В качестве эпиграфа использована перепевка знаменитой песни времен «культурной революции» «Алеет Восток» , видео с которой появилось в китайских соцсетях в 2023 году. Если в оригинальной песне речь идет о председателе Мао Цзэдуне, то здесь с теми же интонациями упоминается Си Цзиньпин.

И действительно: если про предшественника Си Цзиньпина в качестве лидера Китая — Ху Цзиньтао (руководил страной в 2002–2012 годах) — даже спустя десятилетие у власти можно было спросить: Who are you, Mr. Hu? то Си Цзиньпин уже вошел в историю как лидер, равный по значимости только Мао Цзэдуну и Дэн Сяопину.

По поводу равнозначности Дэна, впрочем, сейчас есть сомнения: в современном Китае многое из наследия «патриарха китайских реформ» пересматривается, а его значимость затушевывается. В то время как величие Мао Цзэдуна остается константой, что в очередной раз было доказано в декабре 2023 года, когда праздновалось 130-летие со дня его рождения.

Любопытно, что упор в «раскрутке» образа Мао как отца китайской революции и создателя Китайской Народной Республики нынче делается на его молодость. Молодость Си Цзиньпина также используется для его возвеличивания и создания образа «простого человека из народа». Но так ли это на самом деле? Обратимся к биографии нынешнего китайского лидера.

Будущий председатель КНР родился 15 июня 1953 года. Он всего на восемь месяцев младше, чем его друг и коллега Владимир Путин. Впрочем, до того момента, как они стали во главе своих стран, в их жизни было мало параллелей. Взять, например, окружение. Если Путин родился в семье заводских рабочих и рос в коммуналке в Ленинграде, то Си с детства находился в эпицентре китайской элиты и тех драматических событий, которые с ней происходили.

Си Цзиньпин родился в семье высокопоставленного чиновника — его отец Си Чжунсюнь был «полевым командиром», героем Гражданской войны, а после победы и образования КНР в 1949 году вошел в Центральный комитет Компартии, со временем став куратором всей партийной пропаганды и заместителем главы китайского правительства.

Си был рожден в Пекине, однако «пекинцем» не считался. Его отца перевели в столицу всего за год до рождения второго ребенка. До этого вся жизнь Си Чжунсюня была связана с провинцией Шэньси . Это регион в среднем течении Хуанхэ , колыбель китайской цивилизации. В 1930–40-х годах в Шэньси располагалась главная база китайских коммунистов. Это помогло Си Чжунсюню сделать головокружительную карьеру еще в период партизанской борьбы.

И Си Чжунсюнь, и все его родные считали себя «шэньсийцами». Уже работая в Пекине, Си-старший не разрывал связей с родным регионом, старался пристраивать земляков на хорошие должности и заботился о семьях боевых товарищей, погибших в годы Гражданской войны. За это и поплатился, когда в 1962 году подвергся критике за былые связи с оппонентами Мао Цзэдуна из числа выходцев из этой провинции.

Си Чжунсюнь был исключен из партии и отправлен в Лоян (провинция Хэнань ), где стал «простым» заместителем директора тракторного завода. Семья осталась жить в Пекине. Когда началась активная фаза «культурной революции» (1966–1968 годы), Си Чжунсюня посадили в тюрьму. Его жену вынудили публично отречься от мужа, а дочь не выдержала давления и совершила самоубийство.

О том, что тогда происходило с 13–15-летним Си Цзиньпином, практически ничего не известно. Этот период вымаран из официальной биографии. Мы лишь знаем, что до того момента, как хунвэйбины [11] начали бойкотировать занятия в школах, он учился в пекинской школе «Первого августа» , предназначенной для детей партийной элиты. Знаем и то, что одним из его друзей был ученик школы № 101, тоже элитной, Лю Хэ  — будущий вице-премьер и куратор всей китайской экономики в 2017–2022 годах.

Так судьба семьи Си Чжунсюня пересекается с семьей другого видного революционера — Дэн Сяопина. У Дэна тоже славное партизанское прошлое и пост заместителя главы правительства. С началом «культурной революции» он тоже оказался в опале (правда, не в тюрьме). Его сына избили и сбросили из окна хунвэйбины, так что тот оказался парализован. А в 1969 году Дэн Сяопина отправили в ссылку в город Наньчан в провинцию Цзянси , и тоже на тракторный завод.

Со ссылкой связан центральный сюжет ранней биографии Си Цзиньпина. В 1968 году Мао Цзэдун решил избавиться от активной учащейся молодежи, которая составляла основу отрядов хунвэйбинов. Так началось движение «Вверх в горы, вниз в села» : отправка так называемой «образованной молодежи», чжицин , в отдаленные горные и сельские районы. Формально для того, чтобы полученное в городах «интеллигентское образование» дополнить настоящим, трудовым. О сроках возвращения с «трудовой стажировки» не сообщалось, так что у большинства она длилась восемь — десять лет и даже больше. В числе высланных оказался и Си Цзиньпин, которому в момент, когда он сел на поезд «Пекин — Яньань» в январе 1969 года, было лишь 15 лет.

При этом важно понимать несколько обстоятельств:

Во-первых, это не была каторга, пусть и «летним лагерем» пребывание в бедных «народных коммунах» назвать нельзя. В деревни молодежь отправлялась не в кандалах, а с транспарантами и музыкой, хотя у многих на душе было невесело. Об этом сложном периоде сняты десятки фильмов, написаны сотни книг, получивших обобщенные названия «литература шрамов» и «литература дум о прошедшем» [12]. Но сейчас, что характерно, отношение меняется. Все больше появляется произведений, где главной проблемой названа всеобщая бедность, а не бессмысленное и беспощадное давление государства, как это изображалось ранее. Наоборот, подчеркивается, что крестьяне к приезжим городским были добры и делились тем немногим, что имели сами. А в самих молодежных коллективах все было проникнуто духом дружбы и взаимопомощи[13].

Второе важное обстоятельство: Си Цзиньпин был выслан не один, а вместе с большинством своих сверстников. Количество участвовавшей в этом эксперименте молодежи — до 17 млн человек. Более того, в ту или иную деревню ехали, как правило, не в одиночку, а целой группой из одной школы. Будь в фаворе его отец, юный Си избежал бы этой доли, но говорить, что он оказался в деревне именно из-за опалы, все же нельзя[14].

В-третьих, вероятно, за него все же похлопотали: оказался он не где-нибудь на границе с СССР, в суровых даурских степях, а всего лишь в 800 километрах от Пекина, да еще и в родной провинции своего клана — Шэньси. Непосредственно для «трудового образования» будущего лидера КНР была выбрана деревня Лянцзяхэ народной коммуны Вэньаньи уезда Яньчуань .

Это те самые места, где река Хуанхэ за многие миллионы лет нанесла столько ила, что и почва, и холмы здесь состоят из лесса — легко разрываемой и очень плодородной земли, напоминающей спресованный песок. Поэтому, когда вы в очередной раз где-нибудь прочитаете, что «юный Си Цзиньпин жил в пещере», не удивляйтесь — в пещерах там живут все, причем до сих пор. Фактически это даже не пещеры, а норы, потому что их роют в лессе, после чего утепляют и благоустраивают (чтобы представить такое жилище, называемое яодун , вспомните домики хоббитов из «Властелина колец»).

В соседнем уезде в ссылке находился некий Ван Цишань , будущий вице-премьер и куратор антикоррупционной кампании. Считается, что Си и Ван познакомились именно тогда. Однако рассказы о том, что они, лежа на старых циновках на лессовом полу, проводили ночи в разговорах о будущем великого Китая, вероятно, все же являются апокрифом. Ван Цишань проработал в деревне всего два года и вскоре уже был сотрудником провинциального музея Шэньси, а в 1973 году и вовсе смог поступить в местный университет как «представитель рабочего класса».

Си Цзиньпин так сделать не смог (все же отец в тюрьме, известный ренегат). Его лишь с седьмой попытки приняли в комсомол и лишь с десятой (!) — в партию. Так или иначе, вступив в КПК в 21 год, уже через два года он стал секретарем партячейки Лянцзяхэ. К тому моменту его отец вышел на свободу, и Си Цзиньпин получил наконец возможность покинуть деревню и поступить в престижный пекинский вуз Цинхуа учиться на инженера-химика.

Это произошло в сентябре 1975 года, то есть еще до смерти Мао Цзэдуна (он умер в сентябре 1976 года) и окончания «культурной революции». Всего же в провинции Шэньси, среди простых крестьян, будущий лидер Китая провел шесть с половиной лет, которые официальной историографией обычно округляются до знаменитых и максимально мифологизированных «семи лет в деревне».

Любопытно, что еще в 1985 году Дэн Пуфан  — тот самый сын Дэн Сяопина, который пострадал от действий хунвэйбинов — пророчески сказал: «Многие называют поколение „культурной революции“ потерянным поколением. Но это вовсе не так. Совсем наоборот. Все, через что прошло это поколение, закалило их. Они думают о великих делах, и у них есть что сказать этому миру. Они тверды в своих убеждениях и проявляют инициативу. Мне кажется, что это поколение — настоящий козырь для Китая на его пути к реформам»[15].

Так и вышло.

И вот они вернулись. Повзрослевшие, злые, готовые компенсировать себе годы лишений в деревне. Да, одни из них сломаны и разочарованы, но других ссылка лишь закалила. И Си Цзиньпин — явно из этого числа.

Тем более, что дела отца после опалы идут в гору. В 1978 году его реабилитируют и восстанавливают в партии. И сразу же направляют на ответственную работу — возглавить партийную организацию в провинции Гуандун , одной из самых густонаселенных и развитых в Китае.

На новом месте Си Чжунсюнь развивает бурную деятельность и становится одним из передовиков политики реформ: пока и слова-то такого нет, речь идет всего лишь о «модернизации» , но в отдельных регионах уже разрешается осуществлять смелые эксперименты. Си Чжунсюнь фактически становится инициатором создания свободной экономической зоны на границе с Гонконгом и перехода на новую налоговую систему, при которой большая часть доходов остается в регионе[16].

Его сын в 1979 году благополучно оканчивает университет и получает диплом химика. Но по специальности он, конечно, работать не собирается. Как и многие поколения конфуцианских ученых-чиновников и номенклатурщиков-ганьбу [17], отец и сын Си — прирожденные профессиональные управленцы. Сейчас для него главное — выстроить правильную карьеру, обрасти нужными связями, наработать подходящий послужной список. Семь лет в деревне, среди простого народа, оказываются весьма кстати. Теперь к ним нужно добавить опыт работы в административных и военных структурах. Причем как в центре, так и — крайне желательно! — на местах.

И Си Цзиньпин выстраивает карьеру, которая выглядит просто идеальной. Он поступает на военную службу и по протекции отца начинает работать одним из трех секретарей Гэн Бяо , вице-премьера Госсовета и министра обороны КНР. Си Цзиньпин одновременно получает и бесценный опыт личного помощника видного чиновника, и опыт работы в высших партийных, административных и даже военных органах.

В этот же период Си Цзиньпин женится, но неудачно. Вопреки старательно создаваемому имиджу «простого парня», вращается он в основном среди «мажоров» — тех, кого называют хунъэрдай («второе красное поколение»), то есть детей высокопоставленных партийцев. Его первая жена — дочь посла КНР в Великобритании. Молодые люди живут в роскошной квартире в приличном районе Пекина, но все время ругаются и вскоре разводятся.

В 1982 году 29-летний Си Цзиньпин уже готов к самостоятельной работе. Он просит направить его в регион и получает назначение в уезд Чжэндин в провинции Хэбэй . Это всего 300 км от Пекина. Уезд не богатый, но и не бедный. Он знаменит своей традиционной архитектурой, но главное — это совсем близко к столице, так что можно быть в курсе всех тенденций.

А тенденции в Китае 1980-х меняются по несколько раз в год. На шаг вперед, по пути реформ, приходится два шага назад, в сторону плановой экономики и закручивания гаек[18]. Легко запутаться. Но сыну помогает Си Чжунсюнь — он снова вернулся в Пекин и занимает высокие посты, является членом Политбюро ЦК КПК.

Впрочем, Си Чжунсюнь недоволен. Его слишком рано вернули из Гуандуна, его заслуги по развитию свободной экономической зоны «Шэньчжэнь» затушевываются, а на первое место выходит Дэн Сяопин, которого уже начинают называть «главным архитектором политики реформ и открытости» . Хотя уж в семье Си отлично знают, что подлинными «архитекторами» были экспериментаторы на местах: такие, как Си Чжунсюнь и его коллеги по регионам Чжао Цзыян (Сычуань ) и Вань Ли (Аньхой ).

Си Цзиньпин начинает в Чжэндине с должности заместителя партсекретаря уезда, но вскоре он уже сам становится секретарем, следовательно, согласно китайской политической практике, является «первым лицом» на территории.

Уже в 1985 году 32-летний Си Цзиньпин получает повышение — его назначают вице-мэром в приморский город Сямэнь (провинция Фуцзянь ) на берегу Тайваньского пролива. Сямэнь в начале 1980-х стал одним из четырех городов, где были открыты «специальные экономические зоны». Это — витрина китайских реформ, туда постоянно ездят иностранные делегации и руководители страны. Отличительная особенность Сямэня — близость к Тайваню. Из города в хорошую погоду видно очертания острова Цзиньмэнь , который контролируется Тайбэем.

Назначение на столь заметный пост в столь юном для политика возрасте — верный признак того, что Си Цзиньпин подает большие надежды. И далеко пойдет, если только не наделает ошибок. А знойный Сямэнь в середине 1980–х — отличное место не только для того, чтобы проявить себя перед начальством, но и чтобы испортить карьеру. Через город потоком идет контрабанда из Тайваня. На рейде останавливаются корабли и скидывают в воду ящики с безакцизными сигаретами, духами, автозапчастями и другими товарами. Моментально подходят моторные лодки и разбирают товары, пока не прибыли пограничники. Местные чиновники, естественно, в курсе, но сами в доле — если и не денежными взятками, то ужинами в роскошных ресторанах и дорогими подарками.

Однако Си Цзиньпин знает себе цену и не хочет размениваться на мелочи. Для китайского чиновника, проведшего 1980–90-е в экономически развитых приморских провинциях, он удивительно далек от коррупционных скандалов. Даже американское агентство Bloomberg не нашло в свое время, к чему придраться, хотя и обнаружило у его старшей сестры активы на 400 млн долларов; считается, что заработала она их благодаря покровительству отца, а не брата[19].

Еще сложнее обвинить Си Цзиньпина в моральной нечистоплотности. В 1987 году 34-летний Си Цзиньпин вторым браком женился на 25-летней Пэн Лиюань , умнице, красавице, певице и, наконец, военнослужащей Народно-освободительной армии Китая . Пэн начала свою армейско-певческую карьеру в 1980 году и к моменту их знакомства была значительно известнее, чем ее муж. Ее звезда зажглась еще в 1982 году, когда она выступила на новогоднем гала-концерте на национальном телевидении — в 1980-х популярность таких передач была предельно высока.

Как водится в Китае, их познакомили общие друзья. Красавица-певица, исполняющая народные песни, и молодой амбициозный политик, сын члена Политбюро, — идеальный брак, вполне в духе фильмов про американскую элиту. Сложно сказать, насколько брак был счастливым, особенно учитывая, что оба супруга были очень заняты по работе и в основном жили порознь (например, известно, что через четыре дня после свадьбы Пэн Лиюань улетела из Сямэня на концерт в Пекин, а потом в США и Канаду на гастроли)[20]. Однако в супружеских изменах, содержании наложниц или банальном посещении роскошных борделей, что вообще-то долгое время не считалось среди китайской элиты зазорным, Си Цзиньпин замечен не был. И, возглавив страну, смог начать борьбу с «моральным разложением» с чистой совестью.

Единственная дочь семейной пары родилась в 1992 году, когда Си Цзиньпину было уже почти 40 лет. К тому моменту он снова пошел на повышение (вообще хорошим тоном в китайской политической практике считается, когда чиновник не задерживается на своей должности больше, чем на 3–5 лет). Однако все это было в пределах приморской провинции Фуцзянь. Всего же он отработал здесь на различных должностях 17 лет — с 1985 по 2002 годы, дослужившись до поста губернатора.

И хотя сложно сказать, что деятельность Си Цзиньпина оставила какой-то особый след в развитии региона, с точки зрения выстраивания карьеры главное было достигнуто — Си Цзиньпин никуда не вляпался. Даже если что-то и было — а в «лихие восьмидесятые» остаться белым и пушистым чиновником в Китае было нереально[21] — то мы об этом никогда не узнаем.

И Си Цзиньпин продолжал свой путь наверх. Он не хотел управлять провинцией Фуцзянь. Ему нужно было управлять всем Китаем. На финишной прямой к верховному лидерству он оказался в 2002 году, за десять лет до прихода к власти.

Мы не сможем понять особенности тех изменений в китайском обществе, которые произошли при правлении Си Цзиньпина, если не остановимся подробнее на обстоятельствах, сопровождавших его приход к власти. Они представляются особенно важными в свете того, что едва ли не все действия Си в первые два срока были нацелены на исправление тех перекосов и побочных эффектов существовавшей в Китае системы, порождением которой и было само избрание Си Цзиньпина на высшие посты в партии и государстве.

Для этого обратимся к истории предшествующего десятилетия — того самого, которые одни называют «Золотой эрой», а другие — «потерянным десятилетием»[22].

Все началось с того, что в 2002 году произошло особенное для китайской политической системы событие — первая запланированная мирная передача высшего поста в партии от одного руководителя (Цзян Цзэминя ) к другому (Ху Цзиньтао) в рамках созданной Дэн Сяопином системы коллективного руководства и сменяемости власти.

Дэн Сяопин, выстраивая эту систему на рубеже 1980–90-х, хотел оставить в наследство преемнику такой порядок, при котором никто не мог бы, как ранее Мао Цзэдун, захватить власть до конца своих дней. Еще при его жизни[23] было оговорено, что Цзян Цзэминь возглавит партию и страну на два срока по пять лет, а потом передаст «престол» следующему руководителю. И того, как принято считать, Дэн Сяопин тоже наметил — ему пригляделся толковый руководитель китайского комсомола Ху Цзиньтао[24].

В 2002 году 76-летний Цзян Цзэминь, верный своему слову, передал пост 60-летнему Ху Цзиньтао. Однако встал вопрос: а кто же будет следующим? Дэн Сяопин к тому времени уже умер, следовательно, выбор предстояло сделать самому коллективному руководству. Критерии были более-менее понятны. «Наследником» должен был стать тот, кому за десять лет до назначения исполнилось плюс-минус 50 лет (чтобы по окончании десяти лет правления уйти на пенсию в возрасте около 70 лет, как это было «завещано» Дэн Сяопином); у кого был опыт руководящей работы в регионах и необходимая поддержка среди пекинского истеблишмента. Такого человека следовало бы сначала «обкатать» на руководящей работе в ведущих регионах или ведомствах. А затем поставить заместителем председателя КНР, ввести в Постоянный комитет партийного Политбюро и познакомить, таким образом, со страной и миром.

Этим критериям, прежде всего, отвечали два молодых амбициозных руководителя из двух равно уважаемых семей Пекина. Один — 49-летний Си Цзиньпин, по итогам XVI съезда КПК (2002 год) возглавивший развитую приморскую провинцию Чжэцзян , сын прославленного Си Чжунсюня.

Второй — 53-летний Бо Силай , губернатор провинции Ляонин , автор «экономического чуда» в портовом городе Далянь и сын первого министра экономики КНР Бо Ибо .

Еще одним кандидатом считался 47-летний Ли Кэцян , выходец из простой семьи, сделавший карьеру в комсомоле и к 2002 году добившийся ощутимых экономических успехов в относительно бедной провинции Хэнань.

Считается, что кандидатуру Бо Силая лоббировал Цзян Цзэминь. Ху Цзиньтао поддерживал Ли Кэцяна. Си Цзиньпин же считался компромиссным кандидатом.

Выбор предстояло сделать заранее, за пять лет до ухода Ху Цзиньтао на пенсию, чтобы все привыкли к новой конфигурации власти и заранее отрепетировали свои роли. Поэтому самая активная подковерная борьба велась в преддверии XVII съезда, в 2007 году.

На тот момент Ли Кэцяна поставили во главе провинции Ляонин. Бо Силая с поста губернатора Ляонина перевели в министры экономики. А Си Цзиньпина за семь месяцев до съезда бросили на Шанхай, где Ху Цзиньтао активно боролся с коррупцией и влиянием Цзян Цзэминя. Это была финальная проверка, и Си Цзиньпин справился с ней на «отлично».

Таким образом, накануне съезда акции Цзян Цзэминя и его протеже Бо Силая значительно упали. Ставка на Ли Кэцяна могла бы вызвать недовольство партийной элиты, видевшей в этом чрезмерное усиление выходцев из комсомола. Поэтому Си Цзиньпин с его безупречной биографией, связями в армейской среде и ключевых регионах страны, яркой харизматичной внешностью, красавицей женой и образом борца с коррупцией казался вариантом, который устроит всех.

Считается, что компромиссный вариант выглядел так: Си Цзиньпин станет заместителем председателя КНР, а потом на десять лет займет посты руководителя партии и государства. Ли Кэцян станет вице-премьером, а потом на десять лет возглавит правительство. А вот преемником Си Цзиньпина будет уже тот, кого назовут Ли Кэцян и близкий ему Ху Цзиньтао. Забегая вперед, скажем, что их протеже считался тогдашний руководитель комсомола 44-летний Ху Чуньхуа (из-за близости к Ху Цзиньтао, молодого возраста и низкого роста его даже прозвали «Маленький Ху» ).

Оставалось понять, что делать с Бо Силаем. Его ввели в 25-местное Политбюро ЦК КПК, но, чтобы он не сильно мешал в Пекине, отправили в проблемный южный город Чунцин . Этот мегаполис считался «карьерной могилой», поскольку никто толком не мог справиться с местными проблемами: ужасной экологией, коррупцией и преступностью.

Однако Бо Силай принял вызов и развернулся в Чунцине с такой прытью, что его стиль управления стали называть «чунцинской моделью» и вновь заговорили о нем как о перспективном региональном руководителе[25]. В Чунцине Бо Силай повышал участие государства в управлении экономикой, внедрял социальные программы и боролся с коррупцией и преступностью, не гнушаясь, скажем так, ради эффективности отходить от «буквы закона». И все это через активное использование революционных лозунгов и эстетики, восходящих к Мао Цзэдуну, разговоров о патриотизме и великой миссии китайской нации. У Бо Силая появилось много поклонников — особенно среди военных и тех, кто оказался на обочине в результате реформ. Наблюдатели навесили на Бо Силая ярлык «неомаоиста», причем Си Цзиньпин на его фоне казался либералом и рыночником(!).

Сложно сказать, искренне ли Бо верил в преимущества своей модели в масштабах всей страны. Однако он замахнулся на пересмотр «договоренностей 2007 года», и чем ближе был очередной съезд, тем более шатким становилось положение Си Цзиньпина, Ли Кэцяна и всех, кто сделал на них ставку. Тем более, что к окончанию правления Ху Цзиньтао ситуация в стране была сложной. Популярность партии упала до минимума. С распространением соцсетей и мультимедийного контента многочисленные коррупционные скандалы уже не получалось скрывать. Погрязшие в роскоши и лицемерии руководители вызывали лишь отторжение населения.

Действительно ли Бо Силай, учитывая все эти факторы, планировал ту или иную форму государственного переворота с целью прихода к власти, мы узнаем не скоро (если вообще когда-либо узнаем). Его противники сыграли на опережение и переиграли Почтенного Бо.

В марте 2012 года он неожиданно был снят со своих постов. Чтобы гарантировать, что свержение популярного политика пройдет без эксцессов, в крупные китайские города ввели военную технику[26]. В качестве предлога для начала служебного разбирательства в отношении Бо Силая были использованы компрометирующие ситуации, в которых оказались его ближайший соратник Ван Лицзюнь (организация прослушки высшего руководства КНР, запрос политического убежища в генконсульстве США) и жена Гу Кайлай (организация убийства британского бизнесмена Нила Хейвуда)[27].

Все прошло гладко. Бо Силай был исключен из партии, через несколько месяцев арестован и осужден на пожизненное тюремное заключение. XVIII Всекитайский съезд КПК 8–15 ноября 2012 года прошел без срывов. Си Цзиньпин был избран новым лидером Китая и первым делом запустил масштабную антикоррупционную кампанию, в рамках которой было зачищено окружение Бо Силая по работе в Чунцине, провинции Ляонин и в министерстве коммерции. О ней — ниже.

Роль Си в устранении Бо Силая не раскрывается, как не раскрываются и другие элементы его биографии, отличные от образа «хлебнувшего лиха» простого «парня из народа». Однако анализ всех последующих событий показывает, что в одном официальные биографы Си точно правы. Он умеет учиться и умеет делать выводы.

Фактически все, что произошло после избрания Си, стало ответом на те серьезные вызовы, которые подсветила борьба с Бо Силаем: запрос населения на социальную справедливость, высочайший уровень коррумпированности и морального разложения партийной элиты, идеологический вакуум, коллективная безответственность в системе без единоначалия.

Действительно, Си Цзиньпину досталось от Ху Цзиньтао непростое наследство. С одной стороны, декада, в ходе которой у власти находилось так называемое «четвертое поколение руководителей» во главе с Ху Цзиньтао и Вэнь Цзябао [28], наоборот, вошла в историю как время долгожданного торжества Китая по всем направлениям. В 2008 году была триумфально проведена Олимпиада в Китае: он занял первое место в командном зачете по числу золотых медалей, а весь мир убедился в экономических успехах КНР. Два года спустя во втором по значимости городе страны — Шанхае — прошла грандиозная Всемирная выставка (Экспо), которая по своему масштабу значительно превосходила все подобные мероприятия, проводившиеся в последние десятилетия. Добавим туда же яркие празднования 30-летия политики реформ и открытости в 2008 году[29], 60-летия КНР в 2009 году и 90-летия Коммунистической партии Китая в 2011 году. Поистине, правление Ху и Вэня завершалось на мажорной ноте! Будто бы Китай, который только тридцать лет назад вступил на путь экономического развития, наконец-то окреп и разбогател настолько, чтобы продемонстрировать свои успехи, свою мощь, свое богатство всему миру.

Однако параллельно с этим копились и не решались годами системные проблемы, связанные с дальнейшим развитием реформ. Сложные, болезненные вопросы, требующие издержек политического капитала, откладывались на «потом», перекладывались на следующих руководителей или «забалтывались» в сложной системе межфракционных договоренностей и компромиссов. Никто не хотел брать на себя ответственность за реструктуризацию громоздкого и убыточного госсектора, чреватую большим числом увольнений и социальными потрясениями. Никто не хотел сдувать «пузырь» на рынке недвижимости, образующийся из-за того, что девелоперы годами работали неэффективно и не отбивали взятые у государства кредиты, — но они способствовали увеличению показателей экономического роста и обеспечивали население работой, а значит, сдувание «пузыря» также было чревато социальными потрясениями.

Наконец, никто не мог подойти к решению проблемы все более увеличивающегося социального расслоения. Борьба со сверхприбылями крупного бизнеса и аффилированного с ним чиновничества затронула бы такой широкий круг интересантов, что могла привести не только к социальным конфликтам, но и к потере власти.

И над всем этим, и посреди всего этого — коррупция, коррупция, коррупция. Сложный, переплетенный мир, где все решалось знакомствами, откатами, взятками. Где продавались и покупались даже должности в армейском руководстве. Где не было ни одного инфраструктурного проекта, на котором не делались бы состояния, — при том, что значительная часть населения жила бедно и была лишена минимальной социальной поддержки. Такова была оборотная сторона «китайского экономического чуда».

Эван Ознос, автор уже упомянутой выше книги «Век амбиций», живший в Китае как раз в эпоху Ху — Вэня, так характеризовал состояние, в котором страна находилась к приходу к власти Си Цзиньпина: «Развитие экономики замедлилось, достигнув самых низких с 1990 года показателей. Почти закончились некоторые ингредиенты рецепта успеха. Из-за политики „одна семья — один ребенок“ резко уменьшилась доля молодежи, а именно это некогда делало труд в Китае таким дешевым. Несмотря на гигантские инвестиции, рост замедлился: новые капиталовложения не дают такой отдачи, как прежде. Местные администрации тратят на строительство столько, что их долг удвоился и достиг в 2010 году почти 39 % ВВП страны. Так что вместо того, чтобы отдавать деньги в руки потребителей, Китай занят предотвращением региональных дефолтов, что напоминает японскую стагнацию 80-х годов»[30].

Еще страшнее было от ощущения идеологической дезориентации, в котором оказалась страна после трех десятилетий использования рыночных механизмов. Установки, идущие от партийного руководства, воспринимались в низах со скепсисом — особенно те из них, которые касались образа жизни, честного труда, моральной чистоплотности. Когда в 2012 году нобелевскую премию по литературе получил Мо Янь, многие перечитали его самый известный роман «Страна вина» , где высмеивались многочисленные излишества, которым предавалась погрязшая в пороке и разврате коррумпированная бюрократическая верхушка.

Молодежь все с меньшим энтузиазмом относилась к социалистическим идеям, воспринимая вступление в партию исключительно как лифт для карьерного подъема. Старшее поколение внезапно начало грустить о «старых добрых временах Мао», когда все были равны, жили бедно, но дружно.

За время реформ китайцы стали богаче — но стали ли они счастливее? Результаты опросов (в 2013 году 93 % китайцев заявили, что «верят — лучшие дни их страны впереди»[31]) указывали не на удовлетворенность жизнью, а на высокие ожидания. Между тем период стремительного улучшения материальных условий завершился. Поколение Си Цзиньпина (1950-е годы рождения) и стало главным бенефициаром реформ — они прошли весь путь от крайней бедности до зажиточности. Для следующих поколений контраст между «было» и «стало» — не столь впечатляющий. А молодежь, которая заканчивала университеты к началу 2010-х годов, и вовсе столкнулась с проблемами повышения своего социального и материального статуса: цены на рынке недвижимости, который массово использовался как объект индивидуальных инвестиций, были завышены, престижной и хорошо оплачиваемой работы не хватало (а на меньшее поколение «единственных детей» не соглашалось, отчасти из-за огромного давления со стороны многочисленных родственников). Бурное развитие социальных сетей позволило информации — даже весьма чувствительной с точки зрения властей — моментально распространяться по всей стране. Все это создавало условия, которые иначе как «предпосылками экзистенциального кризиса для власти» Компартии назвать нельзя.

Необходимость перемен витала в воздухе, и в руководстве КПК ощущали ее лучше всего. Одним из тех, кто первым сориентировался и начал продвигать повестку, направленную на пересмотр многих достижений периода реформ в пользу прежних порядков, стал Бо Силай. Он выражал мнение той части истеблишмента, которая считала, что пора немного закрыться от пагубного влияния внешнего мира, немного подтянуть дисциплину, добавить щепотку старой доброй пропаганды и «красной эстетики», навевающей ассоциации со славными временами Председателя Мао. И хотя до этого Бо Силай был абсолютно типичным эффективным чиновником 1990–2000-х: прагматичным, нацеленным на экономический рост любой ценой, в годы работы в Чунцине он стал настоящей иконой китайских «новых левых» .

У нас нет оснований оценивать Си Цзиньпина как «нового левого» до его прихода к власти. Во время своей работы в регионах он не показывал стремления, придя к власти, развернуть реформы в направлении, отличном от того, в котором их вели Цзян Цзэминь и Ху Цзиньтао. Скорее, как это уже отмечалось выше, он был идеологически нейтральным политиком, который продвигался по карьерной лестнице за счет умения выстраивать личные связи и эффективного выполнения поставленных перед ним задач[32]. Его избрание в качестве лидера «пятого поколения руководителей» (на тот момент никто не предполагал, что Си Цзиньпин выйдет из этой стройной системы ротации поколений!) было определено не тем, что Си олицетворял тот или иной путь развития страны: он, обладая значительным авторитетом у элиты и опираясь на влияние своего клана, был компромиссным кандидатом и устраивал все сложившиеся на тот момент фракции: прежде всего «комсомольцев» и «шанхайцев» .

И все же, устранив Бо Силая — своего главного конкурента в борьбе за власть, Си Цзиньпин сделал правильные выводы. Он понял, что «десятилетие празднований» завершилось кризисом, выйти из которого можно было только волевыми решениями. И та модель, которой придерживался опальный ныне Бо Силай, давала ответ на вопрос: что делать? Прежде всего, нужно было укрепить партию, усилить пропаганду, цензуру и, конечно, исправить перегибы и побочные эффекты периода экономических реформ. Си Цзиньпин оказался хорошим учеником и пошел намного дальше, чем, вероятно, предполагал даже сам Бо Силай.

Вряд ли к началу правления у Си Цзиньпина был четкий план действий. Скорее, как это было и с экономическими реформами 1980-х годов, он действовал ситуативно: решив наиболее насущные проблемы, переходил к другим, которые подсвечивались предыдущими действиями. Затем, нащупав пределы эффективности своих шагов, попытался перестроить саму систему, где он был «всего лишь» «очередным генсеком», который первые пять лет правления должен был находиться под влиянием предшественника, а следующие пять лет — готовить себе преемника.

Та решимость, с которой Си Цзиньпин принялся за переделку системы, доказывает серьезность, которую он и его единомышленники в китайской политической элите почувствовали в кризисной ситуации, сложившейся к 2012 году.

Действительно, обстоятельства требовали от Си решительных действий. Во-первых, существовала значительная оппозиция, желавшая пересмотра элитного компромисса, который вынес Си Цзиньпина на вершину власти. Во-вторых, уже нельзя было игнорировать тотальную коррупцию и загнивание всей партийно-государственной структуры. Не случайно с приходом к власти Си Цзиньпина активизировалось изучение позднего СССР и обстоятельств, приведших страну к коллапсу[33]. Важнейшим элементом работы Китая над ошибками Советского Союза стала борьба с коррупцией на всех уровнях власти.

С нее все началось, и поначалу в этом не было ничего экстраординарного. Лозунги о необходимости борьбы с продажными чиновниками никогда не исчезали из китайской повестки, а каждому новому генсеку ЦК КПК борьба с коррупцией позволяла провести кадровую чистку и избавиться от наиболее опасных оппонентов. Однако, как показала практика, для Си Цзиньпина это была только прелюдия (подробнее — см. очерк о борьбе с коррупцией).

Фактически все первое десятилетие правления Си стало временем постоянного подкручивания (и закручивания!) гаек, которые подрасшатались при прежних руководителях. Во всех сферах жизни, начиная с экологии и школьного образования, заканчивая строительством высотных зданий и слишком высокими зарплатами у футболистов. Все это было наложено на идеологический фон, лейтмотивом которого стала мысль о необходимости исправления главного перекоса периода реформ — усиливающегося социального неравенства.

Си Цзиньпин не только начал бороться с коррупционерами, но и призвал к умеренности и скромности в быту; более того, он сам первым подал пример. Его образ простого парня, познавшего тяготы и лишения жизни крестьян в годы ссылки, пришелся тут весьма кстати. Придя к власти, Си Цзиньпин под объективами камер посетил пекинскую забегаловку «Цинфэн» , специализирующуюся на приготовлении баоцзы , паровых пирожков, самой простой и непритязательной еды для работяг. Государственная пропаганда широко растиражировала не только сам факт похода Си в скромный ресторанчик, но и состав заказа, который сделал председатель КНР (шесть баоцзы со свиным фаршем и луком, миска супа из свиной требухи и маринованные овощи), а также стоимость обеда (21 юань, около 100 рублей по тогдашнему курсу).

Практика показала, что эта пиар-акция не была единичной. Все годы своего правления Си Цзиньпин неизменно ратовал за возврат к умеренности и простоте, которая была присуща партийцам середины ХХ века. Представители крупного капитала на этом фоне выглядели как идеологические оппоненты, даже если не нарушали никаких законов и антикоррупционных предписаний. И хотя в свое время именно активность частного капитала помогла Китаю накормить и одеть страну, сейчас, по мнению властей, настало время обуздать бизнес и поставить его под полный контроль партии (подробнее — см. очерк о борьбе за социальное равенство).

Не менее важные задачи Си Цзиньпину пришлось решать в сфере идеологии. Идеологическая дезориентация, о которой мы уже упоминали, новому лидеру Китая была очевидна. Равно как и риски, которые проистекали из нее. Вскоре после прихода к власти Си Цзиньпин выступил с речью, в которой мрачно предостерегал: «Почему погибла советская компартия? Не в последнюю очередь потому, что усомнилась в себе и своих идеалах. В итоге хватило лишь тихого объявления Горбачева о роспуске КПСС. Великая партия исчезла. В финале не нашлось никого достаточно мужественного, кто вышел бы вперед и сопротивлялся»[34].

Идеологический вакуум должна была закрыть концепция, выдвинутая уже 29 ноября 2012 года (через две недели после его избрания генсеком ЦК КПК[35]), во время посещения выставки «Дорога к возрождению» в Национальном музее Китая на площади Тяньаньмэнь в Пекине. Глубокий символизм заключался уже в том факте, что для первого коллективного появления на публике всех семи членов нового Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК была избрана именно эта выставка, демонстрировавшая историю «ста лет унижений» , с середины XIX до середины ХХ века, а также возрождение Китая под властью Компартии.

Еще символичнее стала речь, произнесенная новым китайским лидером: «У всех есть идеалы, устремления и мечты… Величайшая китайская мечта — увидеть великое возрождение китайской нации»[36].

Так появился лозунг (своеобразный «девиз правления» няньхао ), который позднее стараниями исследователей, идеологов и самого Си Цзиньпина, обогащавшего этот лозунг конкретным содержанием, превратился в политическую концепцию «Китайской мечты о великом возрождении китайской нации» (или просто «Китайской мечты» Чжунгомэн ). Не будет преувеличением сказать, что эта концепция стала одной из двух несущих конструкций политической линии Си Цзиньпина.

И хотя ни в момент произнесения, ни позднее Си Цзиньпин не давал однозначного объяснения, что же именно означает «Китайская мечта», националистический подтекст этой идеологемы оказался очевиден.

Нужно сказать, что к моменту избрания Си правящая Коммунистическая партия давно уже из классовой (пролетарской) превратилась в национальную — партию «китайской нации»[37]. Другое дело, что понятие «китайской нации» (Чжунхуа миньцзу ) в Китае трактуется максимально широко — не как «нация китайцев», то есть народа хань , который составляет 92 % населения КНР, а как совокупность всех народов, проживающих на территории государства, объединенных, как заявляется, «общими культурными ценностями».

Впрочем, это не помешало властям именно в период правления Си активизировать жесткую ассимиляционную политику, направленную на искоренение национальной идентичности «малых народностей», проживающих в стране. Речь, прежде всего, об уйгурах и других нацменьшинствах Синьцзян-Уйгурского автономного района, исповедующих ислам.

В рамках борьбы с проявлениями «трех зол» (терроризма, сепаратизма, экстремизма) центральное правительство действительно «навело порядок» на национальных окраинах, где до этого нередки были теракты и беспорядки на этнической и религиозной почве. Но что важнее — население стало «перековываться» на ментальном уровне. Этому способствовали агрессивное продвижение китайского языка как языка межличностного общения и работа по вовлечению нацменьшинств в экономическую активность: зачастую ценой потери традиционного образа жизни и ремесел, как это происходит, например, со скотоводами Синьцзяна и Внутренней Монголии (подробнее — очерк о «китаизации» культуры и религии).

Так или иначе, в существующей системе националистических координат, принятой нынешним лидером, у национальных меньшинств, по сути, не осталось других вариантов, кроме как учить китайский язык, принимать китайский образ жизни и интегрироваться в китайское общество, ценностная структура которого представляет собой причудливое сочетание конфуцианства, отдельных коммунистических догматов и капиталистического консюмеризма.

Сложнее с иностранцами — за предыдущие десятилетия в открытом и стремительно модернизирующемся Китае их скопились десятки тысяч, они заняли ниши дополнительного образования (курсы английского языка), открыли сотни кафе, баров и клубов, которые были популярны не только среди экспатов, но и среди самих китайцев. В отдельных городах, типа Гуанчжоу , образовались целые районы компактного проживания иностранцев — в основном из Африки и с Ближнего Востока.

При этом положение иностранцев в Китае было двойственным. С одной стороны, они пользовались всеми благами, которые давала им растущая китайская экономика и инфраструктура; с другой стороны, они не разделяли китайские идейные ценности и не интегрировались в китайское общество (этому, впрочем, способствовали и ограничения в получении китайского гражданства). Более того, иностранцы массово нарушали миграционное законодательство, годами работая в КНР по туристическим, учебным или деловым визам, а в любой конфликтной ситуации считали, что у них должны быть некие «особые права».

Все это со временем начало раздражать китайское общество. К тому же, подобное положение никак не вписывалось в смысловое поле «китайской мечты о великом возрождении китайской нации», поскольку воспринималось как продолжение «века унижений» — длительного периода, когда иностранцы были подлинными хозяевами в Китае, а китайцы считались людьми второго сорта.

Поэтому, начиная с 2016–2017 годов, Китай начал упрощать получение рабочих виз для штучных высококвалифицированных специалистов и ужесточать требования для неквалифицированных иностранцев. В 2018 году начался настоящий «крестовый поход» против экспатов, не имеющих визы, которая соответствовала бы их реальному роду занятий. Пандемия коронавируса 2020–2022 годов форсировала уже назревшие процессы по закрытию страны (точнее — ее крайне избирательному открытию). Значительная часть экспатов, проживавших в Китае, в этот период покинула страну, причем многие сюда так и не вернулись: как по причине каждодневного прессинга со стороны властей, так и из-за банальной дороговизны жизни.

Китай по-прежнему заинтересован в торговле с внешним миром и точечном приглашении нужных и полезных иностранцев. Но сейчас Китай знает себе цену и уверен, в том, что многое (если не все) здесь уже лучше, чем во внешнем мире. А многое из иностранного не только не полезно, но и вредно. Поэтому он усиливает фильтрацию информационного и людского потока из-за рубежа и перестраивает экономику, чтобы увеличить внутренний спрос и перестать зависеть от мирового рынка; эта концепция получила название «системы двойной циркуляции» .

Шаги к частичному закрытию страны были произведены не сами по себе, а как часть концепции «китайской мечты» с заложенным в ней реваншизмом и как реакция на глубокое разочарование, постигшее китайскую элиту в конце 2010-х по поводу отношений с Западом. Вплоть до 2018 года в Китае считали, что та схема, которая успешно работала предыдущие десятилетия, будет работать и дальше. Китай, включенный в процессы экономической глобализации и мастерски сочетающий элементы рынка и госрегулирования, будет продолжать богатеть и развиваться, и никто ему не будет мешать.

Это, в свою очередь, давно уже раздражало американский истеблишмент, который на примере Китая получил подтверждение несостоятельности своей теории, что по мере обогащения незападные страны будут неизбежно перенимать американские ценности, проводить неолиберальные реформы и вообще — вставать на «правильную сторону истории» как ее видят в Вашингтоне. В 2018 году Дональд Трамп начал «торговую войну» против Китая с целью преодолеть перекосы в торговле, вызванные, как считали в Вашингтоне, «несправедливой экономической политикой Пекина». Это запустило процесс разрыва, ставший, наравне с пандемией коронавируса, главным вызовом для Китая времен Си Цзиньпина (подробнее — см. третью часть книги).

Политический разрыв с США, в свою очередь, подчеркнул те претензии Китая на роль одного из мировых лидеров, которые в начале правления Си Цзиньпина не были столь очевидны. Действительно, до его прихода к власти Китай словно стеснялся своего усиления, не подавал голос. В значительной степени это происходило в соответствии с политическим наследием Дэн Сяопина в области внешней политики — а именно с «внешнеполитическим курсом из 28 иероглифов» , который сформировался в начале 1990-х годов.

В соответствии с ним, в деятельности на международной арене Китаю предписывалось «хладнокровно наблюдать, укреплять расшатанные позиции, проявляя выдержку, справляться с трудностями, держаться в тени, стараться ничем не проявлять себя, быть в состоянии защищать пусть неуклюжие, но свои собственные взгляды, ни в коем случае не лезть вперед, на первое место, и при этом делать что-то реальное»[38]. Ориентация части российских публицистов на англоязычные статьи привела к тому, что фраза «держаться в тени, не проявлять себя», переводимая на английский язык как keeping low profile, сплошь и рядом стала переводиться как «скрывать свои возможности», что на уровне оттенков значения подразумевает: субъект, осознавая свои большие возможности, намеренно скрывает их от наблюдателя с целью сбить того с толку.

На самом же деле до Си Цзиньпина большая часть политической и военной элиты Китая не скрывала свои силы намеренно, а действительно придерживалась довольно скромных взглядов на собственные ресурсы. Считалось, что Китай все еще бедная развивающаяся страна третьего мира, которой нужны годы и годы, чтобы сравняться по силе с мировыми лидерами. Си Цзиньпин, уловивший общественные настроения на стыке нулевых и десятых годов, напротив, поднял на знамя идею национальной исключительности и тесно с ней связанную идею национального реваншизма.

И то и другое требовало более активной внешней политики (подробнее — см. очерки о новом языке китайской дипломатии и армии). Но также требовало и нового идеологического наполнения. Стремящийся к возрождению национального величия Китай уже не мог на международной арене быть одной из стран, следующих тем правилам, которые устанавливал мировой гегемон. Китай со своим «пятитысячелетним историческим опытом цивилизации»[39] должен был предложить новые правила — китайскую альтернативу для всего мира.

Активная работа в этом направлении началась с первых месяцев правления Си Цзиньпина. Несмотря на разнообразие выдвинутых на данном поприще идей (и еще большее число их трактовок), их можно объединить в одну зонтичную концепцию — идею «сообщества единой судьбы человечества» . Наравне с концепцией «китайской мечты» она стала второй из двух несущих конструкций политической линии Си Цзиньпина.

Суть идеи «сообщества единой судьбы человечества», впервые полностью сформулированной Си Цзиньпином во время визита в Москву, в МГИМО, 23 марта 2013 года, заключается в том, что мир вступил в новый этап своего развития, в котором прежние модели межгосударственных отношений, основанные на применении насилия, формировании военно-политических блоков, уже не работают. Напротив, «этот <новый> мир, в котором все страны находятся на небывалом ранее уровне взаимной связанности и взаимозависимости, а человечество живет в „глобальной деревне“, чем дальше, тем больше превращается в сообщество единой судьбы, в котором в тебе есть частичка меня, а во мне есть частичка тебя»[40].

Иначе говоря, в новых исторических условиях, когда возрастает значение стран «глобального Юга», бывших колоний и полуколоний[41], всему миру выгоднее торговать и осуществлять технологический и культурный обмен, чем воевать. Возрождающемуся Китаю в этих условиях, по мысли китайских идеологов, уготована судьба одного из мировых лидеров, то есть страны, экономическое и культурное взаимодействие с которой особенно выгодно для других стран мира.

Стремление расширять такое взаимодействие было выражено в инициативе «Пояса и Пути» , которая появилась спустя полгода, осенью 2013 года[42].

Инициатива «Пояса и Пути», в основе которой лежала идея экспансии китайского капитала вовне и соразвития неограниченно большого числа стран, стала, пожалуй, самой громкой из внешнеполитических инициатив Си Цзиньпина[43]. С ее реализацией связывали появление нового узла финансовых, технологических и гуманитарных связей, который мог бы стать реальной альтернативой западноцентричному укладу.

Однако сейчас, десять лет спустя после ее провозглашения, нельзя не констатировать, что к прорывным результатам инициатива «Пояса и Пути» не привела. Фактически под эгиду инициативы были «запиханы» различные двусторонние проекты, которые и так реализовывались Китаем и его партнерами[44]. И даже в сфере инфраструктурного развития тех регионов, которые находились в фокусе внимания «Пояса и Пути» (в Центральной и Юго-Восточной Азии), успехи вовсе не так велики.

Помимо того, что китайская инициатива была неверно истолкована зарубежными партнерами и породила в одних странах завышенные ожидания, а в других алармистские настроения[45], существовала и еще одна важная причина.

Инвестиционные возможности Китая оказались не столь бесконечны, как это, возможно, казалось самому китайскому руководству еще в начале 2010-х годов. Обвал китайского фондового рынка в 2015–2016 годах продемонстрировал это со всей очевидностью. А для перестройки самой экономической системы, которая и к началу правления Си Цзиньпина уже ощутимо пробуксовывала, одного желания оказалось мало.

Третья базовая концепция первых лет правления Си Цзиньпина — уже упоминавшаяся стратегия «всестороннего углубления реформ»[46] — не предвещала серьезной перестройки экономической модели. Скорее, она оперировала категориями улучшения, корректировки существующей системы.

Традиционно поворотные вехи в развитии экономики в Китае привязываются к проведению 3-х пленумов вновь избранного Центрального комитета[47] — так случилось и на этот раз. На 3-м пленуме ЦК КПК 18-го созыва в ноябре 2013 года было принято «Постановление ЦК КПК по некоторым важным вопросам всестороннего углубления реформ». Документ, который позиционировался как «дорожная карта» развития китайской экономики вплоть до 2020 года, исходил из того, что «реформы и открытость продолжаются, поскольку у них нет предела»[48]. В то же время отмечалось, что в экономике накопились противоречия, которые необходимо отрегулировать, «ликвидировать пороки структурных механизмов». При этом признавалось, что потенциал системы еще не раскрыт, и в целом Китай «еще долго будет находиться на стадии начального построения социализма»[49].

Между тем, два основных ингредиента китайского «экономического чуда» уже исчерпали себя. Первый — это огромные ресурсы дешевой и при этом достаточно дисциплинированной и обучаемой рабочей силы. Второй — удивительно удачная мировая конъюнктура, в которую встроилось экспортоориентированное китайское производство. По мере повышения себестоимости китайских товаров из-за удорожания рабочей силы, наложившегося на мировой экономический кризис 2008–2013 годов, стало очевидно, что прежние двузначные темпы экономического роста поддерживать уже нереально. Китайские экономисты все чаще стали говорить о «новой нормальности» , о «переходе экономики от экстенсивной к эффективной модели, от количества к качеству, от опоры на внешний спрос к опоре на внутренний спрос, от опоры на инвестиции к опоре на потребление»[50].

Однако к середине 2010-х годов так и не были найдены новые факторы, способные заменить в качестве драйверов развития дешевую рабочую силу и открытость внешних рынков. Единственный способ поддерживать высокий внутренний спрос и потребление — это стимулировать грандиозную инфраструктурную стройку так же, как это было и в предыдущее десятилетие (подробнее — см. очерк о развитии инфраструктуры).

Иначе говоря, «углубить» реформы не удалось, и к началу второго пятилетнего срока Си Цзиньпина это стало очевидно[51]. Тогда же в партийно-государственной риторике отказались от идеологемы «всестороннего углубления реформ» и начали говорить о «новой эпохе»: первоначально в это вкладывался и экономический смысл[52].

«Построение специфически китайского социализма в новую эпоху» означало, что Китай уже преодолел стадию «начального построения социализма», то есть уже не является бедной аграрной страной, как раньше, а значит, на первый план должны выйти другие задачи, помимо роста экономики.

Новые акценты (например, упор на «высокоуровневое проектирование, основанное на научном подходе» вместо традиционной ставки на инициативу с мест[53]) подчеркивали разрыв с прежней философией реформ. Были обозначены и новые временные ориентиры. Если концепция «всестороннего углубления реформ» нацеливалась на 2020 год, то сейчас на первый план вышли так называемые «две столетние цели» .

Первая «столетняя цель» была приурочена к столетнему юбилею КПК в 2021 году — к этому времени предполагалось решить проблему бедности, то есть построить «среднезажиточное общество» сяокан [54]. Учитывая это, особое внимание в 2017–2021 годах было нацелено на социальные аспекты, а вопрос перестройки социально-экономической системы отложен до лучших времен. Тем более, что разразившаяся на рубеже 2019 и 2020 годов пандемия коронавируса затруднила проведение системной экономической политики как таковой. Чтобы вытаскивать китайскую экономику из рецессии, государству вновь пришлось включать все ту же инфраструктурную «большую стройку» и инвестировать деньги в спасение неэффективных госкомпаний.

В результате к концу первого десятилетия своего правления Си Цзиньпин вряд ли мог быть доволен экономическими достижениями. Добившись серьезных успехов в плане укрепления партийного верховенства и борьбы с коррупцией, показав себя на международной арене и в развитии технологий, с точки зрения экономики страна продолжала топтаться на месте.

Отчасти это объясняется тем, что вплоть до 2023 года в экономическом управлении было велико влияние Ли Кэцяна и его единомышленников из числа бывших протеже Ху Цзиньтао. Для того чтобы получить наконец полную свободу действий и воплотить свои взгляды на экономическое развитие Китая, Си нужно было обеспечить свое нахождение у власти и на следующее десятилетие.

Решению «проблемы третьего срока» посвящен следующий очерк. Но, забегая вперед, отметим, что пока проблема «замкнутого круга» китайского экономического чуда далека от своего решения[55]: новые драйверы развития взамен исчерпавших себя не найдены, поддержание внутреннего спроса вынуждает совершать неэффективные инвестиции, усиление партократического начала препятствует рыночному регулированию. Иногда может даже показаться, что китайское руководство попросту не знает, что делать дальше. Симптоматичной в этом плане стала беспрецедентная задержка с проведением 3-го пленума ЦК КПК 20-го созыва. Несмотря на то, что, согласно устоявшейся практике, его должны были провести на следующий год после съезда, в течение 2023 года он так и не состоялся.

Когда Си Цзиньпин был избран генсеком ЦК КПК на свой первый срок, мало кто мог предполагать, что он изменит «правила игры» и саму систему, благодаря которой вознесся на вершину власти. Более того, благодаря своему представительному внешнему виду, глубокому дикторскому голосу, яркой образной речи и не в последнюю очередь женитьбе на поп-звезде и обширному опыту зарубежных поездок, Си Цзиньпин воспринимался не столько как реальный вождь партии и государства, сколько как лицо того «коллективного руководства» — своеобразного «совета директоров» КНР, — которое и управляло страной на самом деле.

Время показало, что эти оценки не подтвердились. В предыдущих очерках уже говорилось о том, что обстоятельства прихода к власти и понимание серьезных вызовов, которые стояли перед страной, вынудили Си Цзиньпина прибегнуть к кардинальным мерам по перестройке доставшегося ему наследства. Возможно, тогда он не предполагал, что задержится у власти дольше ожидаемых двух сроков по пять лет. Вероятно, осознание наступило к концу первого пятилетнего срока, когда стало понятно, что, во-первых, система межфракционных сдержек и противовесов сковывает его, не дает воплотить в полной мере свои взгляды на устройство Китая, а во-вторых, ограничение времени пребывания на высших постах не позволит ему реализовать все задуманное. Уже во время подготовки к XIX съезду партии (2017 год) пришлось решать проблему будущего «третьего срока».

Как уже отмечалось, Дэн Сяопин, придя к власти в конце 1970-х годов, после эксцессов «культурной революции», сделал все возможное для того, чтобы не допустить в будущем ее повторения. Для этого, помимо прочего, нужно было, чтобы руководители не задерживались на своих постах до глубокой старости и не были вынуждены делить властные полномочия с соратниками.

Так, в 1982 году была создана специальная Центральная комиссия советников КПК, куда и были избраны «ветераны» — то есть кадры старше 70 лет. Комиссию возглавил сам Дэн Сяопин (78 лет на момент занятия этой должности), своими действиями показывавший пример ровесникам[56]. Новый орган имел совещательные функции и сохранял определенное внутриэлитное влияние в течение всех 1980-х годов, однако «ветераны» вынуждены были оставить руководящие должности в функциональных органах ЦК КПК, и их заняли более молодые (50–60 лет) управленцы.

Также в 1982 году на XII съезде КПК была принята «система ограничения срока службы» , согласно которой устанавливался пятилетний срок пребывания в руководящей должности с возможностью оставаться в ней два срока подряд. Примечательно, что в соответствии с этой системой после следующего, XIII съезда КПК Дэн Сяопин ушел в отставку с поста заведующего Центральной комиссией советников КПК, и его сменил 82-летний Чэнь Юнь . А в 1989 году после событий на площади Тяньаньмэнь 85-летний Дэн Сяопин покинул и пост председателя Центрального военного совета КПК [57], фактически передав власть своему ставленнику Цзян Цзэминю.

Считается, что Дэн Сяопин способствовал тому, чтобы Цзян Цзэминь — относительно молодой и равноудаленный от противоборствующих внутрипартийных фракций выходец из Шанхая — занял все три высших руководящих поста в партии, армии и государстве, чтобы его авторитет укрепился, и режим власти Коммунистической партии Китая, испытавший мощный стресс в ходе «тяньаньмэньских событий», устоял[58]. Так сложилась отсутствовавшая ранее практика, при которой фактический лидер Китая занимал одновременно высшие должности (достаточно сказать, что в 1983–1993 годах пост председателя КНР занимали малоизвестные деятели Ли Сяньнянь и Ян Шанкунь ).

Поскольку в действовавшей конституции существовало ограничение по числу сроков на должности председателя КНР, это привело к формированию четкой ротации высшего руководства. Отныне верховный лидер и его ближайшие соратники, составлявшие «поколение руководителей», приходили к власти на два срока по пять лет, после чего должны были уступить свои места преемникам — заранее выбранным и подготовленным. Причем если ограничения по числу сроков на высших государственных должностях (председатель КНР, премьер Госсовета и т. д.) регламентировались конституцией, то в партии и армии это было исключительно негласной традицией.

С правлением Цзян Цзэминя оказалась связана дальнейшая настройка негласных возрастных ограничений на высших руководящих постах. Как отмечают исследователи Р. Макгрегор и Д. Бланчетт, «правила формировались под влиянием краткосрочных задач»: так, в 1997 году Цзян Цзэминь вытеснил из Политбюро своего соперника Цяо Ши , объявив 70-летний возрастной лимит для занимающих высшие посты, а в 2002 году успешно прибег к тому же маневру, опустив возрастную планку для членов Политбюро до 68 лет и устранив тем самым еще одного своего соперника — Ли Жуйхуаня [59].

Несмотря на субъективные обстоятельства появления этого негласного правила, оно закрепилось и превратилось в своеобразную максиму «67 — да, 68 — нет» , которая играла ключевую роль в определении карьерных перспектив чиновников вплоть до середины правления Си Цзиньпина.

Чиновник мог получить новое назначение, если к моменту начала нового пятилетнего политического цикла ему не исполнилось 68 лет. С 2002 по 2017 годы это правило, несмотря на неформальный характер, не нарушалось.

Результатом стало такое положение: пик карьеры чиновника приходился на промежуток 60–65 лет. Если он к этому времени занимал «лишь» руководящую должность провинциального уровня, то, как правило, с нее уже отправлялся на пенсию. Если чиновник доходил до этой ступени в 45–50 лет, то он мог рассчитывать на перевод в Центр и последующую карьеру в центральных органах, как это произошло с Си Цзиньпином, который стал губернатором провинции Фуцзянь в 1999 году в возрасте 46 лет, а в Пекин переехал в 2007 году в возрасте 54 лет.

Как уже отмечалось, Си Цзиньпин фактически сам был главным бенефициаром этой стройной системы: он стал лидером Китая, несмотря на то, что его предшественник по состоянию здоровья и внутриэлитному влиянию вполне еще мог выполнять свои функции (Ху Цзиньтао было всего 70 лет). Однако в момент прихода к власти перед Си со всей серьезностью встали вызовы, связанные в том числе с инертностью управленческого аппарата и децентрализацией в рамках системы коллективного руководства. Все это сделало актуальным анализ плюсов и минусов существовавшей модели ротации кадров, которая — напомним — касалась не только высших постов, а всей системы власти и управления.

С одной стороны, система подчеркивала меритократический характер модели рекрутинга и продвижения руководящих кадров, стимулировала активность амбициозных молодых руководителей, препятствовала формированию в ведомствах и на местах так называемых «отдельных феодальных царств». С другой стороны, ограничение срока пребывания в должности и частые кадровые перестановки приводили к имитации деятельности вместо системного продвижения той или иной политики, к «перекладыванию ответственности» на преемников. Жесткие правила ротации руководящих кадров вели к тому, что часть опытных и вполне дееспособных чиновников покидала свои высокие посты слишком рано, уходя «в тень», но продолжая влиять на политический процесс через ставленников и патрон-клиентские связи. Все это негативно действовало на стабильность положения в КНР.

Си Цзиньпин как никто другой знал уязвимые места этой системы. Став заместителем председателя КНР в 2008 году, он за пять лет совершил сорок один (!) официальный зарубежный визит, встречаясь с главами других государств как будущий лидер Китая[60]. На его фоне Ху Цзиньтао выглядел как «хромая утка», lame duck, так на американском политическом сленге называют президентов, проигравших выборы и готовящихся покинуть Белый дом. Это было полезно для будущего преемника, но вредно для авторитета руководителя и принципа единоначалия.

Возглавив Китай, Си Цзиньпин уничтожил эту систему.

В 2007 году на XIX съезде КПК никто из молодых руководителей, которых можно было бы воспринимать как потенциальных преемников Си Цзиньпина, не был избран в число членов Постоянного комитета Политбюро. Более того, 54-летний Сунь Чжэнцай , которого наравне с Ху Чуньхуа рассматривали в качестве ядра возможного «шестого поколения руководителей», незадолго до съезда был снят со своей должности в Чунцине, исключен из партии, а вскоре и осужден на пожизненное заключение за коррупцию. Его ровесник Ху Чуньхуа сохранил место в Политбюро, но не более того.

Оставалась интрига — кто же будет назначен заместителем председателя КНР? Традиционно во время второго пятилетнего срока эту должность отдавали будущему сменщику. Но Си Цзиньпин прекратил подобные разговоры, когда в марте 2018 года заместителем председателя КНР стал 70-летний Ван Цишань. Формальных ограничений для того, чтобы дать Ван Цишаню этот пост, не было. Однако это назначение (формально — избрание депутатами ВСНП) ломало сразу две неформальные практики.

Во-первых, явственно нарушалось правило «67 — да, 68 — нет», создавался прецедент, которым в будущем мог бы воспользоваться и сам Си Цзиньпин. Во-вторых, ломалась схема подготовки будущего преемника. Учитывая, что в том же марте 2018 года из конституции КНР был убран пункт об ограничении по числу сроков на должности председателя КНР, становилось очевидно: Си Цзиньпин намерен остаться у власти и после завершения двух пятилетних циклов. Намерен разрубить «гордиев узел» проблемы «третьего срока».

Так и произошло осенью 2022–весной 2023 года, когда Си был сначала третий раз избран генеральным секретарем ЦК КПК, а затем в рекордный третий раз — председателем КНР[61]. Никакой особой интриги перед этими избраниями не было.

Понятно, что вся логика предшествующего пятилетнего цикла указывала: 69-летний Си Цзиньпин по итогам ХХ съезда КПК сохранит лидирующие позиции. Однако реальность превзошла ожидания. Политическое пространство вокруг «партийного ядра» оказалось так зачищено, что среди семи членов Постоянного комитета Политбюро не оказалось ни одного политика, который не был бы связан напрямую с Си Цзиньпином. «Вторым лицом» в партии и будущим главой правительства вместо Ли Кэцяна, вопреки традициям, стал никогда не работавший в центральных ведомствах, но лично преданный генсеку Ли Цян . А Ху Чуньхуа, которого в свое время прочили в преемники Си Цзиньпина, ранее бывший близким к оппонентам Си, не только не попал в Постоянный комитет, но и в обычный состав Политбюро не был избран.

Кроме того, в новой конфигурации власти сразу несколько руководителей перевалили за 68-летнюю отметку: помимо Си Цзиньпина, это был заместитель председателя Центрального военного совета Чжан Юся (72 года), начальник канцелярии Комиссии ЦК КПК по иностранным делам Ван И  (69 лет), заместитель председателя КНР Хань Чжэн (68 лет)[62] и вице-премьер Хэ Лифэн (68 лет).

В то же время в отношении многих влиятельных руководителей, которые не получили новых должностей как по итогам партийного съезда, так и в результате «двух сессий», правило «67 — да, 68 — нет», очевидно, продолжает действовать. Причем это касается и руководителей, которые долгое время причислялись к условной «оппозиции» (Ли Кэцян, Сунь Чуньлань , Ван Ян и др.), и известных соратников китайского лидера (бывший заместитель председателя КНР Ван Цишань, бывший вице-премьер Госсовета Лю Хэ).

Это означает, что Си Цзиньпин выбрал гибридную модель ротации руководящих кадров, согласно которой для большинства партийных функционеров наступление рубежа 60–70 лет означает уход на пенсию, однако в ряде случаев возможны исключения, что легитимирует и нахождение самого Си Цзиньпина у власти в «пенсионном возрасте».

Поменялась и негласная политическая практика, когда в начале пятилетнего цикла почти полностью обновлялся состав Госсовета КНР. В 2022–2023 годах имел место плавный, постепенный процесс: значительная часть министров сменилась заранее, до сессии ВСНП; при этом некоторые остались на своих должностях, хотя в силу возраста и других факторов, вероятно, будут сменены по ходу цикла.

Иными словами, Си Цзиньпин перестал быть заложником системы ротации «поколений руководителей», когда каждые пять или десять лет происходила масштабная реконфигурация всей властной верхушки. Сам же он может находиться у власти ровно столько, сколько позволит здоровье.

Началось второе десятилетие правления Си. В следующих частях разберем, с каким багажом достижений и проблем Китай подшел к этому времени.

Первое, с чего начал Си Цзиньпин в 2012 году, — это борьба с коррупцией. В Китае само понятие «коррупция» фубай  — это нечто большее, чем просто взяточничество или превышение должностных полномочий. Слово фу означает «гниение мяса, разложение», а бай  — «увядание, засыхание, упадок». С понятием фубай тесно связаны и идейное вырождение, и моральная нечистоплотность, и деградация веры, убеждений, патриотизма. Все это, как считали в Китае, является оборотной стороной тех успехов, которых достигла страна на пути рыночных преобразований.

Взяточничество, казнокрадство, кумовство, использование служебного положения для обогащения — это в Китае было всегда. Коррупция стала причиной упадка не одной правящей династии. Однако современный извод этого явления следует отсчитывать от экономических реформ 1980-х годов.

В этот период Китай вошел в значительной степени децентрализованным[63]. Пекин определял общее направление развития, но практически не контролировал действия властей на местах. Региональные чиновники близко к сердцу приняли лозунг Дэн Сяопина «Обогащайтесь!» [64] и на практике показывали верность курсу Пекина, образуя аффилированные с местными «народными правительствами» коммерческие компании.

Феномену чиновников-предпринимателей 1980-х посвящено множество исследований[65], общий вывод которых таков: на определенной стадии это способствовало формированию рыночной системы, хотя едва не привело к дроблению национальной экономики из-за «локального протекционизма», когда, защищая интересы собственных компаний, местные чиновники вводили ограничения на продажу продукции из других провинций. Быстрое обогащение чиновников-предпринимателей вызывало стремление подражать им у представителей политической элиты, еще не успевших «выйти в море» (так в Китае 1980-х называли начало собственной коммерческой деятельности), и… раздражение у тех, кто остался на обочине китайского экономического чуда.

Распространенный стереотип, что студенческие выступления на площади Тяньаньмэнь весной 1989-го были про «свободу и демократию», справедлив только отчасти. Такие лозунги тоже были, но на самом деле прежде всего студенты протестовали против социальной бесперспективности: против системы блата, кумовства, инфляции и безработицы. Ценой подавления выступлений и заморозки любых дискуссий о возможности политических реформ Коммунистическая партия Китая власть сохранила. А разговоры о недоверии к партии прекратились. Тем более, начиная с середины 1990-х годов, страна показывала экстраординарные темпы роста экономики. Пресловутый «общественный договор» между обществом и властью трансформировался в схему «власть обеспечивает повышение благосостояния, а население закрывает глаза на коррупцию».

Практика слияния интересов местного бизнеса и политических элит была почти узаконена, но постепенно она перестала отвечать интересам Центра, который к тому же уступал регионам большую часть собираемых налогов. В результате в 1994 году была проведена фискальная реформа, согласно которой большая часть налогов стала направляться в Центр, а ряд налогов (например, на местную продукцию, который платили в местный бюджет вне зависимости от прибыльности предприятий) и вовсе был отменен. Как следствие, у региональных властей исчезли стимулы содержать убыточные местные предприятия, те стали разоряться, а чиновники начали ориентироваться на взаимодействие с крупными компаниями, имеющими коммерческие интересы в том или ином регионе.

«Золотой жилой» оказалась работа с государственными строительными корпорациями. Местные правительства получали у госбанков займы и тратили их на инфраструктурные проекты, а подряды на них получали такие компании. Чиновники, выступавшие в этой схеме в качестве связующего звена, за свои услуги, как водится, брали «откат», и как раз к рубежу нулевых — десятых для них начались подлинно золотые времена: на фоне мирового финансового кризиса 2007–2008 годов Китай начал вкладываться в масштабное строительство инфраструктуры.

Глобальный кризис принципиально изменил формулу успеха китайской экономики: спрос на китайский экспорт на Западе падал, и, чтобы предотвратить замедление роста ВВП, о пагубном воздействии которого на социальную стабильность ученые говорили с 1990-х годов, Пекин перешел к инвестициям, щедро тратя миллионы юаней из кубышки, накопленной со времени фискальной реформы. Правительство снизило налоги на недвижимость и призвало банки давать ссуды. Посредством кредитов и прямых траншей власти начали вкладываться в железные дороги, шоссе, порты и строительство жилья. Строительный бум породил у чиновников грандиозные амбиции, помноженные на надежды урвать «свой интерес».

Самые выдающиеся истории связаны со строительством небоскребов и сети высокоскоростных железных дорог — о них подробнее будет сказано в соответствующих очерках.

К приходу к власти Си Цзиньпина коррупция, наравне с загрязнением окружающей среды и огромным внутренним долгом, считалась главной проблемой Китая. В 2021 году Центральный комитет КПК, подводя итог столетней истории партии, записал в свою резолюцию: «После начала проведения политики реформ и открытости были достигнуты огромные успехи <…>. В то же время возникли новые риски и вызовы, налицо глубинные противоречия и проблемы, которые не были решены в течение долгого времени. Одно время в управлении партией наблюдалась нестрогость, распущенность и слабость, что привело к распространению коррупции и других негативных явлений»[66].

Вот с этой «нестрогостью, распущенностью и слабостью» и принялся бороться Си Цзиньпин.

Безусловно, антикоррупционная риторика существовала и до Си Цзиньпина. И Дэн Сяопин, и другие руководители постоянно говорили о недопустимости «нарушений партийной дисциплины». Однако эти слова настолько явно расходились с делами, что на них никто не обращал внимания. До сих пор в Китае борьба с коррупцией сводилась к показательной порке некоего «козла отпущения» или использовалась как тяжелая артиллерия в борьбе партийных кланов. И сначала казалось, что Си Цзиньпин будет использовать антикоррупционную кампанию именно в этом качестве!

Однако довольно скоро выяснилось, что это не так. Собственно, «ноу-хау» Си Цзиньпина является тотальный характер предпринятой им кампании. Был провозглашен лозунг «Бить тигров и мух» , что следует понимать как заявку на искоренение коррупции на всех уровнях. Перед лицом затеянной Си «опричнины» все оказались равны: и высокопоставленные «тигры», и «мухи» с зарплатой 5 тысяч юаней.

Главной целью такого подхода было насаждение атмосферы тотального страха, искоренение ощущения, что «меня пронесет, ведь есть наверху надежные люди». Российские региональные чиновники по итогу работы с китайскими партнерами в 2013–2014 годах констатировали: какая-либо активность с китайской стороны практически прекратилась, все притаились, стараясь не привлекать к себе внимания. Таким был один из побочных эффектов антикоррупционной кампании.

Понятно, что всегда лучше убить двух зайцев, поэтому антикоррупционные чистки Си Цзиньпин, как и ожидалось, совместил с зачисткой политической элиты от своих конкурентов. Наиболее известными жертвами кампании стали такие деятели, как бывший начальник канцелярии ЦК КПК Лин Цзихуа , бывший заведующий Политико-юридической комиссией ЦК КПК Чжоу Юнкан , заместитель председателя Центрального военного совета и один из наиболее высокопоставленных китайских военных Сюй Цайхоу [67]и уже упоминавшийся Сунь Чжэнцай, которого прочили едва ли не на роль преемника Си. Покровители осужденных — бывшие руководители Китая Цзян Цзэминь и Ху Цзиньтао — напрямую от этих чисток не пострадали, но влияние их фракций было подорвано и к концу десятилетия растворилось полностью.

Другой особенностью предпринятой кампании явилась ее медийность. Раньше «честное имя партии» старались в негативном контексте употреблять пореже. Коррупционера снимали со всех постов, осуждали, и он навсегда пропадал из поля зрения публики. Сейчас ситуация поменялась. Поскольку цель кампании — вернуть доверие общества к власти, то и медийный охват — чем больше, тем лучше. Более того, журналисты стали копаться в очень грязном и очень дурно пахнущем белье. Раскрытые в СМИ подробности личной жизни бывшего шефа силовиков и китайской «нефтянки» Чжоу Юнкана, обладателя нескольких роскошных особняков и целого «гарема» из сотрудниц Центрального телевидения, — отличный сюжет для порнофильма[68].

Третья особенность кампании: ключевое значение в ее осуществлении принадлежит не прокуратуре, а партийному органу — Центральной комиссии по проверке дисциплины КПК[69]. Эта структура существовала и раньше, но именно при Си Цзиньпине она превратилась в силу, обладающую большим весом, чем спецслужбы. А ее руководитель Ван Цишань, считающийся куратором всей антикоррупционной кампании, в 2012–2017 годах фактически стал «человеком № 2» в Китае[70].

Еще одной характерной чертой кампании стал ее морализаторский характер. Борются не только с «откатами» и «распилами», но и с различными проявлениями «излишеств» и «разложения». Существенно сокращены представительские расходы и ограничено число заграничных поездок. По всей стране закрыли бордели (их крышевали коррумпированные силовики, а посещали коррумпированные чиновники). Начали интересоваться личной жизнью чиновников, содержание наложницы (необходимый атрибут успешного человека в Китае с незапамятных времен) стало восприниматься как проявление коррумпированности и моральной нечистоплотности, верный знак скорых разбирательств партийных комиссий по проверке дисциплины.

Алгоритм «низложения» следующий. Делом члена партии занимается одна из партийных комиссий по проверке дисциплины; в особо важных случаях — Центральная комиссия по проверке дисциплины КПК. По итогам разбирательства руководителя «уличают» в растратах, аморальном поведении и пресловутом «нарушении партийной дисциплины» (очень гибкая формулировка, под которую можно подогнать что угодно). Результатом может быть выговор, понижение в должности или исключение из партии и снятие с занимаемых постов. Далее за коррупционера берется народная или военная прокуратура: ему предъявляют обвинения, производят арест, начинается подготовка к суду. Она может быть довольно долгой (например, Бо Силая лишили всех постов в марте 2012-го, а осудили только в сентябре 2013 года).

Если чиновник не является членом партии, то процесс в его отношении обходится, естественно, без партийной прелюдии. Самые популярные обвинения: растрата, злоупотребление служебным положением, получение взятки, раскрытие партийных и государственных секретов. По китайским законам, если сумма незаконного дохода составляет более 100 тысяч юаней (около 1 млн рублей), за это предусматривается от десяти лет до пожизненного заключения с конфискацией имущества. При наличии отягчающих обстоятельств приговором может стать смертная казнь.

И вот тут начинается самое интересное. Согласно китайскому законодательству, смертная казнь может осуществляться немедленно, а может быть отсрочена на срок до двух лет. Как правило, по экономическим статьям дается отсрочка. Если преступник за это время не совершил никаких «умышленных преступлений» и вообще вел себя примерно, смертная казнь может быть заменена на пожизненное заключение.

Так, ни один из высокопоставленных «тигров», осужденных в рамках антикоррупционной кампании Си Цзиньпина, поставлен к стенке не был. Более того, самые резонансные «жертвы кампании», члены «Новой банды четырех» Чжоу Юнкан и Бо Силай, получили только пожизненное без каких-либо намеков на расстрел. В среднем же коррупционеров «сажают» на 12–16 лет. Таким образом, стереотип «в Китае провинившихся чиновников чуть что — ставят к стенке» — на самом деле не более чем стереотип.

И все же кампания возымела действие — причем по всем направлениям, которые были обозначены выше. Во многом благодаря ей Си Цзиньпин к концу десятилетия смог окончательно консолидировать власть и получил возможность проводить в жизнь свои взгляды на развитие Китая без оглядки на прежние межфракционные договоренности. Медийный характер кампании вернул партии доверие общества. Чиновники отказались от наиболее одиозных атрибутов своего статуса, раздражавших простых людей: расточительных банкетов, мотоциклетных кортежей, длительных и затратных командировок и так далее.

Обширная инфраструктура «индустрии греха» (подпольные казино, бордели, продажа наркотиков в клубах) практически исчезла из китайской повседневности. Безусловно, человеческие грехи никуда не делись, и по-прежнему существуют и закрытые вечеринки, которые посещают ответственные сотрудники, и особняки, которые покупают своим молодым любовницам высокопоставленные бонзы, но все это запрятано глубоко в тень. Как минимум, показное богатство коррупционеров сейчас не так режет глаза простому человеку, как это было, например, в 2012 году, когда 23-летний сын Лин Цзихуа, руководителя партийной канцелярии с официальной зарплатой менее 20 тысяч долларов в год, разбился на «Феррари» стоимостью 1 миллион долларов, находясь в машине в компании двух обнаженных девушек и пары дорожек кокаина[71].

Масштабы кампании впечатляют: посчитано, что к 2023 году разбирательства коснулись 2,3 млн чиновников или служащих госкомпаний[72]. Не было ни одного ведомства или региона, которые не были бы охвачены чистками. При этом наиболее заметные результаты достигнуты в первую пятилетку правления Си, а уже при следующем заведующем ЦКПД Чжао Лэцзи кампания не имела такого размаха и медийности.

Впрочем, борьба с коррупцией продолжается. В последние годы она в большей степени касалась руководства государственных корпораций, но в 2023 году вновь вернулась в область большой политики. Уже после начала третьего срока Си Цзиньпина по обвинению в коррупции были сняты со своих должностей высокопоставленные руководители: министр иностранных дел Цинь Ган и министр обороны Ли Шанфу . И хотя на момент написания этой книги их окончательная судьба неизвестна, очевидно одно — сколько у власти будет Си Цзиньпин, столько будет продолжаться и перманентная борьба по очистке партии и государства от «гниения и разложения». Можно сказать, это его фирменный стиль.

Второй проблемой, за которую пришлось крепко взяться Си Цзиньпину, стало плачевное состояние окружающей среды, которая, казалось, была принесена в жертву обогащению и экономическому росту. И хотя успехи последнего десятилетия в области экологии несомненны, на ключевой вопрос ответ пока не дан. И вопрос этот: «Сможет ли Китай сочетать экологию и потребление?»

Ставка на экономический рост всегда оборачивается повышенной нагрузкой на среду обитания. В годы экономических реформ в Китае эта истина подтвердилась самым драматичным образом. Цитируя Эвана Озноса: «Если власти сталкивались с выбором между ростом и окружающей средой, побеждал рост; между социальной защитой и ростом — также побеждал рост. Загрязнение губило землю, застройщики сносили целые районы. Общественное недовольство росло, но партия сдерживала его силой, а также за счет роста благосостояния»[73].

При этом неправильно было бы думать, что смог и загаженные водоемы — примета тех лет, когда Си Цзиньпин пришел к власти. Еще в дневниках советского стажера Юрия Чудодеева от 1985 года мы читаем: «Я видел, как загрязнена река Янцзы. Если так дальше будет продолжаться, Китай ждет катастрофа»[74].

Ощущение надвигающейся катастрофы, как мы понимаем, растянулось на десятилетия. И, вероятно, продлится еще не один год. Каждое новое поколение, восприняв в качестве стандарта то состояние окружающей среды, которое существовало в момент его взросления, вряд ли задумывается о том, что и оно, в свою очередь, является результатом серьезного и подчас критического антропогенного воздействия. Например, если обратиться к классическим источникам, о проблемах вырубки лесов и снижения плодородия почвы писали еще современники Конфуция.

Ничего удивительного в этом нет — китайцы живут на одной и той же территории несколько тысячелетий, и все это время они не слишком заботились о том, в каком состоянии оставят ее потомкам. Экологическому сознанию вообще сложно было появиться в Китае, учитывая ту жесточайшую конкуренцию, с которой сталкиваются китайцы в условиях перенаселенности. Если не ты срубишь последнее дерево, это сделает твой сосед: в голодную годину он выживет, а ты умрешь.

Последний катастрофический голод в Китае наблюдался всего лишь шестьдесят лет назад. Еще в 1980-е годы большинство населения питалось и одевалось достаточно скудно. На этом фоне призывы ограничивать себя, свою предпринимательскую деятельность и потребление ради сохранения окружающей среды попросту не встретили бы понимания. В новом тысячелетии ситуация начала меняться.

В 2000-е годы тогдашнее руководство Китая во главе с Ху Цзиньтао фактически признало, что феноменальные темпы экономического роста были достигнуты ценой деградации окружающей среды. В идеологический оборот были введены такие концепции, как «научное развитие» и «гармоничное общество» , утверждающие, что устойчивость развития на основе сбалансированного сосуществования человека и природы должна стать неотъемлемой частью «социализма с китайской спецификой». Слова, впрочем, по большей части так и остались словами, а с приходом нового руководства появились новые лозунги.

Уже при Си Цзиньпине в 2012 году государственной пропагандой была запущена другая идеологема: «экологическая цивилизация» . Концептуальная рамка была дополнена десятком различных законов и деклараций, формулирующих требования к построению «зеленой экономики» . Таким образом, утверждать, что в Китае власти не озабочены проблемами экологии, нельзя. Озабочены, знают, понимают и все, что могут, делают.

И результаты есть. В отдельных сферах — например, в альтернативной энергетике — весьма достойные. Кроме того, как утверждают пекинцы, если раньше по пальцам можно было пересчитать количество дней в году без удушающего смога, то сейчас наоборот — легче пересчитать количество дней, когда без маски невозможно выйти на улицу. Все остальное время качество воздуха вполне приемлемо, и даже видно солнце.

Но то столица. Здесь живет руководство страны, расположены зарубежные дипломатические и торговые представительства, проводятся крупные международные мероприятия. Хуже всего с экологией дела обстоят в маленьких промышленных городках, где расположено так называемое «грязное производство» (текстиль, выделка кожи и меха, производство полимеров и пластмасс, аккумуляторных батареек для бытовой техники, металлургия).

В филиалы экологического ада на земле они стали превращаться в эпоху «дикого капитализма с китайской спецификой», когда жажда наживы заставляла по максимуму эксплуатировать имеющиеся ресурсы, не считаясь с трудовым и экологическим законодательством. Здесь ситуация принципиально не изменилась. Правильные экологические решения, принимаемые наверху, с завидной регулярностью проваливаются, когда они попадают на места. Хозяева бизнеса давно перебрались в более благополучные районы, модернизировать производство чаще всего невыгодно — особенно если и так все работает. Соблюдение норм экологии на таких предприятиях означало бы крупные убытки для бизнесменов, а для населения — потерю средств к существованию.

Примерно так же рассуждают местные чиновники. Да, можно выполнять все бесчисленные распоряжения и директивы центра. Но кто тогда будет выполнять плановые показатели? И кого тогда отправят на повышение, когда будут подводить итоги непродолжительного (3–4 года) руководства на той или иной должности?

Хорошо известен пример одной угольной шахты вблизи города Линьфэнь в провинции Шаньси  — одного из самых загрязненных городов мира по версиям различных рейтингов. В 2012 году в ходе очередной кампании по построению «экологической цивилизации» центральное правительство постановило закрыть многие шахты, не соблюдавшие даже примитивные нормы экологии. Однако после первого визита проверяющих оказалось, что шахты продолжают работать. Комиссия потребовала закрыть производства немедленно, и в присутствии чиновников на дверь одной из шахт был повешен амбарный замок. Шахта была вычеркнута из реестра работающих предприятий, и пекинские чиновники отбыли обратно — отчитываться о снижении числа загрязняющих производств. Когда через некоторое время контролеры вернулись, они обнаружили, что снятая с учета шахта продолжает работать как ни в чем не бывало. Как и «закрытая» таким же образом соседняя электростанция, на которую поставляют добытый на шахте уголь[75].

Добыча угля и угольная энергогенерация к середине 2010-х годов превратились в главный объект критики идеологов перехода к «экологической цивилизации». Между тем, определенные точечные достижения в сфере развития альтернативной энергетики и отказа от «грязного производства», вкупе с «эффектом голубого неба» над Пекином после двух десятилетий постоянного смога вызвали некоторое «головокружение от успехов», и в столице начали требовать более решительного сокращения угольного производства. Теперь уже власти на местах, запуганные жесткой антикоррупционной кампанией Си Цзиньпина, не смели перечить, и разнарядки по сокращению добычи угля более-менее начали выполняться.

Этому способствовало и падение общемировых цен на уголь, наблюдающееся с 2015 года, из-за его перепроизводства и падения спроса. В результате с 2015 года добыча угля сокращалась на 8–10 % в год. А его доля в производстве электроэнергии сократилась к 2021 году до 55 %, тогда как еще в 2010 году составляла 80 %[76].

Таким образом, добычу угля в самом Китае последовательно сокращали, однако потребление энергии, наоборот, только росло. Возникло противоречие, которое так некстати ударило по китайской экономике в юбилейном 2021 году — году столетия правящей Коммунистической партии Китая.

На Международном климатическом саммите в апреле 2021 года Си Цзиньпин поддержал почин ведущих мировых держав — достичь к середине века углеродной нейтральности, причем обещал сделать это в сжатые сроки: от пика выброса парниковых газов, который ожидается в 2030 году, к нейтральности в 2060 году[77]. (К примеру, США планируют выйти на углеродную нейтральность только к 2050 году, хотя системная работа по сокращению выброса парниковых газов началась уже давно).

Выполняя указания своего амбициозного руководства, Государственный комитет по развитию и реформам КНР принял новую жесткую «дорожную карту» по сокращению выбросов углекислого газа, после чего по угольной отрасли прошла новая волна закрытия шахт. Однако к тому моменту конъюнктура цен на уголь существенно поменялась по сравнению с 2015–2020 годами, когда Китай последовательно сокращал его добычу.

С начала 2021 года на фоне восстановления мировой экономики после пандемийных локдаунов резко вырос спрос на энергоносители, включая уголь, и к сентябрю цена на него поднялась до рекордных значений (до 250 долларов за тонну). Этому способствовал «газовый кризис» в Европе, когда из-за высоких цен на газ энергогенерация была вынуждена переключиться на уголь, запасы которого также очень быстро подошли к концу. Некстати пришелся и сезон дождей в Индонезии, из-за чего в стране, занимающей третье место в мире по добыче угля (после Китая и Индии), затопило шахты, появились проблемы с доставкой продукции баржами по разлившимся рекам и, как следствие, до китайских портов на южном и восточном побережье, которые находятся вдалеке от основных районов производства угля в КНР.

В общем, цена на уголь в Китае вслед за общемировыми котировками выросла, а доходы электростанций, формирующиеся по государственным тарифам, остались на прежнем уровне, и они не смогли в нужных объемах закупать уголь для производства энергии. Руководство ряда регионов к концу августа получило предписания о необходимости сократить энергопотребление, так как уровень производства в предыдущие месяцы превысил рекомендованную макроэкономическими ведомствами планку. Электростанции в таких провинциях просто прекратили работу, а возобновить ее не смогли из-за дефицита угля.

Уже в сентябре энергии стало не хватать настолько, что во многих городах ввели веерные отключения света, а работающие в энергоемких сферах предприятия остановились. Отрезвление наступило быстро. Уже осенью 2021 года были предприняты решительные меры, направленные на восстановление угольного производства, но по более продвинутым технологическим стандартам. Энергетикам также разрешили самостоятельно определять цены на свою продукцию, а не отдавать ее по фиксированным тарифам.

К концу года китайское руководство справилось с неожиданным энергетическим кризисом, но ценой отказа от обвальной декарбонизации. Уже в 2022 году процент угля в китайской энергогенерации вновь достиг уровня 61 %[78]. Движение к «экологической цивилизации» натолкнулось на банальную нехватку доступной энергии.

Призыв властей к «экологической цивилизации» противоречит другому призыву — наращивать внутреннее потребление. Как уже говорилось, Китай давно хочет слезть с «экспортной иглы», когда доходы национальной экономики зависят от поставок и продажи китайских товаров на внешние рынки. Для этого Китай необходимо превратить в более-менее замкнутую экономическую систему, где большая часть производимых могучей китайской экономикой товаров в самом Китае и будет потребляться. (Как, собственно говоря, и было большую часть истории человечества.) А для этого некогда бережливых и рачительных китайцев необходимо заставить потреблять, потреблять, потреблять.

В борьбе за это все средства хороши. И электронная коммерция, и анализ больших данных, и искусственный интеллект, и постоянные распродажи, и «день холостяка», и «черная пятница», и длинные выходные, о которых подробнее можно будет прочитать в очерках ниже.

Британка Фуксия Данлоп так описывала обычный китайский званый ужин середины нулевых: «Никто из присутствующих не испытывал сильного чувства голода, но ужин оплачивала какая-то фирма, а в Китае не принято накрывать столы скромно. Мой друг заказал роскошных алых креветок со сложным гарниром; целую рыбу, приготовленную на пару; крабов, тушенных с чили и чесноком; свиную ногу; огромное количество блюд из курятины, утятины и говядины; дорогие дикие грибы; супы и пельмени. Все это выглядело вульгарным, блюда были кричаще показными — и на вид, и на вкус; явно не обошлось без пищевых красителей, бульонных кубиков и глутамата натрия. Мы вертели в руках палочки, поклевывая немного того, немного другого. Я не заметила, чтобы кто-нибудь за столом ел в полном понимании этого слова. Большей части блюд через несколько часов предстояло отправиться на корм свиньям»[79].

С началом антикоррупционной кампании Си Цзиньпина привычке много и напоказ потреблять, казалось, был нанесен удар, но, похоже, пришелся он лишь по официальным мероприятиям с участием чиновников. В Китае по-прежнему принято заказывать намного больше, чем сможешь съесть. Дарить бесполезные безделушки во множестве красивых коробочек и пакетиков. Менять старый работающий телефон на новый, только потому что ты можешь себе это позволить. Когда в магазине я спросил у продавца, будет ли новенький Huawei работать три года, продавец, казалось, просто не понял моего вопроса — зачем ему работать три года, если через год можно будет купить новую модель, с еще более совершенной селфи-камерой и функцией дополненной реальности?

Государство не одобряет расточительства, но в основном из-за коррупционной составляющей. О том, что оборотная сторона «тотального потребления» — это истощение ресурсов и загрязнение окружающей среды, думают значительно меньше. Не только тяжелая, но и самая что ни на есть легкая промышленность «мастерской мира» (производство материалов для обуви, одежды, сумок) — это очень и очень грязная индустрия. И если в западном мире в моду постепенно входит умеренность, то в Китае, где потребление — важная политическая задача, это пока далеко не так. Поэтому и все призывы к «экологической цивилизации», сопровождаемые стимулированием внутреннего рынка, выглядят не очень убедительно. И вряд ли стоит от них ждать быстрого результата. Пока результатом является то, что остановлено падение Китая в экологическую пропасть. Но надолго ли?

Третья ключевая задача, за которую взялся Си Цзиньпин после прихода к власти, — самая сложная. Это преодоление постоянно расширявшегося в последние десятилетия разрыва между богатеющими и всеми остальными. И хотя результаты здесь пока наименее очевидны, возможно, в будущем именно это направление политики Си будет признано его главным вкладом в развитие Китая.

Классическая китайская цивилизация не была царством социальной справедливости и всеобщего равенства. Имущественное расслоение имело место на всех этапах ее развития, причем периоды кризисов, как правило, были связаны с усилением зажиточных семей — так называемых «великих домов» (совсем как во вселенной «Дюны» Фрэнка Герберта).

«Великие дома» богатели и приобретали слишком большое влияние, однако стремились платить в казну налоги не пропорционально своему богатству, а меньше, что подрывало налоговую базу империи, становилось причиной коррупции и центробежных процессов на окраинах.

В противовес идеалом для идеологов китайской государственности всегда было гомогенное общество множества одинаково богатых (или одинаково бедных) и относительно бесправных земледельцев, которые платили бы в имперский бюджет одинаковый налог и поставляли в армию рядовых воинов.

Подобная концепция, как считается, была воплощена в древности в системе «колодезных полей» , при которой вся земля была поделена на равные наделы, облагаемые равными налогами. Посмотрите на иероглиф цзин 井 («колодец») или представьте поле для игры в крестики-нолики, в котором все клеточки по краям — это наделы отдельных домохозяйств, а клеточка в центре — «государственное поле», которое обрабатывается сообща всей крестьянской общиной. Вот таков идеал китайского социального порядка, позволяющий достичь «всеобщего благоденствия» гунтун фуюй . Именно к нему призывали в древности реформаторы, озабоченные ослаблением китайского государства и рисками краха очередной правящей династии.

Современные историки считают «колодезные поля» мифологемой, а многочисленные апелляции к их «возрождению» — не более чем средством политической борьбы[80]. Впрочем, периодически сильные правители, попадавшие на «драконий трон», максимально приближались к тому, чтобы сделать сказку былью, безотносительно того, чем они руководствовались — идеалистичными представлениями или политическим прагматизмом.

Хорошо известен сюжет, связанный с первым императором Китая Цинь Шихуаном , который боролся с торговцами и тем, что сейчас назвали бы «креативным классом», опираясь на земледельцев, вся жизнь которых была бы подчинена государственным задачам и регламентирована до мелочей. «Идеальное тоталитарное государство», созданное Цинь Шихуаном, развалилось сразу же после его смерти, однако пример оказался заразителен.

Последняя к данному моменту попытка повернуть Китай к классической схеме Цинь Шихуана «сильное государство — слабый народ» [81] была предпринята Мао Цзэдуном в 1950–1960-е годы. Сложно отрицать, что во времена его социально-экономических экспериментов Китай почти достиг искомого состояния равенства — все были одинаково бедны и одинаково бесправны — однако к моменту смерти председателя Мао в 1976 году Китай оказался на грани гуманитарной катастрофы и далее уже просто физически не мог строить «великое благоденствие» в столь радикально эгалитарном прочтении.

Поэтому инициированные его преемниками социально-экономические реформы отталкивались от противного. Вдохновляясь идеями российского «нэпа», Дэн Сяопин «легализовал» идею того, что в «начальной стадии развития социализма» возможно социальное неравенство: «Достигать зажиточности за счет честного труда законно. Разрешить части людей и районов переходить к зажиточной жизни раньше других — новое средство»[82].

Сейчас можно констатировать: именно этот завет Дэн Сяопина был воплощен наиболее полно и последовательно. «Архитектор реформ» действительно никогда не обещал, что богатым и процветающим станет сразу весь Китай, — однако масштаб расслоения в Китае, как на уровне отдельных домохозяйств, так и на уровне целых макрорегионов, поражает.

Индекс Джини, который отражает уровень неравенства в стране, по разным оценкам достигает в Китае отметок от 40 до 60 пунктов (нуль в этой системе координат означает полное равенство, а сто — полное неравенство). Для сравнения: в 1980 году, на заре китайских реформ, индекс Джини в КНР составлял 30[83], в России он даже после перестройки и приватизации составляет не более 40[84], а показатели современного Китая сравнимы с такими странами, как Бразилия и Мексика, а также Руанда и Камбоджа. Причем, как утверждают некоторые исследователи, в середине правления Ху Цзиньтао он доходил до 73[85].

И вновь процитируем Эвана Озноса, задокументировавшего настроения в обществе в это время: «Чем дольше я жил в Китае, тем сильнее мне казалось, что люди воспринимают экономический бум как поезд с ограниченным количеством мест. Для тех, кто вовремя занял кресло (потому что явился первым, или происходит из подходящей семьи, или дал взятку), прогресс оказался невообразимым. Все остальные были вправе гнаться за поездом так далеко и так быстро, как их несли ноги, но, тем не менее, могли видеть лишь его хвост вдалеке»[86].

Весной 2021 года в преддверии столетия Коммунистической партии в Пекине объявили о полном преодолении бедности во всех административно-территориальных единицах страны (при этом под бедностью в Китае подразумевается доход менее 2 долларов в день; все, что выше, — уже не «бедность»). При этом на 25 % китайцев, имеющих самые низкие доходы, приходится лишь 2 % национального богатства. Сравните это с 10 % богатейших китайцев, имеющими 42 % доходов в стране[87], и вы поймете, что Китай — это, как говорилось советской пропагандой, «страна контрастов».

Преодоление этих контрастов, а также выправление несбалансированности развития, доставшейся Си Цзиньпину в наследство от предшественников, ближе к концу второго срока стало центральным пунктом политической повестки.

Наиболее решительные меры были предприняты в 2021 году. Подводя в конце года его итоги, я в своих записях назвал его «Годом великого перелома». Столь решительная формулировка появилась в ответ на целый ряд сигналов и признаков, буквально кричавших: «Это действительно начало новой эпохи».

Усиление государства на фоне борьбы с пандемией коронавируса и одновременное сужение финансовых возможностей ввиду мирового экономического кризиса, во многом вызванного все той же пандемией, позволили Коммунистической партии Китая открыть самый настоящий «огонь по офисам»[88], предпринять кампанию по установлению полного контроля над частным капиталом.

17 августа 2021 года состоялось заседание Комиссии ЦК КПК по финансово-экономическим вопросам, в ходе которого Си Цзиньпин подчеркнул, что «всеобщее благоденствие — ключевое требование социализма и важная черта модернизации по китайскому пути»[89]. По итогам того же заседания было указано, что «необходимо разумно регулировать непомерные доходы и побуждать лица и компании с высокими доходами возвращать больше обществу».

Уже упомянутое выше словосочетание гунтун фуюй (на русский язык можно перевести не только как «всеобщее благоденствие», но и как «всеобщее процветание») стало одним из главных слов года в устах председателя Си. А в октябре на страницах главного теоретического журнала Коммунистической партии Китая «Цюши» появилась статья под заголовком «Твердо стремиться ко всеобщему благоденствию»[90] — подборка цитат Си Цзиньпина на все том же августовском совещании.

Этой статье предшествовал другой, не менее характерный текст, ставший предвестником начала в Китае новой широкомасштабной политической кампании. 29 августа в китайских соцсетях появился пост анонимного блогера, пишущего под псевдонимом Ли Гуанмань , где автор декларировал, что «перемены чувствуются в воздухе». «Изменения смоют всю пыль, рынок больше не будет раем для капиталистов, которые могут обогатиться за одну ночь, сцена перестанет быть раем для женоподобных звезд, а пресса — местом для поклонения западной культуре»[91]. Целью изменений, по мнению неназванного автора, является построение общества «всеобщего благоденствия» — совсем как в трактатах древних философов и речи Си Цзиньпина.

Аналогии с «культурной революцией», в ходе которой миллионы ныне живущих китайцев, включая молодого Си Цзиньпина, оказались высланы из городов в деревни для «трудового перевоспитания», в Китае по-прежнему находятся под негласным запретом. Однако риторика и стилистика поста Ли Гуанманя, который подозрительно широко распространился по государственным СМИ, не могут не вызывать ассоциаций со временами Мао.

Не будем пересказывать все вехи «крестового похода государства на частный капитал», которые в 2019–2020 годах начались с наезда властей на одну из крупнейших и популярнейших китайских корпораций «Алибаба» . Заметим лишь, что под ударом оказались частные компании, массово нарушавшие антимонопольное законодательство и обраставшие «плохими долгами». Все они, естественно, далеко не агнцы.

Приведем в пример хотя бы крупнейшую девелоперскую корпорацию «Хэнда» (Evergrande), вся бизнес-стратегия которой строилась на получении огромных кредитов в государственных банках — зачастую не без коррупционной составляющей — и демпинге цен, в результате чего она оказалась самым закредитованным застройщиком в мире, которого без государственной поддержки ждет неминуемый дефолт[92].

Под угрозой «раскулачивания» китайские миллиардеры стали судорожно тратиться на благотворительность. Только к началу осени семь самых богатых людей Китая пожертвовали более 5 млрд долларов, это на 20 % больше, чем за весь предыдущий год[93]. Одна только крупнейшая китайская IT-компания «Тенсент» обещала, что потратит на социальные программы 15 млрд долларов[94]. Параллельно власти фактически запретили частное репетиторство, строительство небоскребов и вычурных зданий, резко ужесточили регулирование так называемых «шеринговых компаний», ограничили доступ детей к онлайн-играм, провозгласили намерение разобраться с имиджем и поведением звезд шоу-бизнеса и даже ввели потолок зарплат в профессиональном футболе, чем вызвали массовое бегство из страны высокооплачиваемых легионеров.

Казалось бы, при чем здесь социальное равенство? Однако в том-то и дело, что мы видим не разовую символическую акцию, в большей степени направленную на имитацию деятельности, чем достижение реального результата, а комплексную системную кампанию руководства страны, ориентированную на коренное переформатирование китайского общества. По задумке руководства, общество должно стать еще более управляемым, лояльным, патриотически настроенным и чуждым влиянию заграницы. И корпорации, озабоченные, прежде всего, извлечением прибыли, в том числе из пороков и слабостей обывателей, в данном случае — не только помеха, но и прямой конкурент влиянию партии-государства. Следовательно, как и в древности, залог выживания империи — борьба с «великими домами» и приведение общества к системе «колодезных полей», в которой все будут одинаково бедны или богаты и при этом бесправны перед лицом сильного государства.

Неудачи, которые постигли китайскую экономику по мере затягивания антиковидных ограничений в 2022 году и постковидного восстановления в 2023 году, к началу третьего срока Си Цзиньпина заставили власти пойти на тактические уступки корпорациям. Новый премьер Госсовета КНР Ли Цян, выступая на пресс-конференции после своего избрания, подчеркнул: «Мы намерены активно создавать международную деловую среду, ориентированную на рынок, основанную на законодательстве, равном и справедливом отношении ко всем типам предприятий. <…> Китай обладает большим рыночным спросом, существует много новых направлений для работы и огромные возможности. Частная экономика должна быть перспективной»[95].

Сигнал, который был подан новым куратором всего экономического развития в стране, истолковали так: «Государство обещает пока не кошмарить частный капитал, как это было в 2021 году». В Пекине озабочены перспективами нового глобального экономического кризиса и понимают, что пока в Китае не смогли придумать ничего работающего лучше, чем загнанная в жесткие рамки госрегулирования, но все же рыночная экономика с активным частным капиталом. Правда, пристальное внимание государства к частным компаниям никуда не денется, и во главе угла будет находиться именно социальный компонент деятельности бизнеса.

Примечательно, что свое выступление на пресс-конференции Ли Цян начал с таких слов: «Прежде всего, мы должны твердо придерживаться концепции развития, в которой народ занимает центральное место. Ведь цель работы партии и правительства состоит в том, чтобы приносить пользу народу. Мы всегда будем помнить, что первым в словосочетании „народное правительство“ стоит слово „народное“, и будем должным образом решать каждый вопрос, связанный с благосостоянием людей»[96].

От того, насколько эффективно получится у Си Цзиньпина и Ли Цяна выстроить взаимосвязь экономического роста и сбалансированного социального развития, зависит, каким войдет в историю правление Си: заточенным исключительно на «закручивание гаек» или ознаменованным достижением «всеобщего благоденствия».

Еще две плоскости, в которых в минувшее десятилетие происходили важные, заметные невооруженным глазом перемены, связаны с долгосрочными процессами. Оба они касаются населения: это депопуляция и демография.

Возможно, с точки зрения историков будущего, главным событием первой четверти XXI века в Китае станут не события в области внешней или внутренней политики, а тот факт, что впервые за несколько тысячелетий великая земледельческая цивилизация перестала быть деревенской и превратилась в преимущественно городскую.

Накануне прихода к власти Си Цзиньпина, в 2011 году, согласно данным китайской статистики, городское население превысило сельское. Однако важно и то, что меняется и деревня. В период правления Си в развитие сельской инфраструктуры вкладывали миллиарды юаней, селяне массово отходили от крестьянского труда и становились носителями новых стандартов поведения и потребления. Это коренной процесс, в котором руководство Китая увидело ключ к выходу из «ловушки средних доходов» и надежду на будущее развитие страны.

Как уже было отмечено в предыдущем очерке, во все времена в основе успехов китайского государства лежали налоговые поступления из села, от обычных крестьян. Когда земля была поделена более-менее поровну и каждая крестьянская семья могла платить небольшой, но стабильный налог, китайская империя процветала. В такие годы казны хватало не только на то, чтобы содержать огромную армию чиновников, но и на то, чтобы строить каналы, плотины, дороги.

Как только естественный процесс приводил к тому, что слабые хозяйства разорялись, а сильные богатели еще больше, на селе возникала сила, способная поспорить влиянием с местными представителями государства. Как минимум, договориться с ними. Тогда налоговые поступления из регионов оскудевали, а следом за этим начинала расти коррупция, делавшая «великие дома» еще сильнее. Пограничные армии, не получая жалования из столицы, выходили из-под контроля. Ирригационные сооружения разрушались, речные долины страдали от наводнений. А крестьяне, беззащитные перед лицом богатых соседей, продажных чиновников и просто «лихих людей», уходили в леса и горы, пополняя разбойничьи шайки, которые при желании можно называть повстанческими армиями.

Так начинались крестьянские войны, масштабы которых даже смешно сравнивать с локальными конфликтами на западной периферии Евразии типа Столетней войны или крестовых походов. Последняя из таких войн в конечном итоге привела к власти крестьянских повстанцев, известных как Коммунистическая партия Китая. Парадокс, но именно КПК, долгое время крепко державшаяся за свое крестьянское происхождение, начала бороться за то, чтобы Китай из сельской страны поскорее превратился в городскую.

Естественным образом пока лучше всего развиваются мегалополисы типа пекинской агломерации Цзин-Цзинь-Цзи [97]. Государство видит в них центры передовой науки и места сосредоточения капитала. Если ехать на поезде из Шанхая в Нанкин или из Шэньчжэня на север вдоль дельты реки Чжуцзян , не покидает ощущение, что ты все время находишься в одном большом городе. Один городской район сменяется другим, фабричные поселки следуют друг за другом.

Гигантские муравейники, в которые со всего Китая стекаются в поисках работы бывшие крестьяне — нунминьгун , становятся еще и головной болью властей. Социальная инфраструктура не успевает переварить такой приток трудовых мигрантов, поэтому те вынуждены уходить в нелегальную сферу и работать в ужасных условиях без какой-либо социальной защиты. Альтернативы для них попросту не существует. Дома работы нет, выехать в заветные для китайских мигрантов страны типа Канады или Австралии бедному деревенскому жителю по разным причинам практически невозможно. Наконец, выезжать для работы в соседние страны Юго-Восточной Азии или постсоветского пространства чаще всего нет никакого смысла. Зарплаты здесь ниже, чем в Китае, так что даже ту сумму, которую придется заплатить посредникам для оформления на работу, отбить получится не сразу.

Урбанизация в глазах китайских специалистов означает экономическое развитие. Однако сейчас, столкнувшись с целым рядом побочных эффектов «экономического чуда» предыдущих десятилетий, Китай ведет охоту за двумя зайцами: в Пекине хотят не только обеспечить рост экономики, но и по возможности выровнять гигантские диспропорции уровней развития различных регионов. Так что подлинной целью китайского руководства является урбанизация в масштабах всей страны, нацеленная на подъем не только мегаполисов, но и малых городов, — так называемая «урбанизация нового типа» , объявленная в 2014 году.

За три десятилетия экономических реформ доля горожан в структуре населения Китая удвоилась, достигнув 55 %[98], однако не стоит забывать, что примерно за такой же срок количество горожан в пореформенных Южной Корее и Тайване увеличилось еще больше. Такими же темпами, как в Китае, количество горожан увеличивается в Индонезии и Таиланде. В самом же Китае вопрос перехода в городской статус зачастую решается чисто административными методами. Например, целые уезды со всеми входящими в их состав волостями и поселками переименовываются в районы городского подчинения шисяцюй , становясь, тем самым, частью городской территории.

Такие «города» могут занимать территорию целой небольшой провинции (например, «самый большой мегаполис мира» с населением 31 млн человек Чунцин имеет площадь такой немаленькой страны, как Австрия). Население подобных городов по-прежнему делится на «сельское» и «городское», но, как только входящие в их состав села переименовываются в поселки, их жители, с точки зрения официальной статистики, сразу становятся «горожанами». Даже если признать условность подобных цифр, следует согласиться с тем, что в последнее десятилетие власти активизировали свои действия по развитию городов. Увы, ценой разрушения деревни.

Чиновники заявляют об ориентации на планку развитых стран — чтобы не менее 70 % населения проживало в городах[99]. Тысячелетний уклад деревенской жизни рушится. Крестьян переселяют из домов, помнящих историю нескольких поколений предков, в многоквартирные многоэтажки, которые возводятся тут же, на окраинах бывших деревень. «Новые горожане» начинают работать на производстве или в сфере услуг. Даже такого феномена, каким были в советском обществе дачи, в Китае нет — поэтому зачастую вчерашние крестьяне, покидая деревни, теряют тысячелетнюю связь с землей навсегда.

Основные причины этих изменений банальны. Труд большинства китайских крестьян в современных условиях совершенно неэффективен. Считается, что производительность, например, южнокорейских фермерских хозяйств в сорок раз выше, чем в среднем по Китаю. Это во времена «культурной революции» все работали усердно, но одинаково плохо. Сейчас же передовым фермерским хозяйствам совершенно не нужны десятки людей на полях. Быстрее и эффективнее ту же работу выполнит техника, а там, где раньше применяли в лучшем случае навоз, сейчас используются химические удобрения.

Чем крупнее хозяйство, тем более современные технологии оно использует. Благодаря внедрению «полей высоких стандартов» Китаю удалось в целом решить проблему продовольственной безопасности: сейчас он полностью обеспечивает себя зерном для питания (рисом, пшеницей)[100]. Работающие по старинке бедные крестьянские семьи с точки зрения экономической целесообразности только занимают земельный фонд, которым, по мнению регионального руководства, можно распорядиться и получше.

Ведь на сельских землях можно не только растить урожай, но и строить новые микрорайоны, фабрики, дороги, гольф-клубы и парки развлечений. В Китае отсутствует частная собственность на землю — фактически землей везде распоряжаются местные власти, для которых весьма актуальной остается задача наполнения бюджета. Местным властям, которые на селе представлены «комитетом сельских жителей» , гораздо выгоднее отдать поля под жилую или производственную застройку, а полученные доходы (как от сдачи земель в аренду, так и получаемые с производства налоги и сборы) пустить на «общественные нужды». Сплошь и рядом, впрочем, доходы эти оседают в карманах лиц, ответственных за сделки с землей. Сговор между бизнесом и местными властями по поводу использования общественной земли справедливо считается одним из наиболее распространенных видов коррупции в Китае.

При этом управляемое и планомерное «обезземеливание» крестьян вполне соответствует стратегическим установкам государства. В XVII веке «огораживание» в Англии стало одной из причин успехов капитализма. Землевладельцам оказалось выгоднее отдавать поля под пастбища для овец, чем сдавать их крестьянами в аренду, — так что миллионы вчерашних крестьян, спасаясь от голодной смерти, наводнили города, сформировав так называемую «резервную армию труда» — обязательное условие для развития капитализма. Для современного Китая крестьяне, переселившиеся в города, — не только рабочая сила, но и «новые горожане», — отличный от крестьянства класс с совершенно иными стереотипами поведения и стандартами потребления.

Как уже отмечалось выше, Китай находится в процессе смены с модели экономики, ориентированной на экспорт, на модель, ориентированную на внутреннее потребление. Рост внутреннего потребления должен быть обеспечен увеличением доли горожан с их привычками тратиться на новые модели телефонов, посиделки в ресторанах, путешествия и прочие глупости, без которых крепко стоящие на земле крестьяне вполне могли бы и обойтись.

При этом — что важно! — Китай не хочет, чтобы еще больше трудовых мигрантов из деревень уезжало в и без того перенаселенные прибрежные города. Именно поэтому было решено сделать ставку на повсеместное превращение деревень в города. Если не по статусу, то по внешним признакам. Ради этого оказалось не жалко значительных средств, которые сначала трансфертами переводятся из центрального бюджета в региональный, а затем посредством различных грантов, субсидий и льготных кредитов, которые выдают госбанки, попадают непосредственно к населению. Как правило, такие деньги направляются на открытие своего дела: кустарной мастерской или заведения сферы услуг. Именно это и является основополагающей идеей «урбанизации нового типа».

Новое время — новые возможности. Так, на весь Китай прославился поселок Ваньтоу в провинции Шаньдун , жители которого начали заниматься производством поделок из дерева и их продажей на многочисленных китайских онлайн-площадках. Появился даже такой термин, как «Таобао-деревня» . Корпорация «Алибаба» определяет их как деревни, в которых не менее 10 % хозяйств имеет онлайн-магазины, а годовой доход от онлайн-коммерции приносит не менее 10 млн юаней[101].

Если во времена «культурной революции» селян призывали учиться у народной коммуны Дачжай , жители которой в горной местности строили дамбы и террасные поля, а при Дэн Сяопине прославилась деревня Сяоган , жители которой впервые применили систему «семейного подряда» , то сейчас актуальнее пример поселка Ваньтоу.

Появились и другие специализации «урбанизированных деревень». Например, есть населенные пункты, в которых сконцентрированы майнинг-фермы, занимающиеся генерированием криптовалют, — наибольшая концентрация таких «майнинг-деревень» в окраинных автономных районах Синьцзян и Внутренняя Монголия и провинциях Сычуань и Юньнань [102].

Повсеместно развивается сельский туризм, который местным властям обычно представляется «панацеей» для решения любых проблем реструктуризации экономики[103]. Государственная пропаганда раскручивает примеры успешных «перевоплощений», но бывают, конечно, и не столь удачные истории. Каждый, кто путешествовал самостоятельно по Китаю и забирался в сторону от избитых туристических маршрутов, наверное, бывал в горных деревнях, где на 100–150 жителей есть пара «гостиниц» и штук пять «ресторанов». Чаще всего, кроме самих хозяев, в этих гостиницах никто не живет, а в ресторанах никто не столуется. Не в сезон залетный иностранный турист будет единственным постояльцем. Скучновато, зато от хозяев можно услышать много интересного.

Однажды, забравшись в горы чуть в сторону от знаменитых «террасных полей» в Гуанси-Чжуанском автономном районе , я вот так побеседовал с хозяином подобной гостиницы. Пришлось услышать, как староста комитета сельских жителей снюхался с представителями крупной корпорации и «продал» им землю под строительство ветряных электростанций. Зато уездные власти построили всем жителям деревни новое жилье в национальном стиле и выделили средства на оборудование гостевых домов, кафе и магазинчиков сувениров. Старых зданий в деревне почти не осталось, но их и не жалко — бедно, очень бедно жили тут последние пару тысяч лет.

Рассказал хозяин и про то, что дети всех деревенских уехали работать в соседнюю провинцию Гуандун: кто в Фошань , где производится почти вся мебель в мире, кто в Дунгуань  — центр производства радиоэлектроники. Хорошо, что сейчас в деревне у всех есть смартфоны — в любой момент можно поболтать по «Вэйсиню»  — интернет-мессенджеру, который заменяет китайцам почти все сайты и социальные сети. Домой дети приезжают только на Праздник Весны и возвращаться насовсем не собираются. Их дети уже вырастут в городах, и вряд ли их что-то будет связывать с гусян , «родовой деревней», кроме дедушки с бабушкой. Да и те — только пока живы.

Таковы приметы времени. Китай позже многих других вступил на путь урбанизации. Но, вступив, уже с него не свернет.

Еще одна веха в истории Китая, пришедшаяся на правление Си Цзиньпина, — Китай перестал быть самой населенной страной мира.

По оценкам демографов, это произошло в 2023 году. По итогам переписи населения КНР 2020 года, население материкового Китая составило 1 411 778 724 человека — это на 5,38 % больше по сравнению с переписью 2010 года, но среднегодовые темпы прироста к началу 2020-х годов сократились до 0,53 %[104]. По итогам 2022 и 2023 годов и вовсе была зафиксирована депопуляция — до оценочного показателя в 1 млрд 409 млн человек[105].

В то же время темпы прироста населения в Индии таковы, что, по расчетам World Population Review, уже к январю 2023 года население этой страны составило не менее 1417 миллионов человек[106], то есть больше, чем зафиксированное переписью количество населения КНР.

Самое любопытное, что это произошло не благодаря, а вопреки усилиям китайского руководства. Именно при Си Цзиньпине государство, исправляя перекосы периода реформ, радикально смягчило политику планирования рождаемости, однако тенденцию к сокращению фертильности и риски депопуляции это не переломило.

Политика «одна семья — один ребенок» осуществлялась в Китае с самого начала экономических реформ — с 1979 года. К этому времени Китай подошел слаборазвитым экономически и перенаселенным демографически, что, с одной стороны, и стало одним из столпов будущего «китайского экономического чуда» (сочетание низкой базы развития, незавершенной урбанизации и огромных ресурсов дешевого труда), с другой стороны, поставило перед руководством страны серьезные задачи по повышению уровня жизни, которые на протяжении всего пореформенного периода воспринимались как ключевая цель развития, ступенька на пути перехода к развитому социалистическому обществу.

Политика ограничения рождаемости, несмотря на свою непопулярность среди населения, однозначно дала позитивные плоды с точки зрения контроля над численностью населения. Вместе с тем она привела к большому числу побочных эффектов. Среди них гендерный дисбаланс (родители, имея право только на одного ребенка, предпочитали заводить мальчика), появление поколений избалованных эгоцентричных детей — так называемых «маленьких императоров» , феномена шиду фуму (родителей, потерявших своего единственного ребенка и уже неспособных зачать нового).

К началу века четко обозначились демографические диспропорции, при которых в Китае уже в ближайшее время будет проживать большое число людей пенсионного возраста и недостаточное для того, чтобы его содержать, количество трудоспособных. Стало очевидно, что сокращение рождаемости больно бьет по рынку рабочей силы, которая в Китае, во-первых, уже не дешевая, во-вторых, уже не такая многочисленная, как раньше. Среди специалистов появилось выражение: «Китай состарится, не успев разбогатеть» .

Все это вынудило власти в 2010-х годах пойти на смягчение политики планового деторождения. Еще до правления Си Цзиньпина, в 2009 году, на все регионы были распространены инициированные ранее эксперименты, разрешающие паре, где оба супруга являются единственными детьми в семье, иметь второго ребенка. Уже при Си, в 2013 году, власти позволили семьям, в которых хотя бы один из родителей был единственным ребенком, иметь второго ребенка — учитывая, что репродуктивного возраста достигло поколение «маленьких императоров», это фактически означало разрешение на второго ребенка для подавляющего большинства семейных пар.

В 2015 году политика была дополнительно ослаблена: было разрешено рождение двух детей в семье без каких-либо ограничений. Наконец, 31 мая 2021 года — спустя три недели после обнародования итогов седьмой переписи населения — на заседании Политбюро ЦК КПК, посвященном проблеме старения населения, было решено разрешить всем семьям в стране заводить до трех детей.

При этом определенные ограничения все-таки остались. Рождение более трех детей по-прежнему запрещено, даже большинству представителей национальных меньшинств (ранее они пользовались льготами). Исключение составляют случаи многоплодной беременности и эксперименты в отдельных регионах.

К быстрым результатам смягчение политики планового деторождения пока не привело. Коэффициент рождаемости в КНР находится уже ниже уровня развитых постиндустриальных стран (таких, как США или Великобритания). В 2023 году этот показатель в КНР равнялся 1,2[107]. Причем, если рассматривать самые развитые китайские регионы, там коэффициент рождаемости еще ниже (даже ниже, чем в Японии и Южной Корее, которые известны старением населения). Так, в провинции Гуандун этот показатель равен 1,08, в Пекине и Шанхае — меньше 1,0. Меньше одного он и в депрессивных северо-восточных провинциях, граничащих с Россией[108].

В свое время государство со всей решительностью и даже с некоторым садизмом ограничивало естественное право людей иметь столько детей, сколько им захочется. Сейчас же победные реляции о выполнении «столетней цели» по борьбе с бедностью произнесены, и вроде как надо, наоборот, увеличивать рождаемость, однако теперь само население не хочет рожать больше.

В больших китайских городах люди женятся поздно, работают много, а рожают мало. Во-первых, им просто некогда — и дело не только в работе, но и в привычке заводить хобби, желании путешествовать и вообще тратить время на себя. Во-вторых, им кажется, что у них нет на это денег. Цены на недвижимость в китайских мегаполисах достигают астрономических отметок. Думая о ребенке, китайцы сразу же начинают прикидывать, во сколько им обойдется образование. И мысли эти грустны.

Действительно, традиционная для азиатских обществ ценность образования, помноженная на китайский максимализм во всем, привела к тому, что сейчас даже счета за хороший детский сад запросто достигают 2–2,5 тысячи долларов в месяц. А уж про элитную школу или хороший вуз и думать страшно. Зачастую иностранцы, имеющие детей, живут в Китае ровно до того момента, пока не придется отдавать ребенка в школу. Столкнувшись с тратами на образование детей, многие предпочитают вернуться на родину или переехать в одну из стран Юго-Восточной Азии и работать с китайскими работодателями дистанционно. Китайцам же переезжать некуда, да и не хочется.

Поколение китайских миллениалов, воспитанное на лозунге: «Все лучшее — детям», не хочет распыляться. И если одного ребенка семья еще готова себе позволить (особенно если это будет мальчик, в которого станут инвестировать), то двоих и более — нет.

Проблема содержания детей становится еще острее, если вспомнить, что у нынешних 30-летних потенциально на иждивении еще и их родители. Раньше заботиться о стариках было легче, были братья и сестры, но для рожденных после 1980 года, то есть в условиях политики «одна семья — один ребенок», такая роскошь недоступна. Поэтому, принимая решение о рождении второго или третьего ребенка, пекинец или шанхаец неизбежно будет думать о том, хватит ли его зарплаты на содержание уже двух поколений. Появился даже термин для обозначения китайцев, столкнувшихся с этой проблемой, — «поколение-сэндвич» .

У 20-летних свои проблемы. Нынешняя китайская молодежь росла в тепличных относительно прежних поколений условиях, но стала объектом жесткого прессинга родни. Причем если раньше многочисленные шушу и аи («дядюшки и тетушки») нацеливали своих ненаглядных баобэй («сокровища») на карьерные свершения и обогащение, то теперь — еще и на рождение нескольких детей.

Поэтому столь неоднозначную реакцию вызвала публикация в 2014 году книги известного китайского предпринимателя Лян Цзяньчжана «Китайцы могут рожать больше»[109], где он выступил за то, чтобы рожать не только больше, но и раньше. Наряду с комментариями, где интернет-пользователи признавали правоту Ляна и говорили, что чувствуют вину за свою «неженатость» и «бездетность», было немало и тех, кто жаловался на давление со стороны старшего поколения и отсутствие готовности социальной инфраструктуры в стране к резкому увеличению рождаемости.

Более того, анализ данных социальных сетей, проведенный коллективом российских авторов в рамках научного исследования[110], показывает, что для представителей поколения единственных детей в целом характерно желание повторить этот опыт и для своего потомства. Они не видят в этом ничего ненормального, а зачастую открытым текстом признаются — они не представляют жизнь с братом или сестрой.

Таким образом, возросшая стоимость жизни, проблемы с получением социальной поддержки, прессинг со стороны общества и своеобразный «синдром единственных детей» — все это вкупе делает смягчение политики ограничения рождаемости китайских властей чем-то вроде простой декларации изменения политического курса. Принятые меры можно расценивать как популизм, можно — как отчаянную попытку исправить собственные ошибки предыдущих десятилетий. Но чем они не являются, так это эффективной мерой для решения проблемы старения населения и снижения рождаемости.

На самом деле Китаю не столько хочется побольше детей, сколько необходимо что-то делать с проблемой стариков. Продолжительность жизни в Китае за последние тридцать лет увеличилась с 68,6 года в 1990 до 78 лет в 2022 году. Доля людей старше 65 лет за тот же период выросла почти в три раза — с 5,3 % до 14,85 %. Уже к 2035 году старше 60 лет будет 400 миллионов человек — больше, чем население Соединенных Штатов[111]. К 2050 году эта цифра достигнет полумиллиарда, что предположительно составит от 30 до 40 % всего населения Китая[112].

Уже в ближайшие годы это чревато массой социально-экономических проблем, а также беспрецедентной нагрузкой на бюджет, особенно учитывая планы Пекина постепенно довести пенсионное покрытие населения до 90–95 %[113]. По оценкам Китайской академии наук, проблемы с финансовым наполнением пенсионной системы начнутся в районе 2035 года[114]. В перспективе это означает, что социально-экономическое развитие Китая будет тормозиться не только постоянно растущей нехваткой трудовых ресурсов, но и чрезмерной нагрузкой на центральный бюджет из-за обязательных социальных выплат.

Европейские страны в свое время, столкнувшись с похожими демографическими проблемами, для сохранения экономического роста и материального благосостояния пошли на массовое привлечение трудовых ресурсов из стран «третьего мира» — в основном бывших колоний. Однако перспектива повторения этого же пути воспринимается китайским обществом скептически.

Во-первых, у китайцев в прошлом попросту не было опыта взаимодействия с выходцами из заморских владений, которые бы, переезжая в Китай, сохраняли свою идентичность в рамках мультикультурного общества[115]. Во-вторых, националистические тенденции в современном китайском обществе не оставляют возможности для маневра в плане массового привлечения гастарбайтеров. Даже существующие районы компактного проживания выходцев из стран Африки и Ближнего Востока — например, в Гуанчжоу (районы Сяобэй и Саньюаньли ) — вызывают у китайцев плохо скрываемое раздражение, которое вполне можно назвать «мигрантофобией».

Отношение обывателей даже к точечным мерам по привлечению иностранцев для работы в Китае можно проследить, например, по отзывам в соцсетях на натурализацию бразильского футболиста Элкесона (после принятия китайского гражданства принял имя Ай Кэсэнь ). Один из интернет-пользователей написал в комментариях к соответствующей новости: «Во всяком случае, хорошо, что он не черный». Ему ответили: «Мы не страна мигрантов. Чтобы играть за Китай, нужно любить Китай, а не китайский юань».

В общем, похоже, массовый приток мигрантов — это не китайский путь (к аналогичным выводам пришли и в других развитых восточноазиатских странах: в Японии и Южной Корее, схожая ситуация и на Тайване). Это значит, что в обозримой перспективе китайцы будут все позже покидать свои рабочие места, а рост объемов, выделяемых на социальную поддержку, прекратится. Министерство трудовых ресурсов и социального обеспечения КНР еще в 2018 году пообещало, что пенсионный возраст в Китае обязательно повысят до 65 лет, причем как для мужчин, так и для женщин[116]. Декларируется, что это будет сделано для повышения размера пенсий, однако оно вряд ли превысит темпы инфляции. Поэтому для «поколения-сэндвича» и старость будет чревата борьбой за финансовое благополучие.

При этом китайское население, избалованное несколькими десятилетиями выдающихся экономических успехов, чутко отреагирует на любое снижение уровня жизни. Есть все основания полагать, что к 2035 году, до которого рассчитана большая часть перспективных планов китайского руководства, китайское население будет в гораздо меньшей степени удовлетворено своей жизнью, чем раньше. А это, в свою очередь, грозит разорвать негласный «общественный договор» власти и общества — лояльность в обмен на постоянное повышение благосостояния. И это тот вызов, который придется решать Китаю еще при власти Си Цзиньпина.

Как уже говорилось, десятилетие правления Си Цзиньпина оказалось окрашено в националистические тона, заданные главным лозунгом эпохи — стремлением к осуществлению «Китайской мечты о великом возрождении китайской нации».

Представляется, что это тот случай, когда не личные убеждения одной исторической личности определили ход истории, а Си Цзиньпин, разделявший чувства большинства представителей своего поколения, выразил то, что созрело и наболело у общества. Действительно, к началу 2010-х годов сформировался мощный общественный запрос на преодоление комплекса неполноценности перед лицом заграницы — прежде всего, Запада. Оборотной стороной медали стали процессы «китаизации» (в западной литературе также обозначается терминами «синисизация» или «синофикация») , которые наблюдались в это десятилетие повсеместно.

Одним из побочных эффектов подъема Китая и связанного с ним тренда на китаизацию и отказ от иностранного стала банальная ксенофобия, нарваться на уродливые проявления которой стало гораздо легче, чем это было раньше.

Недоверие и неприязнь всегда были такой же неотъемлемой частью контактов Европы и Азии, как и обоюдный интерес друг к другу. В этом месте принято вспоминать цитату родившегося в Индии англичанина Редьярда Киплинга про «Восток и Запад, вместе которым не сойтись…» Мы же отметим, что даже в источниках XIX века легко фиксируется как синофобия в Америке и Европе (и «желтая угроза» в целом), так и ксенофобия в Китае — условная «вестофобия» (в нашей европоцентричной культуре нет даже термина для обозначения этого понятия).

Оба явления на самом деле возникли как минимум на несколько веков раньше. Например, в Китае первых европейцев, прибывавших к берегам Южно-Китайского моря для торговли и грабежа, считали нецивилизованным нечистоплотным племенем, склонным к насилию и разрушению. Иностранцы в китайских текстах фигурировали как янжэнь , то есть «заморские люди», или янгуйцзы  — «заморские черти». Позже в обиход вошло словечко лаовай .

Сейчас сами экспаты с удовольствием называют друг друга «лаоваями», не придавая значения тому факту, что изначально это слово обозначало одно из субамплуа в пекинской опере — комичного придурковатого персонажа, невежду и простака.

Впрочем, подобное отношение долгое время сосуществовало с сильнейшим комплексом неполноценности. Виной тому — череда болезненных военных поражений в конце XIX века, полуколониальный статус Китая и деятельность китайских интеллектуалов, в какой-то момент разочаровавшихся в национальной культуре и призывавших к ее коренной перестройке вплоть до отказа от иероглифов и конфуцианских ценностей[117].

Очередной виток подобных настроений пришелся на 1980-е годы, когда открывшийся Китай жадно впитывал зарубежное влияние, а западная одежда, образ жизни, кинофильмы и грампластинки казались идеалом. Впрочем, уже тогда часть общества воспринимала это «низкопоклонство перед Западом» в штыки. Интервью того времени фиксируют плохо скрываемое раздражение привилегированным положением иностранцев в Китае. Скажем, в особую экономическую зону Шэньчжэнь иностранец мог проехать беспрепятственно, тогда как гражданину КНР нужно было получать специальное разрешение. Ради того, чтобы заработать валюту, по всей стране открывались рестораны и гостиницы, цены в которых были не по карману подавляющему большинству китайцев.

Однако быстро менялась не только китайская экономика, а вместе с ней облик городов, горожан, стандарты потребления, вкусы и привычки, но и сознание китайцев. Очень скоро китайцы обнаружили, что начали лучше одеваться, зарабатывать и путешествовать больше, чем многие народы, которые раньше смотрели на них сверху вниз. Например, суляньжэнь  — «советские», как называли россиян в приграничье еще 20–25 лет назад. В Китае помнили, что раньше по одну сторону от границы стояли землянки, а по другую хрущевки. Теперь с китайской стороны высились многоэтажные торговые и жилые комплексы, а с российской все было по-прежнему, и с каждым годом этот контраст становился все заметнее. Теперь уже китайцы считали себя вправе относиться к незадачливым соседям свысока. И время от времени, особенно в случае конфликта, это проступало наружу, хотя в целом китайцы — нужно отдать им должное — старались вести себя доброжелательно и вежливо.

Вехой на пути освобождения от векового комплекса неполноценности стала Олимпиада в Пекине, ставшая триумфом не только китайского спорта, но и финансовых и организационных возможностей страны. Я отлично помню, как резко после нее начала меняться тональность собеседников, если беседа вдруг задевала уязвленные национальные чувства: от принадлежности островов Сенкаку/Дяоюйдао до новостей о том, что в Москве скинхеды избили китайского студента. С каждым годом уверенность в национальном превосходстве становилась все сильнее и сильнее, и государственная пропаганда активно это стимулировала.

Как и в России, националистические чувства не мешали китайцам предпочитать импортные продукты, мечтать о путешествиях за рубеж и эмиграции в какую-нибудь англоязычную страну. Более того, шовинистические наклонности редко выходили за пределы комментариев в соцсетях. И в той же Москве начала нулевых иностранцу с азиатской внешностью было гораздо опаснее, чем европейцу в Пекине. Для того чтобы китайские ксенофобы от слов переходили к делу, как правило, нужен был веский повод.

А поводы эти иностранцы давали с завидной регулярностью. Надо понимать, что работают в КНР не только «белые воротнички» со специальным языковым и страноведческим образованием. Точной статистики нет, но по субъективным ощущениям гораздо больше здесь тех, кто занят в теневом секторе: в торговле, в сфере развлечений и образования (причем не профессорами вузов, а «белыми людьми» на языковых курсах и в детсадах). В массе своей они не знают китайского языка и не собираются его учить. Большинство из них не имеют разрешений на работу и находятся в Китае по туристическим и деловым визам. Прибавьте к этому неплохие, по китайским меркам, доходы, ощущение бесконтрольности и безнаказанности, которому долгое время потакали сами местные, относившиеся к иностранцам, как к неразумным детям, и получите крайне малоприятный типаж.

По мере распространения соцсетей каждое новое видео, на котором был запечатлен пьяный или матерящийся иностранец, становилось вирусным и разжигало все большее недовольство засильем лаоваев. Больше всего от хейтеров доставалось так называемым «тичерам».

«Тичеры», от английского teacher, то есть учителя английского языка, вызывали раздражение из-за ужасно несправедливого, по мнению китайцев, соотношения компетенции и заработка. В Шанхае «тичер» до начала кампании по фактическому запрету репетиторов и языковых курсов в 2021 году зарабатывал 5–6 тысяч долларов в месяц при средней зарплате по городу в 3,5 тысячи. Причем наибольшие доходы получали носители языка, чаще всего не имеющие никакого лингвистического или педагогического образования. Про таких «специалистов» шутили: «Это Майкл, он работает в Шанхае американцем».

За граждан других англоязычных стран (в основном почему-то Канады и Ирландии) любили выдавать себя выходцы с постсоветского пространства и из Восточной Европы. В большинстве случаев они работали нелегально, отстегивая значительную часть своей зарплаты «агентствам», которые на поверку оказывались обычными преступными группировками, крышевавшими выгодный бизнес. Бум на услуги «тичеров» завершился с началом пандемии коронавируса в 2020 году, когда значительная часть «экспатской общины» была вынуждена покинуть Китай.

Те же, кто остался, испытали на себе различные проявления бытовой ксенофобии: будь то выселение из арендованной квартиры или просто недобрый взгляд случайного прохожего. Вызваны они были как возмущением по поводу того, что в первые недели пандемии именно китайцы считались виновниками распространения коронавируса по всему миру, так и тем, что в дни жестких карантинных мер именно иностранцы особенно часто их нарушали.

Нужно сказать, что дискриминационные ограничения не были санкционированы центральными властями, так что их можно списать на «перегибы на местах». С одной стороны, это дает надежду на то, что государство вмешается и не допустит массовой дискриминации. С другой стороны, это показывает, что ксенофобия широко распространена, неразборчива, неконтролируема, и нет гарантий, что в будущем не случится новых ее всплесков. Так или иначе, но золотые времена для жизни экспатов в Китае закончились, и «прекрасный Китай будущего», вероятно, будет эксклюзивно предназначен только для китайцев.

Еще более сложные процессы китаизации затронули религиозную сферу. Статья 36 Конституции КНР гарантирует гражданам свободу вероисповедания, однако уточняет, что «религиозные дела должны быть свободны от иностранного контроля»[118]. Поэтому в КНР официально запрещена деятельность зарубежных религиозных организаций и иностранных проповедников. Учитывая это, служители, например, Русской Православной Церкви служат только в пределах диппредставительств, а четыре православных прихода на территории КНР действуют под эгидой Китайской автономной православной церкви (КАПЦ). Как и другие официальные религиозные учреждения, они полностью подконтрольны Государственному управлению по делам религий КНР, которое было создано еще в 1950-е годы.

Среди традиционных для Китая религиозных направлений, входящих в синкретическую триаду саньцзяо («три учения»), буддизм является религией заимствованной — он пришел из Индии. Однако, если не считать ламаистов, теократическое государство которых было в 1951 году уничтожено Народно-освободительной армией Китая, после чего на севере Индии было создано «правительство в изгнании», буддистские общины (включая знаменитый Шаолинь ) уже давно плотно интегрированы в китайскую властную вертикаль. В каждом монастыре на видном месте висит государственный флаг с пятью золотыми звездами на красном фоне, а священнослужители принимают участие в выборах в народно-политические консультативные советы и даже вступают в партию.

Сложнее с авраамическими религиями, которые в Китае существуют уже не одну сотню лет, а счет адептов идет на десятки миллионов: мусульман — около 25–28 млн, христиан различных направлений — около 40 млн.

По отношению к исламу китайское государство ведет себя агрессивнее всего. Нужно сказать, что всех китайских мусульман условно можно разделить на две группы. Одна представляет собой этнорелигиозную общность, называемую хуэй , — это китайские мусульмане, которые от обычных китайцев (хань) отличаются по большому счету только стилем одежды (мужчины носят тюбетейки, а женщины хиджаб) и гастрономическими предпочтениями (не едят свинину). Говорят они по-китайски. В мечети ходят, однако традиционно мечети эти находятся под плотным контролем властей, и даже архитектурно больше похоже на пагоды, только с полумесяцами. Хуэйцы веками живут рядом с ханьцами и распространены по всему Китаю, хотя и имеют небольшую автономию — Нинся-Хуэйский район в среднем течении Хуанхэ.

Вторую группу составляют представители народов, проживающих на западе Китая — на территории, которая исторически и культурно тяготеет к Центральной Азии. К ним относятся казахи, киргизы, таджики, узбеки, татары, дунсяны, салары, особняком стоят уйгуры — 12-миллионный тюркоязычный народ, являющийся титульным в Синьцзян-Уйгурском автономном районе (СУАР) и, в отличие от хуэй, традиционно поддерживающий плотные связи с тюркским и арабским миром.

В 1930–40-х годах на территории Синьцзяна существовали отдельные недолговечные государственные образования, апеллируя к опыту которых, в 1980–90-х годах на территории района поднял голову региональный (синьцзянский) и этнический (уйгурский) сепаратизм, превратившийся в настоящую головную боль для Пекина. Вспышки насилия здесь случались примерно раз в десятилетие. Как правило, они были «приурочены» к ответственным для властей событиям. Так, за четыре дня до начала пекинской Олимпиады–2008 крупный теракт произошел в Кашгаре , а спустя год, в июле 2009 года, произошло последнее на сегодня крупное волнение, центром которого стал Урумчи . «Инцидент 5 июля» вылился в волну насилия по отношению к ханьскому населению со стороны уйгуров, разгоряченных межэтническими трениями, корни которых — больше в бытовой сфере, чем в области политики.

Беспорядки, в ходе которых погибли как минимум 197 человек[119], были жестко подавлены властями. Для успокоения местного населения в апреле следующего года секретарем синьцзянского парткома был назначен Чжан Чуньсянь , имеющий репутацию либерала: он был единственным из высших бюрократов КНР, кто завел свой собственный микроблог в популярной соцсети «Вэйбо» . Первым же решением Чжана была отмена 10-месячного запрета на использование в СУАР общедоступного Интернета. Мягкое правление Чжана несколько успокоило страсти и смогло консолидировать местную политическую элиту[120].

Однако Си Цзиньпина не устраивали методы Чжан Чуньсяня (к тому же он считался ставленником бывшего китайского лидера Цзян Цзэминя), поэтому Си было чрезвычайно важно избавиться от сторонника умиротворения уйгуров и поставить вместо него человека, способного проводить более жесткую политику. Им стал Чэнь Цюаньго , имеющий репутацию «сильной руки», что он и доказал во время своей работы в другом «мятежном регионе» — в Тибете. Именно при Чэнь Цюаньго, который руководил Синьцзяном с 2016 по 2021 годы, проводилась политика профилактики преступности в регионе, побочным эффектом которой стали многочисленные факты нарушения прав этнических и религиозных меньшинств.

Начиная с конца 2010-х годов, «уйгурская карта» активно используется в антикитайской информационной войне со стороны Запада, поэтому нет смысла пересказывать все слухи и домыслы о происходящем в Синьцзяне — для этого достаточно провести в интернет-поисковиках несколько минут. Можно лишь добавить, что «дым действительно не без огня», судя по рассказам иностранцев, проживавших в Урумчи, Кашгаре и других городах Синьцзяна и вынужденных уехать из-за сложностей, связанных с политикой секьюритизации региона. Однако сообщения о концлагерях под видом «центров трудового перевоспитания», как минимум, нуждаются в очень серьезной и беспристрастной проверке.

В контексте главной темы очерка важно подчеркнуть, что борьба с сепаратизмом, равно как и еще с двумя проявлениями «сил зла» (экстремизмом и терроризмом), в представлении китайского руководства оказалась тесно связана с борьбой за синификацию ислама.

Как отмечает известный эксперт по международным отношениям в регионе (кстати, уйгур по национальности), по понятным причинам попросивший не раскрывать его имя: «Если раньше власти старались ассимилировать уйгуров, интегрировать их в китайское общество с помощью „пряника“: экономической интеграции, популяризации китайского языка, — то теперь упор делается на стирание религиозной идентичности. В Пекине поняли, что ислам наряду с языком и традициями является основным фактором, позволяющим уйгурам сохранять свою идентичность».

И, похоже, конечной задачей государства является разрыв духовных и культурных связей уйгуров и других мусульманских народов Синьцзяна с исламом. Для этого все средства оказались хороши: мусульман подвергают профилактическим задержаниям и беседам за установку религиозных приложений на телефонах (например, для соблюдения режима дня в месяц Рамадан), репосты сообщений с религиозным подтекстом в интернет-мессенджерах, хранение религиозной литературы дома, посещение богослужений у имамов, известных своими оппозиционными взглядами, и так далее.

Впрочем, и их единоверцы в Нэйди (дословно — «Внутренней территории»), то есть «в Китае за пределами Синьцзяна», почувствовали на себе опеку государства. Например, решением властей Нинся-Хуэйского автономного района с февраля 2018 года запрещено использовать громкоговорители во время азана (созыва на богослужение) и коллективной молитвы, транслировать проповедь по радио. Введен запрет на строительство мечетей в арабском стиле, а некоторые мечети решено разрушить и перестроить в китайском стиле. Закрыт ряд школ при мечетях. Членам партии запрещено выезжать на хадж в Мекку. А всем остальным паломникам предписано носить на шее индивидуальные электронные «смарт-карты», разработанные Госуправлением по делам религий совместно с Китайской исламской организацией[121]. С помощью этого устройства можно точно определить местоположение человека. Делается это под предлогом заботы о безопасности сограждан, но в реальности подобная практика больше похожа на ношение «электронных браслетов» лицами под домашним арестом.

Подобные меры пользуются поддержкой многих простых китайцев, для которых понятие «ислам» твердо ассоциируется с понятием «терроризм», и межэтнические столкновения в Синьцзяне 2008–2009 годов являются для них оправданием жесткости властей. Однако под прессинг властей попали приверженцы и другой мировой религии — христианства.

Как рассказал в переписке протоиерей Дионисий (Поздняев), настоятель православного прихода Петра и Павла в Гонконге, «китайские власти начали проявлять заметно больше внимания к религиозной жизни в стране, стараясь максимально контролировать внутреннюю жизнь общин. Сейчас общины обязаны публично анонсировать запрет на посещение богослужений для некоторых категорий (детей, военных, госслужащих) и строго следить за его выполнением. Приходы вынуждают демонстрировать политическую лояльность: например, вывешивать государственную символику, транспаранты с партийными лозунгами. Введены ограничения в вопросах сбора пожертвований».

Подтверждение этим словам я своими глазами видел в декабре 2017 года в Харбине, когда посетил богослужение в Покровском храме Китайской автономной православной церкви, посвященное дню памяти Николая Чудотворца. В комнате для собраний внимание привлек красный транспарант «Глубже изучать, последовательно проводить в жизнь дух решений XIX съезда Коммунистической партии». У входа в молельное помещение располагался красочный плакат с перечислением двенадцати заповедей истинного партийца. Тут же, как и в других общественных помещениях, висели ксерокопии разрешительных документов, в том числе касающихся квалификации и проверки настоятеля храма отца Александра (Юй Ши ), выпускника Санкт-Петербургской духовной академии.

Правда, как считает отец Дионисий, под этим предлогом «государство устанавливает тотальный контроль над религиозной жизнью общин, которые и так уже давно „китаизированы“ по своему этническому составу и языку». Китаю и Папа Римский не указ. Так, за последние десять лет в КНР совершено семь хиротоний католических епископов, которые не признаются Ватиканом. Создается парадоксальная ситуация: епископы из числа граждан КНР есть, но слушать ли их, учитывая, что высшим церковным авторитетом они не признаны, — католической пастве непонятно. Такая политика привела к фактическому расколу католической общины Китая.

Китайские власти также начали кампанию по борьбе с неофициальными религиозными общинами, бум которых пришелся на 1990–2000-е годы, что было связано с явственно ощущавшимся чувством духовного и идеологического вакуума. Ведется снос нелегально построенных зданий, назначаются штрафы за проведение неофициальных собраний. Резонансным оказался снос в январе 2018 года церкви христиан-евангелистов в уже упоминавшемся на страницах этой книги городе Линьфэнь провинции Шаньси, которая вмещала до 50 тысяч (!) прихожан[122]. С 2015 года в провинции Чжэцзян, где находится «китайский Иерусалим» — город Вэньчжоу , число христиан в котором насчитывает несколько миллионов человек[123], ведется кампания по сносу крестов с храмов, которые власти сочли незаконными[124].

Все это ведет к дроблению неофициальных общин и поиску новых, менее заметных форм проведения богослужений. Если Римская империя загоняла первых христиан в катакомбы, то Китайская Народная Республика — в квартиры. Религиозные собрания начинают походить на «квартирники» советских диссидентов, что, вполне возможно, не уменьшает, а увеличивает количество желающих вкусить запретного плода. Однако внешне к концу первого десятилетия правления Си Цзиньпина риски, связанные с религиозной «вольницей», которая при определенном стечении обстоятельств действительно могла бы использоваться извне для расшатывания обстановки в Китае, были устранены.

Борьба с «архитектурными излишествами» и «космополитизмом» в урбанистике — частный пример двух сюжетов, о которых уже написано выше: кампаний за китаизацию культуры и против коррупции. Однако он настолько показателен, что заслуживает отдельного очерка.

Традиционно небоскребы воспринимаются как верный способ заявить о себе и своих экономических успехах на мировой арене. В этом смысле башни «Москва-Сити» находятся в той же логике, что и «Эмпайр-Стейт-Билдинг» начала ХХ века в Нью-Йорке, башни «Петронас» в Куала-Лумпуре или дубайская «Бурдж-Халифа». Китай, естественно, не исключение. Первые здания выше 100 метров появились здесь с началом экономических реформ в 1980-х годах. Сначала это были гостиницы. Начиная с 1990-х, Китай строил многофункциональные комплексы, сочетающие в себе офисные центры, отели и апартаменты.

За сорок лет реформ Китай построил больше небоскребов, чем США за весь ХХ век. Перед приходом Си Цзиньпина к власти, в 2009–2012 годах, Китай каждые пять дней заканчивал новый небоскреб, то есть здание выше 200 м. К 2012 году на КНР приходилось 53 % всех запущенных строек небоскребов в мире![125]

Причем если в Нью-Йорке и Гонконге небоскребы появились как неизбежное следствие нехватки свободной земли, то в Китае — скорее, как дань моде и желанию самоутвердиться. Здесь небоскребами застраивали новые и пустующие пространства: такие, как Шэньчжэнь, возникший на месте рыбацкой деревушки, или Луцзяцзуй  — инновационный шанхайский район, на месте которого до 1980-х годов были капустные поля.

Ни в чем другом так явственно не проявляются амбиции (и комплексы!) богатеющих держав, как в строительстве высотных зданий. Причем в случае с Китаем можно говорить и о внутренней конкуренции между различными регионами. Если в 1990–2000-е активно застраивались пионеры реформ (Шэньчжэнь, Гуанчжоу, Шанхай, Пекин), то на рубеже 2000–2010-х на арену вышли города «второго темпа» (Тяньцзинь, Чунцин, Сучжоу , Ухань , Чанша и др.), жадно стремившиеся также заявить о себе как о центрах развития.

Показательна история небоскреба Sky City («Тянькун чэнши» ) в городе Чанша — административном центре небольшой провинции Хунань . Девелоперы изначально хотели получить разрешение на проект здания высотой 666 м, однако местные чиновники попросили увеличить высоту до 838 м (в два раза выше санкт-петербургского «Лахта-центра»). Это сделало бы здание самым высоким не только в Китае, но и в мире.

С приходом в 2012 году к власти Си Цзиньпина ситуация стала меняться. Безусловно, борьба с перегибами в архитектуре на тот момент не являлась приоритетом для нового руководства КНР, однако признаки недовольства сложившимся порядком вещей стали появляться.

Так, забуксовала широко разрекламированная стройка в Чанше. 20 июня 2013 года девелоперы объявили о закладке фундамента, причем рекордный небоскреб предполагалось строить с рекордной скоростью — пять этажей в день(!), с тем чтобы завершить строительство за 90 дней. Однако уже в июле того же года стало известно о заморозке проекта, поскольку местные власти, ранее активно лоббировавшие строительство, после консультаций с Центром отказались выдавать разрешительные документы. Проект еще несколько лет числился приостановленным, но в 2016 году от него отказались окончательно. Официально — «из-за опасений экологического урона близлежащим болотистым территориям». На месте котлована образовался пруд, в котором местные крестьяне ловят рыбу.

В 2014 году Си Цзиньпин, выступая перед прессой, неожиданно призвал покончить с проявлениями «странной архитектуры» [126]. Критике председателя подверглось сразу несколько прогрессивных архитектурных проектов, включая здание-штаны, здание-пончик и здание-пенис, в которое вообще-то собиралась заехать редакция центральной партийной газеты «Жэньминь жибао» . А 21 февраля 2016 года Центральный комитет партии совместно с Госсоветом КНР выпустил постановление об «усилении работы в сфере строительства», которое призывало вместо вычурной и эксцентричной архитектуры строить «экономичные, экологичные и приятные взору здания»[127].

Как следствие, упрощались и становились более скромными некоторые уже запущенные проекты. Так, из проекта небоскреба «Пинъань» в Шэньчжэне удалили шпиль, что сократило его высоту с 660 до 599 м и не позволило стать высочайшим в Китае. Аналогичным образом в 2017 году поступили с небоскребом Greenland Center («Люйди чжунсинь» ) в Ухане. Впрочем, сокращение его высоты с 636 до 476 м было объяснено просрочкой платежей со стороны заказчика — компании «Люйди». Стройка была возобновлена только в 2020 и завершилась в 2022 году.

Уже в разгар пандемии коронавируса, которая естественным образом приостановила начатые стройки, возведение новых небоскребов было ограничено законодательно. 27 апреля 2020 года Министерство жилья, городского и сельского строительства КНР провозгласило «новую эпоху китайской архитектуры», обнародовав циркуляр о «дальнейшем расширении работы в сфере облика городов и зданий»[128].

Документ призывал отказаться от «бездумного планирования и строительства высотных зданий». Был зафиксирован запрет на строительство конструкций выше 250 м — с оговоркой, что здания высотой 250–500 м могут быть построены в случае необходимости и при получении разрешений от контролирующих органов в сфере пожарной, сейсмической и энергетической безопасности. Здания выше 500 м запрещено строить в принципе. Местным властям велено обращать особое внимание на строительство любых зданий выше 100 м, строго следя за тем, чтобы они не нарушали естественные ландшафты, принципы традиционной китайской культуры и не мешали виду на исторические здания.

Так Китай выбыл из «гонки небоскребов». Причин, побудивших китайское руководство сделать такой выбор, несколько.

Во-первых, борьба с «высотными излишествами» в архитектуре находится все в той же парадигме «наведения порядка» в эпоху Си Цзиньпина, что и борьба с коррупцией, роскошью и аморальным поведением чиновников. Проекты «небоскребных районов», срисованные с Манхэттена, типа квартала Юйцзяпу в Тяньцзине, стали таким же символом уродливости побочных эффектов китайского экономического чуда, как горы еды в престижных ресторанах, выбрасываемые на помойку, или астрономические суммы за эскорт-услуги в подпольных борделях.

Взамен небоскребов китайские руководители сделали ставку на традиционную азиатскую архитектуру, и в этом решении виден выбор в пользу «китаизации» культуры и образа жизни в целом. В свое время заимствование западных архитектурных достижений было очень популярно в Китае, поскольку являлось «окном в мир» для китайцев, слишком долго живших в добровольной изоляции, и отражало стремление приблизиться к другим стандартам потребления и образа жизни. Однако очень быстро выяснилось, что, во-первых, почти все такие архитектурные реплики выглядят как «китайские подделки» в прямом смысле этого выражения; во-вторых, больше говорят о собственных комплексах китайцев, чем об их успехах. Нынче на волне национализма и разочарования от Запада мода на такие заимствования неактуальна. А значит, неактуально и навязчивое стремление ввысь, совершенно нехарактерное для традиционной китайской урбанистики.

Вторая причина гораздо более прозаична. Это экономика. Бум на небоскребы пришелся на период неумеренного оптимизма девелоперов, дешевых кредитов и раздутых цен на землю. Сейчас же экономический рост замедляется, а девелоперы повсеместно столкнулись с трудностями. Кроме того, нужно учитывать, что на проектирование и строительство небоскребов требуется много времени, поэтому за время реализации проекта финансирование может иссякнуть, а бум на рынке недвижимости — смениться упадком. Что и произошло с колоссом компании «Люйди» в злосчастном Ухане. Для заказчика он в какой-то момент превратился в «чемодан без ручки»: его нельзя не достроить, потому что в проект вбуханы гигантские средства, но и достройка означает грандиозные убытки на содержание, ведь спроса на такую недвижимость нет. Более трети офисных площадей в 11-миллионном Ухане и так пустует, и дело не в коронавирусе, а в перепроизводстве инфраструктуры.

Нужно иметь в виду и глобальный контекст, заключающийся в возрастании скепсиса относительно небоскребов. Урбанисты все больше говорят о том, что сверхвысотные здания фаллической формы свидетельствуют только об амбициях политической и деловой элиты, но мало что дают развитию городов, особенно когда их строят посреди чистого поля, как это делалось в Китае.

Думается, сейчас, когда ситуация успокоится, власти найдут возможность реанимировать долгострои путем прямых финансовых вливаний, как это было ранее с «Шанхайской башней» , которую пришлось достраивать за государственный счет. Но о реализации новых громких проектов придется забыть. В этом плане показателен план застройки новой «витрины» китайских реформ — города Сюнъань , который строится под Пекином. По своему функционалу он схож с шанхайским районом Пудун , застроенным в 1980–2000-е годы. Но если Пудун на весь мир знаменит именно своими небоскребами, то Сюнъань предполагается сделать гораздо менее высотным.

Другим следствием повального увлечения всем иностранным в предыдущее десятилетие стало появление так называемой «копипаст-архитектуры» с отсылкой к комбинации компьютерных функций copy и paste, позволяющей копировать и вставлять в текстовых редакторах целые куски текста без каких-либо изменений (в англоязычной литературе используется термин copycat architecture или даже copycat culture[129]).

В условиях китайского бума на рынке недвижимости он проявился в том, что девелоперы создавали по всему Китаю десятки проектов, копирующих различные мировые архитектурные стили и достопримечательности. Так, в Китае возникли целые районы и даже города, полностью стилизованные под ту или иную зарубежную страну.

В особом почете была Европа. В шанхайском пригороде Сунцзян в 2006 году построили «Город на Темзе» (Thames Town), псевдоанглийский район с домиками в тюдоровском стиле, готической часовней и даже красными телефонными будками — красивыми, но абсолютно бессмысленными. Этот район стал лишь частью грандиозного проекта по развитию Сунцзяна «Один город — девять районов» , в рамках которого появились еще кварталы в итальянском, испанском, голландском, немецком и даже канадском стиле.

Год спустя в пригороде Ханчжоу появился «Маленький Париж», посреди которого возвышалась копия Эйфелевой башни высотой 108 м. В самом Ханчжоу возвели квартал, имитирующий Венецию, посреди которого вырыли пруд, изображающий Большой канал.

Тема Венеции почему-то особенно будоражит китайское сознание. Одной из главных достопримечательностей Макао является казино «Венецианец», внутри которого есть игрушечный канал. В шести крупнейших китайских городах появились грандиозные торговые центры, обыгрывающие стилистику средневековой Венеции, — впрочем, называются они почему-то «Флорентийская деревня» . Флагманский магазин проекта, построенный за 220 млн долларов, находится в Тяньцзине — здесь даже нашлось место репликам Большого канала и площади Святого Марка[130].

Тяньцзинь, который долгое время позиционировался китайским руководством как «новый Шанхай», вообще оказался в авангарде копи-паст архитектуры. В квартале Юйцзяпу тяньцзиньской «зоны развития» Биньхай начали строить копию Манхэттена: на берегу речки Хайхэ , которая должна была изображать Гудзон, планировалось возведение более 60 небоскребов. Однако уже в середине 2010-х годов строительство замедлилось, и не все здания оказались построенными. Впрочем, и те, что были запущены, в основном пустуют, так что «китайский Манхэттен» пополнил список здешних городов-призраков[131].

Аналогичные оценки долгое время давались и другим районам, построенным в период «романтического подражания Западу». Среди них еще городок в альпийском стиле в окрестностях города Хуйчжоу (провинция Гуандун), горный курорт Джексон Хоул в предгорьях возле Пекина, стилизованный под Дикий Запад, и расположенный неподалеку коттеджный поселок Цзюйцзюнь , обыгрывающий тему «американских пятидесятых».

Мода на «копи-паст архитектуру» не обошла и приграничные с Россией районы. В маленьких торговых городках под названиями Суйфэньхэ и Хуньчунь на границе с Россией появились так называемые оушицзе (улицы в европейском стиле), наполненные китайскими подделками античных статуй. В приграничном городке Маньчжурия создан целый парк, в котором были собраны копии знаменитых российских скульптур, включая «Медного всадника» и «Родину-мать», а в пригороде посреди бескрайней хайларской степи появилась копия Собора Василия Блаженного в натуральную величину. Эти «достопримечательности» должны были привлекать в Маньчжурию китайских туристов, желающих быстро и дешево познакомиться с европейской культурой. Но «туристической Меккой» «Маньчжурка», как ее называют жители сопредельного Забайкальского края, пока так и не стала.

За исключением нескольких успешных примеров, к числу которых относятся проекты под Пекином, остальные на рынке также провалились[132]. Очень скоро выяснилось, что недвижимость в них пустует из-за высоких цен и удаленности от городских центров. Шанхайцы, например, с удовольствием ездили в «маленький Лондон», чтобы устраивать фотосессии в западном стиле, но переезжать туда не спешили.

В некоторых проектах девелоперы продешевили и под видом «европейской застройки» пытались продать покупателям обычные кварталы типовых многоэтажек, снабженные лишь парой-тройкой узнаваемых символов. Так получилось в «голландской деревне» под Шанхаем, где на фоне многоэтажек есть несколько арт-объектов, похожих на мельницы. Переезжать ради них в глухой пригород никто не хочет — особенно учитывая, что оушицзе есть в любом крупном китайском городе. К началу 2020-х годов «копипаст-архитектура» в Китае не только перестала быть выгодной для девелоперов, но и устарела идеологически.

Уже упомянутый циркуляр Министерства жилья, городского и сельского строительства от 27 апреля 2020 года «О дальнейшем расширении работы в сфере облика городов и зданий» прямо запрещал строить реплики зданий в европейском стиле. Вместо них, по мнению властей, следует ориентироваться на традиционные для китайской цивилизации архитектурные подходы, и уж если создавать тематические районы, то в традиционном восточном стиле — типа района Чжуцзяцзяо вблизи все того же Шанхая.

Причины разочарования в «копи-паст архитектуре» в общем-то ясны. Коммерческого успеха она не имела, да и говорила больше о комплексах китайской нации, чем о ее успехах. На фоне роста националистических настроений и разочарования в Западе, вызванного противостоянием с США, мода на подражание и заимствование сошла на нет.

Поэтому «европейские улицы» в Китае — это уже история. Они так и не стали чем-то большим, чем традиционное для китайской цивилизации копирование внешних атрибутов при сохранении собственной национальной основы. Большинство из них выглядит откровенно дешево и глупо. Но есть и исключения, где архитектура и дизайн той или иной эпохи воссозданы качественно и с вниманием к мелочам. К их числу относится, например, реплика Парижа в пригороде Ханчжоу, по мере освоения городских окраин здесь появляются жители, развивается инфраструктура, и сносить этот своеобразный «памятник эпохи» никто не будет. Он так и останется символом короткого (по историческим меркам), но яркого периода, когда Китай хотел быть ближе к внешнему миру.

Еще одна примета Китая эпохи Си Цзиньпина — настоящее «инфраструктурное чудо», которое осуществила страна в последнее десятилетие. И хотя начало «большой стройки», ставшей двигателем китайского экономического развития, было положено до его прихода к власти, отметим, что Си Цзиньпин не прекратил, а расширил ее. При этом масштабный рост инфраструктуры происходит, как бы это парадоксально ни звучало, «не от хорошей жизни». Вернее, от отсутствия альтернативных способов поддерживать ненулевые темпы экономического роста и обеспечивать население работой.

В 2007–2008 годах в мире начался финансовый кризис. Спрос на китайские товары за рубежом резко упал, и Китай оказался перед угрозой реального замедления экономики, чего со страной не бывало с момента начала экономических реформ. К тому моменту Китай уже скопил достаточные финансовые резервы и приобрел технологические возможности, поэтому выход был найден: чтобы поддерживать высокие темпы роста экономики, необходимо вкладываться в развитие инфраструктуры: строить новые железные дороги, шоссе, аэропорты и целые города.

Правительство снизило налоги на недвижимость и призвало банки давать ссуды. Началась «большая стройка», которая за десятилетие с небольшим превратила Китай в страну с самой современной жилищно-транспортной инфраструктурой. По большинству параметров уровень развития инфраструктуры на многие годы опережает как потребности самого Китая, так и возможности остального мира.

Городская и транспортная инфраструктура — это витрина успехов Китая в последние десятилетия. Китай эпохи «большой стройки» — это самые длинные в мире мосты, самый большой в мире аэропорт «Дасин» под Пекином, самая протяженная в мире сеть высокоскоростных железных дорог. Однако это еще и самые обширные в мире кварталы невостребованной недвижимости. По оценкам экспертов, которые озвучил бывший заместитель директора Государственного управления статистики КНР Хэ Кэн , пустующей недвижимости может быть достаточно для размещения 3 млрд человек[133]. При этом даже более умеренные оценки, основанные на статистике Госуправления статистики, поражают — по состоянию на середину 2023 года объем невостребованного жилья достиг 648 млн м2 жилья, иначе говоря, около 7,2 млн квартир[134].

Основная причина этого — спекуляция жильем, которая сопровождала все годы «большой стройки». В течение многих лет, а особенно после крушения Шанхайской фондовой биржи в 2015 году, покупка недвижимости с целью последующей перепродажи или сдачи в аренду была основным объектом индивидуальных инвестиций со стороны стремительно богатеющего населения. Более четверти всех квартир в Китае являются третьим объектом недвижимости в собственности покупателя. В наиболее развитых городах (Шанхае, Пекине, Шэньчжэне) цены росли как на дрожжах, в то время как в средних и малых городах оставались на сравнительно низком уровне, который не мог окупить сделанных ранее капиталовложений. Так в Китае образовались целые районы, состоящие из новых, но не заселенных домов.

Часто говорят о городе-призраке Ордос во Внутренней Монголии, что, однако, верно только отчасти[135]. Пустует только новая часть города (район Канбаши ), построенная «на вырост», тогда как в «старом городе», соответствующем реальным потребностям населения, все обжито. Местные власти инициировали постройку нового района, рассчитывая на приток жителей (по планам 1 млн человек), привлеченных бумом угольной промышленности, но просчитались. Квартиры более-менее раскупили, но исключительно ради вложения капитала. Переезжать никто не захотел. И такая проблема существует не только в Ордосе. Сейчас средний процент пустующей недвижимости в 28 самых крупных китайских городах составляет 12 %[136]. В экономических центрах эта цифра значительно меньше, однако среди «середняков», которые развивались по инерции, — намного больше.

При этом массовое строительство недвижимости на вновь осваиваемых территориях породило еще одну примету современного Китая — развитие агломераций, часть которых в условиях Китая уместно называть уже даже не «мегаполисами», а «мегалополисами»[137]. И в этом аспекте Китай идет впереди всей планеты, являясь своего рода «моделью будущего».

В гиперурбанизированном мире будущего экономическая и культурная жизнь будет концентрироваться в таких мегалополисах. Успехи в развитии транспортной инфраструктуры позволят нивелировать большие расстояния между различными частями агломерации, так что «город» сможет занимать территорию целой провинции (а на планете Корусант из саги «Звездные войны» подобный мегалополис занимал ее всю).

Китайские урбанисты уже спланировали, как минимум, четыре таких мегалополиса. Один из них (он обозначается термином «Цзин — Цзинь — Цзи», который уже встречался на страницах книги) объединит Пекин, Тяньцзинь и прилегающую к ним провинцию Хэбэй. Кстати, в феврале 2022 года в одном из городов провинции, Чжанцзякоу , прошла половина соревнований зимней Олимпиады, несмотря на удаленность на 200 километров от Пекина, где состоялась вторая половина игр. Китайцы построили между городами высокоскоростную железнодорожную ветку, причем одна из станций — Бадалин , расположенная прямо под знаменитым участком Великой стены на глубине 60 м, стала самой глубокой в мире. Между различными районами Пекина и Тяньцзиня построены уже четыре такие ветки, что сократило время на дорогу между городами до 30 минут и фактически превратило 12-миллионный Тяньцзинь в город-спутник 20-миллионного Пекина.

Другой мегалополис объединит города в устье Янцзы, расположенные между Шанхаем и Нанкином. Третий появится на территории Сычуаньской котловины с двойным центром в виде столицы провинции Сычуань Чэнду и города центрального подчинения Чунцин. Этот перспективный район экономического освоения в Китае называют «Экономическое кольцо двойного города Чэнъ — Юй» [138].

Наконец, еще один мегалополис — это так называемая «Зона Большого Залива» , города в дельте реки Чжуцзян, между Гуанчжоу и Шэньчжэнем, включая и два специальных административных района (об этом феномене — в отдельном очерке) Гонконг и Макао. Потенциальное население такого «супергорода» — 120 млн человек. По совокупности ВРП, сравнивая с ВВП отдельных стран, он бы занял 10-е место с результатом 1,93 трлн долларов (данные 2023 года).

Амбициозные проекты по соединению городов в единую транспортную систему были бы невозможны без прорывных инфраструктурных проектов. Главная роль здесь принадлежит мостам, которые в Китае самые длинные, самые технологичные и самые дорогие в мире. Их строительство началось еще в 2000-х годах. Тогда же были достигнуты такие прорывные достижения, как строительство 35-километрового моста через Ханчжоуский залив , на момент открытия в 2008 году это был самый протяженный морской мост, и 165-километрового моста «Даньян — Куншань» , самого длинного виадука в мире, построенного в 2006–2011 годах для высокоскоростной железной дороги «Пекин — Шанхай».

Настоящим «прыжком в гиперпространство» в минувшее десятилетие стало строительство моста «Гонконг — Чжухай — Макао» , который соединил два берега эстуария реки Чжуцзян. С общей длиной 55 километров он стал самым длинным морским мостом в мире. Реализация проекта началась в 2009 году, а закончилась в 2018-м. Во время строительства, дата завершения которого неоднократно переносилась, общая смета возросла по меньшей мере на 30 % и в конечном итоге достигла 18 млрд долларов[139] (в некоторых источниках указывается цифра 20 млрд[140]), что примерно в 4,5 раза больше сметы Крымского моста.

Мост выполнен в форме буквы «Y» и соединяет три точки: автономный район Гонконг (бывшая британская колония) — автономный район Макао (бывшая португальская колония) и город Чжухай , административно относящийся к провинции Гуандун. До строительства моста пассажирское сообщение между двумя берегами реки Чжуцзян осуществлялось на паромах. Вместительные и комфортабельные суда отходят каждые 20–30 минут, а карта маршрутов покрывает собой всю дельту реки. Например, двигаясь в Гонконг, можно прибыть прямо в аэропорт «Чхеклапкок», а можно — в центр города. Иными словами, проблемы с транспортом между двумя берегами не существовало. Как не было и проблемы перевозки грузов между Макао и Гонконгом — эти два города между собой практически не торгуют.

Зачем же он был нужен? Изучение проекта позволяет сделать простой вывод. Цель — не построить мост, а потратить деньги. Китайские строители и производители стройматериалов получают новые заказы. Чиновники и посредники получают свой «интерес» в «красных конвертах» (хунбао ) или на счет в зарубежном банке (собеседники автора утверждают, что стандартная такса в размере 1–6 % не изменилась, несмотря на антикоррупционную кампанию). Накладные расходы в виде ужинов в мишленовских ресторанах или «золотых фишек» в казино Макао в таком серьезном деле никто даже не считает.

Эта логика справедлива для большинства крупных инфраструктурных проектов, которые осуществляет Китай. Чем больше строим — тем лучше. Об экономической целесообразности вплоть до последнего времени мало кто задумывался. Во-первых, потому что инфраструктура — это инвестиции в будущее, и обычное сведение дебета и кредита здесь не всегда показательно. Во-вторых, потому что нужно освоить бюджет, а потом хоть потоп.

Пожалуй, главный элемент китайского «инфраструктурного феномена», в котором первый фактор (инвестиции в будущее) перевешивает второй («откаты» и освоение бюджета), — это высокоскоростные железные дороги, гаоте (ВСМ).

Именно в Китае строительство ВСМ приобрело характер настоящего инфраструктурного чуда, став одновременно и локомотивом экономики, и одним из основных — наравне с телевидением и унифицированным школьным образованием — средством «собрать воедино» страну, до этого веками разъединенную на субэтносы и диалекты.

Высокоскоростные железные дороги действительно изменили Китай, сделав путешествия по стране быстрыми и комфортными. Строительство ВСМ вызвало мультипликативный эффект, позволив зарабатывать всем: от разработчиков высокотехнологичного оборудования до застройщиков жилых кварталов, которые стали появляться вокруг новых станций. При этом, анализируя китайский опыт и прикидывая возможности его применения на зарубежной (в том числе российской) почве, нужно учитывать ряд важных моментов.

Начать следует с того, что ВСМ — это не апгрейд действующих железных дорог, а полностью новые ветки, которые строятся по другим технологическим стандартам. У них меньше углы поворотов и подъемов, рельсы стоят на так называемом «безбалластном пути» на бетонном основании. В условиях Китая, где в большинстве регионов сложный гористый ландшафт, это означает, что железнодорожная ветка может на 85 % состоять из виадуков и туннелей. Такая стройка требует колоссальных вложений, но именно они, как было сказано выше, зачастую являются не средством, а целью грандиозного переустройства железнодорожного хозяйства. Бурное развитие сети ВСМ стало не причиной, а следствием экономического бума в Китае.

При этом в первые десятилетия реформ китайские железные дороги были тормозом экономического развития страны. Они не соответствовали возросшему уровню мобильности населения и экономических связей. Железные дороги, средняя скорость на которых составляла 48 км/ч, проигрывали конкуренцию автобанам и самолетам.

Масштабная кампания по развитию железнодорожного транспорта, сначала под лозунгами «большого повышения скорости» (датису ), началась еще в 1998 году по инициативе тогдашнего главы правительства Чжу Жунцзи . Спустя десять лет средняя скорость пассажирских составов равнялась уже 70 км/ч. На отдельных «образцово-показательных участках» поезда разгонялись до 160 км/ч. Однако уже в 2003 году была построена совершенно новая линия, предназначенная для движения высокоскоростных поездов, разгонявшихся до 250 км/ч, — это была ветка, соединявшая Циньхуандао (морской курорт под Пекином) и крупный город в северо-восточной части страны Шэньян .

За ней последовали другие. Настоящей вехой стало строительство уже упоминавшейся 1300-километровой ВСМ «Пекин — Шанхай» , начатое в 2008 году. Тогда же на фоне мирового экономического кризиса строительство ВСМ стало восприниматься как один из наиболее эффективных способов обеспечить занятость населения и стимулировать экономический рост.

Создание сети высокоскоростных железных дорог лоббировалось и целой группой аффилированных с властью бизнесменов — строительство ВСМ приносило баснословные барыши всем причастным: от компаний-застройщиков до компаний, производящих необходимые стройматериалы. Неслучайно один из главных коррупционных скандалов в эпоху «до Си Цзиньпина» связан с разоблачением всесильного министра железных дорог Лю Чжицзюня . В 2011–2013 годах следствием было доказано получение чиновником взяток на сумму 10 млн долларов (вероятно, это была лишь малая толика его состояния, потому что только от одной из своих подельниц Дин Юйсинь он получил взяток на общую сумму 8 млн долларов), а также наличие у него счетов на 900 млн юаней, 16 роскошных спорткаров, 350 квартир и 18 наложниц из числа актрис, медсестер и проводниц поездов[141].

В июле 2011 года произошло крушение высокоскоростного поезда вблизи города Вэньчжоу в провинции Чжэцзян. Следователи установили, что инцидент произошел из-за неисправной системы оповещения, введенной в эксплуатацию в спешке (линию торопились сдать к 90-летнему юбилею Коммунистической партии Китая). В трагедии погибло 40 человек, еще 192 были ранены. Два года спустя, уже при Си Цзиньпине, Министерство железных дорог было ликвидировано.

Но и Си Цзиньпин, сделавший борьбу с коррупцией одним из главных знамен своей политики, не смог отказаться от тотального развития сети высокоскоростных железных дорог. После небольшого затишья, пришедшегося на 2011–2014 годы, начался новый бум. Каждая новая пятилетка ставила еще более амбициозные задачи по строительству гаоте.

Если изначально они соединяли ключевые города современной КНР, то сейчас почти дублируют основные направления, добираясь даже до таких отдаленных от столицы точек, как Урумчи в Синьцзян-Уйгурском автономном районе и Хуньчунь — небольшой городок вблизи стыка границ Китая, России и КНДР. Общая протяженность китайских ВСМ к 2023 году достигла 42 000 километров[142]. Перспективная цель — достижение протяженности в 70 000 километров к 2035 году[143].

Стоит ли говорить, что Китай по длине ВСМ с большим отрывом первый в мире? Для сравнения: в России протяженность ВСМ на данный момент равняется нулю. Тот же «Сапсан», строго говоря, не относится к категории ВСМ, хотя и развивает скорость до 250 км/ч — показатель, выше которого, по китайской градации, поезда причисляются к классу гаоте. Формально «Сапсан» представляет собой скоростной поезд, который использует традиционную железнодорожную колею. Китай также начинал с этой категории поездов (они называются дунчэ ), но вся современная стройка нацелена, прежде всего, на развитие сети гаоте, максимальная скорость на которых значительно выше — до 350 км/час.

Важно понимать, что в рамках строительства сети ВСМ, помимо новых путей, создается и вся сопутствующая инфраструктура: вокзалы, станции, депо. Принципиально, что они выносятся на новые территории, вдали от прежних городских центров. Это позволяет не только разгрузить уже освоенные территории, но и создать новые «точки роста» на прежней периферии. Там, где появляются новые вокзалы ВСМ, год — два все вокруг пустует, но постепенно эти «пустыри» обживаются: появляются магазинчики, кафешки, гостиницы. Подтягиваются жилые кварталы, различные зоны приоритетного экономического развития.

Так китайцы решают сразу несколько задач. Дают заработать бизнесу, обеспечивают развитие территорий и при этом создают совершенно новую по качеству и комфорту связанность различных уголков страны. Именно ВСМ позволили в полной мере реализоваться той модели полицентрической урбанизации и социальной мобильности, которая характерна для современного Китая. Сейчас здесь нормой является, когда человек родился в одном регионе, получил университетское образование в другом, работает в третьем, а на праздники ездит в четвертый, где проживают родственники его жены.

В этой системе Пекин не является сосредоточением всех благ и возможностей, как это происходит в России с Москвой. Пекин является административным и культурным центром, но не меньшее значение для страны имеют и такие города, как Шанхай и Ухань (4 часа езды от столицы по ВСМ), Ханчжоу (4,5 часа), Чэнду и Чунцин (6 часов), Гуанчжоу и Шэньчжэнь (8 часов).

Важно и то, что именно бурное развитие сети ВСМ в свое время стало подспорьем для развития научно-технологического сектора КНР в целом. Изначально китайцы использовали иностранные технологии: французские (Alstom), канадские (Bombardier) и японские (Kawasaki). Китайские производители, которые весьма творчески отнеслись к интеллектуальным правам зарубежных партнеров, менее чем за десятилетие не только достигли того же технологического уровня, но и вышли на лидирующие позиции в мире. Сейчас уже китайские технологии строительства ВСМ и подвижного состава являются привлекательными для иностранцев. А в Китае даже заговорили о новом термине — «дипломатии высокоскоростных железных дорог» , понимая под ним международные контакты, предполагающие строительство ВСМ за рубежом силами китайцев и по китайским технологиям.

А вот для чего китайские ВСМ не предназначены — так это для обеспечения грузового трафика. Гаоте используются почти исключительно для перевозки пассажиропотока. А грузы возят «традиционными» железными дорогами — они тоже развиваются, пусть и не так бурно.

Другое важное замечание: китайские ВСМ — это не про экономию средств, а как раз про капиталовложения, про стремление эффективно инвестировать имеющиеся (немаленькие) средства, накопленные за десятилетия экономического бума.

Финансирование строительства ВСМ ведется в конечном итоге государством, которое выделяет деньги государственным компаниям при посредничестве государственных банков и других финансовых институтов. За исключением некоторых относительно коротких линий, соединяющих города с населением под десять и более миллионов человек, все остальные ВСМ убыточны[144].

Долговые обязательства, которые накапливают операторы убыточных веток, проблемой для них не являются, потому что в существующей экономической модели государство все равно все реструктурирует. С одной стороны, это защищает экономику от резких встрясок; с другой стороны, делает поведение хозяйствующих субъектов не всегда экономически рациональным. Как и многие автобаны, аэропорты и целые новые города новостроек, некоторые китайские ВСМ построены на отдаленную перспективу, не приносят моментальной отдачи и пока не востребованы в должной мере.

Еще одна сфера, где качественные изменения за последнее десятилетия очевидны, — это цифровизация. Причем тут, с одной стороны, они являются логичным продолжением тех процессов, которые начались до 2012 года. А с другой стороны, влияние Си Цзиньпина на них минимально. Если говорить о «роли личности» здесь, то личностью этой будет другой человек — Джек Ма.

Если нынешние экономические успехи Китая принято связывать с фигурой Дэн Сяопина, то для китайских инноваций и IT-индустрии патриархом является Ма Юнь (международное имя Джек Ма), основатель корпорации «Алибаба». В китайских соцсетях вплоть до недавнего времени существовал настоящий культ личности Джека Ма. Каждое его высказывание превращалось в цитату, в которой искали скрытый философский смысл. Его история успеха служила ролевой моделью для миллионов китайцев, мечтающих о том, как из скромного учителя английского языка превратиться в самого богатого человека в Китае. Чтобы понять значение его личности, достаточно сравнить Ма со Стивом Джобсом и Илоном Маском.

Началось все с того, что в 1995 году во время поездки в США 29-летний Ма Юнь узнал о существовании сети «Интернет». Вернувшись в Китай, он основал компанию, создававшую веб-сайты для китайских производителей и печатавшую рекламные буклеты. Китай стремительно превращался в «мастерскую мира», но иностранцам найти информацию о китайских поставщиках все еще было проблемой. Так Джек Ма нашел золотую жилу. Спустя четыре года он создал интернет-площадку, на которой искали друг друга китайские поставщики и зарубежные покупатели. Сайт получил название Alibaba как раз для удобства иностранцев, которым было сложно произносить китайские названия, а слово «Алибаба» было одинаково простым и запоминающимся и для китайцев, и для иностранцев.

Ничего нового Джек Ма не придумал — подобные площадки были распространенным делом для Запада. Однако они не смогли бы работать с мелкими китайскими производителями, и эту нишу заняла «Алибаба». Следующий проект, «Таобао» , тоже был копией зарубежного ресурса — на этот раз сайта eBay, работавшего по принципу С2С (потребитель — потребителю).

Впрочем, уже в нем создатели реализовали ряд инновационных подходов, опередивших свое время. Это, а также колоссальный масштаб китайского рынка, быстро превратили компанию Джека Ма в одного из мировых лидеров отрасли, из-за которого eBay был вынужден закрыть свое китайское представительство. В 2008 году корпорация «Алибаба» открыла интернет-магазин T-mall [145] (копия Amazon, принцип В2С, то есть бизнес — потребителю). В 2010-м — торговую площадку Aliexpress , которая совмещала различные форматы и, в отличие от «Таобао», была ориентирована на завоевание мирового рынка.

Для Китая же площадки из семейства «Алибабы» давно превратились в нечто большее, чем просто интернет-магазины. Это предмет национальной гордости, объект исследований ученых, своеобразный элемент китайской «мягкой силы». Воздействие на национальную экономику также шире, чем это может показаться на первый взгляд. До начала пандемии коронавируса на пике своего влияния корпорация «Алибаба» создавала более 40 млн рабочих мест[146] (почти 1/3 населения России). И речь, конечно, не только про сотрудников корпорации, сидящих в смарт-кампусе в Ханчжоу.

Бум интернет-торговли, двигателем которого были площадки «Алибабы», изменил представления простых китайцев о своем месте в экономике. Он позволил миллионам людей открыть собственные «магазинчики» и почувствовать себя лаобанем , «хозяином». Он вызвал бум микрологистики, когда миллионы безработных стали зарабатывать развозом покупок по всему Китаю (общий объем перевозок к 2023 году достиг невообразимой цифры — 120 млрд посылок[147]). В каком-то смысле именно он создал то самое общество средней зажиточности сяокан, о котором так много говорил Дэн Сяопин в 1980-е.

Бум интернет-торговли был предтечей успехов Китая в инновациях сферы услуг и сфере IT. В значительной степени эти успехи были обеспечены работой гигантов интернет-торговли — той же «Алибабы» и ее последователей, которых мотивировала возможность доступа к ненасытному китайскому потребителю. В результате сейчас Китай находится на ведущих позициях в мире в связи 5-G, робототехнике и анализе «больших данных» (big data). Китай дальше всех в мире продвинулся по пути развития искусственного интеллекта (ИИ) и обладает передовыми разработками в сфере распознавания речи и образов.

Эти разработки позволяют интернет-магазинам делать волшебные вещи. Вы можете сфотографировать любую понравившуюся вам вещь, мобильное приложение Taobao тут же опознает ее и предложит несколько вариантов соответствующего товара. Интернет-магазин Alihealth (дочка корпорации «Алибаба») обработает информацию о симптомах вашей болезни и, основываясь на базе данных из нескольких миллионов лечебных историй, продаст вам подходящие лекарства. Стоит ли говорить, что в обоих случаях покупка осуществляется тоже через Интернет? И если в 2024 году такие возможности уже не удивляют и российских пользователей, которые имеют доступ к одной из лучших цифровых инфраструктур в мире, то, говоря о Китае, нужно напомнить, что подобное появилось там еще в середине прошлого десятилетия.

Джек Ма в полной мере воспользовался плодами своего успеха, став одним из самых богатых людей в Китае и мире. 1 октября 2020 года (в день образования КНР) он ушел с поста председателя совета директоров «Алибаба», заявив о намерениях сконцентрироваться на филантропии. Впрочем, наблюдатели связали его уход с нарастанием противоречий с властями. Видимой верхушкой айсберга этих противоречий стал отказ в выходе на IPO финансового сервиса Ant Group . Эксперты даже называют конец 2020 года вехой, после которой бурный рост интернет-гигантов во главе с «Алибабой» завершился и сменился постепенной утратой влияния, — во многом это объясняется усилением государственного контроля и эгалитаристской риторикой властей[148].

Начиная с рубежа 2020–2021 годов, Ма стал гораздо реже появляться на публике и все чаще начал путешествовать инкогнито по зарубежным странам. И хотя дальнейшие инсинуации на эту тему отдают конспирологией, сложно не заметить главное: когда влияние Ма Юня как главного авторитета в китайской IT-отрасли стало сравнимо с влиянием лидеров Коммунистической партии, он был быстро «опущен на землю». Впрочем, до полного разгрома «Алибабы» дело не дошло, и корпорация по-прежнему занимает лидирующие позиции на просевшем, но все еще высокорентабельном рынке.

Другой двигатель «цифровизации с китайской спецификой» — компания «Тенсент». Ее главный актив — уже упоминавшийся интернет-мессенджер WeChat («Вэйсинь»[149]). Впрочем, сложно подобрать адекватный термин для того, чтобы обозначить амплуа и нишу «Вэйсиня».

Он появился еще в 2011 году — в тот момент, когда модно было общаться с помощью местной копии ICQ под названием QQ. Новое приложение оказалось в нужное время в нужном месте. Как раз в те годы рынок наполнили относительно дешевые и качественные смартфоны китайских марок, работающие на оперативной системе Android, позволяющей самостоятельно устанавливать приложения (до этого на популярных в Китае телефонах на платформе Mediatek вся начинка ставилась на заводе). Смартфоны появились практически у каждого китайца. А спустя семь лет был зарегистрирован миллиардный пользователь «Вэйсиня». 35 % времени, которое китайцы проводят в своих смартфонах, они сидят в этом приложении. Распространение этого мессенджера среди китайцев носит столь массовый характер, что власти рассматривают проект привязки к аккаунту в нем электронных удостоверений личности.

Что же такое «Вэйсинь»? По сути, это довольно средненький мессенджер, по своим функциям общения похожий на WhatsApp. Причина его популярности вовсе не в красоте или удобстве.

Во-первых, он заменяет китайцам все: телефон, СМИ и социальные сети. В Китае, где заблокированы все популярные западные соцсети (об этом — см. очерк ниже), на все случаи жизни существует лишь одна универсальная социальная сеть — это, кстати, очень удобно для властей. Во-вторых, «Вэйсинь» является «волшебной палочкой», с помощью которой человек может решить все или почти все бытовые вопросы. Мини-программы, интегрированные в WeChat, позволяют делать покупки в интернет-магазинах: от товаров из секс-шопа до авиабилетов, вызывать такси, заказывать еду на дом, арендовать велосипед. По мнению фанатов «Вэйсиня», жизнь никогда еще не была такой легкой и удобной, как с ним. А решение удалить мессенджер вызывает искренний шок — как жить без него?

Столь значимую роль в жизни любого китайца WeChat приобрел из-за интегрированной в него функции мобильного платежа. У всех китайцев есть аккаунт в мессенджере, и почти у всех он привязан к банковскому счету. Это позволяет буквально в один клик платить через терминал и осуществлять денежные транзакции с любым встречным, продавцом, таксистом. Все, что необходимо, — лишь считать с экрана или распечатки информацию об аккаунте, заключенную в QR-коде. Сейчас оплата смартфоном в Китае стала настолько привычным делом, что даже бездомные на улицах принимают милостыню при помощи QR-кода.

Россия далеко продвинулась по пути развития мобильных платежей, но все же такого универсального и легкого инструмента, каким является оплата с помощью интернет-мессенджера, пока не появилось. Например, оплата по QR-коду через банковские приложения требует нескольких кликов и нескольких секунд ожидания, — а в Китае это все происходит с минимумом касаний экрана и почти мгновенно.

В чем же причина такого успеха мобильных платежей в Китае? Встав на путь информатизации позже многих развитых стран, Китай разом перескочил несколько ступенек в эволюции денежных транзакций. Дорожных чеков и чековых книжек здесь и вовсе не было. Даже банковские карты не стали в Китае чем-то общераспространенным. Банкоматы, конечно же, до сих пор установлены повсеместно, однако в небольших лавочках кардридеров отродясь не бывало. Раньше там принимали только наличные, теперь предпочитают мобильные платежи.

Корпорация «Алибаба» предложила покупателям «Таобао» платить онлайн еще в середине 2000-х годов. Однако подлинный расцвет цифровых платежей начался вместе с бурным ростом продаж китайских смартфонов на Android. Сервис мобильных платежей от «Алибабы» — Alipay  — успел завоевать большую часть рынка и до сих пор удерживает лидерство, в том числе из-за более высоких лимитов по транзакциям и функции сберегательного счета. Его главный конкурент, WeChat Pay , хоть и появился позже, но за счет преимуществ интеграции с популярнейшей (а по сути единственной) в Китае соцсетью WeChat быстро приблизился к предшественнику.

WeChat Pay появился в 2013 году, аккурат в канун празднования Нового года по лунному календарю. Его фишкой стала возможность отправлять своим контактам по мессенджеру виртуальный хунбао  — «красный конвертик» с деньгами внутри, традиционный подарок китайцев по любому жизненному поводу. Цифровой «конвертик» может вмещать сумму не больше 29 долларов, однако для его отправки не нужен QR-код.

Успех с виртуальными «конвертиками» разом перетянул на сторону WeChat Pay значимую долю клиентуры. Сам Джек Ма сравнил произошедшее с атакой на Перл-Харбор[150]. Коварное нападение «Тенсента» вынудило «Алибабу» разработать свой ответ — функцию хунбао с дополненной реальностью, которая позволяет пользователям ловить «красные конвертики», как в игре Pokemon Go. Более того, поняв, что Alipay проигрывает своему конкуренту именно за счет интегрированности WeChat Pay в социальную сеть, «Алибаба» ввела в свой сервис возможность пересылать друг другу сообщения. Но, как и функция «Диалоги» в приложении «Сбер-онлайн», она пока не пользуется особым успехом.

Мораль этой истории заключается в следующем: мобильные платежи приобрели такую популярность из-за того, что были основаны на двух площадках, которые и ранее были сверхпопулярны. Более того, этим площадкам доверяли, ими гордились и ждали от них новых, еще более усовершенствованных технологических решений. Бум мобильных платежей пришелся на период тотальной «смартфонизации» китайского общества. Ему также способствовало такое качество китайских пользователей, как открытость технологическим новшествам, буквально насаждаемая государственной пропагандой (например, в Китае, в отличие от России, никому не придет в голову переводить всю зарплату, перечисляемую на карту, в наличные в первый же день после ее получения).

Имели место и искусственные меры. В первые годы «Алибаба» и «Тенсент» стимулировали пользоваться именно мобильными платежами, предоставляя покупателям скидки до 25–50 % чека. Использовались и другие методы. Например, к кассе в фастфуде могло быть четыре очереди, из которых три предназначались для посетителей, сделавших предзаказ и оплативших его онлайн через мобильное приложение, и только одна — самая медленная — для мастодонтов, предпочитающих платить наличными.

В результате с середины 2000-х рынок электронных платежей вырос до оборота в 3,5 трлн долларов. 80 % покупок китайцы делают с помощью электронных платежей, 82 % взрослых китайцев в течение года делали хотя бы одну покупку с помощью Интернета. По состоянию на 2023 год мобильными платежами пользовались более 900 млн человек[151].

Тотальное распространение мобильных платежей изменило структуру экономики и само качество жизни в Китае. Если «Алибаба» помогла представителям нарождающегося среднего класса снять склад и открыть свой интернет-магазин, то «Вэйсинь», в силу тотального распространения мобильных платежей, позволил стать продавцом буквально любому. Для этого больше не нужны такие устройства, как кард- или чипридер. Достаточно смартфона и аккаунта в WeChat Pay. Соответственно, и потребителю оказались доступны любой товар и любая услуга. Были бы только Интернет и деньги на счете. Это открыло дорогу стартапам по аренде велосипедов, пауэрбанков и даже баскетбольных мячей, которые в Китае воспринимаются как обыденность еще с середины прошлого десятилетия.

Успехи частного капитала во внедрении цифровых платежей привели к тому, что с 2019 года государство занимается развитием так называемого «цифрового юаня» . Фактически это первая в мире государственная криптовалюта. Как это работает? С точки зрения пользователя платеж «цифровым юанем» ничем не отличается от платежа, например, в Alipay, — это такая же QR-кодовая система, только требующая установки отдельного приложения под названием e-CNY. После загрузки приложения у вас появляется «цифровой кошелек», который нужно пополнить, конвертируя посредством банков обычные деньги в цифровые. По сути, это такие же деньги, только не требующие транзакций через платежные системы типа SWIFT, — в перспективе это позволит «цифровому юаню» составить конкуренцию доллару в качестве мировой валюты, особенно в расчетах между Китаем и теми странами, которые находятся под западными санкциями.

После нескольких лет тестов в отдельных городах страны в 2022 году во время пекинской зимней Олимпиады была организована масштабная презентация «цифрового юаня» миру. И хотя пока результаты популяризации китайской «государственной крипты» оказались вовсе не такими триумфальными, само ее появление стало одной из примет китайской цифровизации в эпоху Си Цзиньпина.

А вот главным достижением эпохи следует назвать не безудержный рост электронной коммерции и цифровых платежей, а то, к чему Китай пришел в сфере сбора и анализа «больших данных». Во многом эти три процесса взаимосвязаны.

За свое удобство пользователи китайских интернет-ресурсов расплачиваются приватностью. «Алибаба» и «Тенсент» знают о вас все: что и когда вы покупали, какими товарами интересовались, с кем вы общаетесь, где вы бываете, какие фотографии лайкаете. Сторонники технического прогресса скажут, что благодаря анализу пользовательских данных компании легче будет подобрать вам подходящую контекстную рекламу. Но очевидно, что те же самые данные можно использовать и для других целей — целей государственного значения.

Так, в китайских программных документах «цифровая экономика» выделяется как новый экономический уклад, исторически следующий за аграрным и индустриальным[152]. Китай первым в мире оценил значимость анализа данных для решения задач развития экономики и на доктринальном уровне прописал, что «фактор данных»  — это пятый фактор производства (наравне с традиционными: землей, рабочей силой, капиталом и технологиями).

В этом смысле «большие данные» превращаются в аналог «большой нефти» или стали для промышленных модернизаций прошлого. А меры, предпринимаемые китайским руководством, можно сравнить со знаменитым «большим скачком» 1950-х годов. Только на этот раз «большой скачок» является цифровым, хотя задача, стоящая перед Китаем, все та же — догнать развитые страны, обеспечить конкурентоспособность страны перед лицом острых геополитических вызовов.

Одной из таких мер стало создание в 2023 году Государственного управления данных КНР  — первого в мире специализированного ведомства, отвечающего за системную работу в сфере обработки и применения так называемых «больших данных»[153]. Путь к созданию такого ведомства с момента осознания важности «больших данных» был пройден Китаем в кратчайшие сроки — буквально за несколько лет. Перед лицом Америки, стремящейся кардинально ограничить технологическое развитие КНР, китайцы вынуждены «прыгать выше головы». И если отставание по таким ключевым элементам цифровой модернизации, как, например, производство полупроводников, пока очевидно, то в области управления «большими данными» именно опыт КНР можно считать передовым.

Успехи Китая в анализе big data и развитии ИИ базируются на трех ключевых факторах. Во-первых, это изначальный доступ к большим базам данных для подражания (а для искусственного интеллекта чем больше — тем лучше). Во-вторых, слабость политики защиты персональных данных, которая делает абсолютно любую личную информацию, которая обрабатывается на китайских интернет-площадках, достоянием китайского государства. В-третьих, это наличие огромного рынка рабочей силы, способной за небольшие деньги заниматься скучной монотонной работой — маркировать для искусственного интеллекта образцы информации.

Создание «фабрик данных» — один из наиболее распространенных китайских стартапов в сфере IT. Впрочем, «фабрика» — это громко сказано. В основном такие стартапы выглядят как небольшие помещения складского типа, где десятки работников проводят дни, просматривая различные фотографии и видео, маркируя все, что видят: машины, дома, дорожные знаки. В общем, делая то, о чем просит вас Google каждый раз, когда у него возникают сомнения в адекватности вашего запроса.

Иначе говоря, «прежде чем искусственный интеллект начнет понимать, что черная и белая кошка — это одно и то же животное, ему нужно обработать колоссальное количество маркированных фотографий и видео»[154]. Вот тут ему на помощь и приходят «фабрики данных». Цель государства — выстроить институциональную и организационную рамку деятельности таких стартапов и использовать их результаты в своих интересах.

Между тем, в перспективе политика Пекина в этой области может иметь последствия гораздо более значительные, чем обеспечение паритета в соперничестве с США. Как представляется, в конечном итоге цель Китая — не просто быть конкурентоспособным на мировой арене, а перестроить сам подход к государственному управлению. Как во внешней политике Китай противопоставляет международным отношениям прошлого с присущим им насилием и ставкой на силу идеалистичную идею о «сообществе единой судьбы человечества», так и в области социально-политического развития нынешнее руководство КНР, как мы уже отмечали, стремится к созданию новой модели, гораздо более справедливой, основанной не на эксплуатации и стремлении к наживе, а на гармоничном распределении благ и обязанностей.

В этом проявляется традиционный для Китая патерналистский подход. Так, государство уподобляется отцу семейства, основная функция которого — забота о благе общества. А применение цифровых инноваций рассматривается как способ сделать эту заботу максимально эффективной. Иначе говоря, воплотить ту утопическую идею об идеальном обществе и государстве, которая ранее была характерна для философов-легистов. Только на новом технологическом уровне — с применением анализа «больших данных» и искусственного интеллекта.

Можно предположить, что со временем государство сможет управлять обществом на основе рекомендаций ИИ, которые, как считается, будут объективны, потому что будут основаны не на субъективных ощущениях, а на беспристрастном анализе данных. Соответственно, будет учитываться такой объем вводных, который нигде и никогда не учитывался в государственном управлении.

В случае успеха мы сможем констатировать, что китайская система станет реальной альтернативой западной политической модели. Даже нынешняя китайская политическая система при всех ее слабостях и непопулярности за пределами КНР на многие вызовы эпохи отвечает не хуже, а системное внедрение в нее методов искусственного интеллекта и анализа «больших данных» способно и вовсе совершить настоящую революцию в социальной и политической инженерии.

Другая тема, напрямую касающаяся политической и социальной инженерии, — тема цензуры. Традиционно она является одной из наиболее спекулятивной в представлениях об этой стране. В большинстве материалов Китай представляется эдаким «цифровым концлагерем», в котором мучается несчастное население. Надо сказать, с одной стороны, дым здесь не без огня — в плане введения цифровых методов контроля КНР действительно впереди всей планеты.

С другой стороны, население вполне спокойно приняло эти правила игры и, более того, само по себе является главным их исполнителем. Фактически цензура в Китае — это система ограничений по всем известным чувствительным для властей точкам, в которой решающее место принадлежит самоцензуре. В десятилетие правления Си Цзиньпина, безусловно, вслед за общим трендом на «закручивание гаек», в цензуре и цифровом контроле Китай вышел на новый уровень.

Но, вопреки желанию многих наблюдателей повесить всех собак на нынешнее коммунистическое руководство, цензура в китайской цивилизации имеет многовековые традиции. Самым известным из древних проявлений цензуры можно считать кампанию первого императора Китая Цинь Шихуана по «сожжению книг и погребению книжников» . Цинь Шихуан полагал, что конфуцианские ученые лишь забивают населению голову бесполезными идеями и препятствуют появлению единой идеологической доктрины, в качестве которой должны выступать установленные императором законы.

С некоторыми вариациями едва ли не каждый основатель китайской династии в той или иной степени повторял модель Цинь Шихуана. Классический пример — правление Чжу Юаньчжана , основателя империи Мин , который, придя к власти, запретил не только обширный список «вредных книг», но и отдельные иероглифы, употребление которых могло напомнить о его былом низком происхождении: он родился в семье крестьянина, долгое время был буддийским монахом, а власть захватил во главе повстанческих отрядов «красных повязок» .

Деление всей культуры на официальную и неофициальную, не санкционированную государством, настолько распространилось, что для Китая стало привычным появление такого жанра в публицистике, как вайши («внешняя», или «неофициальная история»). Многие художественные произведения, ставшие со временем классикой китайской литературы, в свое время подвергались цензуре. Самый известный пример — бытописательный роман «Цветы сливы в золотой вазе» (начало XVII в.), из которого неоднократно вырезали сцены, считавшиеся непристойными.

Руководители Коммунистической партии Китая еще до прихода к власти уже проводили жесткие кампании по цензурированию партийных документов — самая знаменитая из них получила название чжэнфэн («упорядочивание стиля»). В рамках чжэнфэна в 1940-х годах под лозунгом «Несовершенный стиль в литературе приводит к несовершенному стилю работы!» цензура документов фактически привела к чистке партийных рядов. В этом они мало отличались от партии Гоминьдан , которая управляла страной, — цензура и там была в почете.

В общем, патерналистская по своей сути идея о том, что государству виднее, какой информации можно циркулировать в обществе, а какая является вредной, во все времена была характерна для Китая. И что крайне важно понимать: ничего зазорного в этой идее не видели и не видят ни китайская политическая элита, ни обыватели. В большинстве случаев они действительно согласны с тем, что меры по ограничению распространения информации нужны, и, придя к власти, они сделали бы точно так же.

С приходом к власти Си Цзиньпина цензура как минимум не стала мягче. При желании весь очерк можно было бы составить исключительно из перечисления различных примеров цензуры в Китае: как в области традиционных носителей информации (газет, литературы, кино), так и в цифровой сфере — в Интернете.

Примеров огромное множество, и многие из них являются хрестоматийными. Даже люди, далекие от Китая, знают про «Великий китайский файерволл»[155] и про то, что в КНР заблокирован Google, не работают YouTube, Instagram, Facebook, Twitter[156] и многие другие популярные на Западе интернет-ресурсы.

Продвинутые пользователи в курсе, что в Китае есть своя, «китайская» версия «Тик-Тока» (называется Douyin ), а международный «Тик-Ток» заблокирован. Или, например, что в китайских книжных магазинах можно купить путеводители Lonely Planet по любой китайской провинции, но нет путеводителя по всей стране, — из-за того, что остров Тайвань в нем назван отдельной суверенной страной.

Наконец, знатоки смогут объяснить, что китайская цензура в целом нацелена на зачистку информации, которая ставила бы под вопрос единство страны в заявленных границах и авторитет руководства. Существует даже такое понятие, как «Три Т»: Тяньаньмэнь, Тибет, Тайвань. Им с подачи американских журналистов обозначаются три наиболее чувствительные темы, которые для Пекина, как красная тряпка для быка.

Впрочем, с тех пор как появилось это понятие, появились и новые триггеры для цензуры: сейчас это, прежде всего, положение в Синьцзян-Уйгурском автономном районе, вопрос сохранения автономии в Гонконге и целесообразность жестких мер по борьбе с коронавирусом (об этом — в третьей части книги). Любая критика на эту тему воспринимается в штыки, а потому также подлежит зачистке, хотя это не всегда целесообразно, а зачастую и просто смешно.

Например, многие темы оказались популяризованы самим фактом наложения на них ограничений и в результате стали более известными, чем были до введения цензуры. Например, кто бы всерьез задумывался о сходстве Си Цзиньпина и Винни-Пуха, если бы власти не банили жестко любую картинку с намеками на это. А новости о том, что внутри «Великого китайского файерволла» запретили изображения пустого стула, вызвали волну интереса к личности Лю Сяобо , нобелевского лауреата, которого китайские власти не выпустили из тюрьмы для получения премии[157].

Примета нынешнего времени — сакрализация личности китайского лидера, которая поддерживается в том числе с помощью жестких цензурных средств. Российские СМИ, работающие на китайскую аудиторию, столкнулись с этим во время освещения визита Си Цзиньпина в Москву в марте 2023 года.

Государственная канцелярия интернет-информации КНР , основание которой в 2014 году стало одним из первых нововведений Си Цзиньпина в этой сфере, ставила многочисленные препоны. Все новости из негосударственных источников с упоминанием не только имени Си Цзиньпина, но и просто его должности, подвергали дополнительной премодерации. Закрывали возможность комментирования, а в некоторых случаях занижали трафик или вовсе скрывали сами материалы, даже довольно безобидного содержания.

Относительно новостей о китайском лидере существуют даже ограничения по времени публикации — так, нельзя было ничего публиковать из аэропорта до того момента, как борт с Си Цзиньпином покинет Москву. Дополнительной проверке подвергаются любые новости с переговоров и приемов, в результате чего у китайских СМИ они всегда выходят значительно позже, чем у зарубежных журналистов.

И это при том, что с конца 2010-х годов процедура премодерации существует при публикации любых китайских информационных материалов, включая онлайн-стримы, — они идут с задержкой в несколько секунд. В этом заинтересована сама администрация сайтов, которые фактически создают собственные цензурные системы, работающие параллельно государственной цензуре. Именно на них и падает основной фронт работ по удалению «крамольной информации». Они самостоятельно блокируют ненадежного пользователя и произведенный им контент, так что в публичное пространство попадает только отфильтрованная и «благонадежная» информация.

Им помогают «фабрики цензуры» — небольшие компании, сотрудники которых целыми днями просматривают интернет-страницы, маркируя кодовые слова, фразы, гифки и мемы, намекающие на китайских лидеров, компартию и всевозможный негатив, с ними связанный[158]. При этом пока вычисление крамолы производится в ручном режиме. Изворотливый человеческий ум все еще способен обмануть алгоритмы, и высокая степень омонимичности китайского языка с большим количеством отсылок к многотысячелетней истории Китая ему в этом сильно помогает.

Сотрудники «фабрик цензуры», которые каждый день проходят тренинги по новым интернет-мемам, такие фокусы вычисляют и добавляют их в стоп-листы, которые затем поступают на рынок. Результатом работы одной из цензорских систем, Rainbow Shield, является список из 100 тысяч базовых «нежелательных слов» и более трех миллионов производных от них. Само по себе их употребление может ничего не означать, но если в тексте или личном сообщении таких слов много, это повод обратить на пользователя пристальное внимание.

Однако на практике ситуация не выглядит такой уж драматической — прежде всего, для самих китайских пользователей Интернета. Большинство из них отлично осведомлены о том, что является «красными линиями» для цензуры, и просто старается их не пересекать, продолжая в целом вести полноценную «сетевую жизнь».

В большинстве случаев китайские юзеры не пользуются западными ресурсами, но не потому что им запрещено, а потому что неудобно, да и вообще незачем. Во-первых, на каждый запрещенный западный сайт есть свой китайский аналог, который и функциональнее, и загружается быстрее, и выглядит на китайский вкус лучше (все мигает и движется). Во-вторых, большая часть общества вполне искренне разделяет официальный взгляд на чувствительные темы: Гонконг, Тайвань, Синьцзян и так далее, а западная повестка, связанная с особыми правами сексуальных и расовых меньшинств, от подавляющего большинства китайцев бесконечно далека и непонятна ему[159].

Кроме того, при желании цензурные ограничения легко обойти. Хорошо известно, что китайские дипломаты, активно ведущие аккаунты в западных соцсетях и полемизирующие на этих площадках с зарубежными коллегами, делают это с ведома и разрешения руководства страны. Использование «запрещенных соцсетей» при этом никого не смущает.

Более того, при всех ограничениях, декларируемых правительством, находясь в Китае, так же легко найти информацию о событиях на площади Тяньаньмэнь 4 июня 1989 года, деятельности секты «Фалунь дафа» или, допустим, порнографию, как и в любой другой стране мира. Эффективность «Великого китайского файерволла» тут ненамного выше, чем блокировки «Роскомнадзора» в России.

Собственно, государство, как кажется, и не ставит целью полностью остановить распространение той или иной информации. В большинстве случаев это невозможно. Взять те же события на площади Тяньаньмэнь — по-прежнему жива масса очевидцев, информация повсеместно распространена в Гонконге и зарубежных странах, куда массово выезжают китайские туристы. Существуют даже китайские кинофильмы, подробно рассказывающие о протестах[160]. Официально они не получили прокатного удостоверения, но их по-прежнему можно найти на видеохостингах.

Скорее, задача властей заключается в том, чтобы четко показать, что такое хорошо и что такое плохо. А далее самоцензура и традиционное для Востока уважение к государству сделают все остальное. Знать (и даже обсуждать) события на площади Тяньаньмэнь — допустимо, но постить в соцсетях 4 июня картинки с шестью и четырьмя зажженными свечами, то есть публично проявлять сомнения в правильности действий властей, подрывая авторитет государства, — нет.

В общем, практика цензуры в Китае отлично вписана в традиционную для этой цивилизации модель взаимоотношений государства и общества. Ограничения со стороны государства на распространение информации существовали всегда — как всегда существовали и способы обсуждать эту информацию, не переходя грани допустимого и не оспаривая авторитет властей, не заставляя их «терять лицо». И, хотя текущие тенденции по ужесточению контроля над распространением информации, связанные с правлением Си Цзиньпина, очевидны, говорить о том, что предпринимаемые меры особенно эффективны, пока не приходится.

А вот «ноу-хау» эпохи Си Цзиньпина действительно могло перевернуть все. Но пока дальше экспериментов (причем не самых удачных) дело не продвинулось. Речь о разрекламированной и многих напугавшей системе «социального кредита» , сообщения о которой появились в 2014 году.

В основе самой идеи «социального кредита» лежали идеи скоринга — оценки надежности гражданина на основе показателей его платеже- и кредитоспособности. Кампания по разработке и внедрению социальных рейтингов была рассчитана на 2014–2020 годы и должна была завершиться созданием централизованной базы данных, которая в режиме реального времени выставляла бы каждой компании и каждому жителю оценку его надежности, сообразно которой он получал либо дополнительные социальные возможности, либо, напротив, штраф.

В течение пяти лет различные варианты тестировались в 45 городах с охватом более 10 млн человек и с началом пандемии коронавируса фактически были свернуты — с весьма неоднозначными результатами. Как выяснилось, обработка «больших данных» о поведении граждан в Интернете (поступают от мессенджеров, электронных магазинов и так далее) и их перемещениях в пространстве (поступают от камер слежения на улицах и внутри помещений) требует таких грандиозных вычислительных мощностей и новых алгоритмов, которые в масштабах всей страны пока не может себе позволить даже Китай.

К тому же перспектива тотального контроля напугала значительную часть самого китайского общества: дисциплинированного, но, как уже видно из предшествующих очерков, вовсе не безгрешного. А властям показалось гораздо более эффективным не ранжировать «кнут и пряник» для каждого конкретного гражданина, а включать тотальные ограничения для всех в тех специфических случаях, когда это оправдано соображениями безопасности государства и общества (как это было во время жестких антиковидных ограничений).

Так что пока эксперименты с внедрением системы «социального кредита» ушли в плоскость отдельных корпоративных инициатив. Например, гораздо более успешно развивается частная рейтинговая система Sesame Credit («Чжима синьюн», ), разрабатываемая компанией «Алибаба» для оценки миллиарда своих клиентов. Принципы, по которым работает Sesame Credit, привели бы в восторг Генри Форда.

Вот что говорит руководитель программы Ли Инъюнь: «Мы исходим из того, что те, кто по 10 часов в день играет в компьютерные игры, неблагонадежны. А те, кто регулярно покупает подгузники, вероятно, ответственные родители, и их рейтинг должен расти. Рейтинг будет влиять на получение скидок и прочие бонусы, которые может предоставить торговая корпорация, например, брать велосипед в аренду без залога»[161].

Аналогичную рейтинговую систему разработал и главный конкурент «Алибабы» — компания «Тенсент». Только упор в ней сделан не на покупки, а на поведение в интернет-мессенджере WeChat.

Другой пример — из жизни. С ним столкнулся мой коллега, выехавший в Китай на работу в один из университетов. Местная государственная больница инициативно внедрила внутреннюю систему оценки дисциплины своих пациентов в части опозданий и отмены записи.

Работает она так. Начальный уровень рейтинга составил 100 баллов. За своевременное выполнение всех условий заключенного с больницей договора пациент получает: + 3 балла за раз (максимум можно набрать 110 баллов); 0 баллов, если пациент опоздал, но не более, чем на 15 минут; минус 1 балл, если опоздание от 15 до 30 минут; минус 2 балла, если опоздание от 30 до 45 минут, и так далее. Схожая градация штрафов — за неявку на прием. В отношении каждого пациента ведется рейтинг, на основании которого ему присваивают категорию и вводят (или не вводят) ограничения: 80 баллов и более (категории А и S) — никаких ограничений для пациентов; от 60 до 79 баллов (категория B) — невозможно записаться к специалисту онлайн, но без ограничений при записи офлайн; от 1 до 59 баллов (категория С) — невозможно записаться онлайн на любые услуги больницы, запись офлайн без ограничений, 0 баллов (категория D) — невозможно записаться в больницу вообще.

При этом спустя 30 дней ограничения автоматически снимаются, и рейтинг восстанавливается до 80 баллов. В минус баллы не уходят, категория D может быть снята по решению сотрудников больницы. Более 100 баллов рейтинг тоже может достигать (категория S), однако в чем преимущества такого высокого статуса, непонятно.

Рейтинговая система в конкретном этом кейсе носит весьма специфический характер. За «хорошее поведение» никаких дополнительных плюшек — типа скидки — не предполагается. Предусмотрено только наказание за «плохое поведение», но оно довольно быстро снимается, да и набрать меньше 60 баллов можно только при целенаправленном злостном нарушении.

В существующем виде подобные системы вряд ли представляют серьезную угрозу свободе личности и мало чем отличаются от многочисленных корпоративных программ лояльности, на которые с удовольствием подписывается сам человек. Другое дело, что необходимые инструменты для создания подлинно оруэлловской системы социального контроля уже получены: и речь в данном случае не только про средства сбора и обработки «больших данных», но и про грандиозную сеть видеокамер слежения, опутавшую всю страну и дополненную системой распознавания лиц.

Регионы со «сложной оперативной обстановкой» — прежде всего Синьцзян — стали полигоном для обкатки инструментов по социальному контролю. Развитые системы искусственного интеллекта, умеющие распознавать по видео не только лица, но и походку людей, здесь используются не только для того, чтобы фиксировать мелкие правонарушения (типа перехода улицы в неположенном месте), но и с целью контроля буквально всех передвижений и действий конкретного человека.

Сканеры, которые распознают лица и идентифицируют личности посетителей, установлены перед входом в торговые центры, на автозаправки и в другие общественные места. В полицейской базе данных хранится информация на каждого жителя региона, включая «отпечаток» радужной оболочки глаза, что — в духе боевика Стивена Спилберга «Особое мнение» — препятствует тем, кто хочет уйти из-под контроля властей, просто подделав удостоверение или изменив внешность. У Спилберга герой Тома Круза решает вопрос, сделав у подпольного хирурга операцию по смене глаз. Однако китайские власти играют на опережение. Так, в Синьцзяне ими инициирована масштабная кампания по сбору у местного населения ДНК-материалов. Это позволит вычислить преступника даже при минимальных уликах[162].

Безотносительно нашего отношения к этим экспериментам, они явно будут не только продолжаться, но и поставляться на экспорт. Таков «дивный новый мир», в котором всем нам жить.

Первые годы нахождения Си Цзиньпина у власти показали, что он отвечает на мощный запрос китайского общества, связанный с националистическими настроениями. Если говорить просто, Китай хочет занимать в мировой политике то место, которое соответствует его экономическим успехам и тысячелетним традициям. Естественно, что прежняя пассивная внешняя политика уже не могла обеспечить его. Причем при Си Цзиньпине внешняя политика не только стала более активной, изменились и принципы ее информационного сопровождения. Пожалуй, именно это стало наиболее заметной «приметой времени», поскольку новый язык китайских дипломатов настолько диссонировал с прежним образом выдержанных восточных мудрецов, что это попросту шокировало. И, нужно сказать, не только политических оппонентов, но и партнеров Пекина.

Во многом этот качественный сдвиг был связан с переходом в философии информационного сопровождения внешней политики — от «мягкой силы» к тому, что в зарубежной аналитике назвали «дискурсивной силой». При этом китайский термин, который используется для обозначения этого понятия, имеет несколько иной оттенок — хуаюйцюнь, то есть «право на голос».

И действительно, в основе перехода к «дискурсивной силе» находилось разочарование в прежних способах донести до мирового сообщества свой голос, свое видение мирового порядка. Увлечение «мягкой силой» (китайцы предпочитают использовать более конкретный термин «культурная мягкая сила» ) началось с 1990-х годов, когда под впечатлением от победы США в «холодной войне» столь убедительными казались идеи представителей западной неолиберальной политологической школы, включая Джозефа Ная[164].

В 1993 году 38-летний Ван Хунин (на тот момент декан факультета международной политики Фуданьского университета , а в будущем член Постоянного комитета Политбюро ЦК КПК и ведущий идеолог Китая) опубликовал статью «Культура как национальная сила: мягкая сила», в которой обосновал необходимость активнее пропагандировать величие многотысячелетней китайской культуры, полагая, что интерес и уважение к китайской культуре неизбежно будут приводить к уважению китайского государства и облегчат тому защиту его интересов на международной арене.

Важной вехой на пути продвижения «культурной мягкой силы» стало создание сети Институтов Конфуция , первый из которых был открыт 21 ноября 2004 года в Сеуле.

Активный период увлечения «мягкой силой» завершился уже при Си Цзиньпине, во второй половине 2010-х годов, когда стало понятно, что действия Пекина все чаще воспринимаются зарубежными партнерами «в штыки». А увеличение финансирования китайских культурных и образовательных учреждений за рубежом приводит не к популярности Китая, а к настороженности в его отношении. Окончательно все точки над i расставил разрыв с США, датируемый 2018 годом. В этот момент резко сократились программы научного и гуманитарного обмена между странами, из 118 институтов Конфуция в США 104 института было закрыто, а еще четыре находятся в процессе ликвидации; оставшиеся же собираются провести ребрендинг и работать под другой вывеской[165].

Тогда-то для Пекина и стало очевидно: важно не то, что происходит на самом деле, а то, как об этом напишут в Интернете. А интернет-контент в современном мире в основном производится на Западе и на английском языке. В результате не только сам Запад, но и соседи Китая смотрят на него глазами Запада.

«Кто владеет дискурсом — тот владеет властью», — начали писать китайские интеллектуалы, творчески домысливая идеи Фуко в соответствии с политическим запросом[166]. Во главу угла была поставлена возможность определять и артикулировать, что такое Китай, что происходит в Китае и в мире, то есть контроль над дискурсом. Иначе говоря, для того, чтобы защититься от информационного давления оппонентов и обеспечить плодотворные условия для осуществления своего внешнеполитического курса, нужно было заставить весь мир смотреть на Китай глазами самого Китая!

Например, навязываемые США представления о Китае как о главной опасности для мирового порядка во многом базируются на абсолютизации дихотомии автократизм /демократия. Отвечать Китай может по-разному, и дискурсивные подходы как раз предполагают не прямую пропаганду, а попытку воздействовать на нарративы, на то, в каких категориях и каким образом в мире рассуждают о китайской модели и пути развития.

Выступая 19 августа 2013 года на Всекитайском совещании по пропагандистской работе, Си Цзиньпин потребовал «рассказывать миру о Китае, нести вовне голос Китая», «прилагать усилия для создания новых концепций и новых категорий и выражений, которые объединяют Китай и зарубежные страны»[167].

Именно такой концепцией и является уже упоминавшаяся на страницах этой книги идея «сообщества единой судьбы человечества», продвижение которой можно оценивать как часть борьбы за дискурс с «дискурсивным гегемоном» — США.

При этом «дискурсивная сила» не ограничивается лишь политической риторикой. Фактически под этот зонтичный термин подпадает все многообразие невоенных методов достижения мирового лидерства, включая распространение своих управленческих, технологических и финансовых стандартов и терминологии. Вероятно, в ближайшее время внимание к использованию «дискурсивной силы» в Китае сохранится, в результате чего фактически будет создаваться альтернативная Западу дискурсивная реальность, и большинство стран мира окажутся перед дилеммой — какую точку зрения принять.

Пожалуй, наиболее заметным проявлением новой парадигмы о «дискурсивной силе» стало формирование таких феноменов, как «боевые волки» и «дипломатия боевых волков» .

Еще во время первого пятилетнего срока Си Цзиньпина, отвечая на призыв властей добиваться большего «права голоса», китайские дипломаты стали вести себя активнее: давать интервью, размещать в зарубежной прессе статьи, позволять себе острые высказывания, инициировать полемику. На фоне присущей прежним временам сдержанности это было хорошо заметно и сразу же вызвало обеспокоенность у наблюдателей, видевших в напористости свидетельства китайской экспансии.

В 2018 году под впечатлением от действий Дональда Трампа, который не только объявил Китаю «торговую войну», но и запомнился активным использованием соцсетей, Пекин перешел к решительным действиям. В том году под патронажем Отдела пропаганды Центрального комитета Компартии была создана медиакорпорация «Голос Китая» (также известная как China Media Group ), объединившая теле- и радиовещательные мощности, работающие на иностранную аудиторию. Для того чтобы быстрее конкурентов доносить свою точку зрения до всего мира, отдельные китайские ведомства, журналисты и чиновники стали заводить аккаунты в Facebook и Twitter (которые, как отмечалось выше, заблокированы в самом Китае). Таким образом, дипломаты оказались на передовой информационной войны.

На Западе появился даже неологизм, обозначающий новый, агрессивный язык китайской дипломатии, — Wolf Warrior Diplomacy. С одной стороны, термин восходит к названию китайских блокбастеров «Боевой волк» и «Боевой волк-2» (в русских переводах также «Воин-волк» и даже «Войны волков»). С другой стороны, «боевым волком» называют официального представителя МИД КНР Чжао Лицзяня , который стал лицом Китая в «войне обвинений» по поводу коронавируса[168].

Думается, Чжао Лицзянь должен быть доволен сравнением, так как дилогия о «Боевом волке» весьма популярна в Китае. Кинокартины про отставного спецназовца проникнуты простой мыслью: «Китай готов отстаивать свои интересы в любой точке мира». И Чжао Лицзянь действительно делает это, пусть и выбранная дипломатом спецназовская тональность может покоробить западную аудиторию.

К числу «боевых волков» относили и других видных китайских дипломатов, таких как официальные представители МИД КНР Хуа Чуньин и Ван Вэньбинь , посол КНР в Великобритании в 2010–2021 годах Лю Сяомин , посол КНР во Франции с 2019 года Лу Шае , а также бывший главный редактор рупора китайской пропаганды вовне, газеты Global Times, Ху Сицзинь .

При этом далеко не факт, что «дипломатия боевых волков» направлена именно на внешний мир. Не менее логичен вывод, что она ориентирована на сам Китай, более того, на саму Компартию, которую Си Цзиньпин хочет максимально сплотить и мобилизовать для решения внутренних (экономическая стагнация) и внешних (давление Запада) задач.

Это обстоятельство в некотором смысле объясняет, почему действия китайских дипломатов очень часто выглядят со стороны так коряво и неуклюже. Однако не нужно забывать, что им попросту недостает банального опыта полемики в публичном пространстве, где любой неверный ход тут же становится достоянием кэша поисковиков и общественного мнения. В этом видны отголоски той «тепличной идеологической атмосферы», которая создана в самом Китае, где выступления редко содержат острые тезисы, а неудобных вопросов из аудитории де-факто никогда не бывает.

Да и к самой агрессивной риторике следует относиться более-менее философски. Не случайно в русском языке есть меткое выражение — «последнее китайское предупреждение», восходящее, кстати, еще к 1950-м годам. Во время кризиса в Тайваньском проливе на протяжении двух недель сентября 1958 года китайская сторона адресовала США восемь «серьезных предупреждений», педантично нумеруя их и сопровождая нарастающей грозной риторикой. Если Си Цзиньпин сотоварищи будут копировать не только фасон одежды, но и стиль руководства времен Мао, не исключено, что нас ждет много громких слов, которые, хочется надеяться, далеко не всегда будут превращаться в дела.

Кроме того, не стоит думать, будто все действия китайских дипломатов спланированы и санкционированы сверху. Сейчас чиновники и дипломаты вынуждены постоянно демонстрировать идеологическую стойкость и непримиримость к врагам Китая. В сомнительных случаях лучше проявить немедленную жесткость, чтобы потом не оправдываться перед высшим руководством, если там посчитают, что реакция была запоздалой или слабой, ведь такая нерешительность может негативно отразиться на дальнейшей карьере. Безусловно, их высказывания отражают те настроения, которые царят в Пекине, но было бы странно за каждым постом и комментарием в соцсетях видеть руку председателя КНР.

Скорее «боевые волки» верно понимают общий настрой руководства, тональность — минор или мажор, но не всегда правильно подбирают ноты. Хор может быть далек от слаженности: например, после того как Чжао Лицзянь в марте 2020 года публично объявил, что коронавирусную заразу в Ухань могли занести американские военнослужащие, последовало заявление тогдашнего посла КНР в США (стоящего выше по рангу) Цуй Тянькая , который выбрал примирительный тон и призвал к партнерству с США в борьбе с коронавирусом. А в апреле 2023 года, после того как Лу Шае, общаясь с французскими телевизионщиками, неосторожно заявил о спорности суверенитета постсоветских государств, сразу же последовал официальный пресс-релиз посольства КНР во Франции: «Замечания посла Лу Шае были не политическим заявлением, а выражением личной точки зрения во время телевизионных дебатов. Их не следует переинтерпретировать. Позиция Китая по соответствующим вопросам не изменилась»[169].

Иначе говоря, скандальные ситуации, в которые попадают «боевые волки» происходят из-за того, что внешняя политика КНР находится в процессе трансформации. Это все своего рода «болезни роста». Прежние модели, когда китайская дипломатия была подчеркнуто вежливой, корректной, где-то даже пассивной, уже не устраивают китайское руководство. А новые — модели «боевых волков», при которых нужно нести «голос Китая» вовне ярко, дерзко, наступательно — еще не отработаны. До тех пор, пока в Пекине не смогут найти оптимальное сочетание великодержавного пафоса и банального чувства такта, неприятные ситуации будут возникать постоянно, в том числе и в российско-китайских отношениях.

Работа лишь с теми «лидерами общественного мнения», кто приятен и повторяет заученные идеологические формулы, эффективна только на бумаге. Агрессивные действия в отношении тех, кто не хочет плясать под китайскую дудку, хотя при этом зачастую придерживается позитивного взгляда на сотрудничество с Китаем, приводят к нежелательным результатам. Слишком откровенная пропаганда «по китайским лекалам» не обладает притягательной силой, а лишь усиливает синофобские настроения. Но, с другой стороны, Китай только в начале пути, и со временем «болезни роста» будут преодолены. А вот запрос на более деятельную и наступательную внешнеполитическую риторику вкупе с формированием цельной прокитайской дискурсивной реальности — останется.

Что еще напугало иностранцев в Китае «новой эпохи» — так это то, что активизация внешнеполитической риторики совпала по времени с системными преобразованиями в военной сфере. Си Цзиньпин провел комплексную армейскую реформу и, как считается, сделал армию значительно сильнее. Этот очерк посвящен новым моментам в организации и деятельности Народно-освободительной армии Китая (НОАК) — без отражения этих перемен портрет десятилетия явно был бы неполным[170].

Армия традиционно играет крайне важную роль в китайском обществе. Достаточно сказать, что армия появилась раньше государства — Народно-освободительная армия (на момент создания «Китайская рабоче-крестьянская красная армия» [171]) появилась 1 августа 1927 года во время Наньчанского восстания, а КНР — только 1 октября 1949 года, как раз в результате того, что армия китайских коммунистов победила в Гражданской войне. Для реалий 1930–40-х годов понятия «коммунист» и «солдат» были практически тождественны. Все представители первых двух поколений руководителей КНР прошли через гражданскую войну: и Мао Цзэдун, и Дэн Сяопин, и отец Си Цзиньпина — Си Чжунсюнь, все они были или «полевыми командирами», или политруками в военных формированиях.

Связи Си Цзиньпина с армейскими кругами, его увлечение армейской риторикой и эстетикой особенно сильны. Не случайно, начиная с 2013 года, такое важное значение в партийно-государственной пропаганде приобретает понятие «новый поход» (а вернее было бы перевести «новый великий поход» ). Это отсылка к одной из самых драматичных и при этом героических страниц истории КПК — «Великому походу» 1934–1936 годов, когда перед лицом полного уничтожения правительственными войсками китайские коммунисты перебазировались из южных районов страны на север — в ту самую провинцию Шэньси, где под руководством партизанского вожака Си Чжунсюня была создана «революционная база», ставшая центром коммунистического движения на десять с лишним лет. Для Си ассоциации с «Великим походом», «духом Великого похода» имеют сакральное и при этом весьма личное значение. Именно так он видит свою деятельность во главе Китая — вперед, через горы и снега, превозмогая трудности, к великому национальному возрождению.

Важен и тот факт, что Си Цзиньпин фактически начинал свою трудовую биографию в качестве выпускника вуза именно в армии — на протяжении 1982 года он был секретарем министра обороны. Си, как и его отец, имеет обширные связи среди генералитета НОАК, пользуется его уважением. Он с удовольствием надевает военную форму, принимая военные парады, красуется во френче, похожем на военный китель (в Китае его называют чжуншаньчжуан , то есть «суньятсеновка»: моду на такую одежду ввел именно Сунь Ятсен , первый президент Китайской Республики).

Залогом того, что Си Цзиньпин смог удержаться у власти и провести свои реформы, больно бьющие по многим сильным мира сего, стала его поддержка в армии. Недаром для Си было так важно занять главный в армии пост — председателя Центрального военного совета (ЦВС)[172]. В китайской политической практике считается, что контролирует Китай тот, кто возглавляет ЦВС. В 1980-х годах Дэн Сяопин фактически управлял Китаем, не занимая высших постов в партии и государстве, — он был председателем ЦВС, и этого оказалось достаточно.

Цзян Цзэминь стал лидером Китая в тот момент, когда Дэн Сяопин передал ему этот пост в ноябре 1989 года. В ноябре 2002 года, передавая Ху Цзиньтао высший партийный пост, Цзян Цзэминь, тем не менее, остался председателем ЦВС, рассчитывая продолжать влиять на политику. Ху Цзиньтао стоило немалых трудов все-таки отправить Почтенного Цзяна на пенсию, что окончательно удалось ему только в марте 2005 года. Поговаривали, что Ху и сам был не против провернуть такой трюк со своим преемником, хотя подтверждений этому не было[173], и Си Цзиньпин сразу занял все высшие руководящие посты.

Уже руководя Китаем, Си Цзиньпин мог рассчитывать на свою популярность среди военных, которым импонировали риторика «обретения Китаем голоса» и явный националистический крен политики Си. Кроме того, стремление к единоначалию в ущерб системам коллективного руководства и межфракционных «сдержек и противовесов» отвечало именно запросам армейской элиты. Когда в сентябре 2022 года в сети появились фейки о том, что Си Цзиньпина свергли военные[174], в это верилось с трудом как раз из-за того, что позиции Си среди генералитета особенно сильны. Как говорил Мао Цзэдун, «винтовка рождает власть» , и в случае с Си Цзиньпином это действительно так.

Армия, в свою очередь, особенно важна в политике Си Цзиньпина. Одна из первых масштабных реформ, которую он осуществил, была направлена как раз на модернизацию вооруженных сил.

Саму реформу принято датировать 2015–2016 годами, однако следует отметить, что публикации, рассказывающие о планах руководства КНР начать радикальные преобразования в НОАК, стали появляться почти сразу после прихода Си к власти. Самая подробная из них[175] появилась в газете South China Morning Post еще за два дня до большого парада в честь победы над Японией 3 сентября 2015 года, на котором председатель КНР Си Цзиньпин и объявил о сокращении численности НОАК и реформе системы управления армией.

Впрочем, процесс подготовки масштабной реформы начался еще раньше — около 2009 года, и многие изменения в НОАК стали вводиться тогда же. Прежде всего они касались изменений в системе боевой подготовки и в организационно-штатных структурах. Например, в сухопутных войсках и в ВВС происходил постепенный процесс ликвидации полкового и дивизионного звеньев в пользу развития бригад.

Си Цзиньпин в своей реформе пошел намного дальше. При этом он решал две ключевые задачи. Во-первых, «перетряхивая» руководство НОАК, расставлял на важных должностях своих людей, избавлялся от тех, кто дискредитировал себя связями с политическими оппонентами Си, взяточничеством и моральной нечистоплотностью. Во-вторых, избавляясь от архаичной структуры управления (некоторые из подлежащих ликвидации управлений были созданы еще в 1930-х годах, до основания КНР), фокусировал внимание развития вооруженных сил на актуальных направлениях.

Если упрощать и обобщать, то сейчас армия прежде всего должна быть готова к решению задач на море, где перед Китаем существуют наиважнейшие внешние вызовы: Тайвань, ситуация в Южно-Китайском море, территориальные споры с Японией и, конечно же, постоянная угроза со стороны США торговым путям, от функционирования которых зависит китайская экономика.

Итак, что же было сделано. В структуре ЦВС была создана Центральная руководящая группа по военной реформе под руководством Си Цзиньпина[176], которая и стала куратором изменений. Прежде всего, были ликвидированы Генеральный штаб НОАК и другие структуры, находящиеся в подчинении ЦВС: Главное политическое управление, Главное управление тыла, Главное управление вооружения и военной техники. Вместо них было создано 15 департаментов по различным аспектам военного управления: от неизменной для китайских бюрократических органов «канцелярии» до отдела по международному военному сотрудничеству. Функции Генштаба при этом на себя взял Объединенный штаб ЦВС , а функции Главного политуправления — Департамент политической работы ЦВС .

Вторым ключевым направлением реформы стали ликвидация военных округов цзюньцюй и создание на их месте театров боевого командования НОАК[177]. Если военных округов к моменту реформы в 2016 году было семь[178], то театров боевого командования стало пять: Центральный (с центром в Пекине), Западный (Ланьчжоу ), Северный (Шэньян), Южный (Гуанчжоу) и находящийся на самом ответственном направлении — Восточный (Нанкин). Если смотреть на карту изменений, хорошо видно, что не изменились очертания именно Восточного округа, — именно здесь нужна концентрация сил и средств, и нельзя допустить их рассредоточения. Тогда как округа, ответственные за внутриконтинентальные направления (прежде всего Северный и Западный, граничащие с Монголией и постсоветским пространством), значительно «разбухли» в размерах.

Наконец, третье направление реформы — создание новых видов войск, которые бы специализировались на новых методах ведения войны. Так, 1 января 2016 года были созданы Силы стратегического обеспечения НОАК , ответственные за кибервойну, радиоэлектронную борьбу и действия в космическом пространстве. Тогда же в структуре Народно-освободительной армии появились ракетные войска , ранее называемые в Китае «второй артиллерией» и существовавшие в составе отдельного армейского корпуса. В 2024 году было объявлено о создании Сил информационной поддержки НОАК . (Другие виды войск остались прежними: сухопутные войска, ВМС и ВВС.)

Также в ходе реформы было произведено сокращение кадров на 300 тысяч человек. В результате по состоянию на 2016 год численность НОАК равнялась 2 035 000 военнослужащих. Самими китайцами примерная численность армии оценивается в 2 млн человек[179], что позволяет назвать ее самой крупной в мире (по полтора миллиона человек служат в ВС Индии и США). Сокращение в рамках реформы осуществлено за счет различных технических должностей и, прежде всего, в сухопутных войсках. Тогда как ВМС, ВВС и новые виды войск были усилены не только кадрово, но и материально-технически.

Именно при Си Цзиньпине Пекин впервые в истории, вопреки прежним установкам, что НОАК концентрируется на решении задач, связанных непосредственно с обороной Китая, заявил о намерении создать зарубежную военную базу.

Первенцем стала военно-морская база в Джибути близ порта Дорале, торжественно открытая 1 августа 2017 года — в день 90-летия НОАК. Расположение базы имеет важное стратегическое значение — отсюда можно контролировать Баб-эль-Мандебский пролив между Красным морем и Аденским заливом, одно из уязвимых «игольных ушек» на пути торговых караванов из Европы и Ближнего Востока в Восточную Азию (не случайно в Джибути также находятся базы США, Франции и Японии). Общая численность военнослужащих, находящихся на базе, варьируется от 1 до 2 тысяч человек (по максимальным, но неправдоподобным оценкам, до 10 тысяч)[180].

Несмотря на то, что позднее в СМИ (в основном западных) появлялись неоднократные сообщения об интересе Пекина к открытию баз в таких странах, как Мьянма, Таиланд, Камбоджа, Индонезия, Пакистан, Шри-Ланка, ОАЭ, Кения, Сейшельские острова, Танзания, Ангола, Намибия, Вануату, Соломоновы острова, Таджикистан и т. д., на данный момент существуют только весьма противоречивые данные об использовании китайскими военными опорных пунктов в Камбодже и Таджикистане.

При этом, если в Камбодже речь идет о совместном использовании базы в Реапе ВМС двух стран (западные СМИ сообщают о «тайном строительстве базы»[181], на что МИД КНР отвечает обвинениями в «фейках»[182]), то в Таджикистане ситуация еще более запутанная. Здесь наблюдателями замечена активность китайских военных в Мургабском районе Горно-Бадахшанской автономной области вблизи стыка границ Китая, Таджикистана и Афганистана; однако эти военные, по всей видимости, являются сотрудниками одной из многочисленных китайских частных военных компаний[183] [184]. Официально таджикистанские власти отрицают существование здесь какой-либо базы, хотя, как утверждают эксперты, ее видно с воздуха, а о существовании объекта под названием «Ситод» («Штаб» по-таджикски) знают более-менее все местные[185]. Впрочем, в 2021 году появилась информация о том, что Пекин и Душанбе уже согласовали строительство за китайский счет еще одной базы вблизи границы с Афганистаном, на этот раз в Ишкашимском районе, — причем официальной, но для использования МВД Таджикистана[186].

Таким образом, с одной стороны, налицо расширение военной активности Китая вовне, что не может не настораживать как соседей, так и главного китайского конкурента — США; с другой стороны, до тех же американских масштабов военного присутствия за рубежом Китаю еще бесконечно далеко (у США в распоряжении порядка 800 баз и пунктов материально-технического обеспечения на всех континентах и на всех океанах).

Модернизация НОАК и расширение присутствия Китая за рубежом — это часть единой стратегии, направленной на «строительство спокойного Китая» . Ее также называют «третьей столетней целью», так как стратегия предполагает к 2027 году — году столетия Народно-освободительной армии Китая — «превращение китайской армии в вооруженные силы передового мирового уровня»[187]. Эта цель была провозглашена Центральным комитетом партии в 2020 году[188] и затем зафиксирована в программных документах партии на ХХ съезде КПК, которые в целом целом исходили из большого числа угроз, стоящих перед Китаем.

Столь пристальное внимание к вопросам военного строительства (впрочем, обычное для китайских концептуальных документов), вкупе с фиксацией на конкретной дате, дало основание западным аналитикам считать, что на период до 2027 года в Китае запланирована кампания по подготовке к оккупации Тайваня[189]. Рассуждения на эту тему велись в том числе со ссылкой на мнение американской разведки. И хотя позднее глава ЦРУ Уильям Бернс пояснил, что имеется в виду не то, что к 2027 году Китай обязательно нападет на Тайвань, а то, что к этому времени он будет в состоянии напасть на Тайвань[190], ощущение «взведенного курка» в материалах мировых СМИ относительно ситуации в Тайваньском проливе никуда не делось (о «тайваньском вопросе» читайте ниже).

Между тем, НОАК уже сейчас имеет подавляющее преимущество над тайваньской армией по всем показателям. «Легкой прогулкой» десантная операция на остров не будет, но и говорить о том, что Китаю нужно наращивать мускулы именно для борьбы с Тайванем, некорректно. Скорее, Китай развивает армию для того, чтобы обеспечить себе право разговаривать на равных с главным соперником — Соединенными Штатами. Однако до военного паритета с американцами еще далеко. И пока китайцы успешно побеждают американцев только в кино. Об этом — дальше.

«Новая эпоха» Си Цзиньпина не обошла стороной и такие важные элементы жизни общества, как искусство и спорт. Рассмотрим тенденции последнего десятилетия на примере самого массового вида искусства — кино, а также самого популярного вида спорта — футбола.

Успехи тут совершенно разные. Если футбол оказался едва ли не единственной сферой, в которой «китайское чудо» дало сбой, то в кинематографе, напротив, к началу 2020-х годов китайцы вышли на передовые мировые позиции. Как минимум по бюджетам и спецэффектам.

По собранной кассе в самом Китае китайские картины обгоняют даже признанные голливудские хиты. Например, в 2022 году военно-патриотический фильм «Битва при Чосинском водохранилище — 2» заработал в КНР в три раза больше денег, чем мировой лидер «Аватар-2: Путь воды»[191].

Примечательно, что среди самых кассовых китайских фильмов последних лет ленты либо о будущем («Лунный человек», «Блуждающая Земля»), либо о прошлом (помимо двух «Битв при Чосинском водохранилище» стоит назвать героический эпос «Полноводная красная река» о событиях XII века и сентиментальную комедию «Привет, мам» [192] о 1980-х годах). А вот в современности действие китайских фильмов происходит крайне редко. Во всяком случае, если на экране фигурируют условные «наши дни», то показываются они без четкой датировки. Почему так происходит, есть несколько объяснений.

Похоже, что в китайском кинематографе к середине 2010-х годов сформировался негласный запрет на изображение проблемных тем с привязкой к текущему моменту. То есть и про коррупцию, и про плохую экологию, и про проституцию, и про бытовую преступность можно, но только если действие фильмов происходит до 2013 года. Иначе говоря, «были отдельные недостатки, мы этого факта не отрицаем, но они искоренены».

Взять, например, один из самых успешных китайских фестивальных фильмов последнего десятилетия — первоклассный нуар от мастера этого жанра Дяо Инаня «Встреча на железнодорожной станции на юге» (в международном прокате он шел под названием «Озеро диких гусей»). Фильм, рассказывающий о брутально-кровавых буднях гангстеров со Средней Янцзы, вышел на экраны в 2019 году, но с первых же кадров режиссер успокаивает публику (и цензоров): «Ухань, 2012 год».

Посмотрите, мол, с чем пришлось столкнуться нашей стране. Мрачные сцены, в которых суровые мужчины постоянно курят и молча убивают, сплошь и рядом разбавляются картинками из жизни заштатного курортного городка, где нувориши и коррумпированные чиновники танцуют под старомодное диско 1970-х и предаются разнообразным излишествам. Многочисленные благодарности партийным и государственным органам в титрах доказывают: власти не против обличения социальных пороков — но только если четко обозначено, что они происходят в недавнем прошлом, до прихода к власти Си Цзиньпина.

В целом китайское кино наконец-то перешло к подлинному переосмыслению недавнего прошлого, «долгих восьмидесятых» — периода в истории Китая, когда бурные и подчас противоречивые изменения привели не только к очевидным экономическим успехам, но и к слому многолетних устоев, что у представителей «пятого» и «шестого» поколений режиссеров (начавших творить в 1980–90 и 1990–2000-е годы соответственно) зачастую вызывало ступор и желание рисовать китайские реалии преимущественно черной краской. Сейчас же десятилетия на стыке веков показывают с легкой ноткой ностальгии и сентиментальности, все же признавая: проблем действительно было много.

Классический пример — монументальное полотно неоклассика Ван Сяошуая «Во веки веков» (в экспортном варианте «Прощай, мой сын»), живописующее социальные и психологические проблемы, появившиеся из-за слишком принципиальной реализации политики «Одна семья — один ребенок».

По сюжету простую фабричную работницу после рождения первого ребенка вынуждают сделать аборт, причем уговаривает ее подруга, партийная активистка. Спустя некоторое время единственный ребенок в семье погибает, так что родители остаются без детей — из-за последствий операции мать больше не может рожать. На контрасте показана семья той самой подруги-активистки: дела идут в гору, в 90-х годах муж начинает заниматься бизнесом, единственный сын растет умницей и красавчиком.

Получается фильм не просто о дружбе, чувстве вины и итоговом примирении, а о судьбе целого поколения — кстати, того самого, к которому относится и Си Цзиньпин. Поколения, которое, стартовав в 1980-х годах с равных позиций, за три десятилетия пришло к совершенно разным результатам: у одних заводы, газеты, пароходы, сын — как с рекламы корейской дорамы, родственники в Штатах и порядочная добродетельная невестка. У других — замызганная автомастерская, арахис с баоцзы на завтрак, обед и ужин, и никаких перспектив впереди.

Поэтому фильм, оказывается, еще и про покаяние: причем не только личностное, но и коллективное. Покаяние успешного Китая перед тем Китаем, который не нашел себя в годы бурного экономического роста. И намек на то, что успехи ковались в том числе за счет отдельных перегибов, неуспехов других. А исправление таких перегибов, если судить по программным партийным документам, как мы это уже показали, как раз и есть первейшая задача «новой эпохи» Си Цзиньпина.

А вот на что китайские кинодеятели пока не претендуют — так это на изображение в кино Си Цзиньпина. Равно как и других действующих руководителей КНР. Их нет ни на широком экране, ни в сериалах. Хотя вообще-то историческое кино традиционно пользуется в Китае огромной популярностью, а биографии нынешних китайских лидеров выглядят очень кинематографично.

Только представьте, сколько ярких киносюжетов можно было бы составить по биографии Си Цзиньпина! Вот он, девятилетний, переживает из-за опалы отца, известного революционера, героя гражданской войны. Его мать публично отрекается от мужа, а сестра, не выдержав давления, кончает жизнь самоубийством. Вот пятнадцатилетний Цзиньпин с одноклассниками садится в поезд «Пекин — Яньань», но едет он не на экскурсию, а на долгие годы «трудового перевоспитания» в глухую деревню.

Вот он в деревне настойчиво стремится «выбиться в люди», но его как сына неблагонадежного элемента отвергают — он лишь с седьмой попытки становится членом комсомола и только с десятой попытки, уже в 21 год, вступает в партию. Вот он уже в 1980-е годы, после реабилитации отца, делает головокружительную карьеру и в 32 года идет на повышение, вице-мэром в приморский город Сямэнь — центр экономического сотрудничества с Тайванем и, помимо прочего, контрабанды.

И если дальнейшая биография Си Цзиньпина может быть отражена только в жанре политического детектива типа киносериала «Карточный домик» или его китайского аналога, сериала «Во имя народа» (2017 год), то молодость будущего генсека выглядит вполне заслуживающей киновоплощений и в менее провокационных жанрах. Однако еще один негласный запрет — на изображение в кино действующих политиков — не дает этому осуществиться. Что же делать?

Любопытный выход из ситуации нашел режиссер Лэй Сяньхэ . Он показал ключевые моменты того, как жизнь в сельской местности ковала характер и убеждения будущего лидера КНР, через… биографию Дэн Сяопина. Как уже отмечалось, личность последнего в нынешнем Китае подвергается серьезной переоценке, но полностью из историографии, естественно, не вымарывается. Впрочем, о том, что оказывается важным в его биографии для китайского кино «новой эпохи», можно судить по картине 2021 года «Тропа Дэн Сяопина» (в международном прокате «Человек из народа»).

Из всей биографии Почтенного Дэна для кинополотна был выбран не момент его триумфа во главе Китая и китайских реформ в 1980-е годы, а эпизод с опалой и ссылкой на обычный тракторный завод в конце 1960-х. В ссылке Дэн Сяопин провел чуть более трех лет, и в фильме она показана как испытание, но посильное и в чем-то даже полезное.

На заводе Дэн начинает дружить с простыми работягами и даже проникается взаимной симпатией с приставленным к нему сотрудником госбезопасности. Бедняки вокруг оказываются хорошими добрыми людьми. «Центр», которому Дэн каждый день пишет безответные письма, — неприступен, но дополнительных козней не строит, а со временем даже что-то разрешает: приехать детям, получать зарплату, разбить огород, нанять домработницу.

Даже хунвэйбины, врывающиеся на завод, чтобы устроить кампанию по критике «идущего по капиталистическому пути Сяопина», оказываются не такими уж и страшными. Почтенный Дэн их спрашивает: «А вам чего нужно?» Они отвечают: «Да так, посмотреть на вас захотелось. Четыре года вас критикуем, а так и не видели». И Дэн им показывает деталь, которую он выпиливает на станке, а все вокруг умиляются. В такой гуманистической трактовке даже эпизод с падением Дэн Пуфана, после которого тот остался парализованным, отретуширован. Считается, что Пуфана скинули с третьего этажа хунвэйбины, а в фильме юноша сам неудачно спрыгивает.

В общем, всюду жизнь. «Терпение — добродетель» (это выражение повторяется в фильме трижды), партия мудра и справедлива, пожить три года в деревне среди простого народа, оказывается, не так уж и плохо. Вот Почтенный Дэн пожил — так потом стал лучше понимать простой народ. Все не зря. Таков Путь.

Так что, можно сказать, кино не только (и не столько) о Дэн Сяопине, сколько о некоем абстрактном будущем руководителе, который волею судеб оказался среди обычных работяг. И в этом руководителе, конечно, угадывается сам Си Цзиньпин, любящий подчеркивать близость к простому народу и крестьянскую страницу своей биографии.

Этот сигнал легко считывается как образованной аудиторией, так и кинодеятелями. Не имея возможности свободно высказываться на материале современности, они реализуются на историческом поле, активно пользуясь метафорами, аналогиями и отсылками к кинематографическим и литературным цитатам.

Еще одна «примета времени» — бум патриотического кино. Во-первых, традицией, начавшейся еще до Си Цзиньпина, стал выпуск монументальных киноэпопей, посвященных тому или иному юбилею, с участием всех китайских звезд. Подобные картины были выпущены в честь 90-летия Народно-освободительной армии Китая («Основание армии» , 2017 год), 70-летия КНР («Я и моя родина» [193], 2019 год), 100-летия КПК («Революционеры» , 2021 год), 130-летия со дня рождения Мао Цзэдуна («Рыба-гунь и птица-пэн бьют в волны» , 2023 год)[194].

Во-вторых, судя по успеху дилогий «Битва при Чосинском водохранилище» (2021–2022 годы) и «Боевой волк» (2015–2017 годы), резко вырос общественный запрос на военно-патриотическую тематику. На образ «хорошего парня с кулаками».

«Прорывным» выглядел триумф боевика «Боевой волк — 2». В нем отставной китайский спецназовец (его сыграл один из самых популярных актеров десятилетия У Цзин ), уехавший в Африку лечить свои душевные раны, спасает китайских граждан и заодно местное государство от повстанцев и помогающих им европейских наемников. Место действия не называется, но, учитывая, что в фильме фигурируют сомалийские пираты, наиболее очевидным прототипом является Джибути — маленькая страна на морском пути из Индийского океана к Суэцкому каналу, в которой, кстати, расположена единственная зарубежная база НОАК.

Примечательно, что китайцы, в отличие от африканских повстанцев и европейских наемников, показаны как единственная сила, способная восстановить порядок и гармонию в этом богом забытом уголке. И хотя фильм вряд ли будет показываться в самом Джибути, гораздо важнее месседж, который адресован китайским зрителям: «Китай — великая страна и не смотрит на иностранцев, как раньше, снизу вверх»[195]. Как уже отмечалось, фильм оказался очень популярен — сборы боевика составили более 800 млн долларов, что сделало его на тот момент самым кассовым китайским фильмом в истории.

Успешнее оказался только фильм 2021 года — «Битва при Чосинском водохранилище» (более 900 млн долларов сборов). В каком-то смысле этот успех был предопределен подбором команды создателей. Режиссером киноленты стал прославленный Чэнь Кайгэ , в конце 1980-х вместе с Чжан Имоу обеспечивший прорыв китайского кино на международные кинофестивали. Его соавтором стал гонконгский киноклассик Цуй Харк , переоткрывший для мирового кино жанр уся  — «фильмов про кунг-фу». В главных ролях снялись все тот же У Цзин, в тандеме с ним сыграл Джексон И (он же И Янцяньси ) — поп-айдол со ста миллионами подписчиков в «Вэйбо».

Однако одно обстоятельство делает выбор темы для прорывного киноблокбастера весьма примечательным. Фильм почти полностью снят на государственные деньги (в числе его создателей — кинокомпания «1 августа» , входящая в состав Народно-освободительной армии Китая), а появился он в разгар полномасштабного экономического и дипломатического противостояния с США. При том, что, в отличие от подавляющего большинства военных фильмов, снимающихся в КНР, на этот раз китайские коммунисты сражаются не с японцами или партией Гоминьдан, а с американцами.

Сюжет фильма основан на событиях Корейской войны 1950–1953 годов, в которой американцы составляли основу «коалиционных сил ООН», пришедших на помощь проамериканскому режиму в Южной Корее, а Народно-освободительная армия КНР под видом «китайских народных добровольцев», в свою очередь, спасла от разгрома просоветский режим в Северной Корее. Наступление китайских войск началось в конце октября 1950 года, после чего Корейская война фактически превратилась в противостояние американской и китайской армий.

Битва при Чосинском водохранилище (конец ноября — начало декабря 1950 года) стала первым крупным сражением двух армий, да и вообще первым в истории сражением, в котором друг против друга сражались китайцы и американцы. Американцы на тот момент уже стали признанной сверхдержавой, имеющей атомное оружие. В Китае же лишь год назад завершилась многолетняя гражданская война, а страна находилась в разрухе и нищете.

Тем не менее победа досталась китайцам, которые вынудили 8-ю армию США отступить из центральных районов Северной Кореи. Впрочем, и для американцев исход битвы представляется успешным: во-первых, несмотря на численное преимущество противника и тяжелейшие погодные условия (глубокий снег, морозы до минус 40), они смогли отступить с сохранением боевого порядка, во-вторых, потери китайцев оказались в разы выше, чем у американцев.

Последовавший через год сиквел фильма повествовал об одном из эпизодов, связанных с отступлением американских войск к Японскому морю (битва у моста Сумунге). В обоих эпизодах потери наступающих китайцев грандиозны. «Китайские народные добровольцы» превращаются буквально в «пушечное мясо», причем китайского зрителя, в отличие, скажем, от российского, это обстоятельство не сильно отталкивает. Да и создателям, как представляется, важнее не итоговый результат сражений, а примеры личного героизма и самопожертвования, коих в фильмах по понятным причинам великое множество.

Вполне возможно, что для киноиндустрии важнее, что «Битва при Чосинском водохранилище» — это лишь начальный эпизод участия китайцев в Корейской войне. И при желании (а также соответствующих внешнеполитических обстоятельствах) можно снять целый цикл продолжений, создав, таким образом, монументальный широкоэкранный «сериал» о войне китайцев с американцами. Сравнимый разве что с киноэпопеей Юрия Озерова «Освобождение», с тем лишь исключением, что «Чосинская битва» и ее гипотетические продолжения — дань не истории, а текущему внешнеполитическому моменту, и направлены они, прежде всего, не в прошлое, а в будущее.

В подтверждение этого тезиса «рупор» Пекина в мировых СМИ — газета Global Times — приводит высказывания китайских зрителей. «Мы должны укреплять наш боевой дух и объединиться воедино — только так мы сможем победить Америку еще раз», — сообщил 57-летний Чэнь Цзяньюн из Тяньцзиня[196]. «Фильм показал боевой дух китайской нации, которая всегда будет твердо отстаивать национальный суверенитет, безопасность и интересы развития, безотносительно того, кто является ее соперником», — заявил кинокритик Сун Чжунпин[197].

Реакция первых лиц государства на фильм-рекордсмен пока неизвестна, но то, каких слов ждет от них общество, можно понять по эпизоду в начале фильма. Руководивший в те годы Китаем Мао Цзэдун напутствует военачальников перед походом в Корею и говорит: «Иностранцы смотрят на нас сверху вниз. Уважение можно завоевать только на поле боя».

Впрочем, еще одним способом завоевать это уважение являются спортивные победы. Здесь китайский кинематограф также очень точно поймал общественные настроения, свидетельством чего стала популярность спортивной драмы 2020 года «Стать чемпионом» (в международном прокате «Прыжок»). Картина должна была выйти аккурат к Олимпийским играм в Токио, но из-за того, что те были перенесены на год ввиду пандемии коронавируса, оказалась на экранах к празднованию Дня образования КНР[198].

В центре сюжета — олимпийские победы. Главный герой — не спортсмен и не тренер, а олимпийская сборная как общественное явление. Иначе говоря, не отдельная личность (как это чаще всего бывает в американском кино и как это было, например, в успешном российском спортивном байопике «Легенда № 17» о Валерии Харламове), а команда. И даже не конкретная команда, как сборная СССР по баскетболу 1976 года в «Движении вверх», а команда на протяжении нескольких десятилетий, то есть совокупность традиций, преемственности и взаимоотношений с обществом.

Такой командой в истории Китая является женская волейбольная сборная. Ее «Золотым веком» стали 1980-е годы, когда китаянки впервые появились на мировой арене и дали нации, приходившей в себя после мрачных лет «культурной революции», столь необходимую ей веру в себя и свои будущие успехи[199]. Той великой сборной посвящено множество исследований, многие китайцы, молодость которых пришлась на 1980-е годы, признавались, что гордость за страну им давали именно победы волейболисток.

На рубеже 1980–90-х для китаянок началась длительная «черная полоса», которую они преодолели только в начале XXI века. Тогда в качестве главного тренера в команду вернулась легендарная диагональная Лан Пин по прозвищу «Железный молот» , главная звезда 1980-х. В 2008 году на Олимпиаде в Пекине она возглавляла сборную США и обыграла китаянок в полуфинале. Однако в 2016 году она все же «отдала долг Родине», когда привела сборную Китая к победе на Олимпиаде в Рио-де-Жанейро.

В «Стать чемпионом» молодую Лан Пин играет ее дочь — уроженка и гражданка США Лидия Бай. Роль Лан Пин как тренера досталась великой китайской актрисе Гун Ли  — той самой музе кинорежиссера Чжан Имоу, с именем которой связаны культовые фильмы «китайской новой волны» рубежа 1980–90-х[200].

Фактически китайские кинематографисты увековечили Лан Пин еще при жизни. Вера в тренерский талант и команду-династию была столь велика, что триумф в Токио казался неизбежным. А весь фильм «Прыжок» смотрится как своего рода тизер будущих телетрансляций из Японии.

Однако все пошло совсем не так. Из-за пандемии коронавируса Олимпийские игры пришлось перенести на год. Долгожданные соревнования проходили без зрительской поддержки и с низкими телерейтингами. Да и сама женская волейбольная сборная КНР «села в лужу». Начав с двух стартовых поражений от Турции и США, китаянки затем проиграли и сборной России на тай-брейке. И, несмотря на две последующие победы, не набрали необходимое количество очков для выхода из группы. «Железная» Лан Пин расплакалась прямо во время итоговой пресс-конференции. А по возвращении команды в Китай ушла в отставку, спровоцировав напоследок дискуссию в соцсетях о наличии у нее американского паспорта и степени патриотизма.

Увы. В спорте, в отличие от кино, не все происходит так, как хочется, — даже если у тебя есть политическая воля и огромные деньги. Об этом наш следующий очерк.

Китай не может похвастаться успехами в футболе. «Великие нации плохо играют в футбол» , — часто говорят китайские собеседники, подразумевая также США, Россию и Индию и будто бы оправдываясь за собственные неудачи на зеленом поле. Проблема лишь в том, что Китай очень сильно хотел хорошо играть в футбол, и пик интереса к развитию этого вида спорта пришелся именно на десятилетие Си Цзиньпина, которого часто называют страстным футбольным болельщиком[201].

Но оказалось, что футбол — едва ли не единственная сфера человеческой деятельности, где китайцы пока так и не смогли добиться успеха. Этот сюжет настолько примечателен, что заслуживает особого внимания.

В футбол в Китае играли с начала ХХ века, с 1974 года КНР вошла в международные футбольные ассоциации, и в 1990 году первый профессиональный футбольный клуб «Ляонин» из Шэньяна победил в азиатской Лиге чемпионов. В 1994 году была создана профессиональная футбольная лига, а в 2004 году после ряда коррупционных скандалов она подверглась реструктуризации и стала называться Суперлигой . За два года до этого, в 2002 году, сборная КНР по футболу в первый и единственный раз участвовала в чемпионате мира (впрочем, путевку удалось получить во многом из-за того, что Япония и Южная Корея, как хозяева турнира, не участвовали в отборе).

Иначе говоря, футбол в Китае развивался, но делал это постольку-поскольку, без громких успехов, явно уступая баскетболу, который со времен легендарного игрока НБА Яо Мина (выступавшего за «Хьюстон Рокетс» в 2002–2011 годах) стал в Китае «спортом № 1»[202]. В азиатской иерархии Китай по всем ключевым показателям занимал 5–6-е место, уступая Южной Корее, Японии, Ирану, Саудовской Аравии, а с 2006 года еще и Австралии, которая из Океании перебралась в азиатскую конфедерацию. Суперлига была неплохим местом предпенсионного заработка для европейских и латиноамериканских «звезд» второго порядка, но не более того, а сборная сражалась максимум за путевку на чемпионат мира, конкурируя с такими странами, как Узбекистан, Сирия и КНДР.

Подобное положение вещей не могло устраивать китайскую нацию, которая за период реформ привыкла к высшим достижениям едва ли не во всех сферах жизни. Тем более, с этим не мог мириться футбольный фанат Си Цзиньпин. Доподлинно неизвестно, начался бум инвестиций в китайский футбол с его подачи или приближенные и бизнесмены, зная о пристрастиях председателя, старались ему угодить, но факт остается фактом: в 2016 году в китайский футбол полились миллионы долларов.

В зимнее трансферное окно 2016 года владельцы китайских клубов взорвали мировой футбольный рынок. Каждая команда Суперлиги выказала намерение привезти из Европы хотя бы одну суперзвезду, не обращая внимания на цену и величину заработка. Самой яркой сделкой стал переезд в Нанкин из Донецка бразильца Алекса Тейшейры за 50 млн евро (зарплата 10 млн евро в год). Летом 2016 года «Шанхай Шанган» [203] купил у санкт-петербургского «Зенита» за 55 млн евро Халка (зарплата 20 млн евро в год), а в декабре 2016 года у «Челси» за 60 млн евро — еще одного бразильца, Оскара (зарплата 22 млн евро в год). Тогда же другой шанхайский клуб, «Шэньхуа» , за относительно «небольшие» 10,5 млн евро купил 32-летнего аргентинца Карлоса Тевеса. При этом зарплата Тевеса составила 40 млн евро в год и сделала его самым высокооплачиваемым футболистом в мире.

Безумные траты 2016 года установили высокую планку ожиданий от китайского футбола. Однако прорыва не произошло. А небольшие локальные успехи на фоне ожиданий воспринимались с разочарованием в самом Китае и с нескрываемым злорадством за его пределами.

Так, Тевес провел в футболке «Шэньхуа» всего один год и вернулся в Аргентину с понижением зарплаты в несколько десятков раз. Напоследок он заявил журналистам: «Не думаю, что китайские клубы будут способны конкурировать с ведущими командами из Европы, даже если им удастся подписать лучших игроков. Здесь совсем другой футбол и другая поддержка болельщиков. Китайский футбол не достигнет европейского уровня в ближайшие 50 лет»[204]. Легко посчитать, что каждый гол аргентинца обошелся боссам «Шэньхуа» в 9,5 млн евро.

«Шанган», ведомый Оскаром и Халком, в 2018 году стал чемпионом Китая, прервав многолетнюю гегемонию «Гуанчжоу Хэнда» [205], но и только. Год спустя команда вылетела из азиатской Лиги чемпионов в 1/8 финала. А «Гуанчжоу Хэнда», еще в начале 2010-х дважды выигрывавший Лигу чемпионов, и вовсе выбыл из этого турнира на групповой стадии.

Дела сборной были еще хуже. В отборе к Чемпионату мира 2018 года в России команда, возглавляемая именитым итальянцем Марчелло Липпи, уступила сборным Ирана, Южной Кореи, Сирии и Узбекистана, заняв в своей группе только пятое место.

Между тем, именно триумф сборной должен был выполнить большую политическую задачу и символизировать «великое национальное возрождение». Победа в крупном турнире была «запланирована» на очередной Кубок Азии по футболу — в 2019 году Китай выиграл право на его проведение в 2023 году и обязался построить восемь новых стадионов по самым передовым мировым стандартам, а также реконструировать главную футбольную арену страны, «Стадион рабочих» в Пекине.

Чтобы повысить шансы национальной команды, вопреки чувству национальной гордости футбольные власти пошли на масштабную натурализацию иностранных спортсменов. Изначально заявлялось о намерении натурализовать девять футболистов, но после волны общественной критики чиновники заявили, что «натурализация — это вынужденная и ограниченная мера», и реально до получения китайских паспортов и дебюта в сборной дошли только бразильцы Элкесон (уже упоминался выше), Алан Карвальо , Алоизио и Фернандиньо . Особняком стоит получение китайского гражданства несколькими иностранными уроженцами, имеющими китайскими корни. Первым в 2019 году стал англо-киприот Нико Еннарис (Ли Кэ ), а наиболее ценным приобретением оказался уроженец Ливерпуля Тайас Браунинг (Цзян Гуантай ). Ими этот список далеко не ограничивается, но большинство «футбольных репатриантов» не дотягивали не только до уровня сборной, но и до уровня основных составов своих команд.

Впрочем даже эти радикальные меры не помогли. В отборе к следующему чемпионату мира сборная начала с ничьей 0:0 с Филиппинами и поражения 1:2 от Сирии. Отчаявшийся сделать что-то путное с китайским футболом итальянский мэтр Липпи подал в отставку, и его не остановила даже рекордная зарплата — 25 млн евро в год.

Иначе говоря, в Китае четко поняли, что «не в деньгах счастье». А бездумные траты не только не способны дать быстрый результат, но и приводят к обратному эффекту: о китайском футболе во всем мире сложилось мнение, как о коррумпированной и неэффективной забаве топ-менеджеров нескольких корпораций, близких к Си Цзиньпину. Совокупные траты китайской Суперлиги на пике финансовых вливаний (2016–2019 годы) оказались в десять раз больше, чем в южнокорейской K-лиге, и в три раза больше, чем в японской J-лиге, однако успехи Китая на уровне как клубов, так и сборной по-прежнему были несравнимо ниже.

Выяснилось, что топ-игроки ничего не могут сделать в одиночку, если низким остается уровень их окружения. А китайские футболисты, избалованные строгим лимитом (в 2016–2019 годах он составлял пять иностранцев в заявке, из них только четыре на поле одновременно), не имеют мотивации развиваться. Более того, ситуация, при которой в составе почти каждой команды в нападении выступали звезды мирового уровня, а в полузащите и защите играли посредственные местные игроки, привела к примитивизации игры по схеме «пинай вперед на Халка, он разберется».

По-прежнему китайский футбол оставался насквозь коррумпированным. Несмотря на значительные усилия, связанные с антикоррупционной кампанией Си Цзиньпина, обычным делом для китайской Суперлиги были «странные результаты», которые ничем иным, кроме влияния букмекеров, объяснить нельзя. Руководители клубов получали солидные откаты за все продажи и подписания футболистов. В доле были даже главные тренеры, отвечающие за определение стартового состава[206].

Никуда не исчезли и давние проблемы китайского футбола, связанные с чрезмерной зависимостью клубов от изменчивости частного капитала. Каждый год хотя бы одна китайская команда снималась после отказа владельцев вкладывать в нее деньги. Даже чемпион 2019 года, клуб «Цзянсу Сунин» из Нанкина, обанкротился сразу после победы. Частым явлением стал переезд клубов из города в город. Еще чаще происходил ребрендинг клубов, из-за которого официальные клубные названия превращались в перечисления спонсоров, так что даже фанаты команды в них путались.

«Хватит», — решили в Пекине и в конце 2020 года, после очередного провального для китайского футбола сезона, выпавшего на первый год пандемии коронавируса, представили программу радикальных реформ. Их цель — оздоровление профессиональных клубов через снижение зависимости от спонсоров и топ-звезд.

С 2021 года устанавливался потолок дохода любого иностранного футболиста — не более 3 млн евро в год (до вычета налогов). Зарплаты китайских игроков — не выше 630 тыс. евро в год. В целом зарплатная ведомость была ограничена отметкой в 75,5 млн евро в год. Если клуб превысит данные ограничения, он может быть лишен от 6 до 24 очков в чемпионате. В случае, если ассоциация докажет факт мошенничества с контрактами, клуб будет понижен в классе, а сам игрок дисквалифицирован на два года.

С футболистами, которые уже имеют контракт, не укладывающийся в лимит, клубы должны были заключить дополнительные соглашения на срок до трех лет, предполагающие компенсацию разницы. Из суперзвезд этой возможностью воспользовался только шанхайский бразилец Оскар. В 2019 году он продлил контракт до конца 2024 года, причем с повышением зарплаты до сумасшедших 23 млн евро в год. В соответствии с новыми правилами такая зарплата в платежной ведомости клуба составила порядка 40 %, а компенсация, которую «Шанхай Порт» платил три года, легла тяжелым бременем на менеджмент. И тем не менее Оскар пережил в Китае пандемийный период, в ходе которого Китай покинули почти все игроки его уровня, а в 2023 году наконец-таки привел свой клуб ко второй победе в чемпионате.

Для того чтобы остановить безудержную гонку амбиций боссов, федерация приняла беспрецедентное решение — запретить клубам использовать названия компаний в клубном брендинге. Теперь названия клубов должны быть «коммерчески нейтральны». Из шестнадцати клубов Суперлиги тринадцать вынуждены были их поменять, тогда как у двух они и так были нейтральны, а еще три смогли сохранить прежние названия в честь коммерческих структур, мотивировав это тем, что в настоящий момент эти структуры никакого отношения к клубам не имеют[207]. Были введены ограничения по размещению рекламы компаний-владельцев на футболках. Одновременно был сохранен мораторий на переезд клубов.

Эти нововведения сильно ударили по желанию компаний вкладываться в футбольные клубы. Отсутствие притока инвестиций, сокращение зарплат вкупе с жесткими карантинными мерами и организационным бардаком, сопровождавшим три пандемийных футбольных сезона (2020–2023 годы), вынудили уехать из Китая почти всех известных зарубежных игроков. Уровень национального чемпионата опустился до планки Казахстана и Армении.

Одновременно продолжались неудачи сборной. На Чемпионат мира в Катаре национальная команда под руководством легенды китайского футбола Ли Те пробиться не смогла. Довольно скорым оказалось и разочарование стратегией развития сборной вокруг натурализованных игроков. Уехавшие из Китая во время пандемии коронавируса игроки вернуться в сборную уже не смогли. Любимец китайских болельщиков Элкесон после года в Бразилии вновь оказался в Китае — в клубе «Чэнду Жунчэн»  — но и его перестали вызывать в национальную команду. Единственным игроком сборной из «кампании по натурализации 2019–2020 годов» остался защитник Тайас Браунинг.

Чувствуя, что проведение домашнего Кубка Азии может обернуться не триумфом, а позором, футбольные функционеры из КНР в 2022 году отозвали свою заявку на проведение турнира. В результате чемпионат прошел в Катаре в январе 2024 года, но и на нем китайская команда блеснуть не смогла.

Правда, сезон 2023 года зародил в сердцах китайских футбольных болельщиков робкую надежду на лучшие времена. После болезненной «санации» китайский футбол действительно начал восстанавливаться. Наконец-то отменили ограничения на посещения игр; открылись новые, современные футбольные арены, построенные к Кубку Азии; дала определенные плоды антикоррупционная кампания, затронувшая и Китайскую футбольную ассоциацию. И хотя проблем по-прежнему остается много, такой футбол все же адекватнее, здоровее, правильнее.

Как видим, кампания Си Цзиньпина по исправлению ошибок и перекосов затронула и футбол тоже — пусть эти перекосы и были вызваны его стремлением к национальному величию.

Китай вступает в период развития, когда одновременно существуют стратегические шансы, риски и вызовы, возрастают неопределенные и труднопредсказуемые факторы, в любое время могут произойти такие события, как «черный лебедь» и «серый носорог». Мы обязательно должны повышать бдительность против всевозможных бед, всегда быть готовыми к худшему сценарию, думать о потенциальных опасностях в условиях спокойной жизни и заблаговременно принимать меры предосторожности, быть готовыми выдержать суровые испытания, будь то чрезвычайно серьезные или даже катастрофические риски и вызовы.

Си Цзиньпин. Высоко неся знамя социализма с китайской спецификой, сплоченно бороться за всестороннее строительство модернизированного социалистического государства (доклад на XX Всекитайском съезде Коммунистической партии Китая, 16 октября 2022 года)[208]

В течение всего периода правления Си Цзиньпина нарастало ощущение беспокойства. К середине десятилетия стало очевидно, что к внутренним, системным проблемам, которые были хорошо известны и с которыми боролось новое руководство, добавились проблемы другого свойства. Во-первых, они исходили в основном извне. Во-вторых, они плохо поддавались прогнозированию. Эти новые вызовы и угрозы значительно осложнили тот путь, по которому повел страну Си Цзиньпин. Сейчас именно они стали главными факторами, препятствующими осуществлению промежуточных целей развития — типа достижения «среднезажиточного общества» к столетней годовщине Компартии, а также магистральной цели развития Китая «новой эпохи» — «великому национальному возрождению».

Этим вызовам посвящена заключительная часть книги. Вынесенные в ее заголовок понятия «черный лебедь» и «серый носорог» пришли из западной политологии, но с готовностью были восприняты и китайскими идеологами, которые нашли в них ключ к объяснению непростой ситуации, в которой оказался Китай к концу первого десятилетия правления Си. «Черный лебедь» здесь означает редкое, непредсказуемое событие, которое оказывает определяющее влияние на ход вещей[209]. «Серый носорог»  — напротив, событие довольно вероятное и очевидное, но которое эксперты и власти предержащие игнорируют, и когда оно происходит, то застает всех врасплох[210]. Резкое осложнение отношений с США и пандемия коронавируса, о которых пойдет речь в двух первых очерках завершающей главы, скорее относятся к «серым носорогам», чем к «черным лебедям»[211]. Однако от этого Китаю не легче. Под занавес второй пятилетки Си Цзиньпина на высших постах в партии и государстве Китай столкнулся с самыми большими вызовами за несколько последних десятилетий.

Хронологически раньше начался так называемый «декаплинг»[212] с США. Иначе говоря, экономический и технологический разрыв двух ведущих экономик мира. Разрыв далеко не полный — по целому ряду важнейших торговых позиций страны по-прежнему являются друг для друга основными партнерами, — но с далеко идущими последствиями для всего мира. Точкой отсчета «декаплинга» можно считать 2018 год, когда американский президент Дональд Трамп начал «торговую войну» против Китая. Но противоречия между двумя крупнейшими экономиками мира нарастали в течение длительного времени.

На самом деле «медовый месяц» в отношениях двух стран длился недолго — буквально десять лет, с конца 1970-х по конец 1980-х. Точкой отсчета для кризиса в отношениях, пожалуй, стали события 1989 года на площади Тяньаньмэнь, когда китайские коммунисты подавили протесты, четко показав, что не собираются во всем слушать Запад. Американцы могли уже тогда обложить молодую рыночную экономику жесткими санкциями, но перед лицом баснословных барышей от использования дешевой китайской рабочей силы предпочли продолжать торговать и инвестировать[213].

Китай воспринял такое решение как гарантию своего стабильного развития. Когда после 2014 года на Россию обрушились западные санкции, китайские эксперты уверяли своих российских коллег, что с Китаем бы такое точно не произошло. «Ведь достаточно глубоко интегрироваться в мировую экономику, и глобальному капиталу будет невыгодно ссориться с вами», — такую точку зрения автор этих строк слышал на научных конференциях неоднократно.

Однако недовольство Китаем возрастало — как среди американской элиты, так и среди обывателей. Американцев пугало не только стремительное развитие Китая. Гораздо более неприятным открытием стало то, что по мере своего развития Китай не перестает быть Китаем и не проявляет желания уподобиться Америке. Появилась целая теория «обмана со стороны Китая», описанная в том числе в научной литературе[214]. Сторонники этой теории указывали, что в Вашингтоне, развивая сотрудничество с Китаем, надеялись: стратегия «вовлечения» Китая в торгово-экономический и гуманитарный обмен изменит эту страну, сделает китайское общество более похожим на западное, а внешнюю политику — более проамериканской. Пекин же использовал это сотрудничество для укрепления своей страны, но проамериканскую политику проводить не стал, тем самым обманув ожидания американских стратегов.

Наиболее отчетливо эту идею выразил госсекретарь администрации Трампа Майк Помпео, заявивший: «В течение долгого времени республиканцы, демократы, лидеры из широких научных кругов, коммерческого сообщества считали, что благодаря торговле с Китаем и его вовлечению Коммунистическая партия Китая реформирует себя, смягчится, поддержит экономические и политические свободы, и будет представлять меньший риск для политической свободы во всем мире. Но вместо этого коммунисты использовали богатство, созданное благодаря этому, для укрепления своей власти, своей власти над китайским народом, и строительства высокотехнологичного репрессивного государства, какого еще не видел мир»[215].

Ничего подобного китайцы Вашингтону, естественно, не обещали. Более того, начиная с 1989 года вопрос даже о частичной партократизации и начале политических реформ в Китае не ставился. Однако эйфория от победы в «холодной войне» и убежденность в постулируемом Фрэнсисом Фукуямой «конце истории» была столь велика, что «мировые гегемоны», казалось, не допускали самой мысли о том, что возможно успешное развитие вне перехода рано или поздно к западной политической и социально-экономической модели. С приходом к власти Си Цзиньпина и началом преобразований, разбор которых составил основное содержание двух предыдущих глав, не замечать «китайский особый путь» было уже невозможно.

Но при Бараке Обаме Вашингтон продолжал пытаться действовать прежними методами, не рискуя разрывом связей с КНР и эскалацией напряженности в Тихом океане. А Пекин вполне был рад продолжать эту игру. Встретившись с Обамой в формате «без галстуков» на ранчо в Калифорнии спустя несколько месяцев после избрания председателем КНР в 2013 году, Си Цзиньпин даже отметил, что «китайская мечта — она про сотрудничество, развитие, мир и обоюдный выигрыш и связана с американской мечтой»[216].

Все изменило избрание президента-популиста Дональда Трампа. Еще баллотируясь на выборы, Трамп твердил, что «своей несправедливой торговой политикой Китай насилует США»[217]. Имелся в виду прежде всего искусственно заниженный курс юаня, вследствие чего Китай зарабатывал на торговле с США гораздо больше, чем Америка от торговли с Китаем. Иначе говоря, торговый баланс складывался в пользу Китая.

В 2017 году китайский профицит в торговле составлял 335 млрд долларов: американцы покупали китайских товаров на 523 млрд, а своих продавали всего на 188 млрд долларов. Причем вторую позицию в конъюнктуре американского экспорта занимало сырье — продукция сельского хозяйства (13 млрд долларов), тогда как китайцы только электрооборудования продавали в Китай на 146 млрд, а продукции машиностроения на 110 млрд долларов[218].

Придя к власти, Трамп, позиционировавший себя как «человека дела», принялся реализовывать свои обещания. Сделать Америку «снова великой» у него не получилось, но отношения с «обманувшим Штаты» Китаем он действительно испортил.

Заявленной целью Трампа было выровнять торговый баланс — то есть сделать так, чтобы Штаты меньше покупали дешевые китайские товары и больше продавали дорогие товары Китаю. В январе 2018 года Трамп ввел первый пакет заградительных пошлин на товары, в производстве которых Китай является мировым лидером (солнечные батареи, стиральные машины, некоторые виды электроники). Китай ответил встречными санкциями, но в конце года согласился на переговоры, целью которых должна была стать, как ее называли в Вашингтоне, «справедливая торговая сделка».

В январе 2020 года, накануне глобальной пандемии коронавируса, в Вашингтоне заключили долгожданное «торговое соглашение». Китайцы действительно не ожидали вероломного нападения двумя годами ранее, были плохо готовы к противостоянию как с экономической, так и с ментальной точки зрения, так что итоги сделки выглядели победой США. В российских соцсетях даже поспешили назвать соглашение «капитуляцией Китая» и «Брестским миром по-китайски».

В рамках долгожданной сделки США милостиво отказались от обвинений КНР в валютных манипуляциях, снизили введенные ранее пошлины на закупаемые на 120 млрд товары вдвое, до 7,5 %, и отказались от введения новых 15-процентных пошлин на 156 млрд китайского импорта. Но зато обязали КНР за два года закупить американской продукции на 200 млрд долларов[219].

Однако победа оказалась пирровой. Китай избавился от иллюзий по поводу сотрудничества с США и перешел к перестройке своей экономики по принципу «двойной циркуляции» — то есть с упором на развитие внутреннего спроса. По многим позициям, которые Китай традиционно закупал в США (например, соя и кукуруза), Пекин нашел альтернативных торговых партнеров. Трамп не успел воспользоваться плодами своей победы, так как в конце года проиграл на выборах. А пандемия коронавируса, вызвавшая снижение спроса и коллапс производственно-логистических связей по всему миру, де-факто избавила Китай от необходимости выполнять условия сделки.

Китайцы надеялись, что новый президент США Байден, избранный в 2020 году, изменит антикитайскую риторику Вашингтона, но этого не произошло. Более того, если республиканцы при Трампе вели себя агрессивно, но готовы были разговаривать с Китаем как с партнером, то демократы при Байдене затянули старую песню о «ценностях свободного мира» и «мировом порядке, основанном на правилах», что исключает саму возможность диалога с теми, кто думает иначе. В период пандемии отношения стран совершенно разладились. Этому способствовали обвинения со стороны простых американцев и американских политиков в том, что именно Китай виноват в появлении и распространении коронавируса, который в США стали называть не иначе как «уханьский вирус»[220].

Когда в марте 2021 года в Анкоридже на Аляске прошла новая встреча руководства двух стран, китайцы вели себя уже совершенно по-другому. Глава китайской делегации Ян Цзечи заявил, что «Соединенные Штаты используют свою военную силу и финансовую гегемонию, чтобы осуществлять юрисдикцию длинных рук, подавлять другие страны и препятствовать нормальным торговым обменам». Он добавил, что разговор с Китаем с позиции силы — «это не способ иметь дело с китайским народом»[221].

Такие слова символизировали перемены, которые произошли в Китае с 2018 года. Пекин принял вызов Вашингтона и продолжает суверенную политику, исходящую, прежде всего, из национальных интересов. При этом в рамках концепции «сообщества единой судьбы человечества» он по-прежнему не отказывается от выгодного для него торгово-экономического сотрудничества. Более того, несмотря на осознанный выбор при Байдене стратегии «конкурентного взаимодействия» с Китаем[222] и активизации американской риторики по всем чувствительным для Китая вопросам, китайские власти неизменно сигнализируют о готовности «отмотать» конфликт назад.

Что касается «торговой сделки», то после фактического срыва ее первой фазы в торговле двух стран все вернулось на круги своя. Профицит Китая в торговом балансе, с которым так боролся Трамп, после некоторого снижения в 2019–2020 годах снова укрепился. По итогам 2023 года он, по китайским данным, составил 336 млрд долларов, то есть вышел на уровень 2017 года. (США — по-прежнему главный торговый партнер КНР среди отдельных стран[223], но объем торговли падает, и по итогам 2023 года он стал меньше на 11,6 %, составив 664 млрд долларов[224].) В целом же дефицит США в мировой торговле составляет астрономический 1 трлн долларов, из которого больше трети приходится на долю Китая.

Иначе говоря, если «торговая война» была нацелена на преодоление торгового дисбаланса, то со своей задачей она не справилась совершенно. Побочным же эффектом действий Трампа стала разбалансировка отношений двух ведущих держав мира по всем направлениям: от гуманитарных контактов до научно-технического сотрудничества.

Конечная цель Америки — ограничить развитие Китая, предотвратить появление технологического стандарта полного цикла, альтернативного американскому. Грубо говоря, чтобы весь мир продолжал покупать американские смартфоны и пользоваться американскими соцсетями, а Китай оставался «фабрикой мира», производящей дешевый ширпотреб, как это было в 1990–2000-е годы, но не пытался конкурировать с США в области высоких технологий. По своей стратегической значимости эта задача оказывается важнее, чем изменение торгового дисбаланса.

В 2018 году вслед за объявлением «торговой войны» были введены серьезные санкционные ограничения в отношении китайских телекоммуникационных лидеров Huawei и ZTE . Компаниям было запрещено продавать свою продукцию, а уже заключенные соглашения по использованию китайского стандарта 5G в США отменили. Были предприняты активные меры, чтобы не допустить китайские компании к приобретению передовых полупроводников и развитию собственного потенциала по их производству. Введенный режим гослицензирования фактически остановил экспорт американских технологических компонентов и программного обеспечения в Китай.

Под давлением США отношения с Huawei разорвали крупнейшие подрядчики и мировые лидеры в производстве электроники — американо-сингапурская компания Flex и тайваньская компания TSMC. Смартфоны китайской компании были отключены от системы Android. В санкционные списки США было включено большинство передовых стартапов КНР в сфере искусственного интеллекта и облачных технологий. В сентябре 2022 года власти США еще больше ужесточили ограничения на поставки в Китай полупроводников. Одновременно американцы начали формирование альянса ведущих мировых производителей полупроводников, имеющего явный антикитайский характер[225].

Сокращается и научное сотрудничество между исследователями двух стран — сейчас оно и в Пекине, и в Вашингтоне рассматривается исключительно сквозь призму «угроз национальной безопасности». Фактически свернуто участие американцев в китайской стипендиальной программе «Тысяча талантов» , которую Белый дом назвал «методом получения американских технологий и интеллектуальной собственности»[226]. Прекращены совместные научные программы по линии «национальных лабораторий» США. С 2020 года идут проверки всех образовательных организаций на предмет наличия источников финансирования из КНР. Американская риторика по поводу действовавших на территории страны Институтов Конфуция возвращает нас в мрачные времена «холодной войны», маккартизма и «охоты на ведьм»: «Институты, финансируемые китайским правительством, занимаются вербовкой шпионов и коллаборационистов»[227].

Как следствие, научный прогресс, который еще какие-то десять лет назад казался процессом общечеловеческим, сейчас оказывается разделенным по национальному признаку. Неизбежным итогом стала постепенная «суверенизация» интернета и появление как минимум двух «технологических блоков»[228], что рано или поздно поставит все страны, находящиеся между «коллективным Западом» и Китаем, перед дилеммой стратегического выбора. Все это в конечном итоге тормозит прогресс человечества в целом.

До минимума сократились и межличностные контакты, чему способствовала пандемия коронавируса. В результате представителям разных стран стало сложнее общаться друг с другом, растет взаимная неприязнь. Как и во времена «холодной войны», важнейшим маркером отношения к человеку становится не его личность, а национальная принадлежность. Нужно сказать, что этот процесс лег на благодатную почву роста националистических и даже шовинистических настроений в Китае, а также раскола в американском обществе по ряду вопросов сугубо внутренней повестки, которые зачастую вообще непонятны из-за рубежа, но, тем не менее, провоцируют американцев на негативную реакцию в отношении иностранцев. Показательный пример — проецирование этики Black Lives Matter[229] на ситуацию в китайском городе Гуанчжоу, где в рамках профилактики коронавируса жесткие ограничительные меры применялись в отношении африканцев[230].

В результате США и Китай, продолжая быть тесно завязанными друг на друга в экономическом плане, в политике и на уровне межличностного общения расходятся все дальше и дальше. Причем для обеих стран это расхождение имеет экзистенциальный характер. Если Америка убеждена, что подъем Китая неизбежно означает попытку сменить ее на позиции мирового лидера, то Китай отчетливо понимает, что действия США направлены на сдерживание его развития как такового.

Несмотря на стремление избежать открытого конфликта, проявляемое с обеих сторон, текущее состояние китайско-американских отношений можно характеризовать как «глобальное противостояние». Попытки поставить это противостояние «на паузу» (как это происходило во время встреч Си Цзиньпина и Байдена на Бали в ноябре 2022 года и в Сан-Франциско годом позже) неизбежно проваливаются из-за новых событий на «китайско-американском фронте» и накаленности элит двух стран, готовых воспринимать любые действия другой стороны сквозь призму угрозы. На этом фоне возврат к реалиям до начала «торговой войны» невозможен. А американский фактор становится главным источником рисков дестабилизации для Китая.

Таковы реалии, в которых начался третий срок Си Цзиньпина.

О пандемии коронавируса неоднократно упоминалось на страницах этой книги. Это неудивительно: для развития Китая в эпоху Си Цзиньпина трехлетняя пандемия (2020–2022 годы) стала не только вехой, которая делит жизнь на «до» и «после». Фактически она явилась тем самым «серым носорогом», который по-настоящему испытал страну на прочность.

Успехи Китая в борьбе с коронавирусом, которые казались очевидными в 2020–2021 годах, позиционировались Пекином как доказательство эффективности «китайской модели». Однако проблемы выхода из состояния «нулевой терпимости к вирусу», сопровождавшие весь 2022 год и закончившиеся стихийными народными выступлениями, поставили вопрос совсем по-другому — а правы ли были китайские руководители в своих жестких решениях? Рефлексия по поводу этих сомнений, которые не могли не зародиться в китайском обществе, пока не привела к каким бы то ни было серьезным последствиям для правящего режима. Но рефлексия эта неизбежно будет незримым фактором, который станет сопровождать все последующее развитие Китая в 2020-х годах.

В ноябре 2019 года, в китайском городе Ухань был обнаружен первый случай болезни, которую изначально назвали синьсин фэйянь («пневмония нового типа»). К декабрю китайские ученые поняли, что вызывается она ранее неизвестным науке коронавирусом, поэтому болезнь квалифицировали как синьгуань бинду («коронавирусная инфекция нового типа»).

До 31 декабря 2019 года сведения о быстром и опасном течении неизученной болезни не выходили за пределы китайского руководства. И даже когда эти сведения проникли, мир, занятый мыслями о наступившем 2020 годе, не обратил на новую болезнь особого внимания. Различные эпидемии в Китае возникали уже неоднократно, причем обычно как раз в зимний период, предшествующий празднованию Нового года по лунному календарю. Так что и на этот раз, казалось, все обойдется территорией Китая.

Не обошлось. 11 марта 2020 года ВОЗ признал вспышку новой болезни пандемией. А два дня спустя было объявлено, что ее центром является не Китай, а Европа. В самом Китае к тому моменту уровень заболеваемости пошел на спад. А в Европе, напротив, выявлялось большее число зараженных, чем это было в Китае в пик эпидемии в январе.

К концу 2021 года по общему числу зараженных коронавирусом Китай с его полуторамиллиардным населением находился на шокирующем 114-м месте в мире с результатом всего в 96 тысяч заболевших. Достаточно сравнить это с 44 миллионами в США, 33 миллионами в Индии и даже с 7 миллионами в России за тот же период (2020–2021 годы)[231], чтобы прийти к очевидному выводу: Китай, первым в мире столкнувшийся со вспышкой неизвестной болезни, достиг наилучших промежуточных успехов в борьбе с ней. Правда, это было сделано ценой мобилизации всего общества, пожертвовавшего рядом своих прав и свобод.

Когда эпидемия началась, у Китая не было готового плана действий. Однако Китай как никто другой в мире был готов к сценарию, требующему мобилизации ресурсов, — как минимум, ментально и организационно. Этому способствовало два фактора. Во-первых, существовал опыт преодоления эпидемий: атипичной пневмонии в 2002–2003 годах, птичьего гриппа в 2003–2005 годах, свиного гриппа в 2009 году. Во-вторых, сформировался мощный внутренний запрос на вызов, способный мобилизовать и консолидировать общество, что наилучшим образом подходит как под риторику режима Си Цзиньпина, так и под «новую нормальность», которая характеризуется замедлением темпов экономического роста и ослаблением прежних опор легитимности режима. Нынешнему Китаю нужен был вызов — и он его получил.

Кроме того, для Си Цзиньпина было важно сыграть на контрасте с предыдущим руководством, которое, как считается, показало себя мягкотелым и нерешительным в борьбе с атипичной пневмонией (тогда в Китае заболело около 5 тысяч человек, из которых 349 умерло[232]). Поэтому, когда появились тревожные сообщения из Уханя, в Пекине отреагировали жестко и своевременно. Например, стационар на тысячу койко-мест был построен в Ухане всего за десять дней.

Одновременно беспрецедентные меры были предприняты для того, чтобы обеспечить «социальную дистанцию» и не позволить вирусу массово передаваться от человека к человеку. С одной стороны, общество испытало на себе мощнейшее воздействие пропаганды и действительно последовало призыву властей — сидеть дома и носить маски в случае необходимости выхода на улицу. Самый жесткий карантин испытал на себе Ухань. 23 января город был закрыт для въезда и выезда, а горожанам было строго предписано не покидать места жительства.

С другой стороны, власти уповали не только на дисциплинированность населения, но и на принудительный контроль над «самоизоляцией». Горожанам буквально не давали выходить из жилых комплексов (благо, в Китае они традиционно огорожены забором и снабжены своеобразным «контрольно-пропускным пунктом»). Блокпосты появились на выездах из населенных пунктов. Были приостановлены междугородние поездки — для этого китайцам даже пришлось отказаться от такого традиционного явления, как чуньюнь (массовая внутренняя миграция между провинциями в преддверии Нового года по лунному календарю). Наконец, успехи в цифровизации и методах цифрового контроля позволили ввести систему, по которой все перемещения отслеживались и были возможны только по предъявлению так называемого «кода здоровья» . Получить его можно было только после сдачи теста на коронавирус.

Нахождение Уханя на «осадном положении» продлилось 77 дней и доказало свою эффективность. 19 марта 2020 года власти отрапортовали, что в городе не зарегистрировано ни одного случая заболевания. А 8 апреля окончательно открыли Ухань для въезда и выезда и нормализовали бытовую жизнь. Из 96 тысяч заболевших за все время в КНР значительное большинство (67 тысяч) приходится именно на Ухань и пригороды и именно на первые месяцы пандемии. Иначе говоря, за пределы эпицентра болезнь распространялась весьма ограничено, а большинство локальных вспышек вируса в последующие месяцы китайские власти объясняли его «импортом», в том числе из России[233].

Решительные меры, примененные в Китае, впечатлили и напугали мировое сообщество. На фоне обвального распространения пандемии по всему миру «китайская модель» борьбы с ней начала казаться панацеей. И страны по всему миру, принимая ее, забывали, что, во-первых, у них не было такой мощи экономики и национально-психологических особенностей населения, как у Китая, а во-вторых, эта модель требует строжайшего соблюдения, а не полумер. Иначе говоря, нельзя просто объявить локдаун и продолжать жить обычной жизнью, как это происходило в большинстве стран мира, включая Россию.

Гораздо более действенным способом остановить пандемию стала вакцинация. Как только в необходимых объемах была произведена вакцина и проведены минимальные тестовые испытания, в Китае началась массовая кампания по вакцинации. Причем, естественно, вопрос вакцинации воспринимался не сквозь призму права человека решать, прививаться ему или нет, а сквозь призму интересов общества. Уже к сентябрю 2021 года от коронавируса был привит миллиардный пациент — то есть за несколько месяцев показатель вакцинации в КНР достиг 70 % населения[234]. К этому моменту в КНР вовсю заявляли о победе над коронавирусом и активно использовали этот факт в партийно-государственной пропаганде. Как писал мне в середине 2021 года один китайский коллега: «Когда мы в Китае сидели на карантине, вы радовались жизни; сейчас вы поголовно болеете, а у нас дискотека».

Жесткое обеспечение социальной дистанции на ранней стадии пандемии в сочетании с мобилизацией всех ресурсов страны на создание дополнительной медицинской инфраструктуры и производство вакцины с последующей массовой вакцинацией — эта модель вплоть до 2022 года и казалась наиболее оптимальной и эффективной.

Возможно, она и смогла бы стать панацеей от вируса, но Китай — единственный, кто смог ее реализовать в полном объеме, а внешние связи, хоть и были сокращены до минимума, полностью не исчезли.

В течение января — марта 2020 года все страны, охваченные вирусом (или хотя бы паническим его ожиданием), с готовностью закрывали границы: от склонных к самоизоляции Туркменистана и КНДР до стран Евросоюза. Любопытно, что в этот период границы с Китаем закрывал не сам Китай, а его соседи. 24 января большая часть сухопутных пограничных переходов была закрыта в связи с наступлением Нового года по лунному календарю, однако во время этой вынужденной паузы о приостановлении сообщения между странами в одностороннем порядке заявили Монголия (27 января) и Россия (30 января). Позднее аналогичные меры принял и Китай, который по мере улучшения эпидемиологической ситуации у себя и ухудшения ее у соседей решил кардинально ограничить общение с внешним миром.

Примечательно, что впоследствии уже соседи объявили об открытии стран для въезда граждан КНР (например, Россия заявила об этом еще в июле 2021 года), но теперь сам Китай не спешил открываться. Во-первых, для ряда стран сохранялись ограничения на въезд. Во-вторых, даже для самих китайцев действовали строжайшие карантинные правила по приезде в страну — нужно было отсидеть две недели в специальной гостинице (причем не бесплатно), после чего еще неделю необходимо было находиться под цифровым контролем перемещений. Исключений не делалось даже для спортсменов и политиков.

Так, например, сборная Китая по футболу из-за строгих карантинных правил не могла принимать соперников дома и поэтому вынуждена была сама уехать за рубеж. С августа по ноябрь 2021 года команда жила, тренировалась и играла в Объединенных Арабских Эмиратах и домой вернулась только после окончания матчей сборных. На все это время был приостановлен национальный чемпионат — возобновился он лишь в середине декабря, после того как «сборники» отсидели положенный карантин.

Даже Си Цзиньпин никуда не выезжал и во всех международных мероприятиях участвовал исключительно в онлайн-формате. Первая поездка Си после начала пандемии состоялась лишь в сентябре 2022 года[235]. Таким образом, он не покидал пределов Китая 32 месяца — дольше всех среди лидеров двадцати самых развитых стран мира и дольше всех лидеров Китая с момента смерти Мао Цзэдуна в 1976 году.

Определенная надежда на то, что страна приоткроется для иностранцев, каким-то образом совмещая это с жесткой политикой «нулевой терпимости» к коронавирусу, была связана с Зимними Олимпийскими играми в Пекине в феврале 2022 года. Однако и она не оправдалась. Китайцы очень хотели использовать Олимпиаду, как это уже было с Играми 2008 года, в целях продвижения своей «мягкой силы», создания образа сильного, богатого, высокотехнологичного и при этом дружелюбного Китая. Для этого нужны были иностранные болельщики, и Китай долго не мог решиться по примеру олимпийского Токио закрыть трибуны для посещения. Но возобладали соображения национальной безопасности. Было решено, что болельщики на трибунах будут, но только те, кто к началу Игр уже находится на территории Китая, и только при условии соблюдения большого числа антиковидных процедур: прежде всего, ежедневной сдачи ПЦР-теста — так называемого хэсуань .

В результате многие спортсмены, журналисты и болельщики, все-таки прорвавшиеся на Олимпиаду, оказались ей недовольны. Симптоматическим выглядел такой «крик души» журналистки Елены Вайцеховской, для которой пекинские игры были шестнадцатыми в карьере: «Что могу сказать по поводу Олимпиады. Китай сделал невероятное. Он показал всему миру, что является абсолютно неорганизованной, дремучей, дурно пахнущей и дурно кормящей гостей страной, способной вызвать даже у ко всему привыкших спортсменов только одно желание — как можно быстрее уехать»[236]. (Как это диссонирует с отзывами, которые сопровождали Пекинскую Олимпиаду 2008 года!)

Однако эти сверхстрогие меры все равно не помогали. В Китае периодически появлялись новые вспышки заболевания, причем все новых и новых штаммов, на которые ранее разработанные вакцины уже не действовали. Спустя несколько дней после окончания Олимпиады — 28 февраля 2022 года — в Шанхае были зарегистрированы первые случаи омикрон-штамма («нулевой пациент» контактировал с зарубежными туристами). Власти ответили привычным образом — ввели тотальное ПЦР-тестирование, а спустя месяц, отчаявшись справиться с распространением вируса, объявили карантинные меры. Так начался двухмесячный «шанхайский локдаун» , который нанес мощный удар по китайской экономике и стал в конечном итоге фактором смены стратегии «нулевой терпимости».

«Шанхайский локдаун» стал самым продолжительным со времен «уханьского» — того самого, который пришелся на первые месяцы пандемии. Но если зимой — весной 2020 года общество, напуганное неизвестной болезнью и решительными действиями властей, было готово терпеливо ждать улучшения эпидемиологической обстановки (огромное значение имела надежда, что после окончания локдауна начнется нормальная жизнь), то к весне 2022 года люди сильно устали. Передышки между локдаунами становились все меньше, новые штаммы и новые вспышки заболевания — все чаще. Вакцины помогали не так очевидно, сдача хэсуань превратилась в рутинную и раздражающую повинность.

Вдобавок в многомиллионном Шанхае начались самые настоящие перебои с обеспечением продовольствием. Сотни тысяч людей, годами привыкшие к улучшению материальных и бытовых условий, на несколько недель погрузились в мир суровой экономии. К тому же почти 90 % случаев заболевания протекали бессимптомно. Коронавирус на тот момент казался уже не таким страшным (и примеры зарубежных стран, где по мере приобретения коллективного иммунитета возвращались к нормальной, «допандемийной» жизни, это доказывали), — но меры, предпринимаемые властями, были все такими же жесткими.

К 5 апреля «локдаун» охватил 25 миллионов человек. Обычной практикой стало разлучение родителей с детьми в случае обнаружения вируса у детей, даже младенцев, даже при бессимптомном течении болезни. Отдельные районы закрывали на так называемый «период молчания» , в течение которого полностью запрещался вход и выход из них. Активно работала интернет-цензура, удаляя посты, выражающие недовольство или просто негативные эмоции жителей «закрытого города».

«Локдаун» продлился до 1 июня и стал мощнейшим ударом по экономике Китая, да и всего мира. В течение долгого времени был закрыт крупнейший порт КНР — шанхайский. Были нарушены производственно-логистические цепочки. Иностранные заказчики начали уходить на другие рынки.

Одновременно сохранялась опасность распространения «шанхайского опыта» и на другие крупные города. Еще в мае в Пекине закрыли школы и перенесли на середину лета гаокао  — вступительные экзамены в вузы. На неопределенный срок было отложено проведение чемпионата страны по футболу, страна отказалась от организации футбольного Кубка Азии, для которого построила несколько высокотехнологичных дорогих стадионов.

Становилось очевидно: прежняя модель не работает. Нужно от нее отказываться. Однако это было равносильно признанию ошибок руководства, и на это китайская негибкая политическая система долго не могла решиться — особенно в преддверии ответственного ХХ съезда партии, на котором Си Цзиньпин должен был пойти на исторический третий срок. Не случайно руководитель Шанхая в период «локдауна» Ли Цян на ХХ съезде получил повышение: он стал «вторым лицом» в партии и вскоре возглавил правительство. Это означает, что на тот момент власти не признавали введение «шанхайского локдауна» ошибкой.

Ситуация действительно изменилась только в ноябре — после окончания съезда. Но толчком к поистине «обвальной отмене коронавируса» стали не решения высшего руководства (оно как раз максимально дистанцировалось от непопулярной темы, оставив все на усмотрение местных кадров), а народное недовольство, вылившееся на улицы.

Стихийная демонстрация 25 ноября в память о жертвах пожара в Урумчи — в доме, куда из-за антиковидных ограничений не смогла приехать пожарная машина — стала прологом для протестов в других городах, включая Пекин и Шанхай (здесь они были локализованы на Урумчийской улице)[237]. Протесты были локальными, нескоординированными и не имели политической окраски. Тем не менее власти их давить не стали, более того, прислушались к мнению рассерженных горожан. Повсеместно, начиная с Урумчи, местные чиновники заявляли о смягчении антиковидных ограничений, а позже и вовсе любых мер контроля, включая проведение ненавистного хэсуань и использование «кодов здоровья» на мобильном телефоне.

То ли чиновники сами уже устали от неэффективной и бесперспективной политики «нулевой терпимости», то ли власти оказались так напуганы волной народного гнева, то ли с началом третьего срока Си исчезла необходимость столь строгого контроля над распространением заболевания. Так или иначе, в короткий период — буквально до конца года — все ограничения были сняты. Результатом стал обвальный рост заболеваемости, оценить который уже невозможно: власти перестали публиковать статистику по заболевшим и умершим.

Получилось — «из крайности в крайность». По субъективным оценкам собеседников, находившихся зимой 2022–2023 годов в Китае, в короткий срок заболело до 80–90 % населения. Не переболеть в этот период чем-то простудным, проживая в китайском городе, было просто невозможно. Естественно, были и умершие. Однако на этот раз власти старались искать причину не в коронавирусе, а в других факторах: начиная от естественного старения, заканчивая другими заболеваниями.

Сам же коронавирус в Китае буквально отменили. Когда летом 2023 года один из коллег автора, находясь в КНР на научной конференции, заболел и, имея симптомы, весьма схожие с ковидными, попросил сделать ПЦР-тест, ему было в достаточно грубой форме отказано. Со словами, что «коронавирус вообще неопасен», китайский медработник порекомендовал больному стандартную для подобных случаев «терапию»: Дохэ жэшуй! («Побольше пейте горячей воды»).

Внешне все вроде бы стало как прежде. В январе вновь открылись для пассажирских перевозок сухопутные пограничные переходы на российско-китайской границе. Почти трехлетняя пауза в трансграничных контактах официально завершилась. В марте 2023 года Си Цзиньпин совершил свой девятый визит в Москву. Тогда же китайские консульства начали выдавать туристические визы, а в августе был восстановлен безвизовый обмен туристическими группами.

Однако на самом деле пандемия поставила перед Китаем очень серьезные вопросы, и ответы на них в полной мере пока еще не получены. Почему система принятия и реализации решений оказалась столь негибкой и не смогла вовремя сориентироваться в изменившейся ситуации, доведя дело до «выстрела в ногу» в виде «шанхайского локдауна» и народных протестов? Не кроются ли причины в побочных эффектах того процесса централизации власти и насаждении страха в чиновниках, который продвигал Си Цзиньпин все десять лет нахождения у власти? И как будет реагировать система, столкнувшись с новым похожим вызовом? Справится ли она и с ним?

Главным внешнеполитическим достижением периода реформ стало мирное возвращение Китаю Гонконга и Макао, бывших колоний Великобритании[238] и Португалии[239]. С 1997 и 1999 года соответственно две бывшие колонии существуют в составе КНР в статусе «особых административных районов» с широкой автономией (имеющимися соглашениями предполагается, что она будет действовать по 50 лет с момента возвращения в состав КНР, но может быть и продлена), собственными администрациями, избирательным законодательством, визовым режимом, спортивными сборными. Так реализуется предложенная Дэн Сяопином концепция «Одна страна, две системы» .

Существование этой концепции и ее относительный успех неразрывно связаны с идеей кайфан (открытости Китая внешнему миру). Предполагалось, что в рамках единого национального государства можно будет объединить территории, отпавшие от материкового Китая и в силу исторических обстоятельств выбравшие иной путь, отличный от построения социализма. Реализация принципа «Одна страна, две системы» позволяла безболезненно завершить процесс деколонизации — окончательно закрыть те самые «сто лет унижений», преодоление которых является ключевой задачей китайской Компартии. Гонконг и Макао выглядели тестовыми площадками этой концепции, но настоящей «вишенкой на торте» был Тайвань.

Тайвань тоже в свое время являлся колонией зарубежной державы (принадлежал Японии с 1895 по 1945 годы), но к началу реформ проблема заключалась не в колониальном прошлом, а в том, что Тайвань представлял собой альтернативный Китай. С 1949 года здесь де-факто существовало независимое государство под властью партии Гоминьдан. Она проиграла коммунистам гражданскую войну, но сохранила власть над Тайванем[240]. В 2000 году Гоминьдан впервые уступил власть на острове Демократической прогрессивной партии (ДПП, ), которая выступала за развитие отдельной, тайваньской идентичности ценой отказа от идентичности китайской (до сих пор де-факто независимое государство называет себя «Китайская Республика» и ведет отсчет истории от падения Цинской империи в 1912 году).

С усилением влияния ДПП перспективы мирного воссоединения Китая по принципу «Одна страна, две системы» начали рассеиваться. Все окончательно осложнилось в десятилетие правления Си Цзиньпина и оказалось связано с двумя главными причинами.

Во-первых, «тайваньская карта» — слишком удачный рычаг воздействия на КНР, сдерживающий его развитие, и США, заинтересованные в отвлечении Пекина от других задач, не могли им не воспользоваться. Во-вторых, именно в правление Си ситуация в Гонконге дошла до того, что Пекин фактически ликвидировал реальную автономию, оставив лишь ее внешние проявления. Апелляции к гонконгскому опыту стали мощным козырем ДПП в борьбе за власть и дальнейшее продвижение тайваньской идентичности. А Пекин заметно отдалился от решения своей магистральной исторической миссии — «воссоединения Родины» .

Понимание этого рождает у части наблюдателей, как в самом Китае, так и за его пределами, ожидание скорого разрешения «тайваньского вопроса» — в том числе, если понадобится, силой. Однако поддержка Тайваня американцами означает, что возможная военная операция в Тайваньском проливе приведет к масштабной войне. Эта война способна как сделать Китай самой великой державой в мире, так и похоронить КНР в том виде, в котором она существовала последние 75 лет. О том, какие перспективы разрешения «тайваньского вопроса» существуют на момент написания книги (январь 2024 года), поговорим в самом конце. Но сначала все же разберемся, почему концепция «Одна страна, две системы» дала сбой.

Последний великий фильм гонконгского кино, снятый режиссером Вонг Карваем , называется «2046». 2046 — это гостиничный номер, в который хочет вернуться главный герой картины. А еще 2046 — это последний год, когда Гонконг будет сохранять автономию в составе КНР. 1 июля 2047 года завершится 50-летний мораторий на изменение правовой и политической системы, доставшейся Гонконгу в наследство от британской колониальной империи. И Гонконг — уникальный островок, смешавший в себе западные и восточные традиции — растворится в «континентальном» Китае.

Несмотря на то, что до «часа икс» еще двадцать с лишним лет, город уже давно «сидит на чемоданах». Финансовый центр Восточной Азии переместился в Шанхай. Гонконг теряет свой функционал посредника между внешним миром и Китаем, так как бизнес сейчас предпочитает работать с КНР напрямую. По части технологий и инноваций континентальный Китай уже обогнал Гонконг, который некогда называли «городом будущего». Сейчас новшества идут из КНР в Гонконг, а не из Гонконга в КНР, как ранее.

Многие задумываются об эмиграции, исчезает былой лоск зданий и улиц. Медленно, но верно континентальный Китай поглощает гонконгскую экономику, политику и даже городскую среду. После 1997 года в Гонконг хлынул поток богатых китайцев с континента, что привело к резкому росту цен на недвижимость, проблемам с доступом к инфраструктуре образования и здравоохранения. Нагрузку со стороны выходцев из КНР испытал и рынок труда. В низкооплачиваемом сегменте конкуренцию местным составляют континентальные китайцы, готовые работать за меньшие деньги. А выпускники престижных международных школ из КНР, свободно говорящие на английском и путунхуа (пекинский вариант китайского языка, который гонконгцы, как правило, учить не хотят), теснят местных в высокооплачиваемом сегменте.

Все это рождает протест, который со стороны выглядит скорее жестом отчаяния, чем рациональным действием. «Идеей фикс» для гонконгских протестующих является реформа избирательной системы — а именно получение ими права избирать главу Гонконга напрямую, в ходе всенародных выборов, без посредничества Пекина (при этом в колониальный период гонконгский генерал-губернатор назначался Лондоном без каких-либо выборов, даже номинальных). Тенденции в сторону укрепления власти Компартии и разрыва сотрудничества с Западом, со всей очевидностью наметившиеся при Си Цзиньпине, отпугнули Гонконг от материка еще больше.

«Ты любишь Китай?» — спросил меня однажды мой приятель, молодой гонконгский журналист (естественно, китаец по национальности). — «Любишь, да? А я его ненавижу». И эти настроения в целом характерны для всего гонконгского общества.

Рвануло в 2014-м. Тогда центр города был парализован несколько месяцев из-за так называемой «революции зонтиков» . В те дни гонконгская молодежь протестовала против проекта избирательной реформы, которая вводила бы всеобщее голосование на выборах главы администрации, но при условии контроля над ними со стороны Пекина. Год спустя Законодательная ассамблея Гонконга отвергла продвигаемый пропекинскими политиками проект, и выборы 2017 года прошли по старым правилам — глава администрации был избран коллегией выборщиков. Победу одержала поддержанная Пекином Кэрри Лам , хотя опросы общественного мнения показывали, что более популярным кандидатом являлся не связанный с Пекином Джон Цанг .

Напряженность, связанная с нахождением в руководстве пропекинских сил, в очередной раз проявилась в 2019 году, когда миллион гонконгцев вышел на улицы, протестуя против законопроекта о возможности экстрадиции за рубеж лиц, подозреваемых в совершении преступлений.

Предлогом для появления законопроекта стала ситуация с 19-летним жителем Тайваня, который признал факт убийства своей беременной подружки на Тайване, но не мог быть выслан из Гонконга по причине отсутствия соответствующего правового механизма. Впрочем, для большинства являлось очевидным, что экстрадиция будет использоваться не только для высылки преступников, но и для репрессий против правозащитников и активистов антикоммунистических организаций, деятельность которых раздражает Пекин, ведь Гонконг традиционно является прибежищем таких сил.

Перед лицом новой «революции зонтиков» власти пошли на тактическую уступку и заявили об отсрочке рассмотрения законопроекта. При этом мало кто сомневался, что рано или поздно, так или иначе Пекин установит полный контроль над судебной системой и правоохранительными органами. Так и произошло, и помог материковому Китаю окончательно установить контроль над Гонконгом тот самый «серый носорог», о котором речь шла в предыдущем очерке, — пандемия коронавируса.

В 2020 году на фоне строгих карантинных мер, которые предпринимались и в Гонконге, так что широкомасштабные протесты были исключены, городские власти под руководством Кэрри Лам осуществили арест целого ряда авторитетных гонконгских диссидентов. В мае, когда в прессу просочились известия о том, что китайский парламент начал процедуру принятия «Закона о защите национальной безопасности в Гонконге», протесты все-таки возобновились, но были быстро подавлены полицией. 30 июня закон был принят и подписан Си Цзиньпином. А 1 июля 2020 года — в 23-ю годовщину «возвращения Гонконга в лоно родины»  — закон вступил в силу.

Это означало, что теперь гонконгской автономии будет ровно столько, сколько позволит Пекин. Фактически так было и раньше, но в бывшей колонии долгое время сохранялась иллюзия, что желание распространить принцип «Одна страна, две системы» и на Тайвань будет способствовать расширению автономии. В 2020 году все точки над i в этом вопросе были расставлены.

Согласно букве закона, «любая деятельность, направленная на поддержку суверенитета Гонконга, свержение конституционного строя, сговор с иностранными государствами или силами, находящимися за границей, с целью нанесения ущерба национальной безопасности», карается лишением свободы вплоть до пожизненного заключения. Преступлением названо, например, осознанное разжигание вражды по отношению к китайским властям[241]. Фактически теперь любой участник протестов или даже переписки на политические темы в социальных сетях оказывался под угрозой ареста. Возможность оппозиции в этих условиях продавить хоть какое-нибудь решение, противоречащее интересам Пекина, оказалась близка к нулю.

Уже в декабре 2020 года в соответствии с положениями нового закона были осуждены лидеры гонконгских протестов 2014 и 2019–2020 годов, включая 24-летнего студента Джошуа Вонга , его ровесницу Агнес Чоу и их 26-летнего товарища Ивана Лама [242]. Остальные же были запуганы. Как следствие, протестная активность прекратилась.

В мае 2022 года выборный комитет избрал главой администрации Гонконга вместо Кэрри Лам бывшего полицейского Джона Ли . Примечательно, что Ли стал единственной кандидатурой на этих «выборах» и получил 99,14 % голосов выборщиков. Никаких протестов ни по поводу того, что всеобщее голосование так и не было введено, ни по поводу победы пропекинского кандидата уже не было.

Гонконг, точно так же, как и Синьцзян несколькими годами ранее, был «умиротворен», но цена, которую за это пришлось заплатить, оказалась велика. Концепция «Одна страна, две системы», хотя и сохраняется в пекинской риторике, на самом деле уже не может никого обмануть. В Китае Си Цзиньпина возможен только принцип «Одна страна, одна система, один лидер», и на Тайване это отлично понимают.

Начиная с 1980-х годов, материковый Китай (или просто «материк» , как его часто называют в контексте «тайваньского вопроса») достаточно успешно сотрудничал с Тайванем. Помимо активной торговли существует целый ряд инвестпроектов, остров занимал важное место в плане поставок на материк высокотехнологичной продукции (прежде всего полупроводников), развиты туристические маршруты, на «материке» популярны блюда и напитки с тайваньским колоритом, востребованы тайваньские деятели культуры и искусства[243]. Сближению соотечественников по обе стороны Тайваньского пролива способствовало культурное и языковое единство (после 1949 года руководство партии Гоминьдан продвигало использование пекинского стандарта китайского языка вместо распространенного на острове изначально южнофуцзяньского наречия хокло ).

Словом, в отношениях острова и материка не было той непримиримости, которая отличает, например, отношения Северной и Южной Кореи. Но правда и то, что для молодых поколений тайваньцев связь с материковым Китаем приобретала все более иллюзорный характер, а привлекательность локальной идентичности (впрочем, густо замешанная на разжигании негативных эмоций по отношению к КНР) постепенно возрастала. На этих чувствах основана популярность Демократической прогрессивной партии. В качестве своего естественного союзника партия воспринимает США, которые, в свою очередь, заинтересованы в существовании де-факто независимого Тайваня как форпоста, препятствующего распространению влияния КНР.

В начале 1950-х годов именно политическая и военная поддержка Вашингтона спасли Тайвань от неминуемой десантной операции со стороны материка. По сути, именно США являлись и являются гарантией существования на Тайване независимого государства.

Однако в 1970-х годах на фоне ухудшения отношений СССР и КНР Вашингтон не смог устоять перед соблазном начать дружить с Пекином против Москвы, тем более что это сулило немалые экономические выгоды. В 1979 году США разорвали дипломатические отношения с Тайванем и заключили их с КНР. Тайвань при этом официально был признан провинцией КНР, а отношения двух берегов Тайваньского пролива — «внутренним делом китайцев».

Все это, впрочем, не означало прекращения союзнических отношений с островом. В том же году Вашингтоном был принят Закон об отношениях с Тайванем (Taiwan Relations Act). Он предполагал создание на острове квази-дипломатического представительства, а также позволял США противостоять действиям, направленным против «безопасности, социальной или экономической системы» Тайваня, в том числе с помощью поставок «средств оборонительного характера»[244], хоть и не допускал размещения на острове американских военных баз.

Учитывая, что речь шла о территории, которую сам Вашингтон признал провинцией другого суверенного государства, звучало это весьма двусмысленно. Неслучайно эта иезуитская позиция получила в международных отношениях название «стратегической неопределенности» (strategic ambiguity). Пекин же всячески подчеркивает, что тайваньский вопрос — это исключительно внутренняя задача, исключающая вмешательство внешних сил. Позиция Вашингтона на этом фоне ему поперек горла. С одной стороны, американцы подчеркивают, что продолжают придерживаться принципа «одного Китая» () и официальные дипломатические отношения имеют только с КНР. С другой стороны, они фактически утверждают, что у Пекина нет права силой восстановить контроль над своей территорией.

Американские президенты, не признавая Тайвань официально, всячески педалируют тему «особых отношений» с островом. Дональд Трамп в декабре 2016 года, едва придя к власти, вызвал скандал, ответив на телефонный звонок главы администрации Тайваня Цай Инвэнь . Джо Байден, совершая турне по Восточной Азии в мае 2022 года, вдруг заявил, что американцы, если потребуется, будут защищать Тайвань с помощью военных средств[245].

В 2022 году произошел еще один примечательный эпизод, едва не поставивший мир на грань масштабной войны. 2 августа остров посетила спикер палаты представителей Конгресса США (фактически третье лицо в государстве) Нэнси Пелоси. И хотя формально визит был обставлен как остановка по пути следования самолета из Куала-Лумпура в Сеул, а из американской делегации были исключены лица, которым по решению китайских властей был запрещен въезд в КНР, сам факт визита нельзя расценивать иначе как провокацию с целью показать свою безнаказанность, неспособность Пекина отвечать действиями за свои слова, и тем самым «приободрить» Тайвань.

Вполне возможно, что визит Пелоси, несмотря на отсутствие незамедлительной реакции КНР, оказался «спусковым крючком» для процессов, которые проявят себя позднее. Во всяком случае, как считает российский военный эксперт Василий Кашин, начиная с августа 2022 года резко активизировались меры по повышению боеготовности подразделений НОАК, отвечающих за тайваньское направление[246]. Нормой стало пересечение «материковыми» ВВС срединной линии в Тайваньском проливе. Силовой сценарий решения «тайваньского вопроса» перестал казаться чем-то маргинальным.

Последний на момент написания книги сюжет, связанный с Тайванем, был обусловлен проведением на острове в январе 2024 года выборов главы администрации и состава парламента. За власть продолжили бороться две силы: партия Гоминьдан, которая некогда воевала с коммунистами, но сейчас занимает по отношению к контактам с материком конструктивную позицию, и ДПП, которая резко отрицает возможность какого-либо объединения с КНР. С 2016 года у власти находилась именно она: причем как на уровне главы государства, так и в парламенте.

Предвыборные опросы общественного мнения показали, что кандидат от ДПП Лай Циндэ опережал кандидата от Гоминьдана — Хоу Юи , но разрыв был совсем небольшой. Учитывая, что предвыборный период — жаркое время на острове, когда многократно повышается вероятность (и опасность!) различных провокаций, неверно истолкованных жестов и чрезмерных реакций, от выборов можно было ожидать самых неприятных новостей.

Однако в целом все прошло спокойно. Да и результаты выборов оказались вполне предсказуемыми. Лай Циндэ действительно победил, причем отрыв (40 % против 33 % у Хоу Юи) оказался таков, что никто не стал оспаривать победу. А вот на парламентских выборах партии набрали примерно поровну (52 мандата у Гоминьдана, 51 мандат у ДПП). И это тоже было предсказуемо, потому что за год до этого Гоминьдан победил на местных выборах.

В результате впервые с 2004 года ни у одной из партий нет парламентского большинства. С одной стороны, это плохо с точки зрения управляемости политическим процессом, — сейчас всей полноты власти у ДПП фактически нет. С другой стороны, такое положение станет предохранителем от слишком резких шагов со стороны нового тайваньского лидера.

Потому что главная опасность заключается в том, что, утвердившись у власти, сторонники «подлинной независимости» вдруг пойдут на обострение, откажутся от нынешнего самоназвания «Китайская Республика» и назовут себя «Республикой Тайвань» со всеми вытекающими отсюда последствиями в виде немедленного вторжения с материка.

Подобные опасения сопровождали и предыдущие победы ДПП. Того же некоторые эксперты ждут и сейчас. Однако, как представляется, этого не произойдет. Лай Циндэ еще во время предвыборной кампании заявил, что «нам не нужно объявлять независимость, потому что мы и так независимы»[247]. На митинге по случаю избрания он декларировал, что «полон решимости защитить Тайвань», при этом добавил, что при взаимодействии с Китаем будет использовать диалог, чтобы отойти от конфронтации.

Иначе говоря, мы получаем тот же расклад, который был и при Цай Инвэнь, которая, несмотря на всю свою ненависть к материковому Китаю, «красные линии» все-таки не пересекала. Тем более это будет сложно сделать Лай Циндэ, у которого нет полной парламентской поддержки.

А что же КНР? Любители погадать на кофейной гуще называют две даты, к которым якобы китайские коммунисты хотят «вернуть Тайвань». Обе уже неоднократно назывались на страницах этой книги: 2027 и 2035 годы. При этом вопрос, готовит материк вторжение или нет, находится в области веры, а не знания. На уровне документов и официальных заявлений Пекин продолжает строго придерживаться линии на мирное воссоединение, хотя и не отказывается от возможности применить силу[248]. (А как он может это обещать, если отношения с Тайванем — официально «сугубо внутреннее дело суверенного Китая», а ограничения суверенитета — это родовая травма «столетия унижений», противоречащая самому духу нынешнего националистического подъема?)

Конечно, в «тайваньском вопросе» всегда присутствует фактор США. Но, во-первых, американцы сами оказались на пороге внутреннего политического кризиса. Во-вторых, количество горячих точек по всему миру, в которые так или иначе оказался вовлечен Вашингтон в 2022–2024 годах, зашкаливает. И на этом фоне создавать еще одну — причем на самом сложном и ответственном направлении — никто не будет. Скорее, на руку американцам прежний сценарий: постоянно держать обе стороны Тайваньского пролива в напряжении, но не переходить опасную черту.

Все это делает перспективы скорого разрешения «тайваньского вопроса» — тем или иным способом — сомнительными. А значит, на неопределенный срок откладывается реализация исторической миссии Коммунистической партии Китая и лично Си Цзиньпина. Впрочем, учитывая, какие риски лежат на другой чаше весов, возможно, это и не самый плохой расклад.