда еще не существовало. В лучшем случае все было как в арии цветочницы из забытой советской оперетты:
Ветерок приятно гладит волосы. У меня в корзине гладиолусы. Их доставил самолет из Ялты, Для того чтоб для любимой взял ты.
Матушка и велела будущему антисоветчику Гдову снести такие «цветы» соседу Сталину, в музей его имени, открытый на улице Лебедевой еще при жизни покойника в доме конечно же номер 23.
В этом музее Гдов бывал неоднократно, с сеткой-авоськой, по пути в очередь за хлебом в магазин № 15, что существовал тогда на углу улиц Сурикова и Лебедевой, В этом музее мальчику нравилось все — перманентное отсутствие наплыва посетителей, красный флаг, расшитые бисером унтайки ссыльного, его знаменитая трубка, про которую Гдов знал стих, усвоенный им в еще более раннем детстве, в детском саду, от которого (детства да и детсада тоже) осталась лишь фотография, где набычившийся ребенок сидит в окружении других таких же детей. Под портретом Вождя.
Курит трубку деда Сталин, А кисета-то и нет. Мы сошьем ему на память Замечательный кисет.
А в особенности ему нравилась картина, где было изображено, как одинокий Сталин гребет в лодке по реке Е. в непогоду против течения, а на него с берега смотрят восхищенные СИБИРЯКИ, граждане тюрьмы народов, которую он вскоре так же победит, как и речную непогоду. Хорошая картина. Многие хотели бы иметь ее у себя дома. Но вот только хрен им! Уж нету той картины. Как нет и музея Сталина, преобразованного в начале шестидесятых местными хрущевскими шестерками в музей РСДРП (б), а потом канувшего незнамо куда. Как и все кануло или канет незнамо куда, хочется нам этого или наоборот.
Стоя под Пизанской башней, Гдов размышлял о том, что в современной России выгрести против течения на реке Е. в непогоду смог бы только Президент РФ В.В. Путин, потому, что всю жизнь занимался в КГБ спортом. «Д.А. Медведеву, при всем уважении к нему, это, боюсь, было бы сделать слабо́, — мельком подумал Гдов. — Ну, вот еще министр обороны Сергей Кужегетович Шойгу, возможно, сдюжил бы, потому что он — генетический тувинец, взрос на реке Е., выкормлен буйволиным молоком и мясом маралов. Зато нынешний министр культуры, тот самый, который, согласно «диссернету», сплагиатил у доброго десятка других ученых весомую часть своих диссертаций, наверняка элементарно обделался бы со страху там на реке Е., еще не садясь в лодку». Это, замечу я для адептов «басманного правосудия», всего лишь ОЦЕНОЧНОЕ МНЕНИЕ. И вовсе не мое, а писателя Гдова, персонажа, находящегося хоть и под Пизанской башней, но над схваткой. Поэтому просим власти не преследовать писателя Гдова, да и меня, писателя Евг. Попова, автора этого сочинения. «Мы против властей не бунтуем», — как нас давным-давно научил отмазываться Михаил Булгаков, тоже писатель.
В музее тоже все вдруг заплакали, весь персонал, хотя непосредственно перед приходом ребенка Гдова явно пили чай с пряниками, колбасой и вареньем, сильно похоже было на это, лоснились физиономии у музейных лиц женского пола.
Тем не менее скорбная тетенька в валенках, вытерев губы, записала ребенка Гдова в толстую памятную тетрадку, и уже вечером того же 6 марта 1953-го черный радиокруг репродуктора сообщил всем жителям города К., стоящего на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан, что ПЕРВЫМ В ГОРОДЕ цветы усопшему вождю принес октябренок Гдов. Поэтому, если настанет время и всех будут судить за коллаборационизм и шашни с тоталитарными, а также авторитарными и колониальными режимами, то Гдову тоже не избежать своей горькой участи. «Но я могу не волноваться. Ведь такие времена наступят, когда мне Пизанская башня на голову упадет», — ухмыльнулся Гдов.
Писатель Гдов, даром что в давние уже теперь времена окончил Московский геологразведочный институт им. С. Орджоникидзе и когда-то служил в Сибири рядовым геологом, всегда был тщеславен, в детстве — тем более. Поэтому услышав по радио про себя в передаче с характерным названием «Сталинские внучата», он 7 марта 1953-го страшно возгордился. Еще бы! Ведь его, дошкольника, не только прославили НАВСЕГДА, но еще и назвали (авансом) ОКТЯБРЕНКОМ. Папа Гдова, Анатолий Евгеньевич, бывший футболист команды «Динамо», а к марту 1953-го кардинально спивающийся офицер внутренних войск МВД (Министерство внутренних дел), и мама Гдова Галина Александровна, работник детских садов, были днем на работе. Помыкавшись, Гдов отправился за занавеску к бабушке Марине Степановне. У папы в биографии было темное пятно. В анкетах он писал «из учителей», а на самом деле, как это выяснилось лишь лет через десять после его смерти, всю жизнь скрывал, что является сыном расстрелянного священника. Бывает… МВД, кстати, именно 7 марта 1953-го временно объединили с МГБ (Министерство государственной безопасности). Тоже бывает… У нас в стране все бывает…
Бабушка Марина Степановна, носившая в девичестве знаменитую сибирскую фамилию Краснопеева, жила за занавеской, отдельно, а не в общей комнате, где сосуществовали вместе Гдов, папа с мамой и старшая сестра Гдова Наташа. Отдельно, потому что болела залеченным туберкулезом, даже ездила куда-то, Гдов не знал и никогда теперь не узнает куда, на лечение кумысом. Где и познакомилась со своим будущим мужем Федосеевым, который отцу Гдова приходился отчимом, но это не имеет особого значения, потому что он, один из основателей пединститута в городе К., давным-давно, еще перед Второй мировой войной, тоже умер. От туберкулеза, а вовсе не от сталинских репрессий, как многие другие основатели чего-либо у нас в стране. Бабушка, вдова и расстрелянного, и Федосеева, тоже была интеллигентная. Отец у нее был поп. И дед у нее был поп. А сама она писалась в анкетах «преподавательницей», окончив, естественно еще до революции, женское Епархиальное училище. Гдов еще долго после окончания школы не ведал, что учебное здание, в котором он провел свое отрочество, переходящее в юность, и есть то самое Епархиальное училище, которое окончила когда-то его бабушка. Это теперь все все знают. Даже и то знают, чего и не было никогда — врут, подвирают, грешат неточностями по слабости ума или ради денег. Люди, ребята, люди! Люди, родные мои, на то и люди, что им ничто человеческое не чуждо, хотя в это «человеческое» иной раз такая, прямо надо сказать, пакость входит…
Гдов решительно отодвинул занавеску и был поражен. Бабушка Марина Степановна безо всяческих следов скорби на все еще красивом лице покойно курила папиросу «Беломорканал», вставленную в длинный стильный мундштук, и читала книгу. Гдов зачем-то на всю жизнь запомнил ее название «Витязь в тигровой шкуре». Шота Руставели. Перевод К. Бальмонта.
— Баба, здравствуй, — сказал Гдов.
— Здравствуй, внучек, — любезно отозвалась бабушка.
Помолчали. Дымилась папироса. Книга лежала обложкой вверх на кровати, застланной шерстяным одеялом «с начесом».
— А ты почему не плачешь? — решился, наконец, Гдов.
— По какому такому случаю я должна плакать?
— Так ведь Сталин умер.
— А я здесь при чем?
Действительно… Гдов, затаив дыхание, во все глаза глядел на бабушку.
— Подох черт нерусский, куда и дорога, — заключила она и снова уткнулась в книгу.
Гдов, как ошпаренный, выскочил из-за занавески, натянул пальтишко, шапку.
На дворе было холодно. Потому что март 1953-го в Сибири — это зима.
Куда… Пойти… К кому? Папу дождаться? Маму? Наташу? Сказать? Пускай ее арестуют, как еврея, который космополит, или просто как врага народа, с которыми всю жизнь боролся Сталин… Да, да, арестуют и посадят, как это нужно делать с любыми ВРАГАМИ.
Но внезапно острая жалость к родной, любимой бабушке вдруг охватила Гдова. Бабушка была хоть и сердитая, но ласковая. Она однажды развела зимой на кухне кур в деревянном курятнике, а Гдов напоил их украденной у отца водкой. У бабушки была икона Николая-угодника и почетная грамота ГОРОНО города К. Бабушка пересказывала Гдову художественные произведения классиков мировой литературы…
— Да она просто сошла с ума от горя и старости. — Мальчик произнес вслух эту практически книжную фразу и огляделся по сторонам.
Сталин помер, но мир продолжал жить. Пес Рекс зевал в будке. Птички чирикали. Соседка Пиама Кикульчинская шла по снежной тропке в уличный сортир, других тогда на улице Ады Лебедевой не было. Пьяная какая-то баба причитала за тесовыми воротами, возведенными вторым дедом Гдова, папой мамы, которого Гдов тоже никогда не видел. Тоже через годы, тоже выяснилось — в городе К. он числился передовым рабочим-плотником, а в своей родной деревне Емельяново — беглым кулаком. Дуализм, что ли, это называется? Или просто жизнь? Ведь мир всегда, всегда продолжает жить. Пьяная баба малочленораздельно лепетала за воротами, обильно используя ненормативную лексику, которую теперь, как я слышал, новыми законами запрещено наглядно демонстрировать в печати: «Чо ты, мля, Виссарьеныч [пробел], совсем, чо ли, [пробел], мля? Чо ты, [пробел], чо ты, [пробел]! Мне, [пробел], так, мля, хорошо было с тобой [пробел]! Тебя, [пробел], как в кино увижу, [пробел], так у меня вся [пробел]мокрая становится, как от мужика!»
И то, что мир всегда, всегда продолжает жить, и то, что мир гораздо умнее всех представлений о нем, Гдов понял именно тогда. Вот как повзрослел он за эти три дня, которые потрясли страну и мир! А ведь еще совсем недавно, когда радио и газеты только-только заговорили о гибельной хворобе Сталина, он, например, не мог понять — из песни слова не выкинешь! — вообще можно будет, например, писать и какать, если Сталин, например, умрет? Понимаю, как примитивны эти рассуждения ребенка, как вообще крайне глупа эта моя фраза про связь отправления естественных надобностей со смертью Вождя. Но что делать, если все это действительно было так? Что делать, если мой персонаж, писатель Гдов, вовсе не умен, а всего лишь наблюдателен. Допустим, «опоздавший шестидесятник» Гдов глуп, сверстники его умирают один за другим, у Гдова снижена творческая и половая активность, в его голове нет ни одной креативной мысли, Пизанская башня накренилась почти на четыре метра, но разве все это повод для пессимизма?
…Следующий за 7 марта 1953-го день совершенно выпал из памяти Гдова, хотя именно тогда диктор Левитан, собрав все свои последние силы, вел репортаж непосредственно из Колонного зала Дома Союзов, где в скорбном молчании застыло первое поколение наследников Сталина: Никита Сергеевич Хрущев — «кукурузник»; «каменная жопа» Вячеслав Михайлович Молотов; бабьеподобный Георгий Максимилианович Маленков; Николай Александрович Булганин, которого 26 ноября 1958-го лишили звания Маршала Советского Союза; начальник московского метро Лазарь Моисеевич Каганович; лично руководивший взрывом Храма Христа Спасителя и утверждавший квоты на количество репрессированных уже упомянутый Лаврентий Павлович Берия, который уже через восемь месяцев после описываемых эпохальных событий «вышел из доверия» у своих партайгеноссе, за что и был расстрелян, как великобританский шпион, 23 декабря 1953-го. Ну и Сталина, в свою очередь, выкинули из Мавзолея осенью 1961-го. Ленин там теперь один полеживает, уж который год грустит в одиночестве, все надеется, что нечистая сила еще ему кого-нибудь в соседи пошлет, но как-то все это не складывается, не срастается — то застой, то перестройка, то путчи один за другим, то Ельцин себе вдруг преемника под Новый год назначил, и преемнику, представьте себе, быть преемником, кажется, очень понравилось, и он совершенно не хочет другого преемника. При таком бардаке Ленину и самому бы в Мавзолее удержаться, а то ведь выпрут его олигархи из центра куда-нибудь на окраину, сейчас это просто, стеклянным глазом моргнуть не успеешь!
Сталина на время поместили в Мавзолей, а вот Гдова прямо 9 марта 1953-го строго наказали. Ибо, не дождавшись окончания торжественной минуты молчания, когда, примерно как в Братске (см. выше), страшно завыли сирены фабрик и заводов по всей стране, он пальнул в потолок из детского двуствольного ружья, объясняя свой шумный поступок тем, что как может, так и салютует покинувшему этот мир великому Вождю. Что (отчасти справедливо, но только всего лишь отчасти!) было принято за кощунственно не подходящее скорбному моменту кривлянье и ерничество.
Его строго наказали. Наказание заключалось в том, что ему велено было два часа сидеть на сундуке и не читать книжек, до которых он уже и в те годы был большой охотник. Он томился на этом сундуке под картиной «Лось» неизвестного тогда художника Поздеева. Бабушка принесла ему пряничек. По радио величаво пели песню на слова гимнослагателя С. Михалкова, музыка В. Мурадели:
Нас не страшат ни борьба, ни сраженья — Ярко горит путеводный маяк! И помешать нам в могучем движеньи Пусть не пытается враг. С нами сегодня идут миллионы. Наше единство растет. Сталинским гением путь озаренный Нас к коммунизму ведет. ПРИПЕВ: Под солнцем Родины мы крепнем год от года, Мы делу Ленина и Сталина верны. Зовет на подвиги советские народы Коммунистическая партия страны!
Впрочем, вскоре после 5 марта 1953 года стали петь «Мы беззаветно делу Ленина верны», а вместо «Сталинского гения» вдруг «Мудростью партии» оказался «путь озаренный». То есть автор всех самых важных в нашей стране песенных слов и на сей раз не сплоховал. Молодец! Не зря ему, сочинителю двух гимнов СССР и одного гимна РФ, недавно в Москве поставили памятник на улице «Поварской, а раньше Воровской». Ну и младший сын у него весь в отца, даже еще талантливее…
«Люди в принципе всегда остаются такими же, каковыми они были всегда — и в Древней Греции, и в Средние века, и во время Возрождения, и у нас — при Иване Грозном, при Ленине, при этом самом палаче миллионов Сталине, других последовательно наследующих ему негодяях. Ну, научились в космос летать, а хрена ль с того толку, когда в половине сибирских домов по-прежнему нет теплых сортиров, русские менты ХХI века, которых теперь велено именовать полицаями, насилуют русских мужиков бутылкой из-под шампанского и палкой от швабры, пьяные начальники безнаказанно давят прохожих, бывший министр обороны на пару с подведомственными ему девками украл три миллиона (долларов), уборщица в сельской школе получает две с половиной тысячи (рублей), учитель — три с половиной, врач — шесть тысяч, судьи, на кого им укажут, того и посадят, на Челябинск упал метеорит весом в десять тысяч тонн, в Москве 17 мая было +30 градусов, в Екатеринбурге «на майские» выпал снег, в Мордовии, как говорят, деревенская баба родила от члена партии «Единая Россия» черта, на Большом Каменном мосту, в аккурат напротив Кремля кто-то повесил лозунг «Долой кремлевских оккупантов», но злоумышленника так и не нашли. И вообще — в воздухе пахнет грозой. Не находите, товарищи?»
…Писатель Гдов все стоял и стоял под самой Пизанской башней, совершенно не боясь, что она упадет ему на голову.
Но, не станем скрывать, сильно приуныл. И совсем бы упал духом, если бы не вспомнил вдруг, какие умные слова недавно написал ему по электронной почте его однокурсник и коллега по первой профессии геолог Игорь Богацкий:
«А я вот, г-н Гдов, считаю, хоть и выпил немного белого русского вина, закусив строганинкой, что сейчас один из самых комфортных отрезков земной истории. Вспомни, чего стоило, например, веселенькое пермо-триасовое время, когда сотни тысяч лет изливались миллионы кубических километров расплавленной магмы и ядовитые газы уничтожили девяносто процентов всего живого на Земле. И ничего — оклемалась природа. И Россия когда-нибудь оклемается. Россия погибла? Опять же похуже бывало. Другое дело, что сейчас ни монголов, ни поляков, ни немцев, ни большевиков на горизонте не видно, а страна разваливается».
«А ведь он прав, сволочь! — подумал Гдов цитатой из повести Андрея Платонова «Город Градов». — Земной шар действительно так устроен, что декорации меняются, а пьесу все ту же самую дают. И путинские времена ПОКА отличаются от брежневских примерно так же, как брежневские — от сталинских, и ЛЮБАЯ ВЛАСТЬ в России — советская. Или быстро трансформируется в таковую»…
Этот Гдов, между прочим, не в первый раз стоял в Пизе под самой Пизанской башней. Однажды, еще в самом начале конца перестройки, когда новые наследники Сталина только-только начали разрешать советским людям бесстрашно ездить за границу, Гдов читал здесь лекцию в местном университете, что на улице Санта-Мария. Том самом университете, где до сих пор полно студентов, желающих изучать русский язык и где до сих пор успешно функционирует под руководством уважаемого дотторе профессора Стефано Гардзонио соответствующая кафедра этого загадочного языка. Любят, любят в Италии русских, несмотря на многие наши хамские проделки. Гдов тогда купил вдруг роскошные швейцарские часы у африканца, сбросившего цепи колониальной зависимости и по этому случаю торгующего около Пизанской башни с лотка… Роскошные швейцарские часы, которые остановились прямо в аэропорту Шереметьево, когда Гдов возвратился тогда из дальних странствий на горячо любимую с утра и до ночи Родину, так и не решившись стать тогда невозвращенцем. А сейчас уж и сложновато нам, ребята, становиться невозвращенцами, проще на родине порядок навести, родные мои, правда?
Африканец просил за роскошные швейцарские часы тысячу долларов, но отдал их за десятку. Сторговались, чего там! Свои же люди. Красивые были часы, не хуже, чем у пастыря о. Кундяева. Жалко, сломались быстро. Ну, да ничего, новые можно купить… Гдов ведь теперь богатый и свободный, как и все мы, тоже сбросившие все цепи соплеменники Гдова, мутанты коммунизма…
Я уже писал Вам письмо о своем желании осуществить свое конституционное право голосовать и получил ответ № 05–12/38888 от 08.10.2003 г. 26.03.2003 г. я с переломом ноги попал в 159-ю больницу. Выписали меня из нее 15.05.2003 г. 25.03.2003 г. по нескольким каналам передали прогноз погоды на 26.03.2003 г., в котором говорилось, что на дорогах будет гололедица. Я надел соответствующую погоде обувь. В обеденное время я поскользнулся на тротуаре улицы Новоалексеевской у дома № 5. Я получил оскольчатый, со смещением, перелом ноги. У меня есть свидетели этого происшествия. 23.01.2003 г. у меня родился сын. Родители нам с женой помочь не могут. Все деньги, которые я насобирал за свою жизнь для покупки квартиры, ушли на лечение. Я до сих пор хожу с палочкой.
Из заявления в Центральную избирательную комиссию Российской Федерации
Я пришел в мир добрый, родной и любил его безмерно. Ухожу из мира чужого, злобного, порочного.
Писатель Гдов тогда сказал:
— Вот и настал волнительный день выборов Президента Всея Федеративной Республики.
— А где ж ты, мой-то ваучер, дорогой ты мой друг, — завел свое безработный Хабаров. — Я ведь, товарищ, только сейчас вспомнил, что никак не могу вспомнить, где же мой-то ваучер, за который рыжий Губайдуллин обещал мне, когда все устаканится, машину «Волга», а то и две, которые тоже утекли в Каспийское море, как любая другая российская вода. А вообще-то положил я на то, что я свой ваучер куда-то положил, — вдруг приободрился он. — И мне даже не обидно, что жизнь прошла, как с белых яблонь дым. Казалось, еще вчера малец Калина, подтягивая голодные сопли, скупал эти ваучеры в местах скопления глупого постсоветского трудового народа близ метро ль «Площадь Ногина», что ныне именуют «Китай-городом», или около кинотеатра «Россия», который теперь почему-то стал «Пушкинский», Губайдуллин играл на хроматической гармонии в художественной самодеятельности Московского геологоразведочного института им. С. Орджоникидзе, Хакудася умывалась водой из пожарной бочки на лесном кордоне Заволжья, главгарант ходил по улицам чужих столиц, подняв воротник. Зато они теперь все олигархи или просто начальники, а я как был простое российское г-но, таковым и остался.
— А вот это ты зря, — пожурил его Гдов. — Во-первых, как гласит народная мудрость, когда высоко заберешься, быстрей падать. А во-вторых, что есть г-но, как не первооснова для навоза и компоста, из которых еще вырастут со временем более совершенные цветы и фрукты, чем те, которые весь прошлый ХХ век нюхал и хавал так называемый просвещенный мир. У каждого, кто любит Родину, не должно быть в этом сильных сомнений.
— Потому я и пришел на выборы, — сказал Хабаров.
— И я пришел на выборы, — сказал Гдов.
— Здравствуй, товарищ!
— И ты тоже, здравствуй.
— Откуда ты, товарищ?
— Из Ленино-Риффеншталь.
— Так какого же хрена ты не голосуешь по месту жительства?
Вопрос повис в воздухе. Они стояли на весеннем солнечном морозце, распахнувшись и не скрывая радости встречи, но тем самым создавая определенные препятствия другим избирателям, спешащим на этот конкретный избирательный участок Центрального Административного Округа города Москвы, чтобы выполнить свой гражданский долг. И какой-то пожилой гражданин Российской Федерации, уж не Фетисов ли Н.Н. из рассказа «На плоской крыше», привинтивший на лацкан пиджака орден Трудового Красного знамени и вколовший туда же медаль «За освоение целинных и залежных земель», уже по ходу своего движения приглядывался к ним с понятной человеческой злобой, но замечания им сделать не успел. Тучный, бородатый Гдов в нечищеных ботинках мгновенно отпрянул в сторону и, сделав широкий приглашающий жест, сказал: «Пжалуйста!» — а тощий и длинный Хабаров в ношеной дубленке перевел эту фразу на английский язык. «You are welcome», — солидно пробасил он.
Что неожиданно понравилось ветерану, и он, сбросив с себя напускную псевдосуровость, приветливо осклабился: «С праздником вас, товарищи!»
— И тебе того же, товарищ! — искренне пожелал ему Гдов, когда их новый знакомый уже скрылся мгновенно в недрах участка, после того, как входная дверь на тугой пружине придала ему необходимое ускорение, Хабаров обиженно осведомился:
— Ну и что с того, что я прописан в другом месте столицы и не являюсь, как некоторые, продавшиеся компрадорской буржуазии, «центровым»? Во-первых, прописки, как таковой, в свободной России больше нету, согласно конституции, а во-вторых, я — полноправный гражданин своей страны и, стало быть, где хочу, там и голосую по случаю все той же конституции, гарантирующей мне свободу передвижения.
— Но ведь ты не имеешь на это права! — вскричал Гдов. — Я знаю, я читал: согласно закону о выборах ты должен голосовать по месту своей регистрации, так теперь именуется прописка.
— Нет, я имею на это право, — спокойно парировал не менее эрудированный Хабаров. — Конституция является основным законом страны и, следовательно, перекрывает все остальные законы. К тому же в законе о регистрации прямо прописано, что ее отсутствие не должно ограничивать конституционные права граждан.
— Ты откуда же все это знаешь? — искренне удивился Гдов.
— Я все это изучил, когда лежал на излечении, но чуть не подох в знаменитой Б-ской больнице. Дело в том, что я никогда не отличался крепким здоровьем, но не обращал на это ровным счетом никакого внимания, полагая, что все происходящее с моим организмом является реакцией на бурно проведенные дни и годы юности, — медленно начал Хабаров. — Однако полгода назад я временно поступил на высокооплачиваемую работу, связанную с легальной продажей чужих нефтепродуктов за рубеж, и меня прикрепили на год к некогда престижной поликлинике для бывших коммунистов и других мелких шишек. С работы меня вскоре выгнали, у меня вновь образовалось относительно много свободного времени, и я решил, наконец, заняться собой. Не все ж мне думать о других, о судьбах родины. Я стал ходить в эту поликлинику, почитай, что каждый божий день. Дело в том, что мне там вдобавок еще и очень сильно понравилось. Думаю, что ты меня поймешь, если писатель.
— При чем здесь, кто писатель, а кто не писатель, — напрягся Гдов. Но Хабаров в знак своих добрых намерений и отсутствия двойного дна в прозрачном сосуде собственной души предложил ему сигарету «Chesterfield» со слабым содержанием никотина, после чего продолжил свой рассказ: — Ведь там, в очередях перед кабинетами специалистов, сидели тени и осколки прошлого, которых их же бывшие партайгеноссе нового поколения не взяли с собой в наше счастливое настоящее, где коммуняки и комсомольцы опять устроились лучше всех, за исключением сгоревших на работе, сидящих в тюрьме или взорванных в собственном джипе. Кто холдингом
— Я бы в мафию пошел, пусть меня научат, — отозвался Гдов, но Хабаров даже не ухмыльнулся.
— Тени и осколки прошлого. Мелкие сошки из ЦК, инструкторишки, делопроизводители, устаревшие секретарши, неудачливые «красные акакии», не сумевшие правильно измерить пульс времени. Это были седые опрятные старухи в сизых буклях, гипюровых блузках и шерстяных кофточках-джерси, подтянутые старики в невыносимых и неизносимых костюмах, которые им, видать, выдали с партийного склада еще во времена перезрелого социализма. Многих водили под ручки, и все они поголовно плохо слышали, все время громко переспрашивали: «Что?» Не исключено, что прежнюю их жизнь постоянно сопровождал вечный шум времени, и они еще тогда повредили барабанные перепонки. Не скрою, я откровенно любовался этими замечательными людьми, на глазах исчезающей старой гвардии граждан обновленной невиданными переменами России. Сидя тоже в очереди, — на ЭКГ, например, или к урологу, я думал, что если бы я, например, вынул бы, к примеру, из портфеля надувной портрет Сталина, то непременно сумел бы призвать их на мирную демонстрацию, и тихое шествие вялых озлобленных людей во главе со мною растянулось бы от поликлиники до самой Красной площади, уперлось бы в Мавзолей, где до сих пор лежит их самый главный тот Володя.
Там же я узнал, что страдаю подагрическим артритом, стенокардией, хроническим простатитом, гипертонической болезнью, болезнями печени, почек, поджелудочной железы, близорукостью, гастритом и облысением волосяного покрова. И все бы ничего, но у меня вдобавок была выявлена паховая грыжа, результат той самой высокооплачиваемой работы, с которой меня поперли. А вот это было уже серьезно. Я тогда по блату лег за деньги в эту самую Б-скую больницу в палату на шесть человек, где меня за деньги оперировал молодой грузин, выдававший себя за аса, но оказавшийся говнюком. Дело в том, что сумма взятки за то, чтобы стать московским врачом в хорошем заведении, составляет для кавказцев около пяти тысяч зеленых американских единиц, и приезжие врачи, чтобы отбить эти деньги как можно быстрее, лепят по десять-пятнадцать операций в день. И зачастую, как и в случае со мной, решительно не по профилю. Тот грузин к паховым грыжам имел опосредованное отношение, да вдобавок занес мне в мой стерильный живот инфекцию. Отчего по выходе из Б-ской б-цы у меня образовался на теле свищ, и я был вынужден ходить в туалет лишь после приема весомых порций слабительного. Зато я похудел на восемнадцать килограммов, чего и тебе желаю, а также восстановился на работе по тем юридическим причинам, что был незаконно уволен, находясь на больничном листке о нетрудоспособности. Потом меня конечно же опять уволили, по суду уже не восстановили, и я теперь опять безработный. Тем не менее моя здоровая сильная натура взяла свое, я теперь практически здоров, чего и тебе опять же желаю, и я даже решил осуществить свое гражданское право на протестное голосование, чтобы всех их на хрен зачеркнуть, которые кандидаты.
— А почему же ты пришел за этим именно сюда, а не куда еще? — только и спросил Гдов.
— Да потому, что мы с тобой договорились об этом вчера по телефону, когда ты был в состоянии сильного алкогольного опьянения, — взял да и преподнес ему Хабаров.
— Это точно? — не поверил Гдов.
— Точнее некуда, — успокоил его Хабаров. — Я ведь сейчас не пью, мне нельзя. И питаюсь я только до семи часов вечера с целью поддержания похудания. Кроме того, исключил из рациона жареное, острое, соленое и куриные желточки яиц. Я хочу, чтобы ты все это описал. Ведь ты же писатель, да? Писатель или кто? Ты кто, Гдов?
— Писатель — он и есть писатель, он и есть писатель, он и есть писатель, как сказала бы Гертруда Стайн. И по-иному я себя охарактеризовать не могу. Ну, и писатель, нынче в этом нет ничего особенного, если не наоборот, — вывел Гдов.
— Я бы в брокеры пошел, пусть меня научат, — снова сострил Гдов.
— Это раньше в Союзе писателей было десять тысяч штыков партии, а нынче даже и не поймешь, что творится на этом идеологическом фронте, и Who is who[4], включая меня, который уж давно не отличает пораженье от победы. Ведь денег нынче писателям, которые считают себя настоящими, не
— Да ты мне целую лекцию прочел, — расхохотался Хабаров. — Может, ты анархо-синдикалист?
— Я — анархист с монархическим уклоном, — огрызнулся Гдов. — Писатели думали, что они эдак вечно будут «пасти народы», однако времена опять изменились. Запад снова обиделся на русских, что они ведут себя как советские. Снова нарушают права человека вместо того, чтобы выдавливать из себя по капле раба, как велел доктор Чехов, автор этого урологического термина. Бумага вздорожала, халява кончилась, бывшие советские люди бросились выживать, писатели, кто не сумел пристроиться, обнищали. Дом Ростовых, где некогда правили бал гэбэшники и графоманы, шустрые жулики сдали под кабак, и теперь под ногами бронзового Льва Толстого жарятся шашлычки и играет блатная музычка. Продал невесть кто и кому знаменитую литфондовскую поликлинику, где вместо диспансеризации утомленных работников чернильницы и пера, за здоровьем которых (равно как и за мыслями) заботливо надзирало государево око, теперь лечатся неизвестные толстосумы, сопровождаемые звероподобными охранниками. Получается, за что боролись, на то и напоролись. Однако это совершенно не волнует НАСТОЯЩИХ настоящих писателей, — жирно подчеркнул Гдов. — Которые несут крест, не замечая его. То есть по-прежнему зарабатывают на жизнь чем придется.
— Да-да, — поддержал его Хабаров. — Взять, например, тебя. Я, когда лежал в больнице, прочитал твою замечательную заметку в какой-то газете, которую нашел на полу. Здорово ты продернул с помощью лирического стеба этих самых нуворишей, окопавшихся на дрожжевом заводе. А только признайся, старик, что нет в этой заметке прежней твоей эманации и экзистенции. Сразу видно, что ты теперь пишешь за деньги исключительно всякую хрень.
Гдов задумался и заколебался.
— Ну, почему? Мне, наоборот, кажется, что теперь, когда я перестал быть властителем дум и превратился в обычного московского стрючка по доллару строчка, я опять стал гораздо ближе к народу, примерно как в те времена, когда меня никто не знал. Вот хочешь, я на ходу сочиню рассказ. Он будет называться «Рыгающий Джон».
Гдов закрыл глаза и начал:
— Один человек, назовем его Джоном, всегда очень сильно рыгал, хотя пытался делать это тихо, как проколотая велосипедная шина. Джоном его звали не потому, что он был американец или еще кто-нибудь, а его так окрестили родители-диссиденты, которые воспитывались на «Голосе Америки», таковым пытались и его воспитать, да обломилось. Джон, как младший Ульянов, пошел другим путем, получил хорошее образование и стал постсоветским клерком, все время искал себе подходящее место в фирме, чтоб с окладом не менее пяти тысяч долларов в месяц, стал очень хитрый.
И вот, когда он в очередной раз подавал потенциальному работодателю свое безупречное резюме, чтобы поступить на высокооплачиваемую работу, связанную с легальной продажей чужих нефтепродуктов за рубеж, в него влюбилась секретарша шефа, от которой многое зависело. Начитанный Джон сразу же стал называть ее Лолитой. Новая его подруга ничего не знала о прежней жизни, путала имена генсеков КПСС, хвалила Че Гевару, сочувствовала партии национал-большевиков, но временно скрывала свои убеждения, обожала якобы Карину Хакудасю и рыжего Губайдуллина, чтобы буржуи не выгнали ее с работы.
Он, чтобы подольститься к этому юному существу, которого в определенном смысле можно было назвать девственным, много рассказывал ей о страданиях академика Сахарова, который изобрел большевикам водородную бомбу, но как только заговорил о правах человека, эти злодеи сослали его в город Горький (теперь — Нижний Новгород), где он объявил голодовку, а красные нелюди насильно кормили его жидкой кашей через зверский шланг, насильно засовываемый ему в ноздри!.. Не утаил он от нее и подробности выхода на Красную площадь семерки смельчаков, протестовавших против ввода советских войск в Чехословакию (август 1968 года). С горящими глазами слушала она его рассказ о разгроме самиздатского журнала «Поиски», лидер которого, призывавший вернуться к правильному марксизму, искаженному советскими коммунистами, был вынужден эмигрировать за границу. Она узнала от него про тюрьмы и психушки, ЖЭКи, райсоветы, парткомы и овощные базы, где академики перебирали, по манию все тех же большевиков, гнилую капусту и демонстративно переговаривались друг с другом по-гречески. Девочка впитывала эти новые для нее знания, как губка впитывает воду в бане. У Джона, чье детство прошло за книгами, был ранний сколиоз позвоночника, но во время своего взволнованного рассказа он выпрямился, голос его звенел, как натянутая гитарная струна, вялые щеки разрумянились.
— Я люблю тебя, милый ты мой странный человечек, — внезапно прошептала Лолита, не дослушав его до конца.
— А выдержишь ли ты испытание? Ведь я хоть и поступаю с твоей помощью на высокооплачиваемую работу, связанную с легальной продажей чужих нефтепродуктов за рубеж, но собираюсь и в дальнейшем бороться против новых плутократов, чтоб немедленно прекратилась преступная война в Чечне, развязанная президентом Ельциным, продавшимся Америке, чтобы олигархи отдали народу все обратно, включая поликлинику Литфонда, чтобы ядерные отходы складировали в каком-либо другом месте земного шара, а не у нас, чтобы женщинам платили, как мужчинам, и не унижали их подаванием руки в переполненном троллейбусе. Ведь я сделал важное политическое открытие, которым сегодня впервые делюсь с человечеством в виде тебя, дорогая! Что это тогда, при якобы коммунистах у нас был народный капитализм со всеми его издержками, а сейчас в нашей стране кругом злобная советская власть, с которой должен бороться каждый честный человек вне зависимости от его партийной принадлежности.
Так сказал он и немедленно рыгнул.
Причем рыгнул так отвратительно, что девочка-Лолита немедленно заплакала, и их будущее счастье в труде и борьбе не состоялось. Ну и на работу с окладом пять тысяч долларов в месяц, связанную с легальной продажей чужих нефтепродуктов за рубеж, его, естественно, опять не взяли.
— Хороший получился рассказ, — одобрил Хабаров. — Хотя, если признаваться по большому счету, все же в нем немножко маловато секса, черного юмора, героического начала…
— НАСТОЯЩЕГО настоящего писателя это не должно волновать, — вновь подчеркнул Гдов.
— …и продать ты его сможешь только за рубль-два, каковую сумму я готов тебе немедленно предложить.
— Бред. Ты бредишь, — определил Гдов.
— Согласен. Тогда я предлагаю тебе за этот рассказ триста рублей.
— Ты серьезно? — удивился Гдов.
— Вполне. Согласно анекдоту тех времен, когда все пятнадцать советских республик жили в мире и дружбе, только что лишь беззлобно подтрунивая друг над другом. Старый латыш поехал на ярмарку в Ригу, на околице деревни нашел изрядный кусок сухого дерьма и положил его в телегу. Возвратился он в деревню с тем же дерьмом. «Янис, зачем ты держишь в телеге сухое дерьмо?» — спросил его русский сосед, мечтатель Ваня. «Я всю дорогу туда и обратно думал о том, — ответствовал ему латыш. — И понял, что в хозяйстве и дерьмо еще когда-нибудь пригодится». Он удобрил находкой яблоню, и она дала золотые плоды. А Ваня спился, и его посадили в дурдом на радость русофобам. Может, я твою ИДЕЮ продам какому-нибудь удаку-сценаристу, например, за штуку баксов? А не продам, так и не велика потеря — дать три сотни рублишек другу.
— Тьфу ты! — сплюнул Гдов.
— Вот так и проплевали Россию, — укорил его Хабаров. — Все плюют, плюют, забыв, что под ногами-то ведь не чужая, а наша российская земля.
Гдов извинился, и Хабаров его простил.
— А теперь давай серьезно, — предложил Хабаров. — Ты, собственно, за кого собрался голосовать?
— А у меня открепительный талон, я вообще в этом безобразии не хочу участвовать, — преподнес ему Гдов.
— Тогда я предлагаю тебе проголосовать за Хакудасю. Все-таки она придерживается демократического направления мыслей, — искушал его Хабаров. — Голосуй за Хакудасю, товарищ! — вскричал он.
— Ага! Слово и дело государево! — ответно вскричал Гдов. — Состав преступления: агитация в день выборов прямо на пороге избирательного участка с особым цинизмом. Какая, япон мать, Хакудася, когда все эти зажравшиеся демократишки бездарно провалили все, что только было можно, включая предвыборную агитацию! Долетались, мля, с Губайдуллиным на предвыборных самолетах, что приземлиться некуда. Да Преемник сделает их, как кутят…
— Разумеется, сделает со всеми вытекающими из этого последствиями, однако твоя совесть будет чиста, ибо ты, можно сказать, освободишься от этой химеры. А чтобы склонить чашу твоих весов в сторону правильного решения, я предлагаю тебе за такое голосование все те же триста рублей, от которых ты только что отказался, будучи честным, неангажированным художником.
— Преступление номер два. Подкуп избирателей на пороге избирательного участка опять же в особо циничной форме, — вяло отметил Гдов, но было видно, что это уже не тот уверенный в себе человек, каковым он был в начале этого идиотического рассказа. — Преступление номер два, — повторил он, принимая от Хабарова указанную сумму и укладывая ее в карман теплой вельветовой куртки.
— А я ведь тоже взял открепительный талон, — наконец-то признался Хабаров.
— Тогда у меня есть к тебе встречное предложение. — Гдов стал официален и сух, говоря это Хабарову, который так легко расстался со своими деньгами, как будто предчувствовал, что скоро они к нему возвратятся.
— Я весь уши, — сделал Хабаров обратный перевод с английского.
— Я предлагаю тебе проголосовать за действующего президента. Понимаешь, протестное голосование — это что? Это ведь форма эскапизма, бегства от действительности. А действительности нужно смотреть в лицо прямо, не мигая. Заключаем устный договор: я голосую за Хакудасю, ты голосуешь за Преемника и получаешь за это гонорар.
— Сколько?
— Как сколько? — удивился Гдов. — Все те же триста рублей, тридцать червонцев, так сказать, извини за неконтролируемые ассоциации.
— Надбавь хоть сотню, что ли?
— Нет. — Гдов был тверд. — Мне не денег будет жалко, а нарушенного баланса. — Так — со стороны Хакудаси стихийный народный подкуп и со стороны действующей власти — то же самое. Преступления складываются, в результате получается ноль.
— Пожалуй, в твоих дилетантических рассуждениях есть определенное рациональное зерно, — медленно сказал Хабаров.
Уж и вечерело, когда друзья наконец-то вышли с избирательного участка. Да и погода совсем переменилась, как это бывает в среднерусской полосе на исходе долгой, выматывающей все человеческие силы зимы перед весенним ренессансом. То все светило холодное солнышко и мир был хоть и мерзок, но все же красив, как навозный жук. А тут вдруг совсем тоскливо стало: падал серый снег, создавая в воздухе клейкую кашицу, а на земле — жижицу для ног. Из радиодинамика, установленного на бетонном козырьке избирательного участка, вдруг завыла какая-то попсовая тварь мужского пола. Пела, естественно, про Родину с большой буквы, что очень ее любит, жить без нее не может, вянет, пропадает.
— Ну что, мужики, проголосовали? — вынырнул из весенней метели давешний ветеран, носитель ордена и медали, гипотетический Н.Н. Фетисов.
— А то как же, отец, — солидно ответили Гдов и Хабаров.
И только я, автор, могу свидетельствовать, что они были на несколько лет старше своего нового знакомого, хотя и не получали пока пенсию.
2014 год. Осень. Между Владимиром Путиным и Ангелой Меркель закралась ложь. Мир, как утверждают политизированные граждане, продолжает находиться на грани Третьей мировой войны, а может, уже и впал в нее. Писатель Гдов, по совпадению инвалид тоже третьей группы, «опоздавший шестидесятник», персонаж, хорошо известный читателям различных произведений Евгения Попова, вдруг получает от СОБЕСа бесплатную социальную путевку в костно-мышечный санаторий «Пнево-на-Нерехте».
Писатель Гдов тоже, как и весь мир, находится на грани, потерпев крах во многих аспектах своей жизнедеятельности. Писатель Гдов опустошен, он, образно говоря, испепеляется в тревоге за себя и судьбы человечества, хотя и устал постоянно обсуждать все это вместе со всем постсоветским народом и его интеллигенцией.
Однако ни он, ни политика совершенно не интересуют стариков и старушек, проходящих на халяву лечение в санатории. Они погружены в свой экзистенциональный мир, где повышенное давление и ночной храп не менее важны, чем Ленин и Сталин. «Отдыхающие», опровергая все недоброжелательные представления об угрюмом российском менталитете, хорошо кушают, поют, танцуют, флиртуют друг с другом, интригуют, балуются, острят и вообще от души радуются относительно светлому финалу их собачьей жизни, прошедшей под игом коммунистов, которыми они сами большей частью и являлись.
В оппозиционно настроенного Гдова влюбляется отъявленная, но хорошо сохранившаяся бывшая партработница. Гдов поражен ее энергией, эротическим старческим бесстыдством, и это приводит его к глубоким размышлениям о том, что такое человек вообще, что такое жизнь, имеет ли смысл то, что многие традиционно считают цивилизацией. Внезапно к нему возвращается жена. Между ними тоже когда-то закралась ложь, хотя гораздо меньшего масштаба, чем между Путиным и Меркель. Гдов вспоминает рассказ старого советского писателя Л., где извозчик везет после 1905 года революционера-подпольщика и объясняет ему, что никакого общественно-политического счастья, чаемого борцами за свободу, не может быть никогда. «Поскольку всех людей министрями сделать невозможно, поэтому любая власть будет чистая сволочь и любое начальство — тоже». И Гдова вдруг осеняет тень мудрости: несправедливость — это биологическое явление, она лежит в основе миропорядка, и все без исключения страны отличаются друг от друга лишь процентом вершащихся в них мерзостей, который колеблется от 5 % до 99 %. Демократия — такая же фикция, как не состоявшийся нигде коммунизм, а люди не ангелы, но грешники, грешники, грешники… Гдов скрипит зубами, матерится. Жена просит его не использовать обсценную лексику, не волноваться — ведь с ним может случиться гипертонический криз, и тогда ее жизнь тоже не будет иметь смысла. Гдов стихает и соглашается. И слезы, слезы вдруг засветились алмазным блеском в глазах у воссоединившихся влюбленных. Но это уже были слезы радости. Бог есть, ноосфера существует. Путин и Меркель тоже нашли общий язык. Сроки начала Третьей мировой войны перенесены на неопределенное будущее.
Теперь моя пора: я не люблю весны;
Скучна мне оттепель; вонь, грязь — весной я болен…
Осень наступила,
Высохли цветы.
Подожди немного,
Отдохнешь и ты[5].
«Тайная торговля целебной грязью “Комед”, пятьсот рублей баночка, процветала в санатории “Пнево-на-Нерехте”», — отметил в своей писательской записной книжке писатель Гдов. Он, кстати, как и его коллега Михаил Булгаков, любил употреблять это слово не в мужском, а в женском, более, по его мнению, созвучном гуманизму, варианте.
В санатории «Пнево-на-Нерехте» между тем царило украшательство. На полянке, что перед столовой, всегда имелась небольшая такая сцена, а сейчас ее уж украсили по случаю осеннего праздника красным кумачом, на котором было написано:
«ОТДЫХАЮЩИЕ
ВСЕХ СТРАН СОЕДИНЯЙТЕСЬ».
И другой имелся лозунг, слева от сцены:
«ТРУДЯЩИМСЯ ПНЕВо-НА-НЕРЕХТЕ — СЛАВА!»
А лозунг справа гласил:
«ДА ЗДРАВСТВУЕТ 7-Е НОЯБРЯ ЛЮБОГО ГОДА».
Имелась на сцене и самодельная трибуна, тоже обтянутая кумачом.
И к березе был аккуратно прибит вырезанный из фанеры громадный «серп-молот» все того же популярного здесь цвета.
Полянка постепенно наполнялась народом.
Интеллигентный дедушка в очках, с козлиной бородкой — вылитый всесоюзный староста Калинин (см. Википедия) — простер руку, считай, прямо как Ленин, но, в отличие от него, прочитал следующие стихи:
Сам я был батрак в колхозе, Долго пас овец, Юность встретил на морозе, Думал, мне конец. Но Россия воссияла Заново теперь. Этим самым показала Каждому пример.
Вряд ли этот поэт был когда-либо колхозником, не поверил Гдов. И отметил, что все эти старички и старушки, держащие в руках разноцветные шарики и маленькие флажочки, скорей всего, моложе его самого, родившегося сразу же после Второй мировой войны с европейскими нацистами, фашистами и японскими империалистами.
Sic transit Gloria mundi[6]!
Девушка из администрации, которых нынче зовут не затейниками, а почему-то аниматорами, тоже заступила за трибуну и тоже зачитала что-то позитивное.
Сегодня день народа, Сегодня мы живем. И дружными шагами На шашлыки пойдем.
Глядя на нее, Гдов окончательно утвердился в мысли, что народное выражение «жопа шире колеса» вовсе не является метафорой, грубостью или гиперболой, а представляет собой ярчайший образец фантастического российского натурализма, который даст сто очков форы любым писательским бредням и любым выдумкам.
— Это я к тому, дорогие товарищи отдыхающие, что обед у нас сегодня будет особенный, праздничный — с шашлыками, красной икрой, желающие могут и по рюмочке выпить, — лукаво улыбаясь, объяснила фантастическая девушка смысл этих своих строк.
«Интересно, почему-то в этих плакатах и стихах ничего не говорится о коммунизме и нигде нет портретов Ленина в кепке, который утверждает, что мы идем правильной дорогой, — отметил Гдов. — Неужели прежняя идеология действительно канула, коммунизм действительно остался в прошлом, и мы сейчас присутствуем при становлении какого-то нового общественного строя, законам которого подчиняются даже старички, вдруг в одночасье ставшие безыдейными и лишь смутно воркующие нечто о прошлых прелестях молодой социалистической жизни, как голуби под крышей? Быстро время бежит, но куда?»
Пятьдесят лет назад, осенью 1964 года он на пару с сокурсником по Московскому геологоразведочному институту им. С. Орджоникидзе Лешей Колотовым снимал койку в подмосковном Расторгуеве у одной старушки, которая жила в вынужденном одиночестве, потому что ее дочку посадили за обвес и обсчет покупателей продовольственных товаров. Зятя у старушки, естественно, не было — то ли тоже сидел, то ли и не существовал никогда. Зато у нее был внучек. Гдов не специалист, и он вряд ли мог бы точно назвать ту душевную болезнь, которой страдал сын незадачливой продавщицы. Мальчик добрый, ласковый, с вечной своей улыбкой до ушей, он беспокойства, собственно, вообще никому не приносил, если не считать того, что постоянно вертелся в их комнате, пускал слюни и сопли на их книжки и тетради, а если ему что-нибудь говорили, то он в ответ лишь внятно реагировал загадочным словосочетанием «Пау-пау».
Именно тогда Гдов узнал про знаменитый для Москвы день 16 октября 1941 года, когда фашисты оказались уже на самых подступах к столице и в городе началась знаменитая паника, за описание которой в «самиздате» можно было спокойно схлопотать статью 190 — прим. УК РСФСР («Заведомо ложные измышления, порочащие советский государственный и общественный строй»).
16 октября 1941 года. Когда… когда весь день не ходило метро единственный раз за его историю и десятки тысяч москвичей пытались вырваться из города, на Лубянке жгли архивы, шпана грабила магазины, разномастные начальники драпали впереди всех, тут же, как черт из коробки, возникла какая-то подпольная организация «Союз спасения Родины и революции», призывавшая сбросить «жидомасонскую клику Сталина»… когда в опустевшем без коммунистов ЦК ВКП (б) были взломаны замки, разбросаны бланки и другие секретные бумажки, когда писатель Фадеев докладывал Сталину, что поэт Лебедев-Кумач, автор песни «Идет война народная, священная война», привез на вокзал две машины вещей, не смог их за двое суток загрузить в вагон, отчего и сошел с ума… когда директор одного из мединститутов смылся вместе с кассой, бросив сотрудников, студентов и госпиталь с ранеными бойцами… когда спирт спускали в канализацию, а мигом появившиеся разбойнички грабили путников, ну прямо как во времена Юрия Долгорукого…
Обо всем этом Гдов узнал не из «самиздата» и не тогда, когда на советскую землю пришла «перестройка», а вот именно что осенью 1964 года, пятьдесят лет назад. Случилось это так: 16 октября 1964 года квартирная хозяйка вдруг взялась угощать бедных постояльцев чаем, «останкинскими» пельменями из пачки, водкой «сучок», а когда напилась, то вдруг зарыдала, достала из глубин комода фотопортрет ушастого низколобого паренька в рубашке с отложным воротничком. И сказала, что это — ее сы́ночка, который был комсомольцем, любил родину, товарища Сталина, добровольно пошел в военкомат, но во время паники вернулся домой к безмужней матери (отец сидел да в заключении помер), к маленькой сестренке, и его вскорости расстреляли за дезертирство, как только все улеглось и московские большевики вновь оказались на коне, с которого Гитлер их чуть было не спихнул.
Дико было юноше Гдову слышать все это. Ведь он приехал в Москву из Сибири, гордился тем, что его земляки грудью заслонили столицу, и вот надо же — такая странная информация. Так ведь можно договориться и до того, что в блокадном Ленинграде ответственные коммунисты обжирались печеньем и икрой, тогда как народ, именем которого так любят клясться все идеологические жулики, трупы на саночках возил и примеривался к людоедству. За это ведь тоже полагается какая-нибудь статья даже сейчас. Правда, товарищи?
— Пау-пау, — сказал кроткий идиотик, обняв бабушку.
Вот тут-то осенью 2014 года и раздались залихватские звуки баяна, и неизвестная Гдову пожилая женщина в солнцезащитных темных очках, но с инвалидной клюшкой вдруг вывела безо всякого смущения:
Меня милый не целует, Говорит: «Потом, потом». Я иду, а он на печке Тренируется с котом.
Но это еще что! Другой старушечий голос вдруг подхватил:
В санатории была, Там меня обидели. Всех старух в кусты водили, А меня не видели.
Тема эта оказалась актуальной, и Гдову довелось услышать другой вариант этого же текста:
В санатории была, Всего насмотрелася. Под кусты не затащили, А ведь так хотелося.
Ознакомился он также и с новой версией песни на слова крестьянского поэта XIX века Ивана Сурикова про тонкую рябину, которая хотела «к дубу перебраться»:
Но однажды ночью Страшный шум раздался. Это дуб влюбленный С места вдруг сорвался. И от той любови Клен такой родился, Что Мичурин плакал, А народ дивился.
И наконец:
— Калина красная, калина вызрела, — вдруг грянул нестройный, но дружный хор под руководством неугомонного седого баяниста Николая Михайловича, который имел полное право сказать про себя: «Да меня здесь в «Пневе-на-Нерехте» каждая собака знает».
Потому что родился здесь, жил и помрет. Куда ему еще деваться?
А Гдов закрыл глаза и перенесся на сорок лет назад, в осень 1974-го, когда на колхозном рынке сибирского города Абакана внезапно узнал из обрывка газеты о смерти Василия Макаровича Шукшина.
Какой колхоз был в 1974 году, такой и колхозный рынок. Мясом еще с утра отторговались. В провинциальных магазинах его тогда вообще не было, а на рынке за ним очередь тогда занимали наудачу, к пустым весам, а уж будет ли на этих весах свининка, говядина или баранинка — это уж как повезет, может, и вообще ничего не будет. Картошку еще не всю распродали, в том году картошки много уродилось, орехи кедровые еще продавали, грибы «свинушки», мед, алтайское мумие, рябину, калину, березовые веники, «лица кавказской национальности» еще торчали со своими баснословно дорогими фруктами.
Ветер гонял по мусорной базарной площади обрывок какой-то газеты, который вдруг чудом прибило к ногам Гдова. Гдов увидел некролог, знакомое лицо и сразу же все понял, сразу же поверил в то, что Шукшина уже больше нет на земле. Год назад он был у него в Москве на улице Бочкова, 5, и тот, узнав, что Гдов едет из города К. в Ленинград, написал ему записку к заведующему отделом прозы одного знаменитого ленинградского журнала на букву «З», где просил «Сашеньку» посмотреть рассказы «талантливого сибирского парня».
— Можно, я сам в редакцию не пойду, а рассказы по почте пошлю вместе с вашей запиской? — предложил Гдов.
— Нельзя, — отрезал Шукшин. — Рассказы нужно самому в редакцию носить, это унижение входит в писательскую профессию. Я вот позавчера к этому самому Сашеньке в гостиницу ходил как проститутка. На подборку его уговаривал…
— Так вы же лауреат, разве у вас тоже есть какие-то проблемы?
— Не того я сорта лауреат, чтобы все мое с колес печатали. Все пробивать приходится.
— Не знаю, как я с такой рожей в редакцию пойду, — гнул свое Гдов.
Шукшин подошел совсем близко и как-то по-киношному, по-режиссерски осмотрел лицо Гдова.
— Рожа как рожа, — констатировал он. — Можно с такой рожей по редакциям ходить. Только пьяный по редакциям не ходи. Пьяный вообще никуда не ходи, сиди дома да пей, — неожиданно вывел он. И добавил: — Вообще, тебе уезжать надо из Сибири. Там для таких, как ты, три дороженьки. Или сопьешься, или посадят за длинный язык, или в комсомольцы пойдешь, писать про успехи в сельском хозяйстве и строительстве ГЭС.
— Волки по этим редакциям сидят, — пробурчал Гдов.
— Какие волки! — воскликнул Шукшин. — Не волки, а шакалы гребучие, — употребил он непристойное прилагательное.
Окрыленный его словами, Гдов вышел на улицу Бочкова и, думая о наказах мэтра, с разбегу налетел на какую деревяшку временного тоннеля, возведенного около дома Шукшина по случаю перманентного строительства Москвы. Больно было, но Гдова дожидался на улице с литром водки его верный товарищ, поэт Лев Таран, автор подпольного романа в стихах «Алик плюс Алена», который увидел свет лишь в постперестроечные времена, когда его создатель уже давным-давно лежал в могиле на Красной горке подмосковного города Дмитрова. Друзья распили литр непосредственно перед посадкой сибиряка Гдова в поезд «Красная стрела». А одет был Гдов так — коричневая мятая шляпа без ленты, сапоги и черное кожаное пальто, скорее всего снятое много лет назад с убитого фашистского летчика и проданное Гдову за 15 рублей на рынке города К., подобном вышеописанному, абаканскому.
Поэтому, когда Гдов явился в чинную ленинградскую редакцию следующим ранним утром, «дыша духами и туманами», с огромным фингалом под левым глазом и сказал заплетающимся языком, что вот письмо от Василия Макаровича, рукопись у него интеллигентная питерская старушка в седых кудельках с ужасом, но конечно же приняла, однако из журнала «З» Гдову не ответили ничего и никогда, даже когда он стал знаменитым и лично познакомился с «Сашенькой».
Из осени 1974-го возвращаемся в осень 2014-го, из Москвы и Питера в санаторий «Пнево-на-Нерехте». Что там наш Гдов? А он в порядке, наш Гдов. Писатель Гдов продолжает отдыхать от внешнего мира в санатории «Пнево-на-Нерехте», затерянном в костромских лесах, где водятся клещи и медведи, где погиб спасший царя Михаила Иван Сусанин и утонул в болоте последний секретарь местного райкома КПСС Бизяев, где возрос заместитель Лужкова Валерий Шанцев и другие замечательные люди, из которых нужно было, как предлагал коммунистический поэт Тихонов, делать гвозди, но теперь уже поздно.
Гдову продолжали класть на коленку лечебную торфяную мазь «Комед», не чужд был Гдов и лазера, инъекций в мягкие ткани задней части тела, лечебной физкультуры, тренажерного зала, гидромассажных ванн, ароматерапии. По вечерам немного выпивал в одиночестве. Ведь когда выпиваешь в одиночестве немного, то ведь это даже и полезно, слышали, товарищи?
…Гдов поселился в номере один, приплатив за это к бесплатной социальной путевке скромную сумму из расчета 200 рублей в день. Гдов вообще жил на третьем этаже этой санаторной «хрущевки» в одиночестве, потому что старые люди — они советские навсегда, и не хотят платить деньги за такую западную глупость, чтобы жить в комнате без соседей. Ведь, по их мнению, на людях и смерть красна, царство Божие внутри нас, скоро будет обратно коммунизм или что-нибудь такое же, не менее хорошее.
«Дивные, дивные здесь места, дивные, глухие, однако худо-бедно, но все же освоенные, — писал Гдов. — Таковой, в принципе, может стать и вся Россия, если не погибнет, сумеет удержаться на плаву. Санаторий «Пнево-на-Нерехте» — символ такой России, и в этом нет ничего дурного, потому что это все же жизнь, а не смерть. Отвратная, якобы асфальтированная дорога из областного центра, с ямами и выбоинами, которые из путника душу вынут, а тело растрясут до самой печенки, но горячая вода в санатории есть всегда, котлетки дают простые, но вкусные (мясо из них воровать теперь невыгодно, капиталисты больнее накажут, чем коммунисты), заводов кругом нету и не будет, Нерехта по-прежнему впадает в Каспийское море, из нее мужики по-прежнему тягают лещей, подлещиков, окуней. И, слава богу, никто никого пока не режет, не поджигает, не взрывает, не бомбит, кровь людская остается в артериях, венах, и нам пора бы уже по достоинству оценить этот скудный уют, антипод насилия и животной дикости».
И он был прав, и закат на Нерехте был диво как хорош, когда Гдов наконец-то возвратился с мероприятия, где социальные старики и старухи еще долго пели вместе с ним под баян Николая Михайловича советские песни. В репертуаре было «Вот кто-то с горочки спустился», «Сиреневый туман», «Лучше нету того свету», «Давай пожмем друг другу руки», «Хотят ли русские войны», «Севастопольский вальс», «Ленин всегда живой». Старухи танцевали друг с другом. Одна из них обмахивалась для лихости платочком, а другая упала. Все испугались, как бы она что-нибудь себе не повредила, но обошлось. Один старик напился пьян и выкрикивал что-то неразборчивое, но вскоре устал и ушел. Ушел и Гдов, по дороге купив в сельпо две бутылки красного вина «Castillos de Espana».
«Да, кругом убогость, разруха, но в сельпо продают «Castillos de Espana», и «Кока-колу», и колбасу десяти сортов, и пивом хоть облейся, и около сельпо стоит роскошная черная машина «Рено Логан», принадлежащая местному олигарху Никифору, выбившемуся в богатеи из шоферов (возил председателя поссовета)», — писал он.
Гдов выпивал в одиночестве. По телевизору показывали Виктора Петровича Астафьева, который в старом документальном фильме конца девяностых ругал коммунистов, но ничего не было слышно, потому что канал «Культура» в районе санатория «Пнево-на-Нерехте» всегда все показывает, но только без звука. Зато различные свиноподобные физиономии с других каналов высвечивались в телеящике весьма отлично.
— Когда же, наконец, Путин выгонит обсевших его глупых жуликов, укравших все, что плохо лежало, и продолжающих воровать то, что еще от плохо лежащего осталось, включая чужие диссертации? — размечтался Гдов после принятия двух или трех, ну, может, четырех вкусных стаканов. — Все они все что-то там плетут, все о родине унылую песню заводят, а мышей не ловят даже для Путина, и как бы не довели бы нас эти господа-товарищи до того самого крайнего края, за которым зияет мертвая пустота. Ведь то, что в Украине, а также в Америке, Великобритании, Германии, Франции и других странах начальство тоже идиоты, наших идиотов вовсе не оправдывает.
— Путина немедленно из текста вычеркнуть, — распорядился он. Самоцензура, товарищи!
Интерьер в его комнате тоже был совершенно САВЕЦКИЙ: драные обои, текущий в вечность унитаз, кровать из ДСП, явно сделанная на зоне в Мордовии, когда там сидели диссиденты и другие борцы за права человека. Как будто время застыло и Гдов снова был молод, разъезжал по командировкам, жил и спал, где попало.
Гдов стоял на берегу и всерьез думал, не утопиться ли ему в Нерехте.
— Рехнулись все, — бормотал он, — Интернет, колбаса, туалетная бумага, мобильники, планшеты, начальство снова разрешило молиться Богу. Все есть, но — поздно. Весь мир уже рехнулся мало-помалу, и нет уже квалифицированного доброго старого психиатра, способного его вылечить. Рехнулись ВЕЗДЕ. По-своему поняв заветы Маркса, националисты, милитаристы и империалисты всех стран объединились, чтобы драться друг с другом чужими руками. Руками так называемого народа, который, в свою очередь, тоже рехнулся, как бы кто его ни любил, включая меня. А может, и не рехнулся, а просто-напросто «цыпленки тоже хочут жить», и этот так называемый народ покорно делал, делает и всегда будет делать все, что ему навяжут манипуляторы при любом режиме. Демократия? Здравствуй, милая! Демократия — это длинный поводок, на одном конце которого ошейник, а другой всегда в руках негодяев. Наверное, «перестройка» для того только и была допущена Господом, чтобы мне это понять. На фотографии этой буколической троицы Сталин, Рузвельт, Черчилль явно не хватает Гитлера, Муссолини, Мао Цзедуна, а то и Николая II, Наполеона. Все они — одного помета сволота…
«Утешает лишь то, что за моим окном снова лучится на осеннем солнце дивная Нерехта, которая чего только не видела за время своего существования при различных властях и разномастных дикарях, включая нынешних, — писал он на следующий день. — И спасибо, спасибо Господу, если хоть немножко еще удастся мне и другим моим согражданам пожить на своей земле почти по-человечески, почти по-человечески. Ведь наше вялое счастье могло бы кончиться значительно раньше, чем в 2014 году. И все же — вдруг да случится опять Божье чудо, вдруг да окажется, что «еще не вечер». Что все же удастся нам скромненько и тихонько побыть на своей земле еще немного, а возможно, и до бесконечности, если считать, что для православного смерти нет?»
И в это время мелодично зазвонил его мобильный телефон.
— Вас слушают, — сказал Гдов.
А я про баб скажу правду, когда одной ногой в могиле буду, скажу, прыгну в гроб, крышкой прикроюсь — возьми-ка меня тогда!
Известный мой персонаж, писатель Гдов, так же, как и его коллеги Лев Толстой да Максим Горький, решил наконец-то разъяснить на своих страницах баб, ибо ЖЕНСКИЙ СЮЖЕТ есть главный если и не всей нашей жизни, то, по крайней мере, всей русской литературы, уж это точно.
«Жила-была одна девочка на окраине города К., стоящего на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан, — начал он свое сочинение. — Отец ее, чернорабочий, все время сидел в тюрьме, потому что воровал, а когда однажды оттуда вышел, то тут же умер, когда ей не было еще и семнадцати лет. Матушки, всю жизнь проработавшей «нянечкой» в больнице, она лишилась чуть позже, когда уже поступила в институт. Но не в этом суть дела — прошлая ее жизнь к будущей отношения практически не имела. И вообще, она всегда была счастлива, как ни парадоксально это звучит. Как вообще в нашей стране можно быть счастливым? — спросите вы, — а она вот была счастлива — и баста! Счастье ведь есть категория неземная, нематериальная. У человека, допустим, фурункул на заднице, а он все равно счастлив. Или наоборот: капиталист рассекает на собственной яхте, победив всех своих врагов и заплатив налоги, а сам грустный-грустный, как будто и не плывет по Средиземному морю, а топчет зону, как отец девочки, которую, кстати, в детстве звали Викой, а в юности, зрелости и старости — Викторией, что в сущностном переводе на русский означает «Победа».
В детстве, самом что ни на есть босоногом, училась она хорошо, и товарищи выбрали ее председателем совета пионерского отряда — была при Советах такая форма организации школьных детей, первая ступень партийной принадлежности юного гражданина CCCР. Однажды ее нежно зажал в углу одноклассник, тоже, естественно, пионер, Витенька, который предложил им целоваться. Ей целоваться тоже очень хотелось, ей очень нравился Витенька, но она взяла себя в руки и с силой ударила соблазнителя по лицу. Из уха сластолюбивого пионера потекла кровь, и лишь это спасло его от дальнейшего заслуженного наказания.
Отличница, она окончила Ленинградский химико-технологический институт и получила бы «красный диплом», если бы, когда она была на практике в западноукраинском городе Львове, в нее не влюбился один финский прогрессивый миллионер, который дешево толкнул Советам какое-то хорошее оборудование для завода медицинских препаратов. Они разговаривали на непонятно каком языке, планировали неясную, но счастливую будущую жизнь, но потом ее вызвали в КГБ и велели связь с иностранцем прекратить. Она и прекратила. «Но я все равно буду миллионершей», — сказала она гэбэшникам, которые за это на нее нисколько даже не рассердились, ошибочно сочтя, что дура — она и есть дура…
Далее Гдов хотел поведать о том, что жизнь в России непредсказуема и бывшая девочка эта действительно стала в новые времена крупной акулой капитализма, можно сказать, Королевой Прохладительных Напитков Всея Сибири. А уж во времена СОВСЕМ НОВЫЕ ухитрилась вовремя свалить из бизнеса, чтобы не лежать «во рву некошеном» или шить на упомянутой зоне рукавицы. И о том, как бывший пионер Витенька, ставший непризнанным поэтом, долгие годы жил за ее счет даже тогда, когда она всего лишь служила простым инженером и поила всю витенькину «богему» краденым по месту службы спиртом. Гдов хотел также рассказать, что в разгар ее капиталистического становления, когда она только-только принялась разливать по пластиковым бутылкам природную минеральную воду, принесшую ей первые миллионы, Витенька от нее сбежал с двумя актрисами-близняшками, поселился сначала в Москве, а потом в городе Хайфе (Израиль). И что победительнице Виктории на это теперь совершенно якобы наплевать, потому что она сейчас, отойдя от дел, пестует свою любовь не к людям, а, наоборот, — к изобразительному искусству, музыке, поэзии Ахматовой, Ахмадулиной, Цветаевой, много путешествует, купила себе замок в Швейцарии, яхту во Франции, апартаменты во Флоренции и скромный домик на Рублевке. Витенька же совсем опустился, а финского миллионера все-таки убили.
«И что — все равно, все равно, — подчеркивал Гдов. — Все равно она, как ВСЕ, ВСЕ, ВСЕ женщины, имеет тайну на сердце. Ведь каждая женщина имеет тайну на сердце, о точном содержании которой вроде бы не всегда и сама догадывается, как не догадывается о подлинной сути своих позывов дикое животное или фольклорная ведьма. Однако на самом-то деле преотлично знает скрытую суть этой тайны. Любая. Каждая. Женщина».
«Нет, не катит такой разворот», — с жестокой ясностью понял Гдов и решил противопоставить этой просвещенной selfmade women более молодое существо по прозвищу «сукорубка с Ангары».
«Эта, по имени Катька, была совсем деревенская, мордастенькая, боевая, работая дояркой в совхозе, удушила заскочившего на ферму волка: засунула ему в пасть руку по локоть и кричала, пока не прибежали люди. Так бы ей и застрять навсегда на территории совхоза, который, естественно, развалился, но пути вознесения женщины в символические небеса неисповедимы. Перед самой «перестройкой» на нее обратил свое внимание оказавшийся там в ссылке, как Сталин в Курейке, раскаявшийся диссидент Степа. Который при Ельцине стал знаменитым политтехнологом, а при Путине с Медведевым вообще хрен знает куда тоже вознесся, что его и не разглядишь снизу. Его знакомства ищут тысячи людей, но никто не знает беду его сердца, — фантазировал Гдов. — Раскаявшийся диссидент Катьку свою обожает, как поэт Александр Блок, явно пред нею заискивает. А она попивает, изменяет ему, стараясь делать это по-тихому, чтобы не травмировать любимого. Ведь она любит его, да, любит! И к тому же, обладая поразительным природным умом, очень часто дает Степану Никифоровичу ценные государственные советы, которые он, естественно, выдает за свои «наработки»…
Тут Гдов понял, что снова зашел в тупик. Что и эта история столь же бессмысленна, как породившая ее действительность, что и здесь все замутнено, снова какая-то тайна, да, тайна, и разгадать ее нет ему никакой физической возможности.
Однако не привык сдаваться писатель Гдов! Принялся названивать друзьям, знакомым, кинул клич в Интернете, с целью хотя бы частичного «окормления» себя и читателей в рамках указанной темы.
Вот два его совершенно простых вопроса:
1. Как и где состоялось ваше знакомство с вашим мужем (женой), бой/герл френдом, вызвавшее серьезные жизненные последствия в виде долговременного совместного проживания с указанными персонами?
2. Какие другие случаи ординарных, уникальных, экзотических или смешных знакомств на всю жизнь вы знаете?
А вот и ответы, тоже довольно простые:
— Самым экзотическим знакомством, приведшим к счастливому браку, который длится до сих пор, я считаю случай с моим другом, поэтом-бардом А.А., который заснул в сугробе, а его будущая жена-иностранка, обнаружив на морозной тропинке Теплого Стана футляр с гитарой, догадалась, что и русский гитарист наверняка где-нибудь поблизости лежит. Когда она везла его к себе домой на такси, шофер все удивлялся: «Неужели и у вас мужики так пьют?» Тогда она еще говорила по-русски с сильным акцентом.
— С первой (по счету) женой я познакомился в общественной бане города К., стоящего на берегу великой сибирской реки Е., когда и она, и я томились в очереди на помывку в свои отделения М. и Ж. Сейчас она живет в Америке.
— На вступительном письменном экзамене в аудитории на ряд ниже сидит девушка. Отвлекаясь от работы, обращаю внимание на ужасные оттопыренные уши, какая же ты бедняга, девушка, подумал. Через два года я на ней женился.
— Я сел на кольце в конец автобуса, а потом народ стал набиваться. Она оказалась буквально у меня на коленях. Обоим неловко, но разговорились. Наш сын живет в Петербурге.
— Мне предназначалась одна девушка, ему другая. Упаси боже, никаких отношений ниже пояса не предполагалось, так, познакомиться. А мне предназначенная не понравилась, понравилась другая. Когда стали расходится, я ее подстерег и на дороге прижал ее автомобиль своим к тротуару. Я ее пригласил домой, мы пили шипучее красное вино и слушали Иоганна Севастьяныча Баха. Мы вместе 14 лет, и я всем искренне говорю, что моя жена ангел.
— Женихи и кандидаты наук на дороге не валяются? Ничего подобного, чем они хуже бардов и других гитаристов? Сотрудница физического института ЛГУ поздним вечером в Петергофе увидела валяющегося спьяну около дворца Монплезир кандидата физ-мат наук. Разбудила и привела домой. Потом они поженились. Счастливы.
— А я однажды человека спас. Тоже из сугроба. Иду домой, часа два ночи, холод жуть, и вдруг вижу боковым зрением, что далеко от натоптанной дороги что-то темнеет в темноте. А это девушка вместе со своей расхристанной сумочкой. Я ее разбудил, прочухал, отнес в свою квартиру, отогрел, напоил горячим, растер. Через час пришла в себя.
— Меня, например, очень греет, что великий интеллектуал Джойс познакомился на улице с горничной из дешевого отеля Норой Барнакль, страшно ревновал ее, прожил с ней всю жизнь, все действие семисотстраничного головоломного «УЛИССА» происходит в день их первого свидания — 16 июня 1904 года. Нора не читала ни одной его строчки, похоронила его в Цюрихе на кладбище рядом с зоопарком, утверждая, что ему приятно будет слышать рычание соседей-львов. А в том, что Джойс любил свою Нору и они занимались сексом по переписке, ничего подлого нет. Ибо это — любовь.
— Будущий муж, как все молодые писатели, сильно употреблял и поиздержался. А ему еще трое суток с половиной на поезде было ехать. Он попытался занять денег у одного моего бывшего знакомого. Тот денег не дал, но дал мой телефон. Сумма была смешная даже по тем временам — 200 рублей. Я их отдала, присовокупив немного излишков из холодильника, и немедленно забыла об этом. А через полтора года — звонок. Хочу, мол, 200 рублей вернуть. Я так удивилась, что мы вскоре поженились. Так и живем. В общей сложности девятый год пошел.
— «Все счастливые семьи счастливы одинаково, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Полагаю, что дедушка Толстой здесь не совсем прав. Нет счастливых или несчастливых семей. Семья или есть, или ее нет. Мог бы Лев Николаевич знать это по собственному опыту.
— Познакомились, когда из Херсона к морю в маршрутке ехали, а маршрутка в аварию попала, перевернулась.
— Проходил я как-то Камергерским переулком в расстроенных чувствах. Зашел в кафе, взял кофе и вышел на улицу. Все столики заняты, лишь за одним была одинокая девушка нездешнего вида. На вопрос мой — можно ли присесть, она ответила с едва уловимым акцентом, что не возражает.
— Из Англии? — спросил я хмуро.
— Из Югославии, — ответила она застенчиво.
— А вот друг моего папаши, встретив мою мать в метро, сразился наповал и стал преследовать ее, требуя свидания. Мама, будучи барышней воспитанной, отвергала знакомства на улице, но сказала, что встретится, только если будет со своей подругой. На свидание друг папаши пришел с самим папашей, который очень понравился моей матери. Дальнейшие события стали разворачиваться в сторону Дворца бракосочетаний.
— В начале Второй мировой войны, когда дедов авиационный полк перебазировался на новое место, остановились они в станице Слепцовской (ныне Орджоникидзевская, Ингушетия). Единственным местом променада был парк, где летчики знакомились с местными девушками, которые ходили большими стаями. Дед, когда его представляли девушкам, именовал себя «Пончиком», и только когда его стали знакомить с бабушкой, он, посерьезнев, назвал свое настоящее имя «Ваня». Через 30 дней он увез бабку с собой.
— Будучи в браке с совершенно другими людьми, долгое время шли по жизни параллельным курсом. Оказавшись в одиночестве, посмотрели друг на друга. Увиденное порадовало, радует до сих пор.
— Студентка-медичка вначале отвергала знаки внимания слушателя военно-юридической академии (солдафоны, дубье). Если б не обнаружила впоследствии в нем хорошего парня.
— Белокурая девчушка с огромным гипсом на руке была мне представлена как выжившая после падения с 4-го этажа. Мне так стало ее жалко! Но, увы, в настоящее время мы уже развелись.
— Кандидатский экзамен мы с молодой женой сдали на пять по причине умиления преподавательницы тому, что на ее занятиях состоялась такая чудная пара. Преподавателю подарил торт, жене — сына. Живем четыре года, диссертацию оба забросили.
— Мы с друзьями художественно разложили приволоченный из магазина продукт: две бутылки водки, полбулки полубелого, треть палки колбасного сыра — и поняли, что у нас нет ножа. Вот меня и отрядили в соседний отдел за жизненно важным предметом. Вернулся с ножом и договоренностью на поход в кино на завтра с будущей женой. Почти тридцать лет прошло. Жена все та же.
— Залез непонятно зачем на крышу сарая и встретил там будущую жену. Чего ее занесло на сарай, я как-то забыл спросить, хотя уже лет сорок как женаты.
— Мой товарищ тоже встретил будущую жену на крыше сарая, зимой. Она подговорила его показать храбрость и спрыгнуть в сугроб. Он спрыгнул и сломал ногу. Отлеживался у нее до весны. Там же выучился слегка играть на рояле.
— Мой дедушка шел по улице и увидел девушку в голубой шапочке с помпоном. Девушка вошла в школу, и он догадался, что она учительница. Тогда он тоже вошел в эту школу и устроился туда работать тоже учителем.
— На нашем курсе было сто человек, из них всего трое мужского пола. Одного сразу загребли в армию, второй спился, а третий носил девичье имя Валя и доучился с 97 девками до самого получения дипломов, впрочем, его никто не замечал. Итак, 97 девок, все одинокие и все они хотели найти вторую половинку. Одна студентка, эдакая пышечка, познакомилась со своим мужем на остановке автобуса. Уже будучи обручена и сильно беременна, была уверена, что ее муж не меньше чем советский разведчик. А все потому, что он скрывал от нее, кем работает. Другая студентка играла в народном театре и так понравилась какому-то зрителю, что он тоже записался в народные актеры. Третья нашла мужа по переписке. Он был болгарином, тогда все изучали русский, и он тоже. Она перестала учиться, уехала. На месте оказалось, что он простой крестьянин: куры, овцы. И, кажется, он жену свою побивал.
— Позже он поехал провожать меня домой на такси. Когда въехали в туннель, я сказала: «Поцелуй меня», и он как накинулся! Подъехали к дому, я попрощалась с ним у подъезда, не пригласив в дом. Как потом оказалось, он просидел до рассвета под деревом во дворе, ожидая все же приглашения на кофе. В течение последующих двух лет он иногда мне звонил, спрашивал, не готова ли я с ним прогуляться по парку. Я была не готова. А в мае 1996 года меня сбила машина, и я сидела дома с забинтованной ногой и без работы. Вдруг он позвонил и попросился меня навестить. Я согласилась. И вот — приезжает, в руках бутылка шипучего красного вина. Мы сели разговаривать, а когда он пошел в туалет и на минутку замер у выключателя, я спросила: «А ты вообще надолго?» — он обернулся и сказал: «Навсегда».
— А моя мама познакомилась со своим первым мужем в эвакуации. Она где-то под заборчиком свалилась от голода, он, молодой летчик, проходил мимо. Поднял, накормил. Женился.
— Мой товарищ упросил меня найти на моем «бабском» факультете кандидатку на фиктивный брак. Мол, заплатит, сколько попросит, все экономнее, чем углы снимать. Одну таки я уговорил. Они договорились. Получив ордер на заветную общагу, товарищ мой принялся усердно его обмывать, пригласив на это действо и мою сокурсницу. А дальше все завертелось. До сих пор живут припеваючи: двое детишек, дом в экзотическом месте, автомобили, два автомобиля…
— Десять лет назад «два одиночества» сидели в разных уголках страны то ли первого, то ли второго января в Интернете, в «аське». Каким-то совершенно необъяснимым образом будущий муж нашел меня в этом чате по случайному поиску. Ни имени, никаких других специальных примет он знать не мог, это было просто невозможно. Просто «привет, как дела?» и так далее. Переписывались полтора года, но без каких-либо виртуальных романов. Потом встретились. И еще почти два года взаимных ухаживаний до свадьбы.
— Лет восемь назад полетела домой к маме на каникулы, шла по аэродрому с тяжелой сумкой, и вдруг сзади участливо кто-то поинтересовался: «Не тяжело ли вам, девушка? Может, помочь?» Потом летели рядом, знакомились, а потом и поженились. Сына родили недавно.
— Перед войной Иван Иваныча шлепнули, а Розу Марковну отправили в Актюбинск, где она благополучно прожила до девяноста лет.
— Первый бабушкин муж, мой дед, был женат четыре раза, благодаря чему, видимо, и уцелел в тридцать седьмом. Его к тому времени давно уже за аморалку разжаловали и сослали в Рязанскую область, где он, пока его везли на телеге в больницу, умер от гнойного аппендицита.
— Дядька мой перед войной служил в Белоруссии, и чуть ли не 22 июня при бомбежке был ранен и оказался в госпитале, советском еще, но уже через неделю оказавшемся немецким. Весь персонал драпанул, бросив раненых, только две бабы-врачихи остались. Немцы наших из госпиталя не выкинули, но и не кормили почти. Голодный дядька с забинтованной башкой вышел в больничный двор, в надежде перехватить какой-нибудь кусок, и был окликнут из-за забора местной девчонкой. «Тебя как звать?» — «Юра». — «Я скажу им, что ты мой брат. А я Маруся, запомни». В сорок четвертом, когда Белоруссию освободили, дядька снова оказался в Москве. А через пару месяцев к нему прикатила пузатая Маруся.
— А я женился на украинке. Перетаскивал ее на себе через верховья ледяного Терека, наживая радикулит, но кроме безосновательных упреков ничего от нее сейчас не слышу.
— Писатель В.П. Аксенов рассказывал мне, что познакомился со своей первой женой Кирой на танцах. Я догадался, что танцы, собственно, для того и существуют, чтоб знакомиться — на время иль навсегда.
— Ни на пьянках-гулянках, ни на танцах-обжиманцах. Ни романтических случайных встреч, ни романа на работе — банальное еврейское сватовство. Оно уже тогда выглядело старомодно. Хороший был брак…
— Шестнадцать лет ей было, дочери академика, и она добилась своего.
— «Я только тогда блаженствую, когда женщина каблуком наступит мне на шею и вдавит мое лицо носом в грязь», — писал Иван Тургенев Афанасию Фету.
— Софья Андреевна Толстая в юности сочинила повесть «Наташа», где изобразила жениха полным мудаком.
— Почти пять лет своего брака Чехов жил вдали от жены, но их брак поддерживали 800 писем, написанных друг другу. «Ольга, моя собачка», — обращался Антон Павлович к любимой.
— Сто тринадцатая любовь Пушкина Наталья Гончарова была младше его на тринадцать лет. Из-за нее его и убили.
— Надежда Константиновна Крупская имела в кругу пламенных революционеров прозвище «Селедка». «Старик», как ласково называли рано облысевшего Ленина, шутливо именовал ее «Миногой».
— Первой женой Достоевского была Мария Дмитриевна Исаева, вдова чиновника по особым поручениям, натура страстная и экзальтированная. Второй женой — стенографистка Сниткина Анна Григорьевна. Роковая сочинительница Апполинария Прокофьевна Суслова — не в счет. Расставшись с Достоевским, она в сорок лет вышла замуж за юного Василия Розанова, но потом и его бросила.
— «Женщины — это такой предмет… просто и говорить нечего», — писал Гоголь.
«Стоп! Ну, если уж и главному русскому гению по этому поводу нечего сказать, то куда уж нам, убогим?» — развеселился Гдов, поняв, что карта его бита, и связный текст в рамках задуманной им темы он не напишет никогда.
«А что, если мне купить дорогой моей женушке дорогой бриллиант? — вдруг мелькнула у него в голове безумная мысль. — Купить ни с того ни с сего, непонятно почему, безо всякого на то реального повода. Может, тогда она, потеряв бдительность, вдруг выдаст мне на радостях их главную тайну?»
Писатель глядел в зеркало и не узнавал себя. О, всех грандиозных замыслов тщета!
Памяти «шестидесятников»
Хлещет черная вода из крана,
хлещет рыжая, настоявшаяся,
хлещет ржавая вода из крана.
Я дождусь — пойдет настоящая.
…И мнится, что осенью снова просить у Канады
удачливой хлеб — за колымский червонец, вестимо,
раз мерзлой земле и теперь не хватает лопаты:
Приходится ломом, — пенял на погосте детина.
Крупица любви прободала болящую душу.
И в горле першит от Отечества сладкого дыма…
Схватить бы за горло наевшего морду чинушу
и спрятаться в поезд –
идущий до нежного Крыма!
«Бог же не есть Бог мертвых, но живых, ибо у Него все живы».
1 апреля 2015 года писатель Гдов, заслуженный работник культуры РФ, серийный персонаж множества моих реалистических сочинений о жизни, смерти и любви, стоял в почетном карауле с черной траурной повязкой на левом рукаве твидового пиджака. В так называемом Малом зале Центрального дома литераторов, где литературная общественность обычно провожает в мир иной тех своих коллег, которые в силу разнообразных обстоятельств не достигли чести лежать в хорошем лакированном гробу на сцене Большого зала. Все того же дома, расположенного в городе Москве на Большой Никитской улице, что при большевиках носила имя эмигранта Герцена, а при Герцене была все той же Большой Никитской.
Впрочем, на гробы нынче не скупятся. В Малом зале гроб новопреставленной драматургессы — «шестидесятницы» Эльвиры Ефимовны Родиной — был тоже очень красивый, солидный, с латунными ручками. В такой гроб можно было влюбиться, при большевиках таких гробов вообще не было. Вернее — были, но только для членов ЦК КПСС, Политбюро и для других отъявленных коммунистических шишек и прихлебателей. Гей ты, время позднебольшевицкое! Время пыжиковых шапок, анекдотов про Ленина, Брежнева и Хрущева, отсутствия туалетной бумаги и эпоха полета в космос симпатичного Гагарина, впоследствии нелепо разбившегося на самолете в районе города Киржач Владимирской области. Время застойного энтузиазма, портвейна да лихого секса бесплатного одуревшей от развитого социализма молодежи, которая сейчас уже совершенно постарела и в лучшем случае стоит, например, как писатель Гдов, в почетном карауле с траурной черной повязкой на левом рукаве твидового пиджака. Со скорбным выражением бесчувствия, связанным с увеличившейся продолжительностью жизни при вечном российском бардаке.
И тут следует напомнить людям, пренебрегающим изучением новейшей истории нашей многострадальной страны, что много различного счастья и горести повидали в своей длинной, извилистой жизни стены Центрального дома литераторов имени писателя Фадеева. Хотя это он так раньше, Дом, назывался, когда писатель Фадеев сочинил в СССР роман «Молодая гвардия» про то, как подпольная молодежь бесстрашно боролась на территории нынешней Украины с настоящими фашистами времен Второй мировой войны и вся погибла, не увидев победы. А как Сталин помер, так и Фадеев застрелился, СССР в 1991 году отменили, Украина от России отделилась, на преображенную невиданными демократическими переменами советскую землю пришла новь, и Дом уже теперь имя Фадеева не носит, он теперь вообще ничье имя не носит, как безродный сирота, чарами злых, корыстолюбивых и глупых людей попавший из детдома в «непонятное». Сирота! Вот и писатель Гдов тоже, можно сказать, сирота, хотя решительно на него не похож: лысина, вес 105 килограммов, джинсы «Ли», башмаки «Хаш паппис», упомянутый выше пиджак. Для «офисного планктона» такой прикид, возможно, и дешевка, а для «опоздавшего шестидесятника», каковым несомненно являлся Гдов, — в самый раз, мечты юности сбылись, жизнь удалась.
«И вообще, — неоднократно рассуждал Гдов, вовсе даже и не предполагая, что когда-нибудь будет стоять в почетном карауле с черной траурной повязкой на левом рукаве твидового пиджака в так называемом Малом зале Центрального дома литераторов перед гробом Эльвиры Ефимовны Родиной. — Вообще… советская власть погибла исключительно от собственной глупости. Что бы ей стоило потратить хотя бы часть тех денег, которые она отдавала неизвестно за каким хреном черным африканским разбойникам или белым жителям стран Восточного блока, которые сейчас — фу-ты ну-ты — и в ЕС уже попали, и вообще стали, видите ли, ЕВРОПЕЙЦЫ, потратить хотя бы ничтожную часть этих денег на закупку колбасы, твидовых пиджаков, джинсов «Ли», башмаков «Хаш паппис», туалетной бумаги и презервативов со смазкой? Тогда советская власть и сейчас бы благополучно существовала, как несостоявшийся Третий рейх у Гитлера. Народ у нас смирный, а начальники его — опять «чудаки через букву «м», которые, как и их предшественники, опять «двум свиньям щей разлить не могут», и не подумайте, что две свиньи — это Украина и Россия, не шейте мне «национал-предательство», с одной стороны, и верноподданнический шовинизм — с другой. Да еще если б книжки разрешили свободно читать и писать — да я б и сам тогда лучшей доли, чем жить в СССР, не искал бы! А сейчас вот кто зовет нас обратно в Советский Союз, он и есть, по-моему, натуральный национал-предатель. Ибо преступно предлагает присоединить нашу великую щедрую Россию к другой какой-то не существующей уже двадцать с лишним лет бывшей стране. Что это, если не измена, не покушение на нашу выстраданную простодушным народом государственность? Пора, пора этих господ реваншистов призвать к ответу по всей строгости российских законов! Где тут у нас КГБ, или как теперь эта контора называется, за что деньги получает? А Путин, гарант Конституции, куда смотрит? Тебя Ельцин в президенты выбрал, так не занимайся хреновиной, не позорь дедушку, помни, что фарш невозможно прокрутить назад…»
В связи со всем этим вышеприведенным внутренним монологом писатель Гдов вдруг вспомнил трогательный фильм «Травиата», снятый итальянским маэстро Франко Дзефирелли по одноименной опере Джузеппе Верди, тоже итальянца. Там элитная куртизанка Виолетта, заболевшая чахоткой, грустит, что какая она была молодая, да красивая, да богатая, да как ее любил Альфред, которому папаша не разрешил на ней жениться, ибо кто же женится на таких «виолеттах»? Виолетта умирает на руках у любимого, потому что туберкулез в ХIХ веке был неизлечим. Не то что сейчас — болей не хочу, а счастья все равно нету.
Вот и мой персонаж в какой-то степени оказался на излете жизни примерно такой же Виолеттой, хотя пока еще не помер.
«Воспоминаний о жизни много, а что с того толку, когда жизнь тоже, как Россия или ЦДЛ, опять попала в непонятное и ностальгия многих уже не лечит, а решительно калечит? Что мы можем видеть в телевизоре, если кто его еще смотрит, или в Интернете, который тоже для разумного человека есть место болотистое, сомнительное, вроде как склизкое то пространство в фильме Андрея Тарковского «Сталкер», где сгинуть можно в два счета, хоть и неведомо как», — думал Гдов.
И я, Евг. Попов, автор этого сочинения, своего персонажа в какой-то степени понимаю. Потому что — тоска, братцы, тоска! Нет сомнений, что и Гдов когда-нибудь помрет, и я, и ты, дорогой читатель, все мы когда-нибудь помрем, как это недавно сделала Эльвира Ефимовна Родина, у гроба которой мой Гдов и стоит в своих джинсах «Ли», твидовом пиджаке, с траурной повязкой на левом рукаве. А ты как думал, читатель? Что весь этот бардак действительно будет длиться вечно? Хрен тебе! Все помрут, и Земля остынет через три миллиарда лет, несмотря на ее горячее нынешнее нутро, как об этом недавно рассказывал на страницах журнала «Сноб» вулканолог Генрих Штейнберг. А человеческая жизнь с вулканной несравнима. Человек вообще неизвестно кто или что… Он и так-то был фекалий безбожный, а советская власть, фашисты и капиталисты его окончательно в ХХ веке испортили. Сбилось человечество с пути, и правят им во всем мире, не только у нас, действительно что, скорей всего, одни полоумные. Потому что нормальный человек править другим не станет, правда, товарищи?
«Ну и что-то слишком серьезно взялся рассуждать мой автор, — вдруг решил Гдов. — Как-то все это слишком теоретично, слишком уныло, скверно. Ведь, с одной стороны, уныние — один из смертных грехов для христианина, с другой — «жизнь опять побеждает неизвестным способом», как утверждал православный абсурдист Даниил Хармс, и победа эта неизбежна».
Гдов тогда чуточку прищурил глаза, как в любимой песне «шестидесятников» на слова Павла Когана «Бригантина поднимает паруса». Павел Коган, если кто из читателей по-прежнему хочет обогатить себя знаниями, был поэтом романтического направления, но, как намекали отдельные «шестидесятники», находился в непростых отношениях с НКВД, в частности, способствовал, поговаривали, временной посадке будущего академика Ландау, сочинившего листовку против Сталина.
Гдов, впрочем, знал — любимым хобби «шестидесятников» всегда были взаимообвинения во стукачестве, которое каждый из них понимал по-своему, как философское понятие «счастье» в рассказе Аркадия Гайдара «Чук и Гек». Даже в сортире ЦДЛ долгое время было написано на внутренней стороне одной из кабинок крупными буквами, но без знаков препинания: «БЕРЕГИТЕСЬ ДРУЗЬЯ ПОЭТ ФИЮРИН СТУКАЧ». Оказывается, и такой поэт был. Гдов такого поэта не знал. Хотя он многих настоящих «шестидесятников» повидал на своем веку, но поэта Фиюрина он не знал.
Совсем еще мальчишкой, юным дарованием, подающим надежды провинциалом попал наш Гдов в самом начале 60-х в Центральный дом литераторов, где серьезные мужчины и женщины пили водку на открытой веранде, непосредственно примыкавшей тогда к резиденции посла исчезнувшей ныне страны ФРГ, Федеративной Республики Германии.
И обсуждали очередной писательский скандал. На парткоме Московской писательской организации рассматривали жалобу Чрезвычайного и Полномочного Посла ФРГ в Москве на то, что в изящно выстриженном садике посла гуляют его дети с нянькой, а пьяные советские писатели на веранде громко ругаются матом. На парткоме воцарилось молчание. После чего кто-то, самый находчивый из писателей-коммунистов, сказал: «Да кто же мог знать, что эти дети по-русски понимают?» (Оживление в зале. Шутки. Смех. Аплодисменты.) Веселая была страна СССР, веселья у нас вообще, и в ЦДЛ в частности, действительно очень много было…
Однако было там и много грустного. Исключали, например, из Союза писателей за роман «Доктор Живаго» поэта Бориса Пастернака, про которого тогдашний «фюрер» страны Никита Хрущев сказал коротко, но ясно: «Пастернака нельзя сравнить со свиньей, товарищи. Свинья — чистоплотное животное, она никогда не гадит там, где кушает, а он нагадил там, где ел, он нагадил тем, чьими трудами он живет и дышит». Пенсионер Никита потом, когда его самого отовсюду выперли, сильно удивился, прочитав, наконец, этот самый роман и обнаружив, что там нет и грамма «антисоветчины», скучно только очень… Александр Галич написал тогда песню со словами «Мы поименно вспомним тех, кто поднял руку», но его и самого вскоре из Союза писателей исключили.
Ну, исключили да и исключили. Эко, казалось бы, дело! Ан нет. «Цыпленки тоже хочут жить», а тогда государство сдуру такое почему-то придавало значение литературе, что любой говенный советский писателишка, «помощник партии», зарабатывал куда больше, чем хороший инженер, не то что сейчас, когда сочинитель фраз и рад бы кому-нибудь продаться, да кому он нужен со своими бреднями и амбициями?
Гдов вспомнил, как его однажды какой-то хрен вызвал на Лубянку свидетелем по незначительному делу одного московского идиота-самиздатчика и спросил: «А вы, собственно, кто такой?» — «Писатель», — подумав, ответил Гдов. «Вы член Союза писателей?» — «Меня оттуда исключили», — скромно потупился мой персонаж, пробывший в описываемой организации ровно семь месяцев тринадцать дней и выведенный за штат в связи с событиями, сопровождающими выход на Западе неподцензурного альманаха «Метро́поль». «Вот. А утверждаете, что писатель», удовлетворенно констатировал гэбэшник.
Ах, все это в прошлом, в прошлом! И нечего это прошлое ворошить, меньше вонять будет! Сказано ведь было всем нам в одной древней книге:
Не ходи на совет нечестивых — Словно прах, они ветром гонимы, На путях грешных дел ты не стой, Помышляй о дороге святой.
Да кто же добрых советов слушается?
Ну, а в то короткое время конца семидесятых, когда Гдов еще в «дом нечестивых» вход имел, сидел он однажды в Дубовом зале цэдээловского кабака с хорошо известным уже читателям Хабаровым, геологом, который с детства обожал Окуджаву и виртуозно исполнял на всех студенческих пьянках песню «Из окон корочкой несет поджаристой». А тут возьми да и сам Окуджава в зал зайди, отчего Хабаров мгновенно ошалел и одичал, от непосредственного лицезрения своего кумира тут же временно сошел с ума и нелогично заявил: «Щас встану, подойду и дам Окуджаве в морду». Однако обошлось…
А если кто все-таки совсем ничего не знает про знаменитый альманах «Метро́поль», то пожалуйте в «Википедию», пока ее не закрыли по случаю Третьей мировой войны. Из двадцати пяти участников «Метро́поля» уж на том свете оказались (по алфавиту) Аксенов, Апдайк, Арканов, Ахмадулина, Боровский, Вознесенский, Высоцкий, Горенштейн, Карабчиевский, Кожевников, Липкин, Сапгир…
Новопреставленная 12 марта 2014 участница «Метро́поля» Инна Львовна Лиснянская, когда ей в доисторические времена Брежнева позвонил из Союза писателей какой-то тип по фамилии Кобенко и велел немедленно явиться к руководству («мы должны прямо посмотреть друг другу в глаза»), ответила ему, что это никак невозможно, потому что у нее один глаз от рождения косит. «Да вы что это себе позволяете так отвечать! — разгневался Кобенко. — Вы понимаете, что стоите на самой низшей ступени литературной лестницы?» — «Вы даже не представляете, какой комплимент мне только что сделали, — серьезно отвечала Лиснянская, которая вообще всегда была серьезная. — Я, оказывается, все-таки имею свое место в русской словесности, хоть и в самом низу ее. А ведь большинство ваших членов вообще никак с литературой не соотносятся…»
Ну, ладно. Хватит о грустном. Лучше еще немного физиологических очерков тогдашних нравов. Сейчас в этот ЦДЛ кто хочешь заходи беспрепятственно. А тогда — строжайше по красным билетам с золотым тиснением «СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ СССР». Злобная вахтерская старушонка с криком «Вы член Союза?» набрасывалась на не имеющих права посторонних любителей мяса по-суворовски, шашлычка по-карски, лицезрения пьяных писательских харь и соискателей звездных знакомств. Если не справлялась, ей на помощь спешил Шапиро, замдиректора с совершенно лысой головой, как у нынешнего актера Федора Бондарчука. Однажды он тормознул пожилого, хорошо одетого мужчину кавказской внешности. «Я не член Союза», — смиренно признался тот. «Тогда — быстро, быстренько покиньте помещение», — властно скомандовал Шапиро последний раз в жизни. Потому что кавказский нечлен оказался членом ЦК КПСС и членом Президиума Верховного Совета СССР Анастасом Микояном, имя которого и в новой России до сих пор гордо носит огромный мясокомбинат. Тут же налетела и его охрана, которую знатный советский армянин опередил лишь на секунду. Шапиро зашатался от горя. Он допустил самый главный карьерный промах в своей долгой административной жизни. Шапире смерили давление. 220 на 120 — это гипертонический криз. Говорят, что с того дня Шапиру в ЦДЛ никто больше никогда не видел.
Или вот был такой замечательный Геннадий С., детский писатель, таежник и охотник, имевший справку, что он — душевнобольной. И справка эта неоднократно выручала его из различных жизненных передряг, потому что он, возвратившись в Москву из диких российских странствий, шел в ЦДЛ и был там пьян всегда. Однажды он задремал на последнем ряду того самого Малого зала, где теперь стоял в почетном карауле перед гробом Эльвиры Ефимовны Родиной наш Гдов с траурной повязкой на левом рукаве твидового пиджака. А в Малом зале как раз начиналось какое-то очередное писательское мероприятие, и глава Московской писательской организации, «политик немалого ранга» Феликс Феодосьевич Кузнецов любезно обратился к коллеге-литератору: «Гена! Ну что ты так далеко забрался? Садись в первый ряд, мест полным-полно». — «Не могу, Феликс, — застеснялся проснувшийся С. — Боюсь!» — «Да чего ж ты боишься, чудак?» — разулыбался будущий главный погромщик альманаха «Метро́поль». «Боюсь, что обоссусь от восторга, что оказался рядом с таким высоким начальством, как ты», — смущенно пояснил С. Вот и понятно, что без справки из дурдома ему никак нельзя было существовать — и в само́й советской стране, и в ее литературном капище. На элитарном просмотре фильма Чарли Чаплина «Король в Нью-Йорке» он вдруг встал за минуту до того, как погас свет, и обратился к писателям с деловым предложением — купить у него по разумной цене настойку алтайского «Золотого корня», целебного снадобья от главных писательских немощей — геморроя, простатита и импотенции. Торговца Гену вывели.
Новое время — новые песни. Гдов вспомнил Евгения Александровича Евтушенко, чучело которого во дворе Союза писателей сожгли мракобесы. Скорей всего за то, что после неудавшегося августовского коммунистического путча 1991 года он бегал вокруг памятника Льву Толстому, как Буратино, за секретарем Союза писателей Коловым, требуя, чтобы этот коммунистический ретроград немедленно выдал демократической общественности ключи от кабинета оргсекретаря СП СССР, всемогущего Верченки, про которого тихие писательские шепотки в свою очередь упорно утверждали, что он носит чин генерала КГБ.
Молодость, молодость! Гдов вспомнил, что Верченко, который неоднократно вызывал его в этот самый кабинет для промывания мозгов, в новые времена стал малоподвижным благостным дедушкой-пенсионером и, случайно встретив Гдова опять же на каких-то похоронах, тихо сказал ему: «Спасибо, дорогой, что не обосрал меня, старика, в ваших демократических газетах, я ведь знаю, у тебя теперь возможностей много, куда больше, чем у меня было».
«Не стоит благодарности», — только и нашелся ответить Гдов, смутившийся не менее Гены С.
Ну что еще? С годами он понял, что гэбэшник Верченко куда сильнее любой «прогрессивной общественности» презирал официальных советских писателей, прекрасно зная, какое они на самом-то деле есть говнецо. Ведь качественная информированность — это основа успехов любого гэбэшника, взять того же Путина, к примеру. Ведь именно к Верченке, а не к кому иному попадали все эти их писательские доносы друг на друга. Кто что сказал антипартийного, а также клятвы, мольбы о квартирах, дачах, деньгах, машинах, поездках. Путин тут опять не случайно упомянут. Ведь у всех гэбэшников, которые бывшими не бывают, несомненно есть что-то общее. И в этом смысле острота ума и юмор у генерала Верченко, рыхлого толстяка, похожего на американского гангстера, были точь-в-точь того же класса, такими же искрометными, как у нынешнего полковника Путина, жилистого мастера спорта по самбо и дзюдо, автора звучных фраз и афоризмов, проведшего свои лучшие годы среди преданных немцев Германской Демократической Республики. Гэбэшники, надо сказать, своих тоже не жалеют ради дела, субординации или красного словца. Вот, например, Верченко грубо сказанул старому писателю, идейно безупречному фронтовику и, естественно, коммунисту Лазарю Карелину: «Ты нам тут, Карелин,
Ну и много чего там еще было в этом СССР и ЦДЛ, а только кому это теперь интересно? Кому интересно, например, что Владимир Максимов, будущий злобный враг советской власти, исполнительный директор международной антикоммунистической организации «Интернационал сопротивления», главный редактор крутого эмигрантского журнала «Континент», изначально был советским писателем и служил в ортодоксальном (тогда) литературном журнале «Октябрь» под руководством сталиниста Всеволода Кочетова? И что незадолго до эмиграции он, как с восхищением рассказывали потом очевидцы, напился водки все в том же Дубовом зале, по выходе из которого кричал: «Коммунистов на фонарь!» А правоверный Губарев Виталий, автор книжки о легендарном пионере-предателе Павлике Морозове, тоже был пьян и страшно возопил, нарочито перепутав имена и фамилии: «Товарищи! Все слышали, что ВАСИЛИЙ АКСЕНОВ призывал вешать большевиков!» Молодой Аксенов взял тогда старого Губарева за лацканы его шевиотового пиджака, пошитого в ателье Литфонда на улице Усиевича, приложил к стенке и свирепо пообещал: «Убью падлу, если еще раз возникнешь». Губарев Аксенова зоологически ненавидел и за «Звездный билет», и вообще, но эта простая фраза Василия Павловича прозвучала столь убедительно, что Виталий Георгиевич (Губарев) с той поры, как утверждал Аксенов, обходил его за километр. А Владимир Емельянович (Максимов), говорят, жил на первом этаже и однажды, во время запоя, когда жена закрыла его на ключ и ушла на работу, ухитрился, как рассказывали, продать через окно новенький холодильник. Сплетня эта всегда вызывала у Гдова восхищение.
Хотите верьте им обоим, хотите нет, но В.П. Аксенов рассказывал Гдову, что с А.Г. Битовым, бессменным и всемирно известным президентом Русского ПЕН-центра, познакомился множество лет назад при следующих странных обстоятельствах. Вальяжный московский классик Аксенов кушал в ЦДЛ знаменитую рыбную солянку с осетриной, приезжий из Ленинграда классик Битов в очках зашел в ресторан, подошел к незнакомцу, сел на свободное место, положил голову на скатерть и стал эту солянку аккуратно кушать без помощи ложки, вилки и ножа. Попробуйте как-нибудь сделать нечто подобное для эксперимента, может, и у вас получится…
Да… «Жестокие нравы, сударь, в нашем городе, жестокие!» — говорит персонаж пьесы Островского «Гроза». Такая фраза тоже могла бы стать эпиграфом к этому моему сочинению о ностальгии, хотя у него и так эпиграфов полным-полно, отчего я, Евг. Попов, тоже, как и Гдов, заслуженный работник культуры РФ, дважды член Союза писателей СССР с пятидесятилетним стажем, один из основателей Русского ПЕН-центра, секретарь Союза писателей Москвы, лауреат премий «Триумф», «Венец» и «Большая книга», рискую на старости лет наконец-то обрести репутацию графомана.
Но кто не рискует, тот — это… А назвать такое сочинение следует на самом деле не «Прощание с Родиной», а «Тени забытых предков». Был такой фильм у великого киношника Сергея Параджанова, которого мой персонаж Гдов тоже хоть и немного, но знал, и даже написал в его честь рассказ о том, как один кавказский гомосексуалист влюбился в фальшивую и блестящую крымскую раковину «рапана», найденную им на Коктебельском пляже. Ублажал ее фальшивое нутро французскими кремами и другими вальяжными благовониями, однако негодяйка все же изменила ему, и он погиб, уехав в город К., стоящий на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан. Сорвался с огромной бетонной статуи красивого мальчика, символизировавшего реку Е., хотя слово «мальчик» в русском языке — мужского рода, а слово «река» — женского. Параджанова эта нелепая история, сочиненная Гдовым, немного развеселила. Он что-то необыкновенно грустен был тогда, в конце 1981 года, перед третьей своей посадкой…
— Давайте прощаться, товарищи, — негромко сказал собравшимся распорядитель похорон, знаменитый поэт А.Д., легкий, сухопарый, энергичный… Который — вы не поверите — в свои 85 лет выглядел лет эдак на десяток помоложе Гдова и до сих пор частенько выступал по радио «Россия» перед благодарной аудиторией, засыпавшей его вопросами о смысле жизни.
«Вот что значит не пить и с детства заниматься гимнастикой», — мельком подумал Гдов уж совсем непонятно о чем.
Аксенов, Астафьев, Ахмадулина, Бакланов, Белов, Быков В., Бродский, Вампилов, Величанский, Вознесенский, Володин, Высоцкий, Глазков, Голявкин, Горенштейн, Горин, Даниэль, Домбровский, Дудинцев, Зиновьев, Лиснянская, Михалков, Можаев, Казаков Ю., Казакова, Конецкий, Кормер, Кривулин, Кузнецов Ю., Максимов, Окуджава, Рождественский, Рощин, Рубцов, Рыбаков, Сапгир, Семенов Г., Семенов Ю., Синявский, Славкин, Солженицын, Солнцев, Трифонов, Хвостенко, Холин, Шатров, Шварц Лена, Шпаликов, Шукшин, Эдлис… Никого не забыл?
Тени забытых предков…
Родина Эльвира Ефимовна…
Гдов наконец-то вгляделся в лицо покойной. Ее лицо было мертвым.
А тогда, в 1979 году, она, старше его лет, наверное, на двадцать, только-только похоронила своего мужа Борю. Который в свою очередь был ее старше лет тоже на двадцать, в юности кулаков раскулачивал, немного посидел в годы «большого террора», работал во фронтовых газетах, а потом, уже во время «оттепели», вдруг взял да подписал несколько «открытых писем» и, продолжая быть коммунистом, стал главным либеральным гуру для писателей, проживающих в районе станции метро «Аэропорт».
Где советская власть устроила им гетто по рецепту Осипа Мандельштама, который утверждал в своей «Четвертой прозе», что «писательство — это раса с противным запахом кожи и самыми грязными способами приготовления пищи. Это раса, кочующая и ночующая на своей блевотине, изгнанная из городов, преследуемая в деревнях, но везде и всюду близкая к власти, которая ей отводит место в желтых кварталах, как проституткам. Ибо литература везде и всюду выполняет одно назначение: помогает начальникам держать в повиновении солдат и помогает судьям чинить расправу над обреченными»…
…Молодая вдова пригласила тогда относительно юного Гдова к себе домой на улицу Черняховского, чтобы «принять в нем участие». Хотя уродом ее никак нельзя было назвать, но была Эльвира Ефимовна собой нехороша — какая-то торговая была ее красота, и голова у нее была совершенно песья. Принять участие в этом талантливом мальчишке, попавшем беду. Бескорыстно предложить ему начисто переписать за небольшие, но все равно деньги невыносимую драматургическую стряпню какого-то советского литературного черта, который в свою очередь и Эльвире Ефимовне посулил «широкую дорогу», если она ему поможет его текст «немножко подредактировать». «Люди должны помогать друг другу, на этом держится мир», — утверждал он.
…начисто переписать кретинскую пьесу литературного бонзы, уже Министерством культуры принятую и оплаченную, где парторг под Новый год развешивал елочные игрушки в одиночестве, дожидаясь возвращения с ледяного спортивного катка усталой, но довольной семьи, состоящей из его жены, простого врача одной из районных больниц, рядовой коммунистки, смело борющейся с бюрократами и наевшими морду чинушами, тянущими страну в прошлое, и временно беспартийной девочки шести лет, смешного такого зайчонка, уже задающего родителям каверзные «сложные вопросы».
Парторг и сам-то был какой-то немного трехнутый, вроде автора этой пьесы и вроде автора этого «сочинения о ностальгии». Наряжая елочку, он рассказывал рождественскому дереву о достижениях советской науки и промышленности, а также о счастливом будущем Советской страны в XXI веке, лет, допустим, через тридцать, например, когда, например, к 1 апреля 2015 года окончательно расцветет советская сторонушка, и из всех кранов вода наконец-то «пойдет настоящая»…
…и его «смешной зайчонок» займет достойное место в преображенном невиданными переменами, златотканом отечественном обществе, где все друг другу станут братья и сестры, но самые такие маленькие-маленькие отдельные недостатки все равно сохранятся, и с ними все равно нужно будет неустанно бороться. Ведь «покой нам только снится», как написал композитор музыки революции поэт Александр Блок, прежде чем помереть в Питере от голода…
Гдов тогда от халтуры вежливо отказался. И западло, и денег мало. А Эльвира Ефимовна спросила: «Чаю хотите или чего покрепче? Коньячку, может?»
И легла, не снимая высоких сапог, на расстеленную кровать, глядя на него в упор, загадочно улыбаясь, как Мона Лиза. Гдов неловко прощался, неловко завязывал шнурки, шмыгал носом…
Тогда ее лицо еще было живым. Сейчас ее лицо было уже мертвым. Гдова озарило. Он понял, что все это значит. Он понял, что значит вообще ВСЕ, но не смог бы внятными словами объяснить, что именно он понял.
Гражданская панихида закончилась, но Гдов по-прежнему тупо стоял, не сходя с места.
— Старик! Как ты думаешь, Третья мировая война будет или уже началась? — шепотом обратился к нему его коллега, бывший сатирик-юморист 16-й страницы «Литературной газеты», ныне, естественно, прогрессивный общественный деятель. И добавил чуть громче: — Слышал анекдот? «Владимир Владимирович, вы и вправду считаете, что русские и украинцы братья?» Путин отвечает: «Конечно! Ведь Каин и Авель тоже были братьями!»
— Пошел ты на [нецензурное обозначение мужского полового органа], пошли вы все на [нецензурное обозначение мужского полового органа]! — вдруг с ненавистью выкрикнул Гдов.
Скандал! И что его так достало на старости лет? Подумаешь! Нервы, что ли, ни к черту, так таблетки принимать надо.
«Прощай, Родина», — мысленно обратился он к любимой, когда крепкие цэдээловские охранники в спецовках выволакивали его за двери.
Город над вольной Невой,
Город нашей славы трудовой.
Слушай, Ленинград, я тебе спою
Задушевную песню свою.
Супер, супер, супер гуд.
Я нормально — супер гуд!
Около пятидесяти лет назад, когда мне было шестнадцать лет и я учился в 9-м «Б» классе школы № 20 города К., стоящего на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан, я решил съездить на Запад, которым был всегда для всей России Ленинград, потому что другая Прибалтика — это уже не Россия. В Скандинавию тогда могли попасть только выдающиеся из общих рядов строителей социализма люди, Таллин, Ригу и Вильнюс подарил в 1939 году Сталину его коллега Гитлер, Кенигсберг после Второй мировой войны забрали у немцев за долги, и лишь доступный Питер задолго до безобразного ХХ века построили сами многонациональные российские мужики под руководством пьющего русского царя, прошедшего стажировку в Голландии да и в той же Германии, где его научили танцевать, курить табак, бриться и воевать.
А что касается «славы трудовой», то я, как только получил паспорт, тут же в конце мая завербовался рабочим в геологическую экспедицию, за что мне в начале июля выдали огромную сумму в 210 рублей 30 копеек, и я тут же поехал в Ленинград, а паспорт у меня перед этим украли на галечном пляже реки Е., где тогда уже построили плотину ГЭС, но еще можно было купаться. Вернее, украли самострочные, но очень красивые брезентовые джинсы цвета «хаки», а вместе с ними и паспорт. Его мне потом ближе к зиме «подкинули» — ведь тогда в России еще не было «нового мышления», демократии и Путина, а был лишь сплошной СССР, и чужие паспорта нужны были только шпионам и диверсантам, а не честной советской шпане, промышлявшей малым. Так что ехал я уже всего-навсего со «свидетельством о рождении», то есть практически без документов.
А был я тогда очень важным и умным, не то что сейчас, когда я окончательно опростился, опустился и одурел вследствие перманентных реалий развитого социализма, плавно пришедшего ему на смену суверенного капитализма с человеческой харей, а также по причине длительного общения с русской литературой, ее представителями и продуктами. У меня тогда напечатали один короткий рассказик в газете «К-ский комсомолец», я был заместителем главного редактора самиздатского журнала «Свежесть», к осени разоблаченного местными властями за безыдейность, буржуазный формализм и публикацию перерисованного с фотографии портрета Бориса Пастернака, разоблаченного четырьмя годами раньше, но, как нам ошибочно показалось, уже прощенного.
Вследствие чего всех организаторов журнала, в том числе и меня, зимой 1962–1963 исключили из комсомола, в котором я отродясь не состоял — ни до, ни после. Чего, очевидно, исключавшим в голову прийти не могло — чтобы кто-то моего возраста, умеющий не только читать, но и писать, не был приписан к их коммунистическому югенду. Поэтому я заслуженную кару принял хладнокровно, хотя и получил на следующий год в качестве дополнительной награды волчью характеристику из школы, не позволившую мне поступить в какой-нибудь престижный филологический ВУЗ страны, вследствие чего я до сей поры имею сильные пробелы в образовании, в частности не умею читать по-древнегречески, а также до 36 лет сильно пил много водки, пива, вина, один раз болел желтухой, три раза женился.
Но все это — в будущем, которое сейчас стало для меня прошлым. А тогда я ехал в дешевом вагоне прямо навстречу Ленинграду в компании таких же, как я, но постарше, милых товарищей, с которыми я и печатал журнал «Свежесть» на пишущей машинке «Москва» в количестве двенадцати экземпляров (четыре закладки). Один из этих товарищей к зиме сдал меня комсомольцам, сказав, что это именно я «вовлек его в такую грязную затею», а другой сначала был исключен из Лесотехнического института, зато потом был быстро-быстро восстановлен и еще быстрее сделал головокружительную карьеру в области досок и фанеры, очевидно войдя в полезный контакт с карающими компетентными органами, чего люди по нынешним временам не только не стыдятся, а даже — наоборот. Более того, многие из начальничков практически гордятся тем, что имеют хоть какое-то отношение к месторождению и прежнему роду занятий нашего нынешнего нового-старого Президента, дай нам всем, в том числе и ему, Бог здоровья и терпения, чтобы окончательно не скурвиться от нашей такой амбивалентной жизни, как на качелях — то вверх, то вниз.
Но я не об этом, я не о том. «Поезд бежал и удваивал скорость…» — пели товарищи, аккомпанируя себе на семиструнной гитаре. Меня поражало все — огромные российские пространства, станции и полустанки, на которых, в отличие от Сибири, уже продавали стаканами вишню, а не кедровые орехи. Я был изумлен, когда питерский студент-проводник, с которым я хотел поговорить об Ахматовой, сказал мне, что таковую не знает, что родом он «пскопской», и похвастался принадлежащей ему дефицитной в те времена семицветной шариковой авторучкой, а также обоюдосторонней пластмассовой расческой с разных размеров зубьями, добавив, что ею, видать, очень хорошо «мандалошек вычасывать».
Было и еще много чего интересного и запоминающегося, всего не перечесть, но вот мы уже и в Ленинграде с его Московским вокзалом, различными колоннами, каналами, памятниками, дворами-колодцами, музеями и другими достопримечательностями, полезными для культуры, если кто ее до сих пор любит, а не кичится тем, что новые времена требуют новых старых песен.
В первый же свой питерский вечер я немного оконфузился, но зато еще лучше познал жизнь, в которой должен вариться писатель, чтобы состояться в качестве творческой личности. Но вариться строго определенное количество времени — ведь и суп при неправильной его готовке выкипает, и молоко убегает, и картошка становится клеклой, чего уж тогда говорить о живом человеке.
Конфуз мой заключался в том, что, когда мы с упомянутыми товарищами и старыми, на мой тогдашний взгляд, девушками вышли поздним вечером из ресторана «Кавказский», который тогда помещался на Невском проспекте в подвальчике, я вдруг забыл, что нахожусь в чужом городе, и, попрощавшись с компанией, вскочил в проходящий троллейбус. Дальше я шел по каким-то темным улицам, обнявшись с каким-то бородатым человеком и распевая с ним на пару вечно актуальную песню Б.Ш. Окуджавы «А мы рукой на прошлое вранье, а мы с надеждой в будущее, в свет». Проснулся я с первыми лучами ласкового питерского солнца на территории неизвестной мне автобазы, в кузове неизвестного грузовика, но зато в одиночестве.
Утреннее небо стояло над моей головой. Беспрепятственно миновав сонного вахтера, я вышел на улицу где-то в районе, как я теперь понимаю, Александровской лавры и, осведомившись у встречных о верной дороге, направился в общежитие Лесотехнической академии, где квартировали на койках мои товарищи, а я — на полу. Денег у меня, к моему удивлению, осталось всего 75 рублей, и я снова направился на Невский, но на этот раз не пьянствовать, а покупать книги в том самом бывшем «доме Зингера», увенчанном огромным шаром.
У меня был приготовлен список, который я и зачитал скучающим продавщицам. Там фигурировали имена литераторов, которые я узнал из статьи А. Тарасенкова «За богатство и чистоту русского языка», опубликованной в журнале «Новый мир» образца 1951 года, где он почем зря крыл декадентов, формалистов и антисоветчиков, включая «Бабеля, политическое лицо которого нам теперь хорошо известно». Кроме того, мне очень хотелось прочесть тех моих старших современников, про которых задолго до того, как в декабре 1962-го Никита Хрущев взялся громить «творческую интеллигенцию», писали в разных газетах, что они на ходу отрываются от народа и не берегут заветы отцов.
— У вас есть книги Аксенова, Ахмадулиной, Бабеля, Булгакова, Вознесенского, Евтушенко, Замятина, Зощенко, Пильняка, Платонова, Ремизова, Сологуба, Хлебникова, а также сборник «Тарусские страницы»? — спросил я, косясь на список.
Продавщицы, раскрыв крашеные рты, загляделись на провинциального идиота, и я, согласно их настойчивой просьбе, вскоре покинул негостеприимное книжное заведение.
Однако тут же направился в Публичную библиотеку на Фонтанке, где кое-что из приведенного выше перечня обнаружил и, оставив в залог 50 рублей, честно набрав книг рублей всего лишь на 25, направился в общежитие почитывать. Прямо скажу, что никаких угрызений совести я не испытывал. И не испытываю до сих пор. Во-первых, я за книги заплатил вдвое, во-вторых, у меня на родине в городе К. благодаря мне их перечитали многие, что несомненно сказалось на культуре города и, в частности, на том, что там до сих пор живут и работают такие сильные, известные далеко за пределами региона литераторы, как, например, Эдуард Русаков, а в-третьих, книжки эти с течением лет у меня тоже украли, включая «Тарусские страницы», ставшие нынче невиданным раритетом. «Ни о чем не жалею, ни о чем не мечтаю», как писал поэт Эд Чахлый, тоже участвовавший в упомянутой самиздатской «Свежести».
Но скажу для поучения молодежи — чтение есть чтение, культура есть культура, а жизнь есть жизнь. Обнаружив, что денег у меня осталось менее рубля, я, наученный аборигенами, направился на станцию Кушелевка разгружать овощно-фруктовые вагоны с теми дарами родной земли, которые она посылала для пропитания ленинградцев.
Работа там была обычная, однако имела свои нюансы. В частности, когда грузчики попросили у начальника по фамилии Китсель немного покушать под водку соленых огурцов, он им грубо отказал, и на следующий день они аккуратно уронили огромную бочку не на старый, предназначенный для этих целей автомобильный баллон, а прямо ребром на асфальт, отчего клепка рассыпалась, бурно потек рассол, но никому за это ничего не было, потому что ввиду классовой солидарности невозможно было определить, кто именно скатывал злополучную бочку по хлипкому деревянному трапу. Бананы там еще были, изображенные в народной песне, исполнявшейся на известный мотив:
Летят перелетные птицы, Гагарин, Хрущев, Микоян. Везут за границу пшеницу, Оттуда везут обезьян.
Яблоки и груши, морковка, капуста, лук и отчего-то очень много украинских слив. Начальник Консовский сказал начальнику Китселю, указывая на меня:
— Че-то у тебя студенты бледные…
— Мяса не жрут ни хрена, — ответил Китсель.
Он был прав. Мы все питались сливами. Я по сговору с шофером каждый божий день заныкивал ему под сиденье пару сливовых ящиков, а за воротами мы с ним вечером делились если не по-братски, то хотя бы поровну. Чудеса! От постоянного поедания слив у одних моих товарищей почему-то случился понос, у других образовался запор, а мне, переполненному счастьем, все почему-то было тогда как с гуся вода. Еще там работали расконвоированные зечки, сшибающие у нас бычки и свободно употреблявшие обороты ненормативной лексики, однако подлинной взаимной близости между нами так и не случилось. Пока сговаривались, пока то да се, их сняли с объекта. А жаль, было бы чем дополнительно похвастаться осенью в школе, а бабенки могли бы забеременеть, стать
Однако ведь не только работа, но и Зимний дворец, который Эрмитаж, и Лебяжья канавка, где царь, и Летний сад, где Пушкин, и парк Кирова, и гавань, и Сфинксы, и многое другое, что детерминирует эти мои доброжелательные строки о городе, который попался мне в самом начале моего осознанного земного пути, который (путь), в чем нет сомнения, ведь когда-нибудь и закончится в определенные Господом сроки, как это случилось уже со многими другими — и писателями, и читателями.
Немного новейшей истории. Если бы новый-старый президент, колдун-орденоносец Чмуров с избирательной комиссии, красавица Валентина, справедливый Серега-десантник, другой Серега — генерал в очках, и прочие питерские удальцы все вернулись бы лучше обратно к себе в Питер домой, то-то стал бы рад этому факту русский народ как родной, но столицу бы чтоб тоже тогда забрали они в Питер с собой. Чтобы в Питере обратно была столица, а страной пусть правят — да хрен с ними, не жалко! — все вышеперечисленные лица…
И я бормочу временами, глядя в московское свое окно на ДО СИХ ПОР Ленинградский проспект имени Ленина — вода, вода, вода, небо, небо, небо, мосты, мосты, мосты, люди, люди, люди. Слушай, Ленинград, я тебе спою, а как дальше-то, уж и не помню от надвигающегося, как ночь, старческого маразма. Спою что?
Задушевную, что ли, песню свою?
Или твою?
Или не задушевную, а бесконечную?
Ленинград, Ленинград!
Там я видел дивную картину, когда двое пьяниц подвели к магазину опухшую бабу на распухших ногах, бережно усадили ее на пустой ящик из-под спиртного, дали ей в руки гармонь, баба заиграли «Амурские волны», остальные оборванцы обоего пола принялись танцевать.
Там я посещал своих друзей Владимира Боера и Виктора Немкова, которые нынче стали знаменитыми людьми и асами своего дела, а тогда учились на сценографов в Ленинградском институте театра, музыки и кино, откуда их обоих выгнали. Они снимали комнату в трущобе напротив кожно-венерологического диспансера, рядом с которым зимой продавали тогда из будки горячее пиво здоровым и больным, и мы много спорили тогда о путях развития современного искусства, а также скоро ли накроется медным тазом родная советская власть.
Повторяюсь, но там я явился однажды ранним утром к чинной даме-секретарше в журнал на букву «З», с побитой (случайно) рожей, в рваном кожаном пальто, дыша духами и туманами ночного сидячего поезда, имея в руках записку от В.М. Шукшина, где он предлагал редакции незамедлительно меня напечатать, что, увы, произошло значительно позже по не зависящим ни от кого обстоятельствам. Скорей всего, меня тогда приняли за бомжа, которого Шукшин обнаружил рядом с собой в канаве, но не успел приодеть. Шукшина ведь и самого тогда печатали не «с колес», а со скрипом.
Там я встретил поэта Виктора Кривулина, который сидел на своей службе, если не ошибаюсь, в рекламном отделе санэпидстанции под громадным плакатом, изображавшим отвратительную муху на говне. Была зима. На столе у поэта были разложены соблазнительные и запретные тогда книжные издания — «Архипелаг ГУЛАГ», Набоков, «Школа для дураков». Мы обрадовались друг другу и пошли пить гнусный портвейн в уютную «мороженицу», так в Питере зовут кафе-мороженое. Была зима, 1981 год, и наши простуженные носы не чувствовали грядущего «ветра перемен». Что будет после Брежнева? Брежнев, повторяли мы то, что услышали по «Голосу Америки» от «влиятельного советолога Збигнева Бжезинского».
Там, наконец, у меня любовь была под музыку пластинки Д. Тухманова «На волнах моей памяти», любовь, которая ушла, как и всякая любовь, как и всякая вода, которая всегда уходит в недра. Любовь в коммуналке на двадцать соседей, которые принимали меня, наезжавшего туда время от времени из города Д., что на канале Москва-Волга, где я тогда жил, принимали как осознанную необходимость и даже заставляли мыть в очередь общий коридорный пол, просили взаймы денег, иногда получали.
Ну, а мы бы, когда ЭТИ обратно бы уехали, жили бы в Москве не хуже, чем Чубайс, а кто соскучился по новому-старому президенту, тот иди на вокзал и бери скорей на «Красную стрелу» аусвайс. Приедешь в Питер, останешься довольный, выпьешь пива с семипалатинской колбаской, пойдешь с Московского вокзала в Русский музей, кунсткамеру или даже в Эрмитаж аж, и тогда совершенно не страшны станут новому-старому президенту и его присным эпатаж, революция и саботаж.
А что может быть сильнее любви? И хотя я не начальник и не вождь, но в нашей стране непонятной демократии нынче ведь всякая шушера имеет право высказываться, отчего и я ляпну, что сильнее любви лишь память о любви — к местности, городу, книге, женщине. Так меня научил мой Ленинград, а если вы нам с Ленинградом не верите, то спросите об этом, когда увидитесь, у жившего в Питере на Кронверкской улице Горького, автора поэмы «Девушка и смерть», или осведомитесь у того же Сталина, который, как известно из клеветнической песни «Огурчики да помидорчики», питерского Кирова убил в коридорчике, но перед этим начертал на полях горьковской поэмы, сделав всего лишь одну орфографическую ошибку, «ЛЮБОВ ПОБЕЖДАЕТ СМЕРТЬ».
…Заработав денег на обратную дорогу, купив себе модную красную рубаху, усталый, но довольный появился я 1 сентября 1962 года на пороге родной школы.
— Чего это вы, Гдов, так вырядились? — брезгливо сказала мне классная руководительница по прозвищу Тетя Клепа. И добавила, желая малость поглумиться за мой счет: — Дурак красному рад, да?
Я внимательно осмотрел ее и тихо сказал:
— Никогда так больше не говорите, вас могут неправильно понять в смысле нашего красного флага и посадить в тюрьму на долгий срок. А рубаху я привез из города-героя, колыбели революции Ленинграда, где все в таких рубахах ходят.
— Прямо-таки и все? — подбоченилась Тетя Клепа, глядя на меня поверх очков.
— Все, все, — успокоил я ее.
Мир и их праху тоже. Суровой Родины и строгой Тети Клёпы. Все мы должны друг друга простить, хотя это и невозможно. Простить, простить, простить, а иначе всем, всем, всем — поняли? — никогда больше не жить.
Вечная наша победа
Что ты заводишь песню военну
Флейте подобно, милый Снигирь?
— Разнесу деревню на …
От конца и до конца.
— Сын, не пой военных песен.
Не расстраивай отца.
Враг отступает. Мы победили.
Думать не надо. Плакать нельзя.
Гдов и Хабаров сидели перед телевизором и ждали, когда начнется Парад Победы.
Если кто еще не знает, то оба они — мои давнишние персонажи, знаменитые, можно сказать, хотя и поменьше, чем сам я, старый литератор Попов Е.А., один из основателей Русского ПЕН-центра, дважды член Союза писателей, получивший российскую независимую премию поощрения высших достижений литературы и искусства «Триумф» за выдающийся вклад в отечественную культуру, заслуженный работник культуры РФ, инвалид 3-й группы. Да.
Мужики эти родились сразу же после Второй мировой войны с фашистами и прожили долгую, поучительную, счастливую жизнь, окончив в 1968 году Московский геологоразведочный институт им. С. Орджоникидзе, выдающееся учебное заведение, из которого вышли и другие видные люди страны. Например, член Общественной палаты Российской Федерации, главный редактор газеты «Московский комсомолец» Павел Гусев. Или Сергей Кургинян, политический мужчина, которого можно увидеть по телевизору. Или даже сам высокоорганизованный бывший спикер Совета Федерации Сергей Миронов, недавно предложивший считать журналистов пособниками террористов, если они неправильно освещают события, связанные с тем, что всех нас периодически взрывают и скоро, видать, совсем взорвут. Он, впрочем, вроде бы учился в каком-то другом геологоразведочном институте. В Питере, что ли? Только сейчас выяснилось, что многие и многому выучились в Питере.
Хотя давненько не работают по специальности, равно как и мои персонажи. Ведь мой Гдов имеет титул «литератор», а Хабаров уж много лет скромно указывает в анкетах «безработный», хотя сразу же после так называемой перестройки владел гостиницей на Чудском озере, тремя новенькими советскими джипами «УАЗ-469», буровым станком «ЗИФ-650», автомобилем «Опель Аскона» и двадцатью бараньими полушубками, списанными по случаю попадания молнии в склад возглавляемой им геологической партии на реке Нижняя Тунгуска, где всегда было пусто и дико, а теперь вроде намылились строить Эвенкийскую ГЭС, как будто мало им изгаженной Ангары, изнахраченного Енисея.
И если кто-либо из креативной, продвинутой молодежи, увидев эти мои разгонные строки начнет недовольно цыкать зубом — дескать, надоело читать про всех про этих советских, что жизнь, дескать, коротка, а музыка прекрасна, то я отвечу — именно для того, чтобы еще раз утвердить ПРЕКРАСНОСТЬ ЖИЗНИ, я и сочиняю этот рассказ. А вы думали, для чего-нибудь еще?
Увы, гостиницу у Хабарова бандиты сожгли еще до второго коммунистического путча, а все остальное свое движимое и недвижимое имущество, за исключением «Опель Асконы» 1985 года рождения, он профучкал еще до дефолта 1998-го. Мы, понятно, не можем числить его среди олигархов, некоторые из которых уже сидят в тюрьме, зато другие не сидят, но и бедняком его считать — глупо, хоть и ухитрился он застрять в коммуналке посреди разлитого капитализма. Бедняк, на наш взгляд, лишь тот, кто беден духом. Да. Ведь сейчас, когда цивилизованное человечество уже разменяло первый десяток третьего тысячелетия от Рождества Христова, чего-нибудь покушать, попить, надеть у пролетария всех стран найдется везде, даже в Африке или Эвенкии, куда все это тут же привезут, коли сильно запонадобится. Хабарова радовал его старый «Опель»: машина мало кушала бензина, хорошо бегала, была экономична в ремонте, нечего Бога гневить. Хабаров на «Опеле» бомбил from time to time[7], как кто-то совсем глупый написал в визовой анкете, отвечая на вопрос «SEX».
Гдов тоже полагал, как Хабаров и Лев Толстой, что царство Божие внутри нас. Ему очень нравилось, что он вдруг незаметно дожил уже до пенсии и ему теперь не надо строить никаких планов своего дальнейшего существования, в частности, мечтать о Нобелевской премии. Не нужно огорчаться успехам более денежных коллег, шестерить у сильных мира сего, юлить перед издателями-буржуинами. То есть крутиться все с той же, как при коммунистах, целью — материальной стабильности и статуcа в высшем обществе, хоть бы оно, пускай, целиком состояло из чертей. Гдов лишь одного опасался, что подобный его взгляд на действительность совпадает с буддистским, и это противоречит православию, под мощной и доброй дланью которого писатель возрос. «Буддист крещеному не помеха», — сказал ему как-то Хабаров, но он тогда ему не поверил.
И вот сидят они теперь, значит, перед телевизором, ждут, когда начнется Парад Победы. А в каком году и когда точно все здесь описываемое происходит, я вам, извините, не скажу, потому что это — неважно. Ну, может, даже и не в нынешнем, 2015-м.
И вы, конечно, можете мне не поверить, полагая то, что сейчас прочитаете, литературным бредом, но я вынужден добавить для торжества справедливости мифологического реализма, который является моим кредо, который я изобрел и исповедую. Да. Следующую добавить реалистическую деталь: за ними следили из летающей тарелки маленькие зеленые ее обитатели, не то враги, не то друзья, о чем мои постсоветские старики даже и не подозревали. Доверчиво, ох доверчиво наше поколение! Отчего и пролетело, как фанера над Парижем!
Ну, а если у вас, дорогой читатель, нет принципиальной веры в существование пришельцев, как, например, у красноярского ученого Полуяна, который считает, что НЛО сделано в Пентагоне, как Луна в Гамбурге, то представьте себе, что вы сами вместе с товарищами по бизнесу управляете этим неким инопланетным механизмом, фланирующим вдоль земли в поисках утраченного чего-нибудь любопытненького, чего теперь начисто лишены не только другие межпланетные цивилизации, но даже и некоторые «продвинутые» земные сообщества, сами знаете какие. Ну, те самые, где политкорректность расцвела махровым цветом. У которых теперь есть практически все. У кого свобода, у кого демократия, у кого максимальный холод зимой ноль градусов, у кого президент негр, у кого королеву оштрафовали, что неправильно парковалась, у кого однополые браки разрешены.
И вот вы зависли над окошечком одним желтеньким, где сидят перед теликом два вышеописанных мужика, а на столе у них всё, что необходимо в данный исторический момент старому русскому, — початая бутылка «Путинки», «Аква» без газа, капустка, грибочки, соленый огурец, разделанная селедка, хорошая вареная колбаска, икра «минтая», картошечка «в мундирах», уже остывающая, сыр «Российский» белорусского производства, много еще чего дельного для выпивки, закуски и долгой беседы.
Ибо жены этих мужчин уже уехали «на майские» в Будапешт, да там и остались, пользуясь всенародностью праздника Победы, хорошим отношением венгров к русским, пока еще действующими шенгенскими визами. И вовсе не для того, чтобы пьянствовать, вертеть хвостом или, упаси Боже, остаться навсегда, а с благородной целью красоты — принятия процедур в лечебной купальне с горячими минеральными водами, которых множество в этом славном городе и куда им спроворила билеты с дискаунтом их близкая знакомая, которая раньше их освоила эту жемчужину Дуная и уже вышла здесь замуж за венгра-вдовца. Да. Чтобы вернуться после праздников «усталыми, но довольными». Штамп, конечно, но точнее вряд ли скажешь… о кративном состоянии русского человека… в начале XХI века. Да.
Зависли вы, значит, жадно внимаете дивной, но пока что малопонятной инопланетянину информации, поставляемой вам двумя этими земными существами, сидящими перед телевизором в ожидании Парада Победы.
…И тогда один из них, а именно Хабаров, вдруг сказал после непродолжительного молчания, связанного с тем, что оба они закусывали после принятой рюмки.
— Ты переключился бы на первую программу.
— А че на первую, когда по всем программам будут гнать одно и то же, — ответил ему Гдов.
— Ну, ты уж это так не шурши, как оппозиционер и «пятая колонна», что «по всем каналам», как при тоталитаризме, — окоротил его Хабаров, и Гдов во избежание недоразумения тут же признал свою вину, которая вскоре подтвердилась тем, что при переключении ящик показал, как смелая и красивая женщина в шутку судит на глазах заинтересованной общественности своего бывшего мужа, который дал ей при разводе слишком мало денег.
— Долго они… еще там будут …, — с употреблением непристойных слов сказал «безработный».
— Да куда ты спешишь, как голый, — возразил ему «писатель», употребляя такого же сорта слова. — Сядь, выпей, закуси, как человек. Сидим ведь в кои веки, как люди, а не как… Косил всю жизнь от армии, а теперь ему парад, видите ли, подавай!
— Я косил? — вскинулся Хабаров. — Да я по экспедициям. У меня отсрочка. Я на пенсию вышел раньше, потому что у меня допуск к секретам был и полевого стажу туча лет.
— Ну да. «Сырая тяжесть в сапогах, роса на карабине». «Мы геологи оба с тобой». Ты помнишь, как нам военные билеты выдавали, где было написано, что каждый из нас уже теперь «младший инженер-лейтенант»?
— Ну, помню.
— Тогда ты должен помнить, если у тебя, конечно, не избирательная память, ролевое сознание, что всю ночь перед этим мы кутили с твоей наложницей Изюмкиной и ее подружкой. Забыл, кстати, как ее зовут.
— «Квадрат» ей было прозвище, твоей Людочки, — подчеркнул Хабаров. — У ней муж потом нырнул по пьяни с моста в сибирскую порожистую реку и шею свернул на мелководье.
— …И мы утром надели темные очки, чтобы скрыть выражение красных глаз, а нам полковник Белых говорит: «Вы почему опоздали на торжественную часть почти на час?» — «Как так опоздали, когда мы пришли раньше на десять минут? Сейчас без десяти одиннадцать, мы и пришли». — «Не раньше на десять минут, а позже на пятьдесят. Вам во сколько был объявлен сбор?» — «В одиннадцать». «Не в одиннадцать, а в десять». — «Как так в десять, когда в одиннадцать?»
Помолчал тогда Белых и спрашивает меня: «А почему от вас, студент Гдов, водкой несет?»
— Точно, — оживился Хабаров. — Ты ему тогда совершенно справедливо воткнул: «Во-первых, я уже не студент, а молодой специалист. А во-вторых, я даже и не знаю. Может, оттого, что я перед выходом из общежития стакан на грудь принял?»
— Ответил в рамках торжества справедливости мифологического реализма, — сказал польщенный Гдов, по-прежнему не забывая употреблять в своей речи те самые слова, которые я, согласно новым установкам, отказываюсь, во избежание неприятностей, изображать на бумаге. — Ну, а как у нас этот Белых забегал, помнишь? Как…
(Отказываюсь, отказываюсь. Кому надо, тот сам догадается и мысленно вставит необходимое, но утраченное туда, где это по его жизненному опыту требуется.)
— Не-а. Не помню.
— Мы ж на него тут же наехали, что он нам в военные билеты записал, будто мы геофизики, вместо РМРЭ — Разведка Месторождений Редких и Радиоактивных Элементов. Белых заблеял, что, дескать, это не имеет значения, а мы ему жестко — это сейчас не имеет значения, а начнись война с врагами, нас пошлют на фронт заниматься геофизикой, а мы-то вовсе и не геофизики, а разведчики недр. Вы нас что, под трибунал хотите подвести?
— Поплыл тогда Белых, даром что военный, — подытожил Хабаров. — Вместо того чтоб нашу наглость окоротить, стал лепить, что, дескать, ошибка будет выправлена в дальнейшем на первых же военных сборах.
— Ага, прямо щас, полетел я к ним на крыльях бога войны Марса на эти их сборы! — злобно высказался Гдов.
— Так что вовсе и не я от армии косил, а, наоборот, ты, — вставил Хабаров.
— А я этого, между прочим, не отрицаю, но прошу меня понять правильно, — не то завелся, не то снова закривлялся Гдов. — Я всерьез полагаю, что принес Родине пользы гораздо больше, чем если бы шатался по этим самым сборам, которые, кстати, чрезвычайно любил посещать поэт Лева Таран, помнишь его?
— Как не помнить. Он у меня свидетелем был на свадьбе, когда я второй раз фиктивно женился для московской прописки. Он врачом-психиатром вроде где-то служил?
— На спецскорой. Не на той, которая мирных диссидентов по заказу гэбухи в дурдома таскала, а где действительно был риск. Ты, например, по белой горячке всю мебель топором порубил, как юный Олег Табаков в том старом советском спектакле, который против мещан и вещизма, а Левка вынужден под твой топор тоже идти, потому что ему за это деньги платят. Понятно, что он на военных сборах кайфовал, получая ни за что ни про что все сто процентов средней зарплаты, которая, кстати, у него была — о-го-го!
Помолчали.
— Хотя для тех, у кого полушубки от молний горят во время затяжных дождей, эта сумма, может, и не такая уж весомая, — поддел Гдов товарища, но тот никак не среагировал. — Лев утверждал, что их в Дмитрове собирал военкоматовский офицер, который вез их в Лобню двадцать минут по Савеловской дороге, где они в Лобне пьянствовали целый день в пристанционном шалмане, после чего, поддерживая друг друга, возвращались в Дмитров.
— Ну, а тебе кто мешал получать сто процентов средней зарплаты? — наконец встрепенулся Хабаров.
— Во-первых, у меня средняя зарплата была тогда, когда я покинул геологию, восемьдесят рублей без командировочных. А во-вторых, я ж писатель, я писать хотел. Что и делал. Да и войны не было аж до самого Афганистана в 1979-м, когда я стал уже для всяких военных дел староват. — Гдов вдруг воодушевился: — Мне повестки пачками приходили, и я на них писал сверху химическим карандашом намусленным «САСЕДА НЕТУ ДОМА, У КОМАДИРОУКЕ». Это чтоб «уклонение» не пришили. Один раз мы с Левой водку пили, стихи читали. Ему до дому далеко было пилить, он у меня остался, и мы друг друга разрисовали шариковой авторучкой. Кресты там, купола, «НЕТ В ЖИЗНИ ЩАСТЬЯ». Утром рано-рано звонок в дверь, я спросонок штаны только натянул брезентовые, которые мне когда-то в урановой шахте на Алдане выдали. Пацанчик стоит, выпучив зенки на мои «наколки», бумажку мне протягивает из военкомата. Я ее прочитал, тут же возвратил ее ему и скомандовал: «Пшел на!» Он и покатился у меня вниз по лестнице.
— Нашел чем хвастать, — упрекнул его Хабаров.
— Я не хвастаюсь, но тогда каждый кто как мог, так и отмазывался. Я помню, Павлика, тюзовского актера, хотели было загрести, так он по сценарию упомянутого доктора целый спектакль на сцене сыграл. У него вдруг начался на сцене приступ эпилепсии, и пена от стирального порошка фонтаном пошла, забило его, заколотило по всем правилам этой болезни. Сложная вещь, а я просто… это… повестки, говорю, просто игнорировал, как мог.
— И что же, тебя за все время так ни разу и не попутали?
— Были проблемы, когда я с места на место переезжал и нужно было сниматься с учета и вставать на учет. Мне один раз даже в деле написали: «Не является по повесткам в военкомат». Однако написали карандашом, — Гдов опять употребил неприличное слово, а я опять его употреблять не стану, — написали, а я все резинкой стер, пока листал. Хотя один раз чуть-чуть уже был, на грани, можно сказать, — чуть погрустнел Гдов и поежился от пережитого.
В телевизоре между тем много чего было хорошего. Выступали и говорили о борьбе за мир русский и еврейский священники, мусульманский муфтий, ксендз, лама, пастор и атеист. Известная на всю страну певица спела песню про то, как в землянке топится печка, но этот номер ей даром не прошел, друзья осудили ее наглый вид, дурные манеры, попсовый стиль соответствующими этому моменту словами. Да.
— Один раз только чуть не погорел с концами. — Гдов оторвался от лицезрения толстых ляжек певицы и наполнил пустые рюмки. — Дверь открываю, там офицер стоит с красной повязкой, с ним два решительных солдата с каким-то холодным оружием. Заставили в книге расписаться и вручили пакет с сургучной печатью, хотя я поначалу хотел втюхать им, что я — не я. Не прохляло! Так ты представляешь? В день, когда мне идти на эти самые сборы, у меня температура тридцать девять, простудой губы обметало, в груди — хрип, в организме — грипп. И все, клянусь тебе, натурально! Ну, я участкового врача вызвал, и опять «Прощай, оружие», как у писателя Хемингуэя. Ты мою тетю Иру помнишь, царство ей небесное? Которая до девяноста с лишним дожила, такая старушка сухонькая, помнишь? В городе К., стоящем на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан, когда мы в этом городе с тобой вместе подвизались после института?
— Помню, конечно.
— Слава богу. Так вот я ее направил в военный офис через неделю с бюллетенем. Она потом года два кому могла рассказывала, как пришла она туда в военкомат и для начала расплакалась. «Что, матушка, плачешь?» — спрашивает ее «видный военный». «Племянник, племянник мой! Он ведь сирота. Ни отца у него, ни матери нету, мать прошлый год схоронили. А он гриппом заболел». — «Да ты не волнуйся, родная. А пройдем-ка лучше в мой кабинет, постараемся помочь твоему горю».
Ее и провели куда-то как мать героя. Хотя, повторяю, Вторая мировая война к тому времени уж почти тридцать лет как закончилась, а до Афгана еще далеко было, не говоря уже о Чечне, Югославии, Украине. Ну, а я за день до кончины сборов пришел, и они мне там говорят: «Сходи, мужик, хоть на один день позаниматься, из автомата пострелять, а мы тебе все сборы запишем». — «Нет, — говорю, — мне совесть гражданина СССР не велит таким обманом заниматься. В следующий раз — с нашим удовольствием». Тут-то я из города К. и смотался в Дмитров, где отвечал на повестки химическим карандашом. А уж когда обменял с доплатой свою четвертушку барака в Дмитрове на комнату в московской коммуналке, где проживал мой обменщик, кандидат химических наук и поэт Лиоша, которого участковый грозился выслать как тунеядца за 101-й километр, так мне совсем стало легко на сердце. У меня девица в военкомате спросила домашний телефон, а у меня его якобы нету, потому что я только что обменялся. А служебного у меня тоже нет, потому что я писатель. И показал ей членский билет Союза писателей СССР, откуда меня, как ты знаешь, к тому времени уже вышибли за альманах «Метро́поль». Так и перебился кое-как до старости. Смешно! Мне уже сороковник стукнул или больше, когда вдруг нахожу в ящике повестку из военкомата. Настороже, конечно, но там написано «в связи с присвоением очередного воинского звания». Ладно, пришел. Там сидит за барьером хрен очкастый, я к нему подхожу, а он мне: «Куда? Выйдите за дверь и представьтесь». Ладно, думаю, незачем хипиш по мелочам подымать. Вышел, вошел, доложился, что младший инженер-лейтенант пред его ясные очи явился, он поморщился, что я как-то не так это говорю, и вдруг тоже встал, руки сделал по швам и торжественным голосом мне объявляет, что приказом какого-то там неизвестного мне Главнокомандующего мне присвоено очередное звание уже не младшего, а просто лейтенанта. Я не знал, что сказать, и ответил: «От души спасибо», отчего очкастого аж перекосило, и он закричал, что следует отвечать: «Служу Советскому Союзу». Ну, я говорю: «Служу Советскому Союзу, до свидания». И направляюсь к дверям, а он мне опять: «Куда?» Ну, тут уж я хотел было ответить ему про «верблюда» или что иду к коту на… Однако вовремя сдержался, и правильно, потому что он снова встает, руки по швам и снова читает от Главнокомандующего, что я уже «старший лейтенант». Тут я уже, поднаторев, громко кричу, что «служу Советскому», естественно, Союзу, а не американским империалистам или израильской военщине. Ты не поверишь, но эта процедура и еще раз повторилась. После чего я вышел из этого военкомата капитаном.
— То есть как это капитаном? — заговорил наконец Хабаров, полностью завороженный увлекательным рассказом товарища. — А почему же тогда я всего-навсего старлей?
И голос «безработного» при этом предательски дрогнул.
— Да потому что, ты же сам сказал, что всё шамонался по всяким там экспедициям, отсрочка у тебя была. Вот и прошляпил ты, браток, свою военную карьеру. Смирно, товарищ старший лейтенант! Вольно! Можете садиться, мать вашу! У нас там выпить-то есть что еще?
— Есть немного, — сказал Хабаров.
— Нам много и не надо, старлей. Доложите обстановку. Этот парад когда-нибудь начнется или его не будет никогда?
— Да пошел ты! — успел сказать Хабаров, потому что зазвучали вдруг фанфары, а вслед за ними раздался парадный бой курантов на Спасской башне Кремля, расположенной на самой главной площади страны.
Диктор телевидения сказал:
— Праздничное прохождение армейских колонн одновременно началось в двадцати восьми населенных пунктах всей России, а также в Севастополе, в штаб-квартире нашего Краснознаменного Черноморского флота. Все, что вы сейчас видите, транслируется не только по телевидению, но и на специальные мониторы, установленные на главных площадях множества городов.
— Всей России главные площади множества городов… Севастополь… — как эхо повторили Гдов и Хабаров.
— Более чем в шестидесяти городах пройдут сегодня торжественные шествия войск. В них примут участие более ста тысяч солдат и офицеров. Ровно в двадцать два часа по московскому времени во всех этих городах, вне зависимости от того, в каком часовом поясе они расположены, начнется артиллерийский салют, насчитывающий тридцать орудийных залпов.
— Более ста тысяч солдат и офицеров вне зависимости от расположенности часового пояса, — снова отозвались они.
— Военный парад на Красной площади соберет в общей сложности более десяти тысяч военнослужащих, почти сто шестьдесят единиц боевой техники, над центром столицы пролетят сто двадцать семь самолетов и вертолетов.
— Мощно! — не удержались друзья.
— И, пожалуй, самое главное. Мы пригласили в столицу солдат и офицеров иностранных армий. Это военнослужащие из состава воинских частей и соединений стран — союзниц антигитлеровской коалиции. Вот идут авиаторы из легендарной французской эскадрильи «Нормандия — Неман», бороздившей боевое воздушное пространство вместе с нашими летчиками, представители соединения сухопутных войск США, которое участвовало в открытии Второго фронта и знаменитой встрече на Эльбе. Вот гвардейцы элитного Уэльского полка Великобритании, которые тоже покрыли свой полк неувядаемой славой на полях сражений Второй мировой войны. А вот марширует рота почетного караула Польши, представители армий Союза Независимых Государств.
— Поляки — да! СНГ — да! — тихо восхищались Гдов и Хабаров.
— И, наконец, здесь наши российские ветераны. Слава им! Вечная слава!
Лица людей. Стариков и старух. В военном странном обличье. Боже. Дожили, бедные, до Апофеоза. Сколько всего было. Революция. Гражданская. НЭП. Колхоз. Посадили. Сажали. Стучали. Беломор. От Москвы до самых. Сталин. Хрущев. Кукуруза. Леня-лентяй. Дорогой наш Ильич № 2. Афган. Перестройка. Чернобыль. Чечня. И дальше, и дальше, и выше, и выше, все ближе, все ближе. Взрыв на Лубянке, взрыв в Дагестане. Далее где? Далее что? Далее куда? «Горит-горит село родное! Горит вся родина моя!»
— Ты что же это плачешь, дурашка? — спросил Хабарова Гдов.
— Жалко их и жалко нас, — всхлипнул Хабаров. — У всех других все есть. У кого свобода, у кого демократия, у кого политкорректность, у кого максимальный холод зимой ноль градусов, у кого президент негр, у кого королеву оштрафовали, что неправильно парковалась. И почему у них есть все, а у нас лишь наша Победа? И ведь никто, никто, никто в этом не виноват. Ни один человек! И одновременно все мы вместе виноваты.
Слеза готова была сорваться и со щеки Гдова. Да. Он тоже готов был заплакать. Он и заплакал. Слеза тоже сорвалась с его щеки. Да.
— Что это с ними? — тревожно переговаривались друг с другом маленькие зеленые обитатели летающей тарелки. — Вы, коллега, что-нибудь поняли? Вы поняли, ОТЧЕГО они заплакали? Вы поняли, отчего плачут они, постаревшие циники и пацифисты, которые всю жизнь, как могли, сторонились войн и оружия, издевались над военными?
Ну, а если у вас, дорогой читатель, по-прежнему нет принципиальной веры в существование пришельцев, как, например, у красноярского ученого Полуяна, который считает, что НЛО сделан в Пентагоне, как Луна — в Гамбурге, то представьте себе, что вы сами вместе с товарищами по бизнесу ломаете голову над тем, как же это такое может быть все вместе да вдобавок искренне, от души, которой теперь начисто лишены не только другие межпланетные цивилизации, но даже и некоторые «продвинутые» земные сообщества, сами знаете какие. Ну, те самые, где политкорректность расцвела махровым цветом и так далее.
— Да не волнуйтесь вы, граждане инопланетяне или как вас там, — приходится встрять в такое темное дело мне, автору всех этих и других строк, старому литератору Попову Е.А., одному из основателей Русского ПЕН-центра, дважды члену Союза писателей, получившему российскую независимую премию поощрения высших достижений литературы и искусства «Триумф» за выдающийся вклад в отечественную культуру, заслуженному работнику культуры РФ, инвалиду 3-й группы. — По разным ведь причинам могут плакать люди. Например, вовсе не оттого, что у них в данный момент выпивка заканчивается. Люди плачут, жизнь уходит, всех жалко, а вы возьмите да сотворите им какое-нибудь мелкое чудо. То есть они и сами, конечно, могут себя обслужить, не нищие, но встретиться с чудом ведь всякому приятно, такая встреча способствует хорошему настроению, сушит слезы, гонит прочь печаль.
И вы, конечно, можете мне не поверить, но мелкое чудо случилось. Пустая бутылка «Путинки» сама собой наполнилась до краев, «Аква» без газа запузырилась, траченая селедка заново обросла рыбьим мясом, картошечка «в мундирах» вновь взялась исходить паром. Да.
— Выпьем за победу, — говорит Гдов.
— За нашу победу, — уточняет Хабаров.
— За вечную нашу победу, — резюмирую я.
We would like to commission a short story from you to be inspired by the quotes from Checkhov that are attached to this letter. We do not expect you to write in the style of Сhekhov, just to use these ideas as inspiration for your own./Мы бы хотели, чтобы вы сочинили рассказ, вдохновленный цитатами из Чехова, которые прилагаются к этому письму. Мы не ждем от вас написания в стиле Чехова, просто используйте эти идеи как вдохновение для вашего собственного сочинения.
«Что прикажете делать с человеком, который наделал всяких мерзостей, а потом рыдает?»[8]
M-me Р.О. Аромат, прижимая кружевной платок к влажному левому уголку правого глаза, синхронно упрекала меня в том, что я бросил ее ровно тридцать три года назад, когда мы с ней оба были жителями города К., стоящего на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан.
— Как я сразу не разглядела тогда, что ты — сволочь, — приговаривала она. — Только сволочь могла прислать мне такое наглое прощальное письмо без обратного адреса. И в любовном письме: «прилагаю на ответ марку».
— Ну… это, знаешь, девичьи гормоны. Тебе трахаться хотелось, да и мне тоже, почему нет? Впрочем, ты и сама хороша, ты зачем мне запустила в комнату живого петуха? — мирно возражал я, терпеливо ожидая, когда минутный минор этой новой русской дамы пройдет, и она опять станет веселой, раскованной и энергичной.
Дело в том, что мы уже выпили немного дорогущей (3) водки «Русский стандарт» из бара Розалии Осиповны. Она смешивала водку с апельсиновым соком, добавляя в хрустальный бокал ровно по два кубика льда, так ее, видать, в Америке научили. Я же просто хряпнул (4) полстакана под соленый огурец. Розалия Осиповна Аромат за эти годы все-таки овладела искусством солить огурцы, а раньше так ничего не умела, кроме того, чтобы трахаться и плавать за деньги с аквалангом по сибирским подземным озерам в карстовых пещерах. Розалия Осиповна была тогда правоверная комсомолка, спортсменка и пловчиха. Звали ее, как и сейчас, Розой, но фамилию она носила совершенно другую, а какую — я никак не мог теперь вспомнить. Не то Кукушкина, не то Христанюк (5). Слабая у меня теперь стала память: склероз, отложение солей, подагра, повышенное кровяное давление, гастрит, простатит, звиздец (6).
— Пыльная дорога, а за ней кусты,
Подожди немного, отдохнешь и ты, — некстати запел я.
— Чего? — удивилась Розалия Осиповна.
— Это поэта Михаила Лермонтова мысль (7), которую он, в свою очередь, позаимствовал не то у Гете, не то у Гейне. Хайнриха Хайне (8). Русский поэт Лермонтов был по происхождению шотландцем, а немецкий Хайне — евреем. Пушкин — эфиопом, Тургенев — татарином, Лесков — англичанином, Достоевский — поляком, Чехов, естественно, чехом. Пролетарии всех стран соединяйтесь, — объяснил я.
— Ты-то вот кто такой, я до сих пор понять не могу? — присматривалась она ко мне.
— Я? Простой русский парень-интеллектуал, способный на большие дела. В частности, умею возглавить отдел культуры какого-нибудь нового глянцевого журнала. Без политики, с умеренным количеством рекламы и эротики на грани порнографии. С окладом две тысячи пятьсот долларов в месяц.
— А этого ты не видел? — Она сделала неприличный, но красивый и чуть возбуждающий жест. Надо сказать, с годами она мало изменилась. Вот что значит с юности заниматься спортом, а в дальнейшем вести правильный образ жизни, правильно питаться, например. По-прежнему худощавая, стройная, кошачия (9). Одним словом — кошка.
Отец ее, Осип Пинхасович Аромат, родился в Витебске в бедной семье кондитера. Неграмотный, до всего дошел своим умом. Выдавливая из себя по капле раба, вступил в революционеры, знал Марка Шагала, служил в ЧК, где сделал уверенную карьеру и непременно был бы похоронен на Новодевичьем кладбище города Москвы рядом, например, с Хрущевым или Кагановичем, если б его не расстреляли в 1950 году в пылу борьбы с космополитизмом его же коллеги.
Мать ее, Надежда, по фамилии не то Кукушкина, не то Христанюк, тоже была из мещан, тоже была революционеркой. Но ее в революцию привела любовь.
Дело в том, что она служила горничной у одного развратного московского купца-декадента, который дружил с Максимом Горьким, иногда спьяну подбрасывал денег на революцию, был спонсором высокохудожественного Станиславского, но сам жил в своем громадном дворце, расположенном на московской улице Малая Дмитровка, крайне неопрятно — и нравственно и физически. Не пропуская ни одной юбки, он одновременно гордился тем, что именно в этом же доме останавливался Чехов перед своей знаменитой поездкой на Сахалин для воспевания тяжкой доли тогдашнего российского трудового и криминального народа. Он и к горничной лез, подглядывал за нею в ванной, решительно не понимая, отчего это она ему не дает, хотя он предлагает ей за этот простой акт соития неплохие деньги. Буржуй (10), одуревший от денег и водки, так и не понял, что на свете бывает не только похоть, но и настоящая любовь. Он лишь презрительно расхохотался бы, если узнал, что его горничная Надя влюбилась в морильщика тараканов и клопов, которые в изрядных количествах водились в его грязном доме, отчего терминатор (11) вызывался сюда регулярно, отчего и случилась любовь. Шло время, в доме купца вечно играло механическое пианино, было шумно, весело, но настоящего счастья не было, и он повесился в городе Ницце (или его повесили большевики, есть и такая версия). Повесился, оставив напоследок странную записку, цитату из юношеского графоманского стихотворения своего друга Максима — «Прощай, я поднял паруса и встал со вздохом у руля». Но тогда он был еще жив, когда горничная Надя, однажды отдыхая после секса, вдруг прониклась пролетарской нетерпимостью, отчего и предложила маленькому тараканщику Осе:
— А давай-ка мы его, на хрен (12), отравим зоокумарином (13) раз и навсегда, этого жирного борова, ему сегодня будут варить холодец, и я смогу подсыпать туда отравы, сколько требуется.
Подпольщик и будущий чекист Осип Аромат сурово покачал головой:
— Нет, Надюша, революцию нужно делать чистыми руками. Думаю, что этот гад скоро и сам подохнет. А не подохнет сразу, так будет обречен на уничтожение, как и всякий эксплуатирующий класс.
Так оно, собственно, и случилось.
— Смотри-ка, а ты оказалась в полной сохранности среди тревог и забот мира. Коммунизм разрушился, СССР распустили, террористы нас каждый день взрывают при полном сочувствии прибабахнутых (14) левых интеллектуалов. А ты еще краше стала. Раньше-то, признаться, была немножко страшненькая, в очках. У тебя сейчас контактные линзы, что ли? — спросил я.
— Линзы, — кратко ответила она, думая о чем-то своем.
Розалия Осиповна в постперестроечное время (15) успела пожить в Израиле, Италии, Англии, Франции, Америке, но ей нигде не понравилось, и теперь она вернулась на горячо любимую ею родину вдовой знаменитого русско-французского авангардиста, которого она в свое время и вывезла из СССР на Запад, предварительно вернув себе исконную фамилию и доказав туполобым большевикам, что она, бывшая Кукушкина (или Христанюк), а ныне сионистка Аромат имеет право эмиграции на свою историческую родину. Она участвовала в демонстрациях, пикетах, смело пела властям в лицо «Днем и ночью не устану повторять, отпусти народ мой (16)!» В «совке» (17) художника, естественно, не признавали, он дважды лежал в психушке, хотя некоторые злые языки поговаривали, что не без оснований. Был он большой эксцентрик. В первую брачную ночь велел постелить им вместо простынь грязные скатерти с пиршественного стола, а задолго до смерти, на их роскошной вилле в старинном городке Бер-лез-Альп, каждый день, пообедав, пугал жену, что он уйдет в монастырь, жена плакала, опасаясь еще и того, что полоумный завещает этому монастырю и все свои крупные деньги. Иногда Розалия Осиповна думала, что он, скорей всего, латентный гомосексуалист, и от этого плакала еще горше. Все на свете кончается. Сейчас его работы стоят миллионы, а она снова дома. Здравствуй, обратно (18), родина! Здравствуй, милая столица Москва!
— А почему ты на мне все-таки не женился тогда? — прямо и злобно спросила Розалия Осиповна.
— Ну представь ты себе, ты ведь сейчас уже вроде бы крепко стоишь на земле. Ну, было бы такое поэтическое венчание, а потом — какие дураки, какие дети! — попытался сострить я.
— Какие еще дети? — не поняла Розалия Осиповна.
— Ну, это, фигурально выражаясь, мы с тобой.
— А дураки кто?
— Тоже мы с тобой.
Розалия Осиповна усмехнулась и медленно закурила сигарету «Вог» с ментолом.
— Нет, ты ведь из тех, про кого русская пословица говорит: «Дурак-дурак, а мыла не ест».
— Я недавно узнал другой вариант этого изречения. «Слепой-слепой, а мыла не ест», — сказал я.
— Вот я и говорю, что ты — сволочь. Ты прекрасно знал, что я воспитывалась в приюте для детей «врагов народа», где меня дразнили все. Даже маленький крошечный школьник по фамилии Трахтенбауэр, начитанный негодяй, сын японского шпиона (19), предрекал мне, что я никогда не выйду замуж. Я часто страдала диареей, и тогда он, кривляясь, цитировал откуда-то: «барышню продразнили (20) касторкой, и поэтому она не вышла замуж». И тем не менее ты так подло со мной поступил, скрывшись в неизвестном направлении. Какие жестокие люди русские, и ты в том числе! Правильно, что вас взрывают чеченцы.
— Ах ты, сука! — возопил я. — Правильно нас взрывают? А в Израиле, а в Испании, а World Trade Center, а «Норд-ост», а школьников террористы расстреляли в Северной Осетии? Трахтенбауэр, по-твоему, русский? Осетинские дети тоже русские? Мои предки по отцу, например, были кетами. Знаешь, такую национальность? Кеты, или енисейские остяки, самое что ни на есть коренное население Сибири, нас было больше, чем американских индейцев, с которыми мы состоим в родстве, а теперь осталось 1204 человека, включая меня. Да, я был дурак, но теперь поумнел и полагаю, что в России русские или вообще все, или — никто, и что все разумные люди должны жить в мире, если хотят вообще жить, а не подохнуть в одночасье во имя своих идеалов.
— Не сердись, дорогой. — Она мягко коснулась жестким пальцем моего пылающего уха. — Я пока еще не Ванесса Редгрейв, покровительница красивого террориста Ахмеда Закаева. Признаюсь, я была не права, и Бог меня за это накажет. Прости, но чего не наговорит женщина в запальчивости. А я была и остаюсь женщиной, — демонстративно подчеркнула она.
— С этим никто не спорит, — буркнул я. — А только вот и мой сосед, портной Лазарь Пафнутьич, в запальчивости всегда вопил, когда у него жена отбирала получку (21): «Когда я женился, я стал бабой»! А вот я бабой (22) не стал? Как ты думаешь, почему?
— Ну, скажи, почему, если ты, конечно, в этом так уверен, — улыбнулась она.
— В чем?
— В том, что не стал бабой. Ведь механизм твоей истерики типично женский, не спорь, я за эти годы стала неплохим психологом.
— С твоими деньгами кем угодно можно стать неплохим, — дерзил я. — Я бабой не стал, потому что на тебе не женился. Я до сих пор, кстати, не женат.
— Ну, не женат ты, допустим, лишь потому, что последняя жена тебя наконец-то выгнала, не желая более терпеть твоего несносного характера. Ты не думай, я, разумеется, справки о тебе навела, о будущем своем гипотетическом служащем.
— Да, быстро вы научились у капиталистов обижать трудовой народ (23), — сказал я.
— Кто это «мы»?
— Новые русские.
— Но ведь я — еврейка, — засмеялась она.
— Одно другому не мешает, — угрюмо отозвался я.
Потому что разговор совершенно зашел в тупик и дела мои были плохи. Поздний ребенок «незаконно репрессированных» (24) старых большевиков (25). Сирота. Комсомолка. Сэлфмэйдвумен (26), зарабатывавшая себе на жизнь аквалангом. Диссидентка. Эмигрантка. Богачка. Как мы трахались с ней тогда весело и культурно, когда оба жили в городе К., стоящем на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан! Оба жили. Она — в студенческом общежитии Педагогического института, я — в теплой квартире с громадной библиотекой, доставшейся мне от благополучных советских родителей, обывателей, которые всю жизнь всего боялись и лишь качали седыми головами, слушая мои юношеские крамольные речи: «Болтал бы ты поменьше, а то тебя свяжут, и нам не уйти» (27). Которых я потерял, равно как и квартиру, равно как и родину. Потому что СССР был моей родиной! I was born in USSR (28). А теперь ничего из вышеперечисленного нет, а есть только старость и Розалия Осиповна Аромат. Ах, как нам нравилось тогда делать ЭТО на моем балконе ранним утром, когда весь советский трудовой народ шел на работу строить коммунизм!
— И все-таки, зачем ты пустила в мою комнату живого петуха, пользуясь тем, что мой ключ всегда лежал под ковриком? — вспомнил я.
— Мы с девчонками из общаги (29) думали, что ты оценишь эту нашу шутку. Мы стащили на рынке петуха и думали, что это будет очень смешно, когда ты придешь домой, а дома у тебя — живой петух.
— Недолго он был живым, — отозвался я.
— То есть как это? — округлила она глаза.
— А то, что я его зарезал и съел, сварив в кастрюле.
— Зачем?
— Не зачем, а от чего. От нервности. От того, что, — я запел, — «целый день играла музыка, затянулся наш роман» (30). От того, что я терпеть не мог коммунистов, но все же пытался стать советским писателем. От того, что я ненавидел идиотскую фразу о том, что мы еще увидим небо в алмазах. И если бы я не съел петуха, то ты бы схавала (31) меня, как своего художника. Схавала, высосала и выплюнула.
— Ну и дурак. Дурак и сволочь.
Она снова прижала кружевной платок к влажному глазу, на этот раз — правому. А я прижал ее к себе. От нее исходил еле ощутимый аромат. Мы с ней оба погрузились в сладкие дремы. Розалия Осиповна Аромат, акула издательского бизнеса, затеявшая в Москве новый глянцевый журнал без политики, с умеренным количеством рекламы и эротики на грани порнографии! Розалия Осиповна, ты такая славная. Я тебя люблю. Я тебя, Роза Кукушкина (или Христанюк), всю жизнь любил, мля буду (32)!
Она как будто угадала мои невольные мысли.
— Я тебя тоже всегда любила, — закрыв глаза, с трудом выговорила она.
Но потом тихо добавила:
— Однако на работу в свой журнал я тебя все-таки не возьму. Не сердись, дорогой, но боюсь — с тобой будет слишком много проблем.
И она снова сделала красивый, но неприличный жест. Я опешил. Над Москвой сгустилась ночь, лишь ярко горели кремлевские звезды. Кругом торжествовал дикий капитализм (33), но мне уже было все равно.
— Мы еще увидим небо в алмазах, — сказал я.
P.S. Комментарии, составленные литератором Гдовым, для того, чтобы облегчить жизнь всем читателям этого литературного «рассказа»
(1) финальная фраза из пьесы Чехова «Дядя Ваня»
(2) А.П. Чехов. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Т. 17, стр. 51. Записная книжка II. Москва, 1980, издательство «Наука». Все остальные чеховские слова и фразы цитируются по тому же изданию.
(3) дорогостоящий, оттенок просторечия
(4) выпил, просторечие, грубовато
(5) простые русская и украинская фамилии
(6) конец, финал. Крайне грубо. Неприличное слово нарочито абсурдно венчает перечень болезней персонажа рассказа
(7) искаженная цитата из стихотворения Лермонтова «Из Гете». Буквально:
«Не пылит дорога,//не дрожат листы…//Подожди немного,//отдохнешь и ты…»
(8) немецкий выговор имени Гейне
(9) мой неологизм, то есть «кошкообразная»
(10) советское клише. Более резкое, чем просто «буржуа»
(11) по аналогии со знаменитым американским фильмом, где играл Шварценеггер
(12) умеренно нецензурное междометие
(13) отрава для уничтожения грызунов
(14) одуревших
(15) после 1985 г.
(16) шлягер диссидентов-«отказников» тех лет. Обращение к фараону, продолжение — «Отпусти народ еврейский на родину свою»
(17) презрительное наименование СССР
(18) вместо «снова». Нарочито неправильно, вульгарно
(19) естественно, что псевдошпиона
(20) дали прозвище, которое держалось долго
(21) зарплата. Просторечие
(22) есть русская идиома «обабился», то есть потерял мужскую лихость, стал похож на женщину
(23) ерническая фраза, штамп советской пропаганды
(24) советский штамп-эвфемизм 60-х годов, сводивший массовый советский террор к отдельным случаям репрессий
(25) советский штамп. Первое поколение революционеров, почти что соратников Ленина
(26) не знаю, как это объяснить. Это слово вошло в современный русский язык — самасебясделавшая баба
(27) сибирская народная поговорка. «Не уйти: мы не сможем скрыться, когда тебя арестуют за антисоветскую болтовню»
(28) Это по аналогии со знаменитой американской патриотической песней «I was born in USA»
(29) подруги, жившие с ней в одной комнате общежития
(30) неточная цитата из знаменитой песни Булата Окуджавы
(31) съела, сожрала, грубовато-просторечно
(32) грубая, полупристойная клятва. Буквально «Я буду считаться шлюхой, если это не так»
(33) вообще стиль этого (этой) short story — реализм, иногда даже натурализм, переходящий в абсурд и возвращающийся обратно. Речь персонажей — живая с вкраплениями штампов. Рассказ = «рассказ». О людях. Как доктор Чехов прописал! «Постмодернизмом» тут и не пахнет.
История стала торопливой — гораздо более торопливой, чем наша мысль.
Русь, ты вся поцелуй на морозе.
Синеют ночные дорози.
Синею молнией слиты уста,
Синеют вместе тот и та.
— Кто спорит, разумеется, история сейчас немножечко качнулась в сторону авторитаризма Елены Еленовны, ну, а нам-то что? Сидим, выпиваем, как люди: семга малосольная, бочковые огурчики, постная буженинка, салат оливье — раз, винегрет с грибами — два, холодец дорогостоящий, но вкусный — три, французские сыры, греческие оливки, квашеная капуста, боржоми, много еще чего у нас есть, даже перечислять лень, — высказался персонаж Хабаров, хорошо известный всем читателям моих сочинений безработный предприниматель, балансирующий на волнах рыночной экономики вверх-вниз, как акробат. То у него густо, то пусто. То он богат, и его везет по Москве какой-нибудь нанятый халдей в форменной фуражке, то, желая свести счеты с паскудной жизнью, прыгает, бедолага, с Ласточкина гнезда в бурные воды той части Черного моря, которая нынче снова принадлежит России. А после прыжка вдруг мало того, что выплывает жив-здоров, так еще и находит 7000 долларов, некогда забытых им же в мокрой подкладке собственного пиджака.
— Правильно ставишь вопрос! Даже в магазине для нищих теперь водки десять сортов, а в магазине «Престиж» водки разновидностей все сто. И закуска у нас не типа «я вас умоляю», как у Венедикта Васильевича Ерофеева в «Москве — Петушках». Жаль, конечно, что черную икру окончательно запретили, ну, да и хрен с ней, мы люди простые, нам и красная сойдет, если свежая, — вторил другу другой мой персонаж, писатель Гдов, который неоднократно в течение всей своей долгой, поучительной жизни предпринимал попытки выйти из народа, но это у него никогда не получалось.
Сидели они в приятном одиночестве на кухне той коммунальной квартиры, где Хабаров жил с женою, но она, имеюшая прозвище Пятачок, уехала по случаю праздника в город Кингиссеп Ленинградской области «навестить сестренку», а где были остальные соседи Хабарова с их синими мордами, ни безработный, ни Гдов, ни автор не знают и знать не хотят. Может, они уже померли, а всех покойников не переброешь, как выражался парикмахер Соломон, знакомый Гдова, Хабарова и автора этих строк. Замечу, кстати, что в коммуналке Хабаров жил скорее не от бедности, а по расчету — чем-то такая жизнь его вполне устраивала. Он вообще не был столь прост, каковым иной раз нарочито казался.
— Соседи-то где? — все же заинтересовался Гдов совершенно некстати.
Хабаров хотел ответить ему в рифму, но застеснялся и сказал правду, что соседи, скорей всего, уехали в заграницу.
— Навсегда? — сострил Гдов, но его сотрапезник остроту не поддержал и объяснил, что те, кто с ним рядом живет, честные граждане обновленной невиданными переменами бывшей советской сторонушки, отправились, скорей всего, в шоп-тур, чего из Заграницы привезут, тем и будут торговать на Люблинском рынке вместе с китайцами и таджиками. Возникла скользкая пауза.
Как будто для того, чтобы разрядить ее, по телевизору сказали, что в Туве мент по ошибке застрелил школьника, но имел на это полное право в пределах определенных пунктов должностной инструкции. А другой силовик сбил по пьяни на «зебре» пожилую женщину, скрылся с места убийства и получил в результате этого приключения целых два года условно. Прокуроры добились, чтоб, если даже они выпивши, их машины никто не смел останавливать. Депутаты снова подняли себе зарплату. Пенсия госслужащих составляет 75 % их получки. Гдов длинно выругался.
— Да, — согласился Хабаров. — Власть оборзела окончательно, и я боюсь за нее.
— Это, говорят, была такая история, которую рассказывал друзьям великий русский писатель Андрей Платонов, — сказал Гдов. — Незадолго до Второй мировой войны две курортные дамочки в Сухумском обезьяннике стали жалеть животных. «Бедные обезьянки!» — причитали они. А случившийся рядом анекдотический грузин в кепке сказал им с известным акцентом: «Себэ жалей, дура!»
— Сухуми — в Абхазии, — заявил Хабаров. — А власть эту я трахал еще тридцать лет назад, вернее — она меня. В буквальном смысле этого жесткого глагола на букву «е», который я, как ты видишь, все же смягчил для политкорректности.
— До войны Сухуми был в Грузии, — возразил Гдов, не обращая внимания на это нелепое, ерническое окончание фразы собеседника. И тут же почувствовал неловкость от того, что и его слова прозвучали двусмысленно — ведь после Второй мировой войны войн было до и бо, пойди догадайся после, какой из них грузин стал абхазом. Догадайся, когда все окончательно с катушек полетело. — Ладно. А что касается собственно понятия СВЯТКИ, то это вовсе не какая-нибудь абстракция, а конкретно реальная вещь, — подытожил он. — Временной промежуток в двенадцать дней — от первой вечерней звезды Рождества до Крещенского купания в проруби. Через Новый год, естественно — Старый Новый год. И не спрашивай, пожалуйста, почему у большевиков их переворот, который на самом деле был 25 октября, празднуется 7 ноября, то есть тринадцатью днями позже, а новый год тринадцатью днями раньше. Я тебе это уже сто раз объяснял, но тебе такое понять не под силу.
— Это никому не под силу, — туманно отозвался Хабаров. — Так вот, я и говорю — тогда тоже была, можно сказать, эта самая ночь перед Рождеством, когда весь «Поселок № 11», где я тогда проживал, тоже не спал…
— Постой, не части́, — окоротил его Гдов. — Что значит «№ 11»? Название хоть какое-нибудь есть у этого поселка? «Пеньки» вроде, «Красный партизан» или «Выезжий Лог», где кино снимали «Хозяин тайги» про Высоцкого и Золотухина в Присаянской тайге около города К., стоящего на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан?
— Вот это и есть, какое я говорю — «Поселок № 11», и всегда было. Откуда я знаю, почему «№ 11»? Все лагерные, очевидно, дела северо-востока родины чудесной. Тоже, кстати, глухая тайга, из промышленных предприятий — леспромхоз и молокозавод. Там же сплошные лагеря были, когда на северо-восток едешь. Семь часов от города К. поезд идет, и одна зона спешит сменить другую, как у Пушкина заря. Я там в ту зиму первый раз лег на дно, как подводная лодка упомянутого тобой Высоцкого. По причине того, что я только-только начал делать деньги, и мною, молодым геологом-хозяйственником, тогда впервые заинтересовался Отдел по Борьбе с Хищениями Социалистической Собственности, ОБХСС, теперь это называется ОБЭП. Комнату снял у одного смурного мужика, которого звали Ян Рейнгольдович, и лег, «чтоб позывных не передавать».
— Не слабо звали твоего мужика, — чуть-чуть покачнулся Гдов.
— Он в цирке работал фокусником, пока не дернул его черт написать статью с хорошим названием «О свободе выборов в СССР». Шестидесятые — время уже вегетарианское, не эффектного менеджера-людоеда, а всего лишь Никиты-кукурузника, предшественника бровастого Лени-лентяя и других славных начальников страны, включая Елену Еленовну. После зоны Рейнгольдовичу назначили поселение, и он даже выделялся на фоне другого контингента тем, что ханку не жрал. Потому что засадил весь огород какой-то травкой. Травку и шабил, зачем ему ханка? Мак у него еще произрастал, красивый, как яблоки у Мичурина.
— Позволь тебе напомнить, что ты намеревался рассказать мне про таинственную крысу, поцелуй на морозе и прочее лирическое, — деликатно напомнил Гдов. — Не сердись, но мне все эти твои физиологические очерки из народной жизни бедных, но честных людей, пострадавших от тоталитаризма КПСС, — вот где.
И он провел ребром ладони чуть выше кадыка. Решительный, надо сказать, получился жест.
— Равно как и из нынешней жизни. Тут все жалобщики на «кровавый режим гэбни» ходят, ноют, что выборы Елена Еленовна сфальсифицировала. А я кого ни спрошу, получается, что он на выборы-то и не пошел, все равно, дескать, результаты подтасуют. Так чего ж ты тогда, гражданин Федерации, обижаешься, что тебя нагребли, если сам засбоил, поленился задницу от дивана оторвать? — зачем-то добавил он.
— Не стану скрещивать с тобой копье спора, — красиво ответил ему Хабаров. — Можно, конечно, как ты, зарыть голову в песок башни из слоновой кости, но куда деть невиданную коррупцию, инфляцию, пауперизацию и беспредел?
— На муда, — не сдержался Гдов. — Всегда в России это было, почитай пьесу «Ревизор» и поэму «Мертвые души». Ты че это? Вместо обещанной святочной истории вдруг в диссиду ударился, как вечный борец за права человека?
— Это необходимый фон, — смутился Хабаров. — Вроде как задник в театре или оштукатуренная стенка, на которой висит картина Репина «Не ждали». А крыса, да… Я слышу, в чулане что-то все шуршит да шебуршит. Скребется, что ль, кто-то? Стемнело уже. Как сейчас, но только лет тридцать с лишним назад. Я в комнате сидел, не зажигал огня, как в стихах японского поэта Исикавы Такубоку. Сунулся было к Рейнгольдовичу, так тот валяется в полной отключке. Мне, кстати, рассказывали местные, что он, бывало, жарким летним днем подойдет к населению, сгруппировавшемуся на деревянных ступеньках крыльца в ожидании открытия магазина, и спрашивает народ, имея в виду продавщицу: «Дуська-сука еще не приехала?» — «Нет», — отвечают. Тогда он разматывает принесенную с собой бухту крепкой бельевой веревки, забрасывает веревку в небеса, отчего она встает колом, и лезет по этой веревке вверх, постепенно исчезая в пространстве. А потом все очухиваются и видят, что Дуська уже вовсю торгует, и Ян Рейнгольдович без очереди покупает у нее только что привезенный хлеб…
Гдов пошевелил пальцами.
— …Электрическое освещение было там совсем слабое, вместо двухсот двадцати вольт — вольт, наверное, сто семьдесят, не больше. Я взял керосиновую лампу, но когда открыл дверь чулана, чуть вдруг эту лампу не уронил, отчего мог бы случиться нешуточный пожар, да, видать, в тот раз Бог миловал. Передо мной стояла на задних лапках средних (для этого животного) размеров крыса и внимательно глядела мне в глаза, держа в передней лапе (левой) изрядный кусок сухаря, а правой лапой она мне приветственно помахала. Но и это не было самым странным из того, что мне довелось тогда увидеть. Крыса была одета в русский женский национальный костюм, как у покойной певицы Людмилы Зыкиной в лучшие ее концертные годы, когда в нее, по слухам, был влюблен премьер-министр коммунистической страны СССР Алексей Косыгин. Я подробностей такой одежды не ведаю, только помню, что то, которое на голове полумесяцем, называется «кокошник». Так вот, у крысы был на голове кокошник, из-под которого торчали седые пикообразные усы и маленькие острые глазки, которыми она буквально буравила меня. Пестрый сарафан еще на ней был поверх длинной тканой рубахи, цветастый платок на плечах.
— Может, ты перед этим с Рейнгольдовичем тоже чего не надо подкурил? — сделал свое предположение Гдов.
— Перестань! Ты знаешь, что это не так, иначе и вся моя святочная история не имела бы смысла, — строго остановил его Хабаров и продолжил: — На улице вдруг, кстати, звездочки ясные погасли, месяц в черную тучу ушел, и к тому же козлы на местной электростанции именно в этот момент вдруг свет отключили. Так что хорошо, что керосиновая лампа была у меня тогда уже зажженная и мне не пришлось шариться во мгле в поисках спичек. Я захлопнул дверь чулана. Я глотнул из бутылки коньяку «Плиска», который тогда в больших количествах поставляла нам братская Болгария, и его продавали «от Москвы до самых до окраин» по смешной цене шесть рублей бутылка. И свалился одетый на постель, заново осмысляя увиденное.
Успокоился и даже задремал я на мысли, что не все еще знаю про Рейнгольдовича, который наверняка тайно дрессирует эту крысу в ожидании того, что большевики вернут его из опалы к своему двору, как Сталин — гипнотизера Вольфа Мессинга. Поэтому и пошил он ей нарядное платьице, дал сухарь, еще, может, чего дал. Очнулся я от медленного скрипа двери, страшного, как в фильмах ужаса и Хичкока.
Передо мной стояла слабо различимая в темноте, но в то же время явно прежняя крыса.
Однако, в отличие от первой моей с ней встречи, вполне человеческих размеров. Точно так же торчали из-под кокошника седые усы и сверлили меня красноватые бусинки-глаза. Но если у чуланной крысы они светили тускло, как лампочка карманного фонарика, то в этот раз горели ярко, как галогенные автомобильные фары, изобретенные американцами еще в 1959 году.
«Хочешь, я разденусь догола», — вдруг хрипло сказала крыса, и ледяной ужас охватил все мое существо. Я прыгнул, подскочил в постели, как разжавшаяся пружина, и, выбив головой двойную раму, вылетел в окно.
Тебе ль не знать, что в Сибири зимой довольно холодно, однако я мороза не ощущал, улепетывая по снежной улице, как заяц, неизвестно куда. Приостановился было, пытаясь все же понять хоть что-нибудь, но меня явно нагоняли, и я вновь наддал.
Мельком, на быстром ходу движения мой глаз отметил какие-то странные гнусные хари, по сравнению с которыми морды моих соседей казались бы ликами работы Боттичелли. Черт рогатый, борода из пакли, баба с усами, наведенными жженой пробкой, в вывороченном наружу мехом полушубке, непристойно оттопыренном, и наоборот — мужик в юбке, с накладным бюстом необъятных размеров.
— Ряженые, — догадался Гдов.
— Всегда догадлив был, — огрызнулся Хабаров. — А вот мне где-что было тогда сообразить в одну секунду, когда крыса кричала мне вслед: «Товарищ Хабаров, товарищ Хабаров! Прошу вас, остановитесь!»
— Тоже была ряженая? — понял Гдов.
— Тоже. Сочельник был, как сейчас. В сочельник русский народ зело веселится. Покойники, солдаты, ведьмы, черти, собаки, коты, крысы, известные исторические личности вроде Маркса, Ленина, Брежнева — вот объект для манипуляций, дразнилок и переодеваний. «Кто не даст пирога — сведу корову за рога. А не дашь ветчины — расферачим чугуны». Понял?
— Понял. Но не ведал всей глубины твоих этнографических познаний, — попытался было съязвить Гдов, однако тщетно. Хабаров настолько был увлечен своим рассказом, что сбить его было бы невозможно даже кулаком, не говоря уже о слове.
— И таки ведь она все же догнала меня, эта крыса, оказавшаяся в дальнейшем ряженой поселковой девкой-комсомолкой. Потому что куда мне, если я спортом никогда не занимался? Подсечку сделала, я рухнул в снег, как был, она на меня, дальше начинается самое главное, о чем мне не хотелось бы распространяться в подробностях.
— Это еще почему? — вскинулся Гдов.
— А потому, что неприлично нам в таком возрасте поздних шестидесятников эти сладкие подробности смаковать. И неконструктивно. И неэстетично. Про этику я молчу, мне на нее давно наплевать. Но — исключительно лишь для того, чтобы удовлетворить твое писательское любопытство, чтобы ты был конкурентоспособным на том интеллектуальном рынке, где подметки на ходу режут, лишь тебе скажу — ты ведь меня знаешь, что я удаленному человеку свои гениталии в руки никогда не дам. А тут прямо доверился ей, как маленький.
— Старый сатир, — ухмыльнулся Гдов, мучительно вспоминая, где уже была использована в русской литературе эта реплика.
— Ну и еще вот тебе для оживляжа. Трахались мы с комсомольской крысой, скорей всего, около ее дома, потому что вдруг форточка распахнулась, и некий бабий голос возопил в пространство:
— Ленка, стервь, ты где шатаешься, шалава? Домой иди!
А красавица ей по-деревенски отвечает на «вы», однако не слезая с меня, потому что уже подложила под нас тулуп и сама устроилась сверху:
— Щас, мама, вот кончу и приду! Не волнуйтесь!
— Лола, мля, огонь моих чресел! — пробормотал Гдов.
— Уж и не знаю, как ее матушка оценила двойной наш финальный звериный вопль, что был извергнут из нас животворящими силами природы, когда все завершилось. Мне кажется, что его было слышно даже на Луне, — закончил Хабаров и плеснул себе чуть-чуть крепкого в невысокий стаканчик.
— Стоп, — отчего-то вдруг рассердился Гдов. — Хотелось бы тебе верить, товарищ, но что-то заставляет меня сомневаться в искренности твоих слов и достоверности нарисованной тобою картины. Во-первых, тебе бы ряженая поселковая шпана непременно набила бы морду за местную бабу, хоть она и комсомолка. Это раз. Во-вторых, с чего бы это вдруг такие африканские страсти в заснеженной Сибири?
— Да потому, что чудо — оно и в Африке чудо, — просто ответил Хабаров. — Моя эта звонкая история — лоцман в море безверия и цинизма, овладевшего определенными слоями нашего общества, в том числе и тобой. Я хочу убедить тебя в том, что, несмотря на торопливость истории, страна наша даже более чем жива, если в ней веками соблюдаются даже такие чумовые традиции, как святочные безобразия. Не согрешишь, короче, не покаешься…
— Странную пошлость слышу я от тебя, в общем-то, если не умного, то хотя бы тертого человека, — не выдержал Гдов.
А Хабаров выдержал, отчего и ответил с достоинством:
— Да не пошел бы ты …! Ты просил рассказать что-нибудь святочное, я и рассказал, как мог и что знал. А ты опять придираешься…
— Ну и что в таком случае, если ты не врешь, дальше было?
— А дальше я вскорости оттуда смотался, не век же мне там было подживать. Помнишь, я вдруг объявился по весне у вас в городе К.? Перед тем как уехать в Эстонию, чтобы продолжать
— Но ты же тогда ничего нам об этом своем приключении не рассказывал. Я вообще об этом слышу в первый раз.
— А чего было рассказывать, когда девица была несовершеннолетняя, отец у нее геройски погиб смертью храбрых, утонув в Енисее во время строительства Красноярской ГЭС, не успев даже зарегистрироваться с матушкой, которую тоже звали Еленой, брат сидел за хулиганку, к лету должен был выйти, я и дернул в апреле, как мне Ян Рейнгольдович насоветовал, умер, наверное, уже Ян Рейнгольдович, столько времени прошло, царство ему небесное, вечный покой, так и не успел реализовать свои недюжинные возможности… А Лена, что Лена? Она ведь не зря потом часто всегда подчеркивала, что вышла из самой гущи простого трудового народа, до всего дошла своим умом еще при тоталитаризме КПСС, хотя и училась сначала в ВКШ, затем в ВПШ, потом в ВШЭ и лишь значительно позже в Лондонской школе экономики и политических наук…
— Стоп-стоп, так ты потом ее видел? Ты с ней встречался?
— Много раз видел, но ни разу с ней больше не встречался, — потупился Хабаров.
— Это как так?
— А вот так…
Хабаров глянул на часы и включил программу «Время», которая в этот праздничный вечер шла одновременно по всем ста тридцати трем каналам русского телевидения. Согласно теперь уже многолетней традиции, именно в этот день и час своему народу пела сама Елена Еленовна. Пела, как всегда, горячо, душевно, увлекательно, мелодично, трогая своими дивными звуками самые загрубелые сердца:
Я — безвестная девчонка, из Сибири сирота, Кто бы знал, что рано-поздно станунациональным лидером я. Ведь хозяйка в дому, как оладьи на меду, Граждане, что малы детушки! Ой, да виноградье вы мое красно-белое, Советское да антисоветское, Социалистическое да капиталистическое, Олигархическое да экзистенциалистическое! Инноваций мы безмерно если только разведем, То, конечно, в рай примерно рано-поздно попадем. Пришла коляда накануне Рождества, Дайте коровку, масляну головку. Мериканцы все разводят ала-ла да ала-ла, А народ российский силен на великие дела. И дай Бог тому, кто в едином дому. Ему рожь густа, рожь ужиниста, Ему с колосу — осьмина, из зерна ему — коврига, Из полузерна — пирог. Ты молись — поможет Бог. Нацпроекты, нацпроекты — Лепота и красота. На семидесяти столбах, На восьмидесяти верстах. Где хозяин-от сидит, Красно солнышко печет; Где хозяюшка сидит, Светел месяц там печет В небе ясном. Социальную мобильность стимулирую всегда. Кто дает пирога, тому двор живота, А кто даст рогушек, тому целый двор телушек. Государственность важнее, эффективность тоже вещь, Эффективность управленья нужно тщательно сберечь. Малы детушки сидят, часты звездочки пекут. Если мир — многополярный, надо армию крепить, Современною ракетой кому надо засадить. Дай нам Бог зерна, из полна зерна — пирог! Мы по каждому вопросу станем меры принимать, Правовые механизмы нам нельзя не улучшать. За горою за крутою, за рекой за быстрою Стоят леса дремучие, во тех лесах огни горят, Огни горят, пылающие, вокруг огней граждане Российской Федерации живут, Граждане Российской Федерации колядующие, новый порядок славящие! Так что будьте все спокойны, потому что с вами я, Я, я, я, я, я, я, я — собственно и есть идея национальная. Вы поддержите меня политически, Это выбор будет ваш стратегический. Ведь кто даст пирога, тому полон хлев скота, Овин с овсом, жеребец с хвостом! Кто не даст пирога, тому куричья нога, Пест да лопата, корова горбата. С нами Бог и с нами Ленин в белом венчике из роз. Наделил бы вас Христос И житьем, и бытьем, и богатством, И подай вам, Господи, еще щедрее, чем я вам подаю, дорогие россияне!
— Удивительно, но она почти не изменилась за это время. Все постарели, скукожились, одна она осталась такая же красивая, креативная, — сказал Хабаров.
— Ну, тебе виднее, — отозвался Гдов. — Старая любовь не ржавеет.
Заиграли духовые оркестры. Пел краснознаменный хор. Плясали плясуны. Где-то выл разрешенный саксофон.
Было двенадцать, било двенадцать. Елена Еленовна поправила чуть-чуть сбившийся набок кокошник, лукаво улыбнулась стране и послала ей воздушный поцелуй. Гдов перекрестился, а Хабаров — нет. Автор прикрыл глаза, помотал головой, и все они исчезли на хер.
Надо докопаться до скрытых, тайных песен, плачей, сказок, сатир, — они должны быть, и в них мы найдем много нового и, вероятно, особенно ценного.
Мы и пели, и плясали,
А теперь плясать устали.
Песня вся, песня вся,
Песня кон-чи-ла-ся.
Гдов, в частности, писал Хабарову пасмурным апрельским днем накануне Пасхи 2006 года:
Ну, Гдов это… Он, как сел, мля, за руль, то, едучи по Ленинградскому проспекту в сторону области, сразу же запел известную ему с детства, с пятнадцати лет, народную сибирскую песню предосудительного содержания:
Раз сижу я в ресторане. Ко мне подходит городовой. Семизарядку вынимает И говорит: «Идем со мной».
Вид его, представьте, был безумен. Волосы вокруг лысины вздыбились. Бородатое лицо полыхало. Каждый, кому хорошо известен Гдов, непременно счел бы, что он пьян, но это стало бы очередной ошибкой того, кто бы это счел.
Он в этот пасмурный апрельский день накануне Пасхи-2006 был совершенно трезв и, в очередной раз временно поругавшись с женой № 3, ехал на дачу, чтобы все там наладить, почистить и вымыть накануне Светлого Дня всего православного человечества, перед грядущими майскими этими праздниками в честь Международной солидарности, когда доброе начальство сдвигает календарные дни и тем самым дарует уставшим от беспредела трудящимся очередные желанные моменты сладкого безделья.
Да и не всегда же он был пьян, литератор Гдов. По жизни. Ведь если бы он всегда был пьян, то давно бы уже умер, потому что пьет он с пятнадцати лет. Как выпил первый раз портвейна на Пасху 1961 года, так и понеслось. Пил, поступив в студенты Московского геологоразведочного института им. С. Орджоникидзе. С товарищами отметили первую стипендию ночным купанием в грязной Москве-реке близ железнодорожного моста, что около метро «Кутузовская», а потом все вместе лечились в районном кожно-венерологическом диспансере, который в те оттепельные годы почему-то располагался на задах Министерства иностранных дел, что на Смоленской площади. Естественно, когда в лесотундре работал, то как там не пить, если есть спиртное? Спиртного два месяца не было, и курево тоже кончилось, сплавились вниз по течению, собрали бычки на месте прежней стоянки, обратно семь километров тащились по ломким камням вдоль горной речки, оскальзываясь в пропрелых резиновых сапогах. Эх ты, жизнь, мля, со всеми твоими перманентными сложностями!
Поэтому, когда в лесотундру прилетел вертолет, то летчики закусывали черной и красной икрой, олениной, осетриной и копченой рыбкой таймень, брусничкой моченой, а Гдов с коллегами — репчатым луком и папиросами «Беломорканал». Очнулся утром, прижавшись сердцем к вечной мерзлоте Родины. Видел дивную сцену, перевернувшись на спину: в синее жаркое небо поднимается вертолет «МИ-1», из вертолета блюет летчик в синей тоже униформе, открыв дверцу и высунувшись, чтобы не запачкать казенное имущество… Что еще? Подрался по пьяни с гэбэшником, родственником первой по счету жены, и его дружками, которые совершенно справедливо выкинули распоясавшегося хулигана из московской семейной квартиры, куда жена № 1 привела его знакомиться к сестре, гордая замужеством. Выкинули. И новую белую рубаху порвали в клочки. Из разбитого носа сочилась кровь. За дело, за дело, за дело, Гдов! В тот раз — за дело. Еще? Вот и еще. Напившись, как свинья, в компании диссидентов, стукачей, антисоветчиков и иностранцев на прогулочном теплоходе «Феликс Дзержинский», следовавшем из Северного речного порта г. Москвы в Бухту Радости и обратно, неизвестно зачем положил в свой портфель чужую дамскую сумку, фактически украл. А в сумке был паспорт какого-то скрипача, который обретался в СССР в состоянии отказника, то есть гражданина, возжелавшего выехать в 1984 году на историческую родину в государство Израиль, но получившего от правящих тогда коммунистов суровый отлуп. Сгорал со стыда, возвращая краденое по месту прописки скрипача, подозревавшего гэбэшные козни, смотревшего сурово, с намеком… А как-то всю-то длинную зимнюю ноченьку бился, опушенный снегом, на кулачках в Переделкине с писателем Б., таким же пьяницей, как и Гдов, но более укоренившимся в тогдашней тоталитарной системе, столь же любезной народу, что и нынешняя, демократическая. Всю-то ноченьку — подерутся-подерутся писатель Гдов и писатель Б., тяпнут водяры, закусят, покурят и снова колотят друг друга, за горло душат… Сочинил вместе с товарищем-поэтом Александром Лещевым (в миру — врач-психиатр Лев Таран) рифмованную «Азбуку алкоголика», где на «М» было: «НА СТОЛЕ СТОИТ “МАРТИНИ”. НЕ ПРИВЫК К ТАКОЙ КАРТИНЕ». А на «О»: «ЕСЛИ ТЫ НЕ ФОН-БАРОН, ВЫПЬЕШЬ И ОДЕКОЛОН». Покойному Леве Тарану — Царство Небесное! Одеколон, впрочем, пил в жизни только один раз, но хоть и не понравилось, однако зарекаться ни от чего не стоит, равно как и прошлое осуждать безоговорочно… С развевающейся черной бородой плясал в г. Норильске (1974) на столе… С развевающейся седой бородой плясал в г. Бухаресте (2003) на столе… В городе К., стоящем на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан, однажды обоссался и упал, выронив на асфальт Библию, которую ему дала для просвещения племянница-неофитка. Что было, то было, наново всю эту похабщину экзистенции, позор бытия не перепишешь. Тем более что в последнее время любовь его к спиртным напиткам практически угасла, и он жил с водкой, как с постылой женой, а что это такое — расшифровывать, я надеюсь, никому не нужно. Постарел Гдов и стал наконец побаиваться жизни.
Идем по улице широкой, Идем по улице большой. Стоит там домик трехэтажный, Покрытый краской голубой.
Началось это, пожалуй, в Польше, которую он, как и всякий критически настроенный советский человек, с детства обожал неразделенной любовью. Начиная с фильма «Пепел и алмаз», где Збигнев Цибульский мочит коммуниста Щуку, а потом его же обнимает, весь в крови. Журнал «Шпильки», журнал «Твурчесть», «Рукопись, найденная в Сарагосе». «Полонез Огинского», который какие-то гады исполняли в 60-е годы по советскому радио, придав дивной музыке следующие империалистические слова:
Польский край, чудесный край В огне прошел твой старший брат.
Лех Валенса в усах… «Человек из мрамора»… «Человек из железа»… Кабачок «Тринадцать стульев»… Катынь (1940)… Катунь (1931)… «И рядом с вырезками из журнала “Польша” кровать, конечно, выглядела пошло…»
— ЗА НАШУ И ВАШУ СВОБОДУ! — смело крикнул Гдов пасмурным апрельским днем накануне Пасхи-2006.
Польский край — чудесный край. Там по всей стране аисты в мятых гнездах живут, невзирая на птичий грипп. Конференция, в которой полноправно участвовал наш Гдов, была на тему вроде того, что «КОГДА ЖЕ НАКОНЕЦ СДОХНЕТ ЛИТЕРАТУРА?». Фольклорный ансамбль умных детей в рамках сбережения дружбы между двумя великими славянскими народами исполнил песню «Кто тебя выдумал, чудная страна?», какой-то левый мудак-авангардист пытался было показать свой документальный фильм о Москве, наполненной уродами всех возрастов и мастей, пьющими около Кремля пиво и по дешевке торгующими на Арбате Родиной. Но все, подчеркиваю, все участники конференции брезгливо осудили эту тенденциозную русофобскую муть, после чего начался и закончился дикой пьянкой скромный банкет для бывшего «старшего брата» и его лучших друзей.
Странно, граждане, но в окружении приветливых, постаревших панов и паненок Гдов вдруг загрустил отчаянно и непонятно почему. Что-то не то творилось, и впервые не радовали старика батареи бутылок с «Зубровой» да «Выборовой», бигос, нарезка колбасная и даже Малгожата, средь шумного бала случайно положившая вдруг ему на колено свою ладонь, медленно двигавшуюся в направлении ширинки. Тсс, природная скромность не оставляет мне возможности рассказать вам, чем закончилось это легкое движение!
— Спой тогда «Красные маки на Монте-Кассино», дорогой мой человечек, — наконец выдавил он из себя.
— Что? — не поняла эта зрелая красавица, в два, а то и в три раза больше, чем Гдов, выпившая водки, но продолжающая наливать и чокаться во всех смыслах двух таких простых глаголов.
— Песню польских партизан, — пояснил Гдов, но Малгожата уже отвлеклась, забыла про нового русского друга, вероломно обмениваясь пьяными поцелуями с коллежанкой Магдаленой, тоже красивой и зрелой. И Гдов тогда исполнил эту знаковую, памятную ему песню лично, но как бы про себя (тоже во всех смыслах всех слов).
И пить водку ему окончательно расхотелось. Он и не пил. Но пел, не размыкая губ. «Бедная, гордая Польша, прощай!» — шептали его сомкнутые губы.
Хотя нет, скорей всего, это тогда он разлюбил водку, года два назад, когда ни с того ни с сего литератора вдруг позвали в Кремль на вручение премии одному его другу, выдающемуся музыканту. Лично приглашенный другом, он сидел в неизвестном ему зале во втором ряду, среди родственников и близких награждаемого. Там по сцене Президент упруго ходил, солдаты играли на трубе и барабане, лица людей искрились искренними улыбками, хотя время было, как всегда, сложное.
Во всю Ивановскую, в пределах кремлевской брусчатой площади, начальники развернули высокие шатры, где видимо-невидимо имелось всяких яств, включая раков и омаров. Нажраться на халяву можно было хоть до посинения и пеноизвержения, но Гдов даже не то чтобы взял себя в руки, а просто, как Гамлет в последних сценах одноименного произведения Шекспира, лишь чуть пригубил стакан с каким-то легким искрящимся напитком, а водки вдруг не захотел, впервые изумляясь сам себе. Осмотрелся опешив. Знакомые по «ящику» физиономии и персоны сновали вокруг. Вот тебе деловой министр, вот звонкий оппозиционер, вот старый прикормленный коммуняка… «Всюду жизнь, как у художника Ярошенко», — злобно подумал очернитель Гдов.
Да, всюду жизнь. Писатель должен изучать жизнь, где бы он, скотина, ни оказался, хоть на необитаемом острове. Но вот беда: спиртное, эта составная часть, незамутненный источник изучения жизни и любви к Родине, в Гдова спиртное почему-то не лезло, хотя черной икорки он тогда на банкете все-таки покушал… «Свежая была икорка, мля буду, такая, знаете ли, мля, жемчужная, как во времена поэта Державина», — продолжал злобствовать Гдов. Гремела классическая музыка Генделя и Шнитке, снова добродушно улыбались люди в черных мужских костюмах и разнообразных женских платьях, а пить спиртное комплексушник Гдов почему-то опять не мог, хоть ты тресни или «разревись, разорвись на части».
«Да при чем тут Кремль или Польша», — вдруг с холодной ясностью подумалось Гдову, когда даже вот буквально вчера, на дне рождения другого близкого ему человека, замечательного художника на букву «М», он тоже оказался полностью несостоятельным. Как ни храбрился Гдов, но и здесь он не смог одолеть более трех водочных рюмок. Люди открывают друг другу душу, тыкая окурки в недоеденный салат, говорят о самом важном, хорошем, высоком, а ему вдруг стало, видите ли, тошно, говнюку, захотелось домой, в уют и тишину, нарушаемую лишь звуком чуждого телевизора за стеной. Жидкого советского пива захотелось в неопрятном кафе «КАФЕ» застойных времен, когда весь измученный тоталитаризмом народ изнывал под игом несвободы, дожидаясь свободы. «Вот как приходит старость!» — сказал Гдов веселящейся жене. «А?» — не расслышала жена. «На…» — грубо уточнил Гдов. Жена обиделась.
А ведь на дне рождения было очень весело. Были разнообразные хорошие закуски в этом шикарном ресторане, где лакеи заглядывают тебе в рот, упреждая желания, и кружатся как нечистая сила. Один поэт прочитал шутливые стихи, в которых обыгрывалось слово «песец» в смысле, что скоро наступит конец света. Гдова передернуло. Лег он, вернувшись домой, и вскоре заснул, отвернувшись к чуть выше упомянутой стене. «Милый, я хочу, хочу тебя! Давай танцевать», — лепетала пьяная жена номер три. «Поздно, — глухо отозвался он и зачем-то добавил по-немецки: — Verboten». Запрещено! Жена назвала его импотентом. С одной стороны — справедливо, с другой — кому же это понравится?
Захожу в этаж я первый. Что ж я вижу пред собой? Сидят судьи-правосудьи И глазырят на меня.
Утром, восстав ото сна, он взялся было анализировать все происходящее с ним, но никакого рационального объяснения тому, что ему вдруг стала ненавистна водка, дать себе не смог. Похмельная жена тревожно глянула в лицо любимого супруга — что с тобой, милый, давай вместе преодолевать кризис среднего возраста! — но он лишь отвел от нее глаза, как волк или кот, знающий, чье мясо он съел.
Ее мясо он съел, мля! Ведь эта женщина, что от вас скрывать, тонкая и одухотворенная, как библейский тростник, в котором нашли пророка Моисея, практически посвятила ему всю свою оставшуюся жизнь выходца из хорошей семьи культурных советских людей, спокойно относившихся к окружающей их реальной действительности и занимавших когда-то средние посты в упраздненном ныне Министерстве цветной металлургии. Новый брак их дочери они сочли мезальянсом, но никогда этого не показывали, потому что были настоящими интеллигентами, в отличие от Гдова, восставшего из канавы, расположенной на обочине жизни. Жена № 3 всем была хороша, но только никак не могла понять, почему это Гдов не воспринимает очевидного и никак не желает исправляться под ее руководством, отчего хорошо станет всем и, в первую очередь, ему самому, хоть он и увяз в грехе, как в болоте.
Впрочем, вопросы взаимоотношений Гдова с женами №№ 1, 2, 3 — не тема этого рассказа, а очень серьезная ДРУГАЯ тема, которая требует отдельного выстраданного повествования. Сразу скажу, чтобы отсечь досужие домыслы, Гдов жену № 3, в отличие от жен № 1 и № 2, очень любил, и она его тоже очень, хотя они и дрались за всю их совместную жизнь около тридцати раз, попрекая друг друга бывшими мужьями (женами) и любовницами (любовниками). Любили… А что еще остается делать потерянным во времени и пространстве людям, кроме как не любить друг друга?
И вспомнилось старику Гдову все. Все старику, сидящему за рулем, вспомнилось, все его подлянки и выкрутасы. Как гадко, например, обращался он с промелькнувшей в его жизни, как комета, женой № 2. Ведь он ее, «твигги», тонкую, хрупкую девчонку с озорными оленьими глазами и в твидовой юбке, однажды пытался послать за водкой и портвейном! Слава богу, что старый писатель Д., активный участник их разновозрастной пьяной и разнузданной компании, порицавшей в нищенском застолье советскую власть и цинично демонстрировавшей друг другу, несмотря на советско-полицейские запреты, новинки самиздата и тамиздата, немедленно пресек это… Старый писатель Д., отсидевший в общей сложнности двадцать семь лет в советских концлагерях, но не утративший нравственности и природного здравомыслия, грубо, с использованием ненормативной лексики, попенял ему, что так делать нельзя, что МУЖИК САМ ДОЛЖЕН ЗА ВОДКОЙ И ПОРТВЕЙНОМ ХОДИТЬ. Не доверяя это сакральное дело слабым и глупым женщинам. Что ходить за водкой — ЭТО СВЯТОЕ, МУЖСКОЕ, НАРОДНОЕ. Они шли, шатаясь и обнявшись, к водочному магазину, что на Селезневской улице города Москвы. Юный тогда Гдов-мудак, получивший в тот день и час один из самых важных для русского жизненных уроков, и старый писатель Д. Классик. Царство ему Небесное, вечный покой. Домбровский Юрий Осипович.
— Ваша жизнь пока неинтересна, поэтому вы должны описывать других и другое, чем вы сами. А моя жизнь кончается, она сама по себе роман, изобилующий сложными сюжетами и нравоучительными подробностями. Вот почему я уже имею право описывать себя, а вы пока еще нет, — громко сказал Гдов творческой молодежи.
И в очередной раз покрылся краской искреннего стыда.
А дорога между тем не была столь напряженна, как этого можно было ожидать накануне Светлого Дня православного человечества перед грядущими майскими праздниками в честь Международной солидарности. Естественно, что около метро «Динамо» на Ленинградском проспекте он плотно сел в пробку, но там пробка всегда — днем и ночью, в будни и праздники. Правильно сделали, между прочим, создатели телевизионного фильма «В круге первом», когда показали на секунду зеку-марксисту Льву Рубину грядущую Москву с армадой ее иномарок и развязными ее насельниками, не верящими более ни во что. Ведь такая наглядная агитация еще раз заставляет граждан РФ задуматься, откуда они пришли и куда катятся колбаской или наливным яблочком. Где-то ведь и остановиться пора, вздохнуть, оглядеться, куда попали, в какое новое непонятное.
Захожу в этаж второй я. Что ж я вижу пред собой? Сидит мать моя старушка И все плачет обо мне.
Стадион «Динама» — через забор и тама. Все ремонтируют, ремонтируют его — все вы-ре-мон-ти-ровать не могут! Здание Центрального стадиона «Динамо», расположенное в двух шагах от одноименного метро, даже в нынешние дни свободного XXI века увлекло водителя Гдова своим тайным величием и строгостью имперских форм, живо напоминающих о тех крутых временах, когда полстраны сидело в лагерях или стояло на лагерных вышках в качестве охранников. Говорят, что именно здесь сразу же после Второй мировой войны состоялось чудесное явление советскому народу тогдашнего главного начальника СССР Иосифа Виссарионовича Сталина. Народ откуда-то узнал, что он уже здесь, на футбольном матче, и заволновался народ, ударился в овацию. Сталин, не чинясь, подошел в своей маршальской форме к краю правительственной ложи, где этот вождь сидел в окружении других достойных его красных вождей, снял форменную фуражку и положил ее перед собой, оказавшись совершенно седым. Сталин заплакал, поклонился народу, а Гдов поехал дальше.
И, миновав Петровский походный дворец, где в 1812 году несколько дней проживал удивленный русскими непонятками военный французский император Наполеон, а теперь останавливаются другие, более мирные гости Державы, Гдов подумал, что исключительно все диктаторы всех времен и народов, пусть даже самые добрые-раздобрые, оставившие память в чьих-то сердцах своими разномастными благодеяниями, заслуживают одного определения — СВОЛОЧЬ. Равно как и любое государство, самое сладкое и светлое — ВСЕГДА враждебно своим гражданам и думает только о своих абстракциях да о том, чтобы его демиургов не пришибли где-нибудь ненароком. С другой стороны, без общественного договора жить тоже нельзя, а где договор, там и насилие, торжество одной особи над другой, как, собственно, и водится у всех животных, к которым большей частию и принадлежат люди.
Запутался Гдов в этих псевдофилософских построениях. И кто ж знает, что именно тому виною: тяжелая ли отрыжка тоталитаризма в виде несистематизированных, слабоаргументированных мыслей, спонтанная ли абстиненция пьющего писателя или все же автомобильные пробки, которые, не дай бог, когда-нибудь заткнут Москву навсегда, будем тоже тогда удивляться, как Наполеон, — чего-де происходит, почему все горит?
А между тем он, миновав метро «Сокол», уже приближался к торчащему вот уже много лет на развилке Волоколамского и Ленинградского шоссе зданию института «Гидропроект» имени С.Я. Жука.
И опять лишь глупости лезли ему в голову. Во-первых, что С.Я. Жук — это тот еще был жук. Жук проектировал, зеки строили, Берия управлял. Зачем, сука, натыкали столько всяких ГЭС по России, мля, плюс Асуанскую плотину? Вот спроси их, козлов, для чего? Жить, что ли, стало лучше да веселее от ваших этих плотин? Только дебил с подростковым сознанием может додуматься до такой простой гениальной идеи — взять да перегородить бурный поток подручными материалами, а потом чтобы сесть на корточки и смотреть, что из этого получится. Обывательский, конечно, взгляд, и С.Я. Жук тут совершенно ни при чем. Обыкновенный советский человек, недюжинный специалист. Коммунизм все эти большевистские отродья вроде берий да жуко́в строить, скорей всего, и не собирались, зато в Москве теперь сплошные пробки, и будущее темно, туманно, неопределенно. Зато Гдов едет теперь на дачу, в очередной раз поругавшись с женой. Какая глупость! Сплошная пошлость и глупость кругом, и все сюжеты вечны, как «Анна Каренина».
Гдов подумал еще и о том, что и сам в начале 70-х приходил в этот «Гидропроект» поступать на работу. Гдова обещали направить на Игналинскую АЭС, что в Литовской ССР, которая стала теперь страной до того самостоятельной, что даже вступила в НАТО и ЕС. Гдов в последний момент передумал и Москву не покинул. «Не оказался бы я тогда лопухом, был бы теперь русскоязычное латвийское меньшинство, по всему миру без визы ездил бы, как джазовый барабанщик Володя Тарасов», — мельком подумал Гдов перед тем, как с ним приключилось дальнейшее.
А еще он подумал перед тем, как с ним приключилось дальнейшее, что в начале 70-х это устремленное в небеса здание на пересечении Волоколамского и Ленинградского шоссе можно было смело считать фаллическим символом столицы, где Волоколамское шоссе, если смотреть из центра, — левая нога, Ленинградка — правая, стадион «Динамо» — пуп, а Кремль, естественно, — всему голова.
Захожу в этаж я третий. Что ж я вижу пред собой? Сидит пелядь моя Маруська И смеется надо мной.
— Мужчина, вы не подскажете, как нам проехать на Тушинский вещевой рынок? — спросила красивая девушка, обнажив в своей странноватой улыбке золотой зуб и пристально глядя на Гдова.
Дальнейшее в объяснениях не нуждается. Естественно, что, пока галантный Гдов что-то ей там такое толковал, ее криминальные коллеги — джигиты, сидевшие в припаркованной сзади «пятере», каким-то непонятным образом ухитрились вытащить из гдовского «Опеля» брезентовую сумку Гдова, которая валялась на заднем пассажирском сиденье. Слава богу, что в сумке той ничего не было, кроме принтерной распечатки странного сочинения Гдова под названием «Крестовоздвиженский» и четырнадцати рублей денег (мелочью). Гдов ехал на дачу. Гдов не огорчился. Гдов даже не заметил пропажи. Гдов думал про Крестовоздвиженского. Гдов думал про Родину и вообще. Гдов ехал и пел:
Смейся, смейся, пелядь худая! Смейся, смейся надо мной. Вот вернуся-возвращуся, Тебе голову снесу.
Ведь я не шарлатан немецкий,
И не обманщик я людей!
Я — скромный фокусник советский,
Я — современный чародей.
Пусть вам припомнится тот, кто на вопрос, к чему он затрачивает столько усилий, постигая искусство, с которым все равно не сможет ознакомить людей, ответил: «С меня довольно очень немногих, с меня довольно и одного, с меня довольно, если даже не будет ни одного». Он говорил сущую правду. Вы и хотя бы еще один из ваших друзей — это уже целый театр для вас обоих, и даже вы один — театр для себя самого. Пусть целый народ будет для вас этим «одним», и этот «один» — целым народом.
В его устах звучало «завтра»,
Как на устах иных «вчера».
— Наша Родина — красавица. А у красавицы одна мечта — чтоб она со своей «ПРЕЛЕСТЬЮ» осталась одна средь шумного бала неуклюжих народов мира, в единственном женском экземпляре, — учил всех нас Крестовоздвиженский, медленно соткавшись из времени и пространства незадолго до начала конца перестройки.
— Да здравствует — йэх! — СССР, Союз Советских Социалистических Республик! — пустился он в пляс, перед тем как сломать ногу.
— Товарищ! Верь! Взойдет она, звезда пленительного счастья коммунизма в любой форме! — написал мне как-то Крестовоздвиженский.
— При советской власти я просто не понимал, что ем всяческую мерзость, и страшно радовался, купив по случаю круг чайной колбасы по одному рублю семидесяти копеек за килограмм. Впрочем, та колбаса была, как сейчас помню, довольно вкусная, скорей всего, большевики, в силу своей технической тупости, еще не догадались пихать в нее сою и другие дешевые ингредиенты, — пригорюнился он, не в силах справиться с дуализмом бытия.
— Товарищи! Все, как один, на борьбу с разрухой, голодом, русофобией, русофилией, сионизмом и антисемитизмом! Счастье еще улыбнется России, если, конечно, каждый из нас хорошенько приложит руки к этой будущей улыбке! — вскинулся Крестовоздвиженский.
— Дорогой Ленин! Зачем ты умер и оставил нас одних мучиться на этой холодной и злой земле? Проснись, дорогой Ленин, и скажи что-нибудь креативное, чтоб тебя все заново полюбили и не называли говнюком! — заплакал он.
— Перестройка — осиновый кол в могилу изменника делу пролетариата Ленина, — испугался своих мыслей Крестовоздвиженский, закапывая под яблонькой свой партийный билет, который ему выдали во время Олимпиады-80.
— Аксенов решительно прав, когда говорит, что звериная серьезность — это признак графомана, — напрягся Крестовоздвиженский именно в тот момент, когда его хотели унизить словом и делом.
Бедолага среди ночи порнуху хотел посмотреть — да не тут-то было: кончилась бесплатная порнуха в советском телевизоре после Второго путча — 93 незадолго перед Дефолтом-98.
Ну и прямо надо сказать — Крестовоздвиженскому у проституток очень понравилось. Крестовоздвиженский даже решил дальше с ними крепко и серьезно дружить, обнаружив, что существа они неприхотливые, ласковые, душевные.
— То же самое, кстати, и Федерико Феллини думал, если кто культурный и смотрел такие фильмы, как «Ночи Кабирии», «Рим», «Амаркорд», — объяснял он интересующимся.
— В интересное время, между прочим, живем, товарищи! Когда труд и капитал идут под руку
— Вы не умеете делать ровным счетом ничего из того, что вы делаете! — разоблачал современных плутократов Крестовоздвиженский, гневно потрясая кистями своих широких натруженных рук.
— Фраза «Борясь с вязкими объятиями сна» — вот мой вклад в мировую культуру, — без ложной скромности признался Крестовоздвиженский.
— Тако
Только в предпенсионном возрасте он наконец-то догадался, что, когда человек «портит воздух», он имеет шанс не только потерять уважение окружающих, но и испачкать собственное белье.
«Это будет самое массовое из элитарных произведений. Или лучше — самое элитарное из массовых произведений? Еще лучше — самое элитарное из массовых произведений и самое массовое из элитарных. А уж лучше совсем, окончательно и бесповоротно — самое элитарное из массовых и самое массовое из элитарных произведений русской литературы конца ХХ — начала ХХI века, целиком обращенное в будущее», — подумалось ему.
Всегда страшно переступить порог, а вот переступишь — вроде бы уже и не страшно.
Cоветская власть прошла, а грусть осталась.
— Не для того я в предпенсионном возрасте занимаюсь джоггингом, чтобы сбросить лишний вес, — по обыкновению, говорил нам Крестовоздвиженский, — а для того, чтобы вам, друзья, меня в гробу нести легче было.
И еще говорил Крестовоздвиженский:
— Не для того я в предпенсионном возрасте занимаюсь джоггингом, чтобы суетные дни продлить, Господом Богом мне отпущенные, — а чтобы в гробу получше выглядеть, чтобы вам, друзья, за меня стыдно не было.
Крестовоздвиженский глупо, но безапелляционно утверждал, что в детстве жил на углу улицы Завязавших Алкоголиков и проспекта Победы Коммунистического Труда.
И что в юности он сочинил песню на слова М.Ю. Лермонтова «Прощай, немытая Россия!».
А еще однажды написал японские стихи:
Солдаты с Мавзолея Пропили сапоги. Уж перестройка наступила.
— Надо быть мудрее и хитрее: людей гораздо выгоднее любить, чем ненавидеть, — как-то разоткровенничался он.
И тогда Крестовоздвиженский мягко сказал:
— Собственно, в онанизме нет ничего дурного. Был бы человек хороший.
Красавица зарыдала.
«Не зря многое из Ильфа и Петрова разбрелось по фольклору. В их немеркнущих сочинениях встречаются сцены и фразы очень толковые, деятельные, конструктивные. Например, про советских служащих, которые кручинились оттого, что никогда не были студентами, не состояли в подпольных организациях, не бунтовали против начальства. Об этом, собственно, жалели все советские так называемые интеллигенты, особенно не получившие даже коммунячьего «высшего образования». То, что русскому студенту давалось даром (врет Чехов про выдавливание «раба», среда формировала), нашему высокому интеллектуалу доставалось путем перенапряжения головы (греческий язык, например, который раньше знал каждый гимназист). Да и вообще — умение ложку-вилку держать… А наши, пердячим паром научившиеся это делать только что, тут же через секунду начинают учить или порицать других. Какие, дескать, хамы! Вспоминаю, как противно пели подгулявшие родственники «из простых»: «Так наливай сосед соседке. Она ведь тоже пьет вино. Непьющие студентки редки. Они все вымерли давно». И так далее. Меня от этих воспоминаний тошнит. Меня теперь от многого тошнит, как беременную (-ого)», — писал Крестовоздвиженский в своей знаменитой Амбарной книге, на восемнадцатой ее странице.
— Советский Союз был устроен так: идешь ночью с пятницы на субботу к себе домой, вдруг из кустов как завоет кто-то, и торчит черный раскрытый зонт. А что творится за этим зонтом, известно лишь одному Господу Богу, — объяснял Крестовоздвиженский.
— Очень интересно, что когда внимательно присмотришься к биографии какого-нибудь так называемого «писателя-деревенщика», то выясняется, что он или «из учителей», или отец его был председателем колхоза или «руководил МТС». Если уж на то пошло, то они тоже из эксплуататорского класса, и совершенно зря радовался в свое время Солженицын, что впервые «крестьяне сами пишут литературу». Ф.А. — доцент и заведующий кафедрой советской литературы Ленинградского государственного университета. В. Б. — инструктор отдела пропаганды и агитации райкома партии. Догадываетесь, кто стоит за этими инициалами? — лукаво, как Ленин, прищурился Крестовоздвиженский. — Федор Абрамов и Василий Белов. Вот только Виктор Петрович Астафьев никогда ни в начальниках, ни в коммунистах не состоял. Респект! Уважуха!
— Впрочем, «либералы» тоже хороши, — пытался он сохранить объективность. — Никогда не забуду, как во время митинга в защиту НТВ на Пушкинской площади стояли под дождем и снегом бедные пожилые «шестидесятники» в дешевых китайских одеждах, а перед ними пели и плясали богатые светочи демократии во главе с известным журналистом-международником и сочинителем советских антиамериканских пьес Г.Б. «Надо бы нам всем миром сброситься по рублю и спасти наше народное телевидение, нашу свободу», — говорили «шестидесятники», перебирая в кармане мелочь.
Генрих Боровик?
— Сбылась вековая мечта трудящихся СССР — в Москве теперь тоже нечего жрать, как и во всей России, — захохотал Крестовоздвиженский в 1991 году.
— Прошу всех запомнить: когда в доме есть лимон, так называемый вами «папочка» пьет чай с лимоном! — грозно сказал домашним Крестовоздвиженский, но его в ответ ударили палкой по голове, и он в этот вечер уже ничего больше не говорил.
— В названии старинного русского города Тверь явно просвечивает слово «Тиверия». Как бы привязать теперь к этому еще и грузинскую Иверию? — мучился Крестовоздвиженский, побывав в Грузии (1984) и в Израиле (1998).
Америка ему совершенно не понравилась.
Франция тоже.
В Германии его оштрафовали.
Уже сидя в тюрьме, Крестовоздвиженский вдруг вспомнил, как, увидев в каком-то музее картину известного ему художника Серова «Девочка с персиками», он громко сказал: «Да и персики говно, мелкие».
И ему в который раз стало стыдно, захотелось на свободу.
«Победа Сталина, собственно, ничего хорошего России не принесла, как не принесла бы и победа Гитлера. Лучше было бы так: чтоб Гитлер завоевал Россию до Урала, японцы — тоже до Урала, но с другой стороны. А потом и тех и других скинули бы с помощью американцев разгневанные россияне, получившие таким образом двойную пользу — отсутствие коммунизма и прививку против фашизма. Плюс сколько бы мужиков осталось в живых», — думал Крестовоздвиженский, читая Астафьева.
— Русский именно тем и отличается от украинца, что мясо любит больше сала, — наставительно сказал Крестовоздвиженский бывшему инженеру-ракетчику Александру Кабакову.
— Бессюжетность — основа бытия. Но что есть основа бессюжетности? — мучился Крестовоздвиженский.
— Никогда не забыть мне эту эпохальную сцену времен начала конца перестройки: пьяный веселый мужик с металлическими зубами играет в заснеженном Измайловском парке на гармошке развеселую «Ламбаду», а остальные поселяне бодро кружатся в этом бойком южноамериканском танце, — вспомнил Крестовоздвиженский, увидев по телеканалу «Россия» Россию.
В Крестовоздвиженском однажды вновь прорезался недюжинный поэт, который сочинил следующие стихи:
— Вставай, товарищ Отто Гротеволь!
— Jawohl!
— А вот я тоже знал одного коммуниста, — неожиданно вступил в разговор Крестовоздвиженский, — так этот коммунист однажды сказал своему оппоненту после партийного собрания: «Я тебя сожру и высеру!» А другой коммунист кричал: «Что?! Да я на тебе высплюсь, мать твою!» Поэта Морковкина провинциальная дама-следователь обещалась в 1962 году «трахнуть стоячей титькой»… Некрасиво вели себя коммунисты. И очень грубо, — добавил он после длительной паузы.
— Степанида Властьевна, Степанида Властьевна! Ау!
…И Крестовоздвиженский вдруг как бы воочию увидел этот мертвый подкожный жирок стареющей дамы.
— Вы используете меня только тогда, когда напьет
Красавица засмеялась.
— А вы, друзья, как ни садитесь — Все в коммунисты не годитесь, —
сказал он, узнав о смене кабинета в Российском правительстве.
«А деньги мои передайте жене, — писал далее Крестовоздвиженский в своей предсмертной записке, — пускай эта пелядь ими наконец подавится».
«Человек вообще-то существо и на самом деле героическое, правы коммунисты, — подумал Крестовоздвиженский. — Желеобразный, наполненный кровью, мочой, слизью, говном и потом, человек, тем не менее, свершает всякие поступки и создает великолепные мысли».
Но того-то и не знал этот добрый старик, что те самые двести долларов у него уже давно украли.
— Петр Федорович? Да он уже давно в дурдоме сидит, — уверенно возразил Крестовоздвиженскому бывший пролетарий Зуфар Гареев.
Служебное счастье старухи. Чем не тема для небольшого полотна из жизни современного пенсионерства?
«Какое, в сущности, это испытание для человека — одиночество», — подумал Крестовоздвиженский, наевшись пшенной каши с молоком.
— Пред нами ставит жизнь преграды, — Сказал взволнованный Иван. — А коммунисты (варианты — «олигархи», «вот чекисты») суки-гады, Все тащат, сволочи, в карман.
Крестовоздвиженский писал:
«Однажды бывший библиотекарь Рубинштейн приехал в Берлин, чтобы лично плясать в балете, поставленном на его стихи. Давненько, годика четыре, он не бывал здесь, где мы с ним в юности служили в Западной группе советских войск санитарами! Поэту взгрустнулось.
Репетиции… Апельсины… Аплодисменты… Сопровождаемый друзьями и поклонниками, он вышел прогуляться в расположенный неподалеку от местечка Панкофф парк под названием Шлесспарк.
Было воскресенье. Было людно. Навстречу им шла какая-то немецкая фрау с ребенком, очаровательной девочкой трех лет.
Внезапно ребенок вырвал ручонку из руки матери, подбежал к бывшему библиотекарю и, прижавшись к его коленям, несколько раз воскликнул:
— Vater! Vater![9]
Рубинштейн густо покраснел, а зря. Он тут был совершенно ни при чем. Я-то ведь всегда знал его как даже слишком честного парня, который мухи не обидит, не то что ребенка. Зря, правда, он при той власти увлекся постмодернизмом, а теперь — политикой и пением советских песен на потеху зрителям. Но только бог знает, для чего на самом деле предназначен человек.
— Преклоняюсь перед его гражданским мужеством! Но все-таки кто же, спрашивается, является подлинным отцом этого неизвестного немецкого дитя? — мучился неразрешимым вопросом Крестовоздвиженский.
— Да не один ли хрен кто, — однажды решил он, и ему тут же стало значительно легче, как будто он прочитал хорошую книгу или побывал в консерватории.
Крестовоздвиженский даже изобрел новую русскую пословицу:
«Доброе слово в дороге помо́га».
— Решительно невозможно было представить супругов пьющими, — сказал Крестовоздвиженский, узнав о том, что произошло на даче литератора Гдова во время празднования Пасхи-2006.
Разглядывая картину Отто Дикса, Крестовоздвиженский вдруг подумал о том, что Отто Дикс не экспрессионист, а экспресс-сионист. Эта мысль сильно напугала его, так как он всю жизнь опасался обвинений в антисемитизме. Уже ложась спать, у него вдруг мелькнуло: приключенческий роман под названием «Экспресс сионизма». Автор — Крестовоздвиженский. Лучшие продажи месяца, десять тысяч штук в сутки.
Весело было глядеть на Крестовоздвиженского, окруженного творческой молодежью.
— Грушу не нужно есть просто так, — учил Крестовоздвиженский. — Грушу нужно сначала аккуратно расчленить ножом, потом разрезать на кусочки.
«Зазвать бы ее к себе домой да трахнуть, — подумал Крестовоздвиженский, глядя на докладчицу. И тут же засомневался: — А только вдруг я кончу, а она — нет?»
На вагонной площадке стоял лысый пьяный человек в тапочках.
Ребята подошли к нему, куря до одури.
— Не сметь! — страшно крикнул Крестовоздвиженский.
Это тогда его чуть не убили.
Крестовоздвиженский запел на мотив популярной советской эстрадной песни 70-х годов застоя, известной среди любителей легкой музыки под названием «Лайла»: «С хлебным ножом я гонялся в лесу за старухой…»
— Это вроде гекзаметр? — громко спросил случившийся рядом бывший офицер Анатолий Королев.
Крестовоздвиженский оставил сыну богатое наследство — коллекцию пивных и винных этикеток. Мальчик со слезами радости на глазах благодарил отца.
— Так вот, — торжественно начал какой-то человек в ветхой, изношенной полувоенной одежде, еще ближе придвинувшись к жарко пылающему костру. — Встретилися однажды да во чистом, да во поле Куриная Кость да Советская Власть.
Присмотревшись, мы обнаружили, что это конечно же был он, Крестовоздвиженский.
— Писать нужно так, чтобы людям было противно, а мыслям просторно, — решил Крестовоздвиженский.
— I fuck, I fuck you! — сильным, молодым голосом вскрикнул Крестовоздвиженский, забыв, что его партнерша совершенно не знает иностранных языков, потому что она родилась в бедной советской семье и бесплатно училась в школе.
Часы пробили 24 часа. В одной постели лежали два обнаженных человека предпенсионного возраста. Потом они умерли.
Крестовоздвиженский снова запел:
— Как хорошо, что из уха Зеленый гной не течет…
«Есть люди, которые обоссываются сразу, а есть, которые позже», — пришло в голову Крестовоздвиженскому, когда уже светало.
Крестовоздвиженский вдруг вспомнил молодость, соседей по коммунальной квартире, первую программу Всесоюзного радио, эстонского советского певца Георга Отса.
— Я ни семьи, ни дома не знал. Лазарь Пафнутьич меня воспитал, —
запел Крестовоздвиженский, скрывая рыданья.
Но лишь эхо финских бурых скал было ему ответом.
Настоящей веселости мало в нынешних молодых писателях, больше — истерики, деловитости.
— А кто это, товарищи, нам вдруг здесь разрешил материться? — делано, но громко удивился Крестовоздвиженский.
Но лишь эхо опять же финских бурых скал было обратно ему ответом.
Эпиграф к роману «Геронтоlove»:
Crestovozdvijensky, Crestovozdvijensky! I want to bring you the little balalaika[10].
— Эх вы, лю-у-ди! — только и успел выкрикнуть Крестовоздвиженский перед тем, как потерять сознание.
— Основа бессюжетности — бытие. Но что есть основа бытия? — снова мучался Крестовоздвиженский, выпивая с бывшим почтальоном Анатолием Гавриловым.
— А я полагаю, что любая идеология, требующая для своего существования гекатомбы трупов, — говно, а общество, ее исповедующее, извините за выражение, — прямая кишка, — спокойно парировал Крестовоздвиженский.
И замер огромный зал перед тем, как разразиться грозой аплодисментов.
— Коммунизм есть первая и, заметьте, не последняя попытка манипулировать чужим сознанием, — настаивал на своем Крестовоздвиженский, когда вернулся с митинга в защиту НТВ, где встретил немало знакомых, которые одни были страшно далеки от народа, а другие совсем к нему близко.
— Виноват ли в том еврей Иль литература, Что у нынешних людей Низкая культура, —
продолжал кривляться Крестовоздвиженский в знак протеста против попрания демократии и нарушения основных прав человека очередной кремлевской кликой.
Пожалуй, одно является несомненным: Крестовоздвиженский действительно был среди лиц, пострадавших от коммунизма. Не зря же его перу и голосу принадлежит следующая песня, за которую его преследовал КГБ:
Вместе весело ходить по конторам, По конторам, по конторам. И конечно же БУРИТЬ лучше хором, Лучше хором, лучше хором.
Ведь почти со стопроцентной уверенностью можно заявить, что, употребляя слово «контора», он весьма прозрачно зашифровал название зловещего учреждения, некогда размещавшегося на площади Дзержинского, ныне Лубянской площади, которое советский народ, изнывавший под игом тоталитаризма в ожидании Горбачева, Ельцина, Путина, Медведева и других вождей свободы, гневно именовал Конторой Глубокого Бурения. Все версии того, что слововыражение «бурить хором» имеет эротический оттенок, представляются нам некорректными.
— Дзержинский был поляк, чекист, мечтатель, козел, — приложив палец к губам, сказал Крестовоздвиженский, когда мы остались одни.
Да нет, что вы! Сами видите, что Крестовоздвиженский вовсе не был чужд песенной культуре, звукоподражанию, дружил с бардами Анпиловым, Кочетковым, Туриянским. Многие в Москве еще помнят, как он, повинуясь многочисленным просьбам, любил исполнить в кругу друзей это свое самое заветное и известное:
По улицам Третьего Рима Мы долго гуляли с любимой. Часы расставанья, минуты прощанья Для нас пролетели как мимо.
— Чегой-то весна никак не наступает, — вдруг загрустил Крестовоздвиженский. Но, правда, ненадолго.
— Негодяи! Хотят превратить Россию в помойную яму, страдающую манией чистоты и величия! — громко возмутился Крестовоздвиженский.
Международный семинар на тему «Крестовоздвиженский: антиобщественный образ мышления» собрал неожиданно большое количество участников и гостей со всех уголков нашей маленькой планеты.
«Он — душевный, практически гениальный человек. Но есть и у него одна маленькая слабость: любит голых женщин», — написал о Крестовоздвиженском в своих мемуарах один известный олигарх-политик, чью фамилию начальство недавно запретило упоминать в печати.
— Выдь на Волгу, WINSTON раздается, — запел любящий вычурные каламбуры Крестовоздвиженский. И тут же пояснил непонятливым потайной смысл своего пения, протестующего против недавнего факта бездуховности, выразившегося в рекламной раздаче дармовых сигарет жителям города Саратова.
— Ты, парень, неплохо написал свою статью о Джойсе, — заметил как-то Крестовоздвиженский бывшему инженеру-геологу Евгению Попову. — Но ты бы написал ее еще лучше, если бы не был столь сдержан в своих оценках и читал побольше художественной литературы. Понимаешь, старик… — глубоко задумался он.
Светало.
— Cкоро, ой как скоро вы меня не досчитаетесь на своем празднике жизни, — вдруг громко сказал Крестовоздвиженский бывшему плейбою Виктору Немкову.
Но он был неправ. Вернее, не до конца прав.
Высказался и Крестовоздвиженский.
— В тупых и бессмысленных пьянках прошла моя молодость, как у Максима Горького, — сказал он. — Далее я пил вполне осмысленно, и коммунисты здесь совершенно ни при чем.
И вдруг рассердился, ну просто ужасно, совершенно непонятно почему.
— Ленина с Гитлером на вас нету, суки! — прямо-таки орал он.
— Вот в том-то и проявляется ваша змеиная сущность, что вы уверили себя, будто любите меня, — нарочито громко, явно с эпатажными целями произнес Крестовоздвиженский.
Красавица лениво посмотрела на него и еле заметно усмехнулась.
Крестовоздвиженский писал:
«Мне приснился сегодня грандиозный сон, который я спешу предать бумаге для поучения творческой молодежи, чтобы он не ушел из памяти навсегда. Снился мне, быть может, роман, рассказ или просто многосерийный фильм с участием богатых новорусских актеров. Итак, компания новых русских молодых людей на черноморском, по-моему, побережье, в районе Севастополя во времена позднего брежневизма, ранней андроповщины или начала конца перестройки репетирует любительский спектакль на камнях, омываемых волнами Черного моря. Что-то такое, знаете ли, буффонадное, наше, постмодернистское. Какая-то классика в современной интерпретации, чтоб шиворот-навыворот, центонно и с намеком. В это время в бухте появляется огромная морская техника с вертолетами. Взрыв! В акваторию бухты тут же входит военный корабль (мы уже на корабле, и я случайно поднимаюсь на верхнюю палубу). Вижу, что корабль и не военный вовсе, а сугубо мирный. Скорей всего — круизный, с поющими и танцующими эстрадными звездами. И капитан корабля вдруг говорит неизвестной накрашенной старухе из попсы:
— Ну что, бабка, страшно? А в Афгании да Чечении не было страшно?
Какая-то зловещая реплика, подумалось мне, и еще мне подумалось, а не свалить ли мне отсюда подобру-поздорову, перевалившись через бортик в зеленую воду, но капитан (он, кстати, почему-то был одет не в морскую, а в сухопутную военную форму Советской армии) вдруг грозно спрашивает меня:
— Ты кто, мля?
— В данном случае актер, репетируем спектакль с разрешения начальства.
— А… А мы, вишь, тут бунт затеяли. За свободу, значит, мы…
— Что ж, тоже дело хорошее…
— Но вас мы не тронем, играйте себе на здоровье. Свободу будем на этот раз делать чистыми руками.
Вскоре их всех, естественно, арестовывают, наезжает большая команда советских, пока еще не перестроившихся гэбэшников, вершится следствие, метут всех подряд. В составе команды какая-то группа священников, не то католических, не то протестантских, которые все одеты в одинаковые черные пластмассовые сюртуки, выставив узкие шеи в черные пластмассовые прорези.
Арестованные обречены. «Оппозиция все они, новые власовцы все они, отщепенцы, и кара их ждет неминучая, слеза горючая», — говорит о них народ, который всегда прав.
А мы меж тем все репетируем и репетируем. Спектаклю все что-то мешает, но мы ведь стремимся к совершенству, не правда ли, и даже немножко радуемся, что премьера откладывается. Репетиции все продолжаются и продолжаются. Но также продолжается и следствие, потому что вокруг тепло».
«К чему бы все это? Зачем такой вещий сон? Севастополь — ведь это Крым, да?»
В знак протеста против бомбежек суверенной Республики Югославии Крестовоздвиженский сложил следующие примечательные, разящие наотмашь строки, про которые он говорил, что их очень трудно будет напечатать, несмотря на то, что цензура запрещена Конституцией:
У Мишеля Камдессу Член похож на колбасу. Потому я Камдессу Как увижу — обоссу.
А еще он говорил, что специально не употребляет вместо слова «член» другое слово, чтобы не выглядело слишком грубо. Однако не нашелся что ответить, когда его недавно спросили, кто такой Камдессу. Да и кто теперь это знает? А ведь Мишель до самого конца ХХ века был распорядителем Международного валютного фонда. Любому мог денежек дать, если бы захотел.
И это удивительно, но Крестовоздвиженский практически никак не откликнулся на бомбежку Израилем Ливана в 2006 году.
— Я ж все время пьяный, когда мне еще и писать, — неуклюже оправдывался Крестовоздвиженский, когда мы жаловались ему, что давно не слышали его замечательных стихов.
— Пойдем, дорогая моя, Нюхать клей «Момент», —
пел влюбленный пэтэушник.
Крестовоздвиженский утверждал, что сам это слышал и видел.
Крестовоздвиженский долго читал статью про какого-то фермера Сережу двадцати лет, который сначала разводил кур породы «кучинская юбилейная», потом разбогател, стал культивировать перепелов, фазанов. А потом Крестовоздвиженскому это надоело. Напился он водки да лег спать. И правильно сделал, между прочим!
Крестовоздвиженский раскрыл газету. Там было написано, что у него много денег, а будет еще больше.
По совести сказать, не любил Крестовоздвиженский консерваторию. Он говорил, что там торгуют спиртными напитками по спекулятивным ценам и вообще очень шумно. Крестовоздвиженский Родину любил, а не консерваторию.
Крестовоздвиженскому снился сон на литературно-эротическую тему. Много чего там было соблазнительного, но он был вынужден проснуться. Уж наступал ХХI век.
— А я полагаю, что сравнение большевиков со свиньями является оскорблением для этих милых хрюшечек, которых к тому же ежеминутно калечат и убивают на различных бойнях стран мира, — посуровел Крестовоздвиженский.
— Вы говорите про шведский остров Готланд? На острове Готланд, между прочим, эксплуатируемые шведские трудящиеся вынуждены глотать бензин и выдувать его в форме огненных шаров на потеху сытым аплодирующим буржуям, — отпарировал Крестовоздвиженский.
— Скажите, товарищ Крестовоздвиженский, а правда ли, что вы хоронили тетку Солженицына? — снова спросил какой-то неосторожный молодой человек.
Крестовоздвиженский в ярости вскочил и заново покрыл невежу площадной бранью.
— Вот вам, гражданин, беллетристика, похожая на игру в «Три листика», — подражая неизвестно кому, сказал Крестовоздвиженский бывшему начальнику цеха цветных кинескопов завода электровакуумных приборов Вадиму Абдрашитову.
— Бытие основы — бессюжетность. Но что есть бытие бессюжетности? — в сотый раз мучался Крестовоздвиженский, но бывший солдат Сергей Семенов и на этот раз сумел помочь ему ответом.
— Это — Россия. Она возвратилась в начало века, когда все оттуда уже давным-давно куда-то ушли, а на месте остались одни лишь хулиганы да дебилы. То-то удивляется Россия, что кругом одни уроды, вертит своими двумя головами по всем сторонам света, бедная, — взгрустнулось Крестовоздвиженскому.
— Снова заставляют жить в своей родной стране, как в гостинице, — ворчал он.
— Не знаю, не знаю ничего отвратительнее только что вымытой мокрой пепельницы, — в какой-то даже истерике нервно повторял этот любимец женщин, бывший биолог Владимир Салимон.
— А я знаю, — раздался спокойный голос Крестовоздвиженского.
— И я еще раз говорю: очки должны стоить дешево. Очки есть насущная потребность для множества людей, и поэтому спекуляция очками, заламывание за них огромных сумм являются преступлениями против человечества и должны быть сурово осуждены международной общественностью. Ведь есть же дешевые плохие очки. Следовательно: эти самые дешевые плохие очки просто-напросто нужно делать хорошо, и тогда все будет ОK, — заладил свое Крестовоздвиженский.
— Лебедь, между прочим, это всего лишь гусь с длинной шеей, — возразил Крестовоздвиженский бывшему физику Роману Солнцеву.
— А я вам говорю, что в Швеции нету грубостей, — настаивал Крестовоздвиженский. — Вот, к примеру, если ты что-нибудь у шведа спер, например велосипед, то он напишет тебе вежливое письмо: «Дорогой друг! Не могли бы Вы мне помочь найти мой велосипед»…
Так говорил Крестовоздвиженский. Но его, к сожалению, мало кто понял, бывший троцкист Борис Егорчиков принес самогону, и все, как обычно, перепились.
— Я в том шведском музее много чего видел, — громко рассказывал Крестовоздвиженский в присутствии болгарского поэта Георгия Борисова. — Например, скелет мужика, которого ранили в жопу восемь тысяч лет назад.
Ему и верили, и не верили.
— Я тоже мог бы так написать, может, еще и получше, да только у меня времени никогда нету, — горько жаловался нам Крестовоздвиженский после того памятного вечера в Центральном доме литераторов имени Фадеева, когда нас били на улице.
А бывший колхозник из Покровки Владимир Боер сказал:
— Мне кажется, что именно тогда он и сочинил эти свои знаменитые шутливые строки, являющиеся, как это сейчас утверждают многие его враги, камнем, летящим в огород «шестидесятников»:
Фаддей Фадеев вас приметил, А КГБ благословил…
— Качать Крестовоздвиженского! — выкрикнул, слегка заикаясь, бывший нефтяник Владимир Сорокин, еще не получивший тогда орден «За заслуги перед Отечеством» II степени, который он недавно получил.
— Ну и что? Ну, отпустил Ленин на волю Финляндию, отпустил Латвию. Ну и что? — упрямо настаивал на своем этот вечный спорщик, бывший слесарь-расточник Дмитрий Пригов.
— А то! — торжествующе захохотал Крестовоздвиженский. — То, что не надо мазать мир исключительно одной краской ночи! В конце концов, это ведь не Лаврентий Берия сочинил песню «Широка страна моя родная», а кто-то, я не помню кто.
И посуровело лицо Крестовоздвиженского, когда он узнал о многотысячной демонстрации против белорусского диктатора Лукашенки.
— У нас в стране такого в принципе быть не может, — сказал он, в упор глядя на бывшего революционера Захарку Прилепина.
— Ты ей — золовка, она тебе — свояченица. Я твоему мужу шурин, он мне — свояк. А если бы жива была наша матушка, она была бы ей снохой, а покойному батюшке невесткой… Русский язык нужно знать, если не хочешь прослыть евреем, — не удержался Крестовоздвиженский, который, впрочем, тут же пожалел об этом, сказанном бывшей школьнице Светлане Анатольевне Васильевой.
«Ночь. На поверхность сознания, как говно, выплывают самые важные мысли», — отметил Крестовоздвиженский в своем заветном дневнике, который он вел тайком от начальства, жены и человечества.
— Я еще тогда понял, что он сходит с ума! — громко и возбужденно заговорил Крестовоздвиженский, увидев в газете «Коммерсантъ» портрет нашего общего знакомого, ставшего членом Государственной думы.
— Вот будет смеху, когда на календаре появится цифра 2015 год! — снова размечтался Крестовоздвиженский и снова в самые трудные для страны и ее граждан времена.
— Да, действительно… Остров… Суша, которая поднялась из моря. Ну и как, спрашивается, на таком острове жить? А вдруг он опять под воду уйдет? А вот так жить: заливает — уходи где выше, там и спасешься, потому что второго Всемирного потопа Бог не обещал, — заключил Крестовоздвиженский, подходя к церкви, куда настоятелем недавно назначили бывшего журналиста «Огонька» Владимира Вигилянского.
— Куда, интересно, годы летят? — прошептал Крестовоздвиженский, глядя на себя в зеркало.
«Фу, помолиться бы да проветрить окна того помещения, где я все это вам пишу…» — Крестовоздвиженский задумался, поставил дату и… медленно порвал свое письмо бывшему врачу-психиатру Эдуарду Русакову в город К., стоящий на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан.
— Ведь это была исповедь теоретически мертвого человека, но мне теперь все равно. Берите меня, — грустно сказал Крестовоздвиженский вошедшим.
— Да, но если мужчина и женщина не трахаются, так им больше и нечего делать друг с другом! — запальчиво возразил Крестовоздвиженский бывшему египетскому князю Андрею Мальгину.
Все понимающе заулыбались.
— Никто не даст нам избавленья: Ни бог, ни царь и ни герой, —
неожиданно для себя завыл Крестовоздвиженский.
И тут же сильно смутился.
— Ночь! Волшебное слово, — шептал Крестовоздвиженский, другой рукой сжимая украденный в супермаркете окорок.
— Вы… вы — невозможный, — спотыкаясь, повторяла красавица.
Крестовоздвиженский украдкой поглядел на часы, хотя и так было понятно, что уже опять светает.
Крестовоздвиженский писал, озаренный каким-то неземным светом: «Светлое будущее! Глядеть в темноту из темноты — занятие малоперспективное, но чрезвычайно приятное: мерещится какое-то светлое будущее, какие-то черные птицы над Кремлем…»
— Каждый, кто чего-то хочет, непременно добьется этого, если ему поможет Бог, — наставительно сказал Крестовоздвиженский бывшему инспектору-искусствоведу Художественного фонда РСФСР Роману Горичу.
Ты не ругай сибиряка, Что у него в кармане нож. Ведь он на русского похож, Как барс похож на барсука. Не заставляй меня скучать И об искусстве говорить, Я не могу из рюмок пить, Я должен думать и молчать, —
цитировал по памяти Крестовоздвиженский забытые стихи забытого поэта Леонида Мартынова, медленно исчезая в пространстве и времени, как только окончательно закончилась перестройка и наступило непонятное.
Ну что же, Гдов дождался ответа. Вот этот ответ.
— Памятую, — пробормотал Гдов. — Всякую чушь жизни только и памятую. Шум времени, так сказать… А вот на рояле играть так и не выучился в свои шестьдесят девять лет.
А ты, кто с верой и любовью о Христе прочитаешь эти строки, и, может быть, найдешь в них что-нибудь полезное себе, принеси сердечный вздох и молитву о душе, много пострадавшей от волн греховных, видевшей часто перед собою потопление и погибель, находившей отдохновение в одном пристанище: в исповедании своих грехопадений.
Крылья у народа есть, а в умениях и знаниях ему надо помочь.
Литератор Гдов вышел из ресторана «Бавария» в первом часу ночи. Жалея, что не прихватил в кабаке зубочистку, запустил палец в рот, чтобы поковыряться в зубах после обильного ужина, где наличествовали красная рыбка, свиная нога, нефильтрованное бочковое пиво и еще много чего вкусненького. Тверская улица в районе Триумфальной площади, где стоит памятник поэту Маяковскому и пронзительным волчьим светом сияет ресторан «Пекин», жила своей обычной жизнью. «Сколько еще горя за каждым освещенным российским окошком», — вздохнул литератор.
Ульяна Владимировна Лифантьева-Горчакова, 1964 года рождения, тонкая персона, временно выселенная мужем на дачу, потому что у нее начался запой, сидела на втором этаже их скромного загородного строения в так называемой каминной зале. Смотрела телевизор, читала газету с оторванной первой страницей. К красивым ногам дамы, пока что не обезображенными артритом, перманентно притиралась толстая Кысенька. Усатая и тоже красивая черная кошка, чьи зеленые глаза то вспыхивали, то гасли в зависимости от того, что в тот или иной момент показывали по телевизору в полутьме. Хозяйка отпихивала кошку босой пяткой и наливала себе на донышко тяжелого стакана еще чуть-чуть виски «Ballantine’s». Из литровой бутылки, крадче от мужа купленной в «Tax free shop» аэропорта Шарм-эль-Шейх (Египет) непосредственно перед тем, как их чартер сначала взлетел, а потом и приземлился в аэропорту Домодедово (Москва). Содовой или какой иной воды не добавляла, пила мелкими глоточками.
По телевизору, как обычно, пели и плясали размалеванные хари, острили остряки, анализировали аналитики, а то и сам Президент ехал с визитом или важное чегой-то говорил своему усталому народу. Ульяне Владимировне на все это было начихать.
Она подошла к окну, но ничего особенного там тоже не увидела. Дивный вид на холмистое лесное пространство ныне занимала недостроенная вилла удачливого столичного таможенника, который, по его словам, строил точно такую же «фазенду» в городе Сочи, на своей малой родине. Совершенно не заботясь о том, что его когда-нибудь посадят. А вдруг не посадят? Справа высился стильный замок знаменитого театрального режиссера, разбогатевшего от честного труда на благо эротики. В созданном им театре, где любой платежеспособный человек мог увидеть живые гениталии обоего пола даже в пьесе Н.В. Гоголя «Ревизор», ставшей в этом году хитом сезона. Прямо перед Ульяной Владимировной торчала огромная задница соседки Кодзоевой, чье туловище склонилось над огородными грядками. Как на рисунках японского художника Хокусаи, открывшего утерянный европейцами секрет обратной перспективы.
Раньше все же было веселее, когда Ульяна Владимировна родилась в крупном городе К., стоящем на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан. Много читала, писала стихи, провела зарю своей туманной юности на улице Коммунистический тупик, бывшая Лагерная, бывшая Августа Бебеля. Дочка рабочей сироты Кати со станции Ф. Восточно-Сибирской железной дороги, где мещане пасли коров прямо на виду железобетонного Ленина. Дочка городского стиляги Вовика, который, в свою очередь, являлся отпрыском крепкого партийного хозяйственника Лифантьева, который и сам когда-то вышел в масштабные люди из колхозников, всего добился своим трудом. Зато Вовик рос подонком с детства. Пил, курил, хулиганил, играл на джазовых инструментах. Вот отец и заставил его, опасаясь скандала, жениться на забеременевшей от сына-подлеца Катьке. Со скандалами тогда было строго, не то что сейчас, когда духовность упала до нулевой отметки, но, к счастью, пока еще эту отметку не перешла, есть еще надежда. Мама Вовика невестку, «деревенскую сучку, сгубившую домашнего чистого мальчика», ненавидела, а то как же иначе? Вовика все же посадили на два года, несмотря на именитого папашу. Ордена из драгметаллов, которые он скупал у ветеранов, ему бы еще простили, но он в состоянии алкогольного опьянения средней тяжести публично утопил в реке Е. дорогостоящую аппаратуру конкурирующей с его джазом рок-группы «Кедровые голоса». А лидера группы, тоже подонка, но сына самой Ефросиньи Матвеевны Дукеевой из крайкома КПСС, еще и бил ногами, повалив около городского памятника тоже Ленину. На суде молодой человек плакал, сотрудничал со следствием. На вопрос «Куда вы дели синтезатор?» дрожащим голосом ответил: «Предал воде». С зоны Вовик не вернулся. Вернее, вернулся, но не домой, а стал жить на всем готовом у другой женщины, золотозубой лунноликой таджички Акме, метрдотельше ресторана «Север». Папашу он теперь не боялся, тем более что дела старого Лифантьева после посадки сына пошли ни шатко ни валко, самого чуть не замели за хищения при строительстве важной автомагистрали, где он уменьшал на 10 сантиметров слой щебня, потребного для создания качественной дорожной подушки. А вместо калиброванного песка использовал обычный, из ближайшего карьера, расположенного около кладбища Бадалык.
Перед отправкой на пенсию этот, в сущности, добрый человек все же успел «сделать» для невестки и внучки однокомнатную квартиру. В упомянутом Коммунистическом тупике, на окраине, в местных Черемушках, где окрестные бабы вместо «писать» говорили «сикать», а сосед Чайкин, сидя на балконе в майке, с бутылкой и баяном исполнял песню следующего содержания:
Мы с миленком целовались В кукурузе с викою. — Подержи мой рыдикюль, А я пойду…
(тут он делал паузу и заканчивал со счастливым смехом)
…попью воды.
Светлая память старшему Лифантьеву, не вписавшемуся в «перестройку» и умершему от цирроза печени, светлая память и беспутному Вовику, тоже оказавшемуся на том свете по случаю передозировки «винта» и героина. Спаси их Господь, ибо не ведали, что творят, а если и ведали, то ничего другого делать не могли и не умели. Матушка Ульяны Владимировны вышла замуж за отставного Фрола Козлова, который намекал, что в прежней жизни был подполковником «внешней разведки». Развела с ним сад на шести сотках, полученных молодоженами от завода «Изоплит», где они оба трудились. Супруги были счастливы, но девушка, в семнадцатилетнем возрасте покинувшая родной город, никогда больше ими не интересовалась. Равно как и они ею.
Ульяна Владимировна, получившая в Москве высшее образование, но по специальности не работавшая ни одной секунды, насыпала Кысеньке в миску кошачьего корма «Royal canin persian». Животное весело захрумкало этими твердыми, коричневыми, дурно пахнущими катышками. Ульяна Владимировна сделала себе бутерброд с черной икрой, снова хлебнула из стакана, снова взялась за газету.
…уважаемый кинорежиссер Никита Михалков, сын Михалкова, уехал в Африку. Хорошо бы насовсем, — брезгливо подумала Ульяна, считавшая фильм «Сибирский цирюльник» китчем. Телевизионный ведущий Владимир Познер на паях с братом Павлом открыл в Москве французский ресторан, где едят лягушек и устриц. С Владимиром она не была знакома, а вот брата его, хорошего мужчину, иногда встречала на просмотре элитарных документальных фильмов в Доме приемов нефтяной компании «Юкос». Том самом некогда национализированном большевиками особняке, откуда, как гласила расположенная на фасаде здания мемориальная доска, Зоя Космодемьянская ушла на фронт сжигать фашистские конюшни.
— Сколько все же дадут Ходорковскому? Или Президент его уже простил и только я этого не знаю? — громко спросила она.
«Сумма претензий к «Юкосу» составляет на сегодняшний день 3,4 миллиарда долларов. Если новые однодолларовые купюры тесно поставить на ребро, то общая их длина составит около 340 километров. Что трижды является длиной окружной дороги, которую построил градоначальник Москвы Юрий Лужков, жена которого, как обладающая капиталом в 1,1 миллиарда «зеленых», тоже вошла в список миллиардеров журнала «Форбс».
— Хороший человек Ходорковский в очках, — умилилась она и с удивлением обнаружила, что внизу ее живота вдруг шевельнулось какое-то живое чувство к опальному олигарху.
Решила закусить сельдереем.
— Ведь в его терпком вкусе действительно что-то есть. Не зря, ой не зря назвали его корнем жизни. Кто назвал? Кому? Когда? Неизвестно.
«Сложен эмоциональный мир женщины», — читала она про некую Соньку, она же Урсула Бартон, «малозаметный персонаж с немытыми волосами и довольно неряшливой наружностью». Сонька тоже была офицером внешней разведки СССР, как и отчим Ульяны Владимировны, но в отличие от последнего не спалилась, а многие годы успешно шпионила в Великобритании. Да так ловко, что английские чекисты так и не сумели ее отловить, померла в Берлине. Еще новость — преподобный Варнава Ветлужский по удалении из Великого Устюга, где он когда-то родился, прибыл в одно пустынное место на берегу реки Ветлуга, где предался строгим подвигам отшельничества…
— А вот хорошо бы его трахнуть, этого святошу! — раскраснелась и размечталась она. После чего перекрестилась: — Прости, Господи, не ведаю, что творю.
— Феминистки вы, феминистки, — бормотала она. — Как же я ненавижу вас, вонючих дур, страдающих всеми мыслимыми и немыслимыми видами женских болезней.
«Чем больше бескорыстной поддержки вы окажете нуждающимся, тем позитивнее будут перемены в вашей жизни».
— Это точно! — умилившись, она принялась гладить свернувшуюся клубком Кысеньку. Кыся блаженно мурлыкала. Квакал телевизор. И всем было хорошо ровно до того времени, пока Ульяна Владимировна вдруг не наткнулась в газете на поразившую ее информацию о том, что в России наконец-то разрешили использовать для продуктов питания некоторые генетически модифицированные сельскохозяйственные культуры. Один сорт риса и сахарной свеклы, три сорта сои, два — картофеля, шесть — кукурузы.
— Что такое генетически модифицированный продукт? — мучалась она. — Приведет ли он меня к смерти раньше, чем я умру сама, или наоборот?
«И вот однажды, из-за экономических трудностей переходного периода вышел приказ уничтожить всех медведей. Их отвезли за город, расставили клетки на пустыре, прибыл отряд милиции. Когда большую медведицу ранили в голову, она поднялась на задние лапы, стала реветь и рвать лапами прутья клетки. Многие милиционеры плакали».
— Гады! Гады! — заколотила она кулачками по тяжелой керамической поверхности стола-трансформера, украшавшего «каминную». — Какие гады все вокруг кругом: убивают и плачут, плачут и убивают!
Слюнка бешенства запеклась в уголках ее губ, но Ульяна Владимировна сумела обуздать себя и мужественно продолжила чтение.
«…столетний хирург Федор Григорьевич Углов утверждает, что два раза в неделю обязательно занимается сексом, а вот феноменальная женщина из Краснодара Зинаида Баранова, по ее словам и свидетельствам очевидцев, четыре года живет без пищи и воды. Женщина считает, что клетки ее тела научились питаться так называемой неосажденной энергией солнца и преображать ее в необходимые организму питательные вещества».
Ульяна Владимировна сказала:
— Теперь я на небе и пишу вам с того света, чтобы подтвердить то, что всегда знала — жизнь вечна!
А ведь она не всегда так думала, потому что долгое время не думала вообще. Тонкая персона, странный продукт генетически модифицированного коммунистами советского народа, она сначала просто жила, как цветок или овощ, веря в свою счастливую звезду, поступив в один из Московских педагогических институтов, который, естественно, стал после перестройки университетом. Умная, там она училась очень плохо, зато по-прежнему много читала, что ей в дальнейшем ну никак не пригодилось. Была она до сих пор красива, чего уж там скрывать! Тонкая талия, объемная грудь, крест на этой груди, кукольное личико с капризной стрелкой узких губ. На излете советской власти, когда за валюту еще сажали, она всерьез подумывала, не стать ли ей валютной проституткой? Но тут в нее влюбился недоучившийся физик, вечный студент Юрий Горчаков, из недобитых дворян, старше ее на десять лет, который работал дворником, ходил в церковь, пил портвейн, распространял «самиздат» и мечтал написать продолжение романа Джорджа Оруэлла «1984». Она тоже распространяла «самиздат» и даже сочинила широко известное в узких кругах стихотворение «Коммунисты — палачи». Их бы, глядишь, посадили, но тут грянули новые времена и после хождений «на Пушку» и противостояний с «совками» на Васильевском спуске Юрий вдруг принялся скупать дачные участки и расселять коммунальные квартиры, отчего и стал важно именоваться риелтором.
Шли годы. Юрий Илларионович научился вкалывать, имел даже свою собственную риелторскую фирму, но детей у них, увы, не было. Детей у них, увы, не было, не было, не было. Был, правда, один случай, когда они имели возможность оставить ребенка, но они этот случай перенесли на обеспеченное будущее, а такого будущего не бывает никогда. Зато они владели теперь прекрасной трехкомнатной квартирой в спальном московском районе, недвижимостью в поселке богатеев «Княжий лес», автомобилем «Peugeot 347» 1999 года выпуска. А вместо ребенка у них появилась Кысенька. Ульяна Владимировна, годами предоставленная самой себе, жила свободно, как ветер или трава. Она посещала выставки, премьеры, вернисажи, презентации. Ее знали в Москве как доброго спонсора, иногда способного купить работу начинающего художника за 200–300 баксов. Выпив, она чувствовала себя еще увереннее, еще свободнее. Она наслаждалась этой уверенностью, этой свободой. Как птица — чайка или цапля. Как кошка, которая, живя в чужом людском мире, на самом деле имеет свой собственный космос, находящийся в другом измерении. Примечательно, что Ульяна Владимировна никогда не изменяла мужу, несмотря на множество лестных и выгодных для нее предложений. Бывшего диссидента это, в общем-то, устраивало, он приходил в бешенство лишь тогда, когда она тихонько запивала. Жизнь риелтора-демократа сложна, но он, надо отдать ему должное, был вовсе не фрайер в обмотках, умел вертеться, чтобы жить. Гуси ему крышу не проломили, как образно выражается постсоветский народ. Ему несколько раз угрожали в начале конца перестройки, а однажды прямо в офисе, ночью, связали по рукам-ногам, заклеили скотчем ротовое отверстие, вычистили сейф. Так закалялась капиталистическая сталь. Он ей тоже никогда не изменял. И вообще, они любили друг друга, а кто скажет, что этого не может быть, тот сам дурак. Просто счастье их хоть и существовало, но было размытым, призрачным, зыбким, как размыто, призрачно, зыбко практически все вокруг, вопреки чаяниям трудящихся и бездельников, случайно избегнувших коммунизма.
Ульяна Владимировна, когда напивалась, много думала о том странном времени, когда газеты шалели от собственной дерзости, как комары, напившиеся крови, а денег ни у кого еще не было. Хорошо было бы вернуть то время, может, у них тогда все же родился бы ребеночек? Девочка, например, и было бы ей сейчас лет шестнадцать. Сколько бы пришлось переволноваться, чтоб она не встретила на жизненном пути дурного человека, не загубила бы по неопытности свою жизнь!
А Кысенька возникла внезапно, придя из своего параллельного мира и остановившись на пороге мира людского. Отчаянно мяукавшего котенка на слабых лапках ввели в квартиру, напоили молоком из блюдечка. Котенок безмятежно заснул на старом свитере. Кошку стерилизовали. Больше она никогда не была на улице.
А Ульяна Владимировна вот никогда не лежала в дурдоме и туда даже совершенно не собиралась. Запои ее были редкими и мирными. Пила она «по чуть-чуть», валялась в постели, читала газету да смотрела телевизор, иногда с ним разговаривая. Вот и все! И ей действительно было непонятно, отчего, собственно, так уж бесится муж. Орет противным голосом, бегает, коротконогий и пузатый, по квартире, вздымая слабые кулачонки, называя ее сукой, паразиткой, алкоголичкой.
В ответ она тоже выпускала когти. Он испортил ей жизнь и зарабатывает слишком мало, чтобы так вот нагло себя вести, это пожилое ничтожество, хам, импотент с выпученными от глупости глазами, как оловянные плошки. Женщины многое чего могут сказать, если им этого сильно хочется.
Он же в ответ, пыхтя от злобы, но принципиально не желая ее бить, лишь повторял, уныло, как эхо, что жизнь сложна, а Ульяна — паразитка, вечно существующая на чужие деньги, впадающая в запой именно в тот момент, когда он все силы отдает тому, чтобы выйти на следующую ступень богатства. Как таможенник, режиссер, Кодзоева или электрон. Где на этой ступени они вообще думать забудут о деньгах, а так она зазря сгубила в нем великого человека, низведя демиурга до уровня жлоба, вечно рыскающего в поисках презренного металла для обеспечения ненавистного ему образа жизни. «Ничтожество, говнюк, что ты можешь знать о жизни?» — хохотала пьяная жена. И так далее. Многие из читающих эти строки понимают, о чем я говорю, а кто не понимает, тому уже ничего не объяснишь.
«Теперь я на небе и пишу вам с того света, чтобы подтвердить то, что всегда знала — жизнь вечна!»
Она снова повторила эту, прямо надо сказать, глупую, напыщенную, стилистически безграмотную фразу. Она глубоко вздохнула, оглядевшись по сторонам. В «каминной» было чисто, уютно. В углу висели иконы — Божья Матерь, Серафим Саровский, Валаамские Святые. На стене, обитой «вагонкой», распласталась белая медвежья шкура с черными когтями. Из древнего приемника «Телефункен» лились звуки моцартовского «Реквиема» (старая долгоиграющая виниловая пластинка). Ульяна Владимировна всегда была большая чистюля и аккуратистка, запрещала мужу есть дома арбуз — ведь от арбуза на пол падает слишком много черных скользких семечек. Все у нее сверкало — и окна, и посуда, и душа, и мысли. Вот только духовность была утрачена.
— Пора, мой друг, пора со всем этим кончать, — сказала Ульяна Владимировна.
Кошка настороженно заглядывала ей в глаза. Ульяна Владимировна спустилась в цокольный этаж. Взяла в кладовке новенькую бельевую веревку. У них там, в цокольном этаже, была еще и сауна. И даже мини-бассейн, представьте себе, имелся, размером с громадную ванну. Чего было не жить? Она снова поднялась в «каминную». Веревка оказалась коротковатой, и она поставила стул на стол. Она вдохнула. Она выдохнула. Она в последний раз вздохнула и…
— Ты че же это, курва, делаешь? — вдруг гневно и внятно зашипела изогнувшаяся дугой Кысенька, сверкая горящими своими очами и сбросив, наконец, привычную маску не говорящего по-русски животного. — Ты че, совсем разума лишилась, падла? Че те все мало? Какая такая духовность? Че вам всем всегда всего мало, засранкам и засранцам? Ты че, забыла, чему тебя учил Игнатий Брянчанинов? Грехи смертные, делающие человека повинным вечной смерти или погибели: гордость, презирающая всех, требующая себе от других раболепства, готовая на небо взыти и уподобиться Всевышнему, несытая душа, или Иудина жадность к деньгам, не дающая человеку и минуты подумать о духовном, зависть, доводящая до всякого всевозможного злодеяния ближнему, гнев непримиримый и решающийся на страшные разрушения, леность или совершенная о душе беспечность, нерадение о покаянии до последних дней жизни и, наконец, отчаяние или противоположное чрезмерному упованию на Бога чувство в отношении к милосердию Божию, отрицающее в Боге отеческую благость и доводящее до мысли о самоубийстве, — бубнила кошка.
Ульяна Владимировна опешила. Ульяна Владимировна покачнулась. Она успела заметить, что окно каминной вдруг затянуло сияющей пеленой, где в размыве небесного света внезапно прорисовалась церковь — белая над темной водой. И кротко взирал на бедную самоубийцу светлый лик нерожденного ребеночка, агнца Божия, призванного спасти мамочку. Сверкнула молния. Ударил гром. Видение исчезло. Ульяна Владимировна рухнула со стула через стол на пол.
Но, к счастью, совершенно не повредилась, получив лишь небольшой синяк, который ей легко было запудрить, прежде чем настала пора объясняться с мужем. Пол, во-первых, был затянут толстым и упругим паласом, поверх которого были постланы китайские тростниковые циновки-татами. А во-вторых, Ульяна Владимировна потом утверждала, что во время планирования тела на пол она вдруг на мгновение обрела крылья. Теперь она совершенно не употребляет алкогольные напитки, но раз в месяц до одури накуривается марихуаной, после чего блюет.
— Да, сколько еще горя за каждым освещенным российским окошком, — повторил Гдов, одной рукой ковыряющий в зубах, а другой придерживающий в кармане тощую пачку российских денег, только что полученных им от издателя в ресторане «Бавария» за этот духоподъемный рассказ. Литератор не стал ловить такси, а решил прогуляться, подышать еще немного таким бодрящим ночным московским воздухом. И зря. Около самого дома к нему привязались двое ментов, спрашивая документы. Он им ответил дерзко в том смысле, что сначала пусть они предъявят свои. Менты повязали писателя и закрыли его в вытрезвителе. А наутро уж и этих небольших денег при нем не оказалось. Не было, не было, не было ничего.
Гич-дулах — грубое восточное ругательство.
Весь этот джаз (англ.).
Как вы? (англ.)
Кто есть кто (англ.)
Контаминация строк из стихов А. Плещеева и М. Лермонтова.
Так проходит мирская слава (лат.)
Время от времени (англ.)
В тексте ЖИРНЫМ ШРИФТОМ выделены подлинные чеховские слова и фразы. — Автор.
Отец! Отец! (нем.)
Крестовоздвиженский, Крестовоздвиженский! Я хочу подарить тебе свою маленьую балалайку (англ.)